Артуро Перес-Реверте

Революция

Arturo Pérez-Reverte

REVOLUCIÓN

Copyright © 2022 by Arturo Pérez-Reverte

All rights reserved

Перевод с испанского Александра Богдановского

Оформление обложки Егора Саламашенко

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© А. С. Богдановский, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Пресса об Артуро Пересе-Реверте и «Революции»

Перес-Реверте – отчасти Индиана Джонс: его репортажи и анекдоты касаются величайших сюжетов нашей цивилизации, и на них же он строит свои истории, порой вымышленные, но всегда правдивые. «Революция» – повесть о насилии и о том, как насилие проходит сквозь нас, как оно преображает нас, как мы относимся к нему и как оно подталкивает нас к поступкам и решениям. Здесь есть катарсис, но также есть взросление, странствие… в этот захватывающий роман мы погружаемся с головой.

El Quinto Libro

Этот стремительный поток событий, хрупкость жизни отдельного человека в бурные исторические времена – наследие великих западных приключенческих романов, а также военных репортажей самого Переса-Реверте.

El País

Этот роман погружает нас глубоко в сферу приключений, но также и в сферу ценностей, где привычные нам представления о добре и зле бледнеют, а разделяющие их границы размываются. Головокружительная книга.

El Debate

Все романы Артуро Переса-Реверте взаимосвязаны и складываются в систему, которую классические авторы называли стилем, а современные – миром.

ABC Cultural

В нынешней испанской литературе едва ли найдется много таких заслуженных рок-звезд, как Артуро Перес-Реверте. Его нынешний творческий этап поражает воображение. «Революция» – мощнейший роман, история инициации молодого человека в бурные времена, динамичная и вновь побуждающая нас задуматься о природе насилия, – несомненно, одна из лучших его книг.

La Vanguardia

Перес-Реверте – живой классик, которого сравнивают с Александром Дюма и Жюлем Верном. Его мастерство рассказчика неизменно подкрепляется стоическим взглядом на бытие, трагическим смирением перед диктатом природы, торжеством игры и риска, которые и составляют человеческую жизнь.

El Cultural

Возможно, величайшая ценность этого романа в том, что он наглядно показывает, как некогда свершались революции, – нам, живущим в сегодняшнем мире, который так и не избавился от войн, зато склонен к диванному активизму. Поклонникам Переса-Реверте повезло. Создатель «Капитана Алатристе» зовет нас в Мексику на урок мировой истории, полный приключений в духе «Итальянца»: те, кто внизу, против тех, кто наверху, а между ними – народные массы. Стрельба неизбежна.

El periódico de España

«Революция» – голливудский роман, идеально написанный для идеального читателя; как всегда, Перес-Реверте не обманул ожиданий.

El Mundo

В этом романе есть все, что мы любим у Переса-Реверте: верность и предательство, любовь и разочарование, борьба и бесконечные победы и поражения.

Queleer

Приключения, лихой экшен, интриги… Артуро Перес-Реверте ставит планку очень высоко и всякий раз умудряется не разочаровать.

El Imparcial

«Революция» – роман увлекательнейший, почти наставительный, сродни германским книгам этого жанра. Очутившись в Мексике, главный герой ценой тяжелого урока жизни постигает, что такое храбрость, верность, любовь, предательство, честь, обман, бездумное насилие, месть и распад души.

El Correo

Артуро Перес-Реверте обладает талантом погружать читателя в любую эпоху, и здесь мы оказываемся в Мексике начала XX века, в вихре событий, посреди истории, подкрепленной глубокими исследованиями. Другой талант Переса-Реверте – создавать персонажей почти мифических масштабов; перед читателем предстают искренние, отважные, верные, противоречивые, сомневающиеся люди. В этом романе все проникнуто литературной магией.

Milenio

Перес-Реверте вешает патронташи на грудь крест-накрест, отращивает усы и галопом скачет в книжные магазины с «Революцией», в которой читатель найдет все то, из чего состоит мировой бестселлер.

Vozpо́puli

Перес-Реверте дарит нам радость от ловкой игры между вымыслом и историей.

The Times

Артуро Перес-Реверте знает, как удержать внимание читателя и заставить его сгорать от нетерпения, пока перелистывается страница.

The New York Times

Читая Переса-Реверте, умудряешься забывать дышать.

Corriere della Sera

Он не просто великолепный рассказчик. Он мастерски владеет разными жанрами.

El Mundo

Есть такой испанский писатель, сочинения которого подобны лучшим работам Спилберга, сдобренным толикой Умберто Эко. Его зовут Артуро Перес-Реверте.

La Repubblica

Элегантный стиль повествования сочетается у него с прекрасным владением словом. Перес-Реверте – писатель, у которого поистине следует учиться.

La Stampa

Перес-Реверте обладает дьявольским талантом и виртуозно отточенным мастерством.

Avant-Critique

Волшебство в том, как Артуро Перес-Реверте заставляет читателей вглядываться в глубины повествования, – он распахивает перед нами гобелен, сотканный из исторических фактов и ментальных координат прошлого. Это и вообще сложный трюк, но он граничит с виртуозностью, когда автор вдобавок преподносит нам жизненный и исторический урок под видом приключения, от которого невозможно оторваться.

Zenda

Я знаю, куда забросила тебя судьба. Ты сам выбрал свой путь. Но нам – тем, кого ты оставил позади, – всегда казалось, что ты углубляешься в пустыню без дорог. Нам ты всегда виделся человеком, которого следует считать пропавшим. Но ты появился снова, и, хоть мы с тобой, возможно, не увидимся больше, в памяти моей ты дорогой и желанный гость, и признаюсь тебе, что хотела бы узнать, какие происшествия случались с тобой на том пути, который привел тебя туда, где ты пребываешь ныне.

Джозеф Конрад. Золотая стрела

Хулио Мингесу —

с благодарностью за верность и память

1

«Банк Чиуауа»

Это история о человеке, о революции и о сокровище. Революция происходила в Мексике во времена Эмилиано Сапаты и Франсиско Вильи[1]. Сокровищем были пятнадцать тысяч золотых монет достоинством двадцать песо, отчеканенных при императоре Максимилиане[2] и похищенных из банка в Сьюдад-Хуаресе 8 мая 1911 года. Человека звали Мартин Гаррет Ортис, и для него все началось в то утро, когда в отдалении ударил выстрел. Бам! – послышалось на улице, а следом, замирая, прокатилось эхо. Потом грохнуло еще два раза: бам! бам!

Мартин отложил книгу, которую читал, – «Электрооборудование современной горнодобывающей промышленности» – и, разведя шторы, взглянул в окно. Стреляли из винтовки в двух-трех кварталах от него. В паре блоков, как говорят мексиканцы. Потом почти сразу же грянули новые выстрелы – на этот раз ближе. Стояло безветрие, и потому поднявшийся над плоскими крышами приземистых домов дым – сперва серый, а потом черный – столбом устремился в слепящую утреннюю синеву. Выстрелы сливались воедино: бам-крак-крак, бам-крак-бам. Эхо множило эти звуки. Казалось, что повсюду с частым и громким треском горит сухое дерево.

Началось, не без волнения подумал он. Докатилось и до нас.

Мартин Гаррет был от природы весьма любопытен и пребывал еще в том возрасте – два месяца назад ему исполнилось двадцать четыре года, – когда не опасаются ни превратностей судьбы, ни посвиста шальных пуль на улицах. Но, кроме того, он томился от скуки в номере отеля «Монте-Карло», ожидая, когда же снова заработают шахты в Пьедра-Чиките, закрытые из-за сложной политической обстановки на севере страны. Так что жажда новизны победила благоразумие. Он застегнул жилет, оправил галстук, взял шляпу и пиджак, а в карман его сунул маленький никелированный револьвер «орбеа» с пятью патронами 38-го калибра в барабане. И тяжесть оружия в правом кармане подействовала успокаивающе. Потом, перескакивая через две ступеньки, спустился в холл и мимо испуганного портье, высунувшего только усы из-за стойки, вышел на улицу.

Он хотел все рассмотреть, все увидеть собственными жадными глазами. Со дня приезда из Испании молодой горный инженер следил за развитием событий лишь по газетам, местным и американским. А они в один голос твердили, что конфликт неминуем, что положение президента Порфирио Диаса[3] шатко, а все недовольные объединяются вокруг оппозиционного политика Франсиско Мадеро[4]. В последние месяцы напряжение нарастало, начались столкновения, становившиеся все кровавее. Шайки бандитов, мелких фермеров, отчаявшихся крестьян сбивались теперь в отряды, организованные почти на военный лад под командой главарей, которые требовали справедливости и хлеба для народа, прозябающего в нищете по вине высокомерных латифундистов и правительства, глухого к доводам рассудка. Для каждого мексиканца, принадлежащего к среднему или низшему классу, само слово «правительство» стало синонимом слова «враг». По этой причине мятежники так рвались в Сьюдад-Хуарес, где был основной пограничный переход из Мексики в Соединенные Штаты. И уже несколько дней подбирались к городу, занимая позиции вокруг. Накапливали силы. Теперь начиналась настоящая борьба и, наверно, революция.

В дальнем конце пустой улицы, перед биллиардной «На том и этом свете», лежал убитый. Лежал лицом вверх: после того как в него попала пуля, кто-то, несомненно, волоком дотащил его сюда в поисках укрытия – по неасфальтированной улице тянулась длинная полоса полузасохшей крови. Мартин еще никогда – даже в шахтах – не видел людей, умерших не своей смертью, и потому застыл на миг, рассматривая убитого. Невольно обратил внимание, что одежда убитого в беспорядке – карманы вывернуты, ноги в одних носках, – обращенное к небу лицо искажено, и глаза припорошены тонким слоем пыли. Над трупом роились мухи, с жужжанием перелетая от приоткрытого рта к буроватому пятну на груди. Возраст погибшего определить было трудно: можно дать и тридцать лет, и пятьдесят; одет по-городскому. Не боец, а скорее случайная жертва, подвернувшаяся под шальную пулю. Тут Мартин догадался, зачем труп тащили по улице под защиту приземистых домов. Нет, не затем, чтобы перевязать – он уже был убит, – а чтобы без помех обшарить и обобрать.

Мартин прошел до угла и еще немного вперед, стараясь держаться поближе к стенам. Улицы были по-прежнему безлюдны. Стрельба не только не стихала, но и разгоралась все яростней, причем сразу в нескольких местах. Он ориентировался на звуки ближайших выстрелов. Чаще и громче всего они гремели в северо-западной части города, у мостов через реку Браво, шедших через границу на территорию США, в Эль-Пасо.

Хотелось пить. От напряжения пересохло в горле. Чем дальше он шел по этим кварталам, тем ниже становились дома, тем сильней, поднимаясь в зенит и съедая остатки тени, жгло солнце. Мартин ослабил узел галстука, платком вытер пот со лба и промокнул шляпу изнутри, огляделся. Ни души. Он и не представлял себе раньше, что война способна так обезлюдить пейзаж.

На другой стороне улицы намалеванное на фасаде название «Червовый туз» обозначало таверну. Жажда мучила невыносимо, и он быстро прикинул все за и против. Решившись, припустил бегом; тридцать метров показались бесконечными, но никто в него не выстрелил, хотя пальба слышалась совсем недалеко. Дверь оказалась заперта. Он несколько раз постучал, и вот наконец она чуть приоткрылась, и в узкой щели возникло худое усатое лицо.

– Позвольте войти, – сказал Мартин. – Умираю, пить хочу.

За дверью помолчали. Два очень черных глаза с опаской рассматривали его.

– Деньги есть, – настаивал он. – Я заплачу за то, что выпью.

После недолгого колебания хозяин впустил его. Ставни были закрыты, и внутри полутемно: в слабом свете, проникавшем только через слуховое окно, можно было разглядеть комнату со столами и колченогими стульями, стойку и несколько неподвижных фигур. По мере того как глаза привыкали к полутьме, Мартин стал различать обстановку яснее. Человек шесть посетителей уставились на него с любопытством.

– Чего вам налить, сеньор?

– Воды.

– И больше ничего? – Хозяин взглянул на него с удивлением. – Не желаете сотола[5] или текилы?

– Это потом. Сейчас дайте мне воды, пожалуйста.

Он жадно опустошил целый кувшин. Один из посетителей поднялся и подошел к стойке, облокотился о нее. Низкорослый, с объемистым животом, выпиравшим из-под полурасстегнутого полотняного пиджака, с густыми усами, почти закрывавшими рот, он изучающе рассматривал Мартина, а тот, сняв шляпу еще при входе, утирал платком взмокшее лицо.

– Испанец?

– Да.

– Гачупина[6] с первого слова узнаешь.

Не зная, хорошо это или плохо, Мартин кивнул. Не дай бог, если примут за одного из испанских помещиков, державших сторону Порфирио Диаса.

– Ну, как говорится, всякая птичка на свой лад чирикает.

– Разумеется.

Хозяин, больше не спрашивая, поставил перед Мартином стопку текилы. Тот поднес ее ко рту, глотнул и невольно сморщился. Текила была прозрачна, как вода, и крепка, как сам дьявол.

– Скверное времечко выбрали для прогулок, – сказал пузан.

Он не сводил с Мартина любопытствующих глаз. Снаружи приглушенно щелкнули несколько выстрелов.

– Это мятежники? – спросил Мартин.

– Как посмотреть, сеньор, – ответил тот, встопорщив усы мрачной улыбкой. – Это сторонники Мадеры, которые дрючат лысых. А те – их.

– Лысых? – переспросил Мартин.

– Ну, солдат.

– Так их прозвали, потому что стрижены под ноль, – пояснил хозяин.

– Голодранцы против нищебродов… Власть имущие посылают их искать на том свете то, чего не обрели на этом.

Усач говорил гладко и правильно. Было видно, что он не без образования.

– И на вашем бы месте, сеньор, я бы спокойно сидел здесь да потягивал текилу. Потому что, если высунуть нос отсюда, можно нарваться на неприятности.

– А что вообще происходит?

– В нескольких кварталах и на станции идут бои. – Мексиканец показал на людей за столом. – Эти вот ребята смогут объяснить лучше. Они оттуда пришли, благо идти было недалеко.

Мартин оглядел всех четверых – засаленные спецовки из синей плотной парусины, заношенные фуражки, усатые, перепачканные углем лица. Железнодорожники. Или, как их называют на севере, путейцы. Сделав знак хозяину, он обратился к ним:

– Не окажете ли мне честь угостить вас?

– Отчего же не оказать? – ответил один из них.

Они медленно, с достоинством поднялись и подошли к стойке. Хозяин разлил.

– Мадеристы ударили на нас на рассвете одновременно с запада и с юга, – сказал тот же путеец. – Сперва малыми силами, а потом к ним подоспело подкрепление, там и кавалерия была, и все… и мы огребли по полной… – Он показал на своих товарищей. – Нам пришлось драться на станции… И пришлось нам солоно.

– И кто побеждает?

– Пока еще непонятно. С одной стороны, говорят, идет дон Франсиско Мадеро с сеньорами Ороско[7] и Вильей, а это люди крутого замеса. С другой – федералами командует генерал дон Хуан Наварро, тоже не пальцем деланный.

– Тигр Серро-Прието, – вставил усач.

В том, как он это произнес, восторга не слышалось. Наводило на мысли о стенах, побитых ря́бинами пуль, о людях, гроздьями диковинных плодов висящих на деревьях.

– Когда все это кончится, – сказал еще один путеец, – многих недосчитаемся.

Все сосредоточенно выпили. Снаружи стрельба то стихала, то через миг вспыхивала вновь и с новой силой – это было похоже на то, как накатывает прибой на скалы. Мартин заказал всем еще по одной, и никто не отказался.

– Скажите-ка… – Усач, держа в руке стопку и нахмурившись, разглядывал Мартина.

– Слушаю.

– Не обидитесь, если спрошу?

– Нисколько.

– Что вы забыли в здешних краях?

Сбитый с толку Мартин ответил, запинаясь:

– Я работаю… на шахте… тут неподалеку…

Усач, будто неожиданно почуяв рядом врага, кольнул его острым недоверчивым взглядом. Одним махом допил свою порцию и снова оглядел Мартина, с особым вниманием всмотревшись в правый карман его пиджака, оттянутый сильней, чем левый.

– Управляющий?

– Инженер.

– А-а… – протянул усач с облегчением.

– Мне любопытно. Никогда еще не видел революцию.

– А вот говорят, любопытство кошку сгубило… – сказал один из путейцев. – Так что лучше переждать, посидеть здесь еще малость, пока не стихнет.

Мартин задумался. Но порыв возобладал над благоразумием. Он положил на стойку несколько монет:

– На самом деле, мне пора…

И не договорил. В дверь забарабанили – часто, яростно, угрожающе. Когда просят позволения войти, так не стучат: это была не просьба впустить, а требование предоставить проход. Не то худо будет.

– Отворяй, сукины дети! Добром не откроете – дверь высадим!

Они вошли, и ворвавшийся вместе с ними свет заиграл на стволах карабинов, на металлических головках пуль в гнездах патронташей, перекрещенных на груди белых холщовых рубах, на желтых куртках и расшитых жилетах. Было их человек двенадцать – усталых и злых, пахнущих по́том и землей. По дощатому полу харчевни зазвякали шпоры. Воспаленные глаза под широкими полями шляп, посеревшие от порохового дыма усы.

– Всем стать к стене! – приказал тот, кто по виду был старшим.

Мартин повиновался вместе со всеми. Лишь хозяин, не сомневавшийся, что сейчас у него что-нибудь потребуют, остался за стойкой. Безропотно подчиняясь обстоятельствам, достал еще один кувшин с водой, две бутылки текилы, выстроил в ряд стопки. Судя по всему, революция наведывалась в «Червовый туз» не впервые.

Мартина обыскали, как и остальных. Миг спустя его бумажник и револьвер оказались в руках главаря.

– А это, дружок, что такое?

Держа оружие на ладони, он разглядывал Мартина с насмешкой и подозрением.

– Мое личное оружие. На всякий случай ношу, – пожал плечами тот.

– На какой еще на всякий?

– Мало ли кто попадется на улице…

– Он хороший человек, – вмешался усач.

Главарь даже не обернулся к нему. Полосатые выцветшие штаны, короткая, до пояса, куртка. Один патронташ – на поясе с подвешенным сбоку огромным револьвером в кобуре, два других – крест-накрест на груди. Карабин 30/30 он положил на стойку; из-под широкого поля шляпы все так же пристально и жестко смотрели черные глаза.

– И чем же это он хорош?

– Поставил нам всем. Угостил с дорогой душой, не жался. Он инженер.

– Испанец?

– Да. Но из Испании.

Мадерист, кивнув, снял сомбреро, рукавом вытер лоб. И волосы, и усы, полностью закрывавшие верхнюю губу, были уже тронуты ранней проседью, а от правого виска к челюсти тянулся еще довольно свежий лиловатый шрам – след рубленой раны.

– Значит, повезло ему. Был бы здешний – висел бы уже в петле.

Его люди, смешавшись с путейцами, облепили стойку. На полу они оставили два больших дорожных мешка и объемистый красный ящик с веревочными ручками. Кабатчик выложил связку сигар «Ла Палома», и посетители, разобрав их, прикуривали друг у друга. Обволоклись клубами дыма и слегка размякли.

– А что сиятельный сеньор забыл в этой дыре? – осведомился главарь.

– Пошел взглянуть, что происходит. – Мартин позволил себе намек на улыбку. – Я живу в отеле «Монте-Карло», в четырех кварталах отсюда.

Главарь не улыбнулся в ответ:

– Фешемебельный, небось, отель?

– Ну, недурной.

– Пули туда и оттуда как мухи летают. Рискуете сквознячок в фигуре получить.

– Простите, что получить?

– Дырку в черепушке, вот что.

– А-а… Ну, вот я и зашел сюда.

Главарь еще минуту вглядывался в него, словно сомневаясь. Потом одной рукой протянул Мартину бумажник, а другой спрятал револьвер к себе в карман. Кто-то пододвинул ему стакан воды, и он осушил его маленькими глотками. Допив, хлопнул в ладоши:

– Собирайтесь, ребятки, выходим.

Остальные допили свои порции, поставили стопки и двинулись к дверям, не сделав ни малейшего поползновения уплатить. Хозяин воспринял это со всегдашним смирением: бутылка текилы и бутылка сотола – небольшая плата за то, что его оставили в покое. Главарь взял свой карабин, и тут Мартин показал ему на красный ящик, куда один из гостей стряхнул пепел с сигары.

– Вы позволите, сеньор, сказать вам два слова?

Тот остановился и окинул его неприязненным взглядом:

– На то Господь и дал нам всем язык… Но за свои слова каждый отвечает сам.

Мартин снова показал на ящик:

– Это динамит?

– А если и так, то что?

– А то, что я бы на вашем месте не курил вблизи. Заряды старые и, кажется, вспотели.

– Чего-чего?

– На поверхности, как испарина, проступает нитроглицерин. Рискуете взлететь на воздух.

Главарь заморгал:

– С чего вы взяли?

– Говорю же: он инженер, – снова вмешался усач.

Главарь скорчил пренебрежительную гримасу.

– Мои ребята, – он показал на свирепые ухмыляющиеся лица, – с безносой в обнимку пляшут.

– Тем не менее, – ответил Мартин. – Зачем нарываться?

Мексиканец как будто призадумался. Потом снова обернулся к своим:

– Слыхали? Гасите свои сигары, с огнем не играют.

Все вышли. Но главарь тут же снова возник в дверях. И взглянул на Мартина:

– Вы чего – разбираетесь во взрывчатке и всяком таком прочем?

– Немного. Это часть моей работы.

– Он сказал, вы инженер? По какой части?

– Горный.

Главарь в задумчивости провел ногтем большого пальца по усам.

– И умеете так заложить динамит, чтоб что надо взорвать, а остальное не тронуть?

– Не понимаю.

– Ну, чтобы взорвать какое-нибудь место, но так, слегка… Чуточку. Столько, сколько нужно.

– Это зависит от того, что требуется… Но думаю, что справлюсь.

Лицо главаря осветилось широкой улыбкой.

– Придется вам сопроводить нас! Не в службу, а в дружбу.

Мартин ощутил холодок под ложечкой. Растерянно взглянул на мадериста, но по лицу его понял, что возражения не допускаются. И потому надел шляпу, вышел наружу и вслед за главарем и его людьми зашагал по правой стороне улицы. Куда направляются, не сказали, а спросить он не решился.

Пальба доносилась с трех точек, по солнцу определил Мартин, – с севера, с запада и с юга. И не ослабевала. Только в восточной части Сьюдад-Хуареса было вроде бы тихо. Время от времени его спутники останавливались на перекрестках, всматривались и стреляли наугад, словно бы проверяя, нет ли угрозы впереди, а потом поочередно бегом бросались вперед и собирались на другой стороне. И каждый раз главарь ободряюще хлопал Мартина по спине:

– Шевелите копытами, инженер… Не зевайте, а то подстрелят.

Обстреляли их только однажды. Неподалеку от арены для боя быков, с оконечности проспекта треснули два выстрела, и от вжикнувших над головой пуль Мартин покрылся гусиной кожей. Его спутники остановились на миг, вскинули карабины и вразнобой ответили огнем. И только главарь, не пригибаясь, медленно, с безразличным видом шел вперед. Перехватив взгляд Мартина, остававшегося на углу, задержался, обстоятельно раскурил сигару и двинулся дальше.

– Так что, дружище, с динамитом вы в ладах?

Прижимаясь к стенам домов, они снова шли вперед. Мартин кивнул:

– Да, по работе случалось иметь с ним дело. В шахтах часто приходилось подрывать пласты.

Мексиканец остановился, наклонившись, отцепил шпоры и подвесил их к поясу рядом с кобурой.

– Забавно вы сказали насчет испарины. Глазок – смотрок.

– Динамит – это нитроглицерин, которым пропитывают такое особое вещество вроде глины, чтобы можно было безопасно хранить и использовать.

– Ну надо же… А потеет как человек?

– Более или менее. От времени, от жары, от сырости или от холода эта пропитка начинает выделять влагу. – Мартин подбородком показал на тех двоих, что тащили красный ящик. – Его и переносить-то с места на место опасно.

– Ладно уж, мы почти дошли, – рассмеялся мексиканец. – А то, конечно, если рванет – костей не соберешь.

Время от времени они останавливались, чтобы сориентироваться. Опускали ящик на землю, а главарь разворачивал лист бумаги, где карандашом был начерчен план. Пройдя еще несколько шагов, Мартин заметил, что главарь с любопытством посматривает на него краем глаза.

– Давно в Мексике?

– С января. Приехал работать на шахте, а они все закрылись из-за революции.

– Во как… Из Испании ради этого?

– Ну да.

– А у нас, что ли, своих инженеров нет?

– Да есть, конечно. Но у компании, которая ведет разработку, капитал испанский, и акционеры тоже. Вот меня и направили оттуда.

Главарь показал на своих людей:

– Очень это хреново, когда и капитал, и акционеры нездешние. Мы и революцию-то устроили, чтобы капиталисты не высасывали из бедняков все соки… Чтоб землю разделить между теми, кто ее обрабатывает, а шахты принадлежали народу.

Он говорил очень убежденно, резко и пылко. Мартину это показалось разумным – до известной степени. Правительство и пресса изображали повстанцев как оголтелых и бессердечных разбойников, а тут возникал иной образ. Любопытно было бы узнать их получше.

– Да кому бы шахты ни принадлежали, – ответил он, – кто-то должен ими управлять. Организовывать работу. И не кто попало, а тот, кто знает дело.

Главарь взглянул на него с насмешкой:

– А вот ты знаешь?

– Я этому учился.

– Иными словами, кто бы у нас тут ни верховодил, ты без работы не останешься, так?

– Надеюсь на это.

В глазах главаря мелькнуло нечто вроде уважения.

– Повезло, что смог выучиться. – Он снова показал на своих товарищей. – А из этих вот, с голоду помиравших, никто даже в школу не ходил. Да и я выучился с грехом пополам только читать да писать кое-как.

– А четыре правила арифметики?

– Знаю только два – складывать и вычитать. На остальные времени не хватило.

– Думаю, революция переменит все это, а?

Главарь взглянул на него очень пристально, словно пытаясь понять, серьезно ли тот говорит. И остался доволен увиденным.

– Всему свое время, дружище. Надеюсь, мир не перевернется и индейцы нас не перережут.

И вот наконец они оказались перед двухэтажным зданием с огромной вывеской на фронтоне. По улыбкам на лицах Мартин понял, что дошли до цели. Он ожидал, что ею окажется форт, или мост, или что-то в этом роде, и уже представлял, как, пригибаясь, чувствуя лопатками дуло револьвера, закладывает динамитные шашки и поджигает бикфордов шнур, а над головой градом хлещут пули, и эта перспектива одновременно и ужасала, и восхищала его. Но от увиденного он замер с открытым ртом. Черные буквы на желтом фоне складывались в слова «Банк Чиуауа».

Мартин Гаррет своими руками еще никогда не устраивал подрыв, хотя присутствовал при многих. В силу своей профессии он знал основные принципы взрывных работ, мог рассчитать заряд и место закладки: все это он изучал в мадридской Школе горных инженеров, а потом на практике – в Испании и Мексике, когда на протяжении двух лет направлял бригады бурильщиков в подземные галереи и в открытые рудники. Тем не менее одно дело – закладывать динамитные шашки в проделанные отверстия и потом взрывать их по каноническим профессиональным правилам, и совсем другое – делать то, что предстоит ему сейчас. Поэтому он слегка растерялся, когда, спустившись в подвал банка, дошел до огромной бронированной двери в конце коридора.

– Ну, как ты смотришь на это, дружище?

– Да вот смотрю. Тем и занят…

– Справишься?

– Может, да, а может, и нет…

– Расстарайся, чтобы вышло «да». Букв-то почти столько же.

Инженер хмуро рассматривал хромированную сталь внушительных засовов, замков и маховиков, покуда его спутники со шляпами на затылке, с карабинами наперевес сгрудились чуть позади и наблюдали за ним с совсем иным, едва ли не почтительным видом. Жар революционной самоуверенности остыл и улетучился, и теперь даже главарь поглядывал на Мартина с опасливым уважением. Перед лицом непостижимых их разумению тайн эти корявые, загрубелые парни ожидали от него обнадеживающего знака, как ждут слова врача или священника.

– А не проще ли доставить сюда директора или кого-нибудь из здешних клерков, знающих устройство этих запоров?

– Да перебили их всех, разве не знаешь? Остается только шарахнуть.

Мартин снял шляпу и в сомнении поскреб висок.

– Шарахнуть, говорите?

– Говорю.

Инженер вздохнул. На самом деле выбора у него не было – все это знали, а он – лучше, чем кто другой. И наконец он решился:

– Мне понадобятся мешки с землей и толстые доски.

– Слыхали? Тащите!

Раскуривая гавану, прихваченную из обставленного красным деревом и кожаными креслами кабинета наверху, главарь не сводил глаз с Мартина. А тот подошел к вещевым мешкам с маркировкой федеральной армии и осматривал их содержимое – мотки бикфордова шнура и стопина[8], кусачки и прочие инструменты. Откуда бы их ни добыли, выбор был сделан верный: в мешках и в красном ящике имелось все необходимое. Хорошо бы, подумал Мартин, там оказалось и немножечко удачи.

– Сумеете, сеньор? – настойчиво спросил главарь.

На «вы» и «сеньор» вместо «дружище». И в голосе звучит почтение. Почтение, смешанное с беспокойством, и Мартин отлично сознавал его причину. Одно дело – нагрянуть в «Банк Чиуауа» с динамитом и намерением раскурочить сейф, и совсем другое – оказаться перед толстенной стальной дверью со множеством непонятных рычагов, штурвалов и прочих запорных механизмов. От его тона Мартин ощутил необыкновенную уверенность в своих силах. Впервые с той минуты, как он перешагнул порог «Червового туза», все здесь зависело от него. Он знал нечто такое, что было неведомо остальным.

– Наверно, сумею, – сказал он и добавил властно: – Только держитесь от меня подальше с этой своей сигарой.

Главарь пожал плечами. Встопорщил усы в двусмысленной усмешке:

– Как скажете… Тут каждое ваше слово – как Христова заповедь.

Принесли мешки с землей, толстые доски, и по приказу Мартина часть сложили рядом с ним, а часть подтащили к бронированной двери, меж тем как сам он склонился над красным ящиком и стал доставать оттуда и раскладывать на полу динамитные шашки, стараясь, чтобы ни одна капля пота со лба не упала на них. По одному доставая и взвешивая на руке цилиндрики, завернутые в вощеную бумагу, он мысленно вел технические расчеты. Потом разложил на две кучки, перетянул суровой ниткой, тщательно вытер влажные от желтоватого нитроглицерина пальцы и обмотал каждую метровым отрезком стопина. Концы отрезал наискось и закрутил, скрепив так, как делали это испанские бурильщики. Бикфордов шнур горел со скоростью сантиметр в секунду, так что дистанция была чуть больше трех метров. Достаточно, чтобы поджечь и успеть убежать.

– Мешки сложите, где скажу. И очень аккуратно.

Мексиканцы повиновались. Один отмеренный заряд динамита лежал у той стороны бронированной двери, где были шарнирные петли, другой – у запоров. Потом Мартин показал, как накрыть обе кучки мешками с землей, потом досками и сверху снова мешками. И когда все было готово, обернулся к тем, кто выжидательно смотрел на него:

– Давайте все отсюда.

Приказ выполнили все, кроме главаря, который не сдвинулся с места и стоял, широко расставив ноги, с сигарой в руке. Мартин подошел к нему вплотную, поглядел в черные, твердые глаза и, сказав:

– Позвольте-ка, – вынул у него из пальцев дымящийся окурок.

Потом прижал окурок к концу шнура. Тот зашипел, воспламеняясь и распространяя вокруг запах пороха и горящей гуттаперчи. Мартин вернул главарю сигару и спокойно пошел по коридору, не оборачиваясь и не проверяя, следует ли тот за ним. Дойдя до лестницы, услышал за собой шаги.

Остальные ждали их этажом выше. Для развлечения они вывернули ящики, открыли каталожные шкафы и выбросили на пол документы. Двое помочились в зарешеченные окошки касс.

Мартин показал им на двери:

– Давайте-ка лучше все на выход… Мало ли что.

Бандиты переглянулись, неловко затоптались, почти по-детски замялись – никому не хотелось торопиться на глазах у остальных. Мартин вышел на улицу, сощурился от яркого света, отражавшегося от выбеленных стен, вдохнул горячий воздух позднего утра. На соседнем доме висела реклама американских рабочих брюк «Ливайс» и другая – швейных машин «Зингер». В отдалении по-прежнему слышались выстрелы.

Следом за ним вышли и все остальные. Замыкавший шествие главарь задержался в дверях, выпустил прощальное облачко дыма и бросил сигару на землю.

От глухого подземного взрыва вздрогнули стены и посыпались стекла в окнах. Когда пыль рассеялась и осколки усеяли тротуар, бандиты с ликующими криками принялись хлопать Мартина по спине.

Никогда прежде он не видел столько денег сразу. Здесь были мешки с серебряными монетами и пачки мексиканских песо – и новых, в неповрежденной банковской упаковке, и уже бывших в обращении. Нашлись в немалом количестве и доллары США. Бандиты радостно переговаривались, таская добычу по коридору и по лестнице, после взрыва засыпанной пылью и обломками. При свете керосиновой лампы они носили мешки и коробки, обсуждали, что можно сделать с такой уймой денег – сколько можно накупить домов и ферм, сколько голов скота, сколько побрякушек женам и игрушек детишкам. Глаза у них горели алчностью, и Мартин догадывался, что, представься только удобный случай, многое бы оказалось у них в карманах. Однако под бесстрастным взглядом главаря, который прохаживался взад-вперед, все держались в рамочках. Мартин ожидал, что будет грабеж по всей форме, с пальбой в воздух и прочим буйством, но в ожиданиях своих обманулся: если не считать подрыва, все шло чинно и деловито. Для революционеров они вели себя слишком уж дисциплинированно. Может быть, из уважения к священной борьбе за дело народное, а может быть – и это вероятней, – к тяжелой руке вожака, которую тот, будто ненароком, держал на кобуре, не спуская глаз со своих присных.

– Шевелись, сейчас полковник придет, – подгонял он.

В углу бронированной камеры хранилища стояли десять деревянных ящиков, опечатанных красным сургучом и опломбированных, и Мартин заметил, что, обнаружив их, главарь не удивился. Напротив, он подошел к ним и потыкал носком сапога, словно определяя вес, потом наклонился, проверяя печати и пломбы, а потом, не вскрывая, приказал двоим караулить их. Судя по всему, это были самые надежные его люди; с карабинами наперевес, отогнув кверху поля сомбреро, они встали у ящиков. У одного на рукаве были две красные ленты, заменявшие шевроны.

– Ни шагу отсюда, пока я сам лично не приду.

– Слушаюсь.

– Глядите в оба, ребята… Будьте зорки, как орлы. А кто дотронется до ящиков – умрет… Это ясно?

– Ясней некуда, сеньор майор.

Так Мартин узнал, в каком чине ходит главарь. Майор – или команданте – в регулярной армии командует подразделением численностью человек в триста, но в охваченной революцией Мексике, где генералы и полковники появлялись как грибы после дождя, это звание могло значить все, что угодно. Иное дело, что никто бы не стал оспаривать его авторитет – довольно было посмотреть на его лицо со свежим шрамом, на холодные, спокойные глаза, будто вырезанные из черного камня. Сейчас он задумчиво рассматривал Мартина. Оба стояли на верхнем этаже, глядя, как люди громоздят на стол песо и доллары.

– Справились, сеньор, – признал мексиканец после паузы.

Теперь он смотрел на Мартина с каким-то новым интересом. Более того – благожелательно и даже дружелюбно. Впрочем, мало что можно было понять по этому бесстрастному лицу типичного северянина.

– Немного не рассчитал заряд, – поскромничал Мартин, хоть и был в глубине души польщен. – Чуть было все здание на воздух не подняли.

– Как говорят моряки, лучше переесть, чем недоспать.

Они вышли из дверей банка. На улице прибавилось мадеристов – грязных, оборванных, потных: они шли медленно и без остановки, с винтовками или карабинами на плече, вереницами или кучками, с каждой минутой становившимися все более многочисленными. Кое-кто был в сандалиях, а кто и босиком. Направлялись они туда, откуда, отдаляясь, но не смолкая, доносился шум боя. Майор стоял неподвижно и внимательно прислушивался, нюхая воздух, как охотничий пес. Вид у него был довольный.

– Музыка, а?! Что скажете?

Мартин слегка кивнул, не без сомнения:

– Смотря кто играет.

Майор окинул его ехидным взглядом:

– Для испанца вы недурно разбираетесь… Сколько лет околачиваетесь на белом свете?

– Двадцать четыре года.

– Ну а как вам все это?

Он показал на тех, кто проходил по улице. Мартин улыбнулся:

– Впечатляет. Невероятный опыт.

– А дома у себя вы такое видали?

– Нет, никогда.

– А должны бы… Да неужели в Испании не было революций?

– Давно уж.

– Нехорошо это – терять добрые обычаи. Если богатые упрутся, черта с два их подвинешь. Добром с ними нельзя – только силой сковырнуть. Пусть знают, зачем на свет родились.

Он вытащил из кармана маленький револьвер Мартина, снова взвесил его на ладони и протянул инженеру.

– Вроде бы ваш.

– А что вы будете делать с этими деньгами? – отважился спросить инженер, пряча «орбеа».

Майор подумал немного, прикидывая, насколько уместен такой вопрос.

– Воевать с правительством – дело дорогое, – медленно проговорил он наконец. – Сеньору Мадеро надо платить бойцам, закупать в Штатах боеприпасы и оружие. Это все стоит прорву денег.

– А вот те ящики… – еще больше осмелев, задал вопрос Мартин. – Те, которые остались внизу.

Майор резко прервал его. Губы под усами сложились в очень неприятную улыбку.

– Вы не видели там никаких ящиков.

В конце улицы появилась группа всадников свирепого вида – сомбреро, кожаные гетры, полные патронташи. Запыленные, утомленные, они ехали, бросив поводья, с винтовками поперек седла. И было в их облике что-то одновременно убогое и величественное. Перед банком они остановились, и передовой вопросительно взглянул на майора.

– Как оно? – спросил он в виде приветствия. И красным шейным платком утер лицо, от пыли и пота превратившееся в маску. Из-под техасской шляпы улыбались живые и быстрые глаза. Майор весь подобрался, вытянулся едва ли не по-строевому.

– Сеньор полковник.

– Все прошло гладко?

– Как по маслу. – Он показал на Мартина. – Отчасти благодаря вот ему, нашему новому другу.

– А то, что должно было там найтись, нашлось?

– Нашлось.

Полковник, сидевший на каурой лошади в высоком пастушьем седле с короткими стременами, закрутил ус, с любопытством разглядывая Мартина. Он был плечист, на широкой груди перекрещивались туго набитые патронташи. Мощная шея, крупная голова, крепкие зубы. Кофейного цвета сощуренные глаза под тяжелыми веками глядели пристально.

– И за что же нам благодарить твоего друга, майор?

– Он разбирается во взрывном деле и приложил к этому руку.

Полковник выпростал одну ногу из стремени, оперся локтем на луку седла.

– А позволено ли будет спросить, откуда взялось это сокровище?

Мартин сделал шаг вперед:

– Я горный инженер, сеньор полковник.

– Испанец?

– Да.

Всадник нахмурился и помрачнел, потом, обернувшись к своим спутникам, нашел глазами парня в соломенной шляпе – долговязого, тощего, безбородого и смуглого. По виду тот напоминал индейца-северянина, и глаза его – скорее желтые, чем черные, – смотрели на Мартина, как смотрит змея на мышонка, внезапно возникшего на ее пути.

– У нас здесь вашего брата-испанца не любят, – проговорил наконец полковник, поворачиваясь к Мартину. – Они нас дрючили триста лет и сейчас продолжают. У них лучшие земли, лучшие угодья и поместья, лучший скот, они поддерживают тирана Порфирио Диаса с его сворой… Перевешать их всех – и дело с концом.

Малый с индейским лицом молча кивнул, поглаживая свернутое кольцом лассо на луке седла. По странной, ему самому непонятной причине Мартин не столько испугался, сколько обиделся.

– У нас в роду я первый, кто приехал в Мексику, – сказал он твердо.

На него воззрились с удивлением, потому что ждали, что он будет робко и боязливо возражать. Полковник снова закрутил усы и насмешливо взглянул на майора:

– Находчив твой новый дружок-гачупин, ничего не скажешь.

Тот пожал плечами:

– И к тому же руки у него золотые… Вы бы видели, как он справился с этим хранилищем. – Майор широко развел ладони, показывая. – Вот такая стальная дверь или даже больше. Если бы не он, мы бы все здание разнесли к чертям, а сейф остался бы целехонек.

– Монолит, как называют его ученые люди, – улыбнулся полковник.

– Вот-вот.

– А он, говоришь, из него чилорио[9] приготовил?

Майор состроил гримасу, обозначавшую улыбку:

– Разделал и на блюде, можно сказать, подал, ешь – не хочу.

– И содержимое не повредил?

– Ящики стоят внизу такими, как их мама родила.

– Охрану поставил? Надежную?

– Обидные такие ваши слова, сеньор полковник.

– Что же, пойдем глянем, а то уж белый день на дворе.

Полковник и индеец спешились, другие взяли под уздцы их коней. Миг спустя, полюбовавшись кипами песо и долларов на столе, оба в сопровождении майора спустились в подвал.

– Побудьте-ка здесь пока, с места не сходите, – сказали они Мартину.

Тот уселся на диван под присмотром двух звероподобных личностей, вооруженных до зубов. Вскоре его позвали вниз, и он стал спускаться по ступеням. В подвале полковник, майор и индеец стояли перед дверью в бронированную камеру. Керосиновая лампа освещала вскрытые наконец ящики, набитые картонными пакетами: некоторые были уже прорваны и позволяли видеть сверкающие золотые монеты.

– Это вы постарались? – спросил полковник, показывая на огромную стальную дверь, сорванную с петель вместе с засовами.

Сказано было с восхищением. Мартин скромно кивнул. Это часть моей работы, сказал он. Мне положено уметь обращаться со взрывчаткой. Полковник – как до этого майор – смотрел на него теперь совсем по-иному. Со смесью любопытства и нескрываемого уважения.

– А если дадим вам динамит, сможете взорвать еще кое-что?

– Когда?

– Сейчас… Не знаю – сегодня, завтра.

– Опять броневые камеры?

– Да нет, не камеры… Кое-что другое… Заложить шашку – и разнести все к известной матери.

Мартин немного подумал.

– Можно попробовать.

– Сделаете?

– Отчего же не сделать?

– Что вашей милости наша революция? Ни холодно вам от нее, ни жарко.

Мартин снова подумал. Он чувствовал какое-то небывалое, незнакомое воодушевление, которое было сродни душевному зуду. Его ждут новые миры, которые предстоит открыть. Предвкушение. Приключения.

– Я приехал из Испании работать на шахтах, а они уже несколько недель как закрыты. И делать мне нечего.

Полковник прищелкнул языком и сказал с очень серьезным видом:

– Мы – бедные люди, друг мой. Все, что добываем, отдаем народу. Платить вам сможем немного.

– Ничего мне не надо платить.

– То есть как? А ради чего же…

– Из любопытства. Мне очень интересно тут. И вы интересны тоже. И все, что происходит в Мексике.

Улыбка, словно трещина, пересекла маску из пыли и пота на лице полковника.

– Но внукам-то надо же будет что-то оставить, а?

– Сначала надо будет ими обзавестись.

Грянул полнозвучный раскатистый хохот, полный жизни и силы. Полковник обернулся к майору.

– Мне нравится твой дружок, – сказал он и потом взглянул на индейца. – А ты какого мнения, Сармьенто?

По-змеиному холодные, ничего не выражающие глаза-щелочки цепко держали инженера в поле зрения.

– А мне вот, сеньор полковник, не нравится. Ну то есть совсем не нравится.

Полковник снова расхохотался:

– Это потому, что ты, сволочь такая, даже тени своей не доверяешь… Но не тревожься. За него поручится майор дон Хеновево Гарса. – Он хлопнул майора по плечу. – Поручишься, дружище?

– Можем попробовать, – отвечал тот.

– Вот и славно. А если наш гачупин задурит или напакостит, ты с него шкуру спустишь.

– Как прикажете.

Полковник подмигнул индейцу:

– Остынь, остынь, Сармьенто: на твой век висельников хватит.

После этого он замолчал, словно в сомнении. Потом как бы принял решение, подошел к открытым ящикам, достал блестящую монету, медленно осмотрел ее, подбросил в воздух. Накрыл ладонью и перекинул Мартину, который поймал ее на лету.

– Держи, инженер. На память о «Банке Чиуауа» и в залог того, что еще получишь в Сьюдад-Хуаресе, как только от нас отвяжутся федералы.

Мартин рассматривал монету. Двадцать песо золотом, отчеканенные в 1866 году. На аверсе – профиль какого-то бородатого человека и надпись «Император Максимилиан».

– А поскольку ты дня два будешь состоять при майоре Гарсе, а ему за тебя отвечать, хотелось бы знать твое имя… Чтобы в случае, если тебя кокнут, мы знали, про кого сказать доброе слово на поминках.

– Меня зовут Мартин Гаррет, – сказал инженер, держа в руке монету.

– Рад познакомиться. А меня – Вилья. Полковник Франсиско Вилья.

2

Мосты Сьюдад-Хуареса

Солнце давило на плечи, как чугунная отливка. Мартин вытер влажные от пота руки о штаны, чиркнул спичкой и поджег фитиль. Потом достал из жилетного кармана часы, взглянул на минутную стрелку и поднялся, стараясь делать все медленно, потому что майор Хеновево Гарса не спускал с него глаз.

– Пойдем в укрытие, – сказал инженер с деланым спокойствием.

Темные глаза майора неотрывно следили за каждым его движением. Кивнул он не сразу, а сначала будто оценив своевременность и уместность этих слов. Потом обернулся к своим людям, залегшим за изгородью и в соседних домах. Взламывая ломами и кирками стены, они шли из дома в дом, пока не оказались в этом двухэтажном строении, превращенном федералами в блокпост, и тут устроили из матрасов и мебели нечто вроде бруствера. По улице пройти было невозможно: с балконов и террас стреляли беспрерывно, а вдоль проспекта Феррокарриль вело губительный огонь орудие, установленное возле арены для боя быков.

– Слыхали, ребята?! – гаркнул майор. – Прячьте рожи!

Доказывая, что отступают не от страха, все сначала сделали по выстрелу и лишь потом отошли. Гарса с насмешливой учтивостью взмахнул карабином, как бы указывая Мартину путь. Они двинулись назад, меж тем за спиной у них разозленной змеей шипел дымящийся запальный шнур. Прожужжали несколько пуль, пущенных федералами. Инженер невольно пригнулся, а его спутник невозмутимо сказал:

– Пора бы уж знать… Эти мимо пролетели. Свою не услышишь.

Мартин и в самом деле уже успел усвоить это, благо в последние часы слышал и выстрелы из оружия всех калибров, и орудийный грохот. Но одно дело – слышать, а другое – совладать с инстинктом самосохранения, неподвластным воле и разуму.

– Как думаете, получится своротить стену? – спросил Гарса.

– Надеюсь.

– Вот и я тоже, сеньор инженер.

В глазах у него застыло ледяное недоверие. И предупреждение. И каждый раз слово «сеньор» в его устах звучало как угроза, и даже больше того.

– Надеяться и верить, – сказал Мартин.

Гарса, не опознав цитату, взглянул непонимающе.

– «Граф Монте-Кристо», – пояснил Мартин.

– Какого еще Кристо песо за триста? – сморщил лоб майор. – Не путайте меня.

Они укрылись за водопойной колодой, улегшись рядом с другими бойцами, пахнущими землей, по́том и порохом. Мартин снова взглянул на часы. Двенадцатиметровый запальный шнур подсоединен к пяти килограммам динамита: этого количества должно хватить для подрыва кирпичной стены между последним домом и укреплением федералов. Он проверил свои расчеты, надеясь, что не ошибся и все учел: толщину стены, количество граммов взрывчатки на квадратный дециметр, площадь поражения, размер воронки. Наука на службе у насилия. Усмехнувшись про себя, спросил, что сказали бы его профессора в Школе горных инженеров, узнай они, что он минирует банки и опорные огневые точки, а вокруг бушует Мексиканская революция? И правительственные войска стреляют в него.

