Вика Войцек

Я, собачка

© Вика Войцек, текст, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2023

Игрушечная собачка, б/у, 8 лет, может, чуть больше.

Первый день без имени

– Как тебя зовут?

Вначале были руки – узкие, с короткими пальцами и белыми ногтями. На одном сидела ненастоящая бабочка. Марина подумала, что хочет сковырнуть ее, явно прилипшую своими черными тоненькими лапками. Раньше она часто ловила бабочек в кокон из ладошек, а потом заглядывала в узкую темную щель между пальцами, ожидая чуда. Но мама сказала, так нельзя и надо отпускать. Поэтому Марина смотрела на бабочку с жалостью, а на хозяйку рук – с отвращением.

– Марина, – все же представилась она.

– Хорошо, – ответила хозяйка рук быстро, будто и не услышала. Сама не назвалась, только повертела Марину за плечо и почесала бабочкой длинный нос. – А мама где?

А еще мама запрещала говорить с незнакомцами. Но как быть, если знакомцев Марина вокруг не видела? Чужой город плел над головой паутину и дышал черным дымом, чужие люди смотрели пустыми глазами сквозь нее, зевая в кулаки и книжные обложки.

Марина стояла у гремящей гусеницы поезда, размышляя о том, что, наверно, когда она сплетет кокон, то поспит немного и превратится в самолет. Потом пришла женщина с бабочкой и в белых брюках, тряхнула пружинками светлых кудрей и опустилась перед ней на одно колено, будто они были знакомы. Но Марина впервые видела ее, такую легкую, словно сотканную из облаков. Взглядом она искала в толпе Толстого Дядю, с которым и приехала сюда. Толстый Дядя носил жилетку и усы. Он забрал Марину из маминых рук, тогда, на вокзале, и протянул подтаявшую шоколадную конфету. А потом их – Марину, Толстого Дядю и конфету – зажала хлынувшая в вагон толпа.

Таким был последний раз, когда она видела маму.

Затем они долго ехали. Люди редели, как старческие волосы, а оставшиеся раскладывали на полу вещи и ложились сверху. Марина сунула под голову рюкзачок, а Толстый Дядя открыл пасть потертого коричневого чемодана, где прятались одежда, пара палок колбасы, с десяток пачек печенья и чайный гриб, свернувшийся в слишком маленькой баночке. Пить его Марина отказалась, а вот Толстый Дядя, крякнув, сделал большущий глоток и выудил из-под мятой рубашки пакет конфет со сгущенкой. «Взрослые не могут быть сладкоежками», – обиженно подумала Марина, но от угощения не отказалась.

Сейчас же, стоя неподалеку от высокого здания, похожего на стеклянную башню, Марина озиралась и старательно делала вид, что не замечает женщину. Утро не спешило начинаться, зал ожидания светился изнутри желтым, приманивая недавно вывалившихся из железной гусеницы людей. Белый снежный ковер превратили в грязную кашу сотни ботинок, но Марина все еще замечала его кусочки, нетронутые и блестящие, на деревянных лавках и козырьках, а еще на одиноком зеленом вагончике, притулившемся сбоку от длиннохвостых поездов.

– Не знаю, – честно сказала Марина, выдохнув в воздух крошечное белое облачко. Сунув в карман короткой курточки руку, она нащупала фантик, достала его и понюхала – он до сих пор пах шоколадом.

– А папа? – В голосе женщины зазвенела обеспокоенность, похожая на назойливого, не дающего спать комара.

– А папа нас защищает, – проворчала Марина, немного обиженная, что папа однажды просто ушел, как уходил каждое утро на работу, и не вернулся вечером.

Мама тогда объяснила, что где-то далеко падают люди и умирают здания. Говорила об этом и соседка – показывала на свои уши, щелкала языком и закатывала глаза, будто сама слышала взрывы, и не по телевизору, а на самом деле. Но в их маленьком городке ничего не случилось, никто не падал и не умирал, а значит, папа просто ушел, устав от маминых криков и бабушкиных слез. Марина бы отправилась за ним, если бы знала куда. Однажды она даже надела новые розовые сапожки, мягкие снаружи и внутри, и шапку с завязками, но мама оттащила ее от двери, принялась дрожащими руками расстегивать пуговицы на пуховике и шмыгать носом.

А потом от папы пришло короткое сообщение. И мама с Мариной побежали. За призом в виде не по-сказочному золотого билета, способного увезти их подальше, туда, где хотя бы не пропадают чужие папы. Но билетов не было. И даже свой Марина получила от Толстого Дяди, который успел в то утро болезненно потерять кого-то очень важного. Так Толстому Дяде доверили оберегать Марину, а Марине – вытягивать тонущего Толстого Дядю из зацветающего пруда его мыслей.

– От кого защищает? – засмеялась женщина, прикрыв рот бабочкой.

– А вы не видели тут такого толстого дядю? – решила поинтересоваться Марина, раз уж женщина все равно с ней заговорила. К тому же от кого защищает папа, ей никогда и не рассказывали, а прослыть совсем глупой она не хотела. – У него усы щеткой, коричневый чемодан и клетчатые штаны. – Казалось, по такому описанию он легко отыщется. Но для верности Марина решила добавить: – Он языку учит. Иностранному. И делает шкафы.

В их маленьком городке все взрослые друг друга знали – по крайней мере, так думала Марина, – а значит, это правило должно работать и здесь. Женщина вскинула тонкие, явно нарисованные брови, заулыбалась мелкими белыми зубами, слишком ненастоящими для живого человека, а в ее больших синих глазах прочиталось узнавание: она точно поняла, о ком ее спросили.

– А-а-а, – протянула она, глянув в сторону зала ожидания. – Андрей Геннадьич?

Марина нахмурилась, как делали взрослые всякий раз, когда очень сильно задумывались. Она помнила о Толстом Дяде многое: что он пах бабушкиными котлетами, носил щелкающие ботинки и смешно ворчал себе под нос, стоило только дверям поезда открыться и впустить внутрь еще больше холода. Но его имя в голове Марины не задержалось. Оно выпало из уха, едва в него влетев.

В тот момент, когда поезд только остановился, Толстый Дядя держал Марину за руку и крепко сжимал ладонь своими пальцами-сосисками. А потом он сказал: «Стой тут» – и ушел, расталкивая толпу широкими круглыми плечами. Марина помнила, где должна была ждать: у синего столба, похожего на низенькое лысое дерево. Но спешащие люди пихались, а ноги мерзли, и она решила немного походить. Пока не обнаружила, что заблудилась.

– Да, – уверенно ответила Марина, чтобы женщина, которую она про себя уже прозвала Бабочкой, не посчитала ее совсем уж невнимательной: это же надо было где-то потерять человеческое имя. Вместе с самим человеком.

– Так это, выходит, он меня за тобой послал! – Она громко хлопнула в ладоши рядом с Марининым лицом и сцапала ее за руку. Красивые острые ногти задели порозовевшую от мороза кожу – дурацкие красные варежки Марина запрятала в карман поглубже. Неподвижная бабочка теперь сидела недалеко от ее мизинца. – У тебя билет с собой?

– А зачем это? – не поняла Марина.

Билет у нее был, и не один, а несколько – по количеству поездов. В какой-то момент ей даже показалось, что с Толстым Дядей она объехала половину земного шарика. Толстый Дядя тоже вроде бы говорил, что билеты это важно. Так что последний, самый свежий, она припрятала в одну из тех самых варежек и иногда доставала – помять.

– А иначе не выпустят. Понимаешь? – спросила Бабочка и кивнула, стряхивая редкие снежинки с волос.

Снег застыл, отказываясь падать на чужой город. Но уже сорвавшиеся с облаков белые хлопья никак не могли остановиться и плавно летели вниз, танцуя как в последний раз. Марина кивнула медленно, с сомнением, и выудила из кармана мятый клочок бумаги.

Бабочка тяжело вздохнула и, волоча Марину за собой, пошла вперед. Ее каблуки оставляли в потемневшем снегу дыры, издевательски цокая. Марина то и дело оборачивалась – на дышащие вагоны, которые явно собирались брать разбег. Какие-то из них совсем скоро отправятся в маленький городок, забыв Марину в стеклянном паучьем царстве.

Бабочка и Марина плелись в хвосте груженной чемоданами толпы, лениво бредущей к сказочной башне, когда к поездам выбежала женщина. Растрепанная, она тряслась и стучала зубами, а ее глаза цеплялись за каждого проходящего крючьями, стараясь удержать хотя бы на секунду. Люди отмахивались, обходили, будто женщина была грязной и неприятно пахла. И тогда она закричала:

– Ванечка!

На ней были светлые босоножки с красивыми цветами и теплые колготки. Но куда больше Марину удивило блестящее черное платье. Казалось, женщина собиралась в дом культуры, на выступление приезжих музыкантов, а никак не на вокзал, к холоду, снегу и абсолютно безразличной толпе.

– Вы не видели моего Ванечку? – вновь закричала она и полезла исцарапанными руками в маленькую сумку под мышкой.

Оттуда она выудила сложенную пополам фотографию, будто перечеркнутую толстой белой трещиной. Со снимка на Марину смотрел мальчик с большими, как у инопланетянина, глазами. Ей ой как не хотелось, чтобы женщина нападала на нее и, тыча в лицо безносым изображением, спрашивала о Ванечке, которого она видела впервые. Но почему-то женщина метнулась именно к Марине.

– Ва-анечку моего-о, – завыла она, – ма-аленького…

– Вы с ума сошли? – взвизгнула Бабочка, уводя Марину себе за спину. – Вы ее пугаете!

– Опять она, – раздался сбоку раздраженный мужской голос, после чего послышалось цоканье языком. – Сидела бы дома.

– Алеша! – шикнул на него голос женский, из которого во все стороны плескалось сочувствие.

Бабочка пошла дальше, брезгливо обогнув женщину в красивых босоножках. Марина была благодарна: она не любила криков, которых за последнее время в их маленьком домике, одном из множества маленьких домиков на улице, стало слишком много. К тому же мальчик с фотографии, разделенный на две половины белым заломом, пугал не меньше.

Обернувшись напоследок, Марина увидела двух широких мужчин в форме. Они выглядели квадратными из-за теплых шапок и наглухо застегнутых, будто обнимавших шею меховых воротников. Марине полицейские никогда не нравились – может, потому что она их почти не видела, а значит, не понимала, зачем они нужны. А вот папа, наоборот, постоянно смотрел на них в телевизор. Там мужчины в форме – не такие квадратные – расследовали запутанные дела, всякий раз удивляя и папу, и Марину. На вопрос, почему сам не стал полицейским, он всегда отвечал, что преступники однажды закончатся, а вот проводка – никогда. Папа чинил электричество, за это его все уважали.

Стеклянное здание, в котором Марина и не думала побывать, открыло перед Бабочкой свои двери и окутало теплом. Внутри было много места – и так же много людей, которые сидели на лавках и приросших друг к другу стульях, стояли у касс или просто болтали, пристроив локти на вытянутые ручки чемоданов и чемоданчиков. Потолок стремился вверх, будто пытаясь коснуться неба. Даже если бы Бабочка взяла Марину на руки, она бы не дотянулась до него и кончиком самого длинного пальца.

Шум стоял такой, что хотелось заткнуть уши. Здесь, в тепле, никто и не вспоминал женщину в красивых босоножках. Люди отогревались, расстегивали верхние пуговицы на своей теплой одежде. А еще – загораживали собою всё, кроме табличек высоко над головами, которые Марине было попросту неинтересно читать. И никто не спрашивал о Ванечке: ему не хватило места среди счастливых раскрасневшихся лиц.

– Давай билет, – попросила Бабочка, и Марина, разгладив грустный клочок бумажки, протянула ей.

Та скормила билет какому-то аппарату, и он раскрыл маленькие прозрачные двери. Бабочка вытолкнула вперед Марину и вышла следом. За эти несколько коротких секунд Марина успела не на шутку переволноваться: а вдруг Бабочка исчезнет так же, как Толстый Дядя; а вдруг ее, как и женщину в красивых босоножках, будут обходить и никто не захочет помочь. Но вот ладошки вновь коснулась теплая рука, и Марина расслабилась.

В кармане Бабочки ожила мелодия: запищали печальные скрипки, застучали дождевыми капельками клавиши пианино, после чего громом ударил барабан. Бабочка вытащила плоский черный прямоугольник, смахнула что-то пальцем с экрана и поднесла его к уху.

– Да? – обратилась она к невидимому собеседнику, а затем, глянув на Марину, подмигнула ей и перешла на шепот – наверно, не хотела, чтобы кто-то еще ее услышал: – А вот и Андрей Геннадьич.

До Марины долетали лишь отголоски густого мужского баса – конечно, трещащего и глухого, но телефоны, вредные кнопчатые коробки, частенько пережевывали человеческую речь. Уже этих отголосков хватило, чтобы она вспомнила запах бабушкиных котлет, чайный гриб и пару палок колбасы. Марина заулыбалась – чужой город, похоже, не так уж отличался от маленького – и вновь нащупала в кармане фантик, на удачу.

– Уже нашла, не волнуйтесь. Все с вашей Мариной хорошо, – ворковала в трубку Бабочка. – Я ее пока заберу к себе. – Она вновь обратилась к Марине, по-доброму сощурив светлые глаза: – Не возражаешь?

Конечно же, Марина замотала головой: здесь не было ее друзей, родных и дома, и она совершенно точно не собиралась ночевать на улице, как бродяга. Замерзших зимой людей папины полицейские тоже находили и выглядели при этом крайне разочарованными. Расстраивать еще и их Марине не хотелось.

Улице определенно не понравилось, что Марина какое-то время пряталась внутри стеклянного дома: она принялась кусать щеки и ладошки холодным ветром. Бабочка все говорила, прижимая телефон плечом к уху и убирая от лица кудряшки, то и дело липнущие к блестящим губам. Они шли вниз, к полосатому шлагбауму и пустым каменным вазам, пока серое небо лениво синело. Марина перескакивала с плитки на плитку, стараясь не наступать на стыки, когда к ее ногам подлетела бумажка. Обычный белый листок – на таких папа печатал документы, а сама Марина рисовала лошадей и принцесс. Углы его пожелтели от клея.

Бабочка как раз остановилась и выпустила Маринину ладонь, чтобы поправить бесполезный ремешок на белых полусапожках. Марина тут же сцапала листок, местами прозрачный от снега, и перевернула – клеем от себя. С черной зернистой фотографии на нее смотрел Ванечка, а под его портретом шли одно за другим строгие слова. Потерялся неделю назад. Глаза серые, волосы русые. На подбородке и щеке шрам (укусила собака). Носил черную курточку с широкой серебристой молнией и белый шарф (маленький джентльмен, что бы это ни значило). На ключах – брелок в виде подвешенного за шкирку медведя. Плохо видит, но не носит очки. Одиннадцать лет. Нашедшему – просьба позвонить.

– Что это? – в ухо влетел чуть раздраженный возглас Бабочки. В этот момент она напомнила маму, которая так же ругалась, стоило Марине подобрать что-то с земли.

– Мальчик потерялся. – Она потрясла листком. – Можно я возьму? Если мы найдем Ванечку, то позвоним вот сюда. – Она указала на цифры в самом низу объявления.

– Хорошо, – уступила Бабочка и даже улыбнулась. – Вот так не следят за детьми, а они потом пропадают. А что было бы, если бы я тебя не нашла? – Она страдальчески вздохнула.

«И правда», – подумала Марина и вновь вложила ладонь в теплую руку Бабочки. Когда она встретит Толстого Дядю, то непременно спросит, почему он бросил ее ждать у металлического лысого дерева, к которому она почти приросла спиной, а сам пропал? Бабушка звала такое длинным словом «безответственность» и часто ругала за нее маму, любившую оставить Марину дома и уйти гулять до позднего вечера.

По дороге Марина разглядывала круглые носы своих сапожек, успевшие испачкаться в темной снежной каше. Грязные пятна виднелись даже на теплых белых колготках, натянутых почти до груди. А вот Бабочка, носившая светлое, была чистой. Марине казалось даже, что она идет не касаясь земли. Но каблуки отбивали дробь по плитке, и от них разлетались в стороны коричневые шматки и брызги. Пара даже осела на Маринином пуховике.

– Надо позвонить маме, а то она волноваться будет, – подумала вслух Марина, не надеясь, что Бабочка услышит ее.

Но та успела убрать телефон в сумку и со щелчком закрыть ее – легким движением руки, будто играла в театре. Порой Бабочкины жесты выглядели неестественными, но такими красивыми, что Марине хотелось их повторить. Но она могла лишь подпрыгнуть, громыхнув забитым доверху рюкзачком.

– А ты помнишь номер? – спросила Бабочка, осматриваясь.

Карамельно-полосатый шлагбаум остался позади. Перед ними простиралась площадь, заставленная машинами и опоясанная широкой дорогой, по которой лениво плелся автобус. Марина с открытым ртом глядела по сторонам: на высокие здания и козырьки с надписями, на светящиеся окошки и птичек, сидящих на пустых, похожих на маленькие фонтанчики клумбах. Взгляд не успевал задержаться на чем-то одном – тут же перепрыгивал на другое. Чужой город был огромным пауком, теперь Марина в этом не сомневалась. И все равно мерк перед стеклянной башней, слишком выделявшейся на фоне желтовато-коричневых домов.

– Не помню, – пробормотала Марина, отвлекаясь от плаката. Там счастливого вида мужчина разговаривал с кем-то по телефону, совершенно не обращая внимания на то, сколько вокруг людей. Они, как и Марина, осматривались, стараясь запомнить каждую мелочь.

– Ничего, Андрей Геннадьич помнит. Вот вместе и позвоните, – улыбнулась Бабочка.

Отвлекшись от Марины, она вдруг замахала кому-то рукой и прибавила шагу. Тем временем автобус, шумно выдохнув и будто бы осев под весом новых пассажиров, сдвинулся с места и, покачиваясь, поехал дальше. Бабочка тут же поспешила через дорогу. Коротеньких Марининых ножек едва хватало, чтобы поспевать за ней – а она летела, не глядя по сторонам.

Мама говорила, так делать нельзя. Марина даже собралась об этом напомнить, но тут заметила черную машину в белой снежной накидке, а рядом – мужчину, который широко улыбнулся, стоило подойти ближе. Он приподнял плоскую, напоминавшую подгоревший блин кепочку за козырек, хитро подмигнул Марине, будто знал какой-то известный только им двоим секрет, и низко поклонился Бабочке. Та усмехнулась, но резко, рвано – она тяжело дышала, прижав ладонь к груди, и покачивала головой. Марина, проследив за белым облаком ее волос, тут же потянулась к своим, выглядывающим из-под вязаной шапки с цветком. Они тоже были светлыми, но не такими густыми и даже не такими кудрявыми.

– А это кто у нас? – спросил мужчина так радостно, что Марина смутилась – и даже не смогла представиться.

– Подружка моя, – отозвалась Бабочка. – Мариночка. Она приехала с Андрей Геннадьичем.

Видимо, он делал очень хорошие шкафы, раз даже здесь о нем знали все. Мужчина закивал с самым задумчивым видом, а затем, опустившись коленом прямо на мокрый асфальт, протянул Марине широкую ладонь в плотной черной перчатке, которая скрипнула, стоило ему растопырить пальцы.

– Давай клешню, – сказал он. – Меня звать Алексеем.

Марина поначалу подала руку с истрепанным листком, но тут же убрала его за спину: Алексей с его кривозубой улыбкой почему-то страшно ее смущал, она даже чувствовала, как краснеют подмерзшие щеки.

– Не пугай ребенка! – возмутилась Бабочка и по-дружески дернула его за отороченный мехом ворот: наверно, эти двое были давно знакомы.

– Почему сразу пугаю? – заворчал Алексей. Он вел себя как папины друзья: добродушно тряс ее ладонь, улыбался не только ртом, но и глазами. – А что у тебя там за бумажка? – Этот вопрос прилетел прямиком к Марине.

– Да вот, – пробормотала она, выуживая из-за спины листок и разворачивая Ванечкиным лицом к Алексею, – тут мальчик потерялся. Я подумала: вдруг найду.

– Это дело, – согласился он, почесывая короткую темную щетину на подбородке. – Ты не пугайся только. Здесь такое нечасто случается, а если кто пропадает, то находится, это точно. Город у нас добрый, большой. Ангелина как-нибудь тебе тут все покажет. – Он кивнул на Бабочку, и Марина поняла: это ее имя. Красивое и необычное, как и она сама. В суматохе Марина и не подумала спросить у Бабочки, как ее зовут. Наверно, это было крайне невежливо. – Можете меня за компанию взять.

Раздраженный вздох Бабочки заглушили выхлопы машины, уезжавшей со стоянки. Люди, высыпавшие из стеклянной башни, спешили сбежать от нее. Они мерзли в коробочке остановки, усевшись на лавку, словно попугайчики на жердочку, бежали к автомобилям, но не по «зебре», а как они с Бабочкой – неправильно. Марина хотела бы вернуться сюда – все-таки она раньше не видела таких высоких зданий, – но позже и точно в компании взрослого. Возможно, даже Алексея, который сможет поднять ее на руки, высоко-высоко.

– У меня сейчас зубы застучат, – закапризничала Бабочка, сунув покрасневшие ладони в карманы. – По дороге поговорите.

– Прошу. – Алексей не стал спорить: отворил перед ней дверцу и, вежливо склонившись, пригласил внутрь.

Бабочка развернулась спиной, изящно уронила себя в пассажирское кресло и обстучала полусапожки, стряхивая с них, почти не запачкавшихся, потемневший липкий снег. Следом Алексей распахнул заднюю дверь перед Мариной и, взяв ее за запястья, помог влететь в холодное, пропахшее бензином нутро машины. Марина тоже хотела потопать, чтобы стряхнуть грязь с подошв, но немножечко не успела.

– Куда везем? – спросил Алексей, усаживаясь за руль. – К Геннадьичу?

– Пока что ко мне, – уточнила Бабочка. Марина видела лишь ее светлые локоны и очень пушистый воротник, который так и хотелось помять пальцами. Но оставалось только скинуть со спины рюкзачок и убрать в книгу листок с фотографией Вани. – У Андрея Геннадьича пока дела. У меня места хватит. – Бабочка выглянула из-за спинки кресла, улыбнулась своими розовыми губами и обратилась к Марине: – Ты, наверно, совсем голодная?

Марина о таком и не задумывалась: было некогда. Но стоило только вопросу прозвучать, как желудок запищал, словно щеночек, и Марине стало очень и очень стыдно. Она прикрыла живот ладонями, но тот не унимался, и даже урчание машины, вибрировавшей под Марининой попой, не заглушало этих звуков. Алексей захохотал, стянув с головы свой черный блин, и отер лоб тыльной стороной ладони.

– Голодная, – заметила Бабочка со знакомой интонацией.

Так говорила не мама и не бабушка. А многочисленные тети. Мама на них всегда обижалась, объясняя удивленной Марине, что такие замечания называются шпильками – ими люди колют друг друга, делая хоть и не больно, но ужасно неприятно. Раньше Марина не совсем понимала это, но теперь вдруг почувствовала себя очень и очень виноватой. Захотелось замотать головой, ответить, что она вовсе не голодная. Но воздух задрожал от голоса Алексея:

– Ге-е-еля, – он растянул слово так, будто выдавливал пасту из тюбика, пока та не вышла полностью, – ну тебе же не восемьдесят лет, чего бухтишь? Заедем куда-нибудь, возьмем что в себя закинуть. Ты же, наверно, тоже не ела ни хрена.

Странное сокращение полного имени – «Ангелина» – звучало липко и блестяще и Марине совсем не нравилось. Она даже поежилась, будто по неосторожности коснулась его кончиками пальцев. Но от этого обращения надувшаяся Бабочка мгновенно оттаяла, морщинка, показавшаяся между бровей, разгладилась. Бабочка вновь скрылась за спинкой кресла, оставив после себя лишь запах духов, смешавшийся с машинным и почти сразу пропавший. Марина попыталась поймать его, удержать, но салон уже заполнило тошнотворное тепло. Оставалось только стянуть шапку, пахнущую поездом и детским шампунем, и сунуть в нее нос. Марина дышала дорогой от дома – в неизвестность.

– Эй, постреленок, – послышался голос Алексея. Обращался он явно к Марине, пускай и звал ее незнакомым словом. – Совсем тебе плохо? Окошко открыть, может?

– Никаких окон! – строго возразила Бабочка. Марина даже представила, как она скрещивает на груди руки, желая выглядеть еще более недовольной. – Простудится еще!

– Боишься, попа чихать будет? – спросил Алексей – и Бабочка хохотнула, пусть и сразу скрыла смешок за кашлем. Да даже Марину позабавило его замечание.

– Дурак! – выпалила Бабочка, но уже совсем не раздраженно. – Хорошо, заедем по дороге перекусить. Но чтобы быстро.

Она пыталась вновь казаться строгой, но удавалось плохо. А затем она и вовсе включила музыку – негромко, но слышно – и принялась подпевать. Алексей подхватил. Марина присоединилась последней: она не знала слов, зато ей нравилось наполнившее машину, накрывшее всех настроение. Она вновь почувствовала то, что потеряла, когда мама выволокла ее из дома, ругаясь сквозь зубы и приговаривая: «Скорее. Скорее. Скорее», – спокойствие.

Она обязательно позвонит.

Она обязательно скажет, что с ней все хорошо.

Она обязательно попросит поскорее приехать и забрать ее в маленький городок.

Но пока незнакомая песня лилась из нее случайными словами, а салон теплел – можно было даже снять куртку. Он так же неприятно пах, но Марину это волновало все меньше. Она слышала улыбку Бабочки и смех Алексея. И почему-то представляла Ваню, сидевшего рядом: он задорно болтал ногами и покачивал головой, зажмурив инопланетные глаза. В кулаке он сжимал ключи – наверняка боялся потерять, – с которых свисал тот самый подвешенный за шкирку медведь. Марина попыталась рассмотреть брелок, но в этот момент машина резко затормозила, а через лобовое стекло в салон заглянул сердитый красный глаз светофора.

Сквозь затемненные окна – папа говорил, у них свое особенное название – новый город казался вечно спящим, будто заблудившимся в бесконечной ночи. Марина протянула ему руку, вплющила ладошку в холодную гладкость стекла. Город смотрел на нее, но не видел. Он выплевывал людей из дверных проемов и рычал машинами. «Я укушу, откушу, проглочу. Даже косточек не оставлю», – пугал Марину город. Но она бесстрашно делилась с ним теплом. И надеялась, что он его немножечко чувствует.

– Бургер хочешь? – вдруг отвлек ее Алексей. Он успел повернуться, когда зеленый кругляк отпечатал на его щеке свой свет.

– Мама говорит, это вредно, – взросло ответила Марина, приглаживая растрепавшиеся волосы. – От него потом живот болит.

– А ты, значит, не пробовала? – усмехнулся он, вновь отправляя машину вперед. – Всему вас, девки, учить надо. Как завещал котенок Гав: «Если осторожно, то можно». И не будете вы ни толстыми, ни вредными, ни больными.

– Трепло ты, Лешик, – устало вздохнула Бабочка, сминая и приподнимая пальцами свои кудри, отчего они обращались настоящими белыми барашками. Таких Марина часто рисовала в тетради – они играли с буквами.

– А не понравится – отдашь мне. Я голодный сегодня, как скотина.

Никто не ответил. Но и по молчанию было ясно: и Марина, и Бабочка согласились. Поэтому Алексей зарулил на парковку у темно-зеленого здания с опоясывающим его коричневым козырьком и скрылся за дверьми, оставив проголодавшихся пассажиров ждать его в теплом нутре машины. Бледный свет с потолка медленно поедало холодное утро. Марина удивлялась: когда солнце вставало в маленьком городке, к нему возвращались краски, чужой же город оставался серым, будто с выцветшей фотографии.

Когда Алексей вернулся, в его руках шуршали непривычно пахнущие пакеты. В них была непохожая на картошку картошка и круглые булки с котлетами в хрустящей бумаге. Одну из таких Марина робко взяла и осторожно, стараясь не шуметь, принялась разворачивать. Ей было страшно. Страшно и неправильно. Окажись рядом мама, обязательно отчитала бы – что берет еду немытыми руками, что питается не пойми как. У Марины горели щеки, а кусала она, крепко зажмурившись.

Но никто ее не отчитывал. И это тоже казалось неправильным.

– Ну как? – только и поинтересовался Алексей, отправляя в рот целую пригоршню картофельных палочек.

– Вкусно, – тихо ответила Марина, немножко стесняясь это признавать.

– А чего так неуверенно? – хохотнул он. – Вон, Геля за обе щеки уплетает. Довольная такая.

– Ой, помолчал бы, – недовольно бросила Бабочка и провела по губам мизинцем, смахивая крошки. Жест Марине очень понравился: она непременно попробует так же. Может, выйдет некрасиво, но лишь потому, что у нее нет белых ногтей, на которые садятся ненастоящие бабочки.

Свою еду Алексей положил на колени и тронулся, время от времени ныряя за картошкой. Марина же понемногу обкусывала полукруглую булку, сохраняя напоследок все, что лежит под ней. А когда на руках остался лишь сок от помидоров и белые пятна соуса, она принялась облизывать ладони, изредка поглядывая в зеркало над лобовым стеклом и надеясь, что Алексей не видит. Бабочка же вытирала пальцы влажными салфетками.

Совсем скоро машина замерла у невысокого синего бордюра, рядом с домом, в котором Марина насчитала девять этажей. Под окнами ютилась стоматология (если надпись, конечно, не врала), выглядевшая нелепо: ее словно вылепили из остатков пластилина и приклеили к стене из оранжевого кирпича. Марина вздрогнула и принялась тереть зубы рукавом: она не чистила их целый день, у нее даже щетки с собой не было.

– Ты что делаешь? – возмутилась Бабочка, поймав Марину за странным занятием.

– В порядок себя приводит, – объяснил Алексей, зашуршав пакетом. Видимо, пытался найти завалявшиеся на дне картошины.

– Я тебе щетку куплю. – Бабочка скривила лицо и на мгновение стала некрасивая. Но брови снова обернулись белыми дугами вместо острых углов, а поджатые губы расползлись в улыбке. – Ты же в поезде спала. Куртка вся грязная. – На этот раз она не ругалась, а говорила мягко, как переживающая мама.

– Я могу метнуться быстренько. Глазом моргнуть не успеешь! – Алексей ловко щелкнул пальцами. – Еще и торт принесу. К чаю. Маргарита Станиславовна…

– Выгонит она тебя. – Бабочка не дала ему договорить. – Сам знаешь, что ты ей не нравишься. Потому что ты, Лешик, трепло.

– Трепло с тортом, – заметил он, заглушая машину. Та чихнула и, выдохнув, перестала урчать довольным котом. – Вылезай, Мариш. Видишь, не хотят меня пускать. Ну ничего, еще увидимся же, да?

– Да, – не слишком уверенно сказала Марина, вовремя опустив голову, чтобы не видеть его улыбку, которая каким-то чудесным образом вмиг лишала выбора.

Закинув мусор в рюкзачок, а рюкзачок – на плечи, Марина встала. Лежавшая на коленях шапка, о которой она благополучно забыла, упала прямо в оставленную сапогами лужу. Завязки свернулись двумя грустными спиральками. Марина наклонилась за ней, сгибаясь под тяжестью рюкзачка, подняла двумя пальцами за цветок – и вдруг заметила что-то прямо рядом с пассажирским креслом: небольшое, непонятное, явно застрявшее. «Наверно, Алексей потерял», – подумала Марина, потянувшись за вещицей. Она собиралась уже открыть рот, радостно сообщить о находке, которую с трудом удалось вытащить, – но так и не смогла заговорить.

– Ну чего ты там застыла? – обратилась к ней Бабочка, приоткрывшая дверь и высунувшая на улицу свои красивые сапоги с ремешками.

– Да вот, шапку уронила, – промямлила Марина. – Прямо в лужу.

– Ничего, постира-аем. – Бабочка зевнула, совсем не изящно потягиваясь.

Марина стояла недвижно. Рюкзачок пытался придавить ее к земле. А в ладошке лежал подвешенный за шкирку медведь с тонкой порванной цепочкой, торчавшей из головы.

Первый день без имени продолжается

Замок опасно клацнул рядом с Бабочкиными пальцами, и дверь ввалилась внутрь.

– Ты только не бойся, – предупредила Бабочка, проталкивая Марину вперед, в темный узкий коридор.

Квартира чем-то напоминала их дом в маленьком городке. Пока Марина топталась на коврике с вежливой надписью, стряхивая грязный снег с сапожек, она успела рассмотреть бежевые обои с белым узором: кое-где они выцвели, а по углам у самого потолка свернулись в рулончики. Тяжелый шкаф – из-за него коридор казался еще уже – будто стоял здесь со времен, которые папа тепло звал советскими. Марина их не застала, но вещи там делались крепкие, великанские. И скрипучие. Так и шкаф тихо завизжал поросенком, когда Бабочка скормила ему Маринину куртку.

– Ангелиночка? – Голос хозяйки шкафа тоже скрипел, но из комнаты, дверь в которую заменяли деревянные висюльки. Такие обычно охраняли вход в кухню и трещали, когда их раздвигали в стороны.

«Как вша», – недовольно бурчала бабушка, стоило маме появиться из кухни, затрещав точно такими же висюльками. Конечно, мама воспринимала эти слова на свой счет и обижалась.

– Да сиди ты, – недовольно бросила Бабочка, и в этот момент ее движения заострились: она резко дернула язычок молнии вниз и стряхнула с себя куртку, будто та очень сильно ее разозлила. – Хоть на этот раз не забыла, как меня зовут, – сказала она еще тише, чтобы не слышала хозяйка шкафа.

– А как же я могу-то? Как могу-то сидеть, когда Ангелиночка, дочечка моя, приехала?

Из-за поворота, треща висюльками, вышла маленькая женщина. Она вся была в складках кожи, чем напоминала Марине забавных собак-гармошек. Она носила черный в ярких узорах и таких же ярких дырках халат, белые гольфы и слишком большие тапочки, которые шлепали при каждом шаге. А ее седые волосы походили на облако – совсем как у Бабочки.

– Ой, а ты и не одна! – удивилась Маленькая Женщина и громко хлопнула сухими морщинистыми ладонями, после чего сильнее закуталась в халат, в дырках которого проглядывали старые коленки.

– Здравствуйте, – сказала Марина, вспомнив о вежливости. Она уже расстегнула сапожки и поставила их рядом с Бабочкиными, красивыми и взрослыми.

– Ма-ам, – устало протянула Бабочка, заправляя кудряшки за уши: только сейчас Марина заметила, какие они круглые и как торчат в стороны, зато из мочек росли тяжелые цветы, оттягивая их вниз, – это Марина. Андрей Геннадьич попросил за ней присмотреть.