Он спрятал часы и пригнулся:

– Сейчас рванет…

Открыл рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки, и в этот миг грохнуло. От тугого плотного удара взрывной волны затряслась земля, вздрогнули толстые стены, исхлестанные пылью. В облаке дыма над припавшими к земле людьми, которые придерживали шляпы, взлетели в воздух комья земли, обломки черепицы, щепки. И все это еще не успело осесть, как Хеновево Гарса вскочил на ноги:

– Бей их, ребята! Бей сволочей!

Выкрикнул это и с карабином наперевес ринулся в облако дыма, не посмотрев даже, бегут ли за ним его люди. Но они поднялись и бросились следом. Заглушая все остальные звуки, все ближе и чаще гремели выстрелы. В пыли, еще висевшей в воздухе, слышались только они да еще крики тех, кто убивал или умирал.

– Да здравствует Мадеро! Долой диктатуру!

Воздух был пропитан запахами земли и сгоревшей взрывчатки. Чувствуя, как жжет глаза и першит в горле, Мартин в каком-то неосознанном порыве поднялся и последовал за мадеристами. Медленно, осторожно, пригибаясь и жадно оглядываясь по сторонам. Правой рукой он нащупал в кармане револьвер, который вернул ему майор Гарса, но пока даже не вытащил его. Для чего? Против кого? Абсурдная идея – под стать всему этому хаосу.

Среди развалин лежали двое в песочном обмундировании федералов. Один уже не шевелился, а второй, слабо постанывая, полз вперед. Мартин был так ошеломлен всем происходящим, что и не подумал им помочь. Испуганно глядя на них, прошел мимо, обогнул и двинулся дальше. Ощущение опасности, осознание риска были слабее любопытства и возбуждения, от которого кровь стучала в висках, в запястьях, в паху. Грохот и сверкавшие в дыму вспышки выстрелов, запах пороха, горячий свинец, с жужжанием проносившийся мимо, хаос, что, казалось, воцарился в мире, – все это было похоже на мягкое опьянение, когда спиртное еще не одурманивает, а лишь обостряет все чувства. Мартину казалось, что он неуязвим, что способен принять, как волшебное снадобье, жизнь и смерть и перенестись в немыслимые, невероятные выси. Это погружение в войну, думал он с восторгом, сродни путешествию по причудливо выстроенному, замысловато устроенному пространству, где кровь, раны и сам человек – всего лишь второстепенные детали.

Стена развалилась на куски. Сквозь огромную брешь Мартин попал в патио дома, который обороняли федералы. Стрельба уже затихала. Выжившие размахивали белыми платками; мадеристы разоружали сдавшихся в плен. Таких оказалось человек двадцать: запорошенные кирпичной пылью, закопченные порохом, в рваном обмундировании, они, раненые и уцелевшие, спотыкаясь, выходили наружу, ошалело глядя на трупы в лужах крови. Офицер в кепи и высоких сапогах шел, пошатываясь, здоровой рукой поддерживая простреленную.

Почти все солдаты были молодые, щуплые, малорослые. На смуглых индейских лицах страх сменялся покорностью. Мадеристы обшаривали их карманы, вытряхивали оттуда все, что там имелось, прикладами сгоняли в кучу, выстрелами в упор и штыками добивали раненых, еще корчившихся на земле. Воздух был пропитан запахами крови, человеческих внутренностей и серы.

– Ну-ка, сержантов – к стенке, – приказал Гарса.

Мартин не ожидал такого. И ошеломленно смотрел, как рядовых ведут в одну сторону патио, а командиров – в другую. Среди последних оказался тот раненный в руку офицер с капитанскими звездочками, лейтенант и два сержанта. Они жались друг к другу, явно понимая, что сейчас произойдет.

Лейтенант, по виду лет двадцати с небольшим, был очень бледен. Он дважды перекрестился и широко открытыми глазами смотрел в направленные на него дула винтовок. Один из сержантов покрыл мадеристов затейливой матерной бранью. Капитан выпрямился и здоровой рукой пытался застегнуть ворот френча. Но не успел – грянул залп, и четверо повалились друг на друга. Один из палачей неторопливо обошел лежавших, посылая каждому выстрел в голову.

Майор Гарса обернулся к другим пленным.

– Мы из бригады Вильи, – сказал он зычно и грубо. – Кто хочет вместе с нами воевать против тех, кто грабит и унижает народ, тому – сюда, – и показал направо.

Солдаты нерешительно переглянулись, оценивая, какие последствия возымеет их отказ. Потом больше половины вышли вперед. Осталось человек пять.

– Что ж, вольному воля, – сказал майор.

Он вскинул карабин и стал стрелять, а следом – и его люди. Пятеро федералов упали и были добиты, как минуту назад их командиры. Майор медленно вытащил из холщовых гнезд на груди патроны и перезарядил оружие. Заклацал затвор. Гарса поднял голову и встретился глазами с Мартином.

– А-а, инженер… И вы здесь?

Сказано было сухо и серьезно, а слова сопроводил пронизывающий жесткий взгляд. Мартин не ответил, продолжая смотреть на тела расстрелянных. Он до сих пор не мог принять то, что случилось у него на глазах. Казалось, вот сейчас они поднимутся, и все это окажется фарсом. Шуткой, розыгрышем, которым решили подразнить его, Мартина. Однако никто не вставал.

– А нужно было их убивать? – спросил он.

Судя по выражению лица Гарсы, вопрос ему не понравился. Но потом он вдруг призадумался:

– Они делают то же самое.

– А как насчет…

Мартин осекся и покраснел. Он едва было не выговорил слово «сострадание», но спохватился, что сейчас оно прозвучит нелепо. И предпочел промолчать. Мексиканец, покачав головой, пальцем снял капли чужой крови, забрызгавшие бороздку шрама. Задумчиво оглядел палец и вытер его о короткую полу куртки.

– Эту партию нужно выиграть, потому что проиграешь – умрешь, – сказал он наконец. – Пришла пора узнать, из чьей шкуры больше ремней можно нарезать.

Это прозвучало не оправданием, а как взвешенное и выношенное суждение. Мартин, поначалу растерявшись, долго смотрел на майора, а потом медленно кивнул, потому что понял его или хотел понять. Он чувствовал, как шаг за шагом углубляется в какой-то неведомый край, откуда, весьма вероятно, возврата не будет. И удивлялся, что его это не страшит. И даже не беспокоит. Это было похоже на детскую игру, которая вдруг перестала быть игрой.

Гарса продолжал рассматривать его – глаза были серьезны, а губы под усами кривились злой насмешкой. Стволом карабина он показал в ту сторону, где еще слышались отдаленные выстрелы.

– Пойдете с нами или вернетесь в отель?.. У нас еще остались динамит и шнур.

Мартин огляделся: мадеристы, перезаряжавшие винтовки… федералы, только что перешедшие на другую сторону… валяющиеся в патио трупы, над кровью которых уже закружились полчища мух. Душу его неожиданно осенил мир. И это спокойное, странное просветление было столь близко к счастью, что его на миг кольнуло раскаяние.

– С вами, – сказал он.

Бой продолжался: гремела беспорядочная стрельба, жужжали пули. Три столба черного дыма теперь поднимались над Сьюдад-Хуаресом: это горит национальная библиотека, уверяли одни, а другие твердили, что видели, как грабят аптеки и магазины. Не вызывало сомнений, что правительственные войска сдают один рубеж обороны за другим и откатываются к казармам 15-го батальона, Миссии Пречистой Девы Гваделупской и к центру города.

Одиночные стрелки, оставленные сдерживать напор атакующих, били с балконов и из окон. Многочисленные трупы лежали на улицах, заваленных обломками и перегороженных упавшими телеграфными и фонарными столбами, но в тех кварталах, которыми овладели мадеристы, стали уже появляться жители, которые до сих пор прятались в подвалах или в задних комнатах. Одни – из благоразумия или искренне – приветствовали инсургентов, другие смотрели на них молча, боязливо, явно не представляя себе, чем все это может кончиться. Женщины, оказавшиеся решительней мужчин, выносили к порогам кувшины с водой, и бойцы жадно пили. Мартин отметил, что вели они себя на удивление дисциплинированно. Гарса объяснил ему причину этого: приказ генерала Ороско и полковника Вильи уважать личность и собственность населения соблюдался неукоснительно. Если кто без веской причины убьет гражданского, совершит насилие или грабеж или пьяным напьется, тому – смертная казнь на месте. Майор сообщил это Мартину, покуда тот рассматривал двух повешенных на фонарном столбе – на груди у каждого была табличка «За бизчестье над женщиной».

– С тем, кто ведет себя не как должно, у нас разговор короткий, – сухо сообщил майор. – В стеклянном доме живешь – камнями не бросайся.

Подразделение, которым командовал майор Гарса, оказалось в северной части города, возле реки Браво. Городская застройка здесь становилась все менее плотной – лачуги, хижины, крытые пальмовыми листьями, загоны для скота тянулись до самых мостов, связывавших мексиканский берег с территорией США. Бои здесь, судя по всему, шли особенно ожесточенные: стены домов были выщерблены пулями, а в траншее, сваленные как попало, громоздились тела федералов. К трупам инсургентов отнеслись с бо́льшим почтением: их уложили рядком в тени, с головой покрыли одеялами, накидками, куртками, из-под которых виднелись только ноги в сапогах или сандалиях. Неподалеку хлопотал над ранеными врач в штатском, два санитара в белых халатах следовали за ним с коробкой, где лежали пакеты ваты в синей бумажной упаковке, бинты, флаконы с йодом, скальпели, пинцеты. Хлороформа не досталось никому. Раненые стонали и жаловались, сплевывая розоватую от крови слюну, а доктор, прежде чем начать копаться в ране, совал им между зубами кусочек кожи или платок и всем говорил одно и то же:

– Ну-ну, не скули, ты же мужчина.

Майор Гарса отправился за приказаниями в здание железнодорожной таможни, где разместился штаб инсургентов, а его люди с винтовками между колен расселись отдохнуть. В жидкой тени под навесом устроился рядом с ними и Мартин. Ему по-прежнему не верилось, что все это происходит на самом деле. Река – в этом месте довольно мелкая – текла совсем рядом: ее можно было перейти вброд по пояс в воде или верхом. Оттуда, где сидел инженер, на американском берегу виднелись кучки любопытных, наблюдавших за боями в бинокли и в подзорные трубы. Полюбоваться зрелищем съехалось немало туристов. Рассказывали, что туда иногда залетали шальные пули, и среди любителей острых ощущений имелись убитые и раненые.

Несколько женщин, собиравших ветки и корни акации для костров, без стеснения разговаривали с инсургентами. Юбки до пят, волосы смазаны жиром и заплетены в косы, покрыты платками или соломенными шляпами, кое у кого за спиной – ребенок, подвязанный шалью. У некоторых на груди крест-накрест патронташи, как у мужчин. Грязные, изнуренные работой, неотступно следующие за войсками – две из них пекли маисовые лепешки-тортильи, а на железных сковородах, брызгая маслом, жарились мясо и картошка. Мартин учуял запах, и у него свело желудок. Во рту с утра крошки не было.

– Эй, Твоюжмать! – крикнула одна из них.

Мартин подумал сперва, что она кого-то ругает, но вскоре увидел, как поднялся и отошел от своих один мадерист – пузатый, ширококостый и низкорослый северянин в остроконечном сомбреро и с неизбежными усами, нависающими над верхней губой. На рукаве своей куцей куртки он носил две красные ленточки – сержантские нашивки.

– Чем услужу тебе, донья?

– Тем, что подзовешь своих ребят, потому что мы вам сготовили кое-чего вкусненького согреть утробу.

– Понял, можешь не продолжать.

Инсургент захохотал, сглатывая слюну и поглаживая живот. Женщина уперла руки в бока, стянутые ремнем с патронташем и огромным револьвером в кобуре.

– Ну так пошевеливайтесь, а то остынет.

Инсургенты потянулись к костру, где каждый получил по две горячие тортильи и по куску мяса. Сержант уселся неподалеку от Мартина. От него несло едким по́том.

– А вы, сеньор, неужто не проголодались?

Он смотрел на него с приветливым любопытством. Мартин вспомнил, что уже видел его раньше. Когда инженер взрывал бронированную дверь в «Банке Чиуауа», тот в числе других стоял поблизости, а потом, когда закладывали динамит в стену укрепления, помогал приладить бикфордов шнур. И он же первым бросился следом за майором Гарсой, когда грохнул взрыв.

– Есть немного, – признался Мартин.

Сержант упоенно жевал свою порцию, уже вымазавшую ему усы подливкой.

– Так чего же сидите? – Он облизал палец. – Сметут всё.

Мартин поднялся и направился к сольдадерам[10]. Та, с револьвером на боку, смотрела, как он приближается. Смуглое лицо с индейскими чертами доказывало, что в жилах ее нет ни единой капли испанской крови. Иссиня-черные, блестящие от жира волосы, заплетенные в косу, казалось, сияли на солнце. Не говоря ни слова и не сводя с него глаз, она протянула ему две лепешки с куском мяса и несколькими ломтиками картошки.

– Спасибо.

Женщина продолжала молчать и разглядывать его с любопытством. У нее были толстые губы, чуть приплюснутый нос, большие черные и очень живые глаза. Лет тридцать с небольшим, определил Мартин. А может, и меньше – в Мексике крестьянки рано старятся.

Он вернулся к сержанту и взялся за еду. Вкруговую ходил кувшин с водой, и Мартин сделал большой глоток, чтобы прочистить забитую пылью глотку. Сержант уже покончил со своей порцией и теперь, положив карабин на колени, разминал кукурузный лист с намерением свернуть самокрутку. Мартин показал ему на зевак, заполнявших американский берег. Женщины под зонтиками, дети, экипажи и даже два автомобиля.

– Вот какое представление мы для них устроили, – сказал он.

Сержант кивнул, как должное принимая это «мы».

– Пули иногда на тот берег долетают. – Он насыпал накрошенный табак на кукурузный лист и свернул самокрутку. – Начальство приказало быть поосторожней, чтоб этих остолопов-гринго не задеть. Однако пуля своим разумением живет.

Мартин оглядел здание таможни и ближайшие мосты. Там стрельба почти стихла, но в центре города еще грохотало. Мадеристы держали под прицелом доступ к пограничным переходам, внимательно наблюдая за американскими солдатами, а те в свою очередь не спускали с них глаз. Прошел слух, что войска США готовы вмешаться, если события выйдут из-под контроля, и что якобы правительство Порфирио Диаса уже просило об этом американцев, которые пока ограничивались тем, что разоружали федералов, искавших убежища на их берегу.

Сидевшие под навесом пустили по рукам бутылку в ивовой оплетке. Дошло и до сержанта, который выпил, погладил себя по животу и протянул бутылку Мартину. Тот сделал маленький глоток и обжег себе гортань крепким и густым сотолом. Закашлялся, передал бутылку соседу и глубоко вздохнул, чтобы перевести дыхание. Сержант, наблюдавший за ним, улыбнулся:

– С динамитом у вас ловчей выходит, а, сеньор?

Мартин, не зная, что ответить, пожал плечами.

– А что в Испании думают обо всем этом? – спросил сержант.

Мартину пришлось повторить этот жест.

– Не знаю. Я так давно уехал.

– Ах вот как?

– Да.

Мадерист с любопытством разглядывал его.

– А сами чего думаете?

– О Мексике?

– О нашей революции.

Мартин обвел взглядом людей, сидевших вокруг. Они чистили и заряжали оружие. По выражению темных, жестоких лиц видно было, что разговор их интересует.

– Думаю, это было неизбежно.

Сержант рассмеялся сквозь зубы.

– Не поспоришь… – Он выпустил дым. – Так оно и есть. Надо покончить с хозяевами, с теми, кто правит и командует… С теми, кому выпало счастье выучиться и не стать голодранцами, как мы.

Дымящейся самокруткой он показал на своих товарищей. Сольдадера вышла из-под навеса подобрать пустую бутылку. И с ней в руке остановилась, глядя на них. По европейским канонам хорошенькой ее не назовешь, подумал Мартин, но веет от нее какой-то особенной притягательностью – грубой, плотской, почти животной. И пахло от нее, как от здешних мужчин, сильно и едко. По́том, порохом, землей.

– Это кто ж у нас тут такой светленький?

Сержант выпустил новый клуб дыма:

– Друг. Присоединился к нам нынче утром.

– Со Штатов?

– Из Испании, – сказал Мартин.

– А почему без оружия? – Будто не слыша его, она обращалась к сержанту. – Из пальца, что ли, по федералам стреляет?

– Он их матюгами обкладывает – это еще больней.

Все вокруг покатились со смеху. Даже непроницаемое индейское лицо сольдадеры дрогнуло в скупом подобии улыбки.

– Он взрывник, – пояснил сержант, когда смех смолк. – Инженер или навроде того.

– И много ль сеньор инженер навзрывал?

– Навалом, красавица моя, причем в прямом смысле. По нему не скажешь, он такой на вид тихий-скромный, но с динамитом управляется как бог.

– Да ладно.

– Я тебе говорю!

Она отошла к другим женщинам. Сержант пососал свою самокрутку и подмигнул Мартину:

– Ее зовут Макловия Анхелес… Бабочка дерзкая, бойкая, а когда не в духе – так просто Сатана в юбке. Не поверите, но об нее не один и не двое зубы пообломали.

Он помолчал в задумчивости, криво усмехнулся. От табачного дыма глаза его были сощурены.

– Так что вот вам добрый совет, – добавил он как бы в шутку. – Ухо с ней держите востро и подкатываться не вздумайте. Она не из тех, кто путается со всеми подряд, она подруга нашего майора Гарсы. А он не то чтобы очень ревнивый, но, сами знаете, каждый петушок свои зерна клюет.

Появился совсем юный – почти мальчик – солдатик в соломенном сомбреро, с винтовкой и патронташами на груди. Он был одновременно и в пыли, и в поту. Гачупина требуют к себе, сказал он. Взрывника испанского. Сержант осведомился зачем, и паренек ответил, что не знает. Приказали доставить – и все. Мартин поднялся и берегом реки, мимо мостов, пошел за ним. Справа от него, на юге, стоял над городом дым, слышалась ружейная стрельба, перемежаемая орудийными выстрелами.

– Как там дела?

Солдатик промолчал. Через полкилометра вниз по течению они оказались у здания железнодорожной таможни. Входили и выходили офицеры и посыльные: кто с приказами по бригаде, кто с донесениями из частей. В дверях и в коридорах толпилось множество вооруженных людей, гудели голоса, мелькали сомбреро, патронташи, револьверы, карабины. Звенели шпоры, стучали приклады о половицы, вразнобой гудели голоса. В коридоре Мартин наткнулся на неприветливого индейца, которого Вилья называл Сармьенто: сейчас тот стоял у стены и беседовал с Хеновево Гарсой, а на инженера взглянул весьма недружелюбно. Прокладывая себе путь в людской толчее, связной с уверенностью человека, выполняющего приказ высокого начальства, ввел Мартина в комнату, где плавали клубы сигарного дыма, а по стенам висели портреты падре Морелоса[11] и президента Диаса, которые никто не удосужился убрать. Вокруг стола, заваленного бумагами, стояли и разговаривали четверо.

– А-а, вот и наш испанец, – при виде Мартина сказал курчавый и кареглазый крепыш.

Это был тот самый полковник Вилья. Стоявший рядом высокий, сухопарый человек с неизбежными усами на сосредоточенном лице Мартину был незнаком, а двух других он узнал по фотографиям в иллюстрированных журналах. Один – в дорожной куртке, в гетрах для верховой езды – был вождь мексиканской революции дон Франсиско Мадеро. Другой – в железных очках, в полевой форме и с пистолетом у пояса – его брат Рауль.

– Подойдите-ка поближе, дружище, – приказал Вилья.

Мартин приблизился к столу, спрятав правую руку в карман, чтобы не дрожала. Он едва скрывал волнение. Все смотрели на него: кто с любопытством, кто недоверчиво. А сам Франсиско Мадеро – вполне благодушно. Он был тонок в кости, почти хрупок и ростом ниже брата. Разглядев его вблизи, инженер заметил, что борода у него выхолена, а волосы зачесаны на очень низкий пробор, чтобы скрыть начинающуюся лысину. Несмотря на запыленную одежду и потертый воротник сорочки, он выглядел очень опрятно и даже щеголевато. И, как ни странно, от него даже пахло одеколоном.

– Эти сеньоры сказали мне, что вы оказали важные услуги нашей революции.

Мартин смотрел на него, не зная, что ответить. Его важные услуги начались всего восемь часов назад и заключались в том, что он ограбил банк и уничтожил опорный пункт федералов.

– Это честь для меня, – сказал он, только чтобы сказать что-нибудь.

– Как вас зовут?

– Мартин Гаррет.

– Это вроде не испанское имя.

– Полное имя – Мартин Гаррет Ортис.

– А-а. Вы, кажется, разбираетесь во взрывном деле.

– Я горный инженер. И… ну да, имею некоторое представление…

– Судя по тому, что мы знаем о вас, вы скромничаете, – вмешался Рауль Мадеро. – Таких людей, как вы, наперечет.

Его скошенный подбородок был гладко выбрит, а глаза глядели решительно и твердо. Улыбка располагала к себе.

– Полковник просто превозносит вас, – добавил его брат с любезным полупоклоном в сторону Вильи. – И я благодарю вас за сочувствие к борьбе, которую ведет мексиканский народ.

Вот бы узнать, что он им наплел, подумал Мартин, покосившись на Вилью. Тут Франсиско Мадеро учтиво протянул ему руку, и Мартин поспешно вытащил из кармана свою. Пожатие оказалось на удивление слабым: вождь революции, кажется, был не склонен к энергичным телодвижениям. И его пресловутое упорство было, вероятно, свойства скорее интеллектуального, нежели физического.

– Генерал Ороско, полковник Вилья и мой брат Рауль хотят обратиться к вам с просьбой… Они сами вам расскажут.

Высокий человек с запавшими щеками оказался не кем иным, как Паскуалем Ороско, еще одним предводителем инсургентов. Под взглядом его неподвижных угрюмых глаз у Мартина закружилась голова. Утром он проснулся в своем номере от далекой стрельбы, теперь стоит перед вождями Мексиканской революции. А они, судя по всему, благодарны ему за оказанные услуги и собираются попросить о новых.

Чушь какая-то, едва ли не с испугом подумал он. Сейчас я проснусь, и все войдет в свое русло. Ничего подобного больше не будет.

– Взгляните на карту, – сказал Ороско. – Видите эти мосты?

Они склонились над столом. Там был разложен начерченный тушью подробный план города, окруженного холмами: железнодорожная ветка, арена для корриды, проспекты, площади и прочее. Позиции правительственных войск были обозначены квадратиками, инсургентов – треугольниками, а прямоугольниками – мосты, которые на севере, над изгибом реки Браво соединяли мексиканский берег с территорией Соединенных Штатов.

– Гринго, обуянные своей всегдашней спесью, – продолжал генерал, – пригрозили, что вторгнутся в Мексику, если ситуация в Сьюдад-Хуаресе вызовет у них беспокойство. Нам известно, что вокруг Эль-Пасо сосредотачиваются войска и даже броневики. Если они исполнят свою угрозу, то реку перейдут здесь. Нельзя исключить и железную дорогу, по которой смогут перебросить живую силу и артиллерию к центру города… Понимаете ситуацию?

– Прекрасно понимаю.

– Мы можем отбить противника, если он попытается форсировать реку, но если двинется по мостам, попадем в очень сложное положение. И потому надо принять меры предосторожности.

– Толковый сам просыпается, бестолочь ждет, когда растолкают, – припечатал Рауль Мадеро.

– Хотите взорвать мосты?

– Пока лишь подготовить их к уничтожению, если понадобится, – сказал Ороско. – Как по-вашему, возможно это?

Мартин ненадолго задумался.

– Я видел их только издали, но думаю, что да. Однако мне надо будет осмотреть опоры, чтобы рассчитать заряды. Динамита достаточно?

– За этим дело не станет. Мы нашли несколько ящиков в федеральном арсенале, а еще сколько-то доставим с шахт в Пьедра-Чиките.

Инженер слабо улыбнулся:

– Я там работаю… Но они же закрылись. Все убежали оттуда.

– Пусть вас это не беспокоит, мы все уладим, – сказал Ороско сухо и не без раздражения. – Если предоставим вам взрывчатку в должном количестве, вы гарантируете успех?

– Думаю, что можно попробовать. Попытка не пытка.

– Я хочу, чтобы с самого начала вы уяснили вот что. Если возьметесь – попытаться мало. Надо будет сделать. Ошибки мы себе позволить не можем.

Множественное число употреблено явно из вежливости, понял Мартин. Если не выйдет, ошибки не простят не кому-нибудь, а ему.

Явно теряя терпение, вмешался Франсиско Мадеро. Достав из жилетного кармана часы, он взглянул на циферблат. Было видно, что мысли его теперь далеко отсюда.

– Генерал Ороско и мы с братом должны сейчас заняться другими делами… – Он одновременно показал Мартину на дверь и на Вилью. – Так что вверяю вас попечению полковника.

Когда те двое уже выходили, Мадеро, словно вспомнив что-то, поднял глаза от карты и улыбнулся инженеру:

– Дорогой друг, я очень вам благодарен. Обещаю, что народ Мексики не забудет тех, кто в час испытаний пришел ему на помощь.

В коридоре к ним присоединились Хеновево Гарса и зловещий индеец Сармьенто. Вчетвером они вышли на улицу. Солнце стояло еще высоко, и Мартин щурился от яркого света. За широкополыми шляпами бойцов, за головами лошадей виднелись мосты через реку.

– Слово за вами, дружище, – сказал Вилья.

Три мексиканца внимательно глядели на него. Мартин вытянул руку, показывая на мосты:

– Надо поглядеть на них вблизи. Все рассчитать, как я говорил. Вы уверены, что динамита и шнуров в достаточном количестве?

Вилья кивнул:

– Вы же слышали, что сказал Ороско.

– Ладно… Когда отправимся?

Вилья мотнул головой в сторону Гарсы:

– Майор вас сопроводит немедля. А его люди обеспечат прикрытие.

– Еще слишком светло, – возразил майор. – С того берега заметят, как мы ставим заряды.

Вилья, разглаживая усы, улыбнулся:

– Нам того и надо: пусть гринго нас увидят и почуют, чем дело пахнет для них. Пусть у них очко поиграет.

– А если кто выстрелит по инженеру?

– Ваше дело – не допустить этого.

Вилья повернулся к индейцу, который молчал и не спускал с Мартина угрюмых глаз.

– Сармьенто, не смотри ты на паренька таким зверюгой. А то даже мне не по себе.

Индеец ответил не сразу:

– Гачупинов не люблю.

– Да я тоже, но этого придется тебе полюбить. Пока, по крайней мере. – И спросил майора: – А ты любишь, Хено?

Тот криво улыбнулся:

– Я, сеньор полковник, в корень смотрю.

– Хочешь сказать, «стерпится – слюбится»?

– Бытует такое мнение.

– Ну, значит, береги его. Он хоть и чужак, но нам пригодится.

Вилья извлек из кармана серебряные часы и очень осторожно, будто боясь отломать, открыл крышку. Потом поднял глаза на индейца:

– Ну, Сармьенто… Что новенького по нашему делу?

Тот бесстрастно кивнул:

– Сейчас все уже должно быть в надежном месте.

Переносицу Вильи прорезала морщина. Он снял шляпу и рукавом утер пот.

– Должно быть?

Это был не вопрос, а угроза. Индеец снова кивнул:

– Будет.

– Все-все?

– Груз сопровождают надежные люди. Доставят в целости и сохранности.

– Надеюсь на это. Потому что деньжищ там – сам понимаешь. А в залог – мое слово. Революция стоит очень дорого, а нам надо отделаться от дурной славы. Вооруженный народ – совсем не то же самое, что шайка бандитов.

– Не беспокойтесь, сеньор полковник. Все будет в порядке.

Вилья со вздохом провел ладонью по курчавым, давно не мытым волосам. Видно было, что этот человек – широкоплечий, кряжистый, с мощной шеей – очень устал.

– Очень бы хотелось, братец. Хоть ненадолго перестать беспокоиться.

Солнце уже касалось горизонта, отчего холмы на западе сделались красноватыми, а тихие воды реки – ярко-алыми. Привалившись спиной к выщербленной пулями стене какой-то лачуги, Мартин сидел на земле и рассматривал американский берег, который превратился в туристский лагерь.

Почти ничего не помешало ему разместить заряды. Под прикрытием майора Гарсы и его людей он осмотрел конструкцию каждого моста, измерил объем опор и глубину, на которую они уходили в дно реки, а потом провел нужные расчеты и установил динамитные шашки, подсоединил бикфордовы шнуры так, чтобы их можно было воспламенить горящей сигарой. После этого во избежание всяких случайностей предусмотрительный Гарса поставил у каждого фитиля по два надежных бойца, приказав стрелять в каждого и любого – будь то хоть женщина или ребенок, – кто подойдет к ним ближе чем на двадцать метров.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – пояснил майор.

Единственное происшествие случилось на железнодорожном виадуке, когда Мартин проверял закладку взрывчатки. Он стоял на середине моста у железных перил, а бойцы по пояс в воде прикрепляли динамит к опорам, когда появившийся с северной стороны офицер со знаками различия капитана – длинноусый, светловолосый, немолодой – спросил его на сквернейшем испанском и весьма недружелюбно, какого дьявола он тут делает:

– Это international bridge[12]. У уас нет права здесь быть.

Мартин, который к этому времени уже очень устал и лишь хотел, чтобы все это поскорее кончилось, пожал плечами.

– Поглядите сами, – ответил он по-английски, – и вы убедитесь, что мы минируем только с нашей стороны.

– Пуостите? – не понял тот.

– Нашу сторону. Мексиканскую. Динамит только здесь, видите? Со стороны Мексики.

Капитан, словно ничего не слыша, опять заговорил на леденящем кровь испанском:

– Убирайся сию же миньют.

– Что-что?

– Что слышал. Hurry up![13]

Мартин взглянул на капитана и убедился, что тот без оружия. Да, винтовки были у его солдат, но они стояли на другом берегу, не вступив на мост. Им явно был отдан приказ избегать столкновений. Инженер показал на мексиканцев поблизости – полдюжины до зубов вооруженных людей, свирепо уставившихся на офицера.

– Своих поторапливать будешь.

Капитан посмотрел на мадеристов, которые поглаживали приклады винтовок и предвкушали возможность свести счеты с янки. С юга медленно подошел Хеновево Гарса, наблюдавший за этой сценой.

– Что тут за шум у тебя? – осведомился он, как бы не замечая капитана.

Мартин показал на визитера:

– Да вот гринго встревожились из-за того, что мы делаем.

– Ну так мы ведь для того и делаем? Чтоб они встревожились.

С этими словами он с нагловатым спокойствием смерил американца взглядом:

– А ты, моль белесая, можешь проваливать отсюда к той самой матери.

И в подкрепление своих слов хлопнул по прикладу своего карабина. Если даже американский капитан не понял слов, жест был недвусмысленно ясен. И все же он – Мартин видел – немного поколебался.

– Я долоджу об этом stupid atrocity[14], – сказал он напоследок.

И, повернувшись кругом, надменно зашагал по шпалам прочь. Гарса подмигнул Мартину как сообщнику:

– Пусть докладывает, скотина, и пусть знает, что с нами надо поосторожней.

И сейчас, прислонившись к кирпичной стене и вытянув ноги, Мартин улыбался при воспоминании об этой сцене. Он сделал свою работу – мосты через Браво заминированы, и теперь только оставалось надеяться, что поджигать запалы не придется. У революции появилась еще одна причина быть ему благодарной. Хеновево Гарса выразил свою признательность тем, что дружески похлопал его по плечу:

– Молодцом, инженер! В этих делах с динамитом ты дока!

Сейчас его оставили в покое. Майор и его люди ушли по своим делам, а Мартин отдыхал и, снова впав в сомнения, пытался представить себе свое ближайшее будущее. В отдалении трещали выстрелы – бой продолжался, хотя и угасал вместе со светом дня. Иногда мексиканцы, сидевшие поблизости, начинали обсуждать подробности боевых действий – удачное наступление на южные и восточные кварталы, отбитый у федералов берег, ущерб, причиненный их артиллерией и пулеметами, медленное продвижение по проспекту Хуареса к казармам и арене для боя быков, огромные потери с обеих сторон. Три с половиной тысячи федералов генерала Наварро дрались отчаянно и отступали с боем, огрызаясь, как затравленные койоты.

У мостов все было тихо. Повсюду валялись груды гильз, пустые пулеметные ленты, окровавленные бинты, вскрытые прикладами патронные ящики, но в других местах перестрелка не смолкала. Инсургенты лежали на земле, сидели, не выпуская из рук оружия, жалобно стонали раненые, молчали, уже ни на что не жалуясь, убитые, как попало сваленные в канавы, сновали взад и вперед женщины с кувшинами воды. Ни капли спиртного, отметил Мартин. После первоначальной неразберихи неукоснительно стали выполняться приказы генерала Ороско и полковника Вильи: того, кто пойдет в бой пьяным, расстреливать на месте.

С берега, уже окутанного сумерками, приближалась к нему странная пара, по виду не мексиканцы. Мужчина был в штанах цвета хаки, крагах, старой синей рубашке с засученными рукавами, в шляпе армейского образца, такой же, как у капитана, пререкавшегося с Мартином на мосту. Гладко выбрит, если не считать длинных рыжеватых бакенбардов. Поперек груди холщовый патронташ, у пояса револьвер, в руках помповое ружье. Странно было, что этот типичный англосакс так свободно чувствует себя среди мексиканцев-мадеристов. Впрочем, Мартин слышал, что на севере страны воюют иностранцы, которых называют флибустьерами или как-то в этом роде. Волонтеры, наемники или просто искатели приключений, пожелавшие принять участие в революции.

Женщина производила еще более странное впечатление. Она была молода – немного за тридцать. Из-под подола серого клетчатого дорожного костюма, выпачканного грязью и пылью, выглядывали сапоги из грубой кожи, тоже очень грязные. Под мышками Мартин заметил темные круги от пота. Черноволосая, большеглазая, высокая и тонкая, с изящной фигурой, подчеркнутой узким лифом. Волосы собраны в узел на затылке и стянуты полуразвязавшимся бантом, через плечо – дорожная сумка «Гладстон». Низкорослые мексиканки в заношенных шалях, наброшенных на лоснящиеся от жира косы, смотрели на нее, как на диковину, и оборачивались ей вслед.

Мартин продолжал разглядывать их, покуда они не приблизились вплотную. Первым заговорил мужчина.

– Вижу, вы не здешний, – очень непринужденно начал он.

По-испански он говорил чисто, хотя и с акцентом. Тень легла на лицо Мартина. Он взглянул на женщину, а потом на ее спутника.

– Да и вы тоже.

Подошедший заметил на земле кем-то брошенную флягу, сделанную из выдолбленной тыквы-калабасы, и спросил:

– Не возражаете?

– Нет, конечно. Тем более, что вода не моя. Да если бы и моя…

Мужчина улыбнулся, медленно и устало. Потом присел на корточки, положив рядом, чтобы было под рукой, свое ружье – «ремингтон» 12-го калибра. Снял шляпу; коротко остриженные, рыжеватые кудрявые волосы были мокры от пота. Подобрал калабасу и, вынув затычку, протянул сперва своей даме. Та достала из кармана складной серебряный стаканчик, наполнила его водой и поднесла к губам, не обращая ни малейшего внимания на мадеристов, с любопытством глазевших на происходящее.

Мартин поднялся. Мужчина меж тем, закинув голову, сделал крупный глоток, потом поставил флягу на землю и подобрал свое ружье.

– Меня зовут Том Логан. Я из Штатов.

С этими словами он протянул инженеру руку. Приветливо улыбнулся: от углов серо-стальных глаз разбежались морщинки. Мартин пожал узкую сильную кисть.

– Мартин Гаррет.

– Вы испанец?

– Да.

Инженер перевел глаза на его спутницу, которая не произнесла ни слова. И, убрав стаканчик в сумку, смотрела на Мартина безразлично. У нее тоже был усталый вид. Он заметил, что не только костюм ее под мышками вымок от пота – бисер испарины блестел на лбу и над верхней губой.

– Вы с ними? – показал рыжий на мексиканцев по соседству.

Мартин на миг замялся. Сказать обо всем вслух оказалось не так-то просто.

– Похоже, что так, – выговорил он наконец.

В глазах американца сверкнула искорка любопытства.

– «Похоже», вы сказали?

Мартин промолчал. Логан обернулся к своей спутнице, чтобы убедиться, что и она разделяет его удивление, но та по-прежнему хранила молчание.

– Я вот у мадеристов со дня сражения при Касас-Грандес, – сказал он.

– А я – всего лишь одиннадцать часов, – улыбнулся Мартин.

– В самом деле?

– Верьте слову.

Американец рассмеялся чистосердечно и заразительно, показав зубы, заслуживающие определения «лошадиные».

– Что ж… Как здесь говорят, «лучше поздно, чем никогда».

Он переложил ружье из одной руки в другую, огляделся, словно бы не мог решить, идти ему дальше или нет.

– Позвольте представить… Мисс Палмер. Журналистка из «Нью-Йорк ивнинг джорнал».

Женщина наконец протянула Мартину руку:

– Диана Палмер.

На пальцах с коротко подстриженными ногтями не было колец, а рукопожатие вышло быстрым и крепким. Теперь Мартин увидел вблизи ее угловатое лицо: высокие скулы, глаза цвета корицы, отблескивающие на свету соломенно-желтым. В ее привлекательности была почти мужская жесткость – и ни капли смазливости.

– Вы говорите по-испански? – спросил он.

– Свободно.

Солнце село, и все вокруг из красного сделалось серым. Под мостами широкой лиловой лентой струилась река. Стрельба стихла, как будто ей отдал приказ померкший дневной свет. Женщины на берегу принялись раскатывать тесто для лепешек и собирать хворост. На одном берегу стоял погруженный во тьму Сьюдад-Хуарес, на другом сиял огнями, как в Рождество, Эль-Пасо.

Человек, назвавшийся Логаном, посмотрел по сторонам и показал на лачугу стволом ружья:

– Там есть кто-нибудь?

Никого нет, ответил Мартин, это убогое жилище с земляным полом разграблено и пустует. Американец переглянулся со своей спутницей, и та кивнула.

– Вроде бы недурное местечко для ночевки, – сказал он.

Сеньор дон Франсиско Игнасио Мадеро не хотел штурмовать город, сказал Хеновево Гарса. Не хотел, но пришлось. Он считал, что Сьюдад-Хуарес слишком хорошо укреплен, а потому намеревался обойти его и продвигаться к югу. Однако у Паскуаля Ороско и Панчо Вильи еще после резни в Серро-Прието были свои счеты с генералом Наварро. А потому они, договорившись, затеяли перестрелку с федералами, чтобы под предлогом помощи своим завязать серьезный бой. И хотя Мадеро пришел в ярость оттого, что не исполнили его приказ, ему ничего не оставалось, как в соответствии с поговоркой бухнуть в котел все мясо. Но, увидев, что дело прошло удачно, он просто возликовал. До победы теперь было, как говорится, рукой подать.

– Мадеро – великий человек, хоть и предпочитает все решать миром, – подвел итог Гарса. – Так что его не грех иногда и подтолкнуть, чтобы вспомнил, что он мужчина.

Майор говорил, сидя у костра, и ел приготовленные Макловией тако[15] с сушеной говядиной и фасолью. На ужин были приглашены Мартин и американская пара, потому что майор знал Тома Логана с тех самых пор, как американец присоединился к инсургентам. Кроме того, Гарсе, как и всем, любопытно было взглянуть на женщину, которую сопровождал янки. Два дня назад она пересекла реку и явилась в штаб за разрешением отправлять репортажи в свою нью-йоркскую газету, а Мадеро, как человек галантный и к тому же заинтересованный в том, чтобы в Штатах правильно воспринимали Мексиканскую революцию, позволил ей сопровождать войска.

– Видать, у вас там с яйцами совсем никого не осталось, раз шлют в такое место бабу, да притом одну.

– Я не одна. – Она показала на Логана, на самого майора и на тонувшие во тьме или подсвеченные пламенем костров фигуры всех, кто сидел или лежал поблизости. – Меня защищает все ваше воинство.

– Ладно-ладно, сударыня моя, – польщенно улыбнулся майор.

Они сидели у огня, потому что после дневного зноя вечером стало довольно свежо. Вокруг угадывались во тьме бесформенные силуэты: бойцы кутались в одеяла и шерстяные плащи-сарапе, жались поближе к кострам, красными точками усеявшим черноту равнины до самого берега. Диана показала на Макловию, которая, не сняв патронташи и кобуру, стояла на коленях перед железной сковородой, калившейся на углях, и поджаривала в брызжущем масле фасоль и полоски мяса, прежде чем завернуть их в тако.

– Видите, не я одна ввязалась в это дело. Только я ведь здесь, так сказать, в гостях. У меня обратный билет в кармане. У ваших женщин такой возможности нет.

Макловия, продолжая стряпать, не подняла головы от сковороды и никак не отозвалась. Майор, жуя тако и вытирая пальцы о рубаху, кивнул одобрительно:

– Сказанула, а?.. Ну молодчина, гринга! Круто сварена! Всем взяла! Разве что не в штанах.

Диана, смеясь, показала на свою юбку:

– Наверно, я должна принять это как комплимент.

– Как что? – не понял майор.

– Ну, как похвалу, – со смехом пояснил Логан.

– А-а, ну да. Самая она. Но конечно, куда ей против моей старухи. – Он с гордостью показал на безмолвную сольдадеру.

Американцы стали спрашивать, как Мартин оказался среди революционеров, и Хеновево рассказал им про харчевню «Червовый туз», про динамитные шашки, будто потеющие нитроглицерином, и про то, как едва ли не силой призвал под свои знамена горного инженера. О банке он не упомянул и словом, зато с похвалой отозвался о взорванном укреплении и заминированных мостах.

– И что же, сеньор инженер останется с вами?

– Не знаю. Спросите его самого, благо он перед вами собственной персоной.

Мартин заметил, что Диана Палмер с любопытством разглядывает его. Рассказ майора она слушала с легкой и, быть может, немного иронической улыбкой.

– Я это обдумываю, – сказал он.

– А как же ваши шахты? – поинтересовался Логан.

Из гнезда на патронташе он достал горсточку марихуаны, лоскуток бумаги и ловко, по-ковбойски, то есть на колене, свернул самокрутку. Мартин развел руками:

– Они закрыты.

– Непохоже, чтобы вас это сильно огорчало.

– Сам не знаю… Я, по правде сказать, немного растерян.

Диана Палмер съела один тако. Сходила в лачугу за шерстяной шалью, вернулась и укутала ею плечи. И наконец заговорила.

– Ну и как здешние шахты? – спросила она безразлично. – О них отзывы не самые восторженные.

Мартин, засмотревшись на двойной отблеск костра в ее глазах, ответил не сразу:

– Я знаком с тем, как эксплуатируются шахты в Испании, во Франции, у вас в Штатах. Нигде это не рай земной. Но здесь работа особенно тяжелая и опасная: взрослые мужчины и почти дети рубят уголь на глубине сотен метров, иногда по пояс в жидкой грязи, а если случится обвал или взорвется рудничный газ, они будут заживо погребены под землей. Дышат пылью среди камней, земли и тьмы… В этом мире приятного мало.

– Но вы тем не менее избрали горнорудное дело своей профессией. – Американка продолжала изучающе рассматривать Мартина. – Вам нравится то, чем вы занимаетесь?

Он кивнул. Рудное дело – совершенно необходимый экономический ресурс, и кто-то должен развивать его и совершенствовать. В будущем условия труда, без всякого сомнения, изменятся к лучшему. Будут внедрены современные методы.

– Короче говоря, труд шахтеров нужно облегчить. И развитие техники предоставляет такую возможность, и я по работе своей просто обязан знать и применять эти усовершенствования.

– Но почему в Сьюдад-Хуаресе?

– Я служу в одной испано-мексиканской компании, вот меня и отправили сюда.

– Руководить?

– Нет, что вы. Я рядовой инженер в Пьедра-Чиките. Управляющий – мексиканец, он исчез, когда началась эта заваруха.

Тут вмешался Гарса, который чистил свой карабин, положив его на колени. Он снова и снова двигал затвором, выбрасывая патрон за патроном, покуда все они не заблестели на подстеленном у ног плаще.

– Шахты, – сказал майор, – как и земли, украли у народа тузы и шишки и их приспешники-адвокаты. У нас в Мексике говорят: у кого сиська есть, того и сосут. Вот потому-то, поймите, мы и затеяли эту революцию. Мы всех хозяев-кровососов изведем, этой падалью стервятников до отвала накормим.

– Боюсь, до истинных хозяев вам не дотянуться.

Гарса только пожал плечами. Потом, убедившись, что патронник пуст, продул ствол и тряпочкой, намотанной на шомпол, принялся его чистить.

– Может, и так, а может, и не так, но кое-кому достанется. Как говорится, не все коту масленица… – Он обратился к Мартину: – Вот этого вашего управляющего его же работяги, небось, в клочья разорвали, а?

Инженер улыбнулся. Управляющий по имени Панфило Кастильо исчез еще до приближения инсургентов, прихватив все деньги из кассы.

– Сомневаюсь. Он не из тех, кто будет сидеть и дожидаться. Наверняка уже в Эль-Пасо, целый и невредимый. Ну а представитель компании – тот живет в Мехико.

– А вы чего же не уехали? – спросила Диана.

– Сам не знаю, – ответил Мартин, подумав. – Из любопытства, наверно.

– А вы откуда родом?

– Из Линареса, есть такой городок в Андалусии.

– А откуда такая фамилия – Гаррет?

– От прадедушки-англичанина.

Диана слегка кивнула:

– Я знаю Андалусию – Севилья… Малага… Была там, когда путешествовала по Европе.

– Отец у меня был мастером на шахте. Скопил кое-что и смог дать мне образование. Потом, когда я поработал и освоился, компания решила отправить меня сюда.

– Вы, наверно, отлично разбираетесь в своем деле, если на такого молодого человека взвалили такую ответственность.

Смазав маслом магазинную коробку и тщательно протерев патроны, майор собрал карабин и вмешался в разговор:

– Отлично – не то слово! Дока! Видели бы вы, как он с динамитом управляется, – любо-дорого взглянуть.

С берега доносился лягушачий хор. Поблизости кто-то перебирал струны гитары. Потом послышались голоса: сперва один – Мартину показалось, что он узнал давешнего сержанта, – потом подхватили другие, и они слились в хрипловатый меланхолический мужской хор:

От травы плодов не будет,

В небе булки не висят,

А у крысы сисек нету —

Чем же ей кормить крысят?

На этом берегу Браво небо у них над головами, над темным городом, было усыпано звездами. Мартин взглянул вверх. Там туманно светился бесконечный Млечный Путь.

– А теперь что будете делать? – спросил Том Логан, раскурив сигаретку от уголька.

Мартин не ответил. Не ответил, потому что и сам не знал. Вместо него высказался Гарса:

– Что он будет делать – это его дело, конечно. Но я надеюсь, останется с нами. А, инженер? Хоть ты и гачупин, станешь нашим, примем как своего, честь по чести.

– Не знаю, – выговорил наконец Мартин.

В пляшущем свете пламени улыбка на лице Логана казалась угрюмой.

– Вот не повезет, если пуля прилетит, прежде чем вы все обдумаете.

– Судьба… – философски заметил Гарса. – Стрелок палит, а Господь велит.

Мартин заметил, что Диана Палмер, достав из кармана блокнот в клеенчатом переплете и карандаш, что-то записывает. Он не знал, касается ли это его, но замысел ему не понравился.

– Мне бы не хотелось, чтобы мое имя упоминалось в ваших статьях, – сказал он осторожно. – Думаю, вы понимаете мою ситуацию.

Она подняла на него глаза, лишенные всякого выражения:

– Разумеется. Не беспокойтесь… С чего бы мне упоминать ваше имя? – Она показала карандашом на Гарсу, Макловию и ближайшие костры. – По сравнению с ними со всеми вы – пренебрежимо малая величина.

3

Золото полковника Вильи

Бои за Хуарес возобновились на рассвете, и судьба правительственных войск была предрешена. Тюрьма, таможня, арена для корриды еще до полудня перешли в руки инсургентов. Тем не менее части генерала Наварро сопротивлялись отчаянно, дорого продавая каждую пядь земли, которую им приходилось уступать. Пулеметы и орудия, защищавшие последние федеральные укрепления, выкашивали атакующих. И большая убыль в людях, которую правильней было бы назвать бойней, вынудили командование снять отряд майора Гарсы с мостов, перебросить к центру города и пустить в бой.

– Мы уходим отсюда, инженер, – сказал Гарса, крест-накрест надевая патронташи, где все гнезда были заполнены. – С нами пойдешь или останешься?

– У меня есть выбор?

– Разумеется, есть. С нами пойти или ждать, когда вернемся. Ты все выполнил в лучшем виде и имеешь право выбирать.

Мартин задумался, не зная, на что решиться. Он смотрел на реку, на мосты, на американский берег, где любопытных собралось еще больше, чем вчера. И на сваленные в ближайшую канаву, уже почерневшие трупы, над которыми в неимоверном количестве вились мухи, на раненых в грязных бинтах, вповалку лежавших кто где и не получавших никакой помощи, кроме воды, которую черпали из реки и приносили им товарищи, да навеса, устроенного из тростника, палок и одеял. Журналистка и сопровождавший ее наемник ушли еще на рассвете, не простившись. Все это привело Мартина к мысли, что тут не лучшее место для ожидания.

– С вами пойду.

– Тогда держи. – Гарса, довольный его решением, протянул ему маузер и снятый с убитого патронташ. – Пользоваться умеешь?

Мартин ощупал карман, где лежал его револьвер.

– Спасибо, своим обойдусь.

– Тогда шевелись, мы и так задержались.

Инсургенты – в разномастной обтрепанной одежде, грязные, обросшие щетиной, но сверкая вычищенной сталью винтовок и карабинов – двинулись вперед. По их лицам можно было судить, чего стоили эти два дня непрерывных боев. Около сотни человек продвигались вдоль трамвайной колеи по проспекту Хуареса, прижимаясь к стенам домов. Время от времени попадались убитые в синей или песочной форме федеральной армии, а также трупы мадеристов или мирных жителей, попавших между двух огней. На открытых участках их встречали разрозненные выстрелы, на которые они отвечали залпами, и тогда над стволами винтовок спиралями вились дымки. Только одному из всех на перекрестке угодила в шею разрывная пуля, и он упал, меж тем как его товарищи шквальным огнем разнесли окно, из которого она прилетела. Потом ворвались в дом и выволокли оттуда двоих окровавленных, избитых до полусмерти руралес[16] в короткополых курточках-чарро[17] и узких брюках, обшитых по шву серебряными пуговицами.

Хеновево Гарса показал на телеграфные столбы:

– Вздернуть обоих сию же минуту. Чтоб знали, как губить христианские души.

Приказ был исполнен. Когда инсургенты двинулись дальше, оба полицейских еще покачивались на столбах.

– Эти мрази еще хуже армейских.

Мартин, чувствуя, как стучит кровь в висках, смотрел на все это в ошеломлении. Вдыхал запах пороха и пота, которым были пропитаны люди вокруг него, пожирал глазами каждое мгновение, каждый эпизод, каждое движение. Едва ли не с научным интересом слушал посвист шальных пуль, высчитывал дистанции, узнавал калибры, определял траектории, привязывая их к тому месту, которое занимал в этой странной ситуации он сам. Техническая жилка, инженерное мышление заставляли его одновременно ужасаться и восхищаться, от происходящего захватывало дух и сердце билось чаще. Он знал, что такое опасность и непредсказуемость, караулящие под землей, в шахтах, но то был профессиональный риск, неотделимый от работы, а здесь и сейчас все было иначе. Никогда прежде не воспринимал он насилие, жизнь и смерть, отрицавшие или, наоборот, допускавшие друг друга, как сложную геометрическую систему прямых и кривых линий, как двусмысленную игру случая, мелькнувшего в хаосе войны. А хаос этот, изумленно понял он, лишь кажущийся. Внутри его и вопреки ему существовали правила, своей неумолимой прочностью подобные стальной нити. Здесь, под солнцем над Сьюдад-Хуаресом, среди разрывов и выстрелов действовали законы космоса.

Хеновево Гарса время от времени поглядывал на него.

– Ну как, инженер?

– Все в порядке.

– Слушай меня – и жив останешься, понял? Эти твари-федералы дерутся как черти.

Добравшись до проспекта 16 Сентября и здания таможни, они свернули направо. Вдалеке поднимался к небу густой черный дым – горели разграбленные магазины «Кетельсен & Дегетау». Еще одно облако стелилось над выбеленной колокольней Пречистой Девы Гваделупской, возвышавшейся в отдалении над плоскими крышами, откуда вели плотный огонь стрелки-федералы. Там бой шел с особым ожесточением: время от времени рвались гранаты, разбрасывая впивавшиеся в стены осколки, а с баррикады, сложенной из шпал и мешков с землей, бил вдоль улицы пулемет.

– Вперед, ребята, вперед! – кричали командиры. – Не трусь! Они уже дрогнули, надо их по шляпку в землю вбить!

В том, что это не так, Мартин мог убедиться собственными, воспаленными от пороха глазами. Никто не дрогнул. Мадеристы сбивались кучками на углах и в подворотнях, высовывались из-за стен, чтобы выстрелить, юркнуть назад и перезарядить оружие. После каждой безуспешной атаки прибавлялось тех, кто, подобно куче грязной ветоши, валялся на мостовой, а вокруг щелкали, взвихривая пыль, шальные пули. Раскалившиеся стволы карабинов пахли жженой тряпкой.

– Берегись! Пригнись!

Прошелестел в воздухе и разорвался над ближайшим домом снаряд, выбросил из желтого, пахнущего серой облачка десятки стальных, сверкающих на солнце осколков, и они застучали по крыше и стенам. За ним второй и сразу же третий. Люди стали жаться друг к другу, ища спасения от этого гибельного града, но не всем это удалось. Двое упали, обливаясь кровью. Мартин отступил и нашел себе убежище у ближайшей крытой галереи. Там, среди разбитой в щепки мебели, грязной утвари, обрывков бумаги, битой фаянсовой посуды очень спокойно сидел на колченогом стуле сержант Твоюжмать и, обходясь без посторонней помощи, одной рукой перевязывал платком другую, раненую.

– Пустяк, царапина, – сказал он, перехватив взгляд Мартина.

Испытывая жгучую жажду, тот сунулся в разграбленный дом, но воды там не нашел. В патио, возле колодца, он увидел полковника Вилью и его людей, с ног до головы обвешанных оружием.

– О-о, глядите-ка, – сказал полковник. – Вот и наш инженер.

Усталая улыбка осветила его лицо, на котором пот, смешанный с пылью и землей, будто охрой выкрасил разбойничьи усы, брови и курчавые растрепанные волосы. Сомбреро свое Вилья подвесил на кобуру, а большие пальцы заложил за ременный пояс.

– Пришли вместе с Хеновево Гарсой?

Мартин объяснил, что майор со своими бойцами остался снаружи, на улице, и Вилья послал за ним. Инженера он разглядывал с задумчивым интересом.

– А здесь что потеряли?

– Воду хотел найти.

– Да я не о том, а о перестрелке.

– Майор пошел, а я за ним.

– По собственной воле?

– Никто меня не принуждал.

Полковник показал на флягу, которая висела на стволе его карабина, прислоненного к закраине колодца.

– Пейте, только не всю, оставьте малость и мне. Колодец пуст.

– Спасибо.

Мартин жадно отпил немного, подержал воду во рту, прежде чем проглотить. Когда обернулся, майор Гарса уже стоял в патио.

– У нас тут сложности с опорным пунктом, – сказал ему Вилья. – Федералы, можно сказать, начистили нам рыло.

– И что будем делать, сеньор полковник?

– Надо взгреть их в ответ. Хорошо ли это – в долгу оставаться?

С этими словами он посмотрел на Мартина, и майор сделал то же самое.

– Каков оказался наш гачупин?

– Старается, не трусит. Ведет себя по-мужски.

– В самом деле?

– Сам пошел с нами.

– Да, он сказал.

Вилья провел ладонью по лицу. Под слоем грязи проступила двухдневная щетина. Он еще немного подумал, а потом знаком подозвал Мартина к себе.

– Возникла тут у нас одна закавыка… И может быть, ваша милость поможет с ней справиться.

Взяв у одного из своих людей книжицу и огрызок карандаша, он послюнил его и начертил план улицы. Возле Миссии Гваделупе поставил крестик.

– Федералы загородили нам дорогу. Укрепились, засели, поставили заику этого…

– Кого, простите?

– Да «гочкис», пулемет, чтоб он пропал. А за ним пушку, что гвоздит разрывными. Мы несколько раз ходили в атаку, однако ж откатывались. Надо придумать, как бы эту баррикаду разнести к чертовой матери.

Он поднял глаза на Мартина и всем своим видом показал, что с этой минуты решать задачу предстояло ему, и никому больше.

– Ну как, дружок? Справишься?

Инженер понял не сразу. А когда до него дошло – растерялся. Под ложечкой возникла сосущая пустота.

– Не знаю, сумею ли…

– По словам моего майора Гарсы, до сих пор умел.

Мартин подумал еще немного.

– А материал есть?

– Можешь не сомневаться!

Вилья показал в угол патио, где сложены были два ящика динамита, мотки запальных шнуров, веревки и проволока. Мартин подошел, присел перед ними на корточки. Заряды по виду были в хорошем состоянии, стопина и шнуров было достаточно. Он поднял голову, взглянул на полковника, стоявшего рядом:

– Это вам обойдется еще в один глоток воды.

Вилья жизнерадостно расхохотался, показал на флягу:

– Пей вволю… А если вправду сумеешь истребить этих сволочей, я лично возьму кувшин и принесу тебе воды из Браво.

На другой стороне улицы горело почтовое отделение, окутанное облаком черного дыма, в котором парил и оседал на тротуары пепел. Укрепление федералов было невдалеке, на Пласа-де-Армас, у подножья невысокого холма, где стояла Миссия Гваделупе. Ближайший дом был метрах в тридцати, но добраться до него можно было только ползком или сильно пригнувшись.

Растянувшись на земле, Мартин не видел пушку федералов, бившую вдоль проспекта 16 Сентября, но зато слышал, как после каждого выстрела ее снаряды с воем проносились у него над головой и рвались позади, на передовых позициях инсургентов, а вот пулемет, а вернее, вспышки его очередей через бойницу, проделанную между шпалами и мешками с землей, виднелись как на ладони.

– До сих пор были цветочки, – сказал Хеновево Гарса.

Прижавшись друг к другу, они лежали под прикрытием полуразрушенной ограды. Когда пули проходили высоко над головой, казалось, что воздух стегают стальной проволокой, а когда стрелки понижали прицел, пули ударялись в ветхую кирпичную стену, кроша и расковыривая ее еще больше. И кусочки сухой глины пролетали над головами двоих людей, замерших в ожидании.

– Ах, твари, ах, сукины дети… Заткнется этот пулемет когда-нибудь или нет?

Мартин, хоть и снял шляпу и пиджак с револьвером в кармане, чувствовал, что весь взмок. Рубашка под расстегнутым жилетом прилипла к телу, и он ежеминутно вытирал со лба капли пота, заливавшего глаза. Безжалостное солнце отвесными лучами било в затылок, отчего казалось, что мозг горит, а язык будто смазали клейстером – так он присох к нёбу.

– Опаздывают, – сказал он нетерпеливо.

– Спокойно, дружище. На все нужно время.

Мартин снова проверил мешок, который перевесил на грудь. В мешке было четыре килограмма динамита. Шашки он разложил по шесть штук в два пакета, стянул веревкой и проволокой, вставил в каждую детонатор, соединил с огнепроводным шнуром длиной примерно полметра. Если все в порядке, от воспламенения до взрыва пройдет сорок секунд. Это будет в самый раз. Времени хватит, чтобы, заложив заряд, успеть убежать, если, конечно, пуля федерала не догонит.

За спиной, с позиций мадеристов, наконец затрещали выстрелы. Пули градом защелкали по деревянным стенам укрепления, заставив федералов слегка сбавить темп стрельбы. Полковник Вилья сдержал свое слово. Подползите докуда только сможете, как нельзя ближе. А уж как станет в самом деле нельзя, мы вас прикроем огнем.

– Давай, инженер, – сказал Гарса. – Перед смертью не надышишься.

С этими словами он ободряюще хлопнул Мартина по спине, а сам привстал, подставляя себя под огонь, приник щекой к прикладу и начал стрелять по федералам. Мартин в это время, пригнув голову, уже полз на локтях и коленях к пересохшей оросительной канаве, позволявшей добраться до баррикады относительно безопасно. За спиной гремели выстрелы, прикрывавшие его, пули пронзительно жужжали над головой, отвлекая федералов. Так он дополз до конца канавы, где можно было укрыться за бетонным пилоном. К этой минуте Мартин был уже насквозь мокр и сплошь вымазан грязью, в которую собственным потом превратил землю.

Он понял свою ошибку, когда осторожно выглянул из-за пилона. От его укрытия до баррикады оставалось метров пятнадцать пустого пространства – больше, чем казалось, когда смотрел из-за стены. Оттуда, где он лежит сейчас, мешок с динамитом никак не подтащить к самой баррикаде и не перебросить через нее. Слишком далеко. Для этого надо встать и бегом одолеть эти пятнадцать метров. И как ни старайся отвлечь федералов, те наверняка заметят его.

Страх, словно кулаком, бил его в живот и в пах, лишал самообладания. Отовсюду гремели выстрелы, а громче всего – у него за спиной, где Гарса размеренно посылал пулю за пулей. Инстинкт самосохранения требовал, чтобы Мартин распластался на земле под защитой этого пилона и носу не высовывал оттуда до конца жизни, сколько бы той жизни ни оставалось. Он дышал глубоко и часто, стараясь, чтобы дыхание выровнялось, а в голове прояснилось.

Что я тут делаю, ошеломленно твердил он про себя. Какого дьявола я тут забыл, если родился в Линаресе?

Миг спустя, немного придя в себя, он через голову снял мешок и вытащил кончик огнепроводного шнура. Дрожащими руками достал из кармана зажигалку. В мокрых от пота пальцах колесико скользило и прокручивалось вхолостую. Наконец удалось высечь искру, и желтый шнур затлел, пуская едкий острый дым. Он приладил шнур, еще раз глубоко вздохнул, стиснул зубы и поднялся. Ему очень бы хотелось сейчас верить в Бога, помолиться о чем-нибудь, но это был не тот случай.

Как вспугнутый зверь, он бросился вперед – слепо и бездумно. Пять широких шагов туда и столько же обратно. Федералы, без сомнения, заметили его, но сосредоточенный огонь инсургентов не давал им поднять головы и прицелиться толком. Правую скулу Мартина вдруг что-то обожгло, словно ее задел пролетавший мимо овод. Размахнувшись так сильно, что едва не вывихнул себе плечо, он швырнул мешок как можно дальше. Пули, отыскивая его, посыпались вокруг чаще, когда динамит еще был в воздухе, но вот он перелетел через бруствер и упал на землю по ту сторону баррикады, а Мартин метнулся назад, под защиту бетонного пилона, и прыгнул в канаву, так тяжко ударившись оземь всем телом, что показалось, будто он переломал себе все кости.

Он закрыл ладонями затылок и тут услышал взрыв – глуховатый и резкий, – от которого вздрогнула земля, а по барабанным перепонкам и по легким ударил воздух, сгустившийся до плотности дерева или камня. Все звуки внезапно исчезли, а с безмолвного неба посыпались обломки шпал, камни, комья земли, и все заволокло дымом, пахнувшим обугленным деревом и серой.

Мартин, оглохший и ослепший, неподвижно лежал вниз лицом, все еще закрывая затылок, вдыхал и выкашливал пыль и не вполне понимал, жив он или мертв.

Полковник Вилья с довольным видом разглядывал пленных федералов. Они стояли, сидели, лежали, кто стонал и причитал, кто уже кончался. Все были в грязи и пороховой копоти. Большинство, отметил Мартин, молодые парни явно крестьянского вида, многие – с индейскими чертами лица: пушечное мясо, жертвы воинской повинности, которых помещики сдали в армию, избавляясь от самых строптивых или самых никчемных работников-пеонов. Те, кто мог держаться на ногах, сбились в кучу как овцы, боязливо ежились под стволами мрачных мадеристов, вытряхивавших у них из карманов все их скудное достояние. Отдельно стояли четверо или пятеро руралес и несколько армейских офицеров. Среди них был бородатый майор с перевязанной головой. Рукав его синего френча был оторван, руки покрыты корой буроватой запекшейся крови.

– Эту тварь поганую зовут Сантос Аумада, – сообщил Вилья. – Эта мразь поклялась однажды, что, если попадусь к нему в руки, висеть мне на суку, вывалив язык… Это он повесил моего кума Мелькиадеса Лопеса и восьмерых его людей, а сперва приказал содрать им кожу со ступней и целый день водить по горам.

Он мстительно улыбался, как улыбалась бы, если бы умела, пума, нагрянувшая в козлятник. Мартин, стоявший рядом с Гарсой и прочими мадеристами, видел, как Вилья надвинул на лоб сомбреро, стряхнул пыль с одежды и медленно направился к майору, а тот при виде его попытался выпрямиться, хотя видно было, что от потери крови ослабел. Он оперся о плечо соседа. Разговора их Мартин не слышал, но и без слов все было достаточно красноречиво: Вилья говорил спокойно и неторопливо, не сгоняя с лица легкой улыбки, зловещей и многообещающей, офицер же отвечал односложно и вообще вел себя так безразлично, словно заранее смирился со своей участью и никаких по поводу ее иллюзий не питал. Вилья повернулся кругом и уже сделал несколько шагов прочь, но тут вдруг как будто передумал, потому что вернулся к пленному, вытащил револьвер и выстрелом снес тому полчерепа. Майор рухнул наземь, к ногам своих испуганных спутников. Вилья же хладнокровно, нисколько не переменившись в лице, спрятал дымящийся револьвер в кобуру, подошел к Мартину, Гарсе и остальным.

– Офицеров расстрелять, – приказал он. – А руралес развесить на фонарях, чтобы вороны им глаза выклевали.

Он обвел взглядом все вокруг и остался доволен увиденным: укрепление разрушено, пушка и пулемет – в руках его людей, федералы перебиты или взяты в плен, земля блестит россыпями бесчисленных гильз, фасады домов покорябаны пулями. Под облаком дыма, стелющегося над горящей почтой, все было теперь спокойно и тихо. Стрельба, долетавшая теперь оттуда, где еще шел бой, постепенно слабела и замирала. Сьюдад-Хуарес перешел в руки революции.

Вилья улыбнулся Мартину, и эта улыбка была совсем не похожа на ту, которую он несколько минут назад, как смертный приговор, послал Сантосу Аумаде. Нет, улыбнулся дружески и благодарно.

– Молодчина, превосходно справился. Я наблюдал в бинокль отсюда. В лучшем виде разделал и поджарил.

Мартин не знал, что сказать на это. Ноздри у него были забиты пылью и пороховой гарью, а сам он еще не отошел от опьянения боем и плохо соображал, словно его разбудили посреди дивного сна. Тем не менее похвала Вильи была ему приятна. Он машинально прикоснулся к правой скуле, которую сильно щипало, и увидел на пальцах кровь.

– Камнем ударило или пулей задело? – заботливо спросил Вилья.

– Сам не знаю… Почувствовал, что жжет, когда бежал с мешком. Подумал, что это шмель.

Вилья со смехом похлопал его по спине и подмигнул Гарсе:

– Не-ет, это пулька. Самая она. Скажи, Хено?

– Совершенно точно.

– И рядышком прошла. Вот что… Надо бы чем-нибудь прижечь или помазать. Йодом, не знаю, или сотолом, а то, чего доброго, нагноится.

К ним приблизились трое. Один, с индейским лицом, был тот самый Сармьенто. Как всегда, сумрачный и зловещий. Может быть, даже больше, чем всегда. Вилья, позабыв про Мартина, повернулся к новоприбывшим:

– Только не говори мне, Сармьенто, что принес дурные вести. А то огорчу твою бабушку.

В голосе его зазвучала тревога: он словно по выражению лица Сармьенто почувствовал беду. Тот кивнул, подтверждая опасения:

– Золото исчезло, Панчо. Нас обули.

Вилья переменился в лице:

– Ты шутить со мной вздумал, морда индейская?

– Разве за мной когда-нибудь водилось такое, сам скажи?

– Не припомню.

– То-то и оно.

Вилья замолчал, словно в удушье, хватая воздух ртом. Потом огладил усы и оглянулся по сторонам. Взялся за рукоятку револьвера, как будто искал, в кого бы еще пустить пулю.

– А охрана? Ты же говорил – надежные ребята, а?

– Вполне надежные. Но их перебили.

– Всех?

– Они попали в засаду на дороге… Шесть человек, шесть убитых. Перестреляли их из-за скал.

– А машина?

– Нашли в полумиле оттуда… Пустую. Еще следы лошадей или мулов, но те ли это следы или были оставлены раньше – не понять. Почва каменистая, отпечатков копыт мало.

– Вот же дьявольщина…

– Именно.

– Знаешь ли что – отправь-ка туда патруль из индейцев-яки. Лучших следопытов, какие только есть у нас.

– Уже сделано. Посмотрим, отыщут ли чего.

Обескураженный Вилья открыл было рот, будто хотел добавить что-то, но передумал. Вместо этого он вдруг с необычной для себя яростью схватил Сармьенто за руку и оттащил на несколько шагов в сторону. Ни Мартин, ни майор их разговор не слышали. Индеец же показал на Мартина. Раз, и другой, и третий – угрюмо и злобно, и лицо Вильи стало напряженным и суровым. Он подошел к инженеру и взглянул на него совсем не так, как раньше: от прежнего приветливого дружелюбия не осталось и следа. Не сводя с него недоверчивых глаз, он обратился к майору:

– Гачупин все время был при тебе?

– Не отходил ни на шаг и ни на миг, сеньор полковник, – ответил тот. – И я не спускал с него глаз.

– А как по-твоему, он…

Он осекся: обвинение не облеклось в слова, но движение руки, снова взявшейся за кобуру, было достаточно красноречиво. Майор убежденно помотал головой:

– Невозможно.

– Уверен?

Гарса спокойно выдержал пронизывающий взгляд Вильи. И решительно кивнул:

– Как в себе самом.

Лицо Вильи немного прояснилось. Он глубоко вздохнул в раздумье, а когда вновь перевел глаза на инженера, в них читалось сожаление.

– Скажи-ка, дружище, эта монетка еще при тебе? Ну, которую я дал тебе в «Банке Чиуауа»?

Мартин смущенно полез двумя пальцами в жилетный карман. Золотой «максимилиан» заиграл, заблестел, засверкал на солнце. Вилья взял монету в руки, повертел. Потом спрятал в собственный карман, под перекрестье почти опустевших патронташей.

– Ничего, если одолжу ненадолго, ладно? Я верну.

Инженер кивнул. Он не дорожил монетой. Его по-прежнему как будто несла волна этого приключения, где все казалось нереальным – все, кроме угрюмого угрожающего взгляда, который из-за спины Вильи вонзил в него Сармьенто.

Он спускался по лестнице, чувствуя себя другим человеком – прилично одетым, с только что вычищенной шляпой в руках, с влажными после долгой горячей ванны волосами. Те полчаса, которые он неподвижно провел в пару́, не только смыли с него землю, пот, грязь, скопившиеся за последние двое суток, но и сняли напряжение с тела и души. Так, должно быть, чувствует себя моряк, переживший шторм, когда возвращается в порт и, ступив на твердую землю, по-иному видит и оценивает ветер, волны и брызги пены, оставленные позади.

Странно вспоминать все произошедшее, подумал он. Вглядываться в себя и благодаря расстоянию, размышлению и некоторому остолбенению видеть все в новом свете. Молодой человек, который несколько минут назад завязывал перед зеркалом галстук под воротником свежей сорочки, был не похож на того, каким помнил себя. Изменила в нем что-то и ранка на правой скуле. Он отмечал перемены, глядя на свое похудевшее, опаленное солнцем лицо, на ввалившиеся щеки, на появившиеся в углах глаз мелкие морщинки. Карие глаза смотрели по-другому – тверже и, подернувшись пеленой усталости, тусклей. Они видели такое, чего прежде и вообразить себе не мог их обладатель. Этим глазам, думал он, вглядываясь в свое отражение, за десять, за двадцать лет жизни, а может быть, и за целую жизнь не увидеть бы того, что предстало им в неполные двое суток. И Мартин Гаррет, скользя рукой по перилам лестницы в отеле «Монте-Карло», отчетливо сознавал, что теперь, обнаружив, с какой легкостью мир этот разбивается вдребезги, никогда уж не увидит его прежним. Но это открытие не слишком огорчило его – скорее напротив. Ум, вышколенный и обостренный образованием и привычкой к научному подходу, побуждал его двигаться дальше, требовал расшифровать потаенный смысл того, что изумленный Мартин наитием ощущал в революции и войне.

Война и победоносная революция уже нагрянули и сюда, в отель. Персонал с испугом и тревогой наблюдал за инсургентами, расположившимися на первом этаже. Портье забаррикадировался за стойкой, коридорные пребывали в растерянности, а управляющий просто исчез. Победители полновластными хозяевами заняли гостиные и игорный салон: грязные, обросшие – кое у кого на груди все еще перекрещивались патронташи, – они разваливались на диванах и в креслах, спали прямо на коврах, играли в карты на ломберных столах, теперь прожженных сигарами и покрытых пятнами от еды. В отеле стало дымно и шумно: звучали громкие голоса, шуршали сандалии, звякали по паркету шпоры. К стенам, к мебели, к биллиардному столу были прислонены карабины, а из сорванных штор инсургенты сделали попоны для своих коней. Тем не менее неукоснительно поддерживалась строжайшая дисциплина. Никто не пил спиртное, а в закрытом баре, прислонясь к стойке, стоял часовой с винтовкой наперевес. То же самое происходило и в других отелях: и в «Порфирио Диасе», которому, разумеется, недолго оставалось носить свое имя, и в «Мексике». Генерал Ороско и полковник Вилья по-прежнему считали расстрел лучшим средством для борьбы с пьянством.

Хеновево Гарса ждал Мартина в кресле недалеко от входа: положив карабин на пол, вытянув ноги и закрыв лицо шляпой, он, казалось, дремал. Инженер хотел уж было подойти, но тут заметил Диану Палмер. Американка в том же сером клетчатом костюме и с той же кожаной сумкой через плечо, что и накануне, только что вошла в отель и стояла перед стойкой, пытаясь получить номер. Усталая, вся в поту и пыли, она спорила с портье, клявшимся, что свободных номеров нет.

– Я заплачу, сколько скажете! – настаивала она. – Мне необходимы чистая постель и горячая ванна.

– Невозможно, сеньора. Отель переполнен. Невозможно.

Мартин решил вмешаться. Он хорошо знал этого портье – маленького, неряшливого и падкого на деньги мексиканца – и щедрыми чаевыми завоевал его симпатии.

– Пабло… – сказал он. – Уверен, ты сумеешь уладить это дело.

Портье уклончиво пожал плечами.

– Трудно, сеньор Гаррет. У нас тут творится сущий бедлам, половина персонала не вышла на работу… – Он незаметно показал на инсургентов. – А эти… кабальеро беспрестанно требуют того, чем я не располагаю.

При слове «кабальеро» он понизил голос, и было видно, что у него язык не поворачивается называть их так. Мартин улыбнулся:

– Эта дама – известная журналистка, и ее лично рекомендует дон Франсиско Мадеро.

– Именно так, – сказала она и достала из кармана вдвое сложенный листок.

Портье прочел документ. И в задумчивости почесал щеку.

– Ну, может быть, часа через два я и смогу вас устроить.

Мартин пожал ему руку, незаметно всунув при этом в ладонь две бумажки по десять песо.

– Надеюсь, еще до вечера?

– Постараюсь. Сделаю, что смогу.

– Знаю, что сможешь. Нельзя же разочаровывать даму.

С ловкостью фокусника портье спрятал деньги.

– Всегда к вашим услугам, сеньор Гаррет.

Мартин обернулся к женщине, которую явно позабавили его маневры. Она смотрела на него пристально, как вчера вечером и ночью. От ее оценивающего внимания не укрылась и царапина на скуле. И кажется, теперь она поставила Мартину оценку повыше прежней.

– Я смотрю, вы здесь освоились.

Инженер поглядел на улицу:

– Где ваш друг?

– Какой друг?

– Гринго. Этот самый Логан.

– А-а, не знаю… Где-то здесь. Но его нельзя назвать моим другом.

Она произнесла это небрежно, почти безразлично. Мартин показал на лестницу:

– Пока вас не заселили, могу предложить свой номер. Там сможете привести себя в порядок и отдохнуть.

– Вы это серьезно?

– Разумеется.

– А что это у вас на лице? Что случилось?

Мартин дотронулся до ранки, смазанной йодом. Подруга майора Гарсы суровой ниткой зашила ему рассеченную скулу.

– Да так, пустяки.

– Рассказывают, будто вы сделали нечто немыслимое, и сделали превосходно.

Он ничего не ответил. Диана окинула его долгим задумчивым взглядом и наконец сказала:

– Мне в самом деле надо принять ванну. Вижу, вы-то уже успели.

– Должен извиниться. В номере есть ванна, но воду еще не успели сменить. Сейчас попрошу напустить чистой и горячей.

– Буду вам очень благодарна, – со вздохом сказала она.

Он хотел было взять ее сумку, но журналистка опередила его:

– Нет-нет, я сама.

Они поднялись по лестнице, остановились перед дверью номера. Мартин сунул ключ в замочную скважину, повернул.

– Виноват… Еще минутку.

Диана осталась на пороге, а он шагнул вперед, проверяя, все ли в порядке. Натянул покрывало на разобранную постель, оставил окно открытым, не стал трогать ни влажные полотенца, висевшие на сушилке возле фаянсового умывального таза, ни зеркало и умывальные принадлежности. Сунул в шкаф грязный воротничок сорочки, забытый на бюро, и, в последний раз обведя комнату взглядом, повернулся к Диане:

– Теперь – прошу.

Она переступила порог неторопливо и уверенно, спокойно огляделась. Было ясно, что ей не впервой бывать в номере, где живет мужчина. Прошла так близко к Мартину, что едва не коснулась его, а он ощутил исходящий от нее смешанный запах земли и пота – но иной, не такой, которым были пропитаны люди, окружавшие его последние дни. Резкий, но неопределенный, сочетавший в себе несколько несовместимых оттенков, непреложно свидетельствовавший, как остро нуждается утомленная женская плоть в омовении, и, несмотря на это – а может быть, благодаря этому, – смутно притягательный. Ничего подобного Мартину до сих пор чувствовать не доводилось. И, ощутив неуместный прилив вожделения, животного и слепого, он покраснел, потому что Диана Палмер, кажется, заметила это, и в любопытстве, с которым она взглянула на инженера, появилось нечто новое. Какая-то неожиданная и глубокая серьезность. Когда же ее глаза остановились на оцинкованной ванне под окном, еще заполненной мыльной серой водой, Мартин покраснел еще сильней.

– Сейчас я распоряжусь… – повторил он. – Минутное дело.

В ответ по ее четко и твердо очерченному лицу скользнуло подобие улыбки; Диана поставила сумку на пол, у выглядывавших из-под подола сапог, покрытых пылью и засохшей грязью. От яркого света, лившегося в открытое окно, вспыхивавшего на стеклах, в ее глазах цвета корицы снова заметались золотисто-соломенные искорки.

– Спасибо, – сказала она.

Потом вытащила шпильки, и волосы рассыпались по плечам. Она стала выглядеть моложе – так, по крайней мере, показалось Мартину. Не столь неприступной, непроницаемой и самоуверенной. Он положил ключ на бюро и двинулся к двери.

– Не за что… Думаю, ваш номер скоро будет готов. А до тех пор чувствуйте себя здесь как дома.

– Спасибо, – повторила она.

Потом повернулась к зеркалу и принялась расстегивать пуговицы на жакете так, словно уже осталась в одиночестве. Мартин вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.

Проспект 16 Сентября был заполнен мадеристами. Повсюду, насколько хватало глаз, виднелись лошади, разнообразное оружие, шляпы с широкими и узкими полями, просторные белые одеяния пеонов, выцветшая серо-сизая парусина на плечах рабочих и путейцев, бурые и желтые куцые куртки фермеров. Грязное и свирепое людское море накатывало прибоем: мадеристы отдыхали, прислонясь к стенам, вступали в разговоры с теми жильцами, кому хватило смелости высунуть нос на улицу, глазели на закрытые двери лавок и таверн.

Мартин снова убедился, что дисциплина остается на высоте, а грабеж – в пределах разумного: если не считать пожара на почтамте да разгромленных магазинов «Кетельсен & Дегетау», торговавших скобяными товарами и оружием, лишь несколько съестных лавок подверглись нападению алчных маркитанток-сольдадер, которые шли за войском с узлами и с детьми за спиной, а теперь прямо на улицах раскладывали сковороды, жаровни и котлы, готовясь кормить своих мужчин. И в окнах большой аптеки на углу проспекта Хуареса не осталось ни одного целого стекла, дверь была высажена, и мадеристы выносили на улицу бинты, лекарства и склянки с йодом.

– Гляди, инженер. – Хеновево Гарса стволом карабина показал на длинную вереницу федералов, под конвоем инсургентов тянувшуюся по проспекту. – Как они тебе? Как гвоздили нас, помнишь? А вот так, вблизи, да когда хвост прищемили, выглядят не так браво.

– Что с ними будет?

– А сам не знаешь? Те, которые мобилизованные – мы их зовем «хуанами» или «плешивыми», – могут по желанию записаться к нам. В конце концов, какой спрос с бедолаг, которых выпустили из тюрем или силком взяли в амию.

Мартин сочувственно рассматривал этих низкорослых парнишек со смуглыми индейскими лицами в пыли и копоти. Кое-кто хромал, опираясь на товарищей.

– А остальных?

– Остальные… Знаешь, небось, и про остальных. Как ни крути, а ведь это они и начальство ихнее отнимают у наших бедняков свиней и кур, жгут наши дома, уводят наших жен… Миндальничать с ними не станем и возвращать их правительству, чтобы оно снова послало их в бой, – тоже. Разве я не прав?

У центральной таможни они встретили Тома Логана. Американец, сидевший в тени среди мадеристов, при виде майора с Мартином встал и пошел им навстречу. С «ремингтоном» в одной руке, с ломтем сушеного мяса, от которого он время от времени откусывал, – в другой.

– Слыхали про генерала Наварро? – спросил он.

И, услышав отрицательный ответ, начал рассказывать. Прошел слух, будто начальник гарнизона со своими последними людьми – их человек пятьсот – сдался, предварительно выдвинув условия, а среди них такое: сохранить жизнь всем, в том числе офицерам и сержантам. Передают еще, что Франсиско Мадеро условия эти принял, чем навлек на себя ярость генерала Ороско и полковника Вильи, у которых были свои счеты с Наварро, приказавшим не так давно расстрелять в Серро-Прието их людей.

– Ладно, там видно будет, – заметно помрачнев, сказал Гарса.

Логан с интересом взглянул на Мартина:

– Диану видели? Я ее оставил у дверей того же отеля, где вы живете.

– Видел. Она там.

– А не знаете, удалось ей номер снять?

– Кажется, удалось.

Логан прожевал последний кусок и поковырял ногтем в зубах.

– Примечательная дамочка, а? Вроде бы она сама настояла, чтобы «Нью-Йорк ивнинг джорнал» отправил ее сюда. Что называется, не робкого десятка. И вчера, и сегодня стояла под пулями.

– А вы? – осведомился Мартин.

– А что я?

– Вы, американец, что тут делаете?

Логан удивленно склонил голову набок:

– Тот же вопрос могу задать и вам. Вы, испанец, что тут забыли?

– Сеньора инженера об этом попросили мы, – внес ясность майор. – И он согласился, с дорогой душой пошел, без возражений.

– Да что вы?

– Точно вам говорю. В динамите разбирается лучше всякого сапера.

– А-а.

Они двинулись дальше. Гарса подмигнул Мартину, показав на Логана:

– А этот гринго – бог по части пулеметов.

Логан улыбнулся и взял ружье на плечо. Из-под опущенного поля шляпы сталью поблескивали серые глаза, отливали красным рыжеватые бакенбарды.

– Обожаю возиться с ними, чинить, если вдруг что не так… Когда мы воевали с Испанией, лежал за «гатлингом».

Мартин взглянул на него новыми глазами:

– Были на Кубе?

– В Пуэрто-Рико, на холмах Сан-Хуана… Ваши земляки отбивались отчаянно. Я с тех пор зауважал испанцев.

При этих словах майор Гарса рассмеялся сквозь зубы:

– Вот что я тебе скажу… Инженера вот, хоть он по виду еще мальчишка, здесь всякий уважает. – Он ласково хлопнул Мартина по плечу. – Он заслужил себе право зваться мужчиной.

Перед центральной таможней бурлила толпа, в толчее мелькали сосредоточенные лица, гудели голоса. Толпа инсургентов не сводила глаз с дверей, где стояли на карауле люди из личной охраны Франсиско Мадеро. Майор локтями проложил себе путь к крыльцу в тот самый миг, когда в дверях, позванивая шпорами, появился полковник Вилья и несколько его штабных. Он был не при параде – в запыленных кожаных гетрах, с револьвером у бедра. Шагал широко, сомбреро надвинул на глаза и тер ладонью мрачное лицо. И явно сдерживал ярость. При виде Гарсы остановился:

– Здоро́во… Далеко собрался?

– Да вот, сопровождаю инженера, сеньор полковник.

Вилья даже не взглянул на Мартина.

– Инженеры мне сейчас до… одного места. А вот ты мне очень нужен.

– Что случилось?

– Что случилось, спрашиваешь? – Оглянувшись и увидев, что их обступили люди, он повысил голос: – Да у меня слов приличных нет, чтоб тебе объяснить! Генерал Наварро вышел сухим из воды, вот что случилось.

– То есть как?

– А вот так! Сеньор Мадеро переменил свое решение. Раньше обещал, что он выдаст мне этого убийцу, когда возьмем Сьюдад-Хуарес. И мы его взяли! А теперь сеньор Мадеро заявляет, что это невозможно. Человечность и милосердие не дают, понимаешь ли!

– А что говорит генерал Ороско?

– Он принял сторону Мадеро и всей этой звездобратии, которая вокруг него вьется и именует себя его правительством: всей этой швали, которая сидит, в потолок поплевывает, пока мы там лоб под пули подставляем… И теперь твердит, что хлопнуть эту тварь паскудную, это потаскухино отродье будет политически неверно.

– Неверно?

– Так и говорят, всеми буквами! В общем, нам плюнули в душу, а меня учтиво послали… не скажу куда.

Собравшиеся вокруг инсургенты возмутились. Стали вспоминать, сколько народу казнил генерал Наварро, и, хлопая по прикладам своих винтовок, требовать, чтобы таможню сейчас же взяли штурмом, а Тигра Серро-Прието расстреляли безо всяких церемоний. Часовые в дверях начали тревожно переглядываться. Крик поднялся такой, что самому Вилье пришлось вскинуть руки и утихомиривать распаленную толпу.

– Спокойно, ребята, спокойно, – сказал он под конец. – Ступайте к бабам своим – у кого они есть, конечно. Ешьте и отдыхайте, вы это заслужили. И не волнуйтесь – все уладится, я вам обещаю.

Вилья, Гарса и Мартин в сопровождении Сармьенто и еще двоих двинулись прочь от таможни. Том Логан с «ремингтоном» на плече невозмутимо провожал их взглядом.

– Да вы бы видели этих мразей, – продолжал сетовать Вилья. – «Правительство демократической Мексики»! Сплошь, сплошь помещики да адвокаты… Ни одного бойца нет среди них, ни единого вояки! У них даже военный министр винтовку в руках не держал.

– Ну и что же нам делать, сеньор полковник? – осведомился Гарса.

– Я подал рапорт. Ухожу.

– То есть как это так – ухожу?

– А вот так, – мрачно подтвердил Сармьенто. – В отставку.

Вилья кивнул:

– Индеец сказал как. Уеду на свое ранчо в Сан-Андрес – и дело с концом.

– Ага… Поладили, значит?

– Не поладили, а нагадили. Мне в душу! Но сам знаешь – кулик в своем болоте велик. Бери десять тысяч песо – и ступай на все четыре стороны.

– Ай, мамочка моя… – протянул майор и растерянно заскреб в затылке. – А нам что делать?

– А вы поступаете в это… как его?… распоряжение Рауля Мадеро, президентова брата… Теперь под его началом будете, и скажи спасибо, что не под концом.

– А если мы не желаем?

– А не желаете – валите домой, к свиньям своим… Заметь, я не сказал «к свиньям собачьим». Тебе тоже выплатят сколько-то, мы ведь за это бились, верно?

– А революция-то, сеньор полковник?

Вилья полуобернулся и взглянул на здание таможни.

– По словам господ, которые там сидят, революция уже совершилась. И они уже видят себя в столице. По всему судя, теперь, когда Сьюдад-Хуарес взят, старику Порфирио скоро крышка. И теперь все изменится. Так они говорят, хотя я лично особых перемен пока не наблюдаю.

Гарса понуро покачал головой. Шляпу он снял, и на ярком солнце шрам вдоль щеки казался глубже. Потом майор с опаской взглянул на Сармьенто:

– Индеец тоже остается?

– Нет, со мной поедет. Охранять будет.

– А я, сеньор полковник?

Сказано было так безнадежно и горестно, что Вилья ободряюще улыбнулся:

– В самом скором времени – все, что тебе заблагорассудится, но пока, в настоящую минуту, продолжаешь выполнять приказы. Не можем же мы все разом взять и отвалить.

– Послушай, Панчо…

– Ну что еще, дружище? И брось ты этот похоронный тон.

Мартин не пропустил мимо ушей ни внезапный переход на «ты», ни неуставное обращение по имени, а не по званию. Хеновево Гарса еще ниже опустил голову, разглядывая свои запыленные сапоги. Было видно, что ему трудно выговорить то, что он произнес:

– Мы ведь с тобой вместе хрен знает сколько времени… С тех пор, как поступили в руралес в Сьерра-Асуль, так ведь?

– Так, Хено, все так.

– Прежде, чем ввязались в нынешние дела… Когда нас называли просто бандитами…

– Истинная правда. И что с того?

Майор больше не проронил ни звука. Он по-прежнему созерцал носки сапог, и лицо у него было страдальческое. Вилья обхватил его за плечи, крепко обнял. Дон Франсиско Мадеро, сказал он, человек порядочный. Но кое-чего не видит.

– Чересчур он добросердечен. Понимаешь, брат, о чем я? Если я уйду, разве можно оставить его одного в когтях Ороско и прочего воронья? Среди этих ненасытных стервятников? Надо, чтобы рядом с ним были хорошие люди, надежные люди. Испытанные революционеры навроде тебя.

– Сармьенто же ты забираешь с собой?

– Забираю, потому что тебе доверяю больше, чем этому головорезу, который без моего пригляда свернет не на ту дорожку и пойдет крошить не тех, кого надо. Пока он рядом, я за ним присмотрю. – Он мрачно улыбнулся индейцу. – И потом, у нас обоих есть одно незаконченное дельце.

Вилья, словно собственные слова напомнили ему о Мартине, внимательно посмотрел на него. Оглядел с ног до головы, и улыбка его стала злорадной.

– Кстати, сеньор гачупин… Вижу, вы помылись и причесались, однако, по нашему плану, боюсь, придется вам опять перепачкаться.

– О чем вы, сеньор полковник? – удивился Мартин.

– Революция по-прежнему может на вас рассчитывать?

– Не знаю, право… – с запинкой, смущенно ответил инженер. – Майор Гарса… Ну, если он остается…

– Правильно ли я понял, что тогда и вы останетесь?

– Пока да… Я так думаю…

Вилья расхохотался. Этот бывший бандит всегда смеется так, вспомнил Мартин. Громко, звонко, жизнерадостно. Все в этом человеке чрезмерно – и ярость, и благодушие.

– Договорились, дружище Хено? Всегда будете вместе и рядышком? – Он подмигнул Мартину. – Надеюсь, твоя Макловия не приревнует: она ведь в гневе страшна, как пантера.

От сдержанной улыбки лицо майора просветлело. Он тряхнул головой, возвращаясь к доброму расположению духа и к субординации.

– Не смейтесь, сеньор полковник.

– Так где же мне придется испачкаться? – настойчиво спросил Мартин.

Вилья пожал плечами, показал куда-то на юг:

– Говорят, федералы готовят контрнаступление. Телеграфисты сообщили, что в Хуарес движется эшелон со свежими войсками. А в местечке под названием Монаший Бугор его можно придержать.

– Знаю это место, – сказал майор. – Милях в восьми отсюда; железнодорожный мост там перекинут через глубокую лощину.

– Именно так… И нашего гачупина мы попросим пустить его под откос.

Вилья вдруг замолчал и указательным пальцем прикоснулся к груди Мартина на уровне сердца.

– Только имей в виду, дружок… – добавил он. – Попадешься федералам раньше, чем справишься с поездом, они с тебя заживо шкуру сдерут.

– Постараюсь не попасться.

– И правильно. Сейчас тебе всё растолкуют. Получишь подробные конст… нет, инструкции. А теперь вот такой к тебе вопрос. Слушай, чего ты ввязался в это дело? Тебе вроде бы надо быть с теми, кто вверху, а не с нами.

Мартин медлил с ответом. На этот вопрос ему по-прежнему нелегко было ответить. Даже себе.

– Сам не знаю, – выговорил он наконец. – Я уж объяснял вчера: шахты закрылись.

– А любопытство, о котором ты толковал, не унялось, значит?

– Еще не вполне.

Вилья уже собирался продолжить путь, но Мартин не тронулся с места. Он продолжал искать ответ.

– И, кроме того, иногда, – добавил он, – те, что внизу, мне как-то ближе.

– Только иногда?

– Часто.

Довольный Вилья одобрил ответ:

– Вот это ты верно сказал, дружище.

– Спасибо.

Полковник, сунув большие пальцы за ремень с кобурой, всматривался в инженера.

– То есть так надо понимать: тебе нравится, что ввязался в драку?

– Нравится… – почти застенчиво ответил Мартин. – Да, пожалуй, нравится.

– Когда бьешься за правое дело, за народ, чувствуешь себя честным, чистым, а? Верно? И настоящим мужчиной. А?

– Может быть.

– А скажи-ка еще вот что: каковы мы, на твой испанский взгляд? Умеем умирать?

Мартин немного подумал и сказал:

– Обижать мексиканца – не только несправедливо, но и опасно.

– Хорошо сказано.

– Да, вы умеете драться. Вы люди жестокие и нежные одновременно.

Вилья опять расхохотался:

– Нежные? Да неужто?! Неужто мы все так уже обабились? – Он взглянул на Гарсу. – А я тебе говорил, майор: когда спишь – задницу не выставляй, а то, не ровен час, кто прельстится.

Мартин продолжал смотреть на него. И по непонятной причине чувствовал себя гораздо уверенней, чем раньше. Откуда-то взялась отвага, граничащая с дерзостью.

– Позвольте спросить, сеньор полковник?

– Разумеется. Валяй, спрашивай.

– Известно ли что о пропавшем грузе?

Вилья изменился в лице. Кофейного цвета глаза сузились, в них появилось недоверие.

– А тебе-то что до этого?

– Да ничего, на самом деле… Но это золото ведь тоже разжигает мое любопытство. В конце концов, это я помог его добыть.

– Любопытство – прямая дорожка в могилу, – вмешался Сармьенто.

Он сказал это негромко, сквозь зубы. Мартин взглянул в бесстрастное индейское лицо. И такое бесстрастие пугало сильней, чем злобная гримаса или неприкрытая словесная угроза. Вилья же как будто уже остыл.

– Ничего не знаю, – сказал он спокойно. – А знал бы, кто это постарался, я бы его на месте убил. Его или их.

Он повернулся, собираясь продолжить путь, и вдруг ощупал карман:

– Я, сеньор испанец, не забыл, что должен вам золотой… Он не пропадет, как пропало все остальное. Так что постарайтесь дожить – и получите его. Если встретимся.