– Тьфу ты. – Тонкие, почти незаметные брови Маленькой Женщины медленно поползли к переносице. – Сдался он тебе, этот Геннадьич? Он же старый! У тебя же был хороший… этот, как его… Никитка. Шустрый такой, рыженький. Он еще ногой стучать начинал, когда нервничал.

– Во-первых, не Никитка, а Олег, – поправила ее Бабочка, протянув Марине ладонь, за которую та тут же схватилась, – во-вторых, не стучал ногой, а пальцами щелкал, а в-третьих, не у меня, а у Аньки. Анька, помнишь? – Она повысила голос, мгновенно обронив терпение, когда ей не ответили: – Сестра моя!

– Коза. – Маленькая Женщина дернулась, напомнив куколку на ниточках, и посмотрела на Марину: сощуренные глазки в паутине морщинок глядели недобро, как пуговицы у старого плюшевого мишки, казавшегося из-за густой шерсти вокруг них вечно хмурым. – А ты не пугайся, деточка, – ласково прошамкала она, и ее пластилиновое лицо смялось. Губы приподняли уголками щеки, опустились белесые брови. Маленькая Женщина вмиг забыла про какую-то козу.

Голый пол холодил ноги – даже теплые колготки не спасали. Он состоял из множества мелких дощечек, сходившихся под углом и напоминавших бесконечно длинные лысые елки. Их изрядно погрызло время, оставив после себя темные продолговатые пятна. Будто в квартире жили, но совсем не любили ее. Марина боялась сделать шаг, поэтому так и стояла, теребя свободной рукой шнурок на вязаной розовой кофте. Как же его хотелось взять в рот и помусолить, но за это мама давала по рукам и называла Марину невежливой. А она не хотела плохо выглядеть перед Бабочкой и Маленькой Женщиной.

– Не стесняйся. – Бабочка легонько сжала Маринину ладонь своей потеплевшей рукой. – Это мама моя, Маргарита Станиславовна. В прошлом – балерина.

– Можешь звать просто бабушкой, деточка, – сказала Маленькая Женщина, вновь приподняв свои морщины улыбкой. Иногда она свистела, когда язык показывался между губ. Родная Маринина бабушка так не умела, а еще она держала зубы в миске. Возможно, миска Маленькой Женщины просто потерялась. Или сбежала, такая же нелюбимая, как и вся квартира. – Пойду чайник поставлю. Могла бы и предупредить, что приезжаешь, – с укором бросила Маленькая Женщина и скрылась, затрещав напоследок висюльками.

И стоило только ей пропасть, как Бабочка опустилась рядом с Мариной на одно колено. Она принялась взбивать Маринины волосы, пытаясь, видимо, превратить их в подобие своего белого облака. Но те были слишком тонкими. Мама вечно напоминала об этом, заплетая Марине два низких хвостика – их она обзывала крысиными. Но, глядя на мамину длинную косу, на папин вихор, Марина думала, что обязательно распушится, только позже.

– Она немного не в себе, – зашептала Бабочка, стряхивая с Марины невидимую пыль и поправляя ее теплую юбку, застежка которой съехала набок. – Так бывает, когда память начинает подводить. Очень сильно. – Эти слова Бабочка особенно выделила, будто желая отпечатать внутри Марининой головы. – Она путает имена и может заблудиться, если пойдет гулять одна. За ней, конечно, приглядывают соседи, но это не всегда помогает. Понимаешь? – Марина кивнула, хотя не поняла ничего. – Так вот, я хотела попросить, пока ты тут, можешь последить за ней? Она тихая, но иногда плохо слышит, отчего…

И вдруг захрипело, зашумело на кухне, и оттуда полился густой – теперь Марина, кажется, поняла смысл этого слова – мужской голос. Он тянул букву «о», будто позабыл остальные, и его это нисколечко не смущало. Марина потянулась к ушам, а Бабочка подбоченилась, поднялась резко на длинных ногах. Марина удивленно уставилась на острые стрелки на ее белых брюках. И ни единого залома, ни единого пятна, в то время как Маринины колготки угрожали вот-вот порваться на больших пальцах.

– Мама! – прикрикнула Бабочка, заглядывая на кухню. – Выруби ты уже это радио!

– Так не слышно же, – отозвалась Маленькая Женщина, когда мужчина перестал надрываться.

У родной Марининой бабушки, маминой мамы, дома тоже стояло трескучее устройство, которое любило жевать виниловые пластинки. Оно издевательски щелкало иглой, донельзя искажая песни из мультфильмов. И в то время как мама с теплом доставала большие конверты из плотной бумаги, на которых были утратившие со временем цвет Львенок и Черепаха или Паровозик из Ромашково, Марина судорожно искала отговорки, только бы не слышать шипящий и дрожащий женский голос, проникавший под кожу и покалывавший кончики пальцев. Но если дома, в маленьком городке, Марина могла сбежать на улицу, придумав себе дело, – например, убрать кроличьи какашки и поменять воду в поилке, – то здесь ей придется слушать надрывающегося мужчину, ведь одну ее вряд ли выпустят даже в магазин.

Впрочем, рядом с Бабочкой мужчина притих, а мгновенье спустя и вовсе замолчал. Зато ее голос зазвучал громче.

– Вот поэтому ты и глохнешь! – возмущалась она.

Заглянув в кухню сквозь висюльки, Марина увидела, как Бабочка угрожающе нависла над Маленькой Женщиной, отчего та стала казаться еще меньше.

– Хорошо хоть, вещи в окно выбрасывать перестала, – устало выдохнула Бабочка и осела на скрипучую табуретку у окна. – И к соседям стучаться. – Из нее разом вышла вся злость. Залитые молочным светом кудряшки перестали блестеть.

Кухня была квадратная, с большим окном во всю стену. Белый подоконник пустовал. Там, где у мамы с бабушкой рядками стояли цветочные горшки, лишь сиротливо лежала забытая желтоватая газета. Места здесь было непривычно мало – всего-то на одну хозяйку или четырех гостей. Вместо стульев небольшой тонконогий столик окружали накрытые лоскутными чехлами табуретки. И, пусть под рукомойником возвышалась гора немытой посуды, вокруг царила чистота – ни пылинки. Сюда будто приходили лишь затем, чтобы погрустить над песнями хриплоголосого мужчины по радио.

– Заходи, чего встала? – Пусть прозвучало невежливо, раздраженных ноток в голосе Бабочки больше не было.

Марина зашла, мягко ступая на носочках, чтобы не издать лишнего звука и не спугнуть витавшее в кухне настроение. Оно – Марина знала по бабушке и маме – у взрослых очень уж напоминало белку, готовую вот-вот сорваться с места и маленькой рыжей пулей взлететь вверх по дереву. Вот только на смену безобидному зверьку обычно приходило существо больше и опаснее. Оно валило на Марину мелкие проступки, даже грязную плиту, к которой она могла и не приближаться вовсе.

Табурет скрипнул. Марина села и поерзала. Квартира Маленькой Женщины всячески пыталась показать Марине, что чужая тут она, – поэтому дула из оконных щелей холодным ветром и приклеивала белые колготки к линолеуму.

После темной и тесной прихожей, будто приехавшей за Мариной из маленького городка, кухня казалась неестественно новой, вырезанной со страниц маминого любимого журнала про ремонт. Но Марина не могла насладиться ее безупречной белизной: взгляд вечно падал на пол – к прилипшим белым колготкам и крохотному пятнышку, которое она поначалу не заметила. Именно в этом пятнышке было столько глупого взрослого несовершенства, что Марине стало не по себе. Как в день, когда мама в первый и единственный раз отвела ее в детский сад. Тщательнее присмотревшись, Марина неожиданно для себя поняла: таких пятнышек-несовершенств тут много.

– Ты хоть ешь? – спросила Бабочка, когда молчание почти раздавило всех сидевших на кухне.

– А? Да, – ответила Маленькая Женщина. До этого напоминавшая вопросительный знак, она вытянулась и развела руками. – Там картошка есть, макароны, сосисочки. Подошвы эти несчастные. – Маленькая Женщина сморщилась, и Марина ее даже поняла: она бы тоже не хотела есть подошвы. – Я бы не покупала их, не покупала. Но эта… оставила на меня… своего этого, а сама ни разу и не приехала даже. Мне его корми, одевай. Так он же нос воротит! Нос воротит, Ань.

– Я Ангелина, – нехотя поправила ее Бабочка, поднявшись и порхнув к холодильнику. С изяществом балерины, видимо, доставшимся ей из прошлого Маленькой Женщины, она обошла каждое липкое пятнышко.

Холодильник распахнул перед ней светящееся пустующее нутро. Марина изумленно вытянула шею. Она привыкла, что у бабушек вечно ломились полки от всевозможных пакетов и стеклянных банок, коробок и пузырьков. Здесь же даже на столе не было кусачей хлебницы, а креманка, обычно заваленная конфетами или квадратиками сахара, печально забилась под подоконник.

– У тебя же тут нет ничегошеньки: ни сосисок, ни подошв. Я схожу до магазина, – вздохнула Бабочка, видимо, тоже опечаленная пустотой. – А то так скоро с голоду помрете – что ты, что Сашка.

Услышав новое имя, Марина опять заерзала. И тут же мысленно вернулась к находке, которая пряталась в рюкзачке. Интересно, много ли таких упрямо висящих медведей болтается на чужих связках ключей? И если вдруг это он, тот самый, с листа, просто с другим именем, кому о нем сказать? А ведь Толстый Дядя наверняка помог бы. Осталось только дождаться его.

– А кто такой Сашка? – Слова вылетели маленькими птичками из Марининого рта до того, как она успела запереть их в клетке из ладоней.

– Племянник мой, Анькин сын. – Голос Бабочки напомнил бегущие по весне ручейки. Будто эту текучую фразу она повторяла слишком часто. – Он тяжело болеет, а Анька – кукушка, – добавила Бабочка, и недовольство все-таки отразилось на ее лице, – бросила его на нас. На маму.

– Как же он кричал первые дни, ба-тю-шки, – выдохнула Маленькая Женщина и принялась креститься, будто этот самый Сашка прямо сейчас вновь заголосил в ее голове. – Точно резали его. Соседи-то участкового даже звать хотели!

– И ты помнишь все это? – Щеки Бабочки порозовели. Марине и самой стало не по себе: ведь Маленькую Женщину память подводила настолько, что оставляла в закромах только самое плохое, забирая длинной когтистой лапой все светлое.

– А как не помнить? – Маленькая Женщина вновь потянулась к радио, но Бабочка ловко дернула его за хвост – и, выдернув штепсель из розетки, победоносно махнула им в воздухе. – А потом случилось что – и он вдруг притих. Ты вот такой не была в детстве! – припомнила Маленькая Женщина, и Марина с удивлением заметила, что эта черта роднит всех мам: они, подобно бывалым мореплавателям, путешествуют по жизням своих детей. – Значится, так, – сказала Маленькая Женщина уже ровно, отрезав предыдущую тему, будто ее и не было, – пшенка нужна. И маслице сливочное. Молока три пачки…

Марина принялась задумчиво скатывать колготки к коленям: вот сейчас попросит ароматный кусок хозяйственного мыла, спрячется в полутемной ванной и будет тереть, пока не ототрет каждое грязное пятнышко. Бабочка с интересом наблюдала за ней, пока в одно ухо влетал список покупок, и кивала Маленькой Женщине. Мама тоже так делала, когда собиралась в итоге поступать по-своему. Она называла это непонятным словом «стратегия», а бабушка говорила, что у нее в голове просто ветер гуляет, и обижалась, но ненадолго.

– Ты что делаешь? – не выдержав, спросила Бабочка, когда колготки сползли по щиколоткам.

– Хочу постирать, – невозмутимо ответила Марина, указав на самое заметное темное пятно. – Бабушка, извините, а у вас есть мыльце?

– Ишь, деловая колбаса, – хохотнула Маленькая Женщина, присвистнув беззубым ртом. – Давай сюда, сама постираю. – Она потянулась к Марине руками-ветками с выступающими венами цвета спелых слив. Марина оторопела и не сразу отдала скрученные в валик колготки.

– В ванной есть стиральная машина. – Бабочка закатила глаза так, будто Марина каким-то чудом должна была догадаться. Будто чужой город, проникая в легкие задымленным воздухом, оседал внутри, делая Марину своей неотъемлемой частью. Но она тут же выдохнула город, не желая привыкать к новым правилам.

Дом в этот момент показался совсем уж далеким. Марина попыталась вспомнить, как пахло внутри, когда они с мамой наводили чистоту, вооружившись мокрыми вениками, как трещали в печурке чурбачки, как по весне в приоткрытые окна влетал аромат распустившегося жасмина, а сам он оставлял на подоконнике свои опавшие белые цветы. Но все это вытеснил чужой город, оплетающий Марину тонкой паутиной. Он натягивал нервы, тонкие жилки своей членистолапой, подцеплял и дергал с умелой осторожностью. Не рвал, нет, берег попавшую в сети розовую мушку, но игрался с любопытством не сумевшего вырасти ребенка.

– Так, Марина, – сказала Бабочка, оставляя за границей невидимой линии и грязные колготки, и незаконченный разговор, – а ты что-нибудь хочешь? Я понимаю, – в усталом голосе вновь зазвенело весенними капельками сочувствие, от которого Марине стало теплее, – что ты наверняка хочешь к маме, домой. Я же не слепая. Не успела я еще превратиться во взрослую скучную тетку. – Она усмехнулась, но как-то кисло. – Хотя уже на полпути к этому, – добавила она тише, только для Марины, пока Маленькая Женщина отвлеклась на молчащее радио. – Так вот, считай, что ты просто в гостях. На неделю, не больше.

Кажется, именно в таких случаях с души что-то сваливается. Марине удалось поймать этот момент – когда кружится голова и дышится легче. Время вдруг перестало быть невнятной размазней, похожей на овсяную кашу, сбежавшую из кастрюли. У него появилось начало и конец. Начало – это сегодня. Оно пролегало там, где стояла Марина, уже без колготок, с покрытыми мурашками ногами. Конец – это следующий понедельник, а может, даже раньше.

– А можно мармелад? – Марина чуть осмелела и потерла замерзшие ноги, которые не грела теплая пушистая юбка. – Трехслойный, в кокосовой стружке. Он самый вкусный. Мама, – голос чуть дрогнул, но вспомнилось даже не мамино лицо, а бледные руки и деревянная разделочная доска, которую еще деда выстругал, – иногда резала его на полосочки. И насаживала на шпажки. С узелком на конце. – И почему вдруг ее так расстроили мамины пальцы в заусенцах, старый кухонный нож и полосатый мармелад?

– Хорошо, – полушепотом ответила Бабочка и опять опустилась на одно колено – голова к голове. Она накрыла ладонями Маринины плечи и слегка нажала на ключицы большими пальцами, будто пытаясь найти кнопку, которая отключает слезы. – А червей ты ешь? – вдруг спросила она с опасной хитринкой школьного задиры.

Марина только собиралась возмутиться, что не бывает червей в холода. Ей папа объяснял: они же на это время засыпают, глубоко под земляным одеялом. Но вместо нее подала голос Маленькая Женщина:

– Какой кошмар, Ангелиночка. – По такому случаю она даже не ошиблась в Бабочкином имени. Тонкие руки Маленькой Женщины картинно вспорхнули и медленно, будто и не весили ничего, опустились. – Не пугай ты внучку, бестолочь. Вырастила на свою голову. Вечно вы, молодые, что-то придумываете. Телефоны без кнопок, мясо резиновое, червей каких-то.

– Мармеладных, – выдохнула Бабочка, но уголки ее губ ехидно приподнялись. Марина шмыгнула носом, но не решилась в гостях вытирать его рукавом и улыбнулась. – Я в детстве их обожала. Иногда забегала после уроков в магазин – они тогда намного дешевле стоили – и зависала у прилавка. Никак не могла выбрать между червячками, медвежатами и ягодками.

Человек – это Марина уяснила очень давно – состоит из лоскутков. Как одеяло, чехол на табуретку или старые мамины джинсы. Маленькие и большие, пестрые и блеклые – со временем лоскутки складываются в узор. Узоры эти не всегда нравились Марине, но были хотя бы понятны. Бабочку же из лоскутков собрать не удавалось. И это настораживало.

Так строгая мама любила картошку – с маслом, чесноком и укропом. Веселому папе нравились и мама, и картошка, – но другая, в шуршащих глянцевых пакетах, хрустящая, тонкая и ломкая, от которой потом весь диван в крошках. А бабушка мариновала к ней огурцы – она вообще всё мариновала, – и держала их по несколько лет в холодном погребе, пока те не начинали терять цвет. Порой их совсем не хотели есть, а помидоры из банок так вообще вызывали у Марины ужас, но бабушка продолжала их готовить, такой уж была одна из ее традиций.

Бабушка любила традиции. Мама – строгость. Папа – диванные крошки.

Бабочке же нравились мармеладные червячки, медвежата и ягодки. В далеком детстве, которое не оставило на ее лице даже малюсенького отпечатка.

– Они тягучие? – только и спросила Марина: ей было немного стыдно за то, что она ничегошеньки не пробовала.

И Бабочка тепло, тихо, будто сдувая с ладони крошечное перышко, ответила:

– Да.

В ее «да» неуклюже пряталось столько нежности, что Марине захотелось обниматься, но она лишь сунула указательный палец в свой свисающий возле уха завиток и потянула его вниз, пока тот не распрямился.

Губы Бабочки вновь обратились прямой линией, а сама она встала и принялась нетерпеливо стучать себя ногтями по подбородку, будто вспоминая что-то. Нога ее отбивала ритм, медленно шлепая по полу, пока рот то и дело в задумчивости приоткрывался. Марина встала с ней рядом, осмотрелась: надеялась как-то подтолкнуть застрявшую в Бабочкиной голове мысль.

А где-то наверху катился по полу маленький металлический шарик.

– Значит, так, Мариш, иди за мной. – Бабочка похлопала себя ладонью по бедру.

Так обычно подзывали собак, но Марина, как самая настоящая взрослая, сделала вид, что не заметила этого, и протопала босыми ногами за Бабочкой.

В темном царстве коридора, свет которого явно украли, высосали широкие карманы запертых комнат, Бабочка казалась вовсе не бабочкой, а другим насекомым, маленьким и со светящимся брюшком. А под закрытыми дверьми сияющие белизной полоски безуспешно пытались вырваться и разогнать полумрак, но, совсем маленькие, растворялись в нем.

Шаги, звучавшие в такт тикающим где-то часам, казались слишком громкими. На такие в папиных фильмах всегда охотились, непременно – в полумраке, похожем на тот, который заполнял коридор и накидками лежал на плечах Марины и Бабочки. Марина изучала двери – тяжелые деревянные прямоугольники с врезанными в них блестящими замками – но не могла даже догадаться, что за ними скрывается, кроме украденного света. В квартире явно убирались. Но она ощутимо пахла болезнью, которую кто-то заботливый всеми силами пытался скрыть.

– Вот тут, – Бабочка завернула за угол и резко остановилась, из-за чего засмотревшаяся Марина едва не влетела в нее, – туалет и ванная. – Она покрутила круглую ручку, в которой тоже виднелась замочная скважина. – Мама порой беспокойная. Она ходит по ночам, открывает двери зачем-то, вытаскивает продукты из холодильника. В последнее время ей легче, конечно. Но, если что, ты всегда можешь от нее закрыться. – Она распахнула дверь и легким движением пальцев провернула защелку. Замок клацнул невидимыми зубами, но так никого и не укусил. – Все ключи на дверце шкафа. Открываешь, а там такой пластиковый кармашек, ты увидишь. Они подписанные, так что ты легко поймешь, какой куда подходит.

Марина слушала с приоткрытым ртом, время от времени кивая. В ее крохотном мирке, состоявшем из мамы, папы и иногда бабушки, ключи означали доверие. Как к настоящему взрослому человеку. Здесь ключи не прятались на верхних полках и не звенели осуждающе в кармане, напоминая, что будет, если они вдруг потеряются. Так странно: ведь если терялась сама Марина, мама тоже ругала ее, словно она это специально. И лишь бабушка защищала, а ее обычно тихий голос становился в такие моменты громким и будто бы великанским.

– Тут, – Бабочка повернулась к двери, обращенной прямо ко входу своим безглазым лицом, – живет Сашка. Он тяжело болен. Очень, – добавила она тоном, прогонявшим все появившиеся в Марининой голове вопросы. – Лучше не суйся к нему. К тому же он не любит гостей. Как-то раз он даже запустил в меня книгой. Засранец.

Марине тут же представился маленький капризный принц, который заперся в своем замке, используя болезнь как щит. Она не мешала жить, но постепенно срасталась с телом принца, делая его все более озлобленным. И он кричал на слуг – будто его резали – и кидался в них книгами, чтобы прогнать. Марина отчасти сердилась на него – того, которого создало разбушевавшееся воображение, – но при этом жалела. Ведь принцы не должны болеть. И сражаться – тоже не должны, за них это делают рыцари.

– В конце, – Бабочка указала на самую дальнюю, скрывшуюся в тенях дверь; чтобы дойти от нее до входа, нужно было обратиться шахматным конем: коридор изгибался буквой «Г», – спит мама. В ее комнате много книг, поэтому, если захочешь почитать, стучись к ней.

Вспомнилось, что в рюкзачок, помимо еды, мятых денег маленького городка и теплого белья, мама положила свою любимую книгу про муми-троллей. Не столько пытаясь приучить Марину к чтению, сколько желая всегда быть рядом. А из-за того, что однажды папа чистил на обложку – прямо на маленьких белых зверьков – воблу, и за это, конечно же, получил от мамы подзатыльник и истерику, – книга напоминала еще и о нем.

– А там. – Бабочка махнула рукой, словно крылышком, указывая на самую светлую дверь, соседствовавшую с кухонными деревянными висюльками, – гостевая. Займешь ее. Раньше там жила я. Пока не съехала, – пояснила Бабочка с таким довольным выражением, с каким обычно делают что-то неправильное, но такое желанное.

– С-спасибо, – змейкой прошипела Марина, вспомнив еще одного гостя своего рюкзачка. – А…

Слово встало в горле, смявшись комом, и отказалось оттуда выходить. Нет, не комом – коконом, откуда выбраться могла лишь самая настоящая бабочка. А взрослым, как Марина поняла за свою коротенькую жизнь, не нравились прозвища, придуманные детьми.

– Что-то хотела спросить? – Впрочем, отсутствие обращения если и сделало Марину в глазах Бабочки невежливой, нисколечко ее не смутило.

– Да.

В рюкзачок Марина почти занырнула: он был бесконечным. В его розовое нутро идеально помещались не только школьные учебники, тетради и пенал, но и бутерброды в пленке, термос и игрушки. Но если большие вещи бросались в глаза сразу, то маленькие прятались по уголкам, порой убегая из-под пальцев. Медведь с Бабочкой знакомиться не желал и, даже когда Марина касалась его гладкого бока, тут же перекатывался – под книгу, еду, носочки и расшитые бабушкой платки от соплей.

– Только побыстрее, а то мне в магазин надо. – Марина не видела, что за ее спиной делала Бабочка, но казалось, в этот самый момент она нетерпеливо всплеснула рукой, подгоняя – Марину и время. – И на работу. Я отпросилась тебя забрать, потому что Андрей Геннадьич попросил. А так ты бы стояла и мерзла на вокзале, пока не превратилась бы в сосульку.

Марина частенько слышала фразы, будто наступавшие на нее, давившие тяжелой виной. Обычно они начинались с «почему» и затрагивали дела, о которых она благополучно забыла. Такие дела казались невероятно скучными: вынести мусор, выискать мошек в баночках с крупой, повесить творог в марле. Но иногда взрослые говорили: «Я помог тебе, будь благодарна» – только чуть иначе. Даже если Марина не просила помогать. Взрослые умело скрывали за чем-то обычным и безобидным колючие обвинения.

Но Марина должна была предупредить, предостеречь. Помочь, хотя ее тоже совсем не просили об этом.

– Вот! – выдала она громко, протягивая на ладони с растопыренными пальцами грязного медведя.

По лицу Бабочки липкой тенью скользнуло негодование, а брови пришли в движение, не совсем понимая – вскинуться или сползтись двумя гусеницами к переносице.

– Ну и что это? – Брелок она брезгливо взяла двумя пальцами.

– Помните Ванечку? Того, с листочка! – зачастила Марина, не зная, куда прятать вспотевшие ладони. – Он потерялся еще.

– Да, помню. – Брови все же угрожающе поползли.

– Это его мишка. Я на листочке о нем прочитала, и он похож, видите? Он за шкирку висит, как котенок. Я его в машине нашла, за сиденьем. У Алексея, – продолжала тараторить она, боясь, что в какой-то момент Бабочка оборвет ее. – И я испугалась. А вдруг он что-то знает? Или вдруг это он забрал Ванечку? Ведь это точно его мишка!

Больше всего Марина боялась, что Алексей заберет еще и Бабочку, а следом – и ее саму и даже Маленькую Женщину, спрячет в багажник и увезет туда, где люди обычно пропадают без вести. Как ни пыталась, Марина не могла представить себе это место, но оно определенно было пугающе темным, похожим на запертый погреб без бабушкиных солений.

– Мариш, Лешик – таксист, – спокойным, чуть потеплевшим голосом ответила Бабочка, удерживая за кольцо подвешенного медведя. – Я давно знаю его. И доверяю. Человека честнее еще поискать надо, понимаешь? За день к нему в машину садится не один десяток людей. Но я спрошу, видел ли он того мальчика. Можно посмотреть плакат?

Чудесным образом взрослые находили логичные следы, ведущие к разгадкам. И все становилось простым, понятным и совсем не страшным. Это не привидение, а пиджак на стуле. Это не рука мертвеца, а яблоневая веточка. Это не похититель, а таксист, в машину которого когда-то сели Ванечка и его мама. Порой разгадки лишали мир волшебства. Но сейчас они стирали пыльные следы страха.

Марина протянула листок развернутым Ванечкиным лицом, но почти сразу его вернули вместе с медведем – видимо, чтобы все улики хранились в надежном и верном рюкзачке.

– Так, запомнила. – Вслепую Бабочка нащупала в шкафу свою куртку, вырвала ее у черноты и накинула на плечи. – И еще, Мариш: я здесь не живу. Лишь иногда приезжаю. А значит, вы будете втроем: ты, мама и Сашка. Но я буду звонить каждый день. И навещу вас так быстро, как только смогу. – Она, конечно же, приложила ладонь к груди и честно прикрыла глаза. Но почему-то взрослые люди очень уж любили оттягивать это «быстро». – А впрочем, – тут же добавила Бабочка, посмотрев наверх и сняв ответы с потолка, – я загляну послезавтра. К маме с Сашей приедут гости. И я должна лично убедиться, что все пройдет хорошо.

Послезавтра было осязаемым, достижимым, таким близким. Марина в нетерпении потопталась по холодному полу, прижимая к себе то, что бережно хранило отпечаток Ванечки.

– Вы только осторожнее, – все-таки предупредила она. Ведь когда чужой город швыряет тебе под ноги настоящее человеческое горе, это сложно назвать приятным знакомством. Там же, откуда приехала Марина, пропажи людей гремели сотнями голосов, а соседи сплетались в огромную цепь готовых помочь, неравнодушных, по-семейному дружных. И теперь Марина старалась тоже быть звеном такой цепи.

– Не беспокойся за меня. – Бабочка расправляла мех на плечах, становясь похожей на белого мотылька, и любовалась собою в мутном полутемном отражении. – Я скоро приду. – Она опустила ресницы, сложила губы бантиком и, достав откуда-то помаду с щелкающим магнитным колпачком, накрасила их. Теперь она будто поела вишни: Марине не слишком понравился этот цвет.

Быстро клюнув Марину в макушку – как бесчисленные родственницы, делавшие вид, что Марина существует, – Бабочка вылетела в дверь. Она спешила за едой и червями. Подальше от квартиры, в которой пахло уж слишком идеальной чистотой и болезнью.

Сказка о Бумажном Принце

1

Жил на свете Бумажный Принц, и был он не хорошим, не плохим, а белым, точно лист, – безволосым и безлицым. Он не умел говорить и ходить, и каждый встреченный оставлял на нем отпечаток – цветной мазок, въедавшийся в гладкую кожу.

Стараясь защитить сына и вырастить из него прекрасного короля, мать, Рогатая Королева, окружала его только правильными людьми – учителями и друзьями, – которые красили Бумажного Принца в нужные цвета. Так у него вскоре появилось лицо; он начал улыбаться и говорить. Зубы его были белыми, губы – алыми, щеки – румяными, а глаза напоминали два болотца, даже с весело квакающими жабами. Людям очень нравились жабы в глазах – и они спешили посмотреть на Бумажного Принца, порой перебегая, пересекая, перепрыгивая и уничтожая все мыслимые и немыслимые границы.

На бледных руках начали появляться родинки черноты – люди не любовались издалека, они подходили и мазали, мазали, мазали. А Рогатая Королева молча осуждала, не делая при этом ничего. Она создала Бумажного Принца, вложив в него свое волшебство, вылепила идеальной белизны куклу с длинными тонкими руками и ногами. Только про сердце забыла. А впрочем, как может помнить о сердце человек, у которого его и не было никогда? В груди самой Рогатой Королевы, прямо в вырезе платья, виднелось стекло, за которым слабо плакала маленькая девочка. Ее Рогатая Королева не любила, прятала за длинными накидками с мягким мехом и не показывала Бумажному Принцу, чтобы тот только не стал как она и не размок от слез.

Рогатая Королева не умела быть мамой – и ухаживать как мама не умела. Она просто злилась под всхлипывания Девочки за Стеклом и тоже мазала единственным цветом, который был под рукой, – черным. Бумажный Принц мрачнел, из глаз пропали жабы, а потемневшие, будто покрытые углем ладони он теперь стыдливо скрывал за перчатками. А потом стыд ушел – как сделали все, кого разочаровал переставший улыбаться Бумажный Принц. Хлопнул дверью, потопал на широченной каменной лестнице, давая понять, что не собирается больше здесь оставаться, и ушел.

Дни и ночи слипались в бесконечное грязное месиво, а когда склеились окончательно, посерели и стали совершенно безвкусными, Рогатая Королева, до этого сидевшая неподвижно и враставшая в трон, жестко стукнула каблуками и медленно поднялась. Оплетавшая ее лоза – такие часто взбираются на что-то разрушенное и безжизненное – оборвалась, свернулась завитками и упала к покрытым пылью черным туфлям.

Послышался плач: Девочка за Стеклом в этот день была особенно громкой. Она колотила кулаками, царапалась внутри и кричала, прижавшись губами к маленькой замочной скважине. Она с Рогатой Королевой делила одни на двоих мысли и теперь всячески пыталась выдворить их из своей головы. Но мысли набухали мокрой ватой и никуда не спешили.

Тогда Рогатая Королева достала маленький ключ – тот висел на груди, прямо перед глазами Девочки за Стеклом, – щелкнула им в скважине да и посадила Девочку в клетку к молчаливому попугаю, только чтобы та не мешала важным и взрослым решениям.

– Собирайте в дорогу Бумажного Принца, – скомандовала Рогатая Королева, вцепившись острыми когтями в стеклянную дверцу, которая тут же пошла мелкими трещинами.

Сына, которого с того момента перестала звать своим, Рогатая Королева отвезла в соседнее королевство, к своей матери, Танцующей Королеве, и родной сестре, Крылатой Принцессе. На Танцующую Королеву когда-то наложил чары колдун – и теперь она вечно кружилась, стаптывая ноги и туфли. Ее руки превратились в корявые ветви дерева – даже с листочками, – а голова безвольно болталась воздушным шариком. Но Танцующая Королева не хотела прерывать свой безумный танец, а ее любящая дочь, Крылатая Принцесса, путешествовала по миру в поисках лекарства, лишь иногда возвращаясь в замок.

– Я не хочу больше видеть его, – властно сказала Рогатая Королева, удерживая за тонкое черное запястье Бумажного Принца. – Он весь запачкался.

– Каждый ребенок пачкается, – ответила ей сестра, Крылатая Принцесса, которая вся была белой, точно выпавший снег. Она поправляла пальцами пышный мех в основании шеи и недовольно дергала усиками, похожими на длинные пушистые брови. – Но это ты, дорогая сестра, сотворила его из бумаги, в то время как сама появилась из кости. Ты могла взять черное железо и сделать сына неколебимым. Могла набрать тростника и сделать сына гибким. Могла спилить дерево и сделать сына крепким.

– Но я хотела сделать сына особенным.

– Особенным делает не материал, а те, кто его касается. Лишь в руках человека меч защищает или убивает, а бумага хранит прекрасные стихи или кормит огонь. Ты можешь отыскать колдуна – таких немало в нашем королевстве, – отдать ему свои длинные волосы, завитые вокруг рогов, или же сами рога. Он очистит Бумажного Принца, сделает из черного – серым. Тебе останется лишь взять в руки краски.

Вот только каждый в зале: и старая Танцующая Королева, и ее дочери, Рогатая и Крылатая, и металлические стражи с пустотой за забралами, – знали, что Рогатая Королева никогда не умела рисовать. Кисти пылились в ее шкафах, лохматились и облезали, а краски трескались и обращались пылью.

– Но ты должна знать, – добавила Крылатая Принцесса, – колдун не сможет сделать ничего, если Бумажного Принца пачкала ты.

Не ответила Рогатая Королева, только гордо вздернула нос, показывая, насколько неуместно и оскорбительно замечание сестры.

– Следы, оставленные тем, кто создал, самые въедливые, самые заметные, – объяснила ей Крылатая Принцесса.

Проверить это было легко, ведь пачкавший пачкался и сам. Черная краска забиралась под кожу и растягивалась там тонкой паутинкой, которой со временем становилось только больше, пока руки не начинали напоминать два уголька. Свои Рогатая Королева прятала за красивыми перчатками – кружевными, похожими на те узоры, которые рисовал на стекле морозец.

Волосы Рогатой Королевы были очень красивыми, длинными и блестящими, она не желала отдавать их колдуну за услугу. Поэтому она заплатила Бумажным Принцем за свой покой и ушла, ни разу не обернувшись. Говорили, в тот день Девочка за Стеклом пропала, но, может, ее просто съел молчаливый попугай, который, конечно же, никому об этом ничего не рассказал.

Бумажный Принц раскрыл рот, увидев, как чернеет последнее белое пятнышко на его теле, и закричал. Голос его бил стекла невидимыми кулаками. И вазы. И даже любимую картину старой Танцующей Королевы, на которой застыла ее молодая фигура, разломал. В тот момент Танцующая Королева очнулась, перестала кружиться и, бросившись к Бумажному Принцу, заключила его в крепкие деревянные объятья. Она стояла на коленях, высыхая, а истинный возраст вороными конями нагонял ее, проникал под кожу, делая ее тонкой и складчатой.