– И если раньше не убьют, – добавил Сармьенто.

Вилья снова захохотал, зычно и грубо:

– Это уж само собой. Если дружка нашего раньше не убьют.

4

Монаший Бугор

Было холодно. В свете звезд вырисовывались очертания домов, в темноте подрагивали красноватые блики костров. Их было так много, что они заполняли все пространство от Миссии Гваделупе до таможни и даже за ней. Весь проспект 16 Сентября превратился в огромный бивак, где стали лагерем мадеристы. Шел одиннадцатый час, и в воздухе еще витали запахи горящего хвороста, жареного мяса и фасоли, кофе, приправленного цедрой, корицей, гвоздикой. Сотни едва различимых фигур лежали у стен и в подъездах, сидели вокруг костров или медленно бродили между ними. Почти все это призрачное воинство хранило молчание, изредка нарушаемое негромким журчанием разговоров, ржанием привязанных лошадей, песней, которую заводил чей-то далекий мужской голос и время от времени с разных сторон подхватывали хором:

Охмурял, просил и клянчил…

Наконец достал пятак…

А могла б меня уважить,

Между прочим, и за так!

Мартин Гаррет, набросив на плечи одеяло, наблюдал за всем этим из дверей отеля «Монте-Карло», вдыхал этот аромат приключения, круживший ему голову, сладостно томивший душу. Многообразные ощущения и чувства хаотично пересекались и скрещивались, прогоняли сон. И потому, хотя он очень устал за два последних дня, а завтрашний день обещал быть еще утомительней, инженер сидел, привалившись спиной к колонне портика, всматривался и вслушивался в эту странную ночь. Думал о том, что нынешняя его жизнь двусмысленна, а будущая неведома, и удивлялся, что нет в душе ни тревоги, ни страха. Последние сорок часов он несся в каком-то безграничном пространстве, и открывавшийся ему необозримый ландшафт не вселял беспокойства, а подстегивал и звал вперед. Нечто подобное ему приходилось читать в романах и в описаниях путешествий, но он и представить себе не мог, что переживет это наяву. Сейчас он будто парил во времени и пространстве, перестал понимать смысл и значение прошлого и будущего, утратил осознание их важности, обретя взамен диковинное спокойствие, словно порожденное действием мягкого наркотика. Быть может, таков и есть мой истинный характер, отметил он с удивлением. Мое призвание. Мое желание жить в приключении, которое происходит в бесконечно длящемся настоящем. А я до сих пор этого и не знал.

Он почувствовал запах хорошего табака, шорох ткани у себя за спиной, стук сапог по дощатому полу и, обернувшись, едва узнал в полутьме Диану Палмер. Американка остановилась рядом: Мартин разглядел, что волосы у нее распущены и покрыты шерстяной косынкой. В пальцах мерцал огонек сигары.

– Какой необычный город, – пробормотала она.

Сказано это было не Мартину, а как бы про себя. И он ничего не ответил. Созерцая красные точки костров, оба молчали.

– Ну, как ваш номер? – наконец осведомился он.

– А-а, прекрасный. Чуть поменьше вашего, но вполне достаточный. Ваш приятель Пабло расстарался.

Снова повисло молчание. Вдалеке вместе с последним гитарным перебором замирала песня.

– В котором часу отправляетесь на юг?

– Кто? – почти удивился Мартин.

– Не валяйте дурака. Вы и те, кому поручен федеральный эшелон.

Он снова взглянул на нее. На этот раз недоверчиво.

– Что вам известно об этом?

– Достаточно. Узнавать – это часть моей работы. И я попросила отправить меня с вами.

– Вряд ли вам разрешат. Это ведь…

– Не будьте столь категоричны, – перебила она не без яду. – Днем я обратилась к сеньору Мадеро, и он сказал «может быть».

Мартин обдумал услышанное. И решил: «Да мне-то что?»

– Выходим мы рано, на рассвете.

– Тому Логану поручено оповестить меня, если разрешение будет получено вовремя.

– А если не будет?

– Значит, останусь здесь, займусь другими делами. Материала у меня довольно.

– А вы уже отправили репортаж в свою газету?

– Да, еще днем, из Эль-Пасо. Под заголовком «Революционеры берут Сьюдад-Хуарес».

Огонек разгорался, когда она подносила сигару к губам. Не нравятся мне курящие женщины, подумал Мартин. Порядочная дама никогда не станет курить. Курят авантюристки и женщины легкого поведения.

– А вы не курите? – спросила она, будто прочитав его мысли.

– Не люблю.

– Правильно делаете. Зубы всегда будут белые и красивые.

Мартин мысленно поморщился, на миг представив, как целует ее и чувствует табачный перегар. Полутьма скрывала лицо Дианы, но он вспомнил соблазнительность ее губ, которой не мешал, а может, и способствовал их твердый очерк. Эту жесткую складку, эту обескураживающую строгость, столь несвойственную другим знакомым ему женщинам.

Раскаленный уголек сигары снова замерцал ярче.

– Можно вас называть просто Мартином?

– Сделайте одолжение.

– Вы спать не хотите, Мартин? Завтра, наверно, снова будет трудный день.

– Нет, – качнул он головой, как мальчик, избегающий лишних расспросов. – Все это так…

– Необычно?

Он взглянул на нее с легким удивлением:

– И для вас тоже?

– Я уже давно в журналистике, много ездила по свету, много видела и делала такого, что волнует. Но на войне я впервые.

– И я, – признался Мартин.

– Да? Но о вас рассказывают такое, что можно подумать, вы уже бывали на войне. Да еще эта рана…

Мартин ничего не ответил на это. Он смотрел на россыпь костров в темноте. Помолчав, женщина заговорила снова:

– Война не такая, как описывают в романах. Это не гром духовых оркестров и не монументы на площадях, правда ведь? Это кровь и трупы.

– Вам она видится так?

– Наверно. А вам – как?

Мартин помолчал немного.

– Жужжание мух и вонь, – сказал он наконец. – Вот эта смесь грязи и гари. – Он прикоснулся к своему носу, а потом к одежде. – Въедается намертво: кажется, что ничем не избавиться.

– Да, вы правы.

Мимо отеля проехали несколько безмолвных всадников – слышно было лишь, как цокают копыта. В свете костров на фоне звездного небе вырисовывались широкополые шляпы и длинные стволы винтовок.

– А о них вы что думаете? – спросила Диана.

На этот вопрос Мартину ответить было нетрудно:

– Люди простодушные и храбрые – так бы я сказал. Они трогательны даже в своем зверстве.

Ему почудилось, что она вздохнула, – интересно, что вызвало такой отклик. В полутьме снова разгорелся красный уголек сигары.

– Как вы считаете, добьются они своего? Свободы, я хочу сказать?

– Я не ясновидящий, – ответил он. – Но они ее заслуживают.

– Я разговаривала с их лидерами – с Мадеро и прочими. Они произносят правильные слова, у них самые добрые намерения, но я не уверена, что их цели вполне совпадают с целями народа, который они представляют. – Она помолчала, будто подыскивая доводы. – Вы, я думаю, читали книги по истории?

– Не много. Предпочитаю техническую литературу и легкие романы – Дюма, Жюль Верн, Бласко Ибаньес… В этом роде.

– А этот… «Анабасис», что я видела у вас в номере? Вам нравится еще и античная классика? Ксенофонт?

– Пока не знаю. Только начал читать.

– А почему взялись за нее?

– Просто под руку попалась. Там, в управлении шахты, где я работаю.

И услышал негромкий смех.

– Таласса, таласса… Это хорошая история – десять тысяч греческих наемников, окруженных неприятелем, ищут море, чтобы вернуться домой.

– До этой главы я еще не добрался.

– Доберетесь. Рано или поздно мы все там будем.

По взаимному молчаливому согласию они решили прогуляться: отошли от отеля и двинулись по улице, ведущей к таможне. Когда проходили мимо костров, на их лица ложились красноватые отблески пламени. Мужчины и женщины, сидевшие вокруг, поднимали головы, провожали их любопытными взглядами.

– История человечества изобилует подобными потрясениями, – говорила Диана. – Французская революция, американская Война за независимость, Парижская коммуна, политические бури в Европе… Героические трагедии, которые неизменно оканчивались нелепыми водевилями, а победителями неизменно выходили люди одного сорта. Мало кому удавалось остаться революционером, придя к власти.

– Может быть, здесь получится иначе, – возразил Мартин. – Мадеро вроде бы порядочный человек. Но Мексика…

Он осекся в сомнении, и Диана подхватила:

– Но Мексика, хотите вы сказать, – страна, где слишком вопиющее неравенство и сотнями лет живут впроголодь, а значит, здесь доминирует отчаяние?

– Трудно заставить этих людей смириться и безропотно жить по-прежнему, – как о чем-то вполне очевидном сказал Мартин.

Американка снова рассмеялась. На этот раз громче. И язвительней.

– Да уж не поборник ли вы социалистических идей?

– Нет-нет, – поспешил ответить Мартин. – Я принадлежу к той среде, где социализм не приемлют.

– Из тех, кто сверху, как говорят здесь?

– Да нет, скорее из тех, кто посередке, но поднялся снизу.

– Вот как… Откуда же взялась в таком случае ваша убежденность?

– Сам не знаю. Но во всяком случае, это новая, недавняя вера. Раньше я так не думал.

Он замолчал, добросовестно припоминая. Сосредоточился и наконец прибавил с простодушной категоричностью:

– Нет.

– Вы о чем?

– О том, что нельзя ни во что не верить… Я уважаю этих людей. И мне хорошо среди них.

– И вы превратились в чистого практика революции? – Диану, судя по всему, забавлял этот разговор. – В человека инстинктов и действия, как Логан?

Сравнение не понравилось Мартину.

– Да нет, пожалуй, – сказал он с неожиданной холодностью. – Я далек от такого. Я влюбился в эту революцию и ее людей – а это нечто совсем иное.

– Влюбились?

Мартин снова подумал.

– Мне так кажется.

Снова послышался приглушенный смешок. Диана Палмер бросила на землю окурок и раздавила его подошвой.

– Ну и ну… – В голосе ее звучала насмешка. – А ведь всего несколько дней назад вы еще работали на своей шахте… Вы настолько влюбчивы?

От ближайшего костра их окликнули. Там, составив ружья и карабины в пирамиду, сидел Хеновево Гарса со своей Макловией Анхелес и еще несколько человек, мужчин и женщин. Они потеснились, освободив новоприбывшим место у огня. Кое-кто мастерил ручные гранаты, заполняя круглые шары от кроватей и трубки обрезками гвоздей, шурупами и порохом. Этому, ко всеобщему восторгу, их недавно научил Мартин.

– Чего полуночничаешь, инженер? Тебе бы спать сейчас… Выходим рано, затемно.

– Да, сейчас пойду спать.

– Ты должен беречься. Ты нам нужен в полном порядке.

– Мы верхом поедем?.. Я не очень-то держусь в седле.

– Не беспокойся, у нас поезд есть – паровоз и два вагона с людьми и материалом.

Мартин показал на Диану Палмер:

– Сеньора вроде тоже с нами отправляется. По крайней мере, обращалась к начальству за разрешением…

– Ну, разрешат – так на здоровье. Вы ужинали? Может, кофейку?

Им протянули две выщербленные разномастные чашки. Мартин отпил из своей. Ароматный, крепкий кофе был обжигающе горяч.

– Очень вкусно.

– Это из лучших сортов, «Ла Негрита». Свежесмолотый. Моя Макловия разжилась в съестной лавке – она называется «У турка Хасана», ну, там, внизу.

– А я думала, грабить запрещено, – сказала Диана.

– Да разве ж это грабеж, сударыня моя? – Гарса улыбнулся, скрывая неловкость. – Революционерам, чтоб продолжать борьбу, тоже ведь есть-пить надо… И вот, примите в расчет, что сидим мы тут под открытым небом, а могли бы войти в дома да спать под крышей. Однако же мы уважаем закон. Разве не так?

Диана взглянула в непроницаемое лицо сольдадеры.

– У вас так много женщин… Они тоже воюют?

– Скорее да, чем нет. Если подопрет – воюют, куда денешься… Тем более, что многие умеют дырявить не хуже любой другой христианской души. Но сейчас в этом надобности нет. Сейчас этим занимаемся мы.

Макловия бесстрастно, словно речь шла не о ней, а о чем-то постороннем, собрала опустевшие чашки, налила в них кофе и передала их другим сидящим вокруг костра. Мартин заметил, что она сняла патронташи, прежде крест-накрест пересекавшие грудь ее белой и грязной блузы, но оставила кобуру на поясе. Пламя освещало ее твердое плоское лицо типичной северянки, толстую, смазанную жиром косу за спиной.

– Жизнь у них и так не сахар, не верьте тем, кто говорит иначе, – продолжал Гарса. – Им ведь надо и о еде позаботиться, и постирать-зашить, и таскать на горбу боеприпас и оружие, да мало ли чего еще… А многие и детишек за спиной носят… Навьючены иной раз, как мулы.

– И они при вас постоянно?

– Ну а как же? Кто ж обиходит человека лучше его законной? И счастье, что они есть у нас: повезло нам, можно сказать. Вы бы видели, как шли они сегодня за нами, когда в город входили, – с карабинами, кое-кто с пистолетами, и зыркают во все стороны: чего бы еще в торбы свои напихать. Им поперек дороги не становись – мать родную пришибут!

Майор обнял Макловию за плечи, нежно привлек к себе. Она осталась безучастна к этой ласке и продолжала следить за котелком на огне.

– А за федералами на войну тоже следуют женщины? – спросил Мартин.

– Да, и в немалом числе, но между вчера и сегодня, когда мы им накостыляли, не одна и не четыре остались вдовами… Теперь они тут, в нашем лагере, высматривают себе новых дружков. Ищут, кто бы их пригрел и оборонил.

– Неужели они так легко переходят на другую сторону? – удивилась Диана.

– Нет у них никакой стороны, сударыня моя. Мужчина есть мужчина, федерал он или наш, за революцию который. Однако с нами лучше, чем с ними. – Гарса потрепал Макловию по спине. – Так я говорю, моя ж ты королева?

Макловия Анхелес, на вкус Мартина, в королевы не годилась. И американка, судя по выражению ее лица, склонялась к тому же мнению.

– И ей тоже все равно, на чьей стороне быть? – спросила она.

– Ай, какая ж вы! Нет, моя чернушка из другого теста. У нее основания есть.

– А можно ли узнать, какие именно?

– Расскажи ей, Макловия. Не стесняйся.

Сольдадера подняла на Мартина большие темные глаза. Потом без большой охоты перевела их на журналистку. Глядела с сомнением, опасливо прикидывая, сумеет ли эта чужестранка понять ее.

– Я жила-поживала себе тихо-мирно в Касас-Грандес, – промолвила она наконец. – Пара коров, муж, двое детей… А однажды явились руралес правительственные.

Голос у нее, снова убедился Мартин, низкий, почти по-мужски хрипловатый. Глотка надсажена спиртом, табачным дымом, а может быть, и давними рыданиями. И не исключено – криками ненависти. Макловия замолчала, собирая чашки. Составила их вместе и медленно вытерла руки о подол широкой длинной юбки.

– А когда уехали, не было у меня уже ни мужа, ни детей, ни коров, ничего не было.

Стало тихо. Хеновево Гарса кивнул. Согласно и горделиво.

– Как познакомились, я помог ей отойти от всего этого. Я тогда воевал у Панчо Вильи и все искал того сержанта, который это сделал… Эпигменио Фуэнте тварь эту звали. И вот как-то вечером, быстро и тихо, накрыли мы его у дверей заведения и повели прогуляться.

– И она была при этом? – спросила Диана.

– Ясное дело, была. – Майор показал на женщину большим пальцем. – Она первая и веревку дернула, когда того гада мы стали вешать на акации, какая повыше. Не сробела, не хуже мужчины справилась. Верно я говорю, а, индианочка моя?

Макловия поднялась, взяла кувшин.

– Схожу за водой.

Сидевшие видели, как она будто растаяла во тьме между отблесками двух костров. Диана повернулась к Гарсе:

– Детей думаете заводить?

Тот пожал плечами:

– Зачем плодить невинных существ в нынешнем мире, где хлеба в обрез, зато пуль в избытке? Вот победит революция, будет у каждого всего вдоволь – тогда поглядим.

– А если вас убьют до того, как все кончится?

Гарса взглянул туда, где во тьме скрылась Макловия. И вдруг захохотал – смех его был резок, груб и начисто лишен всякого благодушия или надежды.

– Ох, да ну какое же мне тогда будет до этого дело?! Сами посудите… Пусть тогда решает. Ваша сестра всегда найдет с кем.

Рассвет они встретили в поезде, под небом с еще не померкшими звездами мчавшем их меж холмов туда, где горизонт из черного медленно становился лиловым. Тощие, дочерна загорелые люди, пристроив винтовки меж колен или повесив куда-нибудь, дремали и покачивались в полутьме в такт ходу эшелона, состоявшего из локомотива, обычного вагона и платформы. На ней, прицепленной к паровозу первой, сидело человек двадцать, и среди них Мартин, наблюдавший, как неспешно занимается утро. Стылый ночной воздух, рассекаемый стремительностью движения, делался еще холодней. Инженер кутался в одеяло, отверстием посередине превращенное в пончо, щурился, оберегая глаза от угольной пыли, которую нес с собой едкий дым. На поворотах видел, как отступает ночь перед темной громадой паровоза, как летят искры, когда открывают топку, чтобы подкинуть угля. От самого Сьюдад-Хуареса майор Гарса с револьвером на боку, с карабином в одной руке и кувшинчиком кофе в другой, не сводил глаз с кочегара и машиниста. Следил, чтобы не выкинули какой-нибудь фокус.

– Наверно, уже скоро приедем, – сказал Том Логан.

Он устроился рядом с Мартином, привалясь спиной к борту полувагона. Самокрутку с марихуаной держал в горсти, чтобы ветер не разбрасывал искры или чтобы горело не слишком быстро.

– Надеюсь, – добавил он, – что федералы нас не опередят.

– Это мы скоро узнаем, – ответил Мартин.

– Хочется поглядеть, как ты закладываешь свой динамит. До сих пор не видал твою работу… The show must go on[18], как говорят у нас. Увидим, такой ли ты великий специалист, как рассказывают.

По-испански он обращался к Мартину на «ты», хотя тот вроде бы не давал для этого повода. Мартин взглянул на закутанную в одеяло Диану Палмер, которая бесформенным кулем лежала у его ног среди тюков. В разрешении, подписанном Франсиско Мадеро, был указан и ее охранник Логан.

– Вы и вправду были в горах Сан-Хуана?

Он подчеркнул это «вы», но американец не обратил внимания и продолжал ему тыкать. Тем не менее, отметил Мартин, фразы он строил как человек, получивший какое-то образование. Не приграничная шваль.

– Ну говорю же… Был, конечно. Участвовал во втором наступлении, когда этот фанфарон Рузвельт, шут гороховый, погнал нас вверх по склону, приговаривая, что дело в шляпе и к ночи возьмем Сан-Хуан. Однако наши «спрингфилды» оказались не так действенны, как маузеры испанцев, и твои соотечественники дали нам жару. Дрались как тигры, цеплялись за каждую пядь земли.

Логан замолчал. На фоне черных холмов, тянувшихся вдоль горизонта, в слабом свете зари вырисовывался его профиль. Американец наклонил голову, рассматривая женщину, спавшую в полумраке, как в норке.

– А после войны я уволился из армии и один сезон провел с техасскими рейнджерами. Но получилась там одна неувязочка, и пришлось мне уйти.

– Неувязочка?

Логан засмеялся сквозь зубы:

– Так изящней звучит.

– А-а, понимаю.

– Потом работал там и тут и повсюду, пока не узнал, что в Мексике заваривается серьезнейшая каша. Решил попытать счастья, перешел реку и, как выражаются мексиканцы, встрял… Сначала был с несколькими друзьями в Нижней Калифорнии, искал счастья со Стэнли Уильямсом и повстанцами Лейвы[19]. Люди более чем своеобразные.

– Наемники, – уточнил Мартин.

Логан снова рассмеялся:

– Ну, это можно сказать на тысячу ладов: волонтеры, искатели приключений, солдаты удачи… Здесь нас называют флибустьерами. Как бы то ни было, мне эта история не понравилась – слишком уж от нее разило социализмом. И тут судьба свела меня с Мадеро. Я дрался в Касас-Грандес, где федералы нам крепко всыпали, и на станции Бауче… Увидев, как я умею управляться с пулеметом, меня стали уважать несколько больше. Я отремонтировал парочку отбитых у федералов – и этого хватило. Ну и стреляю я недурно. Вот и все. И я перед тобой.

Он помолчал, затянулся самокруткой, по-прежнему пряча ее от ветра в кулаке.

– Как говаривали в старину, «я кормлюсь своей шпагой».

– Родом из Штатов?

– Из Ирландии. Из Монигалла, о котором я ничего не помню. В Америку меня привезли ребенком.

Поезд шел своим путем, вагон потряхивало, колеса постукивали на стыках рельс. Полоска света на горизонте становилась шире и, закрывая низкие звезды, меняла цвет с синевато-серого на бледно-оранжевый. Теперь уже можно было рассмотреть паровоз, хвостовой вагон и в вагоне головном – сгрудившихся среди тюков и мешков людей в пончо и сомбреро.

– А как ты с нею познакомился? – Мартин, смирившись с разговором на «ты», показал на Диану. – Как ты из пулеметчиков попал в сопровождающие американской журналистки?

– Ах, с ней… По чистой случайности, как и все в этом мире. Однако же поладили как нельзя лучше. Обещала помянуть меня в своих статьях.

– Кажется, она умеет добиваться своего.

– Четыре дня назад она явилась в главный штаб со своим всегдашним видом королевы, совершающей официальный визит, и с рекомендательными письмами. Ну и этот щеголеватый недомерок тотчас согласился.

– Какой недомерок?

– Мадеро же! Самый главный. А меня, как единственного американца, приставили ее сопровождать, охранять и прочее. Мило, правда? Все почему-то уверились, что, раз мы соотечественники, а она женщина, приставленный будет вести себя как пристало джентльмену.

– И ты ведешь? И не пристаешь?

– К кому? Куда?

– Себя! К ней!

– А-а, ты вот о чем… – Логан немного подумал. – Джентльменство, дружище, – понятие относительное. А о прочем спроси ее самое, когда проснется.

Мартин взглянул на спящую Диану.

– Диковато, конечно, видеть тут женщину… Иностранку, я хочу сказать.

– Ну, эта женщина – особого сорта. Она трудностей не боится, привыкла колесить по свету и свои проблемы решать сама. Мисс Палмер, могу тебя заверить, не из монастырского пансиона вчера вышла.

– В любом случае это дело требует отваги, – с сомнением сказал Мартин. – Она ведь рискует нарваться на…

И осекся, не уточнив, что именно имел в виду. От картин, возникших в его воображении, он смутился.

– Это да, – убежденно согласился Логан. – Этим рискует. И многим другим тоже.

И замолчал, словно оценивая только что сказанное, а потом снова раскатился ехидным смешком, который Мартину слышать было почему-то неприятно:

– А ведь она недурна, согласись? Сухопарая, долговязая, но совсем даже недурна. Я был бы не против, чтоб она рискнула со мной.

Он открыл кожух подрывной машины – «Сименс-Хальске» в приличном состоянии, накануне захваченной у федералов, – подсоединил провода и повернул ключ, приводя в движение механизм. Триста метров телефонного кабеля вились по пересохшему дну оврага и были прикреплены к четырем зарядам динамита, установленным на центральных опорах моста.

– Готово, – сказал Мартин.

Он снял шляпу, рукавом утер пот со лба. В десять часов утра солнце, уже высоко поднявшееся по бесцветному и безоблачному небу, жгло остервенело; люди растирали в мокрых от пота ладонях землю, чтобы приклады не скользили; все короче делалась и без того скудная тень от нескольких высоких акаций, где в ветвях суетились сороки.

– Ну, дай нам Бог удачи, – ответил Хеновево Гарса.

Стоя на коленях, он очень внимательно всматривался в стальные и деревянные конструкции моста, в доступный взгляду отрезок железнодорожного полотна. В полукилометре позади майора прятался за склоном холма поезд, доставивший их сюда.

– Слышен уже, – добавил Гарса через мгновение.

Теперь и Мартин различил стук колес по стыкам и пыхтение, доносившиеся с другого конца котловины – приблизительно оттуда, где меж холмов уже начинал стелиться шлейф черного дыма.

– Чуточку еще выжди, пусть на подъем пойдет, – в сотый раз повторил майор. – И тогда отправляй к дьяволовой матери.

Диана Палмер пряталась в зарослях нопаля чуть повыше. Волосы у нее были убраны под платок, завязанный на затылке. Пот стекал по щекам, перепачканным землей и сажей, вымочил под мышками серое клетчатое платье. Рот приоткрыт, словно ей трудно дышать горячим воздухом, на лице напряженная гримаса ожидания и даже, быть может, какого-то алчного предвкушения, чуждого всему, что не имеет отношения к мосту и рельсам на нем. Вот она приподнялась, чтобы лучше видеть, но Том Логан, лежавший позади, надавил ей на плечо, чтобы не высовывалась.

– Ага… вон она, мразь эта… показывается… – пробормотал Гарса.

Из-за ближайшего холма, от которого до моста было метров двести, появился поезд – впереди крытый вагон с солдатами, следом огромный черный локомотив, тянувший остальные четыре вагона. Майор перевернулся на бок и ткнул локтем Мартина:

– Ну давай, инженер, твой выход.

Мартин оглядел взрывную машинку, винтовую пробку-заглушку, ручку генератора. Обтер о рубаху мокрые руки, осторожно извлек заводную ручку, чтобы вставить ее в гнездо. Теперь достаточно сделать четверть оборота вправо, чтобы динамо произвел разряд, а тот по телефонному проводу воспламенил и взорвал динамитные шашки. Мартин подсчитал расстояние до эшелона и его скорость. Меньше чем через минуту эшелон отправится по адресу, указанному Гарсой. Одним выстрелом – даже не двух, а трех зайцев: мост, поезд и федералов.

– О как? – удивился майор. – Останавливаются.

Да, Мартин увидел, как поезд замедлил ход и остановился метрах в тридцати от моста – замер, словно почуявшее опасность чудовище, и присутствие его выдавал лишь отвесно поднимавшийся к небу столб дыма из паровозной трубы. Потом раздались два пронзительно-истошных гудка, и через борта вагонов стали спрыгивать фигурки в хаки: вот они рассыпались по гребню оврага, по обе стороны от колеи, укрылись за камни и стволы акаций.

– Ах, сволочи, ах, сучьи дети! Почуяли что-то.

Федералы, с тревогой отметил Мартин, не ограничились тем, что залегли по ту сторону. Покуда одни прикрывали огнем сверху, другие, вздымая облачка пыли из-под ног, скатились в котловину, окружили опоры моста. Тогда в ответ загремели выстрелы мадеристов, и завязалась настоящая перестрелка. Неожиданно с первого вагона ударил и пулемет. Чередуя длинные и короткие очереди, он строчил почти монотонно, неумолчно и сипловато. Таката. Такатаката. Эхо множило выстрелы, трещавшие, как сухой валежник, пули жужжали, улетая вверх по склону, а когда ударялись о скалы, слышалось протяжное, долго не замиравшее щелканье.

Гарса, не обращая на них внимания, раз и другой выпалил из карабина.

– Ваш отец пришел, лысый сброд! Давай, давай, инженер, пока они не поперли на нас!

Шестьсот ватт ждали щелчка. Счет пошел на секунды. Мартин, сжимая рукоять генератора, крикнул, пытаясь заглушить стрельбу:

– Пригнись, майор!

– Пусть они мамашу свою пригинают! Давай, не жди, пока они кинутся и раскатают нас!

Мартин бросил быстрый взгляд на Диану. Упрямая американка, не обращая внимания на свист пуль, снова подняла голову, чтобы лучше видеть происходящее. В этот миг она утеряла толику своей привлекательности: от напряжения ее угловатое, твердо очерченное лицо будто постарело. Она по-прежнему жадно хватала воздух ртом. От этого порывисто вздымалась и опадала грудь, трепетали ноздри и возбужденно горели глаза. Она будто позабыла о присутствии Тома Логана, который в двух шагах от нее, на коленях, прижав ложе приклада к щеке, стрелял по федералам.

У Мартина дрожали пальцы. Волевым усилием он овладел собой и повернул ключ на четверть оборота вправо.

– Берегись! – подал он предупреждающий сигнал.

Три томительные секунды было тихо. Сердце Мартина замерло: что это? отсоединился провод? отошли контакты? Он поднял голову, чтобы взглянуть на мост, но тут увидел четыре высокие оранжевые вспышки, и туча пыли, увенчанная дымной спиралью, стремительно рассеялась по всему оврагу. Миг спустя донесся взрыв – глухой грохот и тяжкий удар горячего воздуха, от которого вздрогнули колючие листья кактусов.

У лейтенанта правительственных войск были зеленые глаза, бледная кожа, черные, очень коротко остриженные волосы. Он был очень молод, почти мальчик, и Мартин подумал, что его всего несколько недель назад выпустили из училища. Впрочем, бессмысленно было спрашивать, сколько ему лет, – он все равно не смог бы ответить. Юноша только издавал нечленораздельные звуки, заглушаемые бульканьем: одна пуля снесла ему нижнюю челюсть, и ее обломки свисали на воротник френча, до сих пор застегнутого по форме, доверху, а другая пробила ногу пониже колена, и из раны текла кровь, заливая пыльную брючину. Подчиненные положили его в тени одной из уцелевших опор, между скрученным железом и переломанными досками.

Мартин огляделся по сторонам, и впечатление оказалось сильным. Наверху, черные против солнца, кружили грифы, терпеливо дожидаясь своего часа безраздельно завладеть этим местом. Взорванный мост пресек переброску федералов. Еще дымился сгоревший кустарник. Котловина была завалена обломками и трупами солдат – тут были погибшие и при взрыве, и в перестрелке с мадеристами, которая шла до тех пор, пока уцелевшие не отступили, а эшелон задним ходом не уполз за холмы. Теперь Сьюдад-Хуарес, взятый революцией, был в безопасности. Инсургенты бродили меж телами убитых, собирали оружие, снимали одежду и обувь, добивали пулей или мачете раненых и сгоняли пленных, которых оказалось всего пятеро – грязных, испуганных и как будто оглушенных, – туда, где агонизировал лейтенант.

– Красивая работа, инженер, – сказал Хеновево Гарса, похлопывая Мартина по спине.

Мартин рассеянно кивал. Он смотрел на умирающего лейтенанта и Диану Палмер, которая стояла рядом с ним на коленях неподвижно и лишь время от времени поднимала руку, отгоняя мух, роем круживших над ранами.

Том Логан, сдвинув шляпу на затылок, перезаряжал свой «ремингтон». Коротко глянув на Диану, он подмигнул Мартину:

– Правда же, сильней действует, когда умирает молоденький и хорошенький?

Мартин подумал о том же самом:

– Да, наверно.

– Будь уверен, так оно и есть… Особенно если ты женщина. Эта смесь материнского инстинкта и смутного сексуального влечения действует на них убойно. За живое задевает.

Мартин подошел к раненому, которому с каждой минутой становилось трудней дышать. Кровь не унималась и уже пропитала землю под ногами, обратив ее в красноватую грязь.

– Он хочет пить, – сказала Диана.

И с удивлением взглянула на Мартина, когда тот присел на корточки рядом с ними: потом наклонилась к умирающему, не сводя с него глаз.

– Ему нечем пить, – сказал Мартин.

И показал туда, где на месте рта было сплошное кровавое месиво из мяса, костей и сломанных зубов. Влить туда воду было невозможно.

– Какой ужас, – прошептала Диана.

Тем не менее она не была в ужасе. Даже в том, как были произнесены эти два слова, Мартин не уловил ни малейших признаков страха или волнения. Она разглядывала раненого бесстрастно и спокойно, с холодным, едва ли не научным интересом. Снова отмахнулась от мух и повернулась к Мартину:

– Никогда прежде не видела, чтобы умирали так медленно… Смерть насильственная – и при этом такая долгая…

Она смотрела на Мартина так, словно ждала или делала вид, что ждет от него исчерпывающих объяснений.

– По-разному люди умирают, – ответил он.

– А вы считаете, что это полезно – знать все эти формы? Пригодится, быть может, для общего развития?

Нельзя было понять, всерьез она говорит или это злая насмешка. Мартин, не отвечая, поднялся было, но она взглядом остановила его:

– Мексика – недурное место для обучения… Как считаете?

Он обвел рукой котловину и ответил всего лишь:

– По крайней мере, женщине здесь не место.

За спиной у него раздался смех Тома Логана, слышавшего этот разговор. Диана скривила губы в презрительной усмешке. И в глазах у нее вдруг вспыхнул злой огонек.

– А для испанского горного инженера – самое подходящее, не так ли?

Не столько смысл этих слов, сколько их тон заставили Мартина промолчать. Миг спустя американка тряхнула головой и отвернулась к умирающему.

– Мне кажется, вы слабо разбираетесь в том, что подходит женщине, а что нет.

Он смиренно кивнул:

– Вы правы… Прошу меня извинить.

Диана снова взглянула на него, и снова выражение ее лица изменилось. Раздражение исчезло. Теперь, будто узнав о нем нечто новое, она изучала его с тем же любопытством, что и накануне вечером в отеле «Монте-Карло».

– Вы всегда такой?

Мартин удивился и снова потерял уверенность в себе.

– Какой «такой»?

Американка – она внезапно стала очень серьезна – помедлила с ответом. Потом показала на лейтенанта:

– Такой, как он.

– Не понимаю.

Она приоткрыла рот, но ответить не успела. Над обоими нависла тень Хеновево Гарсы.

– Нам пора двигать отсюда, – сказал он. – Наш поезд ждет.

Мартин взглянул на пленных, опасаясь обычного исхода:

– А их куда?

– С нами поедут, – успокоил его майор. – Еще повоюют.

Он наклонился над умирающим и принялся обшаривать его карманы. Извлек бумажник с документами, зажигалку, серебряный портсигар. Перочинный нож и четки. Их он бросил на землю, а прочее переложил к себе.

– А он? – спросил Мартин.

Майор пожал плечами:

– Да на кой он сдался?

– Его нельзя так оставлять, майор, – сказала Диана.

Гарса, не глядя на нее, выпрямился.

– Не «так», а «таким», вы хотели сказать? Оставляй, не оставляй – разницы никакой. – Он показал на изуродованное лицо и простреленную ногу. – Как по-вашему, можно такое заштопать? Освежеван, как козленок.

Том Логан закурил. И показал туда, где в котловине лежали тела убитых, под солнцем уже начинавшие чернеть и распухать.

– Как-никак, он офицер, а не один из этих бедолаг. Знал, на что шел.

Гарса кивнул. В одной руке он держал карабин, другой взялся за рукоять револьвера. Потом вдруг криво улыбнулся Мартину:

– Чтобы стать настоящим революционером, инженер, осталось только проделать в ком-нибудь из этих лишнее отверстие. Как смотришь на это?

Он вытащил свой шестизарядный кольт, протянул Мартину. Тот не сразу понял смысл этих слов. А потом ощупал карман пиджака, где лежал его собственный револьвер, и дерзко ответил:

– Косо смотрю.

Во рту у него пересохло, и голос звучал хрипло. Задрав голову, сдвинув на затылок шляпу, майор следил, как кружат в небе грифы.

– Ты пойми, я ведь хочу доброе дело сделать: раньше смерти никто не помрет. А он уж и так намучился. Эти твари наверху только и ждут, чтоб заняться им. Нехорошо будет отдавать его живым им на растерзание…

– Я не буду его добивать, майор.

– Да что ты? – Гарса стал серьезен. – Не будешь?

– Нет.

Подержав его еще несколько секунд под прицелом пристального взгляда, майор обернулся к Диане, протянул оружие ей.

– А вот есть тут у нас еще одна сеньора, которая так всем интересуется… Вы не желаете ли оказать лейтенанту услугу?

Американка вздрогнула, как от удара, но промолчала. Глаза ее вспыхнули гневом.

– Давайте, сударыня моя… – увещевал ее майор. – Исцелите страждущего.

Том Логан, держа в одной руке ружье, а в другой самокрутку, встал с земли:

– Да я сделаю.

Майор медленно окинул его взглядом. Взгляд этот был задумчив. Мартин внезапно вспомнил, сколь опасен может быть этот революционер, которого он уже научился уважать.

– Вот это я понимаю – мужчина, – проговорил майор наконец. – Не рохля, не тряпка. Приступай, дружище.

Пряча кольт в кобуру, он шагнул в сторону. Логан сунул самокрутку в рот, передернул затвор «ремингтона», придвинул ствол к лицу раненого. Потом взглянул на Мартина и Диану:

– Посторонитесь-ка немного. Забрызгает.

Поезд мчал в Сьюдад-Хуарес меж приземистых холмов, по желтой земле пустынной равнины, где никогда не было дорог. Клонящееся к закату солнце удлинило тени.

– Да, это было тебе не по руке, – словно извиняясь, сказал Хеновево Гарса.

Мартин кивнул:

– Я тоже так подумал. Но, по правде сказать, это же вы ради нее устроили?

Он показал подбородком на Диану, сидевшую в другом конце вагона вместе со своим спутником. И еще не успел договорить, как услышал негромкий смех майора:

– А ты совсем не дурак, инженер!

И с этими словами он уставился на бахрому золотистых облаков, собиравшихся на горизонте. Потом поскреб в усах:

– Скажу тебе, что меня больше всего бесит. Вот приезжают к нам на манер туристов, смотрят на все наши дела, вроде как бы издалека. И видят все, что происходит, не нашими глазами, а своими. Понимаешь?

Он пытливо посмотрел на Мартина. Тот кивнул:

– Думаю, да.

– Ты только на свой счет не прими. Ты – дело другое. С того дня, как мы встретились в заведении, ты сделал для революции больше, чем многие из тех, кого я знаю. Пулям не кланяешься, не отсиживаешься, и я тебя за это ценю и уважаю. Даже сам полковник Вилья тебя похвалил, помнишь?

– Да, но я не революционер, – возразил Мартин. – Я, что называется, просто мимо проходил. И я тоже, скорей всего, на этой войне посторонний. Турист.

– Нет, есть разница: ты не просто смотришь. И что там у тебя внутри – не сообщаешь. А со стороны незаметно. Рот у тебя на замке, язык на привязи. Как доходит до дела, ведешь себя по-мужски, действуешь сам, понукать тебя не надо.

– Понимаете… Это авантюра.

– Что это значит?

Мартин помолчал, подбирая слова.

– Ну, нечто яркое, необычное, удивительное.

– Да что бы ни было, ты ведь готов жизнью своей расплатиться за это. Тебя не надо тащить и пинать, подгонять вперед. – Он посмотрел на Тома Логана, по-прежнему сидевшего рядом с Дианой. – Не похож ты и на этого гринго – он и ему подобные сбегаются, как койоты, учуявшие кровь, им нравится эта неразбериха, тем паче что они на ней зарабатывают… Нет, инженер. Ты – птичка другого полета.

Мимо проносились телеграфные столбы. Ветер взметнул поле шляпы на голове майора. Он сжал кулак, чтобы дружески потыкать Мартина в плечо, но задержал руку.

– Ты не думай, я понимаю… – заговорил он. – Я человек не шибко грамотный, однако ж понимаю. Ты не веришь в революцию, зато веришь в тех, кто ее делает. И в то, что мы веками работали как волы, а жили впроголодь, и голод этот никогда уже не утолить… И это будит любопытство, и ради него ты рискуешь. Гачупины обычно не такие, ты на них не похож… Ты вдаешься во все, хочешь быть полезным, а чего не знаешь – спрашиваешь.

– Ну так этой науке быстро учишься. Я за три дня узнал больше, чем за три года.

– Тем ты мне и понравился. Потому что знаешь и так немало – и как с динамитом управляться, и всякое такое, – однако ж не стесняешься учиться. За это понравился ты и мне, и полковнику Вилье, да и всем вообще.

– Не всем. Сармьенто этот так зверем на меня и смотрит.

– Да плюнь ты на него, на индейца этого полоумного… Не видишь разве – у него не все дома. Тем паче, что он уехал с Вильей.

Слова майора напомнили о неприятном – о пропаже груза и о косых взглядах Сармьенто. Мартин, как ни странно, чувствовал, что как-то ко всему этому причастен.

– А что же все-таки случилось с золотом из «Банка Чиуауа»?

Гарса, помрачнев, провел ногтем вдоль усов.

– Ох, да сам толком не знаю. Времена лихие, никому доверять нельзя. В одном уверен: как только Панчо Вилья узнает, кто подбросил нам скорпиона в сапог, будет этот гад мертвей, чем червячок в мескале[20].

Он прищелкнул языком, отвернулся и стал смотреть на проплывающий мимо ландшафт. Поезд без остановки проскочил платформу, вымощенную черным кирпичом, цистерну с водой, груды переломанных досок и скрученного спиралями железа. Поодаль виднелись развалины убогой гостиницы, а потом вновь потянулась пустынная равнина.

Мартин незаметно, одними глазами показал на Диану:

– Ну а ее вы зачем провоцировали?

Майор взглянул на него с преувеличенным удивлением:

– Я? Когда это я ее провоцировал?

– Ну, с этим… раненым лейтенантом.

– А-а, да. – Гарса насмешливо улыбался, покачиваясь в такт вагонной тряске. – Не видал разве, как она смотрела на него и на нас? Сам подумай. Как она смотрела?

– Да видел, конечно. Только не пойму…

– Эта сеньора прибыла к нам с верхов, – перебил его майор. – И речь сейчас не о верховьях Браво. Приехала оценить нас, вынести суждение и рассказать тем, кто читает ее газету. И ручки не испачкает, покуда мы тут кровью умываемся. Понимаешь, о чем я?

– Не вполне.

– Она может, если захочет, написать, что мы дикари, банда вонючих уголовников. Может – и напишет. А я хотел дать ей понять, что если ты, мать твою, такая жалостливая, так уж будь такой во всем и до конца. И уж тогда не бойся руки замарать. А то легко взирать с небесных высот, как другие копошатся в крови и дерьме.

Мартин задумался над этими словами.

– Мне кажется, это будет несправедливо по отношению к ней.

– Ты дурака-то не валяй со мной. Хотел бы я справедливости – пошел бы в судьи.

– Она очень отважная дама.

– И я уважаю ее за это. А иначе неужто мы взяли бы ее с собой? Но повторяю, мне не нравится, как она смотрит на нас. Нехорошо она смотрит, сучка! Высокомерно.

– Она иностранка.

– Иностранка, засранка – мне один черт. Раз ты женщина, так знай свое место и чересчур много о себе не понимай.

Поезд сделал довольно крутой поворот по колее, тянувшейся вдоль скалистых отрогов; паровоз свистнул, ветер принес клочья дыма и угольной пыли, черными спиралями завившиеся вдоль состава. С крыши заднего вагона человек пять с винтовками внимательно всматривались в окрестности.

– А ты теперь чем думаешь заняться-то, а, инженер? Я к тому, что вроде бы конец совсем близок. Начальство говорит, что и месяца не пройдет, как сеньор Мадеро будет в столице.

– Не знаю пока… Вернусь на работу.

Гарса одарил его дружелюбной улыбкой сообщника:

– Будешь, как прежде, высасывать все соки из мексиканского народа?

– Откуда же мне знать? – Мартин улыбнулся в ответ в том же духе. – У меня тоже начальство имеется: чем скажет, тем и займусь…

– Слушай-ка, инженер, чего скажу-то…

– Ну?

– Я раньше не спрашивал, но теперь мы вроде свои люди… У тебя тут или в Испании жена или невеста имеется?

Мартин помолчал, обдумывая ответ.

– Был кое-кто… – сказал он наконец. – Но карты не так легли.

– Кто банковал – ты или она?

– В основном она. Расстояние и время бывают губительны.

– Вот это верно. Хуже пуль иной раз… Вот потому мы с моей Макловией неразлучны. Я – с ней, она – при мне.

– Повезло.

– А я про что? Досталась хорошая женщина, это не всегда бывает. Я уж пообещал, что когда-нибудь обзаведемся домом и хозяйством.

Солнце висело уже над самым горизонтом. Тени от агав и камней вытянулись так, что казались бесконечными. Справа и слева от колеи пламенела равнина.

– Я рад, что судьба нас с тобой свела, – вдруг сказал мексиканец. – По виду ты совсем еще щенок, однако на деле показал себя настоящим мужчиной. Вел себя как надо, и я тебе обязан. Если когда-нибудь Хеновево Гарса тебе понадобится – сыщи меня.

Жесткий взгляд затуманился непривычной нежностью. И сам Мартин по необъяснимой причине был растроган.

– Я могу сказать то же самое, майор.

Их рукопожатие было крепким и искренним. Гарса меланхолично сказал:

– Сдается мне, инженер, что после Сьюдад-Хуареса и победы революции мы уж не свидимся на этом свете, а? Хотя… чего не бывает?

После этого он стал очень серьезен, задумался, поглаживая шрам на щеке. Взгляд обрел всегдашнюю суровость. Минуту он смотрел на Диану Палмер и ее спутника, а потом на своих людей, разместившихся на крыше второго вагона.

– Да, – повторил он словно про себя. – В Мексике все бывает.

5

«Дом с изразцами»

– Уходит из рук… Уплывает… Потихоньку, полегоньку – но уходит.

Эмилио Улуа, президент горнорудной и металлургической компании «Минера Нортенья», мексиканского партнера и пайщика испано-бельгийского концерна «Фигероа», – тучный, бритый, с бриллиантовой булавкой в галстуке – зажатой в пальцах сигарой очертил вокруг себя круг. Можно было подумать, что все, о чем он говорит, случилось только что в главном зале ресторана «Гамбринус».

– И куда же это приведет Мексику? – осведомился Луис Мария Агирре, маркиз де Санто-Амаро.

Эмилио устремил на испанского аристократа свои хитрые раскосые глазки. Потом мельком взглянул на Мартина Гаррета и уклончиво пожал плечами:

– У меня язык не поворачивается, дон Луис.

– Нет, ну вы уж постарайтесь…

Мексиканец, которому явно было неловко, задумался. Раздраженно отмахнулся от официанта, подошедшего было к столу, поставил локти на скатерть и, понизив голос, ответил:

– Одно можно утверждать наверное – к большой опасности. Поставит страну в очень неприятное положение.

– И как нам быть?

Улуа изобразил напряженное раздумье:

– Долго это не продлится – слишком уж все серьезно… Одни считают, что президент Мадеро не выполнит свои обещания, другие – что он слаб и теряет контроль над страной. Революционные войска, которых после победы разоружили и распустили, недовольны. Это на севере. А на юге Сапата со своими индейцами, и эту проблему никто не решает.

– То есть, по вашему мнению, правительство не справляется с ситуацией?

– Это не мое мнение. Это факт.

Эмилио Улуа замолчал, чтобы помочить кончик сигары в бокале коньяка, снова поднести ее ко рту и откинуться на спинку стула. И хмуро взглянул на Мартина, словно опасаясь, что тот станет возражать.

– Здесь, в столице, – как бы через силу заговорил он, – большинство в конгрессе по-прежнему держит сторону Порфирио Диаса, а газеты с каждым днем распаляются все сильней – и «Трибуна», и «Паис», и «Тьемпо», и даже орган анархистов «Возрождение»… Пользуясь тем, что наш бесхарактерный президент провозгласил свободу печати, они день за днем по капле вливают отраву в души. И даже в театральных ревю на потеху зрителям издеваются над правительством.

Луис Мария Агирре, который владел в концерне «Фигероа» одиннадцатью процентами акций и четыре дня назад приплыл из Испании на «Альфонсо XIII», внимательно слушал его и помешивал серебряной ложечкой кофе. Это был человек средних лет, спокойного нрава, высокий и скорее худощавый, чем тучный. Очки в золотой оправе, шелковистая редкая бородка, соверен[21] на часовой цепочке, жасмин в петлице. На безымянном пальце левой руки поблескивал перстень с печаткой, где был оттиснут родовой герб.

– Однако я слышал, что в столицу он входил как триумфатор. И при небывалом воодушевлении народа… Разве не так?