Чернота выскользнула из глаз Бумажного Принца, маленькими быстрыми червяками проползла по его пальцам и прыгнула на ладони Танцующей Королевы, но она не разжала рук.

– Мой милый, – прохрипела она не своим голосом, разлепляя изрезанные морщинами губы.

А затем ее взгляд опустел; красивое золотое платье обратилось дырчатыми лохмотьями. Где-то зло засмеялся колдун – но не тот, который собирал рога и волосы для своих странных нужд, а тот, который обрек Королеву на вечный танец, уберегавший, как оказалось, от старости, болезней и некрасивой одежды.

– Мама, – прошептала Крылатая Принцесса, вмиг осознав, что танцы – вовсе не то, от чего стоило лечить людей.

Но в королевстве, где даже от рисования существовали микстуры, понять такое было сложно.

Второй день без имени

На подоконнике, раззявив беззубый рот, лежала красная упаковка. На ее гладкой поверхности плясали пятнышки солнца, а внутри распластались цветастые черви, которые пахли несуществующими фруктами. Марина клала их в рот, зажимала губами, тянула за хвост – или за голову, кто этих червей поймет, – а затем отпускала, и те шлепали ее по щекам с забавным звуком.

За подоконником в застывшей синеве утра парили белые хлопья. Марина представляла, как ловит их в ладони и они превращаются в слезы. Она устроила попу на самый краешек стола – чтобы быстро соскочить, если в дверной прямоугольник прошаркает Маленькая Женщина, – прижалась лбом к стеклу и подышала на него, подушечкой пальца оставляя о себе память. Та быстро исчезла, превратившись в грязные нечитаемые разводы. В школе Марина была чемпионкой по палочкам – они стояли в ее тетради ровными солдатиками, одна за другой, поддерживая тонкую линовку. Здесь же буквы клонились в разные стороны пухлыми початками рогоза – Марина гордилась тем, что не называет его камышом. Но надпись, если коснуться ее дыханием еще раз, легко проступала вновь, а над ней короной или камнем нависал отпечаток лба.

Первое утро в новой квартире встретило Марину вареной колбасой: та лежала на нижней полке холодильника, наивно выглядывая из него розовым разрезом. Маленькая Женщина, ходившая по коридорам в ночи и чем-то стучавшая на кухне, легла с первыми сероватыми лучами, убаюканная хриплым голосом, который протискивался сквозь решетку радио. Марина слышала его задумчивый бубнеж через стенку и коридорный угол, – пока ощупывала красивую сетку, делавшую колбасу похожей на гусеницу.

Украв у холодильника яйца из маленьких круглых ячеек, высвободив зажатую между масленкой и упаковкой сосисок колбасу, Марина решилась на поистине героический поступок – приготовить для жителей маленького квартирного королевства завтрак. На колбасных кругляшках она сделала надрезы, превратив их в шляпки гвоздей, и закинула их на сковородку, которую вылизывал ленивый огонь. И пока те подпрыгивали, недовольно и невежливо плюясь маслом, Марина тянула за хвост мармеладных червей. Шлеп. Пальцы приятно пахли несуществующими ягодами. Шлеп. Хриплый мужчина терялся в колбасном шкворчании. Шлеп. За подоконником отъезжающую машину облаяла собака.

Чужой город был похож и непохож на маленький.

Чужой город отличался и был неотличим от маленького.

Последний червяк свернулся внутри упаковки радужным кольцом, слишком яркий на фоне выбелившего все снега. Холода не слушали календарь, настойчиво показывающий со стен магазинов третий месяц. Они должны были закончиться очень скоро, вот-вот, но всякий раз перетряхивали облака, сбрасывая на серые прямоугольники домов снежные пушинки. Хотя коридор в настоящую весну Марина не любила: подступившее тепло превращало дороги в грязную геркулесовую кашу, в которой вязли сапожки. А еще под растаявшими сугробами вечно находилось что-то малоприятное – и люди, не желавшие остановиться и подобрать конфетные фантики и пустые бутылки, ждали, когда весна наполнит собой маленький город, вновь скрывая некрасивость за зеленью.

Папа говорил, так неправильно и нельзя. Он брал пакет, перчатки, Марину, возмущенную маму, которая чихать хотела на весну – в любом из возможных смыслов, – и шел на улицу, убираться и стыдить соседей. Те, замечая его сгорбленную спину и высоко поднятую попу, выходили помогать. Папой Марина гордилась. И больше всего хотела вырасти и стать им. Почетное второе место занимал диктор в телевизоре: когда он начинал говорить, остальные замолкали.

Колбаса в очередной раз недовольно плюнула на стол. Она уже выгнула розовую спинку, покрытую полосками, а значит, пора было подселять к ней яйца. Марина оставила червей, и снег, и подоконник, и растворившуюся надпись на стекле, и папину гнутую спину – и взялась за лопатку, лежавшую в небольшом масляном озерце.

Когда колбаса фыркнула, расплескав раскаленные брызги, Марине вдруг сделалось тоскливо. Она хотела, чтобы готовила мама, и книжки читала – тоже мама. Но ее не было рядом, даже чтобы просто отругать. Поэтому Марина ругала себя сама, ковыряя ногтем покрытое коркой несовершенство, которое тут же отдавалось болью.

Позже – одну мытую сковородку спустя – Марина почти без недовольства рассматривала свой кулинарный шедевр, украшая его очень дырявым сыром. Тарелку с голубым кружевом по краю, балеринскую, она оставила Маленькой Женщине, а вторую, синюю, где было больше колбасы, – подхватила под пологое донце и понесла в коридор, к вечно голодному шкафу. Открыла дверцу, стиснув зубы в немой просьбе не скрипеть так укоризненно. Изнутри пахнуло собачьей шерстью, чищеными апельсинами, цветочными духами и пылью. Марина поморщилась, отвернувшись к колбасе, и вслепую принялась ощупывать белый пластиковый кармашек, заваленный чем-то жестким, гремящим и колючим.

Среди засохших апельсиновых корок – в маленьком городе ими пугали моль, – шурупов и кожаных лент торчали цветастые бирки, все разные, со строгими надписями в окошках. Вот «Мама», она фиолетовая. А вот белая «Ванная», сразу напоминающая про кафель, мягкие полотенца, из которых Марина прошлым вечером делала себе платье, и режущие глаза плоские светильники. Вот красная «Ангелина», тревожно волнистая, будто дрожащая – не от страха, но от злости на маленькую девочку, занявшую ее комнату. А вот черная, с пустой сердцевиной, она сразу больно куснула Марину кольцом, предупреждая: «Не ходи, не открывай, не трогай». На две оставшиеся бирки – наверняка от туалета и входной двери – она даже не взглянула, пускай и было любопытно, какие цвета достались им.

Вокруг чужой двери собрался сумрак, он поедал пятнистые деревянные елочки и пах больничной чистотой и лекарствами. Марина нерешительно топталась, сжимая в похолодевшей ладони недовольный ключ. Она оглядывалась в поисках хоть каких-то подсказок, но через приоткрытую дверь в прорези ванной видела лишь печально свисающие с бельевой веревки колготы, похожие на чрезмерно длинные заячьи уши. А внутри Марины лягушкой квакал желудок, которому на завтрак достались цветные черви.

Полутемная квартира шипела одиноким радио, хрип которого устал слушать даже тот самый мужчина, все утро читавший новости. Он ушел, оставив Маленькую Женщину отдыхать: его важные дела на этом закончились. Марина же мурашечной рукой с трудом сунула ключ в крохотную прорезь и наконец приоткрыла дверь, выпуская наружу черноту и холод. Мороз принялся щипать голые ладони и шею, вылетая со свистом из-под тяжелой занавески. Темная тряпица на кольцах шевелила изгибами, приподнимаясь и вливая в комнату крошечные всплески света, которые снежинками ложились на волны одеяла и мгновенно пропадали.

– Я же просил, – раздался едва слышный голос, и занавеска взметнулась. Свет брызнул пролившимся молоком, окутав тонкую фигуру в безразмерной футболке. Руки – кости, обернутые жеваной бумагой – в пару ломаных движений поднялись и вдавили наклонившееся мутное стекло обратно в оконную раму. – Оставь меня. Я не хочу есть. Не хочу пить. Не хочу ничего.

В нос набился больничный запах. Марина хорошо помнила его по палате, в которой лежала мама, когда из ее почек достали мелкую гальку. Будто мама была морем. Ее соседки – женщины с паклями волос и червяками синюшных вен – общались кашлем и хрипами, завтракали разноцветными лекарствами, а пили через трубочку, уходившую под кожу на запястье. Они поворачивались одновременно, стоило в дверях появиться Марине с папой, и так же одновременно топили головы в мягких подушках.

– Я принесла завтрак, – тихо ответила Марина.

Вся эта комната будто забирала у нее голос, а с ним и силы. Марина могла только беспомощно стоять в узком деревянном прямоугольнике, глядя на струящиеся по чужой спине черные волосы, кажущиеся жидкими.

– А ты еще кто?

Он медленно повернул голову, а голые коленки Марины поползли друг к другу, пытаясь удержать ее и не уронить на пол. Перед ней сидел, укрывшись взбитым одеялом, настоящий принц, с узкими бескровными губами и длинными опахалами ресниц. Принц не смотрел на Марину – его глаза были двумя безжизненными стекляшками, – а тонкие пальцы, словно существовавшие отдельно от него, бегали по кровати, утопая в складках.

– Я Марина, – ответила она, прикрываясь тарелкой-щитом. – А это яичница. С колбасой, – подчеркнула она, надеясь, что колбаса каким-то волшебным образом отобьет у Принца желание кидаться вещами.

– А. – Буква ударила Марину по голове одной из стройных ножек-палочек. Принц улыбнулся, и его нижняя губа треснула, выпуская крупную черную бусину, которая, дрогнув, потекла по подбородку. – Новая Ангелинина зверушка.

Марина была готова обидеться. Красивые волосы и сотканная из темноты корона не давали Принцу права обижать ее. К тому же она пришла с двумя самыми важными в это морозное утро вещами – миром и яичницей.

Она будто очутилась в любимой папиной игре на компьютере: зашла в хранилище и обнаружила там монстра, справиться с которым не могла – по крайней мере, пока. Принц показался ей даже более грубым, чем мальчишки из класса: те лишь безобидно ковырялись в носу и пинали портфели по двору, подгоняя их криками и свистом. Они тоже бросались обидными словами, но делали это неумело – слова падали на землю куриными яйцами и разбивались, так ни разу и не достигнув цели.

– И кто ты? – спросил Принц, а его пальцы продолжали танцевать по постели. – Кошечка? Или нет, нет, нет… – Он задумчиво коснулся своего фарфорового подбородка. – Ты собачка. Маленькая, послушная. Даже умеешь что-то приносить. Я прав?

Он стер темный подтек тыльной стороной ладони – и тут глаза его ожили, уставились на почерневшие костяшки. Голос звучал не зло, устало, но эта усталость свернулась колючим шарфом вокруг Марининой шеи, стянулась узлом, сдавила.

– И что ты молчишь? Ты же зачем-то пришла, собачка? Или просто захотела постоять в дверях?

Быть может, Принц и не швырял в нее книгами. Но его тихого голоса хватило, чтобы украсть Маринино дыхание.

– Я не собачка. – Марина постаралась ответить решительно, взросло, но горький ком слез заполнил рот, уродуя каждое слово. – Дурак! – ругнулась она неумело, совсем как мальчишки из класса: оскорбление разбилось об пол, не задев Принца даже жалкими липкими брызгами. – Тупой дурак! – запищала она, а комната перед ее глазами дрогнула и поплыла, мешая черное с черным.

Яичный щит не спасал. Он вообще начинал казаться Марине огромной глупостью, с этими остывающими кругляшами колбасы и некрасивой сырной коркой – будто кто-то пожевал и выплюнул ее, невкусную. А в голове исказившийся Бабочкин голос повторял мамино излюбленное «Я же говорила», вязкое, холодящее Марину, делавшее ее в глазах взрослых испортившейся. Как сломанная игрушка или покрытые пушком плесени огурцы. Но Марина не была ни игрушкой, ни огурцом, ни тем более собачкой, а потому решила уйти и перечеркнуть закрытой дверью неприятное знакомство, навсегда отделив себя от Принца с самым обычным человеческим именем. Сашка.

Будь рядом папа, он нашел бы правильные слова. Он вообще мастерски находил всё – от пропавших кукол до оправданий. Он бы стер разговорами грусть с Марининого лица, нарисовал объятьями улыбку – как мог он один. Но здесь был лишь Принц, вжимавший тяжелую темную занавеску в подоконник, чтобы даже крупинка света не упала на его тонкое, усыпанное крошками веснушек запястье.

Марина утерла мокроту под носом и надавила пальцами на глаза, пытаясь раскрасить комнату пляшущими цветными кругами. Обида жглась изнутри, но уже меньше, потихоньку сбегая вместе со слезами. Марина не была собачкой – даже на семейных праздниках. Чаще – снежинкой в серебристом ободке с большим пуховым шариком сбоку. А мама в такие моменты говорила, будто там, далеко, в ее детстве, дошколятам кололи головы мишурой. От маминых воспоминаний чесался лоб.

– Оставь. – Принц заерзал на постели, заскрипевшей старым бабушкиным креслом, и потянулся к столу у кровати: там стоял пустой стакан в красивом, напоминавшем крошечные городские ворота подстаканнике, который окружали коробки и пузырьки. Принц смел их ладонью, будто пытаясь прогнать от себя, совсем как Марину. – Тут положи, – процедил он, щипнув себя большим и указательным пальцами за переносицу.

Марина бросилась собирать беглецов. Подняла с пола прозрачный домик для таблеток, расставила по цвету – от самого светлого к самому темному – пузырьки, а за их спинами расположила коробочки, словно плечистых стражей в бело-синих плащах. И ничто, ни один предмет не тронули трещины. Марина приложила ладонь к груди, прощупала ключицы спрятавшегося внутри себя скелета и с удивлением поняла: Принц не оставил сколов и на ней. Хотя ноги по-прежнему дрожали, а внутри бурлило негодование – а может, просто желудок опять напоминал, что ел одних лишь червей.

Тарелку Марина попыталась поставить в самый центр стола, где она своей белизной напоминала бы странное сырно-колбасное солнце. Но заботы Принц не оценил. Он схватил угощение, вновь потревожив пузырьки, – те раздраженно зазвенели, стукаясь друг об друга, – и осмотрел со всех сторон, облизывая острым языком потемневшую нижнюю губу.

– И чем прикажешь мне это есть? – Из его рта вновь потек яд, но Марина лишь стряхнула его с предплечий двумя резкими движениями, боясь к концу беседы все-таки уйти треснувшей или с черным пятном под кожей.

Она поначалу хотела спросить про волшебное слово и даже встать как мама – недовольно, прижав кулаки к бокам и превратив губы в тонкую злую нить, – но лишь послушно кивнула. Путь до кухни удлинился: ноги казались вареными макаронинами, на которых сложно сделать и шаг. Коридор трясся, угрожающе шевеля скрученными под потолком обоями. А может, тряслась сама Марина, сминавшая в этот момент нарисованную на футболке кошку, которая, конечно же, была ни в чем не виновата и от обиды покрывалась заломами.

Трезубую вилку – как у морского царя – Марина положила на стол, чтобы ненароком не коснуться пальцев Принца. Те вновь бродили по одеялу, изучая каждую складочную волну, то пропадая за особо вспенившейся, то ловко седлая ее. Тарелка застыла у Принца на коленях. А в раскинувшейся на ней яичнице не хватало кругляка колбасы.

– Принеси воды. – Там, где у людей была вежливость, у Принца плескалось высокомерие.

Приправленное кислым сахаром негодование взбурлило в самой глубине Марины, но так и не вырвалось наружу. Она забрала стакан у кружевного подстаканника и пошла журчать краном в ванную. Долго трогала воду пальцем, пока та не стала леденющей, и вернулась довольная, чуть не переливая запертое в стекле море через край.

– Из-под крана? – тут же догадался Принц и скорчил такое страшное лицо, будто Марина вмиг стала ему ну совсем отвратительна – как ползущая по подушке многоножка.

Марина боялась, что он ударит, что накричит почти неподвижным ртом. Но Принц просто выхватил стакан и придвинулся к подоконнику. Полился выпущенный из-за штор свет, занял комнату. А следом за ним через распахнутое окно влетел ветер, неся в призрачных ладонях горсти снежинок.

– Совсем бестолковая, – разочарованно обронил Принц, после чего отправил воду в полет. Та громыхнула о козырек нижнего балкона. – Никогда больше, – долетели до Марины едва слышимые за гулом ветра слова, – никогда больше, собачка. А хочешь сделать что-то хорошее – так разбуди бабушку.

Он не стал есть. Отставил одинокую тарелку застывать внутренностями на темном столе, под выключенной сферой лампы, и сунул пальцы между вывалившимся окном и рамой. Марина следила за тем, как Принц дирижирует снежинками, облетавшими его ладони. Ей больше не было места в этой комнате – та будто сжималась, пытаясь вытеснить незваную гостью. Марина шагнула назад, стараясь не врезаться в дверной косяк, когда взгляд ее упал на изгиб простыни. Там под кроватью белела ручка, разделенная пополам тонкой полосой.

Судно. Такое же стояло в палате мамы – крохотный кораблик без парусов и с широкими бортами, – делая ее еще больше похожей на море. Марина знала, зачем их прячут. Она бы прятала тоже, боясь, вдруг кто-то случайно, совсем как она сейчас, увидит и вмиг все поймет.

Выходит, болезнь Принца не давала ему подняться. Вымыть волосы, почистить зубы, взять вилку с кухни, до которой четыре великанских шага. Сделать все то, что с такой легкостью выходило у самой Марины. Стыд опустился на ее злость липкой мокрой тряпкой, скрыл под собой – скрыл, но не убрал совсем. Марина зажала себе рот, подавившись извинениями – но те пытались пролезть сквозь пальцы.

За болеющей мамой в основном ухаживал папа – и в эти моменты они совсем переставали ссориться, превращаясь в одно полное любви существо. Но и Марине доставалась по-настоящему взрослая ответственность: она, как и дома, убиралась. Забирала крохотный белый кораблик, сжимала губы в нитку и на цыпочках уходила, позволяя маме и папе помолчать друг с другом о чем-то личном.

В ванной Марина заплакала в холодную воду, сунув под кран лицо. Спрятавшиеся на время слезы ждали, когда она останется одна. Ждали, чтобы побежать маленькими круглыми ножками по щекам и, устав, осесть за крыльями носа и во впадинке над губой. Марина гнала их руками – смахивала в сверкающую от чистоты раковину – и тихонько пищала, обозлившись на Принца, на себя и на чужую квартиру. Над ее головой укоризненно покачивались белые колготки.

А кораблик, пропахший лекарствами и человеком, пенился, щедро намазанный детским шампунем, и время от времени отправлял в полет крохотные переливчатые пузырьки. Марина всякий раз отвлекалась, когда очередной взмывал в воздух, ловя радужным боком белый лампочный свет. Пузырьки уносили грусть – так казалось, ведь, засмотревшись на них, Марина забывала плакать, – и она, нисколечко не жалея, лопала их указательным пальцем.

Вернувшись, она не нашла яичницы – та спорхнула с тарелки и испарилась, – а Принц, как и подобает особе королевских кровей, вытирал пальцы тонким, похожим на кружевное облако платком. Он не благодарил. Не поблагодарил, даже когда Марина вернула судно, затолкала поглубже под кровать. Она и сама, стирая с лица холодные капли нежно-розовым коротким рукавом футболки, не собиралась сыпать словами. Здесь – то ли в чужом городе, то ли в холодной комнате, – они становились невесомыми и улетали, будто и не звенели никогда.

Положив в пустую, покрытую блестящими разводами тарелку трезубец и наступив на место, где линялые деревянные елочки коридора врезались острыми верхушками в гладкие белые доски комнаты, Марина остановилась. В голове щелкнул выключатель – и так резко, что она почти перепугалась, когда в памяти, точно некрасивый бесцветный логотип, всплыло мальчишеское лицо, перечеркнутое белой трещиной.

– Ты, случайно, не знаешь Ванечку? – чуть слышно спросила Марина, а Принц, и без того неподвижный, обратился в статую.

Чужой город, серый город пестрил усыпанными цветками халатами, алыми помадами и шоколадной крошкой веснушек на бледных руках, и все же в этом многообразии людей и красок знали и Толстого Дядю, и Ванечку с листка.

– Знаю, – послышался голос, но какой-то уж очень чужой, не принадлежавший Принцу. Он звучал мягче.

– Правда? – оживилась Марина, и ноги сами принялись топтать верхушки ненастоящих елок.

– Он жил здесь до тебя. В твоей комнате. – Острые ответы впились Марине прямо под левую ключицу, ужалили голодными осами. – Пока окончательно не стал медведем.

Марина тут же подумала о брелоке в рюкзачке: неужели это он, Ванечка? Мама, конечно, объясняла, что люди не обращаются ни в волков, ни в медведей, ни в других людей, но с клыками. Но чужой город нашептывал совсем иное.

А может, Принц просто шутил.

– Люди не бывают медведями! – Марина попыталась уколоть его в ответ, не прибегая при этом к нелепым оскорблениям.

– Ванька. Светловолосый. Со шрамами на лице. – Принц попадал точно в слова с листка. – А еще он совсем не кричал. Вот как ты сейчас. – Он повернулся – на Марину, – и она увидела очерченные темными кругами недосыпа глаза-льдинки. – Именно поэтому из него вышел хороший медведь.

– А он был большим медведем? Или маленьким? – решила на всякий случай уточнить Марина.

Она не верила Принцу, но страх внутри распускался огромным дурнопахнущим цветком – как когда посмотришь страшный фильм. Даже если в Марининой комнатушке никогда не было ни одного призрака (папа убеждал, что их отпугивают крест, чеснок, он сам и пылесос), стоило случайно наткнуться на что-то пугающее – и будто весь потусторонний мир перебирался жить к ней под кровать, в шкаф и на подоконник.

– Маленьким? – Глаза Принца превратились в две блестящие монеты. – Для взрослых – маленьким. А для тебя, наверное, большим. Его не так давно забрали. Всех игрушечных медведей рано или поздно забирают.

В его ответе не было смысла. Зато он снял с Марининых мыслей страх, как тонкую пленочку с молока. Снял и отбросил в сторону. Принц наверняка знал Ванечку – иначе как угадал его сохраненные в буквах черты? – но говорил о нем с неохотой. Возможно, из обыкновенной мальчишеской вредности. Они могли познакомиться в школе или на детской площадке, где ребята постарше отвоевывают территорию у малышни. А Принц, пусть и не мог сейчас ходить, был похож на того, кто может что-то запросто отобрать и присвоить.

К тому же, если бы Ванечка и правда жил здесь, в ее комнате, Бабочка бы сказала об этом. Марина доверяла Бабочке, забравшей ее с вокзала и накупившей несколько пакетов еды – она не поскупилась даже на белые коробочки апельсинового сока, которые теперь прятались между стенкой и кухонным шкафом, выглядывая из тени.

– У тебя тоже забрали имя. Как у Ваньки. Как у меня, – продолжил после недолгого молчания Принц, будто и не заметив, что его не удостоили ответом. – Только ты пока об этом не знаешь.

Этот туманный разговор порядком утомил Марину, а тарелка в ее руках все еще хранила колбасно-яичный запах, отчего желудок извивался дождевым червем. Ей уже не хотелось слушать ни про имена, ни про дурацких медведей – мысли затопила желтизна апельсинового сока, по которой дрейфовали, подняв украшенный сахаром мармелад вместо парусов, румяные хлебные мякиши, щедро смазанные маслом. Марина заерзала, метнула взгляд на дверной замок, вываливший наружу язык – бирку ключа, – и, наступив на верхние веточки елочек, оставила Принца, как тот и хотел.

– Я разбужу бабушку. – Вежливость вынудила ее вновь заговорить. – Ты только не говори, что я приходила. Вдруг наругает.

– Хорошо. – Ей показалось или Принц и правда улыбнулся? – Уходи. – А когда Марина уже толкала дверь, погружая комнату во мрак, она услышала такое неожиданное: – Можешь звать меня Сашкой.

В этот самый момент его корона осыпалась пеплом. А Марина провернула ключ, запирая внутри капризного Принца и его последние слова. Прячась в тени дверного прямоугольника, она бросила в него свое имя, по-прежнему звонкое, но его тут же съел вновь прорезавшийся голос мужчины, живущего внутри деревянной коробки радио. А ведь совсем недавно он вежливо молчал, возможно, просто не желая злить Принца.

Сбросив под рукомойник тарелку и трезубец, Марина отнесла Маленькой Женщине ее яичницу, а к ней ложку – как в папином любимом мультике про бабуленьку, волшебника и говорящий огонек. В ее комнате настенные часы делили день на две неровные половинки, застенчиво отстукивая секунды. Марина взглянула на толстенькую стрелку, подпирающую цифру восемь, попросила громкоголосого мужчину быть немножечко потише и отправилась, прикрыв за собой дверь, на охоту за колбасой и яйцами – уже для себя. А за окном весна никак не могла наиграться в зиму, швыряя в лица прохожим горсти снежинок и надевая на крыши машин пушистые белые шапки.

Конечно, Марина разбудила Маленькую Женщину, как и обещала, перед этим хорошенько покормив разбушевавшихся в животе червей. Та долго благодарила за уже остывшую яичницу, стреляла глазами в круглый циферблат часов и ругала съевшееся слишком быстро время. К Принцу Маленькая Женщина не спешила – Марине даже поначалу показалось, будто она не понимает, о ком ей говорят, – но наконец все же пошла, вооружившись расческой, зубной щеткой и пастой, выходившей из тюбика исключительно полосатой. О своем знакомстве с Принцем Марина умолчала, решительно сказав, что мальчик по соседству постоянно стучал, не давал спать – вообще ничего не давал. Обманывать она не любила и не умела, но Маленькая Женщина проглотила полуправду, как совсем недавно – яичницу.

Днем, к которому время шло бесконечно долго, позвонила Бабочка, чтобы напомнить о завтрашнем визите гостей и попросить Марину – самую ответственную – прибраться и вместе с Маленькой Женщиной приготовить угощение. Маленькая Женщина по-детски радовалась чужим людям, и от смеха все ее тело содрогалось. Она нашла в шкафу платье цвета карамели, украшенное рядами белых точек, и долго рассказывала, как оно поселилось в доме и что к нему шла необычайно модная шляпка, но сбежала, испугавшись моли. Когда Маленькая Женщина вспоминала о прошлом, то превращалась в радио – кряхтящее и несмолкающее. Но Марине нравилось ее слушать и, сидя на полу, примерять красные туфли, слишком большие для ее пока не выросших ног. А еще – нюхать пахнувшую старостью помаду и мазать на пальцы квадратную тушь, вспоминая, что мамина жила в блестящем длинном тюбике.

Вечером, заворачивая салат из мелко рубленных яиц и сыра в простынки из ветчины, Марина думала о том, что не так плохо иногда выбираться в гости. Маленькая Женщина делилась важными девичьими премудростями, которыми Марина потом сможет похвастаться перед мамой; радио наполняло пожелтевшую от света кухню бабушкиными любимыми романсами; снаружи в припорошенной снегом темноте собаки выгоняли на прогулки своих засидевшихся дома людей. Марина выглядывала за пределы квартиры, посыпая розовые рулеты свежей зеленой петрушкой, и так ей хотелось тоже выйти, подставить еще не убежавшему морозу щеки и скатиться с горки, запачкав недавно выстиранные колготки. Но не сегодня. И даже не завтра. Но хотя бы потом – она обязательно спросит об этом Бабочку.

Ближе к ночи салаты в неаппетитной пищевой пленке спали в погасшем холодильнике, закуски, отправленные на балкон, следили через широкие стекла за подъезжающими машинами и загорающимися окнами, а толстенькие куриные ножки манили своим запахом из духовки. Марина сидела, забравшись с ногами на табуретку и положив голову на сложенные руки, пока день через тонкую трубочку выпивал из нее последние силы. Маленькая Женщина гнала ее спать, размахивая пятнистыми руками, но Марина упрямо сидела, пришпиленная Бабочкиной просьбой, и не давала глазам окончательно закрыться. И размышляла о том, что Александр – самое подходящее для принца имя.

Сказка о Бумажном Принце

2

Так Бумажный Принц остался в замке. Стараниями Танцующей Королевы он снова обрел глаза – но пустые, белые, совершенно безжабные, – и теперь смотрел ими через узкое окошко на припудренную пылью дорогу. Но стоило почувствовать на себе взгляд случайного путника – и Бумажный Принц тут же скрывался, не желая показываться. Он запирал дверь, оставляя лишь небольшую щель для вкусной еды, невкусную же он швырял – в стены или из окна, в головы зазевавшихся людей.

К нему не разрешали заходить – а всех незваных гостей он гнал, бросая в спину первое, что попалось под руку. Лишь изредка Бумажный Принц покидал комнату и отправлялся в библиотеку, где теперь жила Танцующая Королева. Она сидела в окружении книг, не трогая и не открывая ни одну. Бумажного Принца Танцующая Королева больше не узнавала и, кажется, даже не видела. Когда он приходил, она просто смотрела в стену – между входом и одним из шкафов, где по камню ползла трещина, напоминавшая черную паутину под ее кожей.

Книги Бумажный Принц любил. На их страницах чужие прикосновения превращались в буквы, а те складывались в удивительные приключения. Они приятно щекотали кончики пальцев и голову. Только за чтением Бумажный Принц забывался, а затем приходили люди с едой и отбирали его у путешествий навязчивым стуком в дверь. Бумажный Принц злился.

– Не трогайте меня! – кричал он, отправляя в полет очередную красивую тарелку, от которой оставались совсем не красивые осколки.

Чернота, некогда жившая в его глазах, настигла и Танцующую Королеву – теперь, стоило ей надеть платье, как оно превращалось в усыпанный дырками грязный мешок. Но она продолжала верить, будто носит наряд, достойный правительницы. И улыбалась, водя руками по трещащей ткани.

Чернота была тем единственным, что не оставляло Бумажного Принца. Он прогонял ее, смахивал с себя, но она проникла слишком глубоко. Тогда Бумажный Принц смирился. Он сделал из нее оружие – тяжелое копье и круглый щит: так было легче отгонять любопытных слуг и людей, невовремя приносивших еду. Поначалу он хохотал – как смешно удирали непрошеные гости, роняя свои тяжелые ботинки и грохоча подносами! От смеха уголки глаз размывали большие круглые слезы, таких не было у настоящих, не сделанных кем-то людей.

Но вскоре смех скрылся внутри Бумажного Принца, отказавшись появляться. Оружие, верная защита от всего раздражительно громкого и неуместного, стало врастать в тело, заменив собою руки. Бумажный Принц больше не мог переворачивать страницы любимых книг. Слуги – те самые, потерявшие у его покоев немало ботинок, которые теперь трофеями покоились на полках, – отказывались читать ему вслух. А Танцующая Королева медленно порастала настоящей паутиной – пауки плели сверкающие нити, даже когда она привидением парила по замку в своих лохмотьях.

И пока королевство неизбежно вкатывалось в новые дни, перемалывая минувшие, замок застыл молчаливым каменным изваянием. О нем, как и обо всем застывшем, постепенно забывали, выстраивая вокруг себя новую жизнь, на которую с тоской смотрели из узких окон слуги. Бумажный Принц не хотел слышать человеческое счастье, но не мог заткнуть уши, не хотел видеть чужое сияние – оно слепило белые глаза. А еще – в этом он признавался себе довольно часто – он злился на Рогатую Королеву, ведь именно она сделала его таким.

Она сделала его.

Мимо замка пробежала неделя, которую почти догнала следующая, и на пороге появилась Крылатая Принцесса в своем пушистом белом одеянии. Она сверкала – улыбкой и глазами, – чувствуя на плечах приятную тяжесть родных мест. Она шла, а каблуки ее отсчитывали секунды, вновь заводя, будто давно остановившиеся часы, древний замок. Она распахнула плащ, и из-под него выскользнула девочка.

Когда-то она запачкалась – как пачкается каждый ребенок, – подняв в воздух миллионы цветных брызг и обдав ими всех, кто стоял рядом. На ее теле не было ни единого черного пятнышка: черноте не удавалось добраться до нее. Крылатая Принцесса встретила девочку случайно – она шла по ярким следам, которые не укрыла даже вечно недовольная дорожная пыль. Девочка без страха бежала сквозь города, щекоча ветер маленькой кисточкой, и желала всем доброго – не уточняя, утра, дня или вечера. И люди желали ей доброго в ответ.

– Куда ты так несешься, Маленькая Кисточка? – спросил однажды добрый фермер, прикрепляя ей на грудь это новое имя – «Маленькая Кисточка».

– Рисовать новый город, – ответила она, мазнув пальцами по блестящим щекам. – Мы с мамой и папой жили на мельнице, но ее разрушил злой ураган. Он почему-то очень не любит мельницы, – огорченно сообщила Маленькая Кисточка. – Так без дома остались мы. И наши соседи. И соседи наших соседей. Представьте: ни одной мельницы вокруг!

– Это ужасная беда, Маленькая Кисточка, – пожалел ее добрый фермер.

– Вот я и ищу красивое место – чтобы с лугами, полями и реками, – где нарисую новый город. И туда придут мама и папа. И наши соседи. И соседи наших соседей, – поделилась с ним Маленькая Кисточка. – Там будет много мельниц. И не только их. Обязательно забегайте.

Перед Маленькой Кисточкой открывались ворота в деревни, где она, конечно же, задерживалась лишь ненадолго, оставляя в память о себе буйство красок, распускавшееся цветами на деревьях и пухлой редиской на грядках. Крылатая Принцесса долго шла по полосатым следам детских ботинок, пока наконец не увидела ее – лохматую, пушистую и чумазую.

– Мне очень нужна твоя помощь, Маленькая Кисточка, – обратилась к ней Крылатая Принцесса. И, даже если бы она не знала Кисточкиного имени, то наверняка угадала бы его: оно подходило девочке, словно сшитое по фигуре платье. – Во владениях старой Танцующей Королевы, – она не решилась назвать их своими, даже название не произнесла вслух, считая его слишком хрупким и боясь разбить вдребезги, – есть один мальчик, черный, как уголек. Его нельзя касаться, иначе чернота поглотит и тебя. Внутри него живет злоба, ее поселили не намеренно, не подумав. Но с каждым днем она поедает его. И у нее настолько острые зубы, что вскоре она доест мальчика и займет его тело, надев его, точно удобный наряд.

Она умолчала, что злоба Бумажному Принцу досталась от матери, Рогатой Королевы, боясь, вдруг Маленькая Кисточка, не перечившая никогда родителям, откажется помогать. Ведь маленьким людям люди большие кажутся вечно правыми и очень серьезными. Они не могут глупо ошибаться и забывать свою злобу там, где ей не место!

– Меня зовут Крылатая Принцесса, я дочь Танцующей Королевы. И в благодарность, Маленькая Кисточка, я подарю тебе земли. Там есть и луга, и поля, и реки. А еще там очень не хватает мельниц, – добавила Крылатая Принцесса. – Я не знаю, к кому еще обратиться. Колдуны выгоняли меня за порог, едва узнав о болезни мальчика.

Ноги Маленькой Кисточки топтали пыльную дорогу, готовые вновь броситься бежать, но она умело придерживала их за шнурки, словно коней в разноцветных яблоках. И наконец она, преисполненная решимостью, ответила:

– Нет такой напасти, с которой не справится моя кисточка!

И вот, выйдя из-под плаща Крылатой Принцессы, Маленькая Кисточка взмахнула своим волшебным инструментом – и серый камень обвил сочный виноград, лозы которого тут же отяжелели от набухших фиолетовых ягод, а в коридор хлынул живым бесконечным потоком свет, разгоняя холодную темноту по углам. Пустые рыцарские доспехи уже стучали забралами, приветствуя Маленькую Кисточку, и изящно – насколько позволяла стойка – кланялись вернувшейся Крылатой Принцессе, а она кивала им, сияя белоснежной улыбкой. Хлопали дверьми комнаты, будто пытаясь проморгаться после долгого сна. Под потолком, раскрывая свое картиночное нутро, пролетела целая стайка маленьких книг, явно искавшая место для гнездования.

– Тебе предстоит много работы, – проговорила Крылатая Принцесса, на плечо которой уселся крошечный томик сказок и зашуршал страницами. Она погладила его по переплету.

– Я не боюсь работы, – широко улыбнулась Маленькая Кисточка. – А потом я приготовлю самую вкусную пастилу. И угощу ею вас. И Танцующую Королеву. И болеющего мальчика. И даже его злобу. После пастилы ей совершенно перехочется есть людей.

И она направилась в сердце замка, с которым, сам того не зная, уже начал срастаться Бумажный Принц.

Третий день без имени

С самого утра город обсыпало белыми крупинками. Солонки облаков щедро приправляли дома и машины, скрывая за снежным одеялом окружающую серость. А из-за приземистых зданьиц выкатывалось острое солнце – оно не грело, но охотно резало глаза. Марина морщилась, как от лимона. Марина пряталась за ладонями, которые яркий свет окрашивал в мутно-розовый. Марина сучила ногами, сбивая одеяло в пышный ком. Но ничего не помогало: чужой город настойчиво будил, требуя внимания, словно совсем маленький капризный ребенок. Он не понимал слова «нет».

Марина жила внутри просторного белого кубика, который чуть ли не сиял. Он был весь ровный, гладкий, с единственным черным пятном – крутящимся стулом, раскинувшим по полу щупальца с колесиками. Впрочем, сейчас его спинка куталась в Маринину вязаную кофту нежного пионового цвета.

На изогнувшемся волной столе стояла ваза с одиноким сухим цветком. Марина чувствовала себя неуютно рядом с ней, ведь вместо привычного гладкого сосуда, похожего на жившие в подвале банки – только без огурцов, помидоров и прочих купающихся в рассоле овощей, – она видела лицо с пустыми белыми глазами, безволосыми дугами бровей и поджатыми губами. Лицо смотрело недоверчиво, недовольно, поэтому в первый день Марина отвернула его к стене. Но оно оказалось и с другой стороны – и вообще с каждой.

Кровать с пышным одеялом скучала без своего человека. Поэтому впервые упавшую в ее объятья Марину она решила попросту съесть, утопив в слишком мягком матрасе. Марина чувствовала себя принцессой, но это ей не слишком нравилось. Ведь каждой принцессе полагалась своя горошина – порой невидимая, но ощутимая. Марина вертелась, задыхаясь в белом коконе, а сон не мог проникнуть к ней через тысячи молочно-белых складок.

Но привыкла Марина довольно быстро. Смирилась – с горошиной, с городом, с белым безглазым лицом. Даже с шаркающей Маленькой Женщиной, бесконечно говорившей на кухне с несуществующим и неотвечающим собеседником. Марина мысленно нарисовала календарь, состоявший всего из семи дней, и теперь зачеркивала в нем квадратики, не оставляя белых зазоров. Два чернели выбитыми зубами. Пять слепили чистотой.

Новый год давно ушел, а следы его замело затянувшейся зимой, которая бессовестно вторглась в март. Но знакомое волнение искоркой вспыхнуло в груди: сегодня придут гости и принесут на куртках, шубах и пуховиках праздник. Марину не смущало то, что здесь она не знает никого, ведь мамины и папины знакомые когда-то тоже были новыми, неношеными, но они пересекали порог с улыбкой, выворачивали сумки и карманы, смеялись и находили самые добрые слова, которых становилось только больше с каждым поднятым бокалом.

Выбравшись из одеяльного плена, Марина мешком рухнула на пол и, найдя розовое пятно рюкзачка, раскрыла его запечатанный молнией рот. В ноги легла мамина книга, пахнущая папиной рыбой, тетради с яркими рисоваными обложками, гремящий внутренностями пенал и одежда – сплошь бело-розовая. Марина раскладывала ее перед собой, тщательно выбирая, в чем появиться перед гостями.

В соседней комнате застонал и заворочался Принц. Марина подползла по гладкому бесшовному полу, приложила ладонь к шершавой, будто покрытой шлифовальными листами стенке, без слов желая доброго утра. Она представляла наполнявшее спальню тепло – в виде огромного желтого шара, конечно же, – и улыбалась. Принц был грубым, его слова застряли где-то внутри, периодически побаливая, но сейчас, выспавшись в обнимку с мыслями, Марина думала, а какой стала бы сама, лишившись возможности бегать и ходить. Папа бы катал ее на себе, в этом она не сомневалась, но стыд наверняка выел бы ее изнутри, оставив на месте хорошего и доброго ровную круглую дыру. Это уже не Марина-снежинка, даже не Марина-собачка, а Марина-бублик.

К приходу гостей Марину обычно наряжала мама: сметала с полок самую красивую одежду, кружила голодной птицей, выискивая заметные лишь ей несовершенства, но всегда останавливалась на одном. Ведь платья, так говорила мама, делают девочек красивее, а мальчики в костюмах выглядят представительно. Марина не до конца понимала, что же это значит, но ей нравилось быть красивой. А значит, нравились и неудобные платья, в которых иногда жутко мерзли коленки.

– Маринка, а давай меняться? – шепнул ей как-то папа, протягивая то, что с теплом называл джинсами своей молодости. – Я сегодня побуду красивым, а ты расскажешь дорогим гостям, – его голос дрогнул, будто он собрался говорить о чем-то смешном, – о зарплате. Планах на будущее. Или, вон, о крысе в распределительном щите!

– Олежик! – ахнула мама и тут же встала в свою строгую позу.

– Да я тебе говорю: она реально запеклась! – хохотнул папа, забыв включить мамину любимую серьезность. И Марина засмеялась вместе с ним под недовольным маминым взглядом, хоть и не видела в истории о крысе ничего забавного.

Выбор пал на теплый сарафан, связанный морщинистыми бабушкиными руками. Марина с чувством выполненного долга и кульком одежды побежала наводить красоту и доказывать зеркалу, что не такая уж она и низкая. Отросшие завитки лежали на голове курчавой шапкой, а нижний зуб вдруг принялся угрожающе шататься под натиском щетки. Марина покачала его – сперва указательным пальцем, потом языком, – и оставила до времени: только бы не выпал перед гостями и не застрял в зеленом яблочном боку. Ей ужасно не нравилось собирать в копилку истории, от которых стыдно. Но с каждым годом они сыпались прямо с неба, угрожая когда-нибудь закопать Марину по самую макушку.

Дверь открылась, когда Марина, уже нарядная, гипнотизировала часы в комнате Маленькой Женщины, убеждая длинную тоненькую стрелку шевелиться быстрее и тащить за собой коротенькую толстую. Бодро застучали каблуки-молоточки. Марина подскочила, наспех подтянула колготки, гармошкой собравшиеся у коленей, и побежала встречать, зная, кого увидит в темноте коридора. Бабочка была белой и почти светилась, купаясь в льющихся с кухни косых лучах. Марину же окутали запахи улицы и духов – яркое смешалось с прохладным и ударило по голове.

Настроение Бабочки было приподнятым, как и ее уголки губ. Она легко смахнула с плеч куртку и отправила ее в недра скрипучего шкафа, моль из которого выгнала жесткая, скрученная бело-оранжевая корка. Марина вновь подскочила и, беззвучно приземлившись на носки, бросилась обниматься. Она не ожидала почувствовать окутанные морозом ладони, но Бабочка коснулась ее спины и прижала к своей белой рубашке. Бабочка была мягкой, и Марина с удовольствием прильнула щекой к ее животу.

– Еле дозвонилась до твоей мамы, – тихо произнесла она, и это было лучше любого вежливого приветствия. – Андрей Геннадьич номерок подкинул, – добавила она, проводя ладонью по Марининой голове и забирая завитки волос за ухо. Будто Марина успела забыть, кто хранит внутри себя все важные номера. – Непросто мне было. Думаю, ты понимаешь.

Марина не понимала, но все-таки кивнула.

– И что? – только и смогла выдавить из себя она, боясь холодных волн разочарования, которые бы вмиг, подхватив, снесли ее. Вниз по горлу прокатился теннисный мяч, задержавшись между ключицами, а затем ухнул в желудок, потревожив озерцо кислого чая.

– Она вся взмыленная. Вся, Мариш. Но она уже купила билет на поезд. – В голосе Бабочки зазвучала весенняя капель, словно она вместе с Мариной ждала новостей. – Так что дней через пять она уже будет здесь.

– А папа? – недоверчиво поинтересовалась Марина. Папа защищал, эти слова мама вырезала внутри ее головы, как вырезали надписи на скамейках. Марина не до конца верила. И боялась: вдруг он не вернется – и неважно, по какой причине.

– Он приедет позже. Сейчас такие цены на билеты, знала бы ты, – заворчала Бабочка, вмиг прибавляя к своему возрасту ровно столько же (умножать Марина пока не умела). – Разориться можно. Скажи спасибо, что хоть маме хватило. – Она превратилась в Бабочку из первого дня – недовольную тем, что Марине приходится в очередной раз объяснять вещи, которые настойчиво шепчет на ухо всем своим жителям чужой город.

Но пока Бабочка возмущалась, Марина чувствовала, как теннисный мяч обращается обычным намятым снежным комом, тает где-то внутри нее и растекается приятной мятной прохладой. А может, он скорее напоминал жвачку. Папину любимую. Прижимаясь к теплому Бабочкиному животу, Марина вдруг поняла, что ужасно скучает по папе. И из глаз водопадами хлынула грусть. Марина пыталась прогнать ее, прижимая кулаки к щекам, но та была слишком сильной, слишком большой для совсем невзрослого тела.

– Ну что ты? – прошептала Бабочка, а Марине показалось, что именно так звучит чужой город: ласково льется в уши, пытаясь заполнить человека до краев. Но сейчас Марина была не против – пускай прогоняет грусть, пускай превращает ее в капустный листок, фаршированный словами. – Что ты, Мариш? Она же приедет. И папа приедет. И Андрей Геннадьич, чтоб его… – Бабочка достала тонкую салфетку – кажется, из рукава, как делали волшебники – и промокнула Маринины уголки глаз, забирая слезы. – Ты только не плачь, хорошо? А то у тебя глаза толстыми будут.

Внутри щелкнуло – включилось любопытство вперемешку с недоверием, – и Марина прищурилась, выглядывая из-под волнистой от мокроты салфетки.

– Глаза не бывают толстыми, – серьезно сказала она, но для верности поискала зеркало.

– А вот твои будут! – Бабочка ухватила ее за нос.

Марина ойкнула, отшатнулась и упала – на самую попу – под негромкий Бабочкин смех. А когда боль ушла – спустилась к ушибленному месту, – Марина улыбнулась. И на всякий случай потрогала под глазами: вдруг и правда опухли. Но те жили своей жизнью: шевелились под подушечками, глядя то в разверзнутую шкафную черноту, то на пушистые лапы света, проникавшие сквозь деревянные висюльки, и совершенно не собирались толстеть.

– Мы вчера столько приготовили! – заявила Марина, громко шмыгая носом и заталкивая скучания по папе поглубже в себя. Она старалась делать это легкими движениями – такими Бабочка скармливала шкафу свои вещи.

Минутная стрелка понеслась довольной собакой, увидевшей проезжающую машину, и потащила за собой на полной скорости часовую. Марина и Бабочка заполняли пустоты стола тарелками – чистыми или заросшими едой, – пока весна за окном выкручивала на полную зиму, вытряхивая из облаков весь скопившийся снег. Бабочка напевала – негромко, из русского рока, – а Марина, улыбаясь горе из куриных запчастей, пыталась угадать композицию. Во главе стола, заваливаясь на выступ подоконника, встала пирамида из фруктов. Марина с интересом блуждала глазами по зеленым звездам и пушистым красным шарам, которые вальяжно разлеглись на привычных яблоках, бананах и апельсинах. Но трогать их до прихода гостей не решилась. Вот только гости не торопились.

Дверной звонок принялся заливаться соловьем, когда за окном сгустилась темнота, похожая на растопленный горький шоколад, – не черная, скорее темно-коричневая. Бабочка, не присевшая даже на краешек стула, подправила перед зеркалом лицо, смахнула с плеч невидимые пылинки и нырнула в коридор, оставив Марину под медовым светом кухонной люстры. Через две комнаты пыхтела, втискиваясь в платье, Маленькая Женщина. Сегодня она тоже хотела быть красивой.

– Здра-авствуйте, – протянула Бабочка, и Марина заметила, что ее голос вновь переключился. Щелк. Бабочка была гибкой, она постоянно менялась изнутри, при этом сохраняя привычную форму.

– Ангелина, с каждым разом все хорошеешь, – густо зазвучал коридорный мужчина.

Наверно, где-то существовала книга, в которой хранились все правила для собирающихся в гости. Иначе почему люди – приходя, уходя или поднимая бокалы – говорили одни и те же фразы, лишь слегка изменяя их. Про себя Марина решила эту книгу не открывать. И хвалить платья, прически и лица, только если они действительно понравятся.

– Мы виделись недавно. – Бабочка уколола словами, недовольно хмыкнув.

– И с тех пор ты умудрилась снова похорошеть. – Мужчина вертелся земляным червем, при этом улыбаясь одним лишь голосом. – Познакомься, это Денис Аркадьевич. Я тебе о нем говорил.

– Можно просто… Денис. – Третий человек звучал негромко и дребезжал плохо зажатой струной.

– Очень приятно, – ответила Бабочка.

Коридор наполнился звуками: оттуда шуршало, стучало, скрипело. Марина подступила ближе к двери, выгнулась проволокой – так сильно ей хотелось представить гостей, прежде чем они, затрещав висюльками, набьются в кухню. Это же почти как размышлять о героях книг, воплощенных лишь в буквах, и несмело рисовать их – в воображении или на бумаге. А потом неизменно разочаровываться, найдя среди строчек неправильный цвет глаз, волос или невесть откуда возникшие очки.

Но вот порог переступила Бабочка – впорхнула, бесшумно опуская ноги на блестящий от чистоты пол, – а следом появился, на удивление так же тихо, шкаф. Марина впервые видела таких больших людей: он отбрасывал на пол гигантскую тень и наверняка мог бы закрыть собой солнце. А еще на него ложилось так редко подходящее людям слово – «безупречный». Это когда ты не можешь ни к чему придраться, даже если очень стараешься. Белый костюм и черная рубашка поражали острыми стрелками, волосы цвета нечаянно поставленной чернильной кляксы были аккуратно забраны назад. Марина смотрела – как Шкаф поправляет галстук, как хозяйски оглядывает кухню, медленно поворачивая голову, – и не могла найти в себе силы поздороваться. Испугавшаяся вежливость спряталась в самом низу живота, рядом с растаявшим мятным комом, и не собиралась оттуда вылезать.

– А это у нас кто? – Глаза Шкафа – цвета его же волос – остановились на Марине. Тонкие брови поползли наверх, и лоб пошел волнами. Такими же неприятно безупречными.

– Марин, – шикнула Бабочка и нетерпеливо подтолкнула ее, – хоть поздоровайся.

И в этой фразе было столько мамы, что Марине тут же захотелось обхватить Бабочку руками и попросить уйти отсюда – как когда-то в детском саду. Ведь обычно люди не крали солнце – так делал только крокодил из сказки – и носили белые рубашки и черные костюмы, а не наоборот. Но попытки упрекнуть, ужалить – даже про себя – скатывались с гостя крупными каплями воды и испарялись, не долетев до пола.

– Здравствуйте. – Марина с трудом поднимала испуганную вежливость, так и норовившую вновь бомбочкой прыгнуть в желудок. – Я… Марина.

Шкаф смеялся, но звука не было, его выключили. Его плечи подрагивали, а глаза, сузившись, пускали в стороны тоненькие трещины морщин. Широкая линия рта при этом лишь слегка изогнулась, а уголки очертили глубокие скобки. Гладкое лицо сминалось, будто сделанное из глины; Маринины коленки дрожали, хоть ей и не было холодно.

– Марина, – выдохнул Шкаф в теплый кухонный воздух. Створки его губ не скрипели, а из-за них лился тот самый, густой, как сметана маленького города, голос. – От латинского marinus – «морская». Знала об этом? – спросил он, вдавливая ее взглядом в пол.

– Не знала, – еще тише ответила она, рассматривая заломы Бабочкиной рубашки, в которых, как ей казалось, можно спрятаться – но только если ты очень маленький. Марина еще не выросла. Марина не стыдилась сбегать от гостей в складки чужой одежды.

– Я Виктор. – Шкаф вернул ей любезность, вложил в горячую и потную ладонь, после чего мгновенно утратил интерес, выпуская из-за своей спины человека поменьше.

Людей – в Маринином крошечном мире – частенько поглощали сказочные образы. Отдельные фрагменты внешности, разрастаясь до невероятности, прятали за собою все прочее, намертво приковывали внимание. Так Бабочкины ногти подарили ей тончайшие, покрытые серебристой пыльцой крылья; прошлое Маленькой Женщины превратило ее в балерину из шкатулки, забывшую, как танцевать, а широкие плечи Шкафа будто подпирали потолок, не давая тому рухнуть. Представший же перед Мариной мужчина был неопрятным, худощавым. Обычным. Она цеплялась глазами – за очки, коричневую вязаную безрукавку над таким же скучным коричневым свитером, отросшие волосы и небритость подбородка, – но соскальзывала, точно по недавно подмерзшей хляби.

– Извините, – первым делом сказал мужчина, и глаза его полностью скрылись за бликами очков. Он будто хотел спрятаться за растянутым свитером, болтающимися джинсами и толстыми носками. И Марина, уцепившаяся за Бабочкин рукав, понимала его.

Когда мужчина открыл черную дыру вместо рта, кухню озарила собой Маленькая Женщина. Она была искоркой в платье, посыпанном белым горошком, в туфлях на венозных ногах. Она показывала в улыбке зубы – наверняка выловленные из стакана, желтоватые, но ровные – и разглаживала наряд, прогоняя сухими ладонями почти не заметные складочки.

– Витюша! – Маленькая Женщина бросилась в широкие объятья Шкафа, безошибочно вспомнив его имя. В крохотной коробочке ее памяти, где путались дни, недели и собственные дочки, он, видимо, занимал особое место.

– Маргарита! – Он приподнял Маленькую Женщину, оторвав от пола ее ноги, передавленные тонкими ремешками туфлей. – Это вы для меня принарядились?

– А для кого еще? – кокетливо заметила она. Нос Марины защекотал острый запах – как когда она сунулась в мамину коробку с пряностями. Он тянулся тонкой змейкой от Маленькой Женщины и не был ни сладким, ни горьким – от него просто хотелось чихнуть.

– А это мой старый знакомый. – Шкаф указал на мужчину, о котором Марина успела забыть, настолько тихим и непримечательным он был. – Денис Аркадьевич. Он приехал по объявлению. Заинтересовался старыми игрушками.

– Ань, ты опять что-то за моей спиной вертишь? – возмутилась Маленькая Женщина. Она не умела стоять строго, зато старательно хмурила морщинистое лицо.

– Ангелина, мам, – раздраженно поправила Бабочка, и Марина поняла: она бы тоже устала изо дня в день повторять собственное имя, оно и без того ей не слишком нравилось. – Да, после ремонта столько старья осталось! Часть я на барахолку отвезла, а часть решила продать. Деньги не лишние, мам. Никогда. Или, думаешь, лекарства твои бесплатно раздают?

Когда начались взрослые темы, Марина незаметно скрылась. Она не понимала – ни в деньгах, ни в барахолках, ни в лекарствах: сама она пила только медвежий сироп от кашля, когда температура уползала вверх по столбику градусника, – зато мастерски пушила петрушку на салатных горах. Так говорила бабушка. Поэтому, забравшись на стул с ногами, Марина приподняла опустившийся хохолок на майонезном холме и попыталась превратить в венец. А за ее спиной разворачивался, тускло блестя чешуйками, разговор, который все равно влетал в любопытные уши и щекотал голову изнутри.

– Меня, – это говорил Денис, он делал длинные паузы между словами, будто давясь каждым из них, – интересует с… собачка, – сказал и сглотнул.

Марине стало немного жаль его. В первом классе, куда она гордо пошла по желтым листьям в прошлом году, у них был похожий мальчик. Он спотыкался о вопросы, жевал предложения и неумело сражался с домашней работой. Прочие мальчики не любили его, дразнили жопоголовым – и другими, не менее обидными словами, – и Марина не понимала почему. А потом папа объяснил: потому что он отличается. И, собрав в ладони умные мысли, бережно и понятно вложил их Марине в голову.

Нельзя дразнить тех, кто отличается, так они не научатся: дружить, общаться, понимать, работать. Денис, которому Марина, тайком выглядывающая из-за взбитой ваты волос, могла дать и тридцать, и сорок, и даже пятьдесят, похоже, правда не научился. И мир, посчитав его лишним, наградил его самой страшной особенностью – невидимостью. Не той, которая позволяет тайно пробираться в кинотеатр и смотреть все интересные новые мультики, а той, которая ластиком стирает человека, оставляя лишь невзрачный, но раздражающий контур.

– Ей должно быть… лет восемь, – продолжил Денис.

Обернувшись, Марина увидела, как он поднял руку – так на уроке слипшиеся в цветастую массу ученики привлекали внимание учителя.

– Восьмилетняя плюшевая собака? – ахнула Маленькая Женщина, закрыв руками белый горох на своей груди. – Да зачем она вам, ей-богу, Денис… как вас там?

– Аркадьевич, – ответил за него Шкаф, доставая из кармана толстую коричневую сигарету в тонкой белой обертке. Такие в папиных фильмах курили люди с деньгами – но никогда не докуривали до конца и не плющили о пепельницу, сминая в аккордеон.

– Деточкам-то лучше новую, мягкую. Такую, знаете, чтоб ходила и гавкала, – поделилась Маленькая Женщина, ласково поглаживая платье, о котором помнила куда больше, чем о дочери. – На деточках экономить никак нельзя.

Марина уловила тихий вздох: это Бабочка, сдувшись, опустила плечи и покачала головой.

– Маргарита, – стоило Шкафу взять Маленькую Женщину за покрытую мятой кожей ладонь, как Марина отвернулась – гореть щеками, уставившись в самое сердце колбасных рулетов, – дело не в детях. Денис – коллекционер, его интересуют экземпляры, которые сложно достать. Деньги для него – не проблема. Он зарабатывает столько, сколько нам с вами и не снилось. – Марина вспомнила горькое, нарезанное колечками слово «лукавить», ведь Денис не курил толстые сигареты, даже обычные не плющил. Зато Шкаф выглядел так, словно мог купить весь дом. – Но, вы понимаете, сперва он должен ознакомиться с товаром, изучить. Понять, не обманывают ли его. За этим и приехал. Ну а я – повидать вас.

О коллекционерах Марина знала не так много, но некоторые взрослые, включая ее мудрую бабушку, считали их чем-то вроде вечных детей, тащащих в дом с улицы всякую гадость. Но Марине нравилась идея покупать себе кукол и не давать никому с ними играть, с важным видом заявляя, что они слишком редкие и их легко испортить. Только старенькая восьмилетняя собачка не вызывала и капли интереса. Такая осталась дома, с ней крохотная Марина, размером чуть больше фасолины, спала в обнимку и сосала ее уши – если верить маме, конечно же.

– А ты чего такое старье не вышвырнула-то? – задребезжала голосом Маленькая Женщина. – Бестолочь. Восемь лет хлам хранить. Она ж, небось, плешивая уже вся. Вы уж нас простите, Денис. – Она даже не попыталась вспомнить его отчество. И Марина вдруг поняла: она тоже напрочь забыла его. – Но мы с девочкой, – Марине врезалось между лопаток безликое обращение, – салатиков наготовили, курочку запекли. Если и не понравится собачка, так хоть покушаете.

Возмущаться, напоминать, как делала Бабочка, Марине не хотелось. Ее больше занимали заветрившиеся колбасные бока, с которых слишком рано сняли прозрачную пленку. В жаре кухни, под апельсиновым светом рулетики уставали, выдыхались и покрывались нездоровым румянцем. Им не терпелось перекатиться на красивые белые тарелки – Марина и Маленькая Женщина решили взять одинаковые, не оплетенные плоскими золотыми лозами, чтобы никому не было обидно.

Марина обернулась, собираясь настойчиво зазвать всех к столу, – и врезалась взглядом в подошедшего ближе Дениса. Он не крал свет, двигался бесшумно и выпадал из разговора так, будто в нем и не участвовал. Сколько он стоял, наблюдая за безмолвным общением Марины с рулетиками, она не знала, но глаза его застыли, а руки повисли без движения. Не человек – игрушка, как те, которые он собирал.

– Привет, – сказал он и тут же спрятал взгляд под столом, уставившись на табуретные ножки.

Наверно, он, как и мальчик из ее класса, искал того, с кем рядом можно помолчать и кто точно не станет дразниться. Марина была не против, только бы он больше не подкрадывался, словно монстры из папиных страшилок – клоуны, механические медведи, пришельцы, в которых сидели пришельцы, в которых сидели пришельцы.

– Здравствуйте. – Он не давил собой, как Шкаф, – наверно, потому что выглядел очень маленьким и худым, и Маринина сердитость отступала недавно вспенившейся волной.

Тишина между ними загустела, пока за ее границей только прибавляла громкость чужая беседа. Денис несмело ознакомился с произведениями домашней кухни и сделал то же, что делал тихий мальчик, – отошел к подоконнику. Город темнел сильнее, город гнал домой засидевшихся на работе людей. На засыпанной снегом квадратной площадке под строгим присмотром взрослых пятеро детей, включив внутри себя сирены, неуклюже переваливались в толстых треугольных шубах родом из маминого детства. На их крики отзывались бесхозяйные собаки, ожидавшие у подъездов машины. Марина смотрела во двор сверху вниз и чувствовала себя невероятно взрослой, оставившей громкий возраст далеко позади.

– Денис Аркадьевич. – Бабочка подошла на цыпочках и подцепила его под локоть, готовая тащить из кухни на крючке своих острых ногтей. – Давайте я ее хоть вам покажу, – зашелестела она, аккуратно огибая разговор Шкафа с Маленькой Женщиной.

Денис кивнул, и Бабочка украла его в хищную черноту коридора. Так Марина осталась одна, чужая и взрослая. Вне разговоров и о старой коллекционной собаке, и о том, как подорожала гречка. Потеряв желание зазывать и украшать словами и без того пестрящий цветами стол. По воздуху поплыли первые клочки дыма, касавшиеся Марининых щек; они пахли важностью и деньгами. Шкаф не отворял окно, не выдувал в морозную щель свою вредную привычку, а заполнял кухню собой.

Потянувшись через крабовую горку, Марина выловила из резной стеклянной лодочки оливку и отправила в рот. Лицо тут же съежилось само собой, язык попытался пробиться сквозь зубы и выронить кислую зеленую гадость на стол. Но Марина сделала над собой усилие, отвернулась и стала смотреть, как проступает в стекле ее недовольное отражение на фоне темного неба. Видимо, некоторые вещи были исключительно взрослыми. Например, оливки. А еще фильмы про девушек, променявших жизнь с коровами на богатого мужчину, или подштанники.

И никто больше не говорил про собаку – будто салаты заинтересовали больше. И никто не говорил про Марину.

Выжав из себя часть разговоров, взрослые сели за стол, слишком маленький для пятерых. Марина впервые радовалась, что не вытянулась вверх, что помещалась в чемодан, как любил говорить папа. Она не протыкала никого острыми коленками, не задевала выглядывающими из-под футболки локтями – остальная футболка вместе с мятой кошкой на ней спряталась под сарафаном. А вот гости и хозяева срослись в огромное чудовище, говорящее разными голосами.

В маленьком городе люди, набивавшие собой кухню в праздники, очень любили одну игру, похожую на дочки-матери. Они играли в семью. Родственники и знакомые, друзья и коллеги превращались в домочадцев, улыбчивых, открытых, порой упрямых и недовольных, но всегда родных. Марина звала их тетями и дядями, что, конечно же, делало их еще роднее. И каждый приносил с собой неизменный мешок времени – с запасом, – которого хватало и на нарядную маму, и на смешливого папу, и на деловую Марину.

Чужой же город лепил из людей, как из пластилина, нечто бесформенное, склеивал вместе, при этом оставляя космически далекими. И – хотя может, Марине так только казалось, – очень одинокими, даже когда они сидели за крошечным столом, упираясь друг в друга коленями. Их настроение печалило и без того уставшую зелень: та скручивалась унылыми завитками, пытаясь зарыться в майонезно-разноцветную мозаику из овощей.

Предложения устало переплетались растрепанной жидкой косой. Маленькая Женщина рисовала перед гостями лучшую версию себя: не устающую, не стареющую – ненастоящую. Бабочка то и дело швырялась взглядами из-под черных ресниц, стараясь привлечь внимание Шкафа, а тот иногда слегка толкал под столом ее ногу. Взрослые напоминали детей – наверно, потому что когда-то ими были. Мальчики так же дергали девочек за косы – как там говорила мама? Ме-та-фо-ри-чес-ки; девочки же показывали языки и горделиво поднимали носы, пытаясь проткнуть ими небо. Марина следила с кислым послеоливочным интересом.

– А эта собака, – вдруг решилась спросить она, наматывая на вилку румяную куриную кожу, чтобы потом отложить подальше и даже не смотреть в ее сторону, – правда такая важная?

Четыре пары глаз единого пластилинового существа одновременно обратились на нее и присверлили к стулу. Под таким прицелом Марина постыдилась раздевать курицу дальше.

– Да. – Марину удивило, что молчаливый Денис заговорил сам, а не через Шкафа. – В какой-то момент, – его дрожащая рука проскрипела вилкой по опустевшей тарелке, и он втянул голову в плечи, прячась от неприятного звука, – я понял, что коллекционирование успокаивает меня. Вот только… я не собираю всё подряд. Не хочу собирать. Наверно, это странно – чем старше, тем ценнее, но советские игрушки не вызывают во мне… восторга. – Он выудил правильное слово из своей головы и поднял его на раскрытой ладони. – Может, потому что я и сам такой. Советский.

– А куклы в вашей коллекции есть? – Марина нехотя подбросила еще вопрос.

Обсуждение забиралось под кожу вилочными зубьями. Она скрутила под столом ноги, выпрямилась под восемью – совсем как у паука – глазами, которыми через людей смотрел чужой город.

– Нет, – отрезал Денис, все так же неподвижно держа свой трезубец невысоко над тарелкой. – Только плюшевые игрушки.

– Это потому, что вы мальчик?

Денис не играл в семью. Марина не называла его дядей. Но очевидное предположение вдруг подняло волну хохота, накрывшую и Дениса, и Марину, и перекопанные ложкой салаты. Даже Шкаф затряс накрытыми пиджаком плечами. И Марина улыбнулась, скрутив остывшую куриную кожу и спрятав ее за одну из мисок. Денис попытался скрыться от звуков под безрукавкой, качнувшись прутиком на своем табурете. Но выстоял, не дав чужому смеху срезать себя.

– Марина, мальчики порой тоже играют в куклы! – Это прорезался грозный голос Шкафа, пряча за собой утомившегося от беседы Дениса.

– Да. И им потом за это очень стыдно, – со знанием дела ответила Марина. – Учительница как-то застукала наших мальчишек за задней партой. Они раздели куклу одной из девочек, оторвали ей руки и пытались приделать вместо них линейки, – поделилась она, округлив глаза. На месте кукольной хозяйки она бы побила мальчиков. А потом пожаловалась бы на них мамам и даже директору. – Их отчитали перед всем классом в начале урока. А они даже ничего сказать не могли. Я пыталась понять, для чего линейки, но у меня не вышло. Это же кукла, а не самолет какой-то.

Тихий мальчик из класса не раздевал кукол. Тихий мальчик из класса не задирал девочек. Он таскал в школу лягушек и бесконечные синяки и молчал у подоконника под потоками света. Марина не помнила его имени – ничего вообще не помнила, кроме того, что он просто был. Но она не сомневалась: тихий мальчик вырастет и превратится в Дениса-без-отчества, к которому не липнут даже дурацкие прозвища.

– Я бы этому дяде с большими ушами, – загадочно произнес Шкаф, – уши бы пооткрутил.

– Ой, а я бы им так стулом врезала! – взвилась Бабочка, запружинив кудряшками: она явно примерила на себя историю с куклой.

– А ты, помнится, какого-то мальчика заставляла одуванчики есть, – пробормотала Маленькая Женщина, потроша курицу ножом.

– Не я, а Анька, – нехотя ответила Бабочка, но тут же ее собранные в узелок губы развязались в улыбку. – Мне тогда платье порвали. Мальчик из класса. Ну, на перемене Анька и пришла. «Ты козел, – говорит. – Козел должен траву жрать». А она же здоровая такая, пятый класс все-таки…

И вечер, до того капавший старым краном, вдруг потек бодрым ручьем. Он ширился, разрастался, чтобы вместить всех. Беседа превратилась в знакомую забаву – «Съедобное-несъедобное», с несуществующим мячом, переходившим из рук в руки непременно с каверзным вопросом. Лишь Денис предпочел обратиться статуей, отвернувшись к окну. Его глаза остекленели, ладони замерли друг на друге, только грудь под мелкой коричневой вязью поднималась от дыхания и вновь впадала.

А где-то за стеной ускорилось время. Оно всегда так делало, стоило людям потонуть в чем-то приятном. Наверно, повешенное на стене и запертое внутри плоского кругляка часов, оно просто завидовало. И Марина не могла его винить.