– Это было восемь месяцев назад. И выборы в октябре он выиграл с блеском. Однако с тех пор в нем многие, очень многие разочаровались… – Эмилио подался вперед и сообщил как бы по секрету: – «Карлик из Тапанко» зовут его теперь приверженцы.

– Карлик?

– Говорят, в нем росту сто сорок шесть сантиметров.

– А армия? Как настроены военные?

Улуа криво усмехнулся:

– Ну, это вам должно быть знакомо… У вас у самих в Испании таких во множестве, разве нет? Думать – это занятие не вполне для них. На ваш вопрос отвечу так: покуда они смотрят и молчат.

– Своих вояк мы заняли делом в Марокко, где, кстати, тоже есть шахты.

– Разумная предосторожность. А наши ничем не заняты, и это создает известные сложности. Или открывает возможности – тут как посмотреть.

Маркиз сделал глоток кофе и очень осторожно поставил чашку на фарфоровое блюдце.

– С той минуты, как я сошел с трапа в Веракрусе, только и слышу о генерале Уэрте… На него можно рассчитывать?

Он чуть прикоснулся к губам краешком салфетки и вопросительно взглянул на Улуа и на Мартина, однако последний хранил молчание. Официально его пригласили как единственного испанского служащего концерна «Фигероа» в Мексике, ради того чтобы визитер не чувствовал себя обойденным вниманием. Однако инженер угадывал, что дело не только и не столько в радушном приеме. Его недавнее прошлое – вот что незримо витало над столом.

Улуа попыхтел сигарой:

– Покуда Уэрта верен президенту, который всецело ему доверяет, река не выйдет из берегов. Остается только тасовать колоду и ждать, какие карты выпадут.

Он снова обвел рукой все вокруг себя: посетителей под хрустальными люстрами, хорошие картины по стенам, вылощенных официантов, приглушенный гул разговоров, мягкий свет, будто отцеженный бархатными гардинами, деловые переговоры и политические заговоры, игру тщеславий, супружеские измены. «Кто пообедал у нас хоть однажды, – эта фраза в изящном печатном меню предваряла перечень блюд французской кухни, – забудет дорогу в другие рестораны».

– Пусть вас все это не вводит в заблуждение, дон Луис. Это не настоящий Мехико, и более того, Мехико – не настоящий город. Бывший президент Диас задумал очистить центр города от бедноты, отделить власть и деньги от социальных проблем вроде здоровья нации и ее морали. Выстроить столицу, подобную Вашингтону или Парижу, выбелить ее, так сказать, и в расовом отношении, и в культурном.

– Тем не менее достижения поразительные, – заметил маркиз.

– А пагубная политика Мадеро ставит их под угрозу. В народных массах, притихших было после революционных потрясений, теперь снова идет брожение, копится недовольство, нарастают протесты. Близится смута, и никто не обуздает ее железной рукой.

Агирре взглянул на Мартина, приглашая и его высказаться:

– Ты сегодня больно уж молчалив, молодой человек.

Молодой человек только улыбнулся в ответ. Он не впервые общался с маркизом: прежде чем уехать в Мексику, он полгода отработал в головном офисе концерна, расположенном в Мадриде на Гран-Виа, и имел с ним дело. Хотя Агирре на социальной лестнице стоял значительно выше, Мартину нравился этот человек с учтивыми манерами и умными глазами многоопытного шулера. Симпатия оказалась взаимной.

– Ты-то ведь имеешь дело с доподлинной Мексикой, не так ли? – настаивал Агирре.

– Ну да, в силу и в меру моих служебных обязанностей, – осторожно ответил Мартин.

– И ты согласен с тем, что высказал сейчас дон Эмилио?

– Факты изложены довольно верно…

– А в чем же, по-твоему, причины того, что они имеют место?

– В том, что твердой руки нет! – вставил Улуа.

Мартин не хотел ему возражать. Но, сознавая, что вступает на зыбкую почву, все же не сдержался:

– Причина в том, что множество обещаний так и не было исполнено… Те, кто сидел наверху, там и остались, а те, кто сражался, чувствуют себя забытыми. Обойденными. И даже преданными.

Мексиканец нетерпеливо выпустил клуб табачного дыма:

– А чего они ждали? Что будут есть canard à l’orange[22] в «Гамбринусе»?

Мартин продолжал смотреть на маркиза.

– Две недели назад, перед моим отъездом в столицу, шахтеры в Пьедра-Чиките и крестьяне из окрестных сел устроили беспорядки, которые были подавлены ружейным огнем… Многие из манифестантов воевали под началом Вильи и Ороско, а теперь голодают и нищенствуют…

– Как видите, дон Луис, – ядовито вставил Улуа, – у нашего инженера весьма своеобразные понятия о лояльности.

– Быть лояльным к своей компании не значит быть слепым. Вы живете здесь, дон Эмилио, а я большую часть времени провожу в горах. И каждый видит то, что видит.

Мексиканец побагровел. Внезапно показалось, что галстук и целлулоидный воротничок душат его. Он раздраженно стиснул зубами кончик сигары.

– Кое-кто, по слухам, видел больше, чем нужно.

В ядовитом ответе чувствовалась смесь подозрения, злости и обиды. Ну, вот это уже ближе к делу, подумал Мартин. Меня ведь на самом деле для этого сюда и вытребовали – на суд по более или менее ускоренной процедуре, с прокурором и судьей, но без адвоката. Подтверждая его догадку, Агирре стал поворачиваться к нему – причем так медленно, словно хотел дать ему время подготовить ответ.

– Правда это, Мартин? – Маркиз говорил спокойно и сурово, глядя на маленький шрам на правой скуле инженера. – Что можешь сказать об этих слухах насчет твоих подвигов в Сьюдад-Хуаресе?

– Это больше, чем слухи, – едко уточнил дон Эмилио.

Мартин, сам поражаясь своему спокойствию, выдержал перекрестные взгляды обоих. Весьма вероятно, что через десять минут я стану безработным, подумал он. И еще больше удивился собственному безразличию по этому поводу. Как ни странно, он чувствовал себя вольным и просветленным. У меня в руках профессия, мне нет еще двадцати пяти, и вдобавок я говорю по-английски и по-немецки, хладнокровно думал он. Да ну их к черту. Мир велик.

– Слухи эти преувеличены, – ответил он. – Да, я был в городе, когда там начались бои. Мой отель оказался в гуще событий, мало сказать в гуще – в самом пекле.

Последние слова прозвучали не так твердо, как ему бы хотелось. Маркиз выслушал его внимательно и сказал:

– Ярких, надо полагать, набрался впечатлений.

– Да насмотрелся всего… Как бы то ни было, от скуки я не томился.

Он произнес все это, не опуская и не отводя глаз, искренно и непринужденно, – по крайней мере, так казалось ему самому. Маркиз смотрел на него задумчиво и услышанным, по всему судя, не был удовлетворен. Тут снова вмешался Улуа:

– Позвольте, дон Луис, я выскажусь напрямую: я с самого начала этой истории хотел уволить вашего инженера. Отправить его домой, в Испанию… Потому что даже слухи о его участии в беспорядках на севере недопустимы.

Маркиз продолжал пытливо вглядываться в Мартина:

– Это правда? Ты в этом был замешан?

Мартин постарался выдержать этот взгляд. Моргну – пропал, мелькнуло в голове. Впрочем, кажется, я так и так пропал.

– Не всегда у человека есть выбор, дон Луис.

– Вот как… Ты полагаешь?

– Я знаю. Или думаю, что знаю.

– Своей охотой пошел или принудили – безразлично, – потерял терпение Улуа. – Вы нас всех поставили в весьма щекотливое положение. Когда мы вновь открыли шахты, я сразу хотел отправить его на родину, и только отказ мадридского руководства помешал мне…

Агирре чуть приподнял руку:

– Не отказ, а отсрочка.

– Это одно и то же.

– Как посмотреть…

Маркиз, эдак неопределенно улыбаясь, достал из жилетного кармана часы, открыл крышку, взглянул на циферблат.

– Вам известно, дон Эмилио, что и отец, и дед Мартина были горняками?

– Нет, неизвестно, – ответил мексиканец, слегка сбитый с толку.

– Полагаю, он простит, что я об этом говорю, так что продолжим… Этот юноша происходит из скромной семьи и всего достиг собственными усилиями и усердием. Он блестяще одарен, настойчив, упорен. Благодаря этому выдвинулся в Испании, и мы его заметили и направили сюда, в Мексику… – Пряча в карман часы, маркиз с печалью посмотрел на Мартина. – Перед ним открывается большое будущее… Или открывалось.

Последние слова прозвучали как приговор. Повисло молчание – маркиз точно предоставлял Мартину возможность оправдаться. Но тот не вымолвил ни слова. Он был как будто оглушен и не находил доводов в свою защиту. Все произошедшее было слишком сложно и не укладывалось в слова. Ни Агирре, ни Улуа не были в Сьюдад-Хуаресе. Ничего не знали о Хеновево Гарсе, о Макловии Анхелес или о «Банке Чиуауа». О трупах на улицах, о запахе крови, о грохоте разрывных снарядов.

Маркиз де Санто-Амаро, казалось, колебался, прежде чем вынести вердикт окончательный и обвинительный.

– Мятеж все же был трагической паузой, – сказал он. – Но она завершилась. И хотя революционеры ненавидят и преследуют испанцев, Мартина они уважали. Или, быть может, он сумел внушить им уважение к себе. И это сыграло нам на руку: помогло нашим интересам на севере. Шахты снова работают на полную мощность, и сведения о них мы получаем самые благоприятные.

– Да, разумеется, – кивнул Улуа. – Но я имел в виду политическую сторону.

Агирре ненадолго задумался.

– Нас больше интересует рентабельность. А насколько я знаю, технические усовершенствования, которые этот юноша внедрил в Пьедра-Чиките, оказались чрезвычайно полезны. Ведь это так?

– Бесспорно, – скрепя сердце признал мексиканец. – Но речь не об этом.

– Одно связано с другим. Как я уже сказал, Мартин – отличный специалист. Отсылать его отсюда было бы ошибкой.

– Вам решать, – неприязненно ответил Улуа, тоном своим давая понять, какое решение принял бы он сам. Потом достал толстый бумажник русской кожи и поднял палец, требуя у официанта счет.

Маркиз в нерешительности барабанил пальцами по скатерти. Размышлял.

– Его, к примеру, работа об ударно-вращательном бурении просто великолепна. Школа горных инженеров даже намерена ее опубликовать.

– В самом деле? Кто бы мог подумать… – Улуа надел очки и стал изучать счет, брюзгливо кривя губы. – Хотелось бы почитать.

Искушение было слишком сильно. Мексиканец просто подставился, тем более что Мартину все делалось безразлично. Чересчур безразлично, чтобы спускать такое.

– Текст моей статьи лежит у вас в кабинете. Я послал вам машинописный экземпляр месяца два назад.

Маркиз улыбнулся не без ехидства, оценив этот выпад. Вероятно, исполнение приговора будет отсрочено. Что касается Улуа, то брошенный им искоса взгляд смутил бы и матерого уголовника.

– А-а, ну да, конечно… Экземпляр.

Поднялись из-за стола, и о будущности Мартина речи больше не заходило. Суд удаляется на совещание, мрачно подумал он. Все трое уже собирались спуститься по лестнице, но вынуждены были задержаться на площадке – навстречу, направляясь в один из отдельных кабинетов, шли несколько человек. Дюжий охранник – борт пиджака у него, заметил Мартин, был оттопырен пистолетом – заступил им дорогу и попросил чуточку обождать.

– Вот оно что, – сказал маркиз. – Здесь Рауль Мадеро, один из братьев нашего президента.

– Вы знакомы? – удивился Улуа.

– Мы с ними плыли в Веракрус на одном пароходе: он из Гаваны, я из Сантандера… Сидели за капитанским столом, и как-то раз нам представилась возможность поговорить.

– Президент тоже здесь, – сказал мексиканец.

Он оказался прав, и все трое обнажили головы. В окружении своей свиты по лестнице поднимался и Франсиско Игнасио Мадеро. Мартин не видел его с того дня, когда был взят Сьюдад-Хуарес, и нашел, что Мадеро переменился к худшему. Даже по сравнению с недавними фотографиями в газетах. Бывший лидер революции совсем облысел, а под близорукими глазами набухли синеватые мешки.

– Сеньор маркиз де Санто-Амаро, – сказал Рауль Мадеро при виде Луиса Марии Агирре.

Охранник отступил, давая им возможность обменяться сердечным рукопожатием и вспомнить встречу на борту «Альфонсо XIII». Эмилио Улуа тоже узнали и любезно приветствовали. Рауль Мадеро представил маркиза брату, и они завели на лестнице беседу, меж тем как Мартин скромно держался в сторонке. Но Мадеро внезапно узнал его.

– Черт возьми, – высказался брат президента.

Мартин поклонился с застенчивой улыбкой. Рауль Мадеро – элегантный, вылощенный, с гладко зачесанными назад и чуть напомаженными волосами – в два прыжка непринужденно подскочил к нему и заключил в объятия.

– Какой сюрприз! – воскликнул он радостно. – Вот уж сюрприз так сюрприз!

Присутствующие переглянулись несколько растерянно. Президент был удивлен не меньше, чем Агирре, Улуа и все прочие.

– Неужели не помнишь, Панчо? – обратился к нему Рауль. – Наш друг из Хуареса. Это ведь он заминировал мосты, чтобы янки не сунулись, и остановил эшелон федералов на Монашьем Бугре.

Франсиско Мадеро морщил лоб, напрягая память.

– Тебе представили его на таможне: он был в отряде Вильи. В разгар боя. Это же тот самый испанец, которого звали «инженер».

Лицо президента просветлело.

– Ах, ну да… Разумеется.

Он величаво выступил вперед и с улыбкой протянул Мартину руку. Агирре и Улуа онемели, а Рауль сказал им:

– Не знаю, в каких вы отношениях, но нашему делу этот юноша оказал громадные услуги. – И ласково взглянул на него: – Мартин, если не ошибаюсь? Верно?

– У вас прекрасная память, дон Рауль, – ответил инженер. – Мартин Гаррет Ортис.

Тот весело похлопал его по плечу:

– Как можно забыть имя товарища по оружию?

– Это честь для меня.

– Бросьте, это для нас честь! И подумать только – когда все кончилось, ушли, скромненько и незаметно, вернулись к своим делам. – Он сдвинул брови, припоминая. – Вы вроде занимаетесь эксплуатацией шахт, верно?

– Совершенно верно. В Пьедра-Чиките, штат Чиуауа.

– И ничего не стали просить или вымогать… Не в пример другим.

– Чего можно требовать за то, что сделал свою работу?

– Поверьте, далеко не все из тех, кого я знаю, согласятся с вами, – вздохнул Рауль. – Но расскажите, как вы и что? Судя по тому, что бываете в «Гамбринусе», дела идут неплохо? А что вас привело в столицу?

Мартин показал на Агирре и Улуа:

– Сеньор маркиз и дон Эмилио – мои начальники. И владельцы этих шахт.

– Им повезло, что у них такой подчиненный.

Президент и его свита уже прощались и входили в кабинет. Рауль извинился. У нас переговоры, сказал он. Деловой ужин.

– Если бы не это, с удовольствием побеседовал бы с вами еще.

Улуа и маркиз все никак не могли опомниться от изумления. Рауль Мадеро весело взглянул на них и положил руку на плечо Мартину.

– Берегите этого юношу: это не человек, а чистое золото… Сеньор маркиз, если не ошибаюсь, мы с вами договаривались, что как-нибудь на днях вы встретитесь с моим братом.

– Да-да, – наконец пришел в себя Агирре. – Спасибо, что так любезно напомнили. Я только ждал подходящего времени…

– Ну вот и дождались, – сказал Рауль, подумав. – Завтра Панчо чествуют в «Жокей-клубе» – это здесь неподалеку, в «Доме с изразцами». Позвольте вас пригласить, а там уже мы найдем возможность устроить вам беседу наедине. Как вам такой вариант?

– Замечательно, дорогой друг.

– Вот и прекрасно, – Рауль Мадеро обратился к Улуа: – Приглашение, разумеется, распространяется и на вас. – Он снова улыбнулся Мартину. – И на сеньора инженера, с которым мне будет так приятно выпить по рюмочке за прежние времена.

С этими словами он достал три визитные карточки и вручил каждому.

– Рассчитываю на вас, сеньоры.

Выйдя из дверей «Гамбринуса» на улицу Сан-Франсиско, и Луис Мария Агирре, и Эмилио Улуа не сразу обрели дар речи. Лишь когда позади остался застекленный фасад кабаре «Ла Перла», маркиз разверз уста.

– Одна-ако, – протянул он.

Покачивая эбеновой тростью с серебряным набалдашником, он искоса рассматривал Мартина так, будто видел его впервые.

– Так, значит, слухи? – проговорил он через три шага.

Они шли в сторону площади Сокало в толпе прохожих, вместе с экипажами и всадниками заполнявшими тротуар и мостовую. Изредка с шумом проезжал автомобиль. Слепой аккордеонист выводил мелодию, в которой с большим трудом можно было распознать вальс «Голубой Дунай», а рядом птицы в клетках вытягивали билетики с предсказаниями судьбы. Здесь, в самом центре столицы, почти все были одеты на европейский манер.

– Для слухов все это чересчур основательно, – продолжал маркиз.

– Да, неудобно получилось… – пробурчал дон Эмилио не то растерянно, не то негодующе.

Агирре задумчиво кивнул:

– Наш друг по Хуаресу, аттестовали его братья Мадеро.

– Который заминировал мосты и остановил эшелон федералов, – мстительно вспомнил Улуа.

– Удивительно.

– Тут напрашиваются иные определения.

Маркиз продолжал смотреть на Мартина.

– Что за чертовщина, мой мальчик?.. Такого я никак не ожидал.

– Отсюда это трудно понять, дон Луис, – попытался оправдаться тот.

– Отсюда… оттуда… да откуда ни смотри – не поймешь.

– Я не собирался по доброй воле встревать…

– И зря! – Агирре ткнул тростью назад. – Проявил бы добрую волю – сейчас обедал бы с президентом.

– Все это очень пагубно скажется на нашей репутации, – подавленно сказал Улуа. – «Минера Нортенья» и концерн «Фигероа» не должны…

Маркиз жестом прервал его. Потом остановился и уставился себе под ноги. А когда поднял голову, спутники увидели у него на лице едва ли не улыбку.

– Я бы не стал выражаться столь категорично, дон Эмилио. Мы видели весьма сердечное отношение… Может быть, мы и в выигрыше останемся…

– В выигрыше?

– Да.

Он двинулся дальше, его спутники – следом, и у церкви, где торговали жареной кукурузой с лотка, они свернули налево. По соседству, на другом углу, стоял отель «Гиллоу», где жил маркиз. Там же был забронирован номер и для Мартина.

– И что же нам с ним делать? – нетерпеливо спросил Улуа.

Агирре пожал плечами и ответил ехидно:

– Вас тешит мысль выставить его на улицу?

Мексиканец окинул Мартина взглядом, полным самой искренней неприязни:

– Признаюсь, соблазн велик.

– А я и в этом пункте не был бы столь категоричен… Очевидно же, что он в фаворе у Рауля Мадеро и пользуется благосклонностью президента.

– И что с того?

– Да то, что это укрепляет нашу позицию. И приоткрывает перед нами дверку чуть пошире.

Мексиканец скривил губы:

– Виноват, не понимаю.

– Как вы, наверно, догадываетесь, я сюда не туристом приехал. В нашем положении всякое даяние – благо. Особенно сейчас, когда концерн «Фигероа» вот-вот купят французы из компании «Пеньяройя», ради чего я, собственно говоря, и оказался здесь – объяснить ситуацию новому правительству и добиться от него поддержки… Теперь понимаете?

– До этого места понимаю.

– Нам сейчас все может сгодиться. А только что в «Гамбринусе» этот юноша набрал на табло весьма высокий балл.

– Не забывайте, что этот, с позволения сказать, юноша, мог втравить нас в большую беду.

– Я и не забываю, но только что доказал вам, что результат как раз обратный. Очевидная выгода. Так что покамест сохраним для компании нашего неустрашимого инженера. Если вы не будете возражать, а в Пьедра-Чиките сумеют на какое-то время обойтись без него, давайте-ка оставим его здесь недели на две-три.

Дон Эмилио поморщился:

– Здесь, в столице?

– Да.

– А с какой целью, дон Луис?

– Смазывать шестеренки, чтобы веселей крутились.

– А я что буду смазывать?

– Увидим.

Они уже подошли к серому фасаду «Гиллоу» и остановились под двойным навесом, разглядывая плотный людской поток, лившийся между улицами Платерос и 5 Мая. Улуа раздумывал, хмуря брови.

– Что ж, это можно… – осторожно сказал он наконец. – Если только ненадолго.

– Ненадолго. Речь пойдет о дипломатической операции – сугубо частной и негласной. Мартин – человек образованный и сведущий, к тому же умеет расположить к себе, а вместе с тем может написать учебник по горнорудному делу, который, господи прости, поможет при общении с революционерами. Вы же слышали Рауля Мадеро. Так что используем его дарования.

– С тем условием, что он будет полностью держать меня в курсе дела, – с нажимом произнес Улуа.

– Как же иначе? Вы с вашими связями, с вашим влиянием укатаете ему дорожку. Главное – внедрить его, куда понадобится.

Мартину его будущее представлялось не так отчетливо:

– Я ведь разбираюсь только в горнорудном деле и в металлургии.

Агирре саркастически хмыкнул:

– И еще, кажется, как мосты в Хуаресе минировать.

Улуа по-прежнему одолевали сомнения:

– Знаете, дон Луис, тут я склонен с ним согласиться… Вы в самом деле полагаете, что он справится?

– Уверен.

– Позвольте мне сказать… – хотел возразить Мартин.

Маркиз прищелкнул языком:

– Если собираешься противоречить мне – нет, не позволю.

Мексиканец распрощался и ушел. Швейцар в ливрее с галунами, взяв под козырек, толкнул перед маркизом и Мартином створку вертящейся двери. Когда они вошли, пришлось посторониться и снять шляпы – в этот самый миг по лестнице в роскошный вестибюль спустились три очень элегантные дамы. Прежде чем продолжить путь, одна с мимолетным интересом взглянула на Мартина. Агирре улыбнулся:

– Если все пройдет хорошо, тебя, мой мальчик, ждет блестящее будущее.

– А если плохо?

– Тогда, само собой, мы с тебя взыщем. Дон Эмилио снимет с тебя голову, а я мешать не стану.

Он увидел ее на следующий день, едва лишь переступив порог «Жокей-клуба», словно изразцы на стенах, возведенных еще при испанцах, огромные окна и окна слуховые были намеренно расположены так, чтобы свет ударил именно туда, где стояла она. На ней было платье под цвет глаз – глаз удивительной голубизны, будто вобравших в себя весь этот свет и оттого сиявших еще ярче. Она была невысокая, статная, с иссиня-черными волосами, собранными в два узла, с индейскими чертами лица, которые доказывали бы, что в ней нет ни единой капли испанской крови, если бы необыкновенный цвет этих мерцающих, как диковинные минералы, глаз, какие бывают лишь у жителей северных широт, не порождал сомнения в чистоте ее расы.

Мартин довольно долго наблюдал за ней издали, стараясь, чтоб это было незаметно. Он пришел сюда, сопровождая маркиза и Эмилио Улуа; пришел пешком, благо отель был совсем рядом, и первые полчаса был занят приветствиями и представлениями. Вся финансовая, промышленная, политическая и военная элита Мехико собралась здесь. И все было по высшему разряду – похрустывали накрахмаленные платья дам, мелькали веера, и до самого купола «Дома с изразцами» все пространство залов, лестниц и салонов тонуло в сигарном дыму и полнилось гулом голосов.

Рукоплесканиями встретили и появление Франсиско Мадеро, и окончание его краткой речи, в которой он поблагодарил собравшихся и произнес несколько избитых истин о социальной справедливости и прогрессе, перед тем как вышколенные официанты стали разносить напитки. Мартин отделился от маркиза и Эмилио Улуа, когда те предались активному светскому общению. Там его ничего не интересовало. Он взял с подноса бокал шампанского и поглядел по сторонам. Голубоглазая девушка стояла возле каменного фонтана и оживленно беседовала с другими гостями. Высокая немолодая дама в черном, постоянно находившаяся рядом, явно была ей не посторонней.

– Очень хороша, не находите?

Мартин обернулся. Перед ним стоял человек в военной форме с капитанскими звездочками в петлицах – сухопарый, с тонко выстриженными усиками, с черными как уголь и такими же блестящими волосами и очень живыми глазами. Типичнейший мексиканец. Он стоял спиной к колонне и приветливо, хотя, быть может, слишком самоуверенно улыбался, поднося к губам бокал. На вид он был ровесником Мартина.

– Очень, – согласился Мартин.

– Ее зовут Йунуэн Ларедо.

– Йунуэн?

– Это имя, принятое у индейцев-майя, кажется. Значит «царица озера» или что-то в этом роде.

– Ей подходит, – сказал Мартин. – Если бы не такие светлые глаза…

– Она, по-вашему, похожа на индианку?

Инженер не ответил, потому что не понял, был ли это проходной вопрос в светской беседе или же подвох. Прочитав его мысли, офицер поспешил успокоить его и сказал учтиво:

– У нее и в самом деле много от индианки. От матери, чистокровной майя. – Перехватив взгляд Мартина, брошенный на даму в черном, он сказал: – Нет-нет, это ее тетка со стороны отца. Она носит траур по мужу, убитому в прошлом мае инсургентами… Мать Йунуэн умерла родами.

Он отпил глоток, задержав бокал у рта еще на миг, и показал на тех, кто окружал президента:

– А ее отец – вон тот высокий, светловолосый, который разговаривает сейчас с Мадеро и генералом Уэртой. Он ваш соотечественник, астуриец, хоть и давно обосновался здесь. Зовут его Антонио Ларедо. В молодости разбогател на экспорте в Испанию кожи, красного дерева и кедра. Сейчас он преуспевающий делец с большими деньгами и такими связями, что, когда отмечали Столетие[23], Порфирио Диас именно ему поручил иллюминировать Пасео-де-ла-Реформу.

– Вижу, вы прекрасно осведомлены, – удивился Мартин.

– Я близок к этому семейству. – Капитан переложил бокал в левую руку, а правую протянул инженеру. – Честь имею представиться – Хасинто Кордоба.

Мартин пожал тонкую, сухую, холодную ладонь.

– Рад познакомиться. Я…

– Да я знаю, кто вы. Испанский инженер, отличившийся под Сьюдад-Хуаресом.

Мартин слегка вздрогнул от неожиданности.

– Не удивляйтесь. Рауль Мадеро раструбил об этом на весь свет. Мосты через Браво и эшелон федералов. Так? Ваша слава бежит впереди вас.

– Не уверен, что это хорошо.

– Вы благоразумны, и мне это нравится. – Капитан метнул в него какой-то особый взгляд, быстрый и оценивающий. – Благоразумные живут дольше.

Чернота его глаз вдруг сделалась твердой как камень. Подстриженные усики подчеркнули неопределенность улыбки.

– Мне бы хотелось представить вас Йунуэн и ее тетушке, – добавил он так, словно размышлял вслух. – Не угодно ли сопроводить меня?

Он смотрел на Мартина как-то странно. Пристально и едва ли не с вызовом. Любезная улыбка, не вязавшаяся с неожиданно посуровевшим взглядом, таила в себе издевку. И от этого Мартин на миг замялся.

– Разумеется, – сказал он, справившись с собой. – Благодарю вас.

Они поставили бокалы на поднос, вовремя подсунутый официантом, и, как два шахматных слона – по диагонали пересекая расчерченный на клетки пол, – двинулись к каменному фонтану. Неожиданно Мартин, напрягшийся и настороженный, почувствовал нечто схожее с тем, что пережил, когда однажды утром услышал выстрелы и вышел из отеля в Сьюдад-Хуаресе. Он вступал на незнакомую и, может быть, опасную почву. И с этого момента ничто уже не будет таким, как прежде.

Он долго не мог заснуть в ту ночь. После Сьюдад-Хуареса такое происходило с ним часто: в голове теснились ощущения, звуки, яркие воспоминания. В этом не было ничего мучительного, печального или драматического. Но вселяло беспокойство. Мысли неслись в беспорядке, путались, сбивали с толку – и не давали уснуть. Он уже привык и усвоил, что нет иного и лучшего средства, чем замереть – спокойно положить голову на подушку, закрыть глаза и ждать, когда усталость возьмет свое. Или, как сегодня ночью, подняться, несколько раз обойти комнату, приблизиться к окну и взглянуть на пустынную улицу, потом надеть халат поверх пижамы и, запахивая его на груди, выйти на маленький балкон, на воздух, ночной и холодный, и смотреть, как электрический фонарь заливает желтоватым светом пространство между улицами 5 Мая и Платерос.

Не всегда вспоминалось далекое прошлое. Вперемежку с привычными лицами и картинами упорно приходили на память и удивительные глаза цвета голубого кварца. Глаза, восхитительно контрастировавшие с гладкой, отливавшей медью кожей прекрасного лица, в котором слились воедино черты настоящего и прошлого, напоминавшего о далеких предках. Нордические глаза на индейском лице девушки из «Жокей-клуба».

– Это какой-то физический феномен, вам не кажется? – сказал капитан Кордоба, когда они приближались к ней.

Определение было точное, и Мартин молча с ним согласился. Йунуэн Ларедо в самом деле являла собой дивный результат смешения рас. Капля испанской крови, добавленная к индейской красоте, сказалась только в этих прозрачно-светлых сияющих глазах. Едва уловимый, но при всей своей мимолетности все же заметный след иных краев, других кровей.

В «Доме с изразцами» Хасинто Кордоба, доказав, что он не только кажется человеком воспитанным, но и на самом деле таков, исполнил свое обещание. Когда они приблизились к группе гостей, среди которых стояла Йунуэн, он по всем правилам хорошего тона представил Мартина мексиканскому промышленнику с женой, секретарю испанского посольства по фамилии Тохейра и тетушке, донье Эулалии Ларедо, дородной астурийке, не имевшей с племянницей даже самого отдаленного сходства. Даже глаза у них были разного цвета. Громкоголосая и словоохотливая донья Эулалия говорила ярко и оживленно, в такт речам помахивая веером. Несколько месяцев назад революция застигла их с племянницей на севере страны, в гостях у родни, и до столицы они сумели добраться лишь после череды драматических перипетий.

– По правде сказать, истые кабальеро, – с не лишенной юмора непринужденностью повествовала она. – Эти грязные корявые мятежники, надо отдать им должное, вели себя как кабальеро. – Она дотронулась веером до запястья племянницы, где сверкали семь золотых браслетов-обручей. – Представьте, они с уважением отнеслись к девочке… Если не считать, что расстреляли моего бедного Пако, я уже говорила… Кабальеро.

– Президент Мадеро весьма способствовал смягчению их нравов, – сказала другая дама.

– Вне всякого сомнения, моя милая… Вне всякого сомнения.

Капитан Кордоба, как человек светский, непринужденно и учтиво отрекомендовал Мартина, сказав все, что говорят в подобных случаях: испанский инженер… в столице временно… завязал полезные знакомства… И, не вдаваясь в подробности, добавил: был очевидцем наших майских успехов на границе. Это сообщение вызвало общий интерес, и Мартину пришлось утолить – скупо, сдержанно и как можно уклончивее – им же возбужденное любопытство. Рассказывая, он делил свое внимание между Хасинто Кордобой, слушавшим молча и с еле заметной улыбкой, – причем отметил, что тетушка и племянница называют капитана запросто, уменьшительным именем Чинто, что говорит об известной близости, – и Йунуэн Ларедо, чьи глаза по-прежнему полыхали, как зарницы.

Ему удалось наконец поговорить с ней. Донья Эулалия и прочие вступили в общую беседу с другими гостями, а капитан отлучился на минутку за шампанским. Мартин, взволнованный тем, что оказался рядом, надеялся, что голос у него не дрогнет. А сам он будет в должной мере владеть собой.

Йунуэн Ларедо, казалось, была смущена гораздо меньше, чем он. Или вовсе не.

– Вы в самом деле пережили эти события на севере?

– Кое-что довелось увидеть, – нашел Мартин уклончивую увертку. – Но это пустяки в сравнении с тем, что выпало на долю вам с доньей Эулалией.

Девушка улыбнулась:

– О-о, знаете, она обо всем рассказывает с юмором, уж такой у нее нрав. Но на самом деле это было ужасно. А вершиной всего стала трагедия моего дяди Пако. Когда мы возвращались из Эрмосильо, наш поезд остановили люди этого Ороско… Но и по счастью, как сказала моя тетка, нас не тронули.

– Удивительно, как спокойно вы об этом рассказываете.

– Да? Может быть. В Мексике в конце концов привыкаешь к насилию. Начинаешь считать это естественным, воспринимать как часть пейзажа или явление природы.

– Появляется некая покорность судьбе?

– Я бы назвала это утратой иллюзий… – Она взглянула на него с доброжелательным интересом. – Что вы думаете о нас, мексиканцах?

– Но вы ведь, кажется, мексиканка только наполовину?

– Вам уже успели рассказать?

– Разумеется.

Она обмахнулась веером – зазвенели на запястье тонкие золотые обручи.

– Вглядитесь в меня…

Оба очень серьезно смотрели друг на друга, и ни один не отводил взгляда.

– Гляжу, – сказал наконец Мартин.

– И что же такое во мне выдает мою чужеродность?

– Глаза. Никогда еще не видел таких, как ваши.

Произнеся это, Мартин услышал ее сдержанный смех, серебристый и хрустальный. Какая банальщина, мысленно упрекнул он себя. Но ее смех и в самом деле звенел серебром. Голубой кварц, горный хрусталь, серебро. Вся она будто состояла из восхитительных минералов, которые природа создавала веками. На миг он вообразил закованных в железо людей у подножья ацтекских пирамид, в дымных кроваво-красных сумерках – и себя среди этих воинов, и индианку с обсидиановыми глазами, которые через поколение стали голубыми.

Он вздрогнул, представив это, и девушка, наверно, заметила, потому что взглянула на него по-иному – с новым, каким-то настойчивым интересом, от которого смягчились индейские черты прекрасного лица. Мартин, чтобы обрести самообладание, ухватил нить оборвавшегося было разговора.

– Мне нравятся мексиканцы, – сказал он. – В них уживаются жестокость и нежность.

Девушка в задумчивости то открывала, то закрывала свой веер. Она как будто слегка растерялась.

– Подумать только… Никогда ни от кого не слышала такого определения… никто никогда не ставил два эти слова рядом. – Она взглянула на него почти враждебно. – У вас есть причины для такого суждения?

– Да, кое-какие есть.

Она взглянула недоверчиво и как будто собиралась сделать шаг назад. Но не отошла. Замерла, не сводя с него глаз.

– Что именно вы видели на севере? – Она сделала знак капитану, который в сопровождении официанта возвращался к ним. – Мы с Чинто выросли вместе, и я знаю, что он, как у нас говорят, нитку не вдев, шить не станет… Он большой мастер делать намеки: понимай, мол, как знаешь…

– Ничего особенного не видел, – снова ушел от прямого ответа Мартин. – Оказался там во время известных событий, вот и все.

– И все?

– Более или менее.

– А что вы делаете в столице, если шахты, где вы работаете, – в штате Чиуауа?

– Право, затрудняюсь ответить… Сам, в сущности, точно не знаю.

– Вы останетесь здесь?

– Вероятно. На какой-то срок.

– Тогда, может быть, навестите нас? Мы принимаем по вторникам и четвергам.

– Почту за честь… И отменное удовольствие.

Хасинто Кордоба, который вместе с официантом был уже рядом, услышал последние слова, но от комментария воздержался. Взял с подноса два бокала шампанского и протянул Йунуэн и Мартину.

– За нас троих! – наконец проговорил он. – И за Сьюдад-Хуарес.

Спокойная и насмешливая улыбка, сопроводившая его тост, противоречила непроницаемо-серьезному выражению чуть сощуренных глаз. И Мартин, поднося ко рту бокал, удивленно спросил себя, возможно ли такое – чувствовать симпатию к человеку, который вот-вот станет твоим врагом?

А сейчас он вспоминал все это, облокотившись о балконную решетку и глядя на спящий город. Небо было звездным, и четвертушка луны висела над оконечностью улицы, ближе к площади Сокало, где над плоскими крышами старинных колониальных зданий врезались в полутемное небо силуэты колоколен.

Йунуэн Ларедо… Он несколько раз вслух произнес это имя, будто давая языку и нёбу сполна насладиться его вкусом. Какое сладостное, почти совершенное, полнозвучное, идеальное сочетание мексиканского и испанского! Мартин с наслаждением выговаривал его снова и снова, погружаясь в воспоминания о чертах индейского лица. О прозрачной чистоте самоцветных глаз.

В эти ночные бессонные часы инженер понял, что влюблен искренне, определенно и окончательно. С этим трудно было спорить, потому что в таком возрасте еще можно мгновенно плениться, подпасть под очарование любви с первого взгляда – и до гробовой доски. И это внезапно меняло все представления о прошлом, настоящем и будущем.

Подобное не было ему в новинку: он уже испытывал такое. Влюбляться – или думать, что влюбился, – Мартину приходилось и раньше. Детские игры, юношеские забавы укатали ему дорожку, а недавнее увлечение, хоть ныне и исчерпало себя, некогда все же приблизило его к постижению слова «любовь» со всеми ее последствиями и обязательствами. К каноническому союзу, где есть и приемлемое настоящее, и планы на будущее с соблюдением всех социальных требований и общепринятых норм, со взаимным уважением и с вошедшим в привычку терпением. Словом, со всем тем, что требуется от официального союза в Испании и в остальном цивилизованном мире. Однако время и расстояние разжижили, растворили клятвы, чувства, желания. И к счастью для Мартина – для его чистой совести и душевного покоя, – ждать надоело не ему, а его избраннице. Предъявив ему не слишком внятный ультиматум – он предпочел притвориться, что не понял его, – она стала писать ему все реже и реже, а потом и вовсе перестала. Все произошло само собой, безукоризненно корректно, без скандалов и резких слов. Разумный выход для тех, кто причисляет себя к культурным людям.

Сейчас все было иначе. Этот взрыв чувств, это созерцание слепящего голубого взора, эта медная кожа и тонкие черты Йунуэн Ларедо сумели всколыхнуть ему душу с небывалой еще силой, взволновать, напрочь отбить сон и лишить покоя – и вот глубокой ночью он не спит, а смотрит на город. Но было нечто еще более волнующее, такое, что с поразительной естественностью переходило от преклонения перед красотой к жажде телесного обладания, и это произошло там, в «Доме с изразцами», когда он оказался рядом с ней, и какая-то горячая волна, будто электрический разряд, уничтожила расстояние между ними, внедрилась ему под кожу, проникла в кровь и заставила сердце забиться чаще. Это было, понял он, небывалое вожделение, где удивительно соединялись нежность и желание – безотлагательное стремление поклоняться этому женскому телу и обладать им. Слиться с ним, уничтожив несносный мир, который не только окружал их, но и становился между ними преградой.

Мартин, человек рациональный и по природе своей, и в силу профессиональной привычки, пытался упорядочить весь этот хаос, творившийся у него в голове, покуда разглядывал балконы и пустынные улицы, освещенные ущербной луной. Разумеется, у него уже были женщины. Как и другие юноши его возраста и положения, он в компании сокурсников по Школе горных инженеров несколько раз бывал в публичных домах, а в начале своей работы в концерне «Фигероа» посетил Париж, где обрел возможность ознакомиться с заведениями на площади Пигаль. И стало быть, имел элементарное представление о физической стороне любви, ни в малейшей степени не затрагивавшей сферу чувств. Но если раньше ему казалось, что одно с другим несовместимо, то за последние несколько часов все смешалось и перепуталось, вселяя непривычное беспокойство. До сих пор лишь однажды испытал он нечто подобное, и от этого воспоминания только нарастала его душевная сумятица и мучил стыд за то, что посмел сравнивать то и это. «То» проходило по категории продажной любви и случилось в Париже, когда молоденькая проститутка поднялась с кровати и, прежде чем одеться, подошла к зеркалу, вписавшись в прямоугольник света, лившегося из окна. Мартин, который еще дремал в постели, видел и со спины, и спереди, в зеркале, ее нежную и чувственную наготу, подчеркнутую собранными на затылке волосами и черными чулками, доходившими до верхней трети бедер, меж тем как девица кончиками пальцев скользила вдоль длинной изящной белой шеи, а потом протягивала руки вперед, будто потягиваясь и избавляясь и от следов шаблонного, привычного соития, и от мерзости жизни, которую вела. В этот миг Мартин подсознательно, но безошибочно почувствовал, что способен влюбиться в такую и что грань между плотским и идеальным может исчезнуть как по волшебству. И если возможно – не просто возможно, а и привычно – вожделение без любви, то возможна и любовь, которая заставляет плоть и чувство дополнять друг друга, сплавляет их воедино, открывает потаенную темную сторону некоторых мужчин и некоторых женщин. Переносит в неизведанные края, столь же разнородные, как и сама Мексика.

Вот о чем в смятении размышлял Мартин Гаррет в ту ночь, когда стоял у окна отеля «Гиллоу» и созерцал спящий город.

6

Встреча на Сокало

Мартин уже обжился в Мехико. Ему нравились пестрая уличная толчея, музыка шарманок, искры, летящие с трамвайных проводов, грохот автомобилей, мчавшихся по мостовой в обгон экипажей. Нравилось немыслимое смешение людей всех классов и сословий, заполнявших тротуары, соседство великолепных магазинов с убогими ларьками, европейских лиц и костюмов на центральных улицах и площадях, не уступающих Парижу или Мадриду, с индейцами, напоминавшими ацтекских идолов, на восточных окраинах, где после захода солнца еще зажигали масляные фонари и газовые лампы: мужчины носили широкие белые штаны и рубахи, сандалии, огромные сомбреро, женщины – необъятные юбки, а иссиня-черные волосы заплетали в косы или закручивали двумя узлами ниже затылка. В центре города, где старина причудливо перемешивалась с модерном, пахло лошадиным навозом, дымом факелов, кориандром, цветами, грязью. Сложенные из черного камня дома колониальной постройки перемежались современными железобетонными зданиями, и весь этот город с его проспектами, которые по вечерам освещались электричеством и с каждым годом все гуще заполнялись автомобилями, бурлил жизнью, горел огнями и прятался во тьме. Роскошь и нищета уживались в этой столице.

Около полудня Мартин шел по улице Платерос, обходя кучки прохожих, толпившихся перед витринами. Он устал и хотел пройтись: битых два часа провел в Департаменте горнорудной промышленности, утрясая технические детали контракта на разработку северных залежей с министерским чиновником – одним из тех, кто сохраняет свое кресло при любых властях и любит это подчеркивать, – причем исконная мексиканская расхлябанность затягивала эти переговоры до бесконечности. Тем не менее Мартин добился своего. Маркиз де Санто-Амаро по возвращении в Испанию – пять дней назад он сел на пароход в Веракрусе – будет рад получить радиограмму, только что отправленную ему компанией «Минера Нортенья». Что же до Эмилио Улуа, которого новые обстоятельства заставляли помалкивать, тот продолжал – ничего не поделаешь! – за лучезарными улыбками таить злость и досаду.

Уже у самой площади, возле кафедрального собора, Мартин скользнул рассеянным взглядом по витрине ювелирной лавки «Эсмеральда». И, вдруг увидев отражение некоего человека – шляпа слегка сдвинута назад, руки в карманах, под расстегнутым пиджаком вьется по жилету часовая цепочка, – не поверил своим глазам и решил сначала, что это кто-нибудь другой, просто похожий. В растерянности он остановился, обернулся и стал вглядываться в загорелое лицо с пышными усами и полунедельной щетиной того, кто рассматривал выставленные в витрине золотые и серебряные изделия. И наконец, решившись, сделал несколько шагов к нему:

– Сеньор полковник.

Тот обернулся с неожиданной для Мартина опаской. На нем была свежая, но очень мятая сорочка с мягким воротником, повязанным галстуком-шнурком. Жесткие и недоверчивые темно-карие глаза уперлись в лицо Мартина, как дула двустволки. Но вот человек узнал его, и взгляд смягчился.

– М-мать… Ты что здесь делаешь, дружок?

– Гораздо удивительней мне видеть здесь, в этом городе, вас, сеньор полковник Вилья, – в одиночестве и в толпе.

Вилья кивнул на двоих коренастых мужчин, которые стояли в нескольких шагах и внимательно наблюдали за Мартином.

– Да, как видишь, не в таком уж я одиночестве… Как посмотреть…

– Я думал, вы на своем ранчо в Сан-Андресе, – продолжал недоумевать Мартин. – По крайней мере, так газеты писали.

– Я стараюсь поменьше светиться. А здесь, в Мехико, у меня кое-какие делишки… – Он подмигнул инженеру как сообщнику, прикоснулся к шляпе. – И потому я тут, по-ученому говоря, инкогнито.

– Позвольте спросить, делишки личного порядка или официального?

Вилья жизнерадостно расхохотался:

– Позволить-то я позволю, да вот ответа не дам… А тебя каким ветром сюда занесло?

– По работе, – пожал плечами Мартин. – Я здесь уже порядочно и побуду еще.

Вилья оглядел его с удивлением:

– Вид у тебя понарядней, чем в Хуаресе, сеньор гачупин. Вижу, дела идут недурно?

– Грех жаловаться, сеньор полковник.

– Да брось ты чины-звания… Мы не в армии.

Мартин сердечно улыбнулся:

– Язык не повернулся бы обратиться к вам иначе.

Вилья благодарно кивнул, поглядел кругом, остановив взгляд на своих охранниках, и жестом приказал им отойти. Потом достал из жилетного кармана часы, открыл крышку:

– Встреча у меня через пятьдесят минут, я просто убиваю время… Хотел купить гостинчик Люсите, супружнице моей… – Он улыбнулся с неожиданной теплотой, спрятал часы. – Сколько было у меня жен, а к алтарю пошел только с ней… чудно, правда? Ну, в конце концов, самые высокие башни рушатся, и самые удальцы сковывают себя узами…

Мартин прикоснулся к полю шляпы и, намереваясь продолжить путь, извинился:

– В таком случае не смею задерживать.

– Да постой, куда ты сорвался? – Вилья ухватил его за рукав. – Я рад тебя видеть, а побрякушки подождут. Давай пройдемся.

Они медленно двинулись вперед, огибая площадь и собор в направлении к Санто-Доминго. Полковник вдруг помрачнел:

– Слушай-ка, ты вот человек ученый и к тому же со стороны, что думаешь о политическом положении? Как тебе дон Панчо Мадеро?

– Но ведь я иностранец, сеньор полковник, у вас, можно сказать, проездом… Не мне об этом судить.

– Мозги мне не крути, сделай милость. Ты уже давно у нас, успел повоевать, как и я… Скажи как мужчина мужчине, что думаешь о нем.

– Он в трудном положении, – искренно ответил Мартин. – Теряет поддержку – и с каждым днем все больше. А пресса как с цепи сорвалась. Клюет его остервенело.

Вилья печально прищелкнул языком:

– Я очень уважаю президента. Он мне кажется единственным порядочным человеком среди всех этих стервятников.

– А мне кажется, одних добрых намерений недостаточно, чтобы держать власть.

– Я думаю то же самое, и меня это очень беспокоит. Дону Панчито подрезают крылья сторонники Диаса, которые так никуда и не ушли, а все, что он наобещал народу, трудно выполнить. Один останется. А? Тебе так не кажется?

– Полностью согласен. Он в самом деле совсем один.

Вилья, забыв приличия, обернулся вслед двум женщинам, прошедшим мимо. Потом пренебрежительно обвел рукой и улицу, и, казалось, весь город:

– Душа у меня не лежит ко всему этому, понимаешь? Я человек сельский. Лучше чувствую себя на коне, чем среди этих воняющих бензином драндулетов и искрящих трамваев…

Он сделал еще несколько шагов, потом остановился и в задумчивости сморщил лоб, не скрытый полем шляпы. Его, казалось, одолевали сомнения.

– Расскажу тебе кое-что, сеньор гачупин, – решился он наконец. – Я уже во второй раз приезжаю сюда… К нему.

Мартин вытаращил глаза:

– К президенту?