Третий день без имени продолжается

Когда из коридора пропали чужие ботинки, Марина разбросала по кровати руки и ноги и вмялась головой в подушку. Вечер опять выпил ее через тонкую трубочку, но продолжил стучаться тусклым фонарным светом в стекло. Марина растекалась, почти не чувствуя тела, внутри ее несомненно белого черепа перекрикивались чайки и шумел прибой, откатываясь к столбу шеи и вновь поднимаясь к макушке. Кончики пальцев пульсировали усталостью: недавно они терли резные стенки бокала с апельсиновым соком, обводя каждый мелкий узорчик, напоминавший то вазу с цветами, то обломки обиженной посуды.

День давно отправился спать. Он не чуял весеннее тепло, он не хотел вставать рано и включать солнце. И Марина готова была вместе с потухшей улицей провалиться сквозь страницы своего воображения, но вздрогнула, одним движением согнав прикорнувшую на ее груди дрему. Холодильник отяжелел от продуктов, удерживая на тонких стеклянных полках уменьшившиеся салатные горы, странные сыры – твердые снаружи и мягкие внутри, плесневелые и крошащиеся, – колбасные завитки, огурчики меньше мизинца и неправильное количество куриных ног. А за шершавой стеной, на которой танцевали причудливые тени деревьев, лежал явно голодный Принц. Его не пригласили за стол. О нем вообще не вспомнили. И – это тревожило больше всего – Марина забыла тоже.

Марина морем стекла на пол, утянув следом край одеяла, и полилась в кухню, где, стараясь не шуметь, нашла самую большую тарелку в форме солнца, а не лодки и почти бесконечную чашку. Их Марина щедро наполнила, не оставив в чашке места, и, соорудив на тарелке самую настоящую гору из еды, оставила всё на краю посыпанного сигаретным пеплом стола и подкралась к шкафу. Она чувствовала себя кошкой в самых мягких в мире носках – настолько тихо передвигалась. Даже с дверью Принца справилась одним утонувшим в тишине щелчком.

Комнату заморозил уличный ветер, забившись во все уголки. Но он так и не смог унести через крохотную щель драчливые запахи, и те, почуяв чужака, ударили в нос. Марина куксилась, пока из-под кровати на нее смотрел, высунувшись, наполовину полный кораблик.

– Мне надо перестелить кровать, – бросил Принц, не отворачиваясь от окна. Он замер – лицом в щель, устав вдыхать витавшую вокруг мерзость. – И помыться. Дай мне хотя бы сраную влажную салфетку, – добавил он негромко. В комнате будто стало еще холоднее.

– Сейчас! – пискнула Марина, поняв, конечно, что обращались не к ней, в противном случае обзывательство полетело бы в лицо, а не задело бы совсем не виноватую салфетку.

Тонкое тело Принца во все той же бесформенной футболке медленно повернулось, руки дернулись, будто сломавшись в локтях, а рот приоткрылся, собираясь забросать ругательствами. Но Марина уже набрала за щеки побольше коридорного воздуха и унеслась, бережно держа судно.

Слишком яркий свет ванной в первые секунды ослепил, стыки между белым кафелем полностью в нем растворились. Марина изо всех сил напрягла глаза, возвращая пропавшие предметы на места. Она помнила, как для мамы – в которую Марина и родилась морем – старался папа. И хотела прямо сейчас стать хоть немного на него похожей. Поэтому мыла кораблик до чистоты вкусно пахнущим шампунем, заливала таз водой – с пушистой пеной – и несла в комнату Принца, где тускло сияла настольная лампа, под светом которой так приятно рассказывать истории. Посадив таз с курчавой белой шапкой на стул и вручив Принцу лягушечно-зеленую мочалку, Марина бросила:

– Вытрешься пододеяльником. И положишь его на пол. – Прозвучало так взросло, что на крохотную секунду она перепугалась. Но в ней попросту заговорил папа.

– Ты в кого такая умная? – усмехнулся Принц без вчерашнего яда.

– В кого надо, – ответила Марина, хмурясь.

Она внутренне приготовилась обороняться, даже кулаки сжала. Но ее никто не тронул и словом, и она ушла раздевать одеяло, вытряхивать из чехла подушку и стаскивать сбившуюся простынь, уже день как утратившую цветочный аромат. Вернулась с охапкой белого белья, когда вода перестала плескать, с готовностью наряжать чужую постель. За Марининым копошением Принц наблюдал не без интереса, но не мешал.

– А ты чего вернулась? – поинтересовался он, схватив пугающе тонкими пальцами наволочку, и принялся трамбовать в ее разверзшуюся пасть подушку.

– Подумала, что ты голодный. – Марине не захотелось кусаться в ответ. – Я тебе еды набрала. Разной. Можешь со мной даже не говорить. Просто поешь.

Глаза неожиданно намокли. Вспомнилась школа. И мама. И тот грустный день, когда денежки из кармана куда-то делись. Марина вернулась голодная и, ворча желудком, скрючилась над линованной тетрадью. Слезы падали на палочки, превращая те в синюшные грязные пятна, и было так по-настоящему обидно. Но горше стало, когда вернулась мама и молча, будто сразу все поняла, принесла гретые налистники с творогом. Марина давилась благодарностями и едой, обнималась масляными руками. А мама говорила, что нельзя заниматься голодным. И вообще голодный человек – это грустный человек.

Именно это она и сказала Принцу.

– Хочу ответить на это, что ты собачка. Но не могу. – Принц подтянул к себе простынь и принялся расправлять на краю кровати.

– Почему? – удивилась Марина, ровняя одеяло по уголкам.

– Мне внутри очень хреново. Вот так. – Он с силой ударил кулаком по ни в чем не виноватой подушке. – Потому что ты какого-то хрена заботишься. Приходишь, – он выплюнул взрослое ругательство, делавшее его менее похожим на особу королевских кровей, – молча убираешься. И даже не ждешь «спасибо». Дурочка. Наверно, поэтому и не выходит тебя прогнать. Покормить меня решила. Будто я тут не заперт. Будто мне очень повезло попасть сюда.

Конечно, он сказал иначе, но от его слов стало так гадостно, что Марина решила заменить их чем-то привычным. Принц звучал страшно, из него лилась брань. Но взрослые порой ругались от неожиданности – например, от внезапно выросшего перед мизинцем уголка тумбы, – а Принц был почти что взрослым.

– Грустно, когда ты болеешь, а о тебе все забывают. Перекатись! – это Марина почти приказала, и Принц на удивление послушался. Подоткнув под него простынь, Марина вытянула ее с другой стороны и растянула на кровати. – Мы ели много вкусного. И болтали. А тебя не позвали даже! – возмутилась она. – Хотя ты тоже часть семьи!

– А, – только и отозвался Принца, и этот короткий звук тут же пропал в морозном воздухе.

Всеми силами Марина старалась не смотреть на его ноги в коконах из плотных бинтов. Такие носила бабушка от синих звезд на коже. Такими папа оборачивал маму. Во взрослом мире они спасали, наверно, от всего. Принца же они просто стягивали, как пленника, оставляя снаружи лишь тонкие и на удивление длинные пальцы с отросшими ногтями.

– Значит, тебя смотрели? – спросил он. Губы его изогнулись в улыбке, которая тут же перевернулась – уголками вниз.

– Никто меня не смотрел, – недовольно ответила Марина. И, видимо, что-то такое отразилось на ее лице, потому что Принц сказал:

– Выходит, я угадал? Ты все-таки собачка?

Она выбежала мгновенно, а слово в ушах забило литаврами, загремело громом.

Собачка.

Восьмилетняя плюшевая собачка.

С кудрявой светлой шерстью и большими глазами.

В тарелку с потеплевшей после холодильного плена едой падали слезы. Марине и правда было восемь: возраст новых знаний, новых открытий. Но, затянутая в паутину чужого города, Марина не понимала и не узнавала ничего, а открыть могла разве что холодильник.

– Я не угадал, – признался Принц, когда Марина выросла на пороге, удерживая трясущимися руками тарелку и кружку. – Просто услышал, где-то за неделю до твоего появления, как Ангелина с кем-то трепалась. Что им нужна собачка, непременно девочка, до девяти лет. Но с собаками, видимо, не везло. А потом так кстати появилась ты – совершенно неожиданно на всех. – Он помолчал, а пальцы его заплясали в одеяле, как при первой встрече. – Я постоянно лежу. И могу только слушать-слушать-слушать. – Ощетинившийся иглами голос вновь стал спокойным. Принц сосредоточился на кроватных складках, перебирая их.

Тарелка уселась на стул, где раньше стоял полный пены таз, закрывая своими полями мокрые пятна. На самом верху холма из еды мятая курица гордо держала вилку как штандарт. Марина старательно смотрела на округлый кончик вилки, но предательские уголки глаз все равно выхватывали ломаные движения Принца.

Марина не хотела верить придумкам запертого мальчишки. Особенно такого жестокого. Ведь та же Бабочка заботилась, она созванивалась с мамой и говорила конкретные цифры. А еще она куда более взрослая и ответственная. Это она забрала Марину, это она отдала Марине свою комнату, это она показывала Денису собачку, которая совершенно точно Мариной не была.

– Тебе говорили, что ты злой? – сердито бросила Марина, вмиг вспомнив, почему вчера ей было так тягостно в этой комнате. – Злой и противный!

– Не беси меня, – шикнул Принц и принялся ковырять поджившую губу, восстанавливая в ней недавно кровоточившую трещину. – Знаешь, сколько тут было таких, как ты? Медведь, божьи коровки, змея. И все пропавшие без вести. Однажды и твой плакат появится на вокзале. Что вытаращилась? Думаешь, откуда про плакат узнал? Я, в отличие от тебя – от всех вас, – слушаю! И я, в отличие от тебя – от всех вас, – не пропал.

Может, он и был прав, и она действительно не хотела слушать. По крайней мере, прямо сейчас. Марина и без того отдала свое постельное белье, обрекая себя засыпать на голой, неправильной кровати. Марина пожалела даже, что налила Принцу самый вкусный сок – мультифруктовый. Будь она и вправду кошкой, а не собакой, – без сожаления бы ударила по чашке лапой, сбросила ее на пол. Желание помочь растворялось, таяло снегом в теплых ладонях. Марина уже представила, как жалуется на Принца маме, а та, поглаживая ее по волосам и подцепляя пальцами завитки, называет мальчишек дураками, которым бы только силу демонстрировать и играть. У Принца не было ни силы, ни игр. Только белое судно под кроватью и чья-то, явно не его, футболка – слишком большая даже для его палочно-длинного тела.

– Тебя родители не учили вежливости? – Марина прижала кулаки к бокам.

Папа, конечно, объяснял, как это сложно – тяжело болеть. Но Принц был пугалом от людей и отлично с этой работой справлялся.

– Какие родители? – Принц скрыл кривую улыбку ладонью, под которой вскоре показалась кровавая капля, собиравшаяся упасть на Маринин чистый пододеяльник.

Ей вспомнились разговоры про козу Аньку, рогатую маму Принца, швырнувшую его на хрупкие крылья Бабочки и тонкую спину Маленькой Женщины. При этом отца будто не было вовсе, и Принца вылепила неумелыми руками его мама, забывшая о том, что люди обычно умеют ходить и говорить, не впрыскивая при этом яд под чужую кожу.

– Мама, – невозмутимо ответила Марина, сжав в неколебимую линию дрожащие губы, за которыми от обиды становилось кисло. – Или бабушка. – Марина вспомнила добрую, хоть и местами строгую, как и все бабушки, Маленькую Женщину.

– Моя мать могла прийти домой пьяная, обоссаться в колготки и уснуть в коридоре. Моя мать могла погнать меня в магазин за водкой. А я не дорос еще. И у меня есть выбор, как в игре, посраться с продавцом или отхватить от матери. Ты о такой вежливости?

Принц ловко, двумя пальцами выловил затерявшуюся под салатом оливку, безошибочно углядев ее зеленый бок, и отправил в рот, демонстрируя Марине всю свою взрослость: ведь не поморщился даже.

– Эта сука приматывала меня ремнем к батарее, потому что я, как она считала, слишком выделываюсь. Мама, Марина, – ее имя прозвучало резко, и в первую секунду она подумала даже, что лучше бы вновь назвал собачкой, – это не кокон из тепла и объятий. Это человек. Не всесильный, не всезнающий, просто взрослый. Перед которым ты – зверюшка, маленькая, молчаливая и слабая. Тебя могут любить, кормить, наряжать в смешные комбинезончики. А могут вышвырнуть на улицу.

– А тебя? – Марина проглотила ответ и вытерла губы от его горького привкуса. Она верила, но не до конца, ведь ее мама была коконом, и мамы ее подруг были коконами, и даже бабушка, мамина мама, была коконом, пусть и слегка шершавым изнутри, дарящим тепло и душевные ссадины. – Тебя вышвырнули?

– Отдали другим хозяевам, – сказал Принц и добавил то, от чего любопытство внутри Марины заскреблось и зачесалось: – Не бесплатно, конечно.

Полную тарелку он устроил на коленях, подстелив под нее что-то вроде пеленки. Даже грубый, Принц оставался принцем и собирал внутри себя рассыпавшиеся крошки манер – так, по крайней мере, казалось Марине. Ведь он не пачкал оторванное от ее чрезмерно мягкой кровати постельное белье и управлялся с вилкой с присущим особе королевских кровей изяществом, пусть порою и резким.

– Даже и не думал, – он придержал готовое скатиться с зубца желтое зернышко кукурузы свободным от вилки мизинцем, – что так хочу жрать. Спасибо. – Он тихо икнул в выступающие пригорки костяшек. Лицо Принца понемногу румянилось ласковым весенним днем, и тогда Марина осмелела для очередного вопроса:

– А «не бесплатно» – это как?

– «Не бесплатно», Марина, это за деньги, – терпеливо ответил Принц, отодвинув на край тарелочной юбки фруктовую звездочку.

– Но бабушке не нужны деньги! – Марине пришлось приложить усилия, чтобы с языка не скатилось привычное словосочетание – «Маленькая Женщина».

– Бабушке – нет. А моей матери – да. Меня продали, – буднично сказал Принц, как если бы говорил о погоде, работе или прочих взрослых глупостях. – Если ты еще не поняла. Люди меняют товар на деньги. Так работает торговля.

А затем он взял Марину, словно маленького котенка, за шкирку. И утопил в своем прошлом.

Он не был внуком Маленькой Женщины. И вообще никем ей не приходился. Но она кормила, называла ласково и, хоть иногда щетинилась сквозь бумажную кожу костяными иглами строгости, заботилась, даже когда он ходил. Принц мог поднять на нее голос и руку, но каждый день ее память смывалась потоками болезни, и наутро она снова улыбалась ему. Кормила, называла ласково и заботилась – до бесконечности. А Принц сходил с ума, его тело отторгало чужое тепло, оно, кажущееся поддельным, только злило – и эта злость иногда выходила наружу.

Мама Принца работала в банке – почти стеклянной, куда люди по заветам родителей складывают деньги, – и он до сих пор помнит ее в белой рубашке и шейном платке, похожем на острый ласточкин хвост. Она гордо носила длинную черную косу и подкрашивала губы помадой с перечеркнутым наискось зайцем. Принц улыбался, чуть вздернув один из уголков губ, вспоминая это. Марина же чесала нос, в очередной раз ничего не понимая: права была ее мама, в маленькой голове и помещается мало.

Но банка разбилась, вышвырнув на улицу маму, и та застряла в доме, будто забыла, как оттуда выходить. Она призраком перелетала из комнаты в комнату, частенько приклеивалась к кухонному подоконнику и смотрела через заляпанное стекло на трамвайные рельсы. А затем почему-то злилась и, резко зашторив огорчившее ее окно, склонялась над столом. Ее сложенные в замочек руки тряслись, подбородок намокал, а на мутной, в выцветший цветок скатерти собиралась небольшая соленая лужа. Принц обнимал маму, казавшуюся такой маленькой, зарывался в ее уже не собранные волосы, но она обращалась статуей. А статуям, даже очень красивым, нет дела до окружавшего их мира. Они молча терпят и подростков с маркерами, и сытых голубей, скрывшись в самой сердцевинке своей каменной скорлупы.

Другие банки маму в себя не пускали: их до блеска вылизали злые языки. И мама, хорошая, умеющая колдовать над бумагами мама, вмиг стала никому не нужна. Она даже посматривала на должность пропикивальщицы товаров в магазине, но пока не сдавалась. Раз за разом она шла изучать очередную банку. И возвращалась ни с чем.

А потом денег стало недоставать. Не то чтобы их не было вовсе: Принц ел, пил, спал в комнате с игрушками, носил в школу костюм, будто тоже собирался в банку. Мама жаловалась и приносила домой пахнущие бездомными бутылки. Они вставали на место сыра и масленки, преграждали путь яйцам, заменяли молоко. И выживали из квартиры прочие вещи. Поначалу пропадали мелочи – такие, с которыми охотно играли заскучавшие домовые. За ними, как в сказке из Марининого детства, от хозяйки сбежали вещи позаметнее, подороже.

Проблемы начались, когда Принц не нашел свой телефон – последний подарок, который бабушка сделала перед тем, как уснуть насовсем, – внутри которого умещалась вся его жизнь. Он виновато признался маме в том, чего не совершал – будто сам и потерял, пока пытался сунуть за шиворот лучшему другу горсть сухого песка. Обнимавшая бутылку мама встала на расшатанных коленках и ударила, вложив в ладонь скопившееся в ней разочарование. Она била и била, пока не начала смеяться чужим голосом и булькать, как старый чайник. Принцу показалось, что маму подменили. На слишком похожей женщине давно не было знакомой белой рубашки с ласточкиным хвостом под горлом, она не собирала волосы в косу – и те топорщились усталым веником. Она даже забыла любимую помаду с зайцем, заменив ее другой, некрасивой и яркой.

Лишь вымахав на две взрослые человеческие головы, Принц понял: маму никто не подменял, она просто слишком устала быть собой и заперла себя-старую, себя-прежнюю глубоко внутри, без возможности выбраться. А выход, где-то в глубине сердца, завалила бутылками, мужчинами и таблетками. Они заполняли мамино тело и иногда выходили наружу – на стол, в ванную, в туалет, в коридор. Квартира перестала пахнуть домом. Но что пугало Принца еще сильнее – квартира перестала быть домом. А сам Принц сменил свой не подходивший уже по размеру костюмчик на подаренный кем-то свитер в дырах, покрытых черной коркой по ободку.

Мама превратилась в вазу – разбитую вазу, внутри которой плескалась пустота. На ней расцветали синяки, а зубы, будто состоявшие из сахара, медленно размывались, становясь похожими на редкие гребни скал, торчавшие из-под воды. Принц не хотел смотреть на маму. А стоило ей только замахнуться, как он тут же бил сам, не боясь оставить очередную трещину. Мама плакала, жалея себя и пытаясь разгрести заваленное хламом сердце. Но потом приходил очередной мужчина и выращивал внутри нее новые горы мусора.

Принц приносил полные бутылки и уносил пустые. Принц таскал из магазинов колбасу и сырные кругляшки. Принц ненавидел тех, кто грустил, тех, кто радовался, и себя ненавидел тоже. Ведь старая, настоящая мама растила совсем не такого мальчика. И даже сейчас временами напоминала о честности, доброте и взаимовыручке, которые в ее рту слипались в одно длинное слово.

Мамины мужчины ненавидели Принца. Они хватали его и наматывали длинные волосы на кулак, обзывая девчонкой. Но в нем было слишком много зла, чтобы стричься, и он гордо заплетал косу, как делала раньше мама, и бил себя в грудь кулаком, пытаясь раздолбать дурацкий механизм, который вечно в этот самый момент включал слезы. Ведь Принцу исполнилось четырнадцать, и кто-то, написавший свод невидимых правил, настрого запрещал подросшим мальчикам плакать, а девочкам драться.

Однажды у квартиры появился человек. Он не переступал порог без приглашения и совсем не напоминал маминых ухажеров, тонких, как шваберные палки, долгоруких и синюшных, одетых в то, чем женщины предпочитали мыть полы, не желая тратиться на новомодные мягкие тряпки из телевизора. Мужчина носил строгий костюм, будто собирался в первый класс или на серьезную работу, и по описанию походил на Шкафа, только имя перед Принцем и мамой-не-королевой вывалил совершенно другое, хоть и тоже со значением.

Мужчина (для удобства про себя Марина все равно прозвала его Шкафом, только другой фирмы) положил на кухонный стол распухший кошелек из черной кожи, и у Принца зачесалось под подушечками пальцев – так захотелось его утащить. Да и мама, оборачивавшая свое тело в рваный халат, целилась глазами в его сторону. Но мутный взгляд плыл, мама чесала локтевые сгибы с синими крапинками и иногда кусала и без того короткие ногти. Мужчина говорил про Принца – так, словно уже многое о нем знал, – и отчитывал маму за безответственность. Принц же огрызался без титулованного изящества, указывал в сторону двери. И считал, что уж теперь-то мужчина точно задолжал ему пару тысяч.

Так продолжалось – мужчина говорил, Принц лаял, – пока не поднялась мама. Принц надеялся, она встанет рядом – и на его сторону. Но она в очередной раз ударила, заплакав навзрыд, и принялась сверлить ему ушные перепонки неласковыми фразами. Как он ей надоел; как ей хочется, чтобы он подох и не мешал; как ей тяжело, одной и без работы; как она растила защитника, а вырастила бог пойми кого. Принц слышал это не впервые, но еще ни разу мамины слова не превращались в такой нескончаемый поток. Она сжимала кулаки и зубы. Если бы не мужчина, она так и продолжала бы осыпать его огромными, с человеческие руки размером, градинами ударов.

Лишь когда на стол легли деньги, мама успокоилась. Она больше не видела ни Принца, ни мужчину – она, без конца листая банкноты, облизывала пальцы, будто те измазались в варенье. Мужчина назвал ее непонятным словом «невменяша» и предложил временно пожить у него. Принц же внутренне боролся с желанием взять нож и ударить под ребра. Но подаренная в детстве вежливость пересилила. Принц отказался, решив остаться с мамой и ограждать ее от дурного влияния денег, которые с такой легкостью превращались и в бутылки, и в таблетки, и в порошок. Но жизнь уже неисправным поездом сошла с рельс окончательно.

Ладони и запястья покрывались похожими на кротовьи норы сигаретными ожогами, синяки-отпечатки не отпускали плечи и шею, болящие при каждом движении ключицы пытались прорвать кожу. Мама смотрела на Принца любимыми заплаканными глазами и просила уйти. Потому что мужчина купил его, купил, хорошо заплатив. И если Принц останется, мужчина заберет деньги. А ей нужны деньги. Куда больше ребенка. Мама ждала понимания, но встречала лишь ненависть, с которой Принц больше не мог справиться.

Найдя в мамином телефоне с десяток мужчин с именем недавнего гостя, Принц позвонил каждому с единственным вопросом: зачем? Но его лишь грубо затыкали, а кто-то и вовсе бросал трубку без объяснений. Принц уже решил вломиться к каждому из этих мужчин, требуя ответ, когда услышал знакомый голос. Обволакивая спокойствием раскалывающуюся голову Принца, тот все объяснил.

Такие, как мама, говорил он, безнадежно, но не неизлечимо больны. Отобрав у них все, ты не поможешь, только разозлишь – и последствия разрастутся, оскалят зубастые пасти и проглотят тех, кому не посчастливилось встать на пути. Голова Принца соткала из памяти картинки, которыми он почему-то не решился поделиться с Мариной, а вместо этого отмахнулся, шумно высосав внутренности из оливки. Марина поморщилась, ощутив на языке зеленую кислоту с порошочным привкусом. Принц не заметил ее гримасы, лишь бросил в голую стену напротив своего лица, что мужчина был прав.

Мужчина ловко сплетал «ты» и короткое мамино имя, вспоминал те годы, когда Принц еще не родился, а мама, метр в прыжке, носила смешную короткую стрижку с выгнутой челкой. Они знали друг друга давно – об этом Принц догадался. И мужчина не пытался купить его, лишь предлагал переждать, пока мамино безумное счастье – или счастливое безумие – спадет. Принц думал недолго, до первых маминых слез, а затем, позвонив с ее номера, ведь его телефон, скорее всего, превратился в несколько давно опустевших бутылок, согласился.

Старая знакомая мужчины, приютившая его, когда он вернулся из страны, о существовании которой Марина и не догадывалась, сдавала комнаты. Но сейчас они полнились пустотой, скучая без людей. Лишь в одной из трех жила немолодая мать знакомой, безобидная, пускай и странная. К странностям Принц привык. Порой даже собственная мама не узнавала его, обращаясь безликим, обесчеловеченным «мальчик», как к пылящейся на полке фигурке, у которой нет ни имени, ни истории. Поэтому бабушка, ласково звавшая Принца внучком, его нисколечко не смущала, хоть и безмерно раздражала своей наигранной вежливостью. У нее, кажется, был внук, которого она ни разу не видела. А у Принца когда-то была бабушка, бабушка-подарившая-телефон, по которой он ужасно скучал.

В школу, конечно, приходилось вставать пораньше. И еще немного пораньше – чтобы наскоро соорудить из забытой в холодильнике еды подобие завтрака. Бабушка забывала готовить. Бабушка вообще все забывала. Даже Принца звала целым набором посторонних имен, среди которых временами проскакивало настоящее. А он стирал друг об друга зубы, сжимал кулаки и лаял – просто потому, что так привык.

Мириться с неумелой бабушкиной заботой выходило с трудом, Принц выворачивал себя, выискивая внутри остатки запрятанного с детства тепла, и пробовал делиться им, но быстро уставал. Куда проще было соорудить пиратскую яичницу (вытекший глаз он прикрывал сырной повязкой) и с грохотом поставить ее перед дребезжащим радио. Привычность подбиралась к ногам Принца холодным приливом. Но мужчина, недавно забравший его из захламленной маминой квартиры, вновь появился и привел за собой двух новых людей и неизбежные перемены.

Двое – женщина в белом и мужчина в черном – под воркование бабушки изучали Принца, потешаясь над его выпадами. Они играючи перебрасывались фразами о плюшевом зайце, пока в уши бабушки затекал хриплый голос из радио, гипнотизируя и заставляя кружиться в старом лоснящемся платье. Пришедший незнакомец сеял непрозрачные намеки, мгновенно прорастающие мыслями в достаточно взрослой голове Принца. Но Принц не подавал вида, даже когда гости ушли «осматривать товар», а спокойно проглатывал – невкусную еду, приготовленную неумелыми руками бабушки, и такое же невкусное вранье.

На следующий день Принц выпотрошил шкафы, но так и не нашел дома ни одной игрушки – так странно, ведь незнакомец покинул квартиру с пустыми руками. Явившаяся в тот же день женщина в белом, ощупав квартиру взглядом и сунув в сумку пару одинаковых розовых шарфов, раздраженно попросила вернуть всё на места и ушла под очередь возмущенных вопросов, заглушая их громким стуком каблуков. А позже, быстренько набив портфель вещами и оставив в память о себе лишь потрепанные школьные учебники, Принц не смог открыть дверь. Он колотил ее ногами и пытался выломать плечом, он надрывался в замочную скважину. Вышедшая в коридор бабушка не стала вбивать в него обратно крик, как делала мама, она лишь заплакала, уронив чужое имя.

У Принца не было дома. Лишь две квартиры – помойка и тюрьма. Как из первой, так и из второй его собирался забрать незнакомый мужчина, не вытряхнув и половины своего кошелька. Оказалось, люди стоили довольно дешево.

Его крик злил соседей, которые обещали позвонить куда надо, а бабушка снова плакала, рассказывая про съедающую ее болезнь, про брошенного внука и про заботливую дочь – ту самую, белую, с глазами уставшей собаки и длинными сияющими ногтями. Бабочку в ней Марина признала с трудом, хоть и могла догадаться по светлой одежде и кудрям-пружинкам, всегда лежавшим идеальным облаком сахарной ваты.

Тюрьма давила выкрашенными в белый стенами. Тюрьма пугала безвыходностью. Но Принц собирал из раскрошившихся мыслей мозаику-лабиринт, которая привела бы его к выходу. Осталось только прочертить одну ровную линию дрожащими руками. Еда из холодильника постепенно испарялась, а завязанные мусорные пакеты акробатами вставали друг на друга – по ним Принц отсчитывал прошедшие дни.

Спустя еще пару мусорных пакетов запертая дверь несколько раз щелкнула в ночи, подавая сигнал: пора бежать. В коридоре купались в слабом свете черные фигуры, слипшиеся в одну – многоголовую и широкую. Она заполнила собой все пространство, медленно оттесняя выглянувшего Принца обратно в комнату. Воздух летел из легких невидимыми клоками, с трудом прорываясь через липкий комок в горле. Принц подставил к дверной ручке стул – как учили фильмы, – и открыл настежь большое прямоугольное окно, в которое хищно скалилась оранжевая луна. Ветер отчаянно толкал обратно, в теплую комнату, на кровать. Но Принц, закрыв слезящиеся глаза, шагнул вперед, в темную коробку спящего двора. И на мгновенье вдруг представил, как берет в круглосуточном магазине чекушку и приходит домой, где к нему бросается прежняя мама, в белой рубашке с ласточкиным хвостом, с длинной черной косой и с розовым зайцем на губах. Принц полетел, мысленно раскинув крылья.

Но тюрьма была против.

Принц открыл глаза на знакомой кровати, в окружении знакомых белых стен. Рядом суетилась женщина в белом, которая тут же заботливо сунула меж его сухих губ маленькую круглую таблетку, крошившуюся на зубах горьким мелом. Щурясь на яркое солнце и пытаясь протянуть нить от полета из окна до пробуждения под мягкими одеяльными горами, Принц слушал о том, что у него больше нет работающих ног. И мамы тоже нет.

Он остался совсем один – не заяц, половина зайца, совсем как на маминой помаде. Его не хотели лечить, не хотели кормить. Не хотели покупать. А Бабочка то ли слишком надеялась на то, что Принца заберут, даже такого, сломанного, то ли слишком боялась выбросить его. Как старую вещь.

Марина переваривала эту историю, как позавчерашнюю кашу, от которой что-то поднималось у нее в животе, а во рту становилось кисло. Отбрасывая в стороны тяжелые камни ругательств, она старательно собирала все слова Принца, завязывая их внутри себя на множество маленьких узелков. Ее глаза давно намокли, щеки похолодели, а еще она до боли расшатала угрожавший сбежать зуб, но тот держался.

– А почему ты думаешь, что тебе опять не соврали? – спросила Марина, когда тишина чуть не раздавила ее. – Ну, про маму.

– Я знаю. Эта сука просто трусливо сбежала. Она всегда так делала. Может, ей стало стыдно. А может, слишком хорошо. – Принц метнул в нее лишь один острый взгляд, ударив себя кулаком в грудь. Он не стал объяснять: быстро занял рот горстью салата, о котором на время рассказа совсем позабыл.

Было сложно поверить – в старых зайцев и собак, в людей, зачем-то покупавших детей, вместо того чтобы взять из приюта. Но Марина видела ноги и помнила белый кораблик. А на столе, словно артисты в свете прожекторов, стояли бочок к бочку пузырьки с лекарствами. Принц, как и любой болеющий ребенок, рисующий на стенах пальцами и смотрящий яркие мультики в голове, мог придумать себе страшную сказку, в которой, словно орешек в скорлупе, пряталась правда. И сейчас Марина упорно ковыряла ее отросшим ногтем, пусть и не таким красивым, как у Бабочки.

– Спасибо. – Принц обводил пальцами юбку пустеющей тарелки, повторяя ее очертания, круг за кругом. – Дурочка, – с усмешкой добавил он, а Марина сделала вид, что не заметила блеска в уголках холодных глаз. – Это… – Он вновь начал ковырять еду вилкой, отделяя красное от зеленого, отпинывая в сторону желтое и сгребая в горку белое. – Я понимаю, ты не веришь мне. Как змея – только она говорила со мной. Говорила, но не верила. И возмущалась, что я – врун, на башке чугун. – Его треснувшая губа изогнулась полумесяцем. – Но от тебя еще не спрятали ключи. Тебя не закрыли снаружи – заткнись и просто поверь мне, я знаю, сколько раз щелкает эта сраная дверь. Ты можешь сбежать.

– Но мама…

– Она не приедет, – отрезал Принц, не давая сказать о дорогих билетах и оставшихся днях в Маринином коротком календаре. – Никто не приедет. А если Ангелина поймет, что ты о чем-то догадываешься, то запрет тебя здесь. Как меня. Не ройся в шкафах, не просись гулять. Не говори ни слова про эту комнату. Делай то, что умеешь лучше всего.

– Это что? – спросила Марина, догадавшись, что ничего хорошего не услышит.

– Веди себя как дурочка.

Улыбающийся рот вновь украсила крупная алая бусина. Принц явно считал свою шутку удачной, а Марина мысленно ругала его – за грязные пальцы и игры с едой, за опустошенные оливки и нетронутый сок. И, представляя себя разросшейся в гневе до великанских размеров, она понемногу тушила вспыхнувший в животе и щеках огонь. А голова, в которую из-за ее очевидной маленькости не могла вместиться история мамы Принца, зудела внутри, и почесать ее не удавалось даже через ухо.

– А если ты врешь? – тихо подала голос Марина, вжав голову в плечи: в любой момент Принц мог взорваться и разрушить ее. Собирать себя она пока плохо умела, да и раньше этого не требовалось, ведь мама и папа были рядом, а некогда большие неприятности, оставлявшие после себя трещины, сейчас казались незначительными.

– У меня нет доказательств, так что у тебя только два варианта: или поверить мне, или ждать, когда тебя заберут. – Принц уже разворачивал рулетики, счищал сырно-яичные внутренности вилкой, а в розовую развертку ветчины укладывал рядком бездушные оливки.

– И когда меня заберут?

– Покупатель уже приходил. А значит, дня через два-три. В лучшем случае – через неделю.

И пока Принц превращал произведения кулинарного искусства в объедочную кашу, которую заглатывал с молчаливым удовольствием, Марина мысленно открыла свой короткий календарь. Два следующих дня она пометила кричащим красным, чтобы тот постоянно голосил внутри, напоминая об опасности – пусть, возможно, и придуманной. Мальчишки любили пугать девочек. Даже папа. Поэтому верить словам Принца Марина не спешила, хоть они и прорастали внутри наглым одуванчиком, способным пробить даже толстенную простыню асфальта.

– Даже если они забрали у меня имя, – сказала Марина, отчаянно желая показаться хоть немножечко храброй, – я сделала это первой.

– Как это? – выкашлял Принц, подавившись смешанным из всех продуктов салатом, для которого у этого мира наверняка не было названия.

Марина принялась рассказывать, как Бабочка стала Бабочкой. Принц, не переставая жевать, смеялся в кулак, продолжал – теперь одобрительно – называть дурочкой. А когда еда и истории закончились (случилось это почти одновременно), Марина решила научить его словам маленького города, будто это секретный шифр, с помощью которого потом они с Принцем смогут переговариваться. Родители вложили в нее с самого детства два языка, и Марина с гордостью хранила оба, перескакивая с одного на другой, как при игре в классики.

Когда Маринино тело вновь размякло от усталости, а Принц, вежливо вытерев ладони и вилку высохшими влажными салфетками, уложил голову на подушки, послышались шаги. Это Маленькая Женщина шла прочь из своей комнаты. Марина успела выдернуть ключ и закрыть дверь, подгоняемая громкими ударами сердца. Ее не заметили. Шарканье стихало, унося Маленькую Женщину ко входу.

И тут загрохотало, а некогда тихий старческий голос заполнил собой молчаливую квартиру. Маленькая Женщина кричала, надрываясь, и колотила входную дверь, пока в комнате за ее спиной мгновенно растерявшая храбрость Марина жалась к Принцу, пряча голые пятки под нагретое одеяло. И ей казалось, будто они срастаются мыслями, срастаются жизнями, превращаясь в невкусный кисель из двух совершенно разных человек.

Сказка о Бумажном Принце

3

Высилась-высилась башня-тюрьма, смотрела с подозрением через щели стрельчатых окон на окружавший ее со всех сторон мир. Злился-злился Бумажный Принц, оставляя на каменной кладке трещины. Он стал оружием сам, напрочь позабыв, как вновь обернуться человеком.

– Пошла прочь! – кричал Бумажный Принц, со свистом рассекая воздух рукой-копьем.

Голос сотрясал его похожую на серый ящик комнату. Но стоило только Маленькой Кисточке сделать шаг назад – и все стихало, а Бумажный Принц беззвучно открывал рот, не понимая даже: его не слышат. Он срастался с башней, пока за ее пределами наливалась цветочными бутонами и жужжала пузатыми шмелями жизнь, которой он, казалось, и не видел никогда. У Бумажного Принца, конечно же, было окно-стрела, выходящее прямиком на змейку-дорогу с чешуей из пыльных мелких камней; по обе стороны ее стелились зеленые травяные ковры, сменяемые желтыми волнами колосков. Но злые белые глаза бродили по пыльным углам, не желая смотреть на теплое (и совсем без пенок) молоко утра. А под кроватью лежали, заботливо укрытые паучьей пряжей, книги – они больше не открывали двери в иные миры, боязливо попрятав от вечно недовольного Бумажного Принца ключи, только бы он не порушил хрупкое равновесие сказок.

– Знаешь, – тонкий голос Маленькой Кисточки, перепрыгнувшей порог, заполнил башню, прогоняя вон все прочие, явно мешающие звуки, – я вот только увидела тебя, а ты меня уже успел страшно возмутить!

Она принесла за собой запах цветов, масляных красок и хлеба. И кисточку, похожую на хвостик крохотной белки, но способную разогнать любую черноту.

– Я пришла к тебе дружить. И принесла тебе самое вкусное в мире варенье. А ты гонишь меня прочь.

Но кипящее в Маленькой Кисточке возмущение быстро стихало. Она помнила мамины советы: если оставить еду на раскалившейся докрасна печи, еда отрастит ноги и убежит. С людьми, наверно, это тоже работало, но как именно, Маленькая Кисточка пока не понимала.

А черное тело Бумажного Принца мялось, принимая форму тучи, пока на блестящей поверхности щита прорастали шипы. Никто не разговаривал с ним в таком тоне. Хотя, если призадуматься, никто и вовсе не разговаривал с ним, уже давно, предпочитая даже еду оставлять у порога. Она словно вырастала прямо у двери, безвкусная и такая же серая, как всё вокруг. А может, так оно и было. Бумажный Принц, тонувший в собственной печали, слишком редко выныривал, чтобы проверить это.

– Так уходи!

Он замахнулся в очередной раз. И не задумался, ни на секунду не задумался, что внутри Маленькой Кисточки, как внутри каждого рожденного, горит искра, делающая тело теплым, а человека – живым. Такая была и у Крылатой Принцессы, и у Танцующей Королевы, и у Рогатой Королевы тоже – только свою она подчинила, придала, точно глине, иную форму, чтобы легче было с ней управляться. А вот Бумажному Принцу не подарили и частички этого чарующего света.

Лишь однажды Танцующая Королева дала ему погреться у искры – тогда у него прорезались глаза, а тело, бумажное, а значит ненастоящее, ощутило боль. Тепло этого крохотного огонька пугало. Он жег Принца, оставляя лишь отверстие с обугленными краями, проникал внутрь, невыносимо опалял. Принц выскребал его из себя долго, ковыряя рану копьем и делая ее из небольшой поистине огромной. В нее-то, нырнув под грозное оружие, Маленькая Кисточка и поставила стеклянную банку с косточным желе сочного малинового цвета. И даже открыла крышку, ведь никто не мог устоять против запаха маминого варенья с легкими нотами мяты – еда порой тоже умела исполнять мелодии.

Бумажный Принц оторопел. Он нацелился острием копья, желая навсегда избавиться от незваной гостьи, без спроса заполняющей его пустоту чем попало.

– А мне кажется, идеально, – улыбнулась тогда Маленькая Кисточка, задрав голову: Бумажному Принцу она едва доходила до выступающих треугольников ребер.

– Да с чего ты вообще взяла, – попытался вспылить он, но вышло тише задуманного, – что это самое вкусное варенье?

– Я его пробовала, – ответила Маленькая Кисточка, дернув круглыми плечами, и потерла нос, на котором тут же осталось пятно желтой, похожей на цветочную пыльцу краски. – А если не понравится, так в мире есть другое. Я слышала, где-то рядом, прямо у вас в королевстве, течет целая река варенья! – Она подняла палец, игравший роль восклицательного знака.

– Не бывает такого. – Копье Бумажный Принц не опустил, но отвел в сторону игольчатый щит. А нос его, заживший своей жизнью, ощутил вдруг и ягоды, и мятную симфонию, и даже мелкие хрустящие косточки.

– Вот покинешь свою скучную башню – и сам узнаешь, бывает или нет.

Говорила Маленькая Кисточка, конечно же, строго, достав из самого нутра подаренный мамой железный стержень. Он тянулся рядом с позвоночником, а у мамы – так иногда казалось Маленькой Кисточке – и вовсе его заменял, настолько жесткой она порой казалась.

– И вовсе она не скучная.

Но в нос – и Бумажному Принцу, и Маленькой Кисточке, – тут же забилась серая взвесь, напоминая об окружающей бесцветности. Она заполняла все, и даже живущие в башне пауки плели не диковинные кружева узоров, а обыкновенные треугольники, безукоризненно ровные. Некогда яркие обложки торопливыми ручейками стекли с краев книг и, скрывшись за стыками камней, бесследно исчезли.

Тогда Маленькая Кисточка ушла, вежливо оставив Бумажного Принца наедине с вареньем. Оно согревало изнутри, приятно хрустело на зубах и не говорило бесконечно долго с тем, кто привык молчать. Бумажный Принц, впервые ощутив вкус, взорвавшийся во рту яркостью красок, порывался даже швырнуть банку в окно. Но к тому моменту, когда мысли сплелись в голове в колючий клубок, варенье почти закончилось, дрожа на прозрачных стенках желейными каплями в темную крапинку.

Четвертый день без имени

Солнечный свет яичным белком стекал по окнам, а хищный свистящий ветер, зверем метавшийся между стен изогнутого буквой дома, загонял в прорезь окна снежное крошево. Вчера Марина уснула в самой сердцевинке одеяльного гнезда, а рядом раскинул крылья-руки Принц. Его непростительно длинные ресницы тревожно подрагивали, а глаза пугающе шевелились под простыней тонких век.

Теперь Марина ловила снежинки, но те в ее теплых ладонях таяли, оставаясь на коже мелким бисером слез. Подавшись к подоконнику – прямо через Принца, – Марина нюхала весну-зиму. В памяти тут же оживали картинки с бегущими по обочинам ручейками.

Кровать здесь не была королевской, не донимала невидимой горошиной, мешая спать. Поэтому, стоило Маленькой Женщине притихнуть, утомившаяся за день Марина отключилась, как лампочка или телевизор – а может, и перегорела. Наутро силы вернулась. А с ними – любопытство и легкая тревожность, холодившая ступни. Очередной зачеркнутый календарный день навалился сверху бетонной плитой из бабушкиного подвала, шершавой и влажной. Марина беспокоилась: взрослый выдержал бы еще две, а то и три такие, а вот ее тело с трудом выносило эту тяжесть.

Как у прилавка с конфетами, где жили своей жизнью глаза, перепрыгивая с батончиков на халву, Марина видела выбор, перед которым терялась. Она сидела у подоконника, оплетенная паутиной чужого города, и, кажется, плакала, совершенно не понимая, чего боится больше. И чем дольше она думала, тем сильнее путалась в белых нитях, словно кошка в бабушкиной пряже. Но никто не помогал, все только смотрели, наверно, считая ее нелепой и смешной.

– Ты чего ревешь? – процедил Принц, вслепую схватив со стола один из пузырьков, маленький, пузатый, с круглыми таблетками внутри.

– Хочу и реву, – пропищала Марина.

Она завертелась, безуспешно стряхивая с себя придуманную паутину, и, не зная, куда деться, упала под мышку Принца, где было тепло, пусть и не очень приятно пахло.

Таблетки застучали мелким летним дождем о стенки пузырька. Марина вслушивалась в эту болезненную капель, ожидая, когда сухим летним громом прозвучит упавший после сна голос Принца. Но тот молчал, явно жалея комок Марины под своим боком. Ей было ужасно неловко мазать слезами чужие ребра, облепленные черной футболкой, а остановиться не выходило. А когда Марина обвила Принца руками, без слов упрашивая не прогонять, хотя бы пока она не доплачет, то вдруг потонула в тепле и мягкости. Ей на плечи легло одеяло, которое Принц почти заботливо подоткнул под бок. В движениях его, конечно, читалось «бесишь», но с легким оттенком тревоги.

Свернувшись в рогалик, как обычно делали пригревшиеся на солнце собаки, Марина теперь лишь сопела, стиснув решетку зубов. А в голове задорный, словно сотня радостных колоколов, папин голос повторял фразу из мультика: «Это ты ревешь или я реву?». Но она не смешила, лишь сильнее утягивая на самое дно, воруя и без того слабое дыхание. Марина мечтала, чтобы советы, как и раньше, сыпались на нее сверху, оставляя чужие шишки, – своих набивать ей не позволяли, но менее больно от этого не становилось. Марина не отказалась бы даже от прилетевшего в лоб ворчания.

Квартира превращалась в тюрьму, из которой не выбрался даже взрослый Принц, умевший, как казалось Марине, смотреть пальцами. Сейчас он тоже оглядывал ее подушечками, неумело блуждающими по плечам и правой лопатке. Наверняка делая выводы, что Марина мягкая и местами круглая – это были не лучшие ее качества. Приподняв занавес ресниц, она оглядела зыбь на черной футболке, на которой плясало солнце, и попросила дурацкий грецкий орех внутри своего черепа придумать наконец выход. Но тот, зашевелившись под белой костяной скорлупой, очевидно указал на дверь.

– Я хочу домо-ой, – наконец завыла Марина, не найдя внутри себя ни единой нормальной мысли – только огрызки воспоминаний и шумящую запись папиного голоса.

– Слушай, – слово с шипением слетело с сухих губ Принца, выталкивая скопившуюся внутри боль вместе с неприятным оливочным запахом, – я больше и слова не скажу, только помолчи. У меня сейчас ноги взорвутся. – Он потер лицо и напоследок впился в него давно не стриженными ногтями, оставляя на лбу глубокие борозды-полумесяцы.

– Мне страшно, – пискнула ему под мышку Марина вместо ожидаемого извинения. Ее ноги, конечно же, никогда не взрывались, но сейчас нечто похожее происходило внутри. – А вдруг ты просто надо мной смеешься? Я вот убегу. И потеряюсь. Как Ванечка!

Такие дети превращались в листки, на которых, должно быть, оставались навечно. Маме наверняка не понравилась бы картинка, отпечатавшаяся на пожелтевшей бумаге, ведь Марина на снимках вечно моргала, жевала – да и вообще занималась бог знает чем. Но потом мама бы точно затосковала и, как женщина у поездов, начала бы бегать в красивом платье и босоножках, спрашивая, не видел ли кто ее дочку, – а люди безразлично шагали бы в ногу по своим делам, утопая в звуках своих голосов и гудении железных гусениц.

Мамины слезы потекли из Марининых глаз, падая на мятые простыни.

– От тебя башка болит, – процедил Принц, больше не осматривая ее пальцами, а пытаясь спихнуть с королевской кровати. Из него летели ругательства, отскакивая крошечными мячиками от стен. – Иди в свою комнату, дурочка! И не вылезай оттуда.

– Но… – Марина попыталась вцепиться в Принца, который слабо сопротивлялся, предпочитая скорее сцеживать плохие взрослые слова.

– Да отвали от меня… – Он не закричал, просто голос зазвучал грубее. – Я не смогу решить за тебя. Хочешь, пожалуйся на меня Ангелине. Без разницы.

Пальцы-петельки хватали футболочные складки, но те волнами выскальзывали: будто тоже пытались прогнать, куда больше жалея извивающегося Принца, чем соленую, как и полагалось морю, Марину. Из носа тек, щекоча впадину над губой, ручей, глаза плыли в дрожащей воде, устав смотреть. Марина огладила лицо, смахивая с него капли, от которых отяжелели волосы, ресницы – да и вся она размякла, словно превратившись в набухшую желтую губку у рукомойника. Такую совсем не хотелось трогать, а еще она пахла сыростью и почему-то уличными собаками.

Все же отпихнув Марину в сторону, Принц вдруг свесился с кровати, достал из-под нее судно и уткнулся в него лицом. Волосы он затолкал под ворот, после чего изо рта полетела еда, которую Марина еще вчера с такой щедростью укладывала в тарелку, стараясь занять ее полностью. Принц тяжело дышал, пока слезы огибали крылья его носа, и утирал губы основанием ладони. Его глаза застыли, уставившись перед собой. Марина пыталась прочитать их – она умела читать с трех лет, – но они были просто ледяной коркой, в которой отражался белый изгиб лодочки. И никакого зеркала, никакой души, только большие, с монетку размером, черные пятна в самом центре замерзших озер.

– Воды принеси, – прохрипел Принц.

Белые пятки в колготах заскользили по полу, унося Марину подальше от злой комнаты. Она не вернулась даже за чашкой, чтобы не сердить Принца еще больше, а вместо воды принесла почти пустой пакет любимого сока, не зная, как еще задабривать людей. Принц к тому моменту уже запрятал кораблик в темную подкроватную пещеру и теперь вытряхивал из пузырька таблетку взамен той, которая вместе с едой сбежала от него. По фарфоровому лбу текли мелкие капли, а тонкий нос зарумянился. Марина плотиной сдерживала накатывающие рыдания, сминая несчастную опустошенную коробку. Принц медленно вскипал, борясь с неслушающейся белой крышкой, пока та наконец не чпокнула. Закинув в себя еще одну таблетку, он приложился к чашке, сжимая дрожащими пальцами ее бока, тоже покрытые мелкими каплями.

Но плотина вновь прорвалась, а Маринино тело против ее воли заходило ходуном. Ей хотелось нырнуть в объятья – пускай даже Принц продолжит забрасывать ее ругательствами-мячиками. Так она, может, выиграет у времени горсть минут и, порывшись, вытянет из самой глубины себя ответ. Или его раскопает Принц, а после бросит брезгливо в ноги, как банальную очевидность, до которой додумается любой заяц.

– Все нытье твое. – Он грохнул кружкой об стол, а рядом бросил закупоренный непослушный пузырек. Тот, прокатившись, врезался в стену и пополз к краю, явно намереваясь удрать. Марину не удивляло, как сильно вещи вокруг Принца стараются от него спастись. Она бы и сама сбежала, но ноги – недоваренные макаронины – едва ее держали.

– Мне страшно, – сказала Марина, трогая пальцами губы, будто пыталась помочь им говорить. Но те упорно повторяли одно и то же: – Мне страшно. Мне страшно.

– Тебя заклинило? – прорычал он, шмыгнув носом. Маленький взрослый, старше Марины почти еще на одну Марину – только, может, без головы.

– А вдруг ты обманул? – в который раз завыла Марина в лодочку из ладоней, стараясь хоть как-то снизить собственную громкость.

– Так ты можешь это проверить.

Принц отчеканил это уверенно, с ловкостью давно выросшего человека выключив Маринины слезы. Чтобы лучше его слышать, Марина убрала от ушей – круглых, как две баранки, если верить папе, – завитки волос, понуро опустившиеся волнистыми сосульками.

– А как? – глухо спросила она, нервно дергая будто смазанные маслом локоны.

– Все тебе объяснять надо.

Обратившись вдруг бродячим музыкантом, Принц дергал струны Марининого любопытства, но не спешил продолжать. Резко опустив голову, он скрылся за волосами, а ладони с растопыренными пальцами прижал к острым коленям, выступающим под одеялом. Когда Принц с силой вдавил ноги в матрас, из его рта мелким песком посыпались шелестящие змеиные звуки. Он явно тревожил струны нечаянно, или это сама взволнованная Марина звенела в ожидании.

Следом за змеями из его рта поползли ругательства. Они не оплетали Марину – они вообще ее не касались, лишь огибали ступни и спешно покидали комнату. Руки на коленях сжались в кулаки с горами костяшек, покрытыми белыми снежными шапками. Принц несколько раз ударил, будто налаживая ноги.

– В общем, слушай, – заговорил он, все еще вплетая во фразы змеиный язык. – Тебе нужны мусора. Менты. – Его речь была рубленой, как гуляш. – Подойдешь, скажешь, кто, откуда. Где живешь. Что случилось. Твое дело – привести их сюда. И показать меня. Всё.

– А дальше?

Марина заметила какую-то закономерность: вот уже Принц закатил глаза, как делала Бабочка, наверняка желая видеть перед собой цельную заготовку человека, полную до краев чужим городом. Но Марина предпочитала хранить внутри дом, такая улитка наоборот, неспособная спрятаться.

– Если Ангелина и правда не виновата, то ей ничего не будет. Да, она на тебя обидится. Но ты ребенок. А дети тупые. – Марина не видела лица Принца за блестящими занавесями волос, но представила, как он усмехается, выпуская из разлома губы алую каплю. – В любом случае, если все будет хорошо, то тебя заберет мама. А тогда уже какая разница, что о тебе подумает Ангелина?

Звучало понятно. Как дорожка от дома до продуктового магазина. И все равно Марине ужасно не хотелось огорчать добрую Бабочку. Поэтому, пока высыхали слезы, стягивая щеки, она тихонько включила внутреннее радио, проигрывая еще не нужные извинения и собирая наиболее удачные слова. Ведь когда тебя прилюдно называют врушкой, одного «прости» не хватит.

– Но тебе придется быть внимательной, – продолжил Принц, сжимая сильно разозлившие его ноги. – Ты же в курсе, что не сможешь просто убежать?

– Почему не смогу? – удивилась Марина. У нее были две необходимые для побега вещи: ключи и ноги. Этого должно было хватить.

– Вот ты знаешь, что это за дом? – Принц убрал прядь волос настолько, чтобы на Марину смог взглянуть один его глаз. Она будто стояла перед учителем, требовавшим правильный ответ, а иначе класс сбежавших изо рта змей взорвется хохотом. – Я как раз об этом. Запоминаешь дверь. Цифру на двери. Этаж, улицу, дом, магазины. Иначе потеряешься. – Принц сделал паузу, выискивая самое больное, самое уязвимое в Марине, чтобы тихо, почти шепотом закончить: – Как Ванечка.

Его лицо без тела лежало в розовом рюкзачке, безмолвно напоминая, как это страшно – потеряться. Даже когда она не видела волнистый от снега, хрустящий листок. Порой – в этом Марина боялась признаваться даже себе – она замечала внешним уголком глаза Ванечку, сидящего на стуле в ее комнате и болтающего ногами. Он почему-то казался младше своего возраста и выставлял на столе очередь из игрушечных динозавров, от самого крошечного до самого большого.

– Поняла? – спросил Принц, пугающе вращая глазом.

Марина закивала, как те собачки на приборной панели, некрасивые и безносые.

– Свали в свою комнату. – Уползшая вместе со змеями злость больше не дребезжала в голосе Принца. – И, погоди, в шкафу лежит постельное белье. Возьми себе белое. Чтобы вопросов не было.

Ключ с черной биркой клацнул на прощание замком, который теперь верным псом будет сторожить покой Принца. Мысли переваривались в Марининой голове, распирали ее изнутри, выгоняя – кажется, через уши – все ненужное. Сама же Марина легким облачком проплыла до темного пятна шкафа и вернула этому недовольному скрипучему великану ключ в обмен на ворох пахнущего чистотой белья. Тело чесалось, прогоняя Марину в ванную, где, стоя под теплыми колкими струями, так приятно было вытащить на мягкий желтоватый свет бурлящие идеи. Но для начала она переодела кровать в новый белый наряд, взбила подушку, положив ее в изголовье на манер пилотки, и свернула одеяло конвертиком. И лишь затем пошла собираться с мыслями, размазывая по коже мгновенно взбивавшееся в пену зеленое яблоко, которое пряталось в приземистом тюбике с длинным утиным носиком.

Наведя красоту, Марина надолго застыла перед зеркалом в натянутых до самых ребер колготках, шатая беспокойный зуб. Но тот играл в неваляшку, вечно вставая на место и только раздражая своим нежеланием вылезать. Он чесался под самыми корнями, вынуждая Марину, подобно папе, угрожать ему плоскогубцами – или пассатижами, она до сих пор не понимала разницы. Конечно же, было страшно даже представлять, как кривые железные клешни обхватывают этот белый пень и тянут из самой глубины Марининого рта. Зуб боялся тоже и держался только крепче.

Поэтому, когда в коридор проникла Бабочка, которая, погремев связкой ключей, возвестила о своем пришествии, словно колокольным звоном, Марина так и стояла с сарафаном под мышкой, врастая в собственное отражение. Зазеркальная Марина сосредоточенно шатала зуб и выглядела в огромном полотенечном тюрбане довольно нелепо. Она хмурила белесые брови, пытаясь срастить их в одну полосу, и сминала гармошкой нос. И все же повернулась вслед за настоящей Мариной к двери, но с явной неохотцей.

Быстренько вдев себя в футболку и щиплющий шею после душевой мягкости сарафан, Марина выскочила в коридор. Она напрочь забыла про включенный свет, запотевшее зеркало в разводах от ладоней и свой головной убор, трепыхавшийся на бегу белым флагом. Белая Бабочка, сматывая розовую лапшу шарфа, неотрывно смотрела на нее, пока наконец не зазвенела смехом в ладони, почти прижавшись к костяшкам губами. Марина надулась, продолжая толкать настырный зуб языком, но не смогла сосредоточиться на собственной обиде, и та дымным облаком растворилась в темной прихожей.

– У меня зуб шатается, – поделилась Марина и, распахнув рот, надавила на зудящую молочную скалу.

Слезы смыло душем, и они утекли в сток вместе с нитками волос. Марина провожала их, крутящиеся в вихре, взглядом, подталкивая ногой. А в самом ее нутре, где стучало маленьким барабаном сердце, собирался по камешкам хитрый план, пока наконец не обратился широкой платформой. С такой, пусть и покрытой тонкой сеткой трещин, невозможно было упасть в неизвестность. Марина даже снова задумалась о том, как однажды вырастет и научится сама распутывать хитрые клубки человеческих душ, в которых прячется правда. А пока ей помогал Принц, отпечатавшийся в голове вместе с папой, мамой и бабушкой, маминой мамой.

– Фу, какой ужас. – Бабочка продолжала хохотать в ладони, сжимавшие понурый шарф. – Прекрати!

Сегодняшний день был к Бабочке явно добр, и она, заявившись без предупреждения, озарила собой коридор. Ее смех согрел Марину изнутри, и она вновь пошатала зуб. Но яркая вспышка осознания, беззвучно, но ощутимо бабахнувшая внутри, пустила черный излом по каменной платформе уверенности. Ведь если бы Бабочка пришла пораньше – всего-то на час, – она бы застала Марину в чужой комнате, куда ей строго не советовали заходить.

Пятки вмиг похолодели. Пряча смятое осознанием лицо, Марина бросилась к Бабочке, чтобы оплести ее руками и зарыться носом в пахнущий улицей живот. Положив ладони Марине на плечи, та принялась отбивать по ним ритм своего настроения. Это не напоминало объятья, но все равно расходилось теплом, заливая даже промерзшие пятки. Марина дышала заигравшейся весной, пока Принц внутри головы обзывал ее собачкой и дурочкой. И другими обидными словами.

– Ой! – Это Марина сказала, отлипнув от туники и заметив на Бабочкиных ногтях переливающиеся драгоценные камни поверх белых улыбок. Они сменили ту самую бабочку, которая наверняка теперь свободно парила, зазывая в чужой город весну. – Какие красивые.

– Вот, решила порадовать себя. – Бабочка, видимо, следившая за ее взглядом, помахала в воздухе пальцами с с молочными лунами на кончиках. – Я… хочу на работу устроиться, – с хитринкой прошептала она, приложив ладонь к самому уголку рта.

В Маринином мире у всех взрослых по умолчанию была работа. Она появлялась сразу после обучения, находила нужного человека и вцеплялась своими острыми когтями. Поэтому старшие знакомые так не любили на нее ходить и вечно жаловались, особенно подзаправившись пахнущей клопами выпивкой. Поначалу Марине даже казалось, будто люди обязаны ругать работу. Но папа развеял ее опасения: он обожал возиться с проводами и мастерить всякие нужные штуки. Он мог починить телевизор и отключившееся электричество, а еще – делал коробки, полки и даже собирал одни вещи из других.

– Но у вас же совсем недавно была работа. – В голове Марины жужжали потревоженные мысли. Наверно, их даже можно было услышать, склонившись к ее уху.

– Мне… она совершенно не нравилась. И до недавнего времени я этого не понимала, – ответила Бабочка, вновь делая Маринин мир привычным, таким, где у каждого взрослого есть свое занятие. – Есть такие работы, Мариш, которые приносят деньги. Много денег. Но при этом делают несчастными всех. Понимаешь?

– Понимаю. – Но Марина совершенно точно не понимала.

– Я работала на такой. До недавнего времени. Не поверишь: о том, что я иду не туда, первым меня заставил задуматься Сашка. Наверно, поэтому я и не могу на него смотреть, – выдохнула Бабочка, задумчиво вглядываясь в зернистый от просочившегося света коридор. – А потом появилась ты. И ты заставила меня вспомнить, что когда-то у меня были мечты. И Анька. Когда-то я была счастливая. И ничего, что без денег.

Вот только Марина была слишком вежливой, чтобы кого-то заставлять. Она просто спрашивала – когда гости за столом стали особенно охотно перебрасываться мыслями, – и ей нравилось как слушать их ответы, так и щедро делиться своими. Она ведь тоже человек, хоть и маленький. У нее тоже есть мечты. И она никогда не понимала, почему взрослые так сильно хотят спрятать свои, будто что-то постыдное.

– Мне открыли глаза две малолетки, – засмеялась вдруг Бабочка, показав зубы с легким следом съеденной помады. – Ты и Сашка. Что нужно что-то менять. И в первую очередь – работу. Оборвав к чертям все контакты!

– А на какую работу хотите обменять старую? – Из Марининого рта вырвалось чистейшее любопытство.

Заметив у двери тяжелые сумки, она протопала к ним и, схватив одну двумя руками, поволокла к висюлькам, за которым тонула в свете кухня.

– Буду делать брови. – Две оставшиеся сумки с легкостью подняла Бабочка и, скинув сапоги с меховыми воротничками, отправилась за Мариной.

– Но ведь у людей и так есть брови, – пропыхтела та, пытаясь установить сумку на табурет. Давать окружающим то, что и без того подарили им при рождении папа и мама, казалось ей странным. Но в мире уже существовали искусственные зубы и вставные ноги, а еще стеклянные глаза. А значит, и в бровях был смысл, которого Марина пока не видела.

– Вырастешь – поймешь. – Бабочка вывалила перед ней давно известную формулу: взрослые знали всё. По крайней мере, куда больше самой Марины. – Вот станешь большой, придешь ко мне – я из тебя такую красавицу сделаю! – Забросив сумки на стол, она отвела кудри со лба легким движением, будто стремясь покрасоваться, пока свет обнимал ее мягким коконом. – А вообще, – взгляд стал чуть тяжелее, стоило ей только слегка опустить голову, – я наконец поняла, чем хочу заниматься.

– А до этого разве не понимали?

Ручки сумки развалились двумя уставшими языками, и Марина принялась потрошить ее белое брюхо, как если бы была дома и встретила уставшего после дневных дел папу. Перед ней росла гора продуктов: колонны колбасы, две шуршащие упаковки конфет, железные шайбы с рыбой и побольше – с невкусной на вид тушенкой. Марина ворошила покупки ладонью, когда увидела вдруг знакомые блеклые полосы. Схватившись пальцами за тугой узелок, который не развяжешь без длинных ногтей или спички, она вытянула на свет спрятанное под рядами сосисок и сырными пирамидами сокровище – и забарабанила по прозрачной упаковке слезами.

– А ты вот понимаешь, кем хочешь стать? – с упреком спросила Бабочка, разглядывая блестящие бочка отдыхающих в лотке помидоров.

– Электриком, как папа, – без запинки ответила Марина, все еще ощупывая глазами полосатый мармелад, который не смогли заменить сочные толстенькие черви. В них не было самого важного ингредиента – памяти.

– Эй! – Видимо, подрагивающий голос отвлек Бабочку: и от яиц в многочисленных картонных гнездах, и от бровей, превращавших девушек в красавиц. Отложив всё, она повернулась к Марине. Но не подошла, сохранив между ними пропасть в три детских шага. – Не забыла я твои мармеладки.

Бабочкино лицо менялось, будто кто-то раз за разом сминал его пальцами, пытаясь придать нужное выражение. Брови съезжались и выгибались испуганными кошками; губы сжимались в линию и роняли уголки; глаза сверлили и гладили. Марина обнималась с памятью в шуршащем пакете, который пах и мамой, и домом, и завтраками, и даже немного – школой. Она не шагала к пропасти, боясь наткнуться на холодную стену Бабочкиного непонимания, а то и вовсе свалиться. Марина не знала, куда упадет, и от этого становилось еще страшнее.

– Спасибо. – Она выскребла из себя благодарность, оцарапавшую горло. Но и в ней слышалось отчаянное, так и не высказанное «Я хочу к маме». – Мне такие мама покупала. А хотите, – она громко шмыгнула носом, который тут же совсем невежливо вытерла запястьем, – я сделаю чай? И мы вместе их съедим? Они вкусные, правда.

Кухня заполнилась смехом: Бабочкино хорошее настроение переливалось через край, задевая брызгами Марину. Она не ответила словом, но тряхнула кудрями в знак согласия и тут же вернулась к покрытым вечными мурашками огуречным спинам.

– Отвлекла меня своим мармеладом, – заворчала старушка, видимо, жившая внутри каждого человека. – Взрослые, Марин, – те же дети: это только тебе кажется, что они ко всему готовы, на самом деле у них просто нет выбора. Они не могут быть не готовыми. Иначе их сожрут: обстоятельства, долги, другие, готовые люди. Поэтому многие поступают в первый попавшийся вуз, а потом идут на первую попавшуюся работу. Взрослые только играют во взрослых. И иногда совершенно не знают правила игры. Я, например, когда-то поступила на экономиста. И… – Она замолчала, когда голос поднялся, наполнившись улыбкой. – Я до сих пор не понимаю, чем экономисты занимаются.

Тут уже Марина не удержалась и, ловя блестящей чайной пачкой неуемных солнечных зайцев, захихикала. Это как в школе, когда делаешь вид, будто знаешь игру, только чтобы над тобой не смеялись, а потом получаешь мячиком в лицо. Смешно и обидно одновременно. Наверно, во взрослой жизни таких мячиков слишком много.

– А после вчерашних посиделок я вдруг осознала, что было бы интересно мне. И стало так легко, – выдохнула Бабочка, и Марина почувствовала ее радость. Она пахла цветочными духами, кофе и совсем немного – булочками.

На мгновение ей показалось, что за толстыми слоями взрослости она нашла настоящую Бабочку: любящую мармеладных червей и чужие брови, смешливую и совершенно не смыслящую в длинных сложных словах. Марина пока еще не могла собрать из этих кусочков человека, но они хотя бы складывались.

– Вы будете мне брови делать, а я вам – провода чинить, – предложила Марина, уже мысленно утонув в папином большом комбинезоне, без которого работы не получается.

Чайник встал на постамент и недовольно заворчал, фыркая единственной ноздрей. Марина пока скребла коробку, в которой укрылись от нее пахнущие мятой чайные пакетики. Не хватало только бабушкиного варенья, непременно малинового, с хрустящими на зубах косточками. Но в мысли, где все было хорошо, а семья, как обычно, собралась за круглым столом, проникали темные кляксы тревоги, скрывавшие сперва уютные детали – белые лепестки на подоконнике, стеклянный кувшин с компотом и вазу с двойным печеньем, – а затем и людей. Марина чувствовала себя виноватой, к тому же глупой. Принц выстроил для нее своими тонкими руками платформу, по которой теперь она с силой била кувалдой. Бам! Улыбающуюся бабушку накрыла чернота. Бам! Маму словно вырезали из картины. И когда за столом остался лишь папа, Марина, всеми силами пытаясь его спасти, заговорила:

– Вам не страшно было возвращаться?

Она намеренно занимала себя совершенно другими мыслями. А в ее руках цветком раскрылась ароматная коробка, показывая хвостатые пирамидки.

– Меня Виктор подбросил, – ответила в светящийся желудок холодильника Бабочка, выставляя в рядок молочные коробочки.

– Он вам нравится? – Марина не успела вовремя поймать эту мысль и засунуть поглубже: та уже вылетела и защебетала птахой.

Марина отложила воображаемую кувалду, собираясь прикрыть то ли рот, то ли уши. Ей бы плащ-невидимку, а лучше – вырасти поскорее и получить свой фильтр от всяких глупостей.

– Нет, – на удивление спокойно ответила Бабочка, дернув плечами. Она вновь говорила с холодильником, но Марина сумела поймать в ее голосе печальную улыбку: с похожей мама обычно рассказывала о том, как любила в юности танцевать. – Совсем не нравится.

А потом они достали чашки, похожие на изящные маленькие ракушки, и крошечные белые блюдца в оборочку. В них заварочным треугольникам было тесно, но смотрелись они так необычно, что Марина соорудила из пальцев воображаемый фотоаппарат и, прищурившись, сохранила в памяти вечное зимне-весеннее утро, плескавшееся на поверхности бежевой воды.