– К нему. К самому что ни на есть… Он меня вызывает. Зауважал после Хуареса, когда увидел, что я ничего не просил для себя и что я – единственный, наверно, кому плевать на карьеру в политике. Вызвал, расспросил, мы разговаривали, и тут я ему сказал как на духу: посмотрите на всех, кто вас окружает, сеньор президент. Ведь они вам враги были, врагами и остались, неужто не видите? Мы их в бараний рог согнули, из власти вышвырнули, а они, вам благодаря, опять пролезли. Неужто не знаете, что черного кобеля не отмоешь добела?

Когда прошли еще немного, Вилья стал вглядываться в газеты, разложенные на прилавке киоска. На первых полосах «Импарсиаль», «Опиньон», «Нуэва Эра» и «Вида Модерна» был один и тот же заголовок: «Правительство предъявило ультиматум Сапате».

– О прочих и говорить нечего… На юге ставит условия генерал Сапата, на севере куражится генерал Ороско, а генерал Рейес готовит мятеж…

– От рук отбились, – заметил Мартин.

– Что ты хочешь? Генералы! Теперь в Мексике плюнь – в генерала попадешь.

Вилья скривился, как от горького. И вопреки правилам хорошего тона отхаркнулся и густо, звучно, метко сплюнул себе под ноги.

– А гаже всех – Паскуаль Ороско, – продолжал он. – Я этого койота еще в Хуаресе до потрохов разглядел, я его насквозь вижу. С каждым днем все ближе к измене, с каждым днем все опасней… Вот чую: когда-нибудь, в самый неожиданный момент, эта тварь откажется признавать президента и поднимет мятеж.

– Полагаете?

– Уверен! Дон Панчито спрашивал меня о нем, но ведь наш президент – такая добрая душа, что продолжает верить в его порядочность, а тот ведь – сума переметная. Устал твердить: сеньор президент, берегитесь его, он вам напакостит… Но Мадеро по всегдашнему своему простодушию только улыбается и головой качает.

Они дошли до площади Санто-Доминго, где при испанцах стояло здание инквизиции. Слева, под аркадами, сидели в ряд писцы, от руки или на машинке готовившие прошения от немногочисленных клиентов, которые ждали перед их лотками. Пахло бумагой и типографской краской, и время от времени в монотонный стрекот врезались звоночки интервалов.

– А теперь еще генерал Уэрта, – понизив голос, продолжал Вилья. – Дон Панчито и ему верит беспредельно, а вот я эту мразь индейскую опасаюсь. Ты его рожу видел? Никогда не поворачивайся спиной к тому, у кого такая рожа.

– Но он постоянно клянется в своей верности.

От этих слов полковник Вилья зашелся в демоническом хохоте.

– Я тебе больше скажу, дружочек. Ему доверяют, и он достоин доверия.

– То есть как?

Вилья наклонился и сообщил как бы по секрету:

– Президент спросил меня, вернусь ли я в случае надобности на службу – на этот раз под началом Викториано Уэрты.

Мартин открыл рот от изумления.

– И? – выговорил он наконец.

– И я ответил, что не доверяю Уэрте, но, если президент прикажет, за мной дело не станет. Ни сейчас, ни через час.

– Стало быть, вы, сеньор полковник, возвращаетесь под знамена?

– Ничего не попишешь, юноша… Надо. Дон Панчито попросит – я и в преисподнюю нырну.

Перед ними оказалась таверна с намалеванной на двери вывеской «Салон Мадрид».

– О как… Земляки твои! Никуда от них не скроешься…

– Может быть, и земляки.

– Нет желания выпить чего-нибудь освежающего или чего покрепче?

– Если составите компанию.

– Я-то не пью, но от лимонада не откажусь. Меня от этого города жажда мучит.

Они вошли – охранники остались снаружи – и спросили лимонада и пива. В скромном заведении было людно. Но никто не узнал знаменитого северянина. Уселись за свободный стол, колченогий и ободранный, на изрезанные ножами кожаные сиденья. Над головами на стене висела афиша, приглашавшая на испанскую корриду: «Талавера-де-ла-Рейна, 29 сентября 1890, Фернандо Удалец и Антонио Харана».

– Я вот подумываю открыть в Чиуауа мясную лавку, – поведал Вилья. – Отборное мясо от лучших бычков… Однако, видишь, как оно выходит… Если президент скажет присматривать за Ороско, куда же я денусь?.. Буду следить.

– Неужто и впрямь думаете, что Ороско предаст революцию?

– Какая тут, в задницу, революция? – Вилья показал на людей убогого вида у стойки и за столами. – Где ты видишь революцию?

Он отхлебнул лимонада и утер усы тылом ладони.

– Я предупредил Ороско… Мол, за богатством не гонюсь, а надобно мне счастья и мира. Так я ему сказал. Но если, говорю, навредишь дону Панчито, дело будешь иметь со мной. Куда б ты ни пошел, я тебя там встречу.

С этими словами он улыбнулся – Мартин уже видел в Сьюдад-Хуаресе этот внезапный свирепый оскал. Эту разбойничью ухмылку. Распахнув борт пиджака, Вилья показал перламутровую рукоять пистолета, в кожаной кобуре висевшего слева под мышкой.

– Видишь, с пушкой не расстаюсь. Мало ли что.

Он вдруг, словно что-то припомнив, запустил два пальца в жилетный карман – не тот, где лежали часы, а другой.

– И про твою монетку не забыл, видишь? Всегда при мне.

Он поднял над столом блестящий золотой «максимилиан». Подкинул, в воздухе накрыл ладонью и снова спрятал.

– Буду и впредь тебе должен, но не беспокойся: это – память… Гляну – вспомню, что есть на свете предатели. Скорпионы под камнем.

– Удалось ли узнать, что сталось с золотом из банка?

Вилья полоснул его пристальным взглядом кофейных глаз:

– Нет пока, но не забыл. Расследую. И клянусь тебе, что, как узнаю, тому, кто это сделал, шляпу надевать будет не на что.

Президент компании «Минера Нортенья» Эмилио Улуа источал яд, но дураком не был.

– Когда у вас встреча с Раулем Мадеро, Гаррет?

– Он примет меня завтра в Национальном дворце.

Улуа раздраженно передернул плечами. Он стоял спиной к Мартину у окна своего кабинета – мебель красного дерева, турецкие ковры, картина Хосе Марии Веласко на стене. И созерцал деревья в Аламеде, на другой стороне проспекта Хуареса.

– Будьте требовательны и неуступчивы… Нам необходимо снижение ставок на триоксид мышьяка. И получить новые концессии на добычу медного колчедана в Нижней Калифорнии, где янки на ходу подметки режут. Мы должны их опередить.

Мартин с сомнением покачал головой:

– У американцев убойные аргументы… Заваливают деньгами – и выстоять против них невозможно.

– Глупости… У них есть деньги, а у нас – вы. Герой Хуареса.

Последние слова он выделил ехидной интонацией. Потом резко повернулся, оказавшись, как в раме, в прямоугольнике света.

– Вы должны убедить Рауля Мадеро, – сказал он напрямик. – Все должно быть подписано на этой неделе.

– Дело непростое, дон Эмилио.

– Так упростите! Для этого мы вас и держим.

Он сел за стол, проглядел лежавшие там бумаги, провел ладонью по гладко выбритому подбородку. Потом поднял глаза на Мартина, словно только что обнаружил его присутствие.

– Садитесь, – буркнул он, указав на стул.

Мартин сел. Стул был низкий и неудобный: он словно бы отдавал посетителя во власть дону Эмилио, возвышавшемуся над ним.

– Эти документы в вашем распоряжении, – сказал он, постучав костяшками по скоросшивателю. – Используйте их.

Мартин слегка выпрямился. Заныл затылок, сухо стало во рту, и он снова спросил себя, что он тут делает.

– Есть на свете такое, на что я не способен.

Мексиканец поглядел на него с нескрываемым презрением:

– Согласен. Имел случай – и не один – убедиться. О чем идет речь на сей раз?

– Я горный инженер, а не переговорщик. Оказывать политическое давление – вне сферы моей компетенции.

– Политическое давление? Вот как вы это называете?

– А как бы вы хотели, чтобы я это называл?

– Ну-ну. – Улуа откинулся на спинку кресла. – Стопроцентный испанец демонстрирует нам свое чистоплюйство. Да кем вы себя возомнили? Кто вы такой?

– Я знаю, кто я такой, – спокойно отрезал Мартин. – Но одно дело – пользоваться расположением Рауля Мадеро, а другое – использовать его так бесстыдно.

– Выбирайте выражения.

– Я говорю о собственном бесстыдстве, дон Эмилио. Повторяю: есть на свете такое, на что я не способен.

Мексиканец издал очень неприятный смешок.

– Однако в Хуаресе вы оказались способны на многое.

– Это совсем другое… Совсем не то же, что давать взятки в высоких кабинетах.

– «Минера Нортенья» взяток не дает. Мы лишь убеждаем.

– В таком случае считайте, что я обделен даром убеждения.

Улуа взял авторучку, отвинтил колпачок, собираясь что-то подписать – чей-то смертный приговор, подумал Мартин, и уж не мой ли? – но снова надел его, а ручку положил на место, между сигарным ящиком и бронзовой пепельницей, изображавшей чарро на коне.

– Здесь у нас Мексика, Гаррет. Забывать об этом бывает накладно.

Мартин заморгал:

– Да вы мне никак угрожаете, дон Эмилио?

Улуа улыбнулся до крайности неохотно:

– Разумеется, угрожаю. После достопамятной встречи в «Гамбринусе» ничем иным и не занимаюсь. За необходимость сносить мои угрозы и иметь их в виду вам будет прибавлено жалованье.

Он открыл ящичек и, изучив его содержимое, выбрал гавану средней длины. И, чиркнув спичкой, долго и тщательно раскуривал ее, словно позабыв о Мартине.

– Такими возможностями не пренебрегают, – сказал он с неожиданной резкостью, выпустив первые несколько клубов дыма. – Если братья Мадеро вам обязаны, это идет на пользу нашей компании. А вы, в свою очередь, обязаны тем, кто вас принял на службу. И платит жалованье, не так ли?

– Наверно…

– Ах вот как? Всего лишь «наверно»?

– Ну да, я обязан компании, – согласился Мартин.

– В таком случае помните, что долг платежом красен. Я устал от всей этой революционной белиберды, которой вы так нас скомпрометировали. Но если ваши авантюры открыли вам доступ в президентский дворец, используем это сейчас для нашей пользы.

– Это не мой стиль работы, дон Эмилио. Я не гожусь для…

Он замялся. Улуа сморщил лоб:

– Для взяток, вы хотели сказать?

Мартин молчал. Улуа отмахнулся от вздорной мысли, как от докучной мухи:

– Может быть, и не придется… Может быть, Рауль Мадеро сделает все из чистой благодарности и от доброго отношения к вам… А если нет, у нас всегда в запасе имеется вечный способ, неубиваемый козырь… Auri sacra fames – «проклятая золота жажда»[24], как говорили древние.

– Боюсь, что я не справлюсь.

– Справитесь со всем, что будет вам приказано. Вспомните, какое доверие оказал вам маркиз де Санто-Амаро, – вы ведь не хотите разочаровать его, не так ли?

Улуа пососал сигару и удовлетворенно оглядел плотный столбик пепла.

– Выполняйте свои обязанности, Гаррет, – добавил он через минуту. – Мы ведь оставили вас здесь не затем, чтобы вы по воскресеньям гуляли по Чапультепеку или ходили в театр, а вы меж тем только этим и заняты… – Он улыбнулся не без лукавства. – Ну, не считая регулярных визитов к барышням на выданье.

Он снова набрал в рот дыма, выпустил его, проводил взглядом расплывающиеся в воздухе голубоватые кольца и поставил локти на обтянутую сафьяном столешницу.

– Думаете, не знаю, что вы ухаживаете за этой хорошенькой индианочкой, дочкой Антонио Ларедо? Что не пропускаете ни одного журфикса и прогуливаетесь с ней по Реформе и у Чапультепека, правда в сопровождении тетушки с карабином?

Мартин ответил не сразу. От этой бесцеремонности он на миг лишился дара речи.

– Дон Эмилио, вы не имеете права, – вымолвил он наконец.

Мексиканец рассмеялся еще неприятней, чем в первый раз:

– До тех пор, пока вы служащий компании и находитесь здесь в командировке, я имею право на все.

– Я не допущу…

– В самом деле? Чего же именно вы не допустите?

Показывая, что разговор окончен, он пренебрежительно указал Мартину на дверь. Тот поднялся, коротко кивнул и, задыхаясь от негодования и стыда, двинулся к выходу.

– Послушайте, – вслед сказал Улуа. – Ваша личная жизнь меня не интересует. Мне нет дела, ходите ли вы в салон Ларедо или в кабаре на улице Куаутемока… А интересует меня компания «Минера Нортенья». Мы не знаем, сколько продлится благоприятная конъюнктура. Как долго сможет президент удерживать власть в ее нынешнем виде. И эта неопределенность заставляет торопиться с подписанием. Чтобы все обрело законный вид, прежде чем Мадеро слетит.

Он говорил сухо и резко. Мартин, застывший на ковре у дверей, повернулся к мексиканцу и молча слушал.

– Мы спешим. Понимаете, Гаррет? Очень спешим.

Мартин кивнул, не размыкая помертвевшие губы.

– Сделайте одолжение… – уже иным, примирительным тоном сказал мексиканец. – Будьте паинькой, возьмите эти бумаги и отправляйтесь к своему старому боевому товарищу. Предложите необходимое, посулите разумное, вцепитесь в него мертвой хваткой и не отпускайте, покуда он или его брат не поставят свою подпись. Если этот номер не пройдет, мы столкнемся с большими проблемами. – Улуа запыхтел сигарой и окутался завесой дыма, скрывшей его лицо. – А вы – в первую очередь.

Когда трамвай остановился напротив конного памятника королю Карлосу IV, который мексиканцы называют «Кабальито», «Лошадка», Мартин вылез и зашагал по обсаженному дубами бульвару Пасео-де-ла-Реформа. Он оделся соответственно случаю – темный костюм из итальянской фланели, шляпа, желтые перчатки, бамбуковая трость. День был погожий, солнце не раскалило, а лишь согрело воздух, и по фешенебельной магистрали вдоль окруженных садами красивых белых и серых зданий толпами шли пешеходы, мчались экипажи. Подражая парижским Елисейским Полям, аристократический Мехико – те, кто еще со времен Порфирио Диаса стал власть и деньги имущим, – возводил на бульваре роскошные особняки, над которыми кое-где еще трудились каменщики. Все здесь радовало глаз монументальной и элегантной новизной.

Особняк Ларедо выделялся из двойного ряда зданий в неоклассическом или модернистском стиле: он хоть и был выстроен недавно, однако в духе старых колониальных асьенд – просторное патио, окруженное галереей и прекрасным садом с лиловыми и красными бугенвиллеями, фонтаном и маленькой домовой церковью из дерева и кованого железа. Мартин пересек вестибюль, выложенный темным камнем, отдал слуге шляпу, трость и перчатки и вышел в патио, направившись к этой церкви, где в ее тени, в плетеных креслах в окружении клумб с гладиолусами и папоротниками вели беседу несколько человек – две горничные в передниках и наколках подавали им чай, кофе и шоколад. Мартин поздоровался, был принят с радушной непринужденностью, благо, бывая в этом доме часто, стал здесь уже почти своим, и с чашкой кофе уселся в кресло.

– Мы вас заждались, – сказала донья Эулалия, от которой веяло ароматами крема «Симон» и туалетной воды «Флорида».

– Виноват, дела задержали, – ответил Мартин.

Тетушка, то разворачивая, то закрывая веер, глядела на гостя весело и едва ли не сообщнически, потому что молодой испанец пользовался ее расположением. Она была старше других годами и потому с удовольствием играла роль хозяйки и церемониймейстера, распоряжаясь прислугой и тасуя темы для разговоров, как колоду карт.

– Делу время, как известно…

– Да-да, разумеется.

Через стол, сервированный серебром и фарфором, смотрели на Мартина глаза цвета голубого кварца, и инженер испытал тихую радость, убедившись, что они не выпускают его из поля зрения. Йунуэн Ларедо была, как всегда, хороша: платье лилового шелка, андалузская шаль на плечах, иссиня-черные волосы, разделенные ровным пробором и туго стянутые в узел на затылке. Эта гамма изысканно контрастировала с кожей оттенка корицы, светлыми глазами и отделанными аквамарином серебряными серьгами: казалось, весь свет, сколько ни было его в саду, создан для того, чтобы подчеркнуть ее красоту.

– Шестицилиндровый – просто чудо, – говорил кто-то. – Чудо инженерной мысли.

Мартин присоединился к разговору. Речь шла о машинах: молодой адвокат, женатый на кузине Йунуэн, сравнивал свой недавно купленный бензиновый «хадсон» со «студебекером» и «хапп-йетс» на электротяге. Еще за столом были подруги Йунуэн – сестры Роза и Ана Сугасти, жившие неподалеку, на проспекте, – супруга адвоката, секретарь испанского посольства, с которым Мартин познакомился в «Жокей-клубе», и двое мужчин лет тридцати, белокурых, веселых и живых, носивших испанские имена, но за германскую наружность прозванных Макс и Мориц. Девятым был капитан Кордоба, который вяло перелистывал роман Хавьера де Монтепина и время от времени поднимал голову. Он был в штатском – серая визитка, узкие брюки, ботинки – и выглядел очень элегантно.

– Вот наш инженер может рассказать нам об особенностях… – заметила дона Эулалия.

– Нет, я не очень в этом разбираюсь, – уклонился Мартин.

Такой ответ сильно удивил секретаря посольства Пако Тохейру – пухлого, уже изрядно облысевшего к своим тридцати пяти годам галисийца с белокурой бородкой. Он носил очки, от которых нос казался приплюснутым.

– Вас не интересуют автомобили?

– Пожалуй, что нет.

Йунуэн смотрела на Мартина с нежной улыбкой, адресованной ему одному. Он не знал, разделяет ли она его чувство, но был уверен, что не остается безразлична к нему – разумеется, в пределах, дозволенных воспитанной мексиканской барышне из хорошей семьи. Прогуливаясь под благожелательным приглядом тетушки, они беседовали о пустяках и наслаждались паузами, казавшимися Мартину очень многозначительными и даже романтическими. Участие в событиях на севере, о которых он избегал упоминать, но о которых знали все, окутывало его авантюрным и почти героическим флером. Поскольку все уже убедились, что от прямых вопросов он уклоняется, любопытство свое удовлетворяли обходными путями. Спрашивали, например, чем революционеры отличаются от бандитов. Что из себя представляют убийцы и насильники Ороско и Панчо Вилья или что Мартин думает о так называемых сольдадерах – женщинах, сопровождающих войска. Об этом как раз осведомилась одна из сестер Сугасти: губы у нее кривились уничижительно, но глаза горели жадным интересом, а любопытство, скрываемое деланым простодушием, придавало ей особенной женственности.

– Для них это вполне естественно, – немного подумав, ответил Мартин. – Они не представляют даже, что можно поступить иначе. У каждой есть муж, и она идет следом за ним. Никакого драматизма, все просто и легко.

– Безропотно приемля свой горестный удел, – припечатал Тохейра.

Йунуэн вздохнула:

– Какое печальное слово, да? «Безропотно»…

– Это ведь относится не к ним одним, – сказала тетушка. – Самоотречение присуще женщине независимо от ее социального положения. – Она оглядела гостей, давая им осознать важность своей мысли. – К несчастью, нам ли, мексиканкам, этого не знать?

Она – быть может, неосознанно – прикоснулась кончиком веера к тому месту, где на груди, обтянутой черным муслином, висел золотой медальон с миниатюрным портретом расстрелянного мужа.

Вмешалась Ана, вторая сестра Сугасти:

– Могу себе представить, что святыня брака почти для всех них – звук пустой.

Мартин улыбнулся и промолчал.

– Думаю, у этих несчастных на святыни времени не остается… Вы согласны со мной, Мартин?

– Согласен.

– Я видела фотографии в газетах, – сказала Йунуэн, слушавшая очень внимательно. – Как они следуют за войсками, как, нагруженные какими-то тюками и детьми, садятся в поезда. Мужчины обращаются с ними…

Она вздрогнула и осеклась. Взглянула на Мартина, словно у него прося избавления от печальных мыслей.

– Как со скотиной, – резко договорил Тохейра.

– Да, это так, – кивнул Мартин. – Но и мужчины зависят от них: сольдадеры добывают еду, они грабят, обшаривают карманы убитых федералов, стряпают, ухаживают за больными и ранеными.

– Самоотверженно и покорно служат этим неблагодарным… – сказала Роза Сугасти одновременно негодующе и восхищенно.

– Именно так.

– Но эти шлюхи…

Мартин дернулся, как от удара.

– Я думаю, – перебил он, – вы употребили неподходящее слово.

– Какая ужасная жизнь! – воскликнула кузина Йунуэн.

– Но от них есть несомненная польза, – с двусмысленной улыбкой заметил ее муж и тотчас наткнулся на осуждающий взгляд доньи Эулалии. – Они остужают, так сказать, пыл своих мужей… И тем самым оберегают приличных женщин.

– Лишь до известной степени, – возразил Мориц.

– Ну довольно! – не выдержала тетушка. – Сменим тему.

– Иногда они вынуждены идти в бой, – сказал Мартин. – Если надо, они сражаются так же отважно и стойко, как их мужья.

Голубые глаза удивленно скользнули по его лицу. Задержались на маленьком шраме поперек правой скулы.

– И вы сами видели, как они сражаются?

– Ради бога, дитя мое!.. – с упреком воскликнула донья Эулалия.

– Видели?

Тохейра, протиравший очки платком, поглядел на Мартина не без ехидства:

– Ходят слухи, что видели. И не раз.

Мартин не ответил и ему. Он чувствовал на себе взгляд капитана Кордобы, который молча курил и слегка улыбался с безразличным видом, уткнув подбородок в жестко накрахмаленный воротник сорочки и широкий узел галстука.

– А если эти женщины теряют своих мужей? – не унималась Йунуэн.

– То есть если те погибают?

– Да.

Мартин слегка замялся, подыскивая корректный ответ. Искать было особо нечего.

– Тогда они находят себе других, – сказал он наконец.

– А траур не носят?

– Для них это роскошь непозволительная.

Макс высоко поднял белесые, как у альбиноса, брови:

– Роскошь? Вы сказали «роскошь»?

– Именно так я и сказал.

– Иными словами, они спариваются, как животные, с кем попало? – допытывалась кузина.

– С любым, кто защитит и возьмет к себе.

– А если и его убьют?

– Находят третьего.

– И уходят к нему с детьми и всем скарбом?

– Да.

– Какой ужас.

Повисло неловкое молчание. В эту минуту вышел хозяин дома. Дон Антонио Ларедо, который не участвовал в таких вечерах, с чопорной учтивостью поздоровался с гостями и, вверив их попечению сестры, тотчас вернулся в свой кабинет и к своим делам. Разговор принял иное направление – стали обсуждать недавнее открытие в Торговом центре магазина английских товаров для мужчин, а также целебные свойства испанской воды «Карабанья». Роза Сугасти упомянула времена Порфирио Диаса, пожалев, что кое-какие городские проекты он осуществить не успел. Тогда Мориц сообщил, что популярность Мадеро падает, а на юге разгорается восстание Сапаты, и спросил, как расценивает происходящее испанское посольство. Дипломат в ответ лишь благоразумно пожал плечами и раздвинул губы в лисьей улыбке того, кто знает много, а говорит мало.

– Wait and see[25], – только и сказал он.

– Но правдивы ли упорные слухи, будто посол Кологан в отвратительных отношениях с нашим президентом? – допытывался Мориц. – Он якобы поддержал своего американского коллегу, когда тот…

Категоричным вердиктом тетушка Эулалия пресекла дальнейший анализ обстановки.

– Здесь не говорят о политике, – сказала она, описав веером полукруг, куда попали ее племянница, ее кузина и сестры Сугасти. – Дамам и девицам это совсем неинтересно. Хватит с нас на сегодня и этих… сольдадер.

– Но в стране становится горячо, донья Эулалия…

– Нам важно лишь, горяч ли шоколад.

Мартин был занят только Йунуэн, а та по-прежнему поглядывала на него с нежностью. От этого он чувствовал себя счастливым, раскованным и уверенным в ближайшем будущем. И омрачено оно было только одним – капитан Кордоба продолжал за ним наблюдать.

Из особняка Ларедо они вышли вместе. Солнце уже скрылось за дворцом Чапультепек, и желтый свет новомодных электрических фонарей разлился по бульвару Пасео-де-ла-Реформа: двойная линия сверкающих точек выделялась на фоне далекого неба, где, как затухающий пожар, алое еще боролось с темно-синим.

Кордоба тростью показал туда, где напротив кафе «Колон» стояли два наемных экипажа: кучера только что зажгли фонари над козлами.

– Может быть, возьмем?.. Поедем вместе, если не возражаете.

Мартин, сдвинув шляпу на затылок, любовался наступающими сумерками. И погода, и сияющий огнями бульвар располагали к прогулке.

– Я лучше пройдусь. Отсюда до моего отеля – всего полчаса ходу.

– Что ж… – Капитан взглянул на часы. – Тогда я вам составлю компанию… Давайте срежем путь по Сьюдаделе.

Мартин все еще пребывал в сомнениях. Предстояло идти по темным улицам. У него не было оснований не доверять Кордобе, но то, как капитан смотрел и как молчал в присутствии Йунуэн, как холодно и задумчиво улыбался, вселяло смутное беспокойство. Однако больше всего удивляло, что при всем том Хасинто Кордоба был Мартину чем-то симпатичен. Более того, Мартин чувствовал, что симпатия эта взаимна.

– Хорошо. Идемте.

Оставив позади Реформу, они двинулись к Букарели и Сьюдаделе, где улицы были освещены куда более скупо. И довольно долго шли в молчании. Капитан поигрывал тростью, а котелок затенял половину его лица.

– Вы любите Йунуэн? – спросил Кордоба.

Спросил неожиданно, в упор, но при этом тоном естественным и спокойным, словно речь вел о погоде или о мостовой, по которой они шли.

– Надеюсь, вы не истолкуете мои слова превратно, – оправившись от удивления, сказал Мартин, – но вы позволили себе бестактность.

– Вы правы, – все так же спокойно ответил капитан. – Это она и есть.

Он передернул плечами, словно сбрасывая с них груз неведомой ответственности, и через несколько шагов заговорил вновь:

– А знаете – мой отец погиб из-за бестактности.

И в немногих словах, покуда они шли рядом, рассказал подробности. Его отец, полковник артиллерии Сантьяго Кордоба, воевал за республиканцев во времена императора Максимилиана, участвовал в сражениях при Мьяаутлан и Карбонере. В 1886 году его спор с приятелем привел к дуэли, стоившей жизни обоим ее участникам.

– И причиной тоже была бестактность.

– С чьей стороны?

– Да не все ли равно… И я в два года остался сиротой.

Он погрузился в угрюмое молчание, но через минуту нарушил его:

– Говорили, там были замешаны женщины.

И снова замолчал. Они пересекли маленькую площадь, где скамейки и кусты уже тонули в темноте. Фонарь на дальнем углу освещал нижнюю часть капитанова лица – усы и твердо очерченный, решительный подбородок.

– Они были закадычными друзьями, – наконец заговорил он. – Братьями, в сущности. Второй ходил в том же чине. Имя его было Хасинто Карвахаль, и меня назвали в его честь. Дружили еще с той поры, как были кадетами. Люди верные долгу и отважные, люди чести, мексиканцы до мозга костей.

– Но как же…

– Это особенная страна. Нравы здесь своеобразные и жестокие, как вы, наверно, уже могли заметить.

Он негромко, сквозь зубы засмеялся, и Мартин не мог не спросить себя, к чему же приведет их такой необычный разговор. Да уж, надо думать, ни к чему хорошему.

– Они повздорили, – продолжал капитан, – и один сказал другому то, чего не следовало говорить. Допустил, знаете ли, пресловутую бестактность. Они очень любили друг друга, но есть такое, чего не… Ну ладно. Короче говоря, они спокойно сели рядом, каждый взял левой рукой левую руку другого, а правой прижал ствол револьвера к его груди…

Мартин замер – застыл, опираясь на трость.

– Неужели то, что вы мне рассказываете, – правда? – спросил он, не веря своим ушам.

– Чистейшая. Мой отец получил пулю, но успел выстрелить дважды. Оба погибли на месте… Каково?

– Чудовищно…

Мягко сжав его руку, Кордоба предложил продолжить путь.

– О-о нет. Ничего подобного. Просто это Мексика.

Сумерки угасли окончательно, небо заблестело звездами, а в ларьках, киосках, лавочках стали загораться лампы и фонари – бумажные или стеклянные. Редкие и тусклые электрические уличные фонари, перемежаясь с маломощными газовыми, масляными или керосиновыми, заиграли на фасадах отблесками, похожими на желтых, красных и синих светлячков.

– Так что позвольте и мне теперь допустить бестактность… Вы влюблены в Йунуэн Ларедо?

У Мартина пересохло во рту. И голос вдруг стал хриплым.

– А вы?

– Да, разумеется, – очень непринужденно ответил капитан. – И я наблюдаю за вами.

– С какой целью?

– Как человек терпеливый, я изучаю текущий момент. Желаю удостовериться в том, что ее интерес к вам – явление случайное и временное или же нечто более серьезное.

Сарказм обжег Мартину губы.

– Желаете дать мне шанс, капитан Кордоба? Очень великодушно с вашей стороны.

– Зовите меня, пожалуйста, просто Хасинто.

– Будь по-вашему. А что насчет моего собственного интереса, Хасинто?

– Да это в порядке вещей. Вас не в чем упрекнуть. Кто бы не заинтересовался такой женщиной? Даже Макс и Мориц, как вы могли заметить, лелеют надежды.

Несколько шагов он прошел молча и издал пренебрежительный холодной смешок:

– Но шансов у них нет.

И снова замолчал, а потом повернулся к Мартину:

– Мне кажется, это роднит нас с вами.

– Роднит?

– Ну, до известной степени.

– Не до той ли, что сближала вашего отца с его другом?

– Может быть, и до той. Есть нечто общее.

Они уже миновали черные стены Сьюдаделы. В маслянистом свете, шедшем из окна продуктовой лавчонки, стала видна загадочная улыбка капитана.

– Вы ведь у нас проездом, Мартин. Здесь не осядете… Рано или поздно уедете куда-нибудь еще или вернетесь в Испанию.

– Опасаетесь, что захочу увезти Йунуэн? Умыкну ее?

– Не могу исключить такой возможности.

– А если мой, как вы говорите, интерес серьезен? А если она разделяет мои чувства? Что тогда?

– Тогда? Тогда, боюсь, придется мне быть куда бестактнее, чем сейчас.

Они проходили сейчас под фонарем, и их удлинившиеся тени скользили по мостовой. Фонарь осветил тонкую изящную фигуру капитана – трость он держал в правой руке. Заметив, что Мартин наблюдает за ним, он поднял левую, показал, что в ней ничего нет.

– Пожалуйста, поймите меня правильно. Я кадровый военный, могу оценить все, что вы делали в Хуаресе, и отношусь к этому со всем уважением. Вы не похожи на тех, кого можно запугать угрозами, а потому не ищите их в моих словах. Я всего лишь хочу объяснить вам как можно точнее положение дел… Что бы вы сделали на моем месте?

Мартин немного подумал:

– Если бы я увидел, что Йунуэн явно отдает предпочтение другому, я, как кабальеро, отошел бы в сторону.

– Явно?

– Да.

Губы капитана скривились в саркастической усмешке. От желтоватого света лицо его казалось восковым.

– Да, разумеется. – Смех его позванивал сталью и был опасен, как занесенный клинок. – Но видно, что вы не мексиканец.

Секретарь открыл перед ним дверь и закрыл у него за спиной. Окно кабинета Рауля Мадеро в Национальном дворце выходило на запруженную народом площадь Сокало, где мимо двойного здания старинного испанского собора ехали трамваи и экипажи. Сюда Мартина привел по лестницам и коридорам швейцар, сдавший его с рук на руки секретарю, а тот после сорока пяти минут ожидания в приемной под портретом падре Идальго[26] ввел его в кабинет.

– Как я рад видеть вас, дорогой друг! Как я рад!

Брат президента слегка пополнел. Сказываются застолья в «Гамбринусе», подумал Мартин. Слишком много сидит за столом и давно уже не скачет на коне под свист пуль. Они были ровесниками, но Рауль выглядел старше. Оставив тонкие усы, он сбрил бороду, прежде скрывавшую скошенный подбородок, а его элегантный серый костюм-тройка, сорочка с твердым воротничком, шелковый галстук и сверкающие башмаки давно сменили мятую куртку, запыленные гетры и пистолет на боку – в таком обличье Мартин видел его в боях под Хуаресом. Прежним остался лишь теплый блеск глаз – таких же, как у брата.

– Уж простите, смогу уделить вам только несколько минут. Новые неприятности на севере.

– Серьезные?

Рауль неопределенно повел рукой:

– Могут таковыми стать… Паскуаль Ороско отбросил наконец увертки и заявил, что больше не признает президента… Рассказываю вам об этом, потому что очень скоро это станет достоянием гласности. Мы уже пригласили кое-кого из журналистов.

– Ждете последствий?

– Этот негодяй обуян таким тщеславием, что от него ждать можно чего угодно. Раз уж он ввязался в политику, значит решил, что имеет право на все. Он ослеплен собственной гордыней.

Любезно, но несколько рассеянно Рауль жестом предложил посетителю сесть. Тот повиновался, чувствуя себя очень неловко. Виной тому был не прием – вполне сердечный, – а цель его визита.

– Вот именно этого нам и не хватало, – сказал Рауль. – Мало того что генерал Рейес взбунтовал свои части, а Сапата поднял мятеж в Морелосе, так теперь еще и это… По отношению к Рейесу президент, конечно, проявил недопустимую мягкость. – Он нахмурился. – Расстрелял бы тогда, как мы ему советовали, сейчас все вели бы себя поосторожней. Но вы сами знаете, что за человек мой брат, – он патриот, человек чести, но чересчур мягкосердечен. Вот и мечется меж греками и троянцами.

Мартин поднялся. Он даже почувствовал облегчение. Вопрос решился сам собой. Появился прекрасный повод уйти и оставить все как есть. Уважительная причина для Эмилио Улуа и фирмы «Минера Нортенья».

– В таком случае, дон Рауль, не смею вас задерживать больше. У вас есть дела поважней.

– Конечно, но я не могу так поступить с вами. Сядьте-ка, сядьте!

Мартин повиновался. Рауль снял очки и сейчас перебирал бумаги на столе, где стояла в рамке фотография, сделанная во время боев за станцию Бауче и запечатлевшая братьев Мадеро, одетых по-походному, – Франсиско, Густаво, Эмилио и его самого.

– Я никогда не забуду Хуарес и то, что вы там сделали, – сказал Рауль, продолжая просматривать бумаги. – Вы, наверно, пришли насчет концессий, да?

– Да, на разработку залежей Нижней Калифорнии. – Лицо Мартина горело от стыда. – И еще по поводу тарифов на кое-какие продукты, связанные с…

Рауль, подняв голову, прервал его:

– Да-да… Знаю. Но времена сейчас трудные, сами знаете.

– Без сомнения.

Мадейро откинулся на спинку кресла и сказал очень серьезно:

– Я хотел бы посодействовать, но слово «тарифы» не к месту. Это не по моей части. И шахты, боюсь, тоже.

Мартин кивнул, надеясь, что тем все и кончится:

– Понимаю.

Мадейро, казалось, раздумывал, как ему помочь.

– Тем не менее, – оживился он, – министр промышленности Аспири – мой друг. Я могу дать вам мою визитку, – может быть, от этого будет какой-нибудь прок. По крайней мере, гарантирую, что он вас примет.

– Буду вам очень признателен.

Мадеро взял картонный прямоугольничек, обмакнул перо в чернильницу и на обороте вывел несколько строк.

– Не представляете, что тут у нас творится… Сплошные просьбы, ходатайства, требования. Люди почему-то уверены, что достаточно шепнуть словечко президенту – и все мыслимые желания исполнятся.

Он промокнул написанное и протянул визитку Мартину, а тот спрятал ее в бумажник.

– Мне бы хотелось быть вам полезным, но руки связаны. Тем более в наших обстоятельствах. Все, что относится к войне, имеет безусловный приоритет. Сейчас, когда меня произвели в подполковники, а на севере начались проблемы с Ороско, боюсь, мне скоро придется снова надевать военную форму.

Он, как бы покоряясь судьбе, прикоснулся к своему жилету, дотронулся до пуговиц, явно ставших слишком тугими. Потом презрительным взглядом обвел свой уютный кабинет:

– И я об этом не жалею… Мне полезно будет сменить обстановку.

Он поднялся – и Мартин следом.

– Я помню вас в пыли и пороховой гари – там, на берегах Браво: бои, мосты, угроза со стороны гринго… И помню, что́ вы тогда для нас сделали. Жаль, что не могу воздать вам по заслугам.

– Это не важно, – возразил Мартин. – Я был очень рад повидать вас. Благодарю за то, что оказали мне честь и приняли меня.

Мадеро смотрел на него с дружелюбным любопытством.

– Вы позволите поделиться своим недоумением?..

– Разумеется.

– Мне странно, что вы всего лишь инженер в «Минера Нортенья».

– Почему же? – удивился Мартин.

– Сам не знаю. Думал, что ваше положение… Там, в «Гамбринусе», вы были в весьма изысканном обществе…

Мартин покачал головой, устраняя недоразумение:

– Нет-нет, что вы… Я здесь, можно сказать, случайно, в силу обстоятельств. Нечто вроде служебной командировки.

– Судя по всему, служба эта недурно оплачивается.

– Грех жаловаться.

– Это ваше начальство отправило вас ко мне? – заговорщицки подмигнул Мадеро. – В надежде, что затронете душевные струны у товарища по оружию, да?

Мартин снова вспыхнул, не зная, что на это ответить, и проклиная в душе и «Нортенью», и Эмилио Улуа, и всю его свору. Он готов был сейчас провалиться сквозь землю. Но, справившись с растерянностью, улыбнулся как можно более искренне. И сказал прямодушно:

– Даю вам слово, я сопротивлялся как мог.

Мадеро расхохотался и похлопал его по спине:

– Верю! Вы не из тех.

Они остановились у двери в кабинет, которую отворил сам дон Рауль.

– Вы поддерживаете знакомства с людьми Вильи? – осведомился он.

Мартин замялся, вспомнив недавнюю встречу на Сокало.

– Нет, – солгал он. – Что о них известно?

– Одни вернулись домой, другие продолжают воевать. – Он вдруг помрачнел. – Очень может быть, что снова придется прибегнуть к помощи этих людей. Печально звучит, не так ли? Неужто опять пришел час не словам, а пулям?

– А что поделывает полковник Вилья?

Мадеро снова метнул в него быстрый подозрительный взгляд, разбившийся о невинное лицо Мартина, и ответил с напускным безразличием:

– Слышал, сидит на своем ранчо, коров разводит. Мало что известно о нем.

– Ну да, ну да, конечно…

Мадеро пожал Мартину руку с сердечностью, казавшейся искренней.

– Повоевать больше не тянет? – спросил он. – Вернетесь на фронт в случае надобности?

Мартин подумал секунды три:

– Едва ли… То был единичный эпизод. Случайность. Все же я веду другую жизнь.

– Понимаю. И хорошо ведете. А политика – это дурная дорога и иногда приводит к стенке.

Он держал дверь открытой, словно никак не мог расстаться с Мартином. Секретарь в приемной встал из-за стола и хотел было подойти к ним, но Мадеро знаком остановил его. Потом понизил голос и сказал доверительно:

– Знаете, я порой завидую вам… Вы молоды, вы иностранец, перед вами открывается многообещающая карьера. И это позволяет с другой точки зрения увидеть мою несчастную страну, хронически больную самой собой. – Он тяжело вздохнул, сморщился, словно от боли, и произнес угрюмо: – Боюсь, наступают лихие времена, дорогой мой. И вы правильно поступаете, оставаясь на бережку.

7

Известия о революции

То лето было отмечено неопределенностью и сумятицей. Стремительно назревали события. Популярность президента таяла: одни были недовольны тем, как робко идут реформы, а другие – представители консервативных кругов – ненавидели Мадеро за то, что реформы все же идут, и подвергали его форменной травле в прессе. Газет, державших его сторону, становилось все меньше. На юге страны, в крестьянском крае, полновластно правила армия Сапаты, и война перемещалась к северу, где правительственным войскам противостояли мятежники генерала Паскуаля Ороско, именуемые «красными». Для борьбы с ними была сформирована Северная дивизия под командованием генерала Викториано Уэрты, имевшего репутацию военачальника, который умеет добиваться своего и крови не боится. Дивизию усилили иррегулярными частями, и по просьбе президента Мадеро в строй встал бывший полковник, а ныне бригадный генерал Франсиско – или, как его называли, Панчо – Вилья.

– Уже и то хорошо, что ты сейчас не можешь туда вернуться, – сказала Йунуэн Ларедо.

Мартин с печальной улыбкой покачал головой:

– Не уверен, что «хорошо» – подходящее слово. Ведь там моя настоящая работа.

– Что же ты можешь поделать, если шахты закрыты?

Они уже с полной непринужденностью, как принято было у молодежи, говорили друг другу «ты». В этот сияющий теплый воскресный день Мартин сопровождал Йунуэн и ее тетушку в Сочимилко – чудесное зеленое место с каскадом озер и бесчисленными островками, расположенное невдалеке от столицы. Рано утром они отправились туда, чтобы побывать на местном рынке, где продавались цветы и кустарные изделия, и позавтракать под навесом из пальмовых листьев в одном из кафе между огромными местными кипарисами. Донья Эулалия, спасаясь от мошкары, опустила вуаль и ожидала трапезы в гамаке, с раскрытой книгой Ривы Паласио[27] на коленях. Мартин меж тем нанял лодку и пригласил Йунуэн поплавать по каналам.

– Так жарко сегодня. С твоего позволения я сниму пиджак?

– Конечно.

Лодочник столкнул ялик в воду, где на поверхности покачивались водяные лилии, и тот медленно заскользил вдоль илистых берегов. Мартин скинул шляпу-панаму и пиджак, расстегнул жилет. Иногда им встречались другие лодочки, где мужчины без пиджаков катали дам в белых платьях под зонтиками. Все было спокойно, безмолвно и прекрасно. И наводило на мысли о том, каковы были эти райские места до появления конкистадоров. О блаженной Мексике доколониальной эпохи.

– О чем ты думаешь, Мартин?

Он улыбнулся, не сводя с нее глаз. Йунуэн сняла белую соломенную шляпу. Под солнцем блестели ее черные волосы, туго скрученные в два узла ниже затылка.

– О донье Марине, переводчице Эрнана Кортеса.

– О Малинче? – удивилась она. – С чего бы это? При чем тут она?

– Я представил, что у нее были твои глаза – эти противоречащие законам природы синие самоцветы.

– Как это «противоречащие»? Как прикажешь понимать такое?

– Как комплимент.

– Да ты дразнишь меня!

– Вовсе нет. Они слишком красивы для индианки тех времен. Четыреста лет назад таких быть не могло.

– А-а, теперь поняла! – рассмеялась она. – Какой ты глупый!

– Я вполне серьезно. Я представил, как эти закованные в железо грубые испанцы входят в Тлакскалу, или куда там они входили… И Кортес видит ее в первый раз. Вот как я увидел тебя тогда в «Доме с изразцами».

– Ты удивился?

– Я был потрясен.

– И потрясаешься всякий раз, когда видишь меня?

– До безумия.

– Ты не просто глупый, ты еще и сумасшедший.

Йунуэн покосилась на лодочника, который, надвинув шляпу на глаза, работал шестом и не прислушивался к их разговору.

– Малинче решила следовать за этим чужаком, – сказала она вполголоса. – Говорить на его языке, стать его женой. А я ни за кем не следую.

– Это пока.

– Прошу тебя… Хватит говорить глупости.

– Ты веришь, что она влюбилась в него?

Йунуэн в раздумье прикусила нижнюю губу.

– Не знаю, – наконец ответила она. – Увлеклась, по крайней мере… Наверно, на нее произвели впечатление эти странные бородатые люди, пришедшие из-за моря… – Она бестревожно взглянула на него. – Из тех же краев, что и ты.

Ялик спугнул нескольких водоплавающих птиц, устремившихся к берегу. Йунуэн и Мартин молча смотрели им вслед.

– Мексиканке нетрудно плениться тем, кто приходит издалека, – сказала Йунуэн.

– Так ведь есть и англосаксы, которые теперь приходят с севера.

– Они не здесь, не под кожей. – Она показала ему тонкие смуглые запястья, схваченные серебряными обручами. – Так, случайно встречаются… Наша кровь не узнает их.

Мартин, неожиданно осмелев, наклонился и поцеловал запястья, которые она без всякой задней мысли протянула к нему. Нежное прикосновение, пленительный аромат. Губами он почувствовал под кожей удары ее сердца. Мгновение она была неподвижна, потом не отдернула, а медленно и плавно отняла руки. Снова покосилась на лодочника и взглянула на деревья, окаймлявшие канал.

– Когда-нибудь ты уедешь отсюда, разве не так?

– Мне незачем уезжать отсюда одному.

Йунуэн внезапно сделалась очень серьезна. Отвела глаза и замолчала, а Мартин смотрел на нее как завороженный. Здесь, в этом месте, над которым не властны были ни время, ни ход истории, она казалась естественной частью первозданного пейзажа. Каким-то колдовским образом сплавляла воедино прошлое и настоящее. И это тревожило самые глубины его души: Мартин не знал, вправду ли он любит эту девушку или только думает, что любит, ее ли самое он любит или то, что символизируют ее глаза, порожденные смешением рас, и ее кожа медного оттенка. Ее кровь, бьющаяся в жилах, к которым он прикоснулся губами. И он не впервые чувствовал это. Иногда, просыпаясь посреди ночи в своем номере – после Хуареса он вообще стал скверно спать, – он думал, что любит не женщину по имени Йунуэн, а саму Мексику, воплощенную в ней.

– Какое трагическое и удивительное время мы переживаем, правда ведь? – сказал он вслух.

Она взглянула на него растерянно, непонимающе – что он имел в виду? Мартин с улыбкой пояснил:

– Я о том, что один мир рушится, а другой возникает… Зарождается новая раса.

Йунуэн, немного подумав, кивнула:

– Есть множество причин ненавидеть испанцев, – сказала она, тоже улыбнувшись. – И чтобы любить их.

Мартин значительно воздел палец:

– Мне нравится это слово.

– «Ненавидеть»? – спросила она с притворным простодушием.

– «Любить».

Йунуэн снова незаметно взглянула на лодочника.

– Odi et amo[28], – сказала она шепотом. – Так написал один древнеримский поэт.

– Ненавижу и люблю?

– Да.

– Мне тоже нравится эта формула.

Катание завершилось. Лодочник причалил к деревянным мосткам, Мартин надел пиджак и шляпу, помог Йунуэн выйти на сушу. Они неторопливо двинулись по узкому берегу в сторону кафе, не держась за руки, а лишь чуть касаясь друг друга. Сердце у него от счастья билось учащенно.

– Тетушка проснулась, – сказала Йунуэн. – И кажется, нашла себе компанию.

В самом деле – под навесом из пальмовых листьев сидела донья Эулалия, занятая беседой с каким-то человеком в военной форме, в высоких сверкающих сапогах, с кобурой на боку; рука у него была на перевязи.

– Какой сюрприз… Это Хасинто Кордоба. – Йунуэн повернулась к Мартину и сказала не без смущения: – Разве он не на севере, со своим полком?

День померк в глазах Мартина.

– По всей видимости, – с горечью ответил он, – он уже не там, а здесь.

Они заказали тако с костным мозгом, жаркое из индейки с зеленым перцем, лимонад и мексиканское вино. Угощение пришлось по вкусу даже Мартину, которому присутствие капитана удовольствия не доставляло. А тот, не показывая, что заметил это, вел себя непринужденно и просто, рассказывал, как о чем-то незначащем, о боевых действиях на севере и о том, как получил пулю под Рельяно. После десерта дамы остались в тени в гамаках для лучшего пищеварения, а Кордоба раскурил сигару, и они с Мартином пошли прогуляться под деревьями по берегу озера.