– Он красивый, – продолжила Бабочка и, забыв, что перед ней чай, влила в чашку молока. – Но разве это главное?

– Нет конечно! Вот чудовище из сказки было страшным. – Марина залезла на табуретку с ногами, устроила теплую попу на холодных пятках и принялась драконить тугой узел, удерживающий в заложниках полосатый мармелад. – Но его смогли полюбить.

– Чудовище было богатым, – напомнила Бабочка, насмешливо сморщив лицо. Она продолжала прятать продукты по кухонным шкафам, порой раздражаясь, стоило только найти пушистый хлеб или зарытый между крупами огрызок крекера. – Оно жило во дворце с огромным садом. А еще у него были вещи, которые исполняли желания. Ни одна женщина не отказала бы такому, поверь. Я скорее думаю, что это он выпроваживал их. Если у тебя есть деньги, у тебя есть выбор. А без денег – ну, извини.

– А вы тоже знаете эту сказку? – Марина искренне удивилась.

Она внутренне подготовилась отвечать на любые, даже самые каверзные вопросы, но быстро сдулась, не сумев удивить взрослого – естественно, всезнающего, вопреки недавно сказанному. Чудовище нравилось Марине больше всех героев. Ведь, даже окруженное богатствами и волшебными штуковинами, оно страдало от обычного человеческого одиночества. И слишком сильно привязывалось – настолько, что могло погибнуть без родного человека.

– Все дети растут на одних сказках, Марин. В нас стараются заложить какие-то базовые вещи: люби семью, не тупи, не выделывайся. – Хищным жестом Бабочка сцапала пустой пакет у холодильника и смяла его пальцами, превратив в безобразный комок.

Чашки дышали паром, игриво отправляя в потолок белесых дымных змеек. Кухня заполнялась ароматом мяты и едва уловимым – кокоса и ягод. Кружившаяся в многоцветии запахов Бабочка приоткрыла один из шкафов, в котором, к Марининому величайшему изумлению, обнаружился пакет с пакетами, знакомый, но почему-то кажущийся неестественным в огромной светлой квартире. Щедро накормленный, он толстел, расползаясь во все стороны и подпирая узкие стенки шуршащими боками.

– И это, конечно, неплохо. Но у реальности на нас свои планы. И вот ты уже замужем за каким-нибудь Карабасом-Барабасом. И сидишь перед телевизором, ругая Страну Дураков, в которой живешь. Даже не понимая, что ты в ней главный дурак.

Сцапав со стола сумку, которую разбирала Марина, Бабочка вдруг ойкнула и округлила глаза. Осторожно раскрыв смятую пасть сумки, она вытащила – брезгливо, двумя пальцами – конверт, успевший под напором прогнуться. Он медленно разворачивал уголок, пытаясь пристыдить за жестокое обращение. На нем не было марок или обратного адреса, лишь сиротливо жмущееся к краю имя, которое Марина, как ни щурилась, не могла прочитать. Похожие конверты обычно приносят лично, а за белым хвостиком прячутся деньги и милая открытка с котенком. Такие Марина получала на день рождения, новый год и праздник, посвященный тому, что она совершенно случайно родилась девочкой. А еще в них анонимно – это когда желают спрятаться – признаются в любви. У мамы в жизни бывало и такое, она даже хранила открытки-сердечки в коробке из-под обуви, чем вызывала папино недовольство: он включал в себе кипящую кастрюлю – и бухтел, и фырчал.

– Ой, а это что? – Марина полезла на стол, желая подобраться к конверту поближе.

– Да так, – нехотя ответила Бабочка, закидывая конверт под стройные ножки микроволновки, чтобы затем, спустя время, напрочь позабыть о нем. – Глупость одна.

– Вам признались в любви? – Марина заерзала, обнимая ладонями чашку, где хвостатый заварочный треугольник распускал в стороны щупальца.

– Почти. – Бабочка развернулась к письму спиной. Не выбросила, но и читать не захотела, просто оставила и, скормив еще один пакет его прячущемуся в темноте товарищу, села к Марине за стол. – Ох. – Мармелад она взяла двумя пальцами и будто нехотя откусила уголок, тут же смахнув кокосовые снежинки с помадных губ. – Я с вами так мгновенно поправлюсь.

– От одной мармеладки никто не поправляется, – со знанием дела ответила Марина и даже показала, как правильно есть – откусывая половину, прямо поперек полосок.

Мармелад был лишь тенью родного, он не разливался во рту сладостью, но все равно вызвал приятную щекотку в груди, напоминая о маме, папе, жасмине и пепельнице.

– Фу! – выпалила Марина, отпив чай и слишком поздно поняв: он несладкий. Но дело исправила мармеладка, потонувшая в бежевой жиже, рядом с испустившей дух сетчатой пирамидкой.

Бабочка потревожила чайную поверхность дыханием. Молочная жидкость дрогнула и волной откатилась к стенке чашки. Ловко выудив пакетик, Бабочка отжала его об ложку и оставила на краю блюдца. Марина же увлеченно гоняла носом хвостик-бирочку, стараясь забыть горьковатый привкус. Одна мамина знакомая говорила, будто только так можно насладиться истинным вкусом чая. Она даже отставляла мизинец – для серьезности. У Марины же не получалось наслаждаться чем-то невкусным, и она топила в чайной горечи сладкие кубики, пока вода не выходила из берегов. Папа делал так же, попутно предлагая не кошмарить ребенка и плеваться змеиным ядом в другую сторону. В общем, он не очень любил эту мамину знакомую.

– О-ох. – Это Бабочка устало выдохнула, глядя на Маринины кривляния. – В шкафу есть сахарница. Возьми ее и прекращай страдать!

На том и порешили. Впустив в пропахший специями шкаф немножко утреннего солнца, Марина нашла затаившуюся сахарницу с налипшими внутри кристалликами и перенесла, осторожно придерживая как за донце, так и за железное кольцо, на стол. Взгляд упал на краешек конверта, показавшийся из-под микроволновки, и любопытство защекотало внутри. Марина осадила его по-взрослому, не намереваясь нагло влезать в чужие дела. Но, как и мамины румяна, любовное послание так и просило его, такое одинокое, забрать.

Только это будет позже. Спустя пару чашек чая и опустевший пакет мармелада. Когда за спиной останется разговор о чужих бровях, за который вновь схватилась воодушевленная Бабочка. Оказалось, она приехала за одеждой, способной сделать ее чуточку более серьезной – прямой, строгой, как мама. Потому что новая работа хищнически присматривается к каждому человеку, готовая съесть в любую минуту. Лишь иногда, насытившись или заинтересовавшись, она забывает об охоте.

Разговор растянулся старым свитером – и вот в дверях, раздраженно отмахиваясь от висюлек, появилась Маленькая Женщина. Ее кожа еще сильнее смялась, а глаза провалились в неспящую черноту – такая настигает каждого, кто не умеет отдыхать. И все же Маленькая Женщина поклонилась и попросила севшим скребущим голосом приготовить чай и для нее. Марина не стала упоминать, как та кричала в ночи и злилась на дверь: не дергала ручку, не толкала, только била кулаками. Наверно, она с трудом верила и сама, что один человек так ровно и умело поделен надвое: просыпается одна часть – неизбежно засыпает другая. И ни одна из них, судя по мутному взгляду под тяжелыми веками, не помнила Марину.

Поэтому их познакомили вновь: маленькую гостью и величественную хозяйку квартиры. Бабочка жонглировала терпением, но сломалась, выронив все из умелых пальцев с красивыми ногтями, стоило только вновь прозвучать имени сестры. Она не перечеркнула его резким словом, не заглушила раздраженным звоном чашки о блюдце, а проглотила вместе с помадой, высыпав на стол из крохотной сумочки бело-синие коробки, от которых так и веяло здоровьем. Бабочка заботилась и злилась, злилась и заботилась, пряча за ресницами недобрые слезы, но их, подсвеченные ярким холодным сиянием улицы, заметила Марина. Конверт забылся, вытесненный навязчивыми разговорами, в которых ей пока не было места.

Услышав новость о работе, которой Бабочка щедро поделилась, Маленькая Женщина принялась вбивать в нее гвозди упреков, пугающе потрясая в воздухе хрустящими упаковками таблеток. И на каждое слово находила десяток – острее и злее. Пока наконец не открыла рот Марина и, сметя в небольшую кучку всю смелость, не сказала о том, как это здорово – дарить людям брови и мечтать. Даже когда ты взрослый.

Ведь если что-то заставляет тебя улыбаться и сиять изнутри в самом темном коридоре, за это стоит держаться. Правда же?

Сказка о Бумажном Принце

4

На следующий день Маленькая Кисточка вновь пересекла невидимую границу, отделявшую комнату Бумажного Принца от всего остального мира. Она принесла в лодочке из рук невероятные истории о других городах, о добрых людях, о мягком хлебе, с которым так вкусно есть варенье, и, конечно же, о мельницах. В этот момент печаль внутри зацвела диковинным хищным цветком, заколола сотнями и сотнями шипов на тонком стебле. Но Маленькая Кисточка прикрыла цветок печали ладонями: ей казалось невежливым вот так показывать столь некрасивые вещи.

Еще через день Маленькая Кисточка принесла маслянистые блины с растекающимся по ним солнечным светом. И пока Бумажный Принц осторожно ел, а сросшееся с его руками оружие размягчалось, принимая очертание ладоней, она рисовала. По серым стенам забегали невиданные существа: вот лошадь с рогом и крыльями; вот пушистый зверь с плоским хвостом, способный разгрызть своими выступающими зубами любое дерево; вот крылатые рыбы, рассекающие небо вместе с птицами.

– Не верю! – хохотал Бумажный Принц, указывая на стены блестящим, почти человеческим пальцем. – Не бывает такого! – Но больше в его словах не было металлической злобы.

– А вот покинешь башню – и сам узнаешь, бывает или нет, – вновь отвечала Маленькая Кисточка, перемазавшись во всех существующих цветах.

Бумажный Принц так и не смог понять, в какой момент начал ждать следующей встречи. Диковинных зверей с каждым днем становилось больше. Им не было тесно в стенах башни: Маленькая Кисточка подарила им луга и море. И как вообще такие немыслимо огромные вещи мог подарить один лишь человек? Но она рисовала с утра и до ночи, оживляя каждую травинку. Вода под ее руками шумела, листва деревьев успокаивающе шелестела, а птицы пели десятками разных голосов, но приглушенно, совсем не мешая Бумажному Принцу. И он поистине ценил это. А по ночам в сочной зелени начинали стрекотать кузнечики, успокаивая и убаюкивая.

– Когда-то у меня были зеленые глаза, – признался однажды Бумажный Принц, и это было первое воспоминание, которое он вытащил уже совсем человеческими, лишь кое-где покрытыми острыми шипами пальцами через ухо. – И там жили жабы. Они пели свои жабьи песни.

Лишь произнеся это, Бумажный Принц почувствовал скребущую горечь, которую тут же заел: разломил надвое ломоть чесночного хлеба и больший кусочек протянул Маленькой Кисточке, желая проявить хоть сколько-нибудь гостеприимства.

– А мне кажется, тебе пойдут голубые, – тихо ответила Маленькая Кисточка, макая кисточку в кружку с ягодным отваром: не по забывчивости; так, ей казалось, работы выходят живее. – В них могут жить рыбы. Настоящие рыбы, представляешь? – Она звонко хрустнула мягким внутри, но твердым снаружи хлебом.

– А жабы? – все же уточнил Бумажный Принц, немного скучая по их озорному кваканью.

– И жабы. – Маленькая Кисточка с готовностью кивнула и, обтерев верный инструмент о давно утратившую изначальный цвет юбку – он скрылся за россыпью ярких пятен, – набрала на беличий хвостик побольше озерного. Вода на кончике кисти тут же зашумела, закапала, готовая заполнить пустые белые глаза.

Дрогнула тогда башня, испугались звери. Бумажный Принц, наконец обретший голубые, точно две льдины, глаза, смотрел по сторонам, а по щекам его стекало разлившееся озеро. Бумажное тело рвалось, расползалось. Падали, кружа в воздухе маленькими и совсем неопасными листками, некогда острые шипы. Бумажный Принц страшно скрипел зубами, сжимал кулаки, готовые вот-вот вновь обратиться оружием – уже не копьем и щитом, а двумя кувалдами, способными разбить что угодно. Но Маленькая Кисточка стягивала разошедшиеся края, совсем не боясь чужого гнева.

– Мне тоже очень больно, – улыбнулась она, когда из глаз, не таких, как у Бумажного Принца, тоже потекли ручьи.

– Больно? – удивился Бумажный Принц. Под простыми прикосновениями Маленькой Кисточки его хрупкая кожа срасталась вновь, становясь, возможно, даже чуточку крепче.

– Я здесь совсем одна, – ответила Маленькая Кисточка чуть тише, чтобы огромная печаль не нашла ее по голосу и не уселась сверху, придавив своим весом, – без мамы, без папы, без добрых соседей. И без мельниц. Я жила далеко, совсем далеко, и не знала горя. Но пришел ураган. Он уносил людей, не оставляя за собой ничего, и разбрасывал камни. Он вырывал колосья и осушал реки. Он забирал все, что было нам дорого. И сейчас мои мама и папа там, пока я здесь, ищу место, где есть леса и поля, где бегут полноводные реки. И где не хватает мельниц.

– Но почему ты сейчас со мной? – Бумажный Принц сердился, а вместе с ним тряслась, чувствуя гнев, покрытая нарисованными зверями башня. – Когда должна искать для вас – для всех вас – новый дом?

– Потому что я знаю, как бывает больно. – Маленькая Кисточка соединила два последних разорвавшихся фрагмента и нарисовала поверх красивый бант, крепко держащий их вместе. – И очень не хочу, чтобы боль затопила еще и тебя.

Конечно же, Крылатая Принцесса пообещала земли, остро нуждающиеся в мельницах. Но разве людей, даже бумажных, спасают ради благодарности? Никак нет – и Маленькая Кисточка прекрасно чувствовала это своей искрой, которая разгоралась все ярче. Настолько ярко, что огонь ее уже отразился на черной поверхности бумажного тела. Принца обожгло. Там, где совсем недавно зияла дыра – и где до сих пор стояла пустая банка, ароматно пахнущая вареньем, – засиял крохотный светляк. Его Принц поспешил накрыть плащом – прямо как его рогатая мать, отказавшаяся от этого приятного и теплого звания.

– Твоя тетя, Крылатая Принцесса, согласилась помочь. – Маленькая Кисточка все же решилась приоткрыть правду. Той, как она знала, легко по неосторожности обидеть. Но по какой-то странной причине взрослые не учили детей правильно с ней обращаться. – Она очень добрая. И, если ты вдруг согласишься, я бы хотела забрать тебя – хоть ненадолго – к лугам, полям и рекам. Побегать босиком по траве. И посмотреть, как лопасти мельниц тонко шинкуют воздух.

– А если я не соглашусь? – Бумажный Принц вновь ощетинился, пока за стеклом банки из-под варенья разгоралась настоящая, пусть и совсем крохотная искра.

– Тогда я нарисую лучшие мельницы. Маме. И папе. И всем добрым соседям. А после вернусь к тебе. Мы не на рынке, Бумажный Принц, где одно счастье можно смело поменять на другое. – Маленькая Кисточка взглянула в его озера и, заметив там блестящие на солнце хвостики, захлопала в ладоши.

Она еще никогда не видела, чтобы рыбы в глазах заводились настолько быстро.

Пятый день без имени

Утро сейчас включалось поздно. Настоящей весной Марина к этому времени успевала выпрыгнуть из кровати, протереть зубы расползшимися ворсинками щетки, позавтракать под музыку с папой и мамой и начать собираться с школу. Но сегодня солнце не спешило показываться, а вместе с ним в кровати, засыпанная испачкавшимися мыслями, барахталась Марина. И все ей было не так: одеяло связывало ноги, подушка кусала голову, отчего под волосами чесалось, а соседи (кажется, сверху) колотили по полу и стенам ругательствами, невнятными, но крайне злыми. Марина пряталась от них в липкую теплую темень под покрывалом.

Можно было бы, конечно, открыть окно, пустить в комнату хороводы снежинок. Но невидимый волк, носящийся кругами по двору и заметающий дорожки, пугал своим воем. Он успел подрасти за ночь, и теперь, выглядывая, Марина отчетливо видела его вздыбленную шерсть и пушистый хвост. Вечером он был еще щенком, тихо скулящим у рамы. Тогда Марина без страха уснула. Теперь же он, огромный и белый, гонял мощными лапами ее тревоги, внезапно вернувшиеся под утро целой россыпью мешающих горошин.

Зато Маленькую Женщину после принятых лекарств окутало мягкое спокойствие. Она больше не ругала Бабочку и, поводя носом над волнистым краем чашки, впитывала чужие мечты, такие угнетающе далекие от нее. А Марина, сидя где-то на краю водоворота из слов, пыталась понять, почему взрослые так это любят – отсекать чужие интересы, будто они плохие, заплесневелые, как покрытый белым ворсом кусочек черного хлеба, а потом – выкидывать их в ящик, до краев полный самых разных вещей. Там валялись создатели компьютерных игр, художники-мультипликаторы, дизайнеры – и все те профессии, которые в маленьком городе привыкли ругать за ненужность.

Но даже рано задремавшая под любимые романсы Маленькая Женщина не принесла спокойствия в квартиру. А ее хрипящий из радио друг только скреб у Марины под ключицами, пока тиканье часов разбивалось каплями о темя. Время стремилось напомнить, что его осталось не так много: ровно на одно решение. И Марина всячески пыталась уговорить его остановиться. Она придумывала игры-суеверия, игры-заклинания, с помощью которых надеялась обмануть саму жизнь. Она закрывала глаза и старалась коснуться указательными пальцами друг друга – или носа. Но даже так, потерпев поражение, Марина чувствовала вину. Ведь это она не выдержала, не смогла. Про-иг-ра-ла. А значит, жизнь посыплется доминошными костяшками, издевательски стуча по голому полу.

Поэтому, когда наконец настало утро, Марина чувствовала себя морковным жмыхом, который вывалился из заднего отсека соковыжималки. Ей все еще хватало сил переодеться, умыться – и сделать вежливые утренние дела. Но попутно Марина врезалась в дверные косяки и периодически ловила за хвост мысль, что к стене можно прижаться лбом, а там, может, и уснуть. Но сон избегал ее, отказываясь общаться, пока она не примет решение.

Так, вздыхая слишком уж по-старчески, Марина прошла на кухню, где стала ждать, когда зафырчит невключенный чайник. Но тот молчал. А Марина злилась. Она собрала себе завтрак – башенку из хлеба, твердой колбасы, свежих помидорных кругляков и сыра в мелкую дырочку, – отправила его крутиться в микроволновке и, не желая больше иметь никаких отношений с чайником, налила в чашку холодный апельсиновый сок. От него сводило зубы, и даже приятный вкус нисколечко не радовал.

Чтобы сгладить неровности неудачного утра, Марина представила вошедшего на кухню папу, который взросло заваривает себе едко пахнущий кофе и, потрепав ее по голове, зовет сухомяточкой. Конечно же, он в очередной раз расскажет, как это здорово – кусочек хлеба, да с варененькой колбаской, да с майонезом, да с приправой от хрустящей обезвоженной лапши. И покажет большие пальцы.

Из носа тут же потекло, и Марина громко шмыгнула, злясь теперь еще и на него. Микроволновка пронзила уши писком, выдыхая в теплую кухню аромат расплавившегося сыра. Марина посмотрела в окно, на снежную дорожку, тянущуюся вдоль ската. Волк больше не бегал, ударяясь шерстяными боками о стены домов, а по детской площадке кружили маленькие снежные вихорьки, то внезапно появляясь, то рассыпаясь серебристыми искрами. Почти идеально. Но это «почти» распирало изнутри неправильностью, болезненно давило на ребра-клетку.

Ведь папа не стоял, прижавшись бедром к шкафу, и не отхлебывал шумно кофе с самым загадочным видом. Ведь мама не ругалась, цепляясь, как репейный шарик, к тонкой вязи мелочей. Ведь Марина не хрюкала в чашку, щуря сонные глаза.

Но она все-таки собирала себя, противно царапая ножом по тарелке, как никогда не делала дома, ведь бутерброды едят руками. Сыр сминался, Марина мычала сквозь поджатые губы, за окном шумели выброшенные из теплоты подъездов на холод люди. Сжалившийся день не торопился, а тянулся старой, давно утратившей вкус жвачкой. Марина гоняла в голове мысли – железные шарики – от стены и до стены. Те, врезаясь, откатывались, замедляли бег, но так и не возвращались в ладони. Без посторонней помощи она не поймает, сломает, потеряет. Но рваться к Принцу, рискуя быть пойманной внезапно залетевшей в квартиру Бабочкой, Марина не решалась. Поэтому, сидя в пустой воображаемой комнате, она беспомощно магнитила глазами разбежавшиеся мысли.

Сыр застывал желтой броней, но все еще приятно тянулся, и Марина, поняв, что никто и не думает на нее смотреть, громко зачавкала, пытаясь хоть как-то развеселить себя. Будь рядом мама, ей бы давно влетело – мама умела наказывать взглядом. А уж если обращалась в сирену, от ее голоса внутренности переворачивались и скручивались в узел.

Есть так было определенно вкуснее, Марина будто вслух наслаждалась своим творением, которому недоставало только свежих огородных помидоров, порой зачем-то дозревавших в ящиках. А вместо новостей по телевизору Марина с куда большим удовольствием смотрела в окно. Она, никем не замеченная, даже перебралась на подоконник, мгновенно обратившись папиной пепельницей – та обычно вот так и сидела, иногда в компании папиной же кружки.

Улица покрывалась людьми: они перетекали из домов в машины, прятали щеки под пышные шарфы и натягивали детям шапки по самые глаза. Зима кусала прохожих. Марина кусала бутерброд. Время дышало, поднимая в воздух снежные серебринки, и капало не закрывающимся до конца краном.

И когда разозленная до самого конца, раскаленная, как кочерга после печки, Марина хотела грохнуть тарелку в раковину, из-под микроволновки на нее выглянуло письмо. Оно так и лежало со вчерашнего дня, привлекая внимание своим уголком, но до него никому не было дела. Марина сверлила его глазами, недовольно, но с легким, едва заметным оттенком любопытства. Ноги топтали пол, не зная, куда ее нести – мыть посуду или приоткрыть тайну чужого имени. Подумав немного – пара шагов на месте, – Марина приняла одно из самых легких решений: тарелка не сбежит, она будет лежать, печально ожидая, когда ей потрут животик. А вот письмо могут забрать, унести или даже выкинуть.

Поэтому Марина пальцем вынула спрятавшийся в тени конверт, у которого даже не отодрали скрывавшую липкий, уже кем-то явно облизанный слой бумажку, и медленно перевернула. Она ожидала увидеть в уголке маленькую Бабочку, заглянуть одним глазом в белоснежную пасть и оставить чужой секрет, которым с ней не желали делиться.

Вот только это был ее секрет. И на тонкой черной линии дрожало нелепыми буквами, не прошедшими школьную подготовку, ее имя.

Марина не понимала ничего. Ей показалось даже, что Бабочка специально оставила конверт вот так, позволяя его будто бы случайно найти. Почерк был не маминым, не папиным – незнакомым. А конверт шел недолго, упав или в живущий на нижнем этаже синий ящик с цифрой, или в руки с красивыми ногтями – ему попросту не назвали адрес. Голова стучала, в ней точно перекатывался мозг, пытаясь выдать логичное умозаключение. Марина почувствовала себя детективом с черными усами, найдя разгадку: Толстый Дядя. Ведь она ни разу не видела его буквы, а он знал ее имя. Два кусочка идеально сошлись, образовав единый узор. Но почему-то Марину это не успокоило. И она полезла внутрь, выискивая новые улики.

Письмо было небольшим – один тонкий листок в клетку, сложенный вдвое. Вдавленные буквы проступали на его спине, упираясь в Маринины пальцы. Она несколько раз провела по ним, но не смогла прочесть вот так, вслепую: неровные строчки разбегались застигнутыми врасплох мышатами. Марина распрямила листок, провела по линии сгиба, гуляя взглядом в самом низу, по белой пустоте и синим клеткам. Ведь если она метнется глазами наверх, тайны не останется.

Но острые буквы заговорили. Чужим голосом, не добродушным басом Толстого Дяди.

«Марина».

Так начиналось письмо. И в ее имени не было ничего пугающего, кроме того, что буквы словно пытались сползти вниз и облепить Маринины пальцы.

«Я понимаю, как страшно остаться одной в чужом городе. Как страшно, когда тебя забывают. Меня забыли тоже. Очень давно. А потом вернулись. Конечно вернулись. Но было поздно».

Письмо откровенно врало, посмеивалось в Маринино явно испуганное лицо. Потому что ее не забыли – не могли забыть. Люди работали совершенно не так. Хотя на мгновенье ей стало жаль спрятавшегося между строк автора.

«Ангелина, – ее имя поначалу написали с маленькой буквы, а затем увеличили, сделали практически великанской, протыкающей острием верхнюю строку, – не сможет оставить тебя надолго. – Слово «тебя» клубилось. Вместо него, кажется, раньше стояло «вас», но до «вас» Марине стоило подрасти, хотя бы лет на десять. – Поэтому какое-то время ты поживешь у меня».

Невидимый автор не спрашивал, как тревожно делает – его письмо и его предложение. Он просто говорил «поживешь», даже не добавляя при этом «если ты не против».

«Не волнуйся, Марина, мы найдем чем заняться. У меня есть целый шкаф красивых платьев. Ты любишь платья? Я вот очень.

Ты похожа на кукольную принцессу, Марина. – Частящее имя щекотало изнутри тревогой еще сильнее. Никогда раньше оно не казалось таким липким. – У тебя красивые светлые волосы. Завитки как у ангелов, какими их часто рисуют. И тонкие пальцы. Такие зовут музыкальными. Ты знала? У тебя музыкальные пальцы, Марина. Они могли бы застыть над клавишами».

Марина не понимала. Почему музыкальные пальцы должны застывать, если они могут извлечь из клавиш мелодию? Из белых – парящую, легкую, как летние облака. Из черных – тоскливую, напоминающую скорее дождь. Хотя вряд ли пианино работало именно так.

«Ты наверняка любишь переодеваться. Я прав?

Все дети мечтают вырасти. Не понимают всю красоту хрупкости. У тебя невидимые ресницы. Тонкие нити бровей – как нарисованные. Едва заметные очертания ключиц. И округлое лицо. Будет грустно потерять все это однажды.

Хотя, наверно, ты не понимаешь. Никто не понимает.

Даже фотография – просто украденный момент».

Эти нервные буквы стремились описать Марину так подробно, будто хотели забраться ей под кожу. Марина чесалась, выгоняла их из себя, но они назойливо прогрызали путь, холодили под одеждой, кололи зубами-ножами. Она любила добрые слова, те окутывали мягким пуховым одеялом. Но эти превращали Марину в вещь – в безмолвную игрушку, на которую автор письма хотел шить одежду.

Наряжать в смешные комбинезончики, как говорил Принц.

Марина не хотела читать дальше – но читала, упорно скользя по строкам дальше. Отрываться – даже на мгновенье, – не удавалось, а дыхание ее и вовсе кто-то украл. Марина застыла с посланием, которое написали будто по ошибке, будто совсем не ей. Но раз за разом повторяющееся имя – ее имя – пригвождало булавками к правде.

«Но я еще расскажу тебе об этом. И научу ценить себя. Настоящую.

А если тебе не понравится платье, я перешью. Я ведь умею шить! – воскликнул человек-за-письмом. Словно Марина не поверила ему. – Что угодно. Мне с детства нравилось создавать что-то новое из чего-то старого. Наверно, я до сих пор просто не наигрался. У меня дома много плюшевых игрушек, Марина. Самых разных. Больших и маленьких, с гнущимися лапами и абсолютно неподвижных. Очень красивых. И молчаливых. Я не люблю эти ужасные говорящие игрушки. Даже если они бы стали прекрасной частью моей коллекции. Игрушки должны молчать.

Я думаю, тебе понравится у меня.

Поначалу мне казалось, что ты похожа на плюшевую собачку – так мне говорили. На собачку. Но нет, ты – самая настоящая кукла. Одна из тех, которые так обманчиво кажутся живыми. Будешь королевой моих плюшевых зверят? Первой моей куклой».

Последней булавкой под ключицу врезалось одинокое предложение:

«Со мной ты не будешь одна».

«Не говорить с незнакомцами». Так велела мама, гипнотизируя глазами. Марина сохранила мамину мудрость, а поняла только сейчас. Клочок бумажки не мог обидеть, только порезать палец своим тонким краем. Но за ним стоял человек. Острый, неровный, как его буквы, взрослый. Он будто смотрел на нее с листа через бликующие в утреннем свете очки. И тогда Марина его вспомнила.

Она коснулась указательными пальцами друг друга.

Она дотронулась до кончика носа.

Только нежелание срываться в неизвестность скрыло воспоминание мокрым белым туманом, который постепенно рассеивался, оставляя Марину одну, потерянную, рядом с кричащей нацарапанной подсказкой: «БЕГИ». Но босые ноги вросли в пол, а пугающие буквы размывала капающая из глаз вода.

Марина вернула письмо под микроволновку, высунув наружу уголок. Тарелку поставила в мойку: если вдруг случится сказочное «Долго и счастливо», она обязательно помоет за собой, а пока может лишь извиниться за внезапную спешку. И, запечатлев напоследок образ светлой кухни, она выскочила в коридор.

Среди лежавших в кармашке шкафа ключей она кое-как вытянула черную кусачую бирку и, шатаясь, словно разучилась ходить, кинулась к Принцу. Тот вновь дирижировал снежинками, высунув пальцы в окно. Комната утопала в молоке, которое не удержали даже тяжелые мрачные занавески. Утреннее солнце подсвечивало фигуру Принца, делая ее почти невесомой, как кружащие в воздухе пылинки. Он резким, почти кукольным движением повернулся, убрал за уши блестящие после шампуня волосы – Марина впервые увидела их такими чистыми – и приоткрыл рот, показав кромку зубов. Он явно собирался укусить, но вдруг передумал и кивнул.

– Я только оденусь, – прохрипела Марина, забыв даже поздороваться. Мышата-буквы унесли с собой ее голос.

– Беги так, – тихо посоветовал Принц, пока его пальцы нервно плясали на изгибах одеяльной сцены.

– Но я замерзну, – захныкала Марина, до сих пор сомневаясь в том, что решила верно.

– Марин, – выдохнул он, и ее имя обратилось облачком пара, которое мгновенно растворилось, – голый ребенок в мороз привлечет больше внимания. Не успела толком одеться, спешила. Понимаешь?

Глаза Принца смотрели в стену – будто он читал с перепачканной тенью белизны заранее подготовленный текст. Марина опасливо махнула рукой, огладила мягкий воздух: порой ей казалось, будто Принц перестает видеть, будто его зрение выключается и он остается один в непролазной густой черноте. Вот и сейчас он лишь поджал покрытые сеточкой трещин сухие губы, не поворачивая головы. И тогда Марина подскочила к кровати, ухватилась за его ладонь, крепко сжав бумажную мятую кожу.

– Не тяни время, – капнул он ядом на ее беззащитные пальцы. И тут же добавил, чуть мягче: – Куртку только надень.

Как старший брат, которого Марине никто никогда не обещал.

Голова разболталась на шее – так отчаянно Марина закивала. Она потопталась немного, стараясь быстрее сообразить, – и ринулась в свою комнату, за верным, наточенным папиной мозолистой рукой карандашом и хоть какой-то бумажкой. Рюкзачок выплюнул на пол маленьких белых муми-троллей. Книга распахнула рот в возмущенном крике и вывалила на пол сразу несколько языков-листов. Они торчали между страниц закладками, и, зная, как глубоко мама ныряла в эту историю, Марина не удивилась. Папины любимые произведения затирались, мамины же поднимали разноцветные флаги.

Но перед ней лежали не пестрые стикеры, не самодельные бумажные лисички, не магниты и не картонные прямоугольники. На нее укоризненно смотрели мамины буквы, под которыми стройными рядами шагали важные цифры, тянущиеся сотнями проводов к знакомым телефонам. Тут был Маринин дом, бабушкина избушка, квартира Толстого Дяди.

По белому листу текли адреса, теперь кажущиеся ненужными: Марина не дойдет по ним до дома, не свернет к бабушке посмотреть на кроликов. По ним могли летать только не запачканные никем письма, полные Марининых страхов. Мама и правда снабдила всем, что пригодилось бы в чужом городе. Но в этом изначально не было никакого смысла. Ведь Марина забыла самый главный, самый важный мамин завет, теперь уже вырезанный внутри ее гладкого черепного ореха. Мир вокруг затих, пугая молчанием. Только круглые часы в комнате Маленькой Женщины капали на пол секундами, и на их голос отзывалось стуком сердце.

В коридоре Марина схватила куртку, сунула в рукав дрожащую руку, но но даже кончики пальцев не показались из-за розовой гармошки. Ладонь наткнулась на мягкий вязаный комок: шапка с цветком испуганно спряталась, не желая даже выглядывать наружу. Марина вытащила ее за завязки, нахлобучила на голову и влезла в куртку, точно в броню.

Из квартиры Марина летела, боясь, что дверь не выпустит ее на холодный бетонный прямоугольник, но та поддалась. Карандаш, будто оживший, нацарапал на листке нужный номер квартиры, и Марина, сунув в карман ключ с дрожащей синей биркой, понеслась вниз. Ступенек она не чувствовала. В пустоте коридорной трубы, увитой лестницами, разносился быстрый мягкий топот детских розовых сапожек. А в голове каталась тяжелым дырчатым шаром одна мысль, сбивавшая остальные: вокруг незнакомые все.

Улица встретила Марину холодом, который тут же принялся сыпать снегом в сапоги и щипать бесколготочные ноги. Квадрат внутреннего двора был полон, но пуст. Небольшая огороженная площадка щетинилась горками и лесенками, тянулась скамейками и песочницами. Не хватало только людей. Но те, запутавшись в делах, стремились выбраться из них до конца дня.

Побродив вдоль чужих окон, которые стерегли чужие жизни, Марина не нашла никакой надписи, разве только неприличную, бегущую наискось и утопающую концом в сугробе. Дом был безымянным, голым – ни единой таблички с незнакомым словом и номерком. Возвращаться к подъезду Марина боялась, балконные козырьки теперь казались ей сдвинутыми бровями, а пустые провалы дверей – хищными раззявленными ртами. Почти приклеившись к стене, Марина обогнула угол, за которым притаилась стоматология. Ведь такие места прямо-таки гордились наличием адреса, порой выбивая его на табличке у входа.