– Заметили? – Капитан глазами показывал на донью Эулалию и Йунуэн. – Они теперь совсем не такие пламенные сторонницы Мадеро, как месяца два назад, когда, как и все наши дамы, были без ума от президента. Теперь поостыли.

– Каково положение на фронте? – осведомился Мартин.

– Я человек военный, а потому мнение свое держу при себе. – Кордоба попыхтел сигарой. – Начальству видней. Или… не видней.

– Мы же доверительно беседуем, капитан…

Тот с наслаждением выпустил облако дыма:

– Хасинто, Хасинто.

– Так вот, Хасинто, мы с вами доверительно беседуем. И меня очень интересует именно ваше мнение.

Капитан сердито дернул головой, поудобнее пристраивая руку на черную шелковую косынку.

– Юг, можно считать, уже потерян для нас. Власть Сапаты уже не свергнуть, а всякого рода репрессии только приблизят голодную смерть. Что касается зверств… – Он замолчал и потом пожал плечами. – Я что-то чересчур разговорился. Одно скажу: я счастлив, что меня отправили на север, а не туда, где идет столь грязная война.

– А что Паскуаль Ороско?

– Он проигрывает. Верней сказать, уже проиграл. И скоро получит от нас все, что ему причитается. Ведет бои на выживание и в один прекрасный день перейдет границу. – Зажав в зубах дымящуюся сигару, он задержал взгляд на Мартине. – Так что скоро, полагаю, вы сможете вернуться на свою шахту.

Сказано было не просто так, и инженер ничего на это не ответил. Они по-прежнему шли берегом озера, где на воде плавно покачивались разномастные лодки, а среди зелени стояли хижины из глины, тростника и камней. Было жарко, и оба ослабили узлы галстуков.

– Видели ли вы генерала Вилью? – спросил Мартин.

– Да, несколько раз. Его возвращение удивило всех. Мы считали его заурядным разбойником, обычным бандитом, а он, оказывается, умеет маневрировать и сражаться. В боях под Парралем, Тлауалило и Конехосом показал себя с наилучшей стороны. Прирожденный воин, подчиненные его обожают, и он поразительно держит их в узде. А «красных» ненавидит как никто. Пленных вешает и расстреливает, глазом не моргнув.

Он снова неловко подвигал рукой на перевязи. За обедом, с которым он не мог справиться одной рукой, Йунуэн помогала ему, нарезая тако, и это не осталось незамеченным Мартином. Как и насмешка, блеснувшая в глазах капитана, когда их взгляды встретились.

– Главная беда с Вильей в том, что он анархист душой и телом, воплощенный беспорядок. Он одновременно гений, действующий по наитию, и опасный негодяй. Войну ведет на свой лад, и нет никакой возможности ввести его в какие-то рамки. Приказы, если они ему не нравятся, он оспаривает или просто не исполняет, а генерала Уэрту посылает куда подальше. Рауль Мадеро, приехавший на фронт, только и делает, что пытается смягчить трения между ними.

– В газетах были намеки на столкновения. Это правда?

– Случались несколько раз. Сначала с полковником-артиллеристом Рубио Наваррете, хотя теперь они первые друзья. Еще рассказывают, будто в Рельяно после боя он чуть не насмерть пришиб подполковника Гарсию Идальго, начальника штаба Уэрты.

Кордоба рассеянно провожал взглядом проплывающую мимо лодку. В ней сидело семейство – родители с несколькими шумными нарядными детьми.

– Предполагаю, что между Вильей и генералом Уэртой добром не кончится.

– То есть?

Мексиканец ответил не сразу. Он все глядел вслед удалявшейся лодке.

– Викториано Уэрта – из сонма вояк злопамятных и молчаливых. О нем идет слава, что он обид не забывает и не прощает.

Держа сигару в зубах, он не сводил глаз с озера. Потом взглянул на небо, где в вышине собирались серые тучки, – казалось, это от них какая-то тень легла на его лицо.

– Скоро будет дождь, – задумчиво пробормотал он.

Потом вынул сигару изо рта и взглянул на Мартина так, словно только что вспомнил о его присутствии.

– Надеюсь, вам не слишком помешало мое появление… Я только что приехал с севера, отправился навестить Йунуэн, а мне сказали, что она и донья Эулалия здесь, в получасе езды на трамвае.

– Причем со мной, – ядовито уточнил Мартин.

– Да, так мне и сказали. С вами.

По лицу Кордобы блуждала неопределенная и безразличная улыбка. Он выпустил облачко дыма и повернулся туда, где все еще предавались сиесте тетушка с племянницей.

– Удивительно красива, а?

Мартин сухо кивнул:

– Без сомнения.

– Восхитительна, даже когда ест истекающий жиром тако.

– Да… Спору нет.

– Как прокатились на лодочке?

– Недурно.

– Мне очень жаль, что я своим появлением омрачил вашу прогулку.

С этими словами он пошел дальше под лучами солнца, проникавшими сквозь листву. Через миг Мартин догнал его.

– Знаете разницу между «проиграть» и «не выиграть»? – вдруг проговорил капитан. – Вы умеете проигрывать, друг мой?

Мартин не ответил. Он думал о Йунуэн, вспоминая, как она помогала Кордобе за столом. И как мексиканец взглянул на него.

– Когда заживет моя рука, вернусь в полк, – продолжал тот. – Но до тех пор вам придется выносить мое общество.

Мартин улыбнулся. Выносить общество этого человека было нетрудно: он чувствовал в нем одновременно и соперника, и сообщника.

– И вашу бестактность, – добавил он.

– Именно так, – улыбнулся капитан словно бы с облегчением. – У вас хорошая память.

Они остановились под свисающими ветвями большой серебристой ивы, взглянули в глаза друг другу.

– Как подвигаются ваши дела с Йунуэн? – спросил капитан.

– Это, пожалуй, уже не бестактность, а дерзость.

– Можете счесть ее таковой.

Мартин сохранил бесстрастие:

– Подвигаются естественным порядком.

– Ну и ну… – Рука, державшая сигару, задвигалась, и в воздухе поплыли спирали дыма. – Какой расплывчатый ответ.

Мартин подбородком показал на его раненую руку:

– Мне кажется, что сегодня вы в образе воина-героя потеснили меня с занятых позиций.

– О-о, как благородно с вашей стороны это признать.

– Что ж поделать?

– Ну, я был далеко, исполняя свой долг. А вы рядом и времени зря не теряли. Согласитесь, что это несправедливо. Так что моя простреленная рука в известной степени уравняла шансы.

– Согласен, – безразлично ответил Мартин.

Любезная улыбка офицера не вязалась с выражением его глаз, холодных и черных, как обсидиан. И в глубине их, предвещая беду, посверкивали искорки недобрых намерений.

– С чем вы согласны?

– С тем, что рано или поздно нам с вами придется выяснить наши отношения.

Капитан приподнял руку на перевязи:

– Думаю, недели через две.

– Да… Через две недели.

Нежданные встречи следовали одна за другой: очередная произошла в отеле «Гиллоу». Незадолго до полудня, когда на Мехико обрушился ливень, Мартин, стряхивая воду с плаща и шляпы, вошел в вестибюль. Сунул мокрый зонтик швейцару – и нос к носу столкнулся с Дианой Палмер. И узнал ее не сразу: она была в дорожном костюме, в шляпе и в наброшенном на плечи клетчатом плаще-макферлане. Следом два боя несли ее багаж – огромный баул и сильно потертый чемодан свиной кожи со множеством отельных наклеек.

– О-о, какой сюрприз… Инженер… Мартин Гаррет, если не ошибаюсь?

Он кивнул, вглядываясь в ее твердо очерченное, чуть костлявое лицо с большими глазами. Суховатая, лишенная всякой смазливости, какая-то мужественная привлекательность, отчасти смягченная тем, что сейчас Диана была слегка накрашена и не носила запыленных сапог, как в Сьюдад-Хуаресе.

– Сеньора Палмер? Журналистка?

– Она самая.

Они протянули друг другу руки. Мартин – влажную от дождя, за что он извинился. Она, как всегда, – сухую и крепкую.

– Прибыли или уезжаете? – учтиво осведомился инженер.

– Только что приехала… Какое совпадение.

Договорились через час выпить в баре по аперитиву. Мартин, пришедший первым, поднялся при ее появлении. Американка сменила дорожный костюм на простое платье из серой шерсти, в котором казалась еще стройней и выше ростом. Голова у нее была непокрыта, волосы собраны в узел, заколоты шпильками и черепаховым гребнем. Глаза были чуть подведены, но губы не тронуты помадой. Веяло от нее неназойливо-легким, трудно определимым ароматом духов с отзвуком чего-то французского.

– Давно мы не виделись с вами. И такие странные воспоминания…

– Да уж…

– Пожалуйста, текилу с лимонным соком, – сказала Диана подошедшему официанту.

– Мне тоже.

Разговор пошел о прошлом и о ее недавних путешествиях. Диана провела три месяца в Европе, посылая репортажи в «Нью-Йорк ивнинг джорнал» и в чикагскую «Дейли трибьюн». Ситуация складывалась сложная и тревожная – турецкий вопрос, волнения в России, вооружение великих держав, напряженность на Балканах. Еще она провела два месяца в Испании, в Сан-Себастьяне, где ей представился случай познакомиться с молодым королем.

– Чрезвычайно элегантный мужчина. Очень воспитанный и обаятельный.

Она пригубила и, кажется, осталась довольна вкусом. Из кармашка маленькой, крокодиловой кожи сумки достала пачку турецких сигарет «Мурад» и вставила одну в нефритовый мундштук.

– По-прежнему не курите? Надеюсь, дым вам не будет мешать?

– Нет, нисколько.

Подавшись вперед, он взял спички с логотипом отеля, лежавшие возле пепельницы, и дал Диане прикурить. Она смотрела на него, пока он подносил огонек к ее сигарете, и не отвела глаз миг спустя, когда окуталась голубоватым дымком.

– Вы не похожи на того инженера, которого я видела в Сьюдад-Хуаресе, – наконец проговорила она, откинулась на спинку кресла, поставила локоть на поручень, зажав мундштук в пальцах. – Тогда вы мне напоминали мальчишку с ободранными коленками, вздумавшего поиграть в войну.

Мартин рассмеялся:

– О боже… Надеюсь, теперь выгляжу поприглядней.

Диана поднесла мундштук к губам. У нее были крупные сильные пальцы с квадратными ногтями – такие больше подошли бы мужчине. Ни колец, ни браслетов.

– Не сомневайтесь. – Она затянулась и медленно выпустила дым.

Заговорили о США и о Мексике, о сложной ситуации между ними. О том, какие интересы преследуют американцы и как через посольство они давят на федеральное правительство.

– Выглядит это совсем нехорошо. И именно поэтому я здесь.

– Будет интервенция? Об этом идет много разговоров.

– Ручаться не могу… Но по тому, как развиваются события, возможно все.

Мартин вспомнил ее спутника:

– А что сталось с тем ирландцем, который сопровождал вас в Хуаресе?

– С Томом Логаном? Не знаю. Остался в Мексике. Если жив еще, думаю, встрял в драку, по его собственному выражению. Воюет.

– С «красными» Ороско или с федералами?

Диана рассмеялась:

– Не думаю, что для него есть разница.

Она продолжала курить и разглядывать Мартина. Потом спросила:

– А как ваши дела?

– Средне… Работы на шахтах прекращены из-за беспорядков. На север ездить стало трудно: никто не гарантирует безопасности. Представьте, как в таких условиях добывать и вывозить серебро. И потому я временно занимаюсь всякой административной работой.

– Вот как… – Она выпустила колечко дыма. – Для такого, как вы, человека действия, это, должно быть, страшно скучно.

– Действовать я начал по воле случая.

– Однако я убедилась, что случай стал для вас счастливым.

– Это было давно.

– Насколько я знаю, в Мексике понятия «давно» не существует.

Она с несвойственной женщинам непринужденностью закинула ногу на ногу, и они четко обрисовались под тканью юбки. При этом из-под подола показались коричневые, хорошо начищенные башмаки и десять сантиметров щиколотки, обтянутой черным шелком чулка.

– Вы видаетесь с вашими… э-э… боевыми товарищами? Я имею в виду Панчо Вилью и его воинство.

– Нет.

– Удивительное все же вам выпало приключение, а?

Она поднесла стакан к губам и, сделав маленький глоток, поставила на стойку.

– Может быть, и так, – коротко ответил Мартин.

Диана с кажущейся небрежностью вытянула руку и указательным пальцем постучала по мундштуку, сбросив пепел на пол. Пепельницу она будто не заметила.

– Дело случая, как вы сказали… Дня два подрывник, а потом опять офисный клерк в крахмальных воротничках и при галстуке.

Мартин улыбнулся:

– Галстук я носил и в Хуаресе.

Ее изучающий взгляд был загадочен.

– Странный вы человек, сеньор Гаррет.

– Не могу отнести к себе это определение.

– А-а, ну конечно… – Она наклонила голову набок, словно это позволило ей взглянуть на собеседника по-новому. – Звучит не очень романтично.

– Во мне нет ни капли романтизма.

– И как же вы себя определили бы?

– Горный инженер, которому нравится его работа.

– И все?

– И все.

– Не разочаровывайте меня, бога ради… А революция? А Мексика?

Мартин не ответил. Он и сам задавал себе подобные вопросы, но вовсе не планировал изливать душу едва знакомой женщине.

– Я собираюсь на север, – сказала Диана, правильно истолковав его молчание. – Хочу увидеть, чем кончится эта история с Ороско. И еще съездить в Морелос. Киножурнал «Пате уикли» заказал мне интервью с Эмилиано Сапатой. Если договорюсь о киносъемке, мне доставят аппаратуру, – впрочем, надежды на это мало.

Она вытряхнула из мундштука окурок и одним движением, отчетливым и твердым, раздавила его в пепельнице. Потом подняла голову, ловя взгляд официанта, но Мартин покачал головой. Тогда она поднялась.

– Если вы не против, я бы с удовольствием посидела с вами за столом.

– Буду рад пригласить вас, – сказал, вставая, Мартин.

Диана минутку подумала. В нерешительности повертела в пальцах мундштук и наконец сунула его в карман.

– К сожалению, сегодня я уже приглашена и на обед, и на ужин. Но мне очень интересно, что вы думаете о нынешнем положении дел, о президенте Мадеро и его людях… Вы видели их в Хуаресе, видите их здесь. Наверняка можете сделать выводы.

– Да уж какие там у меня выводы… Такие же, как у первого встречного.

– Тем не менее. Вы завтра с утра свободны? Позавтракаем?

– Свободен. Но я, признаюсь вам, не люблю отельные завтраки. Лучше в «Санборнс». Это рядом, улица Сан-Франсиско, шесть. В трех кварталах отсюда. Там подают великолепный шоколад и кофе, свежее молоко и чудесный хлеб, прямо из печи.

– Замечательно… Тогда в восемь?

– В восемь.

Они с неожиданной серьезностью смотрели друг на друга. И не решались попрощаться. Наконец Диана порывисто протянула ему руку:

– Рада была снова увидеть вас, сеньор Гаррет.

– Взаимно, сеньора Палмер.

Мартин скверно спал в ту ночь. Встреча и разговор с Дианой воскресили в памяти ситуации и места, в которые ему, скорей всего, едва ли доведется попасть снова. Мартин ворочался с боку на бок, потом зажег свет и попробовал читать, но не мог сосредоточиться – «Примерно в это время зашло солнце. Там эллины остановились, сняли оружие и передохнули»[29], – и наконец, босиком и в пижаме, поднялся, подошел к застекленной двери на крошечный балкон и долго стоял, глядя, как скатываются по стеклу капли дождя, слушая его шум. Непонятно отчего – быть может, виной были ночь и монотонный стук капель, – на душе было смутно и тревожно. Странная тоска сбивала с толку, томила печалью. Что за чушь, думал Мартин, злясь на нее и на себя. Он здоров, у него прекрасная работа и завидное будущее. Ни единой черной тучки на горизонте, если не считать всей этой переменчивой Мексики, где он оказался, да угрожающей улыбки Хасинто Кордобы. Словом, ничего, что могло бы омрачить сильнее, чем это обычно бывает у смертных людей, его молодую жизнь.

И все же, думал он. И все же…

Дробный стук капель по стеклу и крыше не заглушал другие звуки, от которых медленно и сильно билось его сердце, – взрывы и выстрелы. И перед глазами возникали пыльные пустоши, взмокшие от пота люди в огромных шляпах, с винтовками или карабинами в руках. Цокот копыт на галопе, грохот гранат, свист свинца и стали, дым, завивающийся спиралями и уходящий в неправдоподобно синее небо. Сьюдад-Хуарес, который в его мозгу, вышколенном расчетами, виделся геометрическим узором прямых и кривых, углов и парабол, представал воплощением целого мира, был предугадан и загодя прочувствован им, едва лишь он услышал первый выстрел и увидел первого застреленного. Ярость, насилие, кровь, хаос, война – как ускоренное постижение ясности. Как одно из толкований жизни, увиденной глазами греческого воина, мокрого от пота под бронзой своих доспехов, затерявшегося на вражеской территории.

Мартин прижался лбом к стеклу, и холод, разлившись до висков так, что их заломило, утишил бешеный пульс. С наружной стороны окна, запотевшего от его дыхания, ползли струйки дождя, вычерчивая прихотливые – но лишь на первый взгляд – бороздки, подобные текучим кометам, которые перекрещивают свои орбиты, проложенные нерушимыми законами случая.

Он вздрогнул. И испугался того, что все это вдруг вызвало у него ностальгию.

К утру дождь перестал. Мартин неторопливо шагал под хмурым небом, обходя лужи, лавируя в потоке прохожих, трамваев и экипажей, к этому часу уже запрудившем центр города. Войдя в «Санборнс», он убедился, что почти все места за столиками и у стойки заняты. Диана Палмер сидела в глубине зала, у огромных горшков с цветами, отражавшихся в зеркале на стене с рекламой шоколада и какао «Бейкерс». На белом мраморе стола – чашка недопитого кофе, пепельница с двумя окурками, утренние газеты.

– Простите, что заставил вас ждать, – извинился Мартин.

– Нисколько. Вы пунктуальны. Это я пришла гораздо раньше срока.

Пристраивая шляпу на вешалку, Мартин глянул на газеты – «Импарсиаль», «Эль Паис», «Эль Эральдо». Заметил и блокнот с записями карандашом.

– Важные новости?

– Вы еще не видели сегодняшних газет? – удивилась она.

– Нет… Обычно покупаю в киоске на Сокало, но сегодня решил идти прямо сюда.

– Ну, тогда вам лучше будет присесть.

Мартин послушался, глядя на Диану с беспокойством. Та жестом отослала подошедшую было официантку и сказала, понизив голос:

– Панчо Вилья.

– И что с ним случилось? – растерянно спросил Мартин.

– Он арестован.

– То есть как?

– Говорю же, арестован. По приказу генерала Уэрты. Ему грозил расстрел.

– Да это невозможно.

– Вот здесь, – она постучала пальцем по газетам, – имеется подробное изложение событий. Версия, которую, по всей видимости, продвигает правительство, однако, если вспомнить, о ком идет речь, она близка к истине… Как говорится, дыма без огня не бывает.

Мартин начал читать сообщение, а Диана позволила наконец официантке приблизиться к столику.

– Что угодно сеньору? Кофе? Шоколад? – спросила та.

Оторвавшись на миг от чтения, Мартин рассеянно ответил:

– Кофе, пожалуйста.

– Что-нибудь еще? Бриошь, тост?

Он чувствовал, что чем дальше читает, тем сильнее сводит у него желудок.

– Нет, спасибо.

Он взял другую газету, потом третью. Все они толковали событие по-разному, но сходились в главном: в Сьюдад-Хуаресе, ведя бои с войсками Ороско, бригадный генерал Вилья не выполнил приказ генерала Уэрты. Тот обвинил его в неповиновении и приказал расстрелять. Концовка была одинакова во всех газетах, и это означало, что они воспользовались официальным сообщением:

Франсиско Вилья нарушил субординацию, желая завладеть не принадлежащим ему имуществом, а когда ему в этом воспрепятствовали, попытался взбунтовать находящийся у него в подчинении батальон численностью триста человек и был приговорен к расстрелу. Исполнение приговора было остановлено лишь спешным вмешательством полковников Гильермо Рубио Наваррете и Рауля Мадеро, по телеграфу обратившихся к сеньору президенту республики с просьбой о помиловании. Оно пришло в ту минуту, когда Франсиско Вилья уже стоял у стенки и расстрельная команда готовилась к казни.

– Кажется, он увел коня, принадлежавшего местному жителю, а тот пожаловался генералу Уэрте, – сказала Диана. – Генерал приказал вернуть, Вилья отказал наотрез. Уэрта пришел в ярость и воспользовался случаем, чтобы свести старые счеты.

– Невероятно.

– «Эль Эральдо» приводит заявление самого генерала. Читайте.

И Мартин прочел:

Я принял решение отправить арестованного в столицу для предания его суду. Бывший бандит по имени Франсиско Вилья представляет опасность для Северной дивизии, ибо постоянно расшатывает дисциплину во вверенных мне частях.

Ошеломленный Мартин отложил газету в сторону. Официантка принесла заказ, и от горьковатого свежего кофе немного прояснилось в голове.

– Господи… – наконец отреагировал он. – Сам Панчо Вилья, ни больше ни меньше.

– Вы же видите, что творится… Он чудом уцелел… Надолго ли?

– Значит, его везут в Мехико?

– Похоже на то. Я разузнаю и, если будут подробности, сообщу вам. Как бы то ни было, событие громкое, и я должна об этом написать.

Мартин выпил чашку до дна. Диана внимательно наблюдала за ним:

– Вы ведь добром вспоминаете Вилью, не так ли?

– Нелегко ответить на этот вопрос.

Он оглянулся, словно сравнивая то, что видел, с тем, что помнил:

– О его людях у меня остались хорошие воспоминания.

– Несмотря ни на что? На все их зверство и кровожадность? На всех расстрелянных и повешенных?

Мартин улыбнулся, как бы примиряясь с неизбежным:

– Это Мексика.

– Да… – с запинкой произнесла Диана, делая усилие, чтобы понять. – Но ведь все это… так чудовищно. Разве нет?

– Я о том и говорю. Это Мексика.

Никогда прежде Диана Палмер не смотрела на Мартина так, как сейчас.

– Мне казалось, вам нравится здесь, – произнесла она, помолчав.

– Не в том дело, нравится или нет, – ответил он просто. – Это скорее вопрос практический. Я многому учусь здесь.

– Что же, из уст инженера это немало. – Диана немного растерялась. – Но чему тут можно научиться? Что тут есть такого, чего нет в Европе?

– Ни в Европе, ни в Штатах. По крайней мере, в тех цивилизованных краях, откуда вы родом.

– Вы бы очень удивились, узнав, как легко с нас слетает налет цивилизации в наших цивилизованных краях.

– Структуры, – ответил Мартин.

– Что, простите?

– Учусь постигать структуры.

– О господи… Вам сколько лет? Двадцать семь, двадцать восемь?

– Двадцать пять.

– Да это же просто безумие – особенно в таком юном возрасте! У вас что-то с головой, простите.

Мартин промолчал. Диана достала из сумки нефритовый мундштук и пачку «Мурада» – достала и снова спрятала, не закурив.

– Это удивительно. «Структуры», вы сказали?

– Сказал.

Диана подалась вперед, облокотившись о стол. Сосредоточенно впилась взглядом в его лицо. Через минуту откинулась на спинку стула.

– Да… И в самом деле вы заматерели за те дни, что провели на севере. И теперь не похожи на мальчугана, играющего в войну.

Она поднялась, открыла сумку и подозвала официантку. Растерянно покачала головой, не сводя глаз с Мартина:

– И я нисколько не удивлюсь, если вы захотите туда вернуться.

Эмилио Улуа, по своему обыкновению, был едок, как серная кислота. Ситуация доставляла ему наслаждение.

– Похоже, у вашего друга Панчо Вильи крупные неприятности.

– Он мне не друг.

– Да? А мне казалось, вы в дружбе со всей этой братией. Со всеми этими смутьянами, не приученными к порядку. Хороший урок президенту Мадеро, а? Прижать к ногтю тех, кто привел его к власти, да так, чтобы сделала это федеральная армия, с которой он прежде воевал. Столько обещаний, столько разговоров – и вот чем кончилось.

Они шагали по гравийной дорожке Аламеды, пересекая парк по диагонали в сторону офиса «Нортенья». Возвращались с рабочей встречи в Школе горных инженеров и уже оставили позади строящееся здание нового Национального театра – между лесов еще виднелся современный стальной каркас.

– А второй ваш дружок, президентов братец Рауль, отправился на север пострелять… Вот ведь семейка, а… Рассчитывали, небось, что с уходом Порфирио Диаса все решится само собой, но проповедь читать – не пшеницу жать. Вот теперь расплачиваются, и, боюсь, платить им придется дорого.

Улуа окинул быстрым и презрительным взглядом уличного торговца, заступившего им дорогу, и, не обращая на него внимания, пошел дальше.

– Вы тоже поедете на север, Гаррет. В Парраль.

Вот так новости, удивился Мартин.

– Но положение таково, что…

Мексиканец надменно отмахнулся:

– Слушать ничего не хочу! Вы в подобных ситуациях как рыба в воде. Справитесь и на этот раз.

Мартин пытался осмыслить услышанное:

– А что я буду делать в Паррале, дон Эмилио?

– Поедете ненадолго – дня на четыре, на пять. Компания «Пеньяройя» успешно поглощает концерн «Фигероа», и Мадрид просит нас представить самые свежие сведения о Сьерра-Мадре-Орьенталь. Сделать это предстоит вам.

– Да почему мне?

Улуа, рассеянно оглядывая деревья и железные скамейки парка, будто не слышал его.

– Я подготовил встречу с нашими сотрудниками, – продолжал он, – а мой секретарь закажет вам билет на поезд и хороший номер в отеле «Идальго». Повидаетесь с директорами и управляющими тамошних шахт, как закрытых, так и тех, что еще пока работают.

– Дон Эмилио, но я всего лишь инженер.

– С хорошими связями – по крайней мере, таково общее мнение. Не разлей вода с музыкантами, так что кому же, как не вам, заказывать им музыку. Кроме того…

Он остановился и наконец взглянул на Мартина. За спиной у него журчал каменный фонтан и возвышался памятник Хуаресу – беломраморная колоннада, львы и лавровый венок с надписью в центре: «В ознаменование заслуг – Отчизна».

– Скрепя сердце признаю… Ваши действия с медным колчеданом в Нижней Калифорнии оказались очень эффективны. И уж не знаю, чем вы их улестили, но в министерстве от вас в восторге. Я на днях обедал в «Сильвэне» с Аспири, и он превозносил вас до небес. Этот милейший гачупин, говорит. Как-то удалось вам в душу к ним влезть.

Помолчав, он пожал плечами и похлопал себя по груди – в том месте, где находится внутренний карман.

– Правда, следом предполагается мой выход – с раскрытым бумажником – и раздача всего, что причитается каждому. Но почву подготовили вы.

Несколько птиц пролетели над ними, и одна голубка пустила отвесную струйку помета, которая едва не попала на шляпу Улуа. Тот мрачно посмотрел вверх, а потом на Мартина, словно виня его в этом происшествии.

– А мне вы несимпатичны.

– Догадываюсь, – смиренно отвечал тот.

– И если бы не…

– И об этом тоже.

Мексиканец хмуро оглядывал его. И явно пытался уяснить, чего в этих репликах больше – покорности или дерзости. Потом несколько успокоился и сказал:

– Не знаю, что будет, если все это переменится… Но пока что ваши революционные подвиги оказываются рентабельны. И для нашей компании тоже. Ходят слухи, что вы свой человек у братьев Мадеро.

– Я не делал ничего, чтобы поддерживать эту ложь. Скорей наоборот. Я пытаюсь…

– Бросьте выкручиваться. Нравится вам или нет, но вы ввязались в политику.

– О какой политике вы говорите?.. Я всего лишь выполняю свою работу. По крайней мере, ту, что можно делать здесь.

– О том и речь. Все те оппортунисты, которые в нашей отрасли жмутся к правительству, теперь смотрят на нас косо. В будущем вам это может выйти боком, но пока играет нам на руку. Вам – и нам. И кости нам теперь выпали отличные. Так что будем пользоваться этим, пока можно.

– А когда это везение кончится?

– Тогда каждый будет устраиваться как может, – угрюмо усмехнулся Улуа. – И пусть Господь своих признает.

С тех пор как федеральные войска взяли Парраль, в городе стало спокойно. Происшествий почти не было, а если и случались, то незначительные. После нелегкого путешествия в воинском эшелоне Мартин поселился в отеле «Идальго» – современном, фешенебельном и с прекрасной кухней. Жизнь в городе текла ровно, так что он смог вполне успешно справиться со своей миссией: хватило двух дней напряженных переговоров с управляющими «Минеры Нортеньи», чтобы выработать общую линию и подготовить доклад для Эмилио Улуа. Работа шахт на северо-западе была нарушена из-за войны и смуты: одни закрылись, другие резко сократили добычу. Компания теряла большие деньги, и даже такие крупные предприятия в самом Паррале, как знаменитая «Ла Приета», отданная в концессию американской фирме «Негрита Смелтинг & К», столкнулись со значительными трудностями. Все мечтали о возвращении политической стабильности, но правительство, по всей видимости, было не в силах ее обеспечить.

За день до возвращения в столицу Мартин в белом полотняном костюме и в шляпе-панаме завтракал на террасе ресторана «Эспуэла», стоявшего перед дворцом Альварадо, как вдруг услышал разговор за соседним столиком. Двое офицеров, капитан и майор, толковали о своих делах, и тот, что был выше чином, весьма уничижительно отозвался об иррегулярной бригаде Дуранго и об одном из ее командиров, майоре Гарсе. При упоминании этого имени Мартин вздрогнул и обратился к ним:

– Прошу прощения, господа, но я невольно подслушал ваш разговор… Речь идет о Хеновево Гарсе?

Офицеры взглянули на него с опасливым недоверием, но, рассмотрев повнимательней, просветлели. Ответил ему капитан:

– С кем имеем честь?

– О-о, виноват, не представился… – Он встал. – Мартин Гаррет, инженер.

– Вы испанец?

– Да. Здесь, в Паррале, я по работе.

– И знаете, кто такой Гарса? – удивились офицеры.

– Мы с ним познакомились, когда мадеристы штурмовали Хуарес. Гарса тогда командовал одним из отрядов Панчо Вильи, а ко мне отнесся по-доброму.

– Вы, должно быть, один из очень немногих, кто сохранил об этих бандитах добрую память… Этот сброд понятия не имеет о дисциплине и стяжал себе здесь печальную славу.

– Здесь?

– Да, именно здесь. Эта одиозная бригада Дуранго – хотя никакая она не бригада, дай бог, чтобы на батальон натянуть, – размещена тут поблизости и должна прикрывать «Ла Приету».

– Вы имеете в виду шахту?

– Что же еще?.. Там недели три назад «красные» попытались устроить акт саботажа. А поскольку владеют шахтой гринго, а их лучше не злить, Гарсе и его людям поручили присматривать за этим местом до прибытия федеральных войск.

Мартин поблагодарил за предоставленные сведения, заплатил за офицеров, согласившихся на это после учтивого сопротивления, вернулся в отель и, немного подумав, заказал «багги». Лошадь короткой рысью покатила двухколесный экипаж к выезду из города и вниз по извилистой дороге, а Мартин, сидя на козлах, держал вожжи и рассматривал такие знакомые ему бурые и красноватые терриконы, изъеденные ржавчиной трубопроводы, башни из железа и дерева, венчающие вход в шахту. Воздух был пропитан запахами израненной земли и оголенных минералов.

На склоне холма – как раз там, где начинался подъем, – в окружении чахлых деревьев стояла кучка бараков и лачуг. Пастух, приглядывавший за своей скотиной, сдвинул шляпу со лба, чтобы лучше разглядеть подъезжавшего Мартина.

– Где тут войско? – спросил тот.

Пастух молча показал вверх. Мартин тряхнул вожжами, и коляска объехала обросшую тиной, потрескавшуюся и пересохшую портомойню. По другую сторону ее в дверях лачуги сидели двое и безразлично смотрели на приближение Мартина. Они не шевельнулись, когда он поравнялся с ними, и только повернули к нему бесстрастные индейские лица, покрытые многодневной щетиной. Одеты оба были по-крестьянски – белые, очень грязные штаны, кожаные сандалии уараче, огромные сомбреро. К камню возле большого кувшина были прислонены две винтовки «спрингфилд» с прикладами, истертыми от старости, как подошвы башмаков, а на стволах висели патронташи.

– Вы из бригады Дуранго?

Они смотрели на него молча, не выказывая интереса. Наконец один, основательно поковыряв в носу, разверз уста:

– Чего угодно, сеньор?

– Ищу майора Хеновево Гарсу.

– А он вас искал?

– Он еще не знает, что я тут.

– Как вас звать-величать?

– Мартин Гаррет.

Мексиканец неторопливо смерил его взглядом с головы до ног, словно оценивая. А второй, не меняя позу и только повернув голову, крикнул в дверь:

– Твоюжмать!

Изнутри донеслось какое-то урчание, и на пороге возник человек – приземистый, коренастый, усатый, по пояс голый и заспанный: одной рукой он прикрывал от яркого света глаза, в другой держал дымящуюся самокрутку с марихуаной.

– Ну какого… разбудили? Что у вас тут?

В сердце Мартина тотчас плеснула такая радость узнавания, что он громко рассмеялся.

– Рад вас видеть, сержант, – сказал он.

Тот смотрел на него, щурясь, и в растерянности скреб живот. Потом вдруг широко разинул рот и просиял:

– Ах, чтоб меня! Это ж наш инженер, дьявол его дери!

– Сукины дети взяли нас врасплох, – горестно докончил свой рассказ Хеновево Гарса. – Федералы окружили, разоружили, а потом увезли нашего генерала Вилью.

Он вел рассказ в своем духе и стиле с самого начала, после того как схлынуло удивление и разомкнулись объятия и они перешагнули порог дощатого сарая, откуда человек двадцать чумазых бойцов сидя или стоя смотрели на Мартина с хмурым любопытством. Было душно; перемешивались запахи пота, грязной одежды, сигарного дыма и вонючих окурков.

– Так что, инженер, поимели нас в хвост и в гриву.

Гарса говорил медленно, не переставая оттачивать шпоры, предназначенные для ног бойцового петуха, сидевшего в клетке на ломаном снарядном ящике, – желтый петух с длинной сильной шеей был так неподвижен, что казался чучелом.

– По полной программе…

Майор рассказал о распре между Викториано Уэртой и Панчо Вильей – притом что первый давно искал повод поставить второго на место. И Панчо наконец сам облегчил ему задачу – он отнял кобылу у торговца по имени Руссек, который пошел жаловаться к Уэрте, а тот велел вернуть чужую собственность. Вилья же послал его подальше, после чего ход событий ускорился. Вилью разоружили, арестовали, а в пять утра поставили к стенке. Он до последнего момента не верил, что это все всерьез, – думал, представление устраивают, попугать хотят, – пока не увидел шесть наведенных на него стволов. Расстрельная команда готова была открыть огонь, но в этот миг, загнав по дороге нескольких коней, примчался Рауль Мадеро с телеграммой от президента. Тот приказал отменить казнь и отправить Вилью в столицу, где его будут судить.

– Обошлись, как с псом шелудивым, понимаешь ты? С самим Панчо Вильей! Кокнуть хотели, как бродягу последнего!..

Гарса замолчал и обвел взглядом своих людей, словно беря их в свидетели. На майоре была выцветшая короткая куртка, грязная рубашка без воротника, заплатанные на коленях штаны. Кончики ногтей обведены черной каймой.

– Дон Франсиско Мадеро, – продолжал он, – не тех людей слушает. Не тех! Он даже не отменяет прежние законы. А покуда наш Панчо Вилья, который за него кровь проливал, сидит в каталажке, сеньор президент принимает эту тварь Уэрту, любезностей ему отвешивает полные руки и производит в дивизионные генералы.

Он снова оглядел бойцов – заросших многодневной щетиной, грязных, косматых, с воспаленными от марихуаны глазами. Он и сам, как показалось Мартину, похудел по сравнению с тем, каким был в Хуаресе; полуседые усы обвисли, как крысиные хвосты, а шрам, тянувшийся от виска к правому углу рта, еще больше старил его.

– А мы здесь заживо гнием, представь… Такое зло берет, как подумаю.

Большим пальцем он попробовал шпоры и остался доволен. Отложил их в сторону.

– Вот ей-богу, кажется, что они там, в правительстве, с ума посходили.

Мартин не знал, что ответить на это.

– Уверен, что это недоразумение, – все же нашелся он. – Увидите, его скоро освободят.

– Да? А мне вот сдается, что нет. Теперь, когда засадили за решетку, на него всех собак повесят, всё ему припомнят. Про кобылу уже речи нет – теперь спросят и за то, что с чужими женами блудил, и за то, что присвоил двести семьдесят тысяч песо… А он ведь и вправду их взял. Но для чего взял? Чтобы войско кормить, потому что от правительства, за которое мы бьемся и гибнем, ломаного грошика не дождешься… – Гарса понизил голос, чтобы не слышали остальные: – Набрешут и про золото в Хуаресе.

Воспоминания ожили в душе Мартина. Зазвучало эхо давней тайны.

– Что-нибудь новое?

– Да нет, инженер. Как сквозь землю провалилось.

Вошли Макловия Анхелес и с ней еще одна сольдадера, неся чугун с атоле[30] и корзину лепешек, и бойцы обступили женщин в ожидании своей очереди. Макловия издали бесстрастно посмотрела на Мартина, никак не показав, что узнала его. На боку у нее по-прежнему висел револьвер в кобуре; индейское лицо с приплюснутым носом и толстыми губами, как и раньше, было сурово. Она тоже похудела, а под большими черными глазами залегли темные круги.

– Желаешь? – предложил Гарса.

Мартину было неудобно отказываться, и майор самолично принес ему порцию, а потом присел рядом на корточки. Мартин стал есть, но без особой охоты. Атоле был кислый, а тортильи холодные и пересушенные.

– Ну что? Мы заслуживаем кормежки получше, а? – спросил наблюдавший за ним майор.

– Наверно…

– Не наверно, а точно. Со всем уважением, в рот нельзя взять. Панчо Вилья жил на своем ранчо, но вернулся, потому что президент попросил его вернуться.

– Это так.

– Разумеется, так. И мы вместе с ним пошли воевать, показывая, кто мы и чего стоим… Все знают, что мы делали.

– По правде сказать, в газетах вас почти не упоминают. Пишут только о федеральных войсках и о национальной армии.

– Замалчивают! В Тлауалило мы жестко сцепились с людьми Ороско. Разнесли хвост их колонны, пленных всех перебили. Ты знал об этом?

– Нет.

– А под Конехосом опять же наша бригада врезала им… В столичных газетах об этом тоже не писали?

– Тоже. Ни словечка о вас не было.

– А как мы гнали этих свиней-«колорадос» от Хименеса до Эскалона! Кого живыми взяли – повесили или расстреляли. А в Рельяно, где на каждого нашего приходилось трое ихних, тоже не спасовали… Этот предатель Уэрта обязан нам по гроб жизни.

Казалось, что это имя в буквальном смысле у него поперек горла: Гарса с трудом проглотил кусок и запил водой.

– Эти мрази нас там бросили… Боеприпасов не дали… По десять патронов на брата, представь!

Мартин наконец дожевал тортилью. Макловия Анхелес с каменно-непроницаемым лицом наблюдала за ним издали. Мартин хотел было вытащить платок, чтобы вытереть пальцы, но передумал. И вытер их о низы брюк, хоть и знал, что тем самым приговаривает их к прачечной. Хеновево Гарса поглядел на него одобрительно.

– Да и сеньор Мадеро хорош, – сказал он чуть погодя. – Несколько лет морочил нам голову посулами и обещаниями, которые так и не сумел выполнить… А теперь войском считает одних федералов… Кинул он нас, попросту говоря.

– И что же с вами будет? Снова отправят воевать?

– Все это плохо пахнет, – качнул головой мексиканец. – Ходят слухи, что бригаду расформируют… Людей распишут по взводам регулярной армии, а нас, командиров, отправят по домам, у кого они есть. С пустым карманом, с холодными ногами и раскаленным котелком. Там и сгниешь.

Тяжело вздохнув, он открыл кожаный кисет и извлек оттуда заранее свернутую самокрутку:

– А ты по-прежнему не куришь, инженер?

– Не курю.

Майор достал зажигалку с желтым фитилем, ладонью крутанул колесико. Сощурился от густого терпкого дыма.

– Потому и бегут люди. Дезертируют. Дураков-то нет… Остаемся мы – самые надежные. – Он показал на своих бойцов. – Твоюжмать и прочие… Из своей шкуры не выскочишь… Знаешь поговорку – «Попугаем родился, зеленым и помрешь»? Однако даже самые лучшие устали. Уйдет Панчо Вилья – уйдет и последняя надежда.

Он замолчал и задумался. Затянулся самокруткой, выпустил дым через ноздри и повторил:

– Последняя надежда.

Макловия, по-прежнему не сводя глаз с Мартина, собирала посуду. Гарса заметил ее:

– А-а, вот она, моя старуха. Ты видел ее? Верна, как собака.

– Вы счастливый человек, майор.

– Чего ж я буду возражать, если так оно и есть? Мне повезло с бабой.

Он наклонил голову и провел загрубелой ладонью по седеющим волосам. Потом добродушно улыбнулся:

– Ты ей пришелся по сердцу, инженер. Нравишься ей.

– Вот бы не подумал, – удивился Мартин.

– Ну еще бы! Она у меня такая.

Он все так же сидел на корточках и задумчиво покуривал. Сказал немного погодя:

– В Рельяно, когда нам так солоно пришлось, потом, ночью уже, ты всплыл у нас в разговоре… Я ее спросил: вот если меня грохнут, за кого бы она пошла замуж? Она задумалась – ты ведь знаешь, она попусту болтать не любит, – а потом сказала: «За инженера».

– Да ты шутишь, майор.

– Вот и нет. Так она сказала, этими самыми словами.

Мартин недоверчиво отмахнулся:

– Быть того не может. Мы с ней двух слов друг другу не сказали.

– Это ее суровый вид с толку сбивает. Шутить не любит, уж что есть, то есть.

Он затянулся в последний раз и погасил окурок о землю.

– Так или иначе, но хорошо, что она тебя назвала. – Майор повел вокруг себя опасным взглядом. – Назвала бы кого иного, я бы ей шею свернул.

И улыбнулся скупо и зловеще. Мартин же продолжал недоумевать:

– А в чем разница?

– Ты чистый.

– Что значит «чистый»?

– Сам знаешь.

Он поднялся на ноги, растирая поясницу. И Мартин тоже встал.

– Просьбица до тебя есть, инженер.

– Слушаю. Выполню, какая бы ни была.

– Ты живешь в другом мире, знаешься с большими людьми… Устрой так, чтобы навестить генерала Вилью в тюрьме.

– Ну, допустим. А дальше что?

– Если получится, скажи ему, почему мы сидим здесь тише воды ниже травы… Скажи, что не вышли защищать его от этой измены, потому что стоит только нам дернуться, как нас в пыль раскатают. Но те, кто остался, – остались верны ему. И что мы до сих пор верим, что нет закона выше, чем умереть за него.

Майор, надевая старую шляпу с жестяной звездой на тулье, подошел к дверям. Мартин направился следом. Вдвоем они вышли наружу, под открытое небо, сиявшее так ярко, что глазам было больно.

– Передашь Вилье, если свидитесь?

– Обещаю.

Поставив винтовку меж колен, у входа в шахту дремал часовой. Гарса окликнул его, и тот открыл глаза, приподнялся.

– Вот же сукины дети, – пробормотал майор. – Нагрянет противник – всем нам крышка.

– Он далеко.

– Да я не про одних «колорадос» толкую…

– А-а.

Бурые терриконы громоздились на склоне холма, а ниже, на равнине, раскинулся Парраль. Отблеск солнца на глади реки казался клинком, рассекающим приземистые белые домики предместий.

– Хорошо хоть у тебя дела пошли, – сказал Гарса.

– Да я просто вернулся к своему делу.

– После всего, что ты устроил в Хуаресе и в Монашьем Овраге, да с твоей ученостью, они бы должны были назначить тебя министром чего-нибудь.

Мартин рассмеялся:

– Политика не для меня. Кроме того, я все же остаюсь испанцем.

– Однако в Хуаресе воевал не хуже мексиканца.

Они дошли до коляски Мартина и попрощались за руку.

– Что теперь намерен делать, майор?

– Кабы я знал… Хотелось заработать на этом столько, чтоб купить маленькое ранчо да разводить там скотину… И жить там с моей Макловией… Но как бы не так. Жалованье – меньше тридцати песо: это если платят. А к федералам завербоваться мне уже поздно.

– Но революция…

Гарса поглядел на него пристально. Тянущийся из-под поля шляпы шрам казался глубже и темнее.

– Чушь не мели, инженер. О какой революции ты толкуешь… Была она – да вся вышла, растаяла в изменах и вранье. Богатые остались такими же, как были, да и бедные тоже. Это говорит тебе тот, кто эту самую революцию делал.

8

Дело чести

Часовые, решетки, опять часовые. Эхо разносит звон ключей, лязг запоров. Коридор тюрьмы Сантьяго Тлателолко напоминал полосу препятствий, но вот наконец открылся неправильной формы, на удивление чисто выметенный двор. А по нему в полном одиночестве, с непокрытой головой, без пиджака, в сорочке, перекрещенной подтяжками, расхаживал, заложив руки за спину, Франсиско Вилья.

– На себя не похож, – прошептала Диана Палмер.

В самом деле, думал Мартин, покуда они подходили ближе. Вилья выглядел неважно – побледнел, похудел, осунулся. Он был небрит, а всклокоченные курчавые волосы давно нуждались в стрижке. На вошедших он глядел с любопытством, как будто не сразу их признав. Но вот наконец густые усы встопорщились от улыбки.

– Ма-ать… – сказал он. Проникнуть к нему оказалось задачей непростой, и, чтобы решить ее, потребовалось объединить усилия. Американкой двигал профессиональный интерес: она желала взять интервью; какую цель преследовал Мартин, он и сам понимал не вполне отчетливо. Может быть, любопытство? Или, может быть, давняя симпатия к Вилье, воскрешенная встречей с майором Гарсой? Надежда получить ответы на вопросы, заданные давным-давно? Или все это, вместе взятое?

Они разговаривали без помехи – лишь двое охранников посматривали на них издали. Переходя из одной части двора в другую, где чередовались свет и тень, Мартин передал Вилье поклон от Хеновево Гарсы, и арестант принял это почти равнодушно.

– Значит, ты видел его и он в порядке?

– Могло быть гораздо хуже, генерал.

Вилья прищелкнул языком:

– Брось ты это… Я здесь всего лишь заключенный Франсиско Вилья.

Диана принялась задавать заготовленные вопросы о текущем положении дел, о целях военной кампании против Ороско и о политических перспективах. Вилья, вопреки обыкновению, отвечал скупо и осторожно. Отбросив апломб и нагловатый напор, столь ему присущие, он, казалось, опасался брать на себя какие-либо обязательства, особенно когда речь зашла о предстоящем процессе и о полной потере интереса к нему со стороны президента Мадеро.

– Право, не знаю, сеньора, что сказать вам по этому поводу. Поживем – увидим.

– Однако президент до сих пор не выступил в вашу поддержку. Вас это не удивляет?

– У дона Панчито свои причины вести себя так, а не иначе, свои обязательства. На его плечах – тяжкое бремя, но я знаю, что он ценит меня и не допустит несправедливости.

– А что вы можете сказать о Викториано Уэрте?

– Только одно – меня оболгали в глазах сеньора генерала.

И все его ответы были в том же роде – обтекаемые и уклончивые. Мартин слушал внимательно и рта не раскрывал. Вилья говорил миролюбиво и примирительно, смиренно, осторожно и почти покорно, но Мартин видел его в бою, да и потом, на улице Платерос, перед тем как Вилья по личной просьбе самого Мадеро вернулся в строй. А потому считал, что немного знает его, и это знание противоречило нынешнему поведению генерала. Подозрения его крепли, когда Вилья поднимал голову – на вопросы Дианы он отвечал, уставившись на носки своих башмаков, – и на миг встречался взглядом с Мартином. И каждый раз в глубине кофейных глаз вспыхивала на миг искорка затаенной злой издевки.