Каждая проходящая мимо женщина медленно окукливалась и превращалась в Бабочку, но Марина подкралась к вывеске в золотой рамке и принялась изучать. Сквозь стеклянные стены на нее смотрела окруженная столом девушка, прижимая плечом к уху телефонную трубку. В какой-то момент Маринино внимание тоже перетекло на нее и, накалившись, почти обожгло изнутри. Но отвлекаться было нельзя. Марина прикрыла неприлично голые коленки пока еще теплыми ладонями и вернулась глазами к проступившему на табличке золоту букв, записала трясущимися, как жуки в коробке, буквами название улицы и дома. Карандаш царапался: ему тоже было холодно и страшно. Надпись проступила слабо. Марина поспешила спрятать листок в карман, чтобы ледяная стружка с неба ничего не размазала.

Дама в тепле пропахшей лекарствами больницы для зубов гладила Марину глазами, но та быстренько соскочила с крыльца и пошла вдоль проезжей части, сквозь ручейки редких людей. Фонари, увитые лозами из черного металла, учтиво склоняли головы. А с их вытянутых тяжелых тел на Марину смотрели дети.

Пропитанные снежной мокротой бумажки дрожали уголками на ветру, уродуя выбранные с любовью фотографии застывших во времени мальчиков и девочек. Среди них Марина заметила и Ванечку. Ванечку, оставшегося расставлять по размеру своих разноцветных динозавров. Здесь же, на покрытой снежной коркой улице, он смотрел глазами-пуговками и пытался слететь со столба – может, хоть так он вернется домой. Чем дальше шла Марина, тем чаще встречались объявления. Уже не только на столбах: на стенах домов, палаток, остановок – везде были лица неморгающих детей. А вот Принца не было, и Марины тоже: их никто не искал.

Деловитые взрослые проплывали мимо чужих несчастий: наверно, уже привыкли к этим листам, к этим лицам. А незамеченные дети шептали, прося о помощи, они не могли кричать. Марина слышала все. Она почти перешла на бег. Но с каждой минутой она чувствовала себя только меньше, почти зернышком, но никак не способным сточить скалы морем.

Она бежала все быстрее – а город словно замедлялся. Люди один за другим застывали ледяными фигурами: вот занесла ногу над лужей в надтреснувшем морозном стекле девушка с тяжеленной сумкой; вот прямо на пути у прохожих уткнулся в телефон мальчишка в толстой вязаной шапке; вот семья намертво прилипла к витрине, из-за которой выглядывают утопающие в тепле торты. И никому вокруг не было дела до оглушительного шепота чужих детей, до отчаянно бегущей Марины с голыми ногами. Она дергалась, как на пружинках, сминая расстегнутую курточную змейку. Она искала добрых полицейских – папиных полицейских, – но не могла найти.

А потом время резко ускорилось, стараясь догнать и схватить за сапожок. Марина вдруг увидела кого-то другого. И заледенела сама.

Навстречу ей, подрагивая, точно сытый огонек в печке, неторопливо вышагивал Алексей в знакомой блинной кепке, левой рукой сжимая маленькую детскую ладошку. Девочка семенила рядом, то и дело потирая заспанные глаза-щелочки, пока высокий черный хвостик, который мама называла «мальвинкой», а папа – головой-ананасом, смешно пружинил. На локте Алексея, обхватив его за шею, сидела вторая девочка, в точности такая же, как и первая, и мирно сопела между его ухом и плечом. У них были одинаковые пуховики цвета вишневого сока и модные, почти взрослые сапоги с набойками, наверняка задорно цокающие по асфальту.

Следом из желтой машины с шашечками выпорхнула Бабочка, только куда более белая – будто к моменту встречи с Мариной успела подустать от облепившего все ее тело цвета. Она распушила пальцами ворот куртки, посмотревшись в темное окно, а затем отворила заднюю дверь, выпуская наружу настоящую маленькую леди. Та, чуть постарше Марины, носила на губах блестящую помаду, а в ушах – самые настоящие звезды. Но при этом постоянно роняла голову, как если бы родители одели ее в самый неудобный на свете наряд и заставили выйти так к родственникам. Картинка зарябила, как бабушкин выпуклый телевизор. В нем жили жуки-помехи, и папа говорил, что его чинят легким ударом кулака. Марине, признаться, тоже хотелось стукнуть.

Бабочка вдруг растворилась, взметнулась в воздух дымка, которая еще совсем недавно была маленькой леди, – а навстречу, прямо Марине в лицо, полетели шепчущие листы, хлопая уголками-крыльями. Она завертелась волчком, замахала руками, прогоняя их прочь, но врезалась по неосторожности в одного из оживших прохожих.

– Сдурела, что ли? – На нее обрушился тонкий голосок белокурой девушки, надавав по и без того горящим щекам. – Совсем конченая! – Марину оттолкнули, не удостоив и взглядом. Она обернулась даже не зернышком – песчинкой в бесконечном потоке, которую швыряли из стороны в сторону бурлящие волны.

Слезы голодными кошками заскребли горло. Захотелось вдруг побежать обратно, в тепло, туда, где под мокрым одеялом лежит Принц, наигрывая на складках беззвучную мелодию. Колени раскраснелись от мороза, а нос готов был обернуться водопадом. Но Марина упрямо пошла вперед. Внутри ее головы стучали мелкими камешками злые слова.

«Совсем конченая».

Уж лучше бы так ее обозвали школьные задиры, а потом дернули за лямку рюкзака. С ними Марина смогла бы справиться. Сейчас – точно.

На остановке рядом, на пустой полосатой лавке, сидел, болтая короткими ногами в босоножках, Ванечка. Он толкал ладонью стегозавра, а когда тот заваливался, подтягивал к себе и толкал снова. Ванечка не выглядел грустным или одиноким. Да и как можно грустить, когда небо сыплется на тебя крохотными пугливыми облачками, а рядом ходит по рее настоящий динозавр, пусть и маленький. Но вскоре их двоих – Ванечку и игрушку – забрала Бабочка, только немного другая, и дело не только в одежде. Вся она была тревожная, острая, хоть и старалась это скрыть. Браслеты на запястьях бились друг об друга, но не звякали. Или это Марина просто не слышала? Картинку закрыла собой перетекающая толпа.

Листки с выцветшими лицами снова пикировали ей навстречу, словно хищные птицы, пытались клюнуть. Марина прятала глаза за ладонями, ловя град чужих смешков, – и все прибавляла, прибавляла шаг. От них хотелось бежать – и она опять побежала, прочь от дома, пока к нему стекались рябящие, полупрозрачные дети без имен. Дети-зверюшки, такие же, как и сама Марина. Медведи и ящерицы, собаки и божьи коровки.

И целая половина зайца.

Весенняя зима гнала маленькую собачку огромными снежными волками, которых спустила с цепи – сама. Те завывали, ныряли под колеса несущихся мимо машин и вырывались оттуда, уже изрядно испачкавшиеся, с мокрыми когтистыми лапами. Марина неслась от них, насколько могли себе позволить уж слишком короткие ноги, забывшие даже, как толком держать ее. Вой терялся в визге тормозов, в трамвайном звоне, прятался за человеческими голосами: не угадаешь, откуда донесется в следующий раз. Дыхание слетало с губ частыми клочками мягкой ваты, от которых становилось только холоднее. Человеческие фигуры размывались акварельными кляксами, напоминая Марине ее детские работы. Не хватало только солнышка – четверти круга из-за края листа, но у мира не было края, он растекался за пределы глаз, прятался за домами и машинами. И где-то там, куда не доставало Маринино игольчато-острое зрение, ее поджидали снежные волки, подгоняемые колючими ветрами.

Лабиринт улиц уводил все дальше, пряча за уголками домов неизвестность и путая одинаковостью. Марина все бежала, Марина терла горящие мокрые глаза, не позволяя им включить слезы, но те подлыми капельками уже щекотали переносицу, иногда скатываясь по кривой. Марина злилась – и больше всего на себя. Ведь, будь она хоть немножечко Принцем, наверняка знала бы, где искать спасения для всех детей, которые пока еще скорее люди, чем звери. Она не была первой. И уж точно не станет последней, если не справится.

Так Марина не заметила, как влетела в кого-то. Человек стоял ровно, держа в голой руке стаканчик с крышкой, а вокруг него зияла незаполненная пустота. Окружающие обходили его, наверно, боясь расплескать утренний напиток. Лишь Марина невежливо врезалась, возмутившись про себя: нехорошо вот так вырастать на пути. Шею человека обнимал меховой воротник, а на голове свернулась черным зверьком шапка. Мужчина, почему-то такой одинокий, без прилипшего к нему напарника, смотрел сверху вниз и улыбался глазами. Снежные волки явно боялись его: теперь лишь свивались вихрями вдалеке, но не приближались ни на один лилипутский шаг.

Конечно же, Марина узнала его. По запоминающейся форме. По папиным фильмам. По играм мальчишек из класса, которые, вооружившись палочками, устраивали перестрелки – в них не погибал никто, но все равно было обидно. И, наконец дав волю слезам, тут же ручейками обогнувшим ее нос, она подскочила и потянула мужчину за рукав. Собрав все остатки еще верящей Марины, она сказала, ровно выстраивая недрожащие слова:

– Мне нужна помощь. Здравствуйте. Я Марина. И я собачка.

Сказка о Бумажном Принце

5

Бумажный Принц думал долго. Так ли просто покинуть башню, с которой сросся? Но искра отчаянно рвалась наружу и, точно за веревочку, тянула его за собой. Бумажный Принц ждал мифическое завтра, где все и всегда складывается, а решения даются удивительно легко. Но оно не наступало. Маленькая Кисточка не торопила и не выцветала. Она пела свои задорные песни, делая из волос Бумажного Принца невообразимое: как оказалось, из них можно было сложить корабль, лисичку или целое семейство птиц.

И наконец прозвучало заветное «да».

Но покинуть башню было не так просто. Та не выпускала Бумажного Принца, оплетая невидимыми нитями и не давая переступить порог. Она, говоря голосом Рогатой Королевы, распугала всех зверей. И даже рыбы перестали скользить под водой, зарывшись в ил.

– Я не пущу тебя, – шептала она. Но никто, кроме самого Бумажного Принца, не слышал этот голос.

– Уходи одна! – прокричал тогда он Маленькой Кисточке, зажимая уши ладонями так сильно, что из глаз вновь потекла краска, угрожая вылиться до конца, до капли.

Но Маленькая Кисточка не могла так просто бросить друга, раздавившего наконец назойливый многолапый страх. И вот она бегала по залитому светом городу, заглядывала в раскрытые окна, за каждым из которых цвел и плодоносил свой маленький мир.

– Кто-нибудь! – звала она. – Кто-нибудь, прошу вас, помогите!

Но люди, которые слышали этот крик, не сталкивались ни с чем подобным. У них и башен-то никогда не было. Легкие местных жителей наполняла свобода, а глаза их, широко раскрытые, смотрели прямо в расшитое стежками облаков небо, лишенное тревог. Они не могли помочь, и даже не потому, что не хотели.

Лишь один человек, голова которого вечно клонилась вниз из-за тяжести железного венца, окликнул Маленькую Кисточку и подозвал к себе. Он жил как все, как все работал, а печная труба его дома пускала вверх дым – неизменно колечками. Он мастерил самые красивые и круглые бочки, и от этого в глазах его, обутые в крохотные туфельки, плясали огоньки. Вот только на лице улыбки не было.

– У тебя такой красивый венец, – удивлялись соседи, довольно хлопая по румяным щекам. – Ни у кого – в городе и его округе – нет такого.

– Благодарю, – отвечал человек, про себя лишь отмечая: никому он не желает венца, подаренного кем-то некогда близким и впившегося в голову так крепко, что снять его было невозможно.

Он объяснил, глядя на перепачканные пылью туфельки Маленькой Кисточки, что башня слишком вросла в Бумажного Принца, и уйти, оставив ее, у него попросту не получится. Но он может попытаться, забрав с собой один из ее камней. Его будет сложно нести и нельзя выпускать. С ним придется спать, есть. И прочие люди, общаясь с Бумажным Принцем, не смогут не замечать его ношу. Но со временем станет легче, а там, может, и удастся оставить камень у дороги – за ненадобностью.

– А вам? – спросила тогда Маленькая Кисточка, разглядывая камни на поистине великолепном венце. – Вам стало легче?

– Да, – сказал, ни на секунду не задумавшись, человек. – Раньше по внутренней стороне моего венца тянулись шипы.

Долго благодарила незнакомца Маленькая Кисточка. Она пообещала за его помощь принести баночку маминого варенья – самого вкусного в мире. А доброту она забывать не привыкла.

Так и решили: выдолбили один из камней – с кусочком яркого неба на нем, – взяли в четыре руки, чтобы легче было тащить, и побрели к выходу. Невидимая преграда в тот момент лопнула мыльным пузырем, и Бумажный Принц впервые за долгое время опустил ногу на тянущийся вдоль коридора бордовый ковер, кусавший босые ноги жесткими ворсинками. Потоптался, попрыгал даже – и забрал свою ношу у Маленькой Кисточки. Это был всего лишь камень. Один камень взамен на свободу.

Скоро они попрощались и с Танцующей Королевой, и с Крылатой Принцессой. Последняя сдержала слово: подарила Маленькой Кисточке земли, где были и луга, и поля, и реки. А прямо у замка, у опустившегося деревянного языка-моста, их ждала мама Маленькой Кисточки, Железная Мама, утирая платком в крохотных яблоках крупный жемчуг слез. Она сгребла в объятья детей, чуть слышно ругаясь сквозь зубы, и засияла ярче самого солнца.

Говорят, в тот момент из окна на самом верху башни вырвались сказочные звери и разлетелись во все стороны, чтобы больше никто не мог сказать о них свое колючее «не бывает».

Говорят, в королевстве вскоре распустились огромными цветами десятки мельниц, на которых работали самые трудолюбивые, самые счастливые люди. Они пели песни – и голоса их разлетались далеко-далеко, показывая и доказывая, что никакому урагану не сломить тех, внутри кого и свобода, и любовь, и самые крепкие в мире стержни.

Говорят, Бумажный Принц носит теперь другую одежду. И другое имя. Бумажный Принц – с искрой в банке из-под варенья – сделал себе украшение из того самого камня с кусочком неба, так и не сумев расстаться с ним до конца.

Но об этом расскажет уже совсем другая сказка.

Эпилог

В приоткрытое окно задувал стылый ветер. Он срывал снежинки с грузных еловых лап, неровным строем стоящих вдоль унылой стены, приносил в кабинет – и они кружились, кружились вместе с пылью и, опадая на пол, таяли, будто их и не было. В этом чертовом году весна, которая и так заявлялась в город непростительно поздно, заплутала. А календарное число в кричащей красной рамке, казалось, и вовсе издевается. Март близился к концу. Александр Сергеевич – не поэт, так, тезка, – надеялся, что март не уйдет даже – свалит, прихватив с собой приевшийся холод.

С ветром в кабинет влетали детские крики. Стоявшая напротив панельная многоэтажка выдыхала на улицу ребятню – и та радостно неслась к белой палатке, ядру небольшого квадратного дворика. Школьники там часто собирались, чаще алкашей, которых, видимо, смущала близость мусарни – если их вообще что-то еще могло смутить. Школьники шуршали себе вредной едой, показывали окрасившиеся в самые невероятные цвета языки. И без капли стеснения липли репьями к полицейским, которые тоже тянулись к центру дворовой микровселенной. Не только дети любили чипсы, шипучие конфеты и химозное мороженое. У Александра Сергеевича таких дураков – целое отделение, он уже перестал чему-либо удивляться.

Где-то неподалеку подходил к концу студенческий фестиваль, раздражая ярками снимками, то и дело мелькающими в новостной ленте. Будто ничего в этом чертовом году не случилось. Ничего. Люди продолжали жить, концерты – греметь. И ребятишки без страха заполняли собой двор, чтобы потом бурными потоками растечься по улицам.

Новости Александр Сергеевич читал чаще книг. И отмечал удивительную закономерность. С годами информации становилось только больше – но теперь вся она умещалась на крохотном устройстве, и это определенно было удобнее газет. Репортеры и блогеры мастерски цеплялись за всё хоть мало-мальски интересное, выжимали до капли, после чего благополучно закрывали свои не в меру любопытные глаза. Настоящий спринт: кто успеет раньше других рассказать, кто добудет максимально точную информацию, кто достовернее всех соврет или выдернет фразу из контекста – бороться с последним было сложнее всего – тот и победил.

– Шеф! – Дверь в кабинет распахнулась, шальной ветер попытался стащить со стола бумаги. Александр Сергеевич резко опустил на них серый совсем убитый степлер и медленно поднял глаза, уже зная, кого увидит.

В проеме, сжимая в веснушчатой руке телефон, стоял парнишка с простым и как нельзя подходящим ему русским именем Гриня – Григорием его получалось называть с трудом, но иногда приходилось. Рыжий, туповатый, предельно честный. Таких или любит удача, или они долго не живут. Гриня все еще был жив и цел. Но, судя по постоянным травмам, удача к нему питала противоречивые чувства.

Позади Грини жужжали потревоженным ульем голоса. Он явно вырвался оттуда, тяжело дышащий, с неровным румянцем на щеках. Сразу видно: говорил много, яростно, стараясь быть громче остальных. У Грини – раздутое чувство справедливости и иммунитет к взяткам. А еще Гриня иногда не знает, когда стоит промолчать. У удачи к нему противоречивые чувства. У Александра Сергеевича тоже.

– Видели, что эта сырная опять написала про ваших детей?

Их так и прозвали в отделении – «его дети». Хотя знали всех поименно. И тех, кого смогли найти, и тех, кого слишком хорошо спрятали. Его дети, его зверята, в руках взрослых людей переставшие быть людьми. Среди них встречались плюшевые медведи и резиновые змеи, божьи коровки (сразу две, в комплекте). И одна храбрая собачка.

Нет, конечно, дети пропадали всегда. По статистике ежегодно пропадает сорок тысяч детей. И не всех удается найти. Даже днем, на глазах у десятков прохожих, чужой человек может легко увести ребенка. Пока другие будут смотреть. Пока другие будут молчать. Здесь Александр Сергеевич ощущал душащее бессилие. Храбрую собачку тоже увели именно так.

Поначалу даже казалось, что Толстый Дядя, о котором она трещала идиофоном, тоже где-то тут замешан, стоит где-то между звеньев отлаженной схемы. Вот только не стоял он, не стоял. А сидел в обезьяннике – человек среди обезьян. Как в отвратительной шутке: угодил туда за дофига лицо умное. А может, было за ним, за тем лицом, и что-то еще. Например, совсем не криминальная, но не удержавшаяся за зубами правда о собственном отношении к представителям власти.

А вообще поначалу не верилось. Напоминало сценарий очередного артхаусного кино, где детей открыто продавали, как старые вещи, за не слишком большую цену. Где многим попадались объявления, короткие, рубленые, со старыми игрушками, которые выглядели настолько потрепанными, что никто не стал бы покупать их своему ребенку. На обычные сообщения продавцы не отвечали. Многим такие объявления казались просто злой шуткой – еще и вкупе с растянутой картинкой низкого качества.

– Мы уже прочитали, – доложил Гриня, пошкрябав за ухом. – Это просто…

– Скажешь одно из своих новомодных словечек, – выдохнул сквозь зубы Александр Сергеевич, не слишком желая копошиться в недрах памяти и вспоминать очередной затерявшееся там термин, совершенно не нужный ни в работе, ни в жизни.

Но Гриня удивил, достав откуда-то из пыльных чуланов русского языка слово «нелепица», как нельзя кстати подходившее его имени.

Видимо, в этой новости сок еще остался – и его старательно выдавливали нежные женские руки. Александр Сергеевич так же старательно не читал статьи – ее статьи. Тексту с такой долей вымысла место в художественной литературе, а никак не на главных страницах новостных порталов. Но она упорно лезла, прячась от праведного гнева за явно вымышленным именем. Виола. Или, как прозвали ее в отделении, женщина-сыр.

Ее изначально не слишком волновали найденные дети. Грязь выделялась ярче, грязь продавалась лучше. Люди с искренне мазохистским наслаждением барахтались в ней – и щедро делились с окружающими. Эту Виолу Александр Сергеевич запомнил. Черные кудри, черные губы, черные тени. Не женщина – само воплощение грязи. И ее постоянно всплывающие статьи только путали, создавая ненужный шум. Мешающий шум.

– То до Ангелины доколупаться пыталась. Потом Горошко кровь попортили. – Застывшая на лице Грини улыбка была явно нервной, убрать ее он не мог, а когда пытался, то начинал улыбаться еще шире. Этого доморощенного борца за справедливость, как и многих в отделе, раздражала – до скрежета зубов – невозможность позакрывать рты любителям копошиться в чужом нижнем белье. По крайней мере, гуманными способами.

С самого начала Александр Сергеевич знал, что семья Горошко окажется под прицелом. Ведь именно храбрая Марина Горошко тогда подбежала к нему, по счастливой случайности решившему выбраться в обед за не самым отвратным кофе. Марина с точностью описала все, что смогла запомнить. И лишь под конец зарыдала, умоляя спасти какого-то принца.

Принца звали Макаров Александр. И он с остервенелостью дворовой собаки, которую взяли к себе добрые люди, защищал Марину и ее мать от назойливых репортеров, желавших урвать хотя бы кусочек истории из первых рук. В новостях его окрестили «мальчик с приданым»: после того как мать предположительно покончила с собой, поняв, что продала собственного сына, от нее осталась квартира – и не в самом худшем состоянии. Конечно же, на квартиру налетели стервятники – те неравнодушные, которым не было дела ни до сторчавшейся матери Александра, ни до самого Александра.

Александр знал куда больше Марины. Он потерял счет времени, но прекрасно считал людей, запоминал голоса, черты, которые успевал вырвать из полутемноты. Врачи, бравшие у Александра анализы перед операцией, старательно – как не самому умному ребенку – объясняли Александру Сергеевичу, что пациенту, его маленькому тезке, нужен покой. При полном отсутствии должного ухода кости Александра срослись неправильно. Впрочем, сам он, пробывший в заточении в лучшем случае полгода, считал, что пара часов наедине со следователем его точно не убьет.

Он не доверял взрослым. «Где вы были, когда меня забирали из дома?» – бросил он в первую встречу, злобно посмотрев из-под опущенных бровей. Вернее, не всем взрослым. Маму Марины, невысокую женщину с одуванчиковой прической, которая ласково звала его «сынок» и ухаживала за ним в больнице, он слушал. И опасливо принимал ее заботу.

– «У семи нянек: как полицейские упустили из-под носа торговца детьми!» – с выражением зачитал Гриня. Александр Сергеевич мысленно закатил глаза. – Она бы еще громче на болотах выла! – По тону было слышно, как сильно Грине хочется сплюнуть себе под ноги имя Виолы. Она злила его – и он старательно делился злостью с окружающими. – Мы бы тогда никого и не нашли! Мне интересно, она вообще не думает о последствиях?

– В том-то вся и беда: думает, – устало отозвался Александр Сергеевич. Но продолжить не успел: Гриня, встряхнув в руках погасший телефон, выпалил:

– Только непонятно о чем! И чем! Она не помогает следствию, не помогает жертвам! Она просто, простите уж, шеф, ссыт людям в уши!

– И, судя по тому, с какой скоростью разлетаются именно ее статьи, людям это нравятся. – Александр Сергеевич поднял плечи, удивляясь, с какой же близорукостью Гриня не замечает очевидного: даже он неслучайно натыкается на материалы Виолы. – Людям хочется зрелищ. Хочется пощекотать нервы. И понять, что все это далеко, все это – не с ними. Не ты хреновая мать, продавшая сына за дозу. Не ты ради легких денег ввязался в какое-то дерьмо. Они прочитают – и пойдут себе дальше. Ребенка в школу отводить. Потом – на работу. Ни на секунду не задумавшись о том, а сколько раз сами они молчали. Сколько раз отворачивались.

Внутри Александра Сергеевича постоянно тлели угольки, никогда не угасая полностью. Там, где раньше был человек. Такое случается, когда любишь кого-то очень сильно. Ты даешь человеку прорасти в себе. А то и вовсе заменить сердце.

Так вместо сердца Александра Сергеевича жила маленькая Сан Санна. Неуклюжая, в голубом комбинезоне, с теплыми ладошками. Она смотрела на него с фотографии в рамке – огромными зелеными глазами – и бежала, переваливаясь, встречать с работы. Она придавала силы, когда те были особенно нужны. И оставила после себя одни угли.

С ее пропажи прошел год. За этот год маленькую Сан Санну так и не смогли отыскать. Теперь взгляд с фотографии жег – и Александр Сергеевич запрятал ее подальше, под кипы документов и обезображенный степлер. А жена, явно не хотевшая зрелищ, но отчаянно искавшая виноватого, так и не смогла простить Александра Сергеевича. Она ненавидела себя. Но винила его. Она потеряла. А он… он не нашел.

– Взять ту же Марину Горошко. Или Ваню Пожарского. – Александр Сергеевич поморщился, вспомнив Ваню, доверчивого Ваню, который так и не понял, что такого с ним произошло. Вечный ребенок, купленный за бесценок, он не пытался сбежать из чужой квартиры – даже когда ее хозяин повесился на ремне, – а так и сидел в углу, тощий и голодный, переставляя местами своих динозавров. – Им бы оправиться после всего. В школу пойти. Друзей завести.

– Шеф, слышали, Горошки хотят Макарова усыновить? – Гриня на мгновенье забыл про зажатую в кулаке карманную Виолу. И его улыбка наконец из нервозной, трясущейся, стала искренней и такой широкой – почти до оттопыренных ушей.

– Слышал, – улыбнулся Александр Сергеевич

Не упомянул, конечно, что не только слышал, но и пытался – пытается до сих пор – посильно помочь. О таком не напишет Виола. Хотя бы потому, что не узнает. Александр Сергеевич предпочитал быть кем-то вроде крестной феи: неприметной, странно выглядящей, появляющейся только по необходимости. И творящей сомнительную магию.

Гриня подсобрался: пришел же искренне поделиться бегущим по венам негодованием, а сам поплыл, стоило подумать о чьем-то, даже чужом «долго и счастливо». Молодой еще, вчерашний студент, который и в органы-то пошел за пресловутым счастьем для всех. И пока не разочаровался. Он готов был вечно снимать с деревьев котят, слушать умалишенных стариков, живущих в квартирах, больше напоминавших помойку, таскать кофе, не до конца, видимо, понимая, в чем заключается его работа. Но даже такой, с непогасшей верой в хорошее, он был нужен людям. Не ради надежды, так в качестве козла отпущения.

Следаку, собравшему вокруг себя их, причастных, неравнодушных, готовых (вместо него) влезть и в дерьмо, и в бумажные горы, Гриня смотрел в рот, надеясь однажды превратиться из гусеницы во что-то чуть менее неуклюжее и чуть более опытное.

– Виола теперь к Маргарите прицепилась, к маме Ангелины, – добавил Гриня. И правильно сделал, Маргариту Станиславовну с ее альтернативным видением мира они обходили десятой дорогой. – А та и рада оказаться в центре внимания. Вон как сырная ее представляет: угасшая звезда балета. Красиво.

– И бессмысленно. – Александр Сергеевич усмехнулся. Даже если Виола выведает у Маргариты Станиславовны всю информацию, правдивой она будет лишь наполовину. И еще наполовину – искаженной. – Маргарита живет в своем мире, где Ангелину зовут Аня, а Александр – ее невыносимый внук.

И даже когда Ангелину вывели из квартиры под обе руки люди в форме, Маргарита Станиславовна лишь кольнула ее взглядом в спину и выругалась. Будто чужие люди в доме бывшей балерины были делом привычным. Как и проступки дочери, имя которой она предпочла забыть. И Александр Сергеевич порой сомневался, что Маргарита сама скормила это имя своей болезни.

Просто у Маргариты было две дочери: любимая и вторая. Анна и Ангелина. А еще у Маргариты была разрушающая забота. И желание построить свой идеальный мир, которому следовало соответствовать и в который полненькая Анна в детстве не вписывалась параметрами. Зато маленькая белокурая Ангелина была его главным украшением. Но время шло, Анна открыла спорт – а затем и первый фитнес-клуб. Новыми крепкими руками она сорвала с себя ошейник, чтобы красиво бросить матери под ноги. Как же Маргарита гордилась ею, как любила в тот момент, уже слегка поеденная болезнью. Но Анне, вылепившей себя самостоятельно, не нужна была материнская любовь. Как и сама мать.

Так Маргарита осталась с обласканной Ангелиной, привыкшей к красивым платьям, заботе и вниманию. С Ангелиной, абсолютно не знавшей, как жить эту жизнь. Маминым разочарованием: не спортсменкой, не балериной – никем. Ангелина не научилась быть ни мамой, ни Анной. Учебу она благополучно бросила – и если матери она говорила, что внешность ее обеспечит, то на допросе призналась, что ее попросту отчислили за неуспеваемость. Так она и осталась одна, вместе с любимой – вопреки всему – мамой, ее хищной болезнью. И призраком сестры.

Когда Ангелина вышла под закатывающееся морозное солнце, она не плакала и не сопротивлялась. Она, улыбаясь, пыталась надышаться колючим ветром, прежде чем сядет в машину. Она не просила отпустить ее – она вообще почти ничего не просила. Разве что позаботиться о матери. И извиниться перед Мариной Горошко – будто эти ее извинения могли хоть на что-то повлиять.

Благодаря ее содействию некоторых детей смогли отыскать – живыми – и вернуть родителям. Она называла имена, места встреч, не до конца понимая, как вообще работала вся эта схема, – а объявления о продаже исчезали, не оставляя после себя ничего. Ангелина была не одна, а одна из. Ангелина вовремя забирала детей и так же вовремя закрывала глаза. Ангелина знала многое – и не знала ничего. Ангелина продержалась два месяца, но начала ломаться с первым сломавшимся ребенком. А вой тем временем нарастал. Его слышал весь город. Он, призванный рассказать людям о проблеме, помочь не попасть в беду, помогал и тем, кто отчаянно не хотел попасться.

– И все-таки что-то она запомнила. Вон, Виктора того же. Собственно, о нем-то вся и статья. «Сотня имен, и ни одного – настоящего». «Сколько стоит одна человеческая жизнь?». «Он спокойно пил чай со своими ничего не подозревающими жертвами». Не Виктор, блин, а Темный Лорд, – в сердцах бросил Гриня, пока его взгляд бегал по рядкам букв, где несущественные факты были щедро приправлены чужим мнением. – «И пока наши доблестные органы пытались угнаться за его вечно ускользающей тенью, сам он благополучно пересек границу». Она пишет, что перед отъездом Виктор без страха встретился с Маргаритой в парке. Чтобы попрощаться. И пообещал заглянуть, когда опять окажется в городе.

– Ну, допустим, в это я даже мог бы поверить, – сказал Александр Сергеевич, понимая, что, должно быть, для Грини он – не самый интересный собеседник: за все время ни разу не выругался, так и сидел, сцепив на столе руки в замок. Охотиться за тенями – вообще дело неблагодарное. – Но Виола – ненадежный рассказчик. А Маргарита почти не выходит из дома. А если тебе совсем нечем заняться, – холодный ветер легонько толкнул в спину, напоминая, что обед давно начался, но Александр Сергеевич так и зачах над своим метафорическим златом, бесконечно выискивая среди потока однотипных и уже хорошо отпечатавшихся в памяти строк что-то спрятавшееся, – то сходи за кофе, что ли.

По обыкновению Гриня приложил ладонь к пустой голове, улыбнулся, сверкнув поздними скобками, и скрылся за дверью. Оставшись в компании назойливого сквозняка, Александр Сергеевич открыл верхний ящик стола. Там, среди покореженных временем папок с делами, рядом с нераспакованным, слишком уж жизнерадостно-желтым степлером, лежал розовый браслет. Пластиковая безделушка с прозрачными бусинами, обезображенными кривыми швами на стыках, и полосатыми сердцами.

Раньше один взгляд на нелепое украшение заставлял угли вместо сердца вспыхивать, опаляя все вокруг, безжалостно сжигая то, что делало Александра Сергеевича собой. Он пил и смотрел, смотрел и пил, отказываясь возвращаться к жене, которая вбивала в его голову чувство вины, застревавшее в итоге в черепе. Теперь же браслет просто не давал забыть. Маленькую Сан Санну. И себя самого. Искать, не теряя. И не забывая о том, что вокруг тоже есть люди. Которые хотят, чтобы их нашли.

23.03.2023

Благодарности

Когда я начала писать «Собачку», то сидела на пассажирском сиденье «каблучка», прилипнув лбом к окну, за которым клубилась ночь, и варилась в собственных мыслях. Я возвращалась домой. И в тот момент меня нашла маленькая Марина, так хотевшая рассказать свою историю.

Я писала, потому что под моими пальцами зудели буквы. Я писала, потому что хотела читать – про маленькую девочку, про большие проблемы. И эта история не отпускала меня. Я не смотрела вперед. Но это самое «вперед» на тот момент тоже не слишком обращало на меня внимания. Мне важно было добежать, рассказать – с уважением и к истории, и к маленькой Марине.

И вот я здесь, волнуюсь – а как иначе? – и радуюсь тому, как всё в итоге сложилось.

А всё бы не сложилось никак без людей. Я сама по себе – такой себе конструктор-складыватель.

Спасибо моему близкому человеку, который тогда и сидел за рулем «каблучка» и выслушивал бесконечные потоки информации о внезапно нагрянувшей истории. За то, что с должным вниманием относишься к моим тревожностям и всегда находишь время послушать и услышать.

Спасибо крестной маме моих историй и моей потрясающей Кате Звонцовой. Ты каким-то чудным образом постоянно находишь правильные слова. С тобой я узнаю много нового, а мои истории расцветают, даже если расцветать не должны.

Спасибо прекрасному редактору и человеку Алёне Щербаковой за то, что ты заметила «Собачку» и поверила – в нее и в меня.

Спасибо всем тем, кто приложил к этой истории руку: а ведь сделать из обычных букв целую настоящую книгу – это огромный путь и огромный подвиг.

Спасибо тем, кто ждал, кто интересовался, кто верил. Ведь, как известно, без веры чудес не бывает.

Спасибо тем, кто читает эти строки. Это значит, что вы прошли весь непростой путь вместе со мной и Мариной.

И, наверно, спасибо маленькой Вике Войцек, которая однажды сказала, что очень хочет путешествовать по мирам и рассказывать истории. Ведь кто я такая, чтобы игнорировать мечты этой крохи?

С теплом и светом,

В.

Content

Вика Войцек
Я, собачка

Первый день без имени

Первый день без имени продолжается

Сказка о Бумажном Принце 1

Второй день без имени

Сказка о Бумажном Принце 2

Третий день без имени

Третий день без имени продолжается

Сказка о Бумажном Принце 3

Четвертый день без имени

Сказка о Бумажном Принце 4

Пятый день без имени

Сказка о Бумажном Принце 5

Эпилог

Благодарности