По окончании интервью Вилья вежливо улыбнулся Диане и, показав на Мартина, сказал:

– С вашего позволения, сеньора… хочу сказать инженеру несколько слов наедине.

Потом взял его под руку и отвел в сторону, в угол двора. Косясь на журналистку и двоих охранников, понизил голос:

– Ну что, дружище, в каком виде ты нашел моих людей в Паррале?

– Не в лучшем, – честно ответил Мартин. – Пребывают в унынии и в забросе.

Вилья скривился:

– Их там бросили гнить?

– У меня создалось такое впечатление… Им не доверяют.

– Их презирают, – с горечью процедил Вилья сквозь зубы. – Как и меня. И таких людей! Закаленных в стольких боях! Цвет Мексики!

Он уставился на собственную тень – солнце падало под таким углом, что она съежилась и приплюснулась. И сплюнул, будто выстрелил, так, что плевок попал в самую ее середину.

– Эта тварь Уэрта ненавидит меня и моих людей. Не терпит, чтобы ему перечили. Боится, как бы кто не занял его место. – Он тяжело вздохнул и взглянул на Мартина. – Боится он меня, индеец вшивый, вот и все. Потому и грохнуть хотел, да не дали.

– Я вот не могу понять, генерал, почему же президент терпит все это.

– Дон Панчито – добрый человек. – Вилья воздел руку, словно отпуская президенту этот грех. – И он не виноват. Просто вокруг него столько стервятников, клюющих падаль, что они не дают ему…

– Пусть так… Но Мадеро вам стольким обязан.

– Да, это правда, сущая правда… Обязан. Я ведь слова ему не сказал, когда мы взяли Хуарес и он предпочел мне Ороско и его холодную голову… Наверно, решил так: ну куда мне этот разбойник, на кой черт мне сдался этот дикарь, деревенщина? И правильно решил. И меня отставили, а я стерпел.

– Но ведь потом он позвал вас посоветоваться…

– И это правда. Когда Ороско начал наглеть, дон Панчито послал за мной, стал спрашивать у меня советов, и я ему их давал открыто и честно. Мы как раз тогда с тобой встретились, помнишь?

– Помню, конечно. Я тогда удивился и обрадовался.

– А я жил себе на своем ранчо в Сан-Андресе, вдали от всех и всего. Даже выучился на гитаре играть, представь… И может быть, это было самое счастливое время в моей жизни. Но сеньор президент лично попросил – и я вернулся на службу, и вот погляди, какое я от него схлопотал спасибо.

С унылым видом он поскреб подбородок. Потом вдруг вскинул голову:

– Я влюбился в демократию, а? Как ты считаешь? Но знаешь, эта дамочка платит скупо.

В другом конце двора Диана разговаривала с охранниками и что-то записывала в блокнот. Время от времени она нетерпеливо поглядывала на Мартина и Вилью, но тот не спешил отпускать инженера. И снова схватил его за руку.

– Ведь эти сволочи едва не расстреляли меня, – зашептал он. – Все в дело пошло, всё мне припомнили – и кобылу-то я увел, и приказам не подчинился, и то, и се, и черт, и дьявол… Науськанный предателем Ороско, генерал Уэрта решил выбросить меня из колоды. Знаешь, когда шесть стволов уставились мне в грудь, я чуть было не обделался… Если бы не президентов брат Рауль, там бы меня и кончили.

– Не могу понять, почему президент так себя ведет.

– Я тоже в толк не возьму… Не мычит, как говорится, не телится… Однако же все-таки пошевелился. Знаешь, я думаю, он скоро вытащит меня и из этого дерьма – на то он и президент страны.

– Ему могут не позволить.

– Или сам не захочет. Все, кто раньше под пятой Порфирио Диаса сидел да помалкивал, теперь заделались революционерами и клевещут на тех, которые и вправду сражались за свободу.

Он наконец выпустил руку Мартина из крепкой хватки. Тяжело вздохнул.

– Дьявол меня сюда занес. В тюряге сидеть – хуже, чем в гробу лежать. Разве что за это время научусь толком читать и писать. Меня учит мой сокамерник, один такой из Морелоса, сапатист. Нельзя же всю жизнь чушкой неграмотной оставаться…

Диана и охранники стояли в отдалении, но Вилья все же понизил голос:

– Ты вернешься в Парраль?

– Я вроде бы не собирался.

Мексиканец всматривался в лицо Мартина пытливо и изучающе, словно проникся к нему новым интересом. В лицо, подумал тот, или в самое нутро.

– А все же… смог бы ты снестись с майором Гарсой? – наконец вымолвил Вилья.

– Можно попробовать, – подумав, сказал Мартин.

– Сам понимаешь, потихоньку от всех. Так, чтоб знал он, ты да я.

– А что ему передать?

Вилья заговорил еще тише:

– Что птицы никогда не вьют гнезд на прежнем месте. Улетают в другие страны, или прячутся где-нибудь, или еще чего… И что сейчас пришло время перелетов. – Он подмигнул Мартину как сообщнику. – Понял, о чем я?

– Вроде бы понял.

– И еще скажи, что когда птички отправляются в полет, летят они на север. И само собой, собираются на другом берегу реки Браво. А уж оттуда – в Эль-Пасо, штат Техас.

Мартин еще немного подумал.

– Понял, – сказал он наконец.

– Я знал, что ты поймешь.

Панчо Вилья вдруг на глазах преобразился. Спокойная, лукавая улыбка, вдруг заигравшая на его лице, была улыбкой пумы, которая медленно приближается к беззащитной добыче. Он хлопнул Мартина по плечу, раскатился веселым, полнозвучным, почти грубым хохотом, мельком взглянул на двоих охранников, а потом закрыл глаза, запрокинул голову к синему небу, подставив лицо ласкающему прикосновению солнечных лучей.

В доме Ларедо хозяева и гости допивали кофе и шоколад. С фонографа «Виктор» звучал голос Карузо, исполнявшего «Amor ti vieta»[31]. Через открытые окна, выходившие в патио, мягкий вечерний бриз чуть пошевеливал тюлевые занавески в гостиной, где за столом донья Эулалия и сестры Сугасти играли в бриску[32].

– Козырь – черви!

– Вот и славно… пойду с четверки.

– Ой, господи, нету у меня червей!

– Ну так ступай в банк, деточка.

Мартин и Йунуэн сидели на диване. Покрыв плечи красивой испанской шалью, девушка взволнованно читала вслух стихи из «Скорого поезда»[33]:

Посланью к вам удел сужден счастливый,

Пусть автор этих строк – отныне прах и дым,

Но все же, прочитав, припомнить бы смогли вы

Того, кто обещал явиться к вам живым.

Она замолчала и взглянула на Мартина. Глаза ее вдруг повлажнели, и тот почувствовал внезапный прилив нежности.

– Я всегда останавливаюсь на этом месте, – сказала она, кладя книгу на колени. – Начинаю так волноваться, что не могу читать дальше.

– В самом деле, прекрасные стихи, – заметил Мартин.

Йунуэн покачала головой и сказала почти наивно:

– Это больше чем прекрасные стихи… Пустая платформа… письмо… и этот поезд, следующий своим путем… – Она замолчала, подыскивая слова. – Это печально, как…

– Как наша жизнь?

– Что за глупости? Жизнь вовсе не печальна. Жизнь прекрасна.

Синие самоцветы были все еще подернуты влагой. Мартин показал на книгу:

– Прекрасна до тех пор, пока прекрасна.

– Как ты всегда рассудочен… – с упреком сказала она. – Досада берет от твоей рациональности!

– Ты ошибаешься, друг мой… Ох, если бы все в этом мире было разумно и рационально.

Тетушка и подруги, не принимая участия в разговоре, продолжали партию. Заполнявший гостиную голос Карузо и меркнущий свет навевали светлую грусть. Йунуэн закрыла книгу и посмотрела на Мартина очень серьезно:

– Ты ведь не останешься в Мексике, правда?

В этих неожиданных словах звучал не только вопрос.

– Не знаю, что ответить тебе… – уклончиво сказал Мартин. – Сколько-то времени пробуду здесь…

– А потом?

– До этого «потом» еще далеко. Рано думать об этом.

– Нет! Никогда ничего не бывает рано, – чуть выпятив подбородок, произнесла она убежденно и твердо. – Два дня назад папа говорил со мной о тебе. Его беспокоит твое положение.

Удивленный Мартин откинулся на спинку, закинул ногу на ногу:

– А какое у меня положение?

– Он сказал, что, если ситуация в стране изменится, твои связи с людьми из правительства могут сильно тебе навредить.

– Он ожидает перемен?

– Ну, ты ведь знаешь, какие идут разговоры… Какие ходят слухи… Тревожно как-то…

– В таком случае не хотел бы компрометировать вас моими визитами, – сухо сказал Мартин, ощутив неловкость.

– Пожалуйста, не говори глупости! Никого ты не компрометируешь! Мы тревожимся за тебя, а не за нас… Папа в добрых отношениях с кем надо.

Карузо смолк. Мартин поднялся.

– Поставь что-нибудь повеселее, – попросила Йунуэн.

– Я слабо разбираюсь в музыке.

– Да не важно. Поставь что хочешь.

На столе, рядом с граммофоном, лежали несколько пластинок. Мартин наугад взял одну – это оказалась Нелли Мельба[34] – и, покрутив ручку, бережно поставил под иголку. И вернулся на диван, а вслед ему понеслись первые аккорды арии Джильды из «Риголетто».

– Я имела в виду, – сказала Йунуэн, когда он уселся рядом, – что ты, наверно, не сможешь долго оставаться в Мексике… И что тебе, возможно, придется уехать.

– И это беспокоит твоего отца?

– Это беспокоит меня.

Она произнесла эти слова тихо и нежно. Глядя не на него, а на стол, за которым играли тетушка и сестры Сугасти.

– Ты приедешь в Испанию, Йунуэн? – набрался смелости Мартин.

– Ты хочешь сказать – в том случае, если…

Кончиками пальцами, слегка он коснулся ее тонкой руки:

– Да, разумеется. В том случае, если.

Она по-прежнему смотрела на стол.

– Не знаю.

И с этими словами очень медленно убрала руку, положила ее на закрытую книгу. И еле слышно произнесла:

– Боюсь оказаться на пустой платформе.

Мартин выпрямился и сказал торжественно:

– Никогда, покуда я жив.

Йунуэн наконец взглянула на него. Казалось, синий кварц затуманился.

– Ты уверен, Мартин? Ты способен гарантировать мне…

– Ну, моя жизнь…

– Именно об этом я и говорю… – В том, как она смотрела на него сейчас, не было ничего от юной барышни. – О твоей жизни.

Мартин не знал, что ответить. Он чувствовал себя так, словно ощупью пробирался во тьме. И возникало предчувствие потери – неминуемой и невосполнимой. Он глубоко вздохнул, силясь его рассеять.

– Я наблюдаю за тобой каждый раз, как ты листаешь газеты или иллюстрированные журналы, – продолжала Йунуэн. – Каждый раз, когда кто-то комментирует положение на севере или на юге… Ты никогда не говоришь об этом, но я смотрю на тебя – и все вижу.

– Что «все»?

– Не могу объяснить, у меня ведь нет опыта. Я чувствую это по наитию… Вижу, как ты приходишь, здороваешься с тетушкой, с папой и с нашими друзьями, ведешь себя, как положено воспитанному молодому человеку, каков ты и есть. Такой корректный, такой обаятельный… Настоящий кабальеро. И все же…

– Что?

– И все же иногда ты заставляешь меня думать, что есть люди, на самом деле не принадлежащие к той среде, к которой вроде бы принадлежат…

– И что это значит?

– Не знаю, что это значит, но предчувствую, чем кончится… Я же говорю, «пустыми платформами». И мне от этого страшно.

Последовало долгое молчание. Йунуэн отложила книгу и смотрела, как меркнет свет в окнах. Одна из сестер предложила зажечь керосиновую лампу.

– Ну а Хасинто Кордоба? – спросил Мартин. – Он к какой среде принадлежит?

– О-о, с Чинто все иначе. С ним все ясно и просто. Он военный, и этим все сказано. Он прозрачен. Даже, я бы сказала, предсказуем. Он способен удивить лишь в одном случае – если бы погиб в сражении.

– Он влюблен в тебя.

– Может быть. Мне интересно, влюблен ли ты.

– Прекрасно знаешь, что…

Йунуэн подняла руку, словно собираясь зажать ему рот, но остановилась на полпути.

– Нет. Ничего я не знаю.

Осень и начало зимы были смутны. После бегства мятежника Ороско в Штаты на севере прекратились бои, компания «Нортенья» возобновила добычу, и Мартин чередовал поездки на шахты с работой в столичном офисе. Однако политическая ситуация ухудшалась. Америка через свое посольство развязала кампанию травли президента Мадеро, подрывавшую его и так пошатнувшийся авторитет. Юг по-прежнему был в руках крестьян Эмилиано Сапаты, а сторонники свергнутого режима продолжали плести заговоры. В Веракрусе генерал Феликс Диас поднял мятеж – его быстро подавили, генерала приговорили к смертной казни, но Мадеро смягчил приговор. Но страна расценила это не как жест милосердия, а как признак слабости. Единственной опорой правительства была федеральная армия, а в ней наибольшим влиянием пользовался генерал Уэрта.

– Мне нравится Уэрта, – сказала Диана Палмер. – Я взяла у него интервью, и он был очень обходителен и любезен. И даже пошучивал, чего я никак не ожидала.

Они завершали ужин на веранде ресторана в Чапультепеке – индейка в грейпфрутовом соусе, на десерт – omelette en surprise[35] и чудесный вид на вершины Попокатепетля и Истаксиуатля. Побывав на родине, журналистка вернулась в Мексику и на этот раз работала от «Норт америкэн ревью». И встретились они снова в отеле «Гиллоу».

– Похоже, Уэрта для Мадеро – просто подарок судьбы… Без него…

Диана замолчала, поднося к губам бокал шампанского. На ней было темно-зеленое платье, строгого и скромного фасона; никаких драгоценностей. Волосы под черной шляпкой, заколотые на затылке маленьким черепаховым гребнем, немного смягчали угловатое, твердо очерченное лицо.

– Генерал этот – человек серьезный и замкнутый. Лицо непроницаемое, как у индейского вождя, разве что в очках… Тем не менее он был вполне приветлив. Приятное впечатление произвел.

Промокнув губы салфеткой, журналистка достала из сумки пачку турецких сигарет, вставила одну в мундштук и раскурила, не обращая внимания на осуждающие взгляды дам за соседними столиками.

– Однако солдафон из него так и прет. О президентских выборах высказался очень забавно, правда, тут же предупредил, что это не для печати: сказал, что доверять тринадцати миллионам неграмотных индейцев выборы президента – то же самое, что просить школьников выбрать себе учителя.

Мартин попытался улыбкой скрыть свое недовольство.

– Так и сказал?

– Слово в слово передаю. И добавил еще кое-что, почище… Генерал был на редкость красноречив. Да, так вот, он сказал, что многие ошибочно полагают, будто суть революции – в том, чтобы большинство, не умеющее ни писать, ни читать, завладело собственностью меньшинства, писать и читать умеющего.

– Звонкая фраза, – натянуто улыбнулся Мартин. – Хорошо сказано. И тоже попросил не публиковать?

– Нет, не попросил, но какая разница? Я вставлю в текст и то и другое. Ничего выбрасывать не буду.

– Он разозлится.

– Его право. А интервью – мое.

Мартин сделал глоток:

– Так, получается, вы одобряете Уэрту?

– До некоторой степени. А знаете почему? Потому что он – человек военный, с четкими и ясными представлениями обо всем. В Мексике, где политика так двусмысленна, это большое достоинство.

– Однако он верен президенту…

– Ну, тут нет сомнений. И он всячески это подчеркивал. Я – военный, сказал, и это привязывает меня к моему долгу. Жизнь и шпага принадлежат отчизне и так далее и тому подобное в том же роде.

Она замолчала, вдыхая дым. Где-то среди лиловых цветов, за старыми кипарисами на небольшой эстраде в глубине парка тихо играл оркестр.

– Об испанцах он тоже отзывался нелестно: вы ему несимпатичны. Терпит, потому что в ваших руках бизнес, деньги и влияние. Но, как местный уроженец, смотрит косо.

Мартин допил свой бокал и покачал головой, когда подоспевший официант хотел достать бутылку из ведерка со льдом.

– В своем предубеждении Уэрта, как и многие мексиканцы, несправедлив. Страна очень многим обязана испанцам. Их вклад огромен, пусть даже в прошлом было много зверства, а в настоящем – алчности.

– Вы правы, – кивнула Диана. – В отличие от вас мы, американцы, только грабили. Не возводим соборы, не открываем университеты, ничем не возмещаем отторгнутые земли и сокровища, которые вывозим пароходами и эшелонами… – Она взглянула туда, где в дверях появились несколько человек. – О-о, смотрите… Ваш посол пожаловал.

Мартин тоже заметил Бернардо Кологана – высокого, сухощавого, представительного господина, лысого и седобородого. Один из его спутников, Пако Тохейра, издали им помахал.

– Я брала у него интервью в Пекине, после «боксерского восстания», которое длилось пятьдесят пять дней, – сообщила Диана. – Человек образованный и энергичный. Вы имели с ним дело?

– Очень мало, – улыбнулся Мартин. – Сподвижников Вильи не очень-то привечают в посольстве.

– Неудивительно.

– Поговаривают, что Кологан – не из самых ярых сторонников Мадеро. А правда ли, что он в большой дружбе с послом США?

– Слишком большой, на мой вкус, – поджала губы Диана.

– А то, что Вашингтон рассматривают Уэрту как возможного преемника Мадеро, – тоже правда?

Диана смотрела, как вьется дымок ее сигареты.

– Даже не столько Вашингтон, сколько наш посол, – наконец ответила она. – И не могу сказать, что одобряю деятельность моего соотечественника. Генри Лейн Уилсон – такой изощренный интриган, что способен спрятаться под винтовой лестницей.

Она замолчала, устремив взгляд на вершины далеких вулканов, которые, казалось, парили над завесой низких облаков, густеющих с каждым мигом.

– И мне это не нравится, Мартин! – вдруг воскликнула Диана. – Я люблю свою страну, но мне не нравится то, что мы вытворяем с Мексикой.

Мартин кивнул и попросил счет. Метрдотель любезно подал его на серебряном подносике.

– Любопытно слышать такое из уст гринги.

– Но ведь это правда! – сказала она. – Одержимые желанием сделать так, чтобы от границы до самой Панамы не было ничего прочного и устойчивого, мы принялись гадить народу, который только-только начал обретать самосознание. И захотел стать нацией.

– Полагаете, это когда-нибудь произойдет?

– Не знаю. Боюсь, что никогда, потому что мы, их северные соседи, полны решимости задушить эти стремления в зародыше.

– Боитесь?

– Да. Мне нравится этот народ, как и вам. И дай бог, чтобы за эту любовь, сеньор испанец, не пришлось заплатить слишком дорого.

Мартин убрал бумажник в карман. Взглянул на Диану с подозрением:

– С чего бы это мне придется платить, да еще дорого?

– Вот и я не знаю… Задувают какие-то зловещие ветры, вам не кажется? Несут с собой стужу.

Во второй половине дня, когда Мартин работал у себя в номере, в дверь постучался бой. И протянул ему визитную карточку Хасинто Кордобы, где было написано: «Нам нужно увидеться. Дело чести».

– Он внизу? – удивленно спросил Мартин.

– Да, сеньор. Ожидает в холле.

Мартин пристегнул воротничок сорочки, завязал галстук и спустился в вестибюль. Кордоба сидел в красном кожаном кресле неподалеку от стойки бара. Повязку он уже снял. Капитан был в штатском – в хорошо сшитой серой тройке, подчеркивавшей стройность фигуры; на столике рядом со шляпой стоял пустой стакан. При появлении инженера Кордоба встал и протянул ему руку, причем Мартин заметил, что от него слегка пахнет спиртным.

– Что случилось? – осведомился он.

Мексиканец встопорщил усы улыбкой одновременно дружеской и отчужденной. Почти рассеянной, отметил Мартин.

– Возвращаюсь в свою часть. Еду на юг.

– Вот как… Уж не знаю, поздравлять или сочувствовать.

– Поздравлять. Я снова в строю.

– И когда же?

– Послезавтра. В Морелос.

– Желаю удачи. Это грязная война.

– Да. Что есть, то есть.

Не присаживаясь, они молча стояли друг напротив друга.

– Очень любезно с вашей стороны, что пришли попрощаться, – решился наконец Мартин прервать молчание.

Мексиканец медленно кивнул. Казалось, он думает о чем-то другом.

– Я, – сказал он, – не хотел уезжать, не поговорив с вами.

– О чем же? – удивился Мартин.

– Я написал на визитке… – Теперь понять смысл его улыбки стало совсем невозможно. – Дело чести.

– Я к вашим услугам.

– Может быть, мы прогуляемся? Хотите подняться к себе за шляпой или за верхней одеждой?

Мартин ощутил внезапную пустоту под ложечкой и покалывание в паху. Капитан продолжал улыбаться, и Мартин понял, что ответом на эту улыбку, сдобренную запахом алкоголя, может быть только «да».

– Не стоит. Пойдемте.

Они вышли из отеля. Солнце закатывалось за крыши старинных, еще колониальной постройки, домов, оставляя в сумерках кипящую уличную суету. Голоса прохожих перемешивались с цоканьем копыт. На углу улицы 5 Мая и Такубы дымили жаровни с тако и кукурузными початками. На тротуарах перед витринами магазинов толпились индейцы в соломенных сомбреро, в штанах, сшитых из одеял, жалкие женщины с наброшенными на голову шалями, с детьми за спиной, хорошо одетые горожане, элегантные дамы. Казалось, там был представлен весь Мехико.

– Каковы ваши намерения в отношении Йунуэн?

Растерявшийся от такого вопроса Мартин ответил не сразу:

– Мои намерения – это мое дело.

– В этом пункте мы с вами расходимся. Полагаю, что и мое дело тоже. От этого отчасти зависит мое будущее, – ответил капитан и рассмеялся как-то по-новому. – Забавно, не правда ли? Офицер, отправляющийся на фронт, толкует о будущем.

– У вас нет никаких прав на Йунуэн, – спокойно сказал Мартин.

– Разумеется. Как и у вас. Права эти предоставит она сама и сама решит кому.

– Не понимаю, к чему вы клоните.

– Не понимаете? Мне кажется, пора прояснить этот вопрос. – Капитан подался вперед и спросил как бы по секрету: – Вы намерены жениться на ней или нет?

– Наверно.

– «Наверно»? Друг мой, это нехорошо звучит.

Тем временем они дошли до улицы Донселес, где вдоль фасадов тянулись лотки с книгами. Мартин подыскивал подходящие случаю слова.

– Думаю, что хотел бы взять ее в жены, – наконец ответил он.

– Думаете?

– Вы слышали, что я сказал.

Кордоба сморщил лоб под полем шляпы:

– Не слышу уверенности в ваших словах.

– Да, я не вполне уверен, – согласился Мартин.

– В собственных чувствах?

– И в ее тоже.

Капитан довольно долго молчал. Он остановился перед лотком и рассеянно оглядывал названия книг.

– Благодарю за откровенность и отплачу вам той же монетой. – Он достал из внутреннего кармана красивый кожаный портсигар. – Потому что я как раз твердо намерен жениться на Йунуэн… Ваше присутствие этому, естественно, препятствует. Ваше, ваше. Испанцы окутаны в Мексике неким романтическим флером, возникшим, наверно, еще во времена конкисты. Кроме того, вы молоды, обаятельны и хороши собой. Приятный молодой человек. Это несомненные достоинства.

Он протянул раскрытый портсигар Мартину, а когда тот молча отказался, поднес ко рту длинную тонкую сигару и принялся раскуривать ее, чиркнув спичкой о стену и спрятав огонек в ладонях.

– А недостаток ваш в том, что вы иностранец и рано или поздно уедете отсюда, – сказал он. – И нашей барышне, если она выйдет за вас, придется последовать за вами. Куда бы вы ни направили свои стопы.

Он замолчал, машинально, не глядя, перебирая книги.

– Мои достоинства – иного рода. Я образован, тоже недурен, а когда надеваю мундир, обретаю воинственный вид, который тешит взоры дам… Делаю неплохую карьеру, располагаю кое-какими средствами. Есть что предложить такой, как Йунуэн. Есть у меня и связи, так что, если не паду смертью храбрых, могу дослужиться до генерала.

Он замолчал, выпуская дым.

– Завтра я уезжаю, как уже сказал, – договорил он. – И хотел бы уехать, сначала устранив все неясности.

Сказано было бесстрастно. Безразлично. Однако деланая холодность тона только подчеркивала дерзость самого высказывания. Мартин был одновременно и заинтересован, и раздражен.

– Что ж, проясните, раз уж затеяли этот разговор.

Кордоба с видом кающегося грешника дважды ударил себя в грудь:

– Конечно-конечно… Сию минуту.

Он снова пососал сигару, а потом пожал плечами:

– Вы мне нравитесь. О дружеских чувствах речь не идет – но нравитесь. И не только из-за своих легендарных подвигов в Хуаресе.

Они прошли улицу и свернули налево. Под огромным рекламным щитом пива «Монтесума» наблюдали за потоком прохожих два конных полицейских: закрепленные на подбородке ремешки фуражек, высокие сапоги, сабли у седла. Промчался автомобиль, расчищая себе дорогу гудками, стреляя выхлопами, смрад которых перемешивался с запахом конского навоза.

– Не хочу уезжать, развязав вам руки.

Он в последний раз набрал в рот дым и бросил окурок. Босоногий нищий, сидевший на корточках, торопливо подобрал его.

– Надо решить дело.

– И как же думаете решать?

Они почти дошли уже до самого Санто-Доминго. Небо, все в мелких облачках, было золотисто-перламутровым. Капитан отогнул манжету и взглянул на часы-браслет.

– Сейчас откроется кабаре на улице Куаутемока… Бывали там?

– Не приходилось.

– Правительство намерено перевести туда все дома терпимости – бордели, проще говоря. Местные жители протестуют, но квартал входит в моду… Вы в самом деле там не бывали?

– Нет.

– В таком случае я вас приглашаю. Тут недавно открылось заведение – называется «Трианон», недурное.

Мартин замялся под взглядом Кордобы, который не сводил с него глаз и ждал ответа, словно бы для того, чтобы начать новый этап эксперимента. Хотелось отказаться, и благоразумие – или инстинкт – подсказывали именно это. Но в темной, каменной пристальности капитанова взгляда угадывалась провокация. И вызов. Мартину вспомнились слова майора Гарсы в Сьюдад-Хуаресе: «Пришла пора узнать, из чьей шкуры больше ремней можно нарезать». Недурно сформулировано, если вдуматься. Очень по-мексикански. Почти карикатура. Мартину даже захотелось рассмеяться. И внезапно прилив гордости прибавил ему отваги.

– Хорошо, – ответил он. – Пойдемте.

Капитан еще мгновение смотрел на него изучающе, словно оценивая, насколько весок был этот ответ. Потом подозвал один из экипажей, стоявших у здания инквизиции. Уселись, возница щелкнул кнутом, и они двинулись вниз, в сторону Сокало. Проезжая мимо Монте-де-Пьедад, Кордоба достал из кармана плоскую серебряную флягу.

– Не желаете глоточек? – Он отвинтил пробку. – Французский коньяк. Великолепный «Хеннесси».

– Нет, не сейчас. Благодарю.

Капитан отпил, прищелкнул языком от удовольствия и спрятал флягу. И с интересом оглядел Мартина.

– Вы при оружии? – неожиданно спросил он.

– Нет.

– А ведь обычно носите с собой маленький револьвер? По нашим временам предосторожность не лишняя. Особенно там, куда мы едем.

– Я думал, это досужие салонные разговоры.

– Ну да, разумеется.

С наигранным безразличием капитан оглядывал улицу. Потом похлопал себя по боку:

– Не беспокойтесь, я не с пустыми руками. Мы защищены.

Кабаре «Трианон» помещалось в старом театре – длинный и узкий зрительный зал, где еще сохранялись боковые ложи с железными перилами и портьерами из красного бархата. Оно претендовало на изысканность, официанты вели себя обходительно. Партер и ложи были заставлены столиками, а в глубине имелась сцена, на которой полдюжины хористок исполняли переведенные с французского песенки. Было душно от густого табачного дыма. Местные девицы уводили клиентов, а в перерывах слышались смех, гул разговоров, хлопанье пробок. Гвоздем программы было выступление Нены Дюпон, пышнотелой блондинки с пронзительным голосом, которая якобы только что приехала из «Фоли-Бержер».

До чего ж бессовестный мужчина,

Я иначе бы жила, не встреть его.

Первого паденья – он причина…

Первого, второго, да и третьего.

Перед Мартином и Хасинто Кордобой, занявшими столик в зале, стояла в серебряном ведерке со льдом почти пустая бутылка «Кукс Империал». Шампанское, изготовленное в США, разлитое в штате Миссури, было скверное, но для капитана происхождение вроде бы значения не имело. И львиная доля досталась ему.

– Йунуэн, – сказал он неожиданно.

С той минуты, как они сели в экипаж, он впервые упомянул ее имя. Мартин, слушавший певичку, медленно обернулся к нему. Выпитое никак не сказывалось на капитане – рука, сжимавшая бокал, была тверда, глаза спокойны, а усы топорщились от неизменной улыбки, учтивой и немного отчужденной.

– О ней говорить, в сущности, больше нечего, – отозвался Мартин.

– А я думаю, есть. Разве что говорить теперь иначе.

– Простите, я не понимаю, о чем вы.

– В какой-то старинной испанской пьесе – не помню точно, Лопе де Веги или Кальдерона, – я нашел такое выражение: «Когда заговорила бумага, языку приходится молчать»[36].

– Ясней мне не стало.

– В самом деле?

– В самом.

– Вот это мне и нравится в вас, Мартин. У вас интересно складывается жизнь, не так ли? Вы ведь человек светский и держитесь соответственно. И умудрились при этом сохранить… Не знаю, как это назвать…

Кордоба задумался, мысленно перебирая варианты. Потом поднял брови:

– Простодушие! Вот! Сохранили толику простодушия.

Потом взял бутылку, долил остатки Мартину и себе и поднял бокал, ни на кого не глядя, словно пил один.

– Я, кажется, уже говорил… – сказал он через миг. – Не могу оставить вас здесь, в тылу у себя… Есть в тактике такое правило, одно из самых основных: нельзя оставлять за спиной очаги вражеского сопротивления…

– Да ведь я вам не враг.

– О-о, не обольщайтесь. Враг. Самый что ни на есть. Пусть вас не обманывает шампанское. И моя улыбка.

– Если есть на свете что-то безобманное, то это ваша улыбка.

– Я вам уже говорил, что вы мне нравитесь. Вы – человек в полном смысле слова.

Капитан откинулся на спинку стула. Потом вдруг, словно осененный некой идеей, поднял палец:

– Помните, я вам рассказывал про отца и его друга?

– Прекрасно помню.

– На мой взгляд, это было чересчур. Взявшись за руки… в упор… никаких шансов ни у того, ни у другого.

– Вы предлагаете мне дуэль?

Кордоба ответил не сразу. Медленно допил бокал и поставил на стол.

– Есть на свете такие дела, которые настоящие мужчины должны решать как положено. За две тысячи лет цивилизации отыскать другой способ так и не сумели.

– Это глупо.

– Может быть. Но есть глупости, которые настоящие мужчины…

Мартин, потеряв терпение, хотел подняться. Ему все это надоело.

– Да подите вы к черту.

Кордоба крепко ухватил его за рукав. Он больше не улыбался.

– Вы не уйдете отсюда по двум причинам, – сказал он очень спокойно. – Первая: я могу двинуться следом и пристрелить вас на улице, как собаку. Вторая: мне кажется, вы не из тех, кто оставляет такое без последствий.

Мартин отстранился, тем паче что капитан больше не удерживал.

– А если из таких?

– Тогда вы сильно упадете в моих глазах. И мне будет жаль, что я так ошибся в вас.

– Если я правильно понимаю, ради вашего уважения мне надо будет подставить лоб под пулю?

– Примерно так.

– Вы много выпили сегодня.

– Не беспокойтесь. Я прекрасный стрелок, и, сколько бы ни выпил, пульс не учащается. Кроме того, вы человек не военный, хоть и были под Хуаресом. Может быть, алкоголь у меня в крови уравняет шансы.

– Мне нечем.

Капитан закурил последнюю сигару и начертил ею в воздухе полукруг, обводя зрительный зал:

– Уверен, что в заведении подобного рода кто-нибудь непременно одолжит вам ствол.

– По-моему, вы сошли с ума.

– Вовсе нет. И вы сами это знаете… Просто я мексиканец.

– И что вы предлагаете? Стреляться прямо здесь?

Губы Кордобы изогнулись в гримасе отвращения.

– Да нет, что вы… Как можно оттеснять на задний план Нену Дюпон – это будет верх невоспитанности. Нет, мы выйдем наружу, на улицу – она широкая, полутемная и пустая: разве что какая-нибудь потаскушка околачивается на углу под фонарем. Разглядеть друг друга можно будет лишь шагов за пять-шесть, и потому победителя определит случай.

– А если нет? И мы уцелеем оба?

– На все воля Божья. Я уеду бить сапатистов, вы останетесь рядом с Йунуэн… А дальше видно будет.

Они молча и задумчиво глядели друг на друга. Мартин поднес к губам бокал и допил степлившееся шампанское. Собственное спокойствие безмерно удивляло его. Казалось, все это происходит не с ним, а с кем-то другим, совершенно незнакомым ему человеком. Он вытащил платок, утер губы, аккуратно сложил, спрятал в карман и поднялся:

– Знаете, капитан?

Тот, не вставая, посмотрел на него с любопытством:

– Хасинто. Мы же договорились.

– Знаете, капитан… У нас в Испании есть такое расхожее выражение: «Достать до печенок».

– Знаю, слышал. И что с того?

– А то, что вы меня достали до печенок.

Кордоба продолжал посасывать сигару с таким видом, словно анализировал каждое из прозвучавших слов. Потом очень спокойно вытащил бумажник, подозвал метрдотеля и, передавая ему пачку песо, что-то сказал на ухо. Тот с сомнением взглянул на Мартина. Тогда Кордоба снова произнес несколько слов и протянул еще несколько купюр. Метрдотель кивнул и удалился, а капитан с иронической улыбкой поднялся и любезно предложил Мартину идти к выходу. У гардероба их нагнал метрдотель и, стараясь не привлекать к себе внимания, протянул капитану увесистый на вид бумажный мешок.

Вдвоем они вышли в темноту. В круге света от единственного фонаря на углу улицы Боливара стояли и разговаривали две женщины и мужчина. Кордоба открыл мешок и достал оттуда большой черный автоматический пистолет. Привычным движением извлек обойму и оглядел ее.

– Пять патронов, – сказал он, вгоняя ее обратно. – В моем револьвере шесть, но одну я вытащу. – И протянул пистолет Мартину. – Это браунинг. Надеюсь, знаете, как им пользоваться.

Инженер, ничего не ответив, взял оружие. Он чувствовал ярость – усталую, холодную и спокойную: желание как можно скорей покончить с этим абсурдом. Рукоять пистолета холодила ему ладонь.

– На семи шагах. Идет?

Мартин промолчал и на этот раз; он глядел, как капитан удаляется, пока тот почти не исчез во тьме. Трое у фонаря, не трогаясь с места, издали наблюдали за происходящим.

– При свидетелях лучше, – донесся голос Кордобы. – Чтобы никто не мог сказать, что один пристрелил другого.

Мартин оттянул и отпустил ствол. Со звонким щелчком первый патрон ушел в патронник.

– Стрелять без команды, – сказал Кордоба. – Tirez vous les premiers, messieurs les français[37].

Мартин несколько раз глубоко вздохнул, задерживая дыхание, потом поднял руку с пистолетом. Он отказывался думать и старался, чтобы ни одна мысль не проникла в голову. Ничего не должно было отвлекать его – ничего, даже неизвестность, темной пропастью разверзшаяся у ног. Тень, чуть различимая во тьме, была его целью, и он сосредоточился на ней, словно весь остальной мир перестал существовать. Когда он прицелился, удары сердца стали отдаваться в ушах и в пальце, нажимавшем на спусковой крючок.

Пам.

Грохот выстрела оглушил его, вспышка ослепила. Пистолет подпрыгнул в руке, будто жил собственной жизнью, а Мартин, продолжая целиться, выстрелил еще два раза подряд.

Пам. Пам.

Запахло сгоревшим порохом и дымом. В семи шагах смутный силуэт осветился красноватыми вспышками выстрелов, и звук их долетел до Мартина вместе с эхом его собственных. Он услышал, как совсем близко от него стремительно пронеслись крошечные кусочки свинца, а потом почувствовал удар – он давно ждал его, – от которого крутанулся на месте: сильнейший толчок в левое бедро, внезапно онемели бок и нога, и Мартин навзничь упал на мостовую.

Боль он почувствовал потом – внезапную и пронзительную судорогу. Он никогда прежде не испытывал подобного и потому не удержался от стона. Закрыл глаза, все еще ослепленные вспышками, а когда открыл, сумел разглядеть в полумраке, с которым бессилен был справиться далекий фонарь, лицо склонившегося над ним Хасинто Кордобы.

– Я вас уважаю, друг мой, – сказал тот.

Тогда Мартин закрыл глаза и стал медленно соскальзывать в темную бездну.

9

Десять дней в феврале

О бегстве Панчо Вильи Мартин узнал в «Оспиталь Хенераль» незадолго до того, как врачи разрешили ему вернуться в номер отеля «Гиллоу». В зависимости от политической позиции газеты давали разные версии случившегося, но все сходились в одном: бывший герильеро[38] совершил побег из тюрьмы с помощью кого-то из ее сотрудников, потом, переодевшись и сменив внешность, сел на корабль в Мансанильо, на берег сошел в Масатлане и теперь либо скрывается в горах на севере, либо перешел границу и сейчас пребывает в Штатах. Уверяли, что его видели в Сан-Диего, в Тусоне или в Эль-Пасо.

Что же касается Мартина, то после небольших осложнений – в поврежденных пулей тканях началась инфекция, с которой справились не сразу, – рана наконец очистилась, стала заживать и рубцеваться. Уже через неделю после выписки он смог ходить без костылей и даже без палки. Как раз в это время, пребывая в положении выздоравливающего, он принял в своем номере трех визитеров. Первым был Эмилио Улуа, который, по своему обыкновению не обременяя себя любезностью, поинтересовался состоянием инженера, выбранил его за то, что ввязался в этот инцидент – «омерзительный», как он выразился, – сообщил, что уведомил о безответственном поведении Мартина маркиза де Санто-Амаро и что в ожидании дальнейших инструкций из Мадрида Мартин может не спешить с выходом на службу. Покамест – это слово Улуа выделил – «Минера Нортенья» продолжит оплачивать счета из отеля и выдаст Мартину жалованье за этот месяц. А дальше видно будет.

– Скорей всего, и если повезет, – с надеждой резюмировал он, – начальство распорядится посадить вас на пароход, идущий в Испанию, и тем самым навсегда избавит меня от вашего присутствия.

– Не может такого быть, дон Эмилио, – шутливо ответил Мартин. – Вам будет страшно не хватать меня.

– Ну еще бы… После вашей авантюры в Хуаресе совершенно ясно, что сейчас без услуг вооруженного охранника-пистолеро нашей компании не обойтись никак.

Вторая встреча оказалась и вовсе неожиданной. В последний день января уже под вечер бой принес Мартину визитную карточку:

– Этот кабальеро просил передать, что ждет вас в «Жокей-клубе» через полчаса.

Мартин выскочил на улицу со шляпой в руке, торопливо завязав галстук и набросив пиджак. Прошагав четыре квартала, отделявшие отель от «Дома с изразцами», он пересек просторный холл, назвался швейцару и поднялся на первый этаж, держась за железные, украшенные медью перила лестницы, – длительные физические усилия все еще давались ему с трудом. В одной из гостиных, под сводом старинных балок из темного кедра, у большого витражного окна, отражавшего свои разноцветные стекла в венецианских зеркалах на противоположной стене, в удобном кресле сидел с газетой Антонио Ларедо, отец Йунуэн.

– Благодарю, что пришли. Знаю, вы еще не вполне оправились, но мне показалось, что встречаться в вашем отеле нам неудобно. Как вы себя чувствуете?

– Хорошо. Ходить пока трудновато, но через несколько дней я буду как новый.

Ларедо – тщательно выбритый, с белокурыми бакенбардами, и светлыми, как у дочери, глазами – снял очки в золотой оправе и небрежно бросил их на стол поверх газет.

– Вам повезло, – сказал он.

– Повезло бы еще больше, если бы пулю получил мой противник.

– Да, конечно. – Ларедо рассматривал его с вежливым любопытством. – Что-нибудь знаете о Чинто Кордобе?

– Нет. С тех пор, как он привез меня в госпиталь.

– Несколько дней назад мы получили от него письмо. Он жив и здоров, воюет в Морелосе с этой швалью.

Ларедо жестом подозвал официанта и, не спрашивая Мартина, заказал два коньяка «Мартель». Потом откинулся на спинку кресла.

– Я признателен вам за то, что вы еще не побывали у нас дома.

– Я собирался, – кивнул Мартин. – Когда окончательно оправлюсь – непременно.

– Мне кажется, это неудачная идея.

– Простите?

Ларедо был очень серьезен. Даже глаза его, став жесткими, из голубых сделались серыми.

– Я как раз об этом намеревался поговорить с вами. Вы общаетесь с моей дочерью?

– Я написал ей письмо из госпиталя. И думал, что…

Ларедо жестом человека, привыкшего повелевать, прервал его. Короткое и властное движение.

– Она не ответила вам, не так ли?

– Так. Не ответила. Думаю, из-за того, что ситуация сложилась неловкая.

– Правильно думаете. Сомнительная честь – быть на устах у всех, тем паче если была стрельба. Ни мне, ни Йунуэн это ни к чему. Вы знаете, наверно, что семья наша занимает в Мексике определенное положение. А репутацию надо оберегать.

Мартин счел, что будет уместно сказать что-нибудь в свое оправдание:

– Эту ситуацию форсировал капитан Кордоба.

– Возможно, – равнодушно улыбнулся Лоредо. – Но Чинто мы знаем с детства. А вас нет.

Подали коньяк. Лоредо погрел свой бокал в руке. Я родился, сказал он, в астурийском городке Луэрсес, который даже не обозначен на карте. Спасаясь от голода, покинул его в четырнадцать лет и в Хихоне сел на пароход. Оказавшись в Веракрусе, просил милостыню, подметал улицы и был чернорабочим.

– Судьба ко мне оказалась благосклонна. Поработав какое-то время в компании, занимавшейся экспортом древесины и кож, я открыл собственное дело, разорил моего прежнего хозяина и купил в конце концов его фирму.

Он как-то осторожно пригубил. Попробовал и, кажется, остался доволен. Мартин к своему бокалу не прикоснулся.

– Меня в Мексике знают. И уважают в мире финансов. Йунуэн – моя единственная дочь. Понимаете мое положение?

– Прекрасно понимаю.

– Я не хочу обижать вас сомнениями в чистоте ваших намерений. Моя сестра Эулалия уверяет, что вы чудесный юноша. Она очень высокого о вас мнения. И тем не менее…

– Что?

– Я знаю людей, сеньор Гаррет. Всю жизнь их изучаю и имею с ними дело. Знаю, кто чем дышит.

Ларедо чуть качнул бокал и задумчиво понюхал коньяк.

– У вас почтенная профессия… Сведения мои обширны и достоверны. К сожалению, есть и темные пятна в недавнем прошлом. И я имею в виду не перестрелку на улице Куаутемока.

Ларедо отпил еще глоток и поставил бокал на стол.

– А положение ваших друзей из правительства довольно щекотливое… Я бы даже сказал шаткое положение.

– У меня нет друзей в правительстве.

– Да кто бы ни были на самом деле, они таковыми считаются. Или вас считают.

Открылась застекленная дверь, и в салон вошли несколько человек – партнеров Ларедо, который рассеянно им кивнул. Хотя они уселись в другом углу, он понизил голос:

– Мадеро ведет нас к катастрофе. Он окружил себя честолюбцами, он лишен качеств политика и чувства реальности. А также чувства патриотизма.

– Но он зато человек с принципами, – возразил Мартин.

– Не будьте так наивны. И принципы не стоит возводить в абсолют, и народы не так слепы, чтобы идти на смерть ради доктрины, которая ведет их к катастрофе. И которая, кроме того, способна спровоцировать вторжение северного соседа.

Ларедо взглянул на стеклянную дверь так, будто улица должна была подтвердить правоту его слов.

– Мне кажется, в Мексике грядут перемены, – мрачно прибавил он. – И дай бог, чтобы они не сопровождались кровопролитием.

Мартин потряс головой, тщетно силясь понять его слова:

– Вы хотите сказать, я уже не тот, с кем стоит знаться?

– Совершенно не тот, простите за прямоту. По крайней мере, в эти дни.

– А что об этом думает Йунуэн?

– Незачем ей думать. Она моя дочь, этого вполне достаточно.

Повисло неловкое молчание. Давая Мартину время осознать все сказанное, Ларедо снова взял свой бокал. Взглядом предложил Мартину присоединиться, но тот покачал головой.

– Я убежден, что вы не захотите скомпрометировать девочку еще сильнее.

– Еще сильнее?

– Вы меня понимаете.

– Боюсь, что да. – Мартин горько улыбнулся. – Понимаю.

– И потому думаю, что отныне вы не должны видеться с ней – ни в моем доме, ни где-либо еще. Я прошу вас об этом как отец.

– Не обижайтесь, сеньор Ларедо, но мне все же хотелось бы выслушать ее самое.

– Я взял это на себя. И разговор с ней будет не к месту. Она послушная девочка, мы с ней поговорили, и она поступит так, как я скажу.

– А она знает о нашем с вами разговоре?

– Это не имеет никакого значения. И я прошу вас, как испанца и кабальеро, не совершать никаких безумств. Вы знаете, что ее репутация кристально чиста.

– Мне никогда и в голову…

– В любом случае позвольте предупредить вас, – прервал его Ларедо. – Ваше положение в обществе сейчас не из лучших. Официальная версия событий такова: ваше навязчивое ухаживание за Йунуэн побудило капитана Кордобу, как старого друга семьи, вмешаться. Отсюда перестрелка и прочее.

– Ах даже так… Красивую роль вы мне отвели.

– Знаю. Но взываю к вашему мужеству. Нет иного способа оградить Йунуэн от последствий этой прискорбной ситуации.

Наступило молчание из разряда тех, когда чудится, будто все уже сказано. И в самом деле, подумал Мартин, так оно и есть. И поднялся. Ларедо, не вставая, протянул ему руку, но инженер решил сделать вид, что не замечает. И уже собирался отойти, однако задержался еще на миг.

– Рассейте мои сомнения, – проговорил он холодно. – Если бы правительство Мадеро крепко держало власть, а я был с ним в таких добрых отношениях, как мне приписывают, состоялся бы наш разговор?

Ларедо, нахмурясь, снизу вверх смотрел на него. Ему явно было не по себе. Но вот он взял очки и развернул газету.

– Я – деловой человек, сеньор Гаррет. А вы – смышленый юноша.

Третья встреча была с Дианой Палмер, которая вернулась в Мехико. Остановилась, как всегда, в «Гиллоу» и прислала с боем краткую записочку, скупо извещая о своем приезде: «Немного приведу себя в порядок, и поговорим». И через полчаса уже постучала в дверь его номера.

– Вы сохранили связи в Национальном дворце? – с порога и без предисловий спросила она.

Хотя она умылась, причесалась, надела свежую блузку, но сейчас, без макияжа, видно было, как она устала и еще больше осунулась. Было от чего утомиться: она только что, не отдохнув и в страшной спешке, поездом приехала из Веракруса, куда прибыла из Гаваны. Редакция «Нью-Йорк ивнинг джорнал» срочной телеграммой вызвала ее в Мехико.

Мартину пришлось разочаровать ее. Рауль Мадеро, брат президента, по-прежнему был на севере, в армии, а потому инженер доступ имел только к нескольким его подчиненным и к чиновникам из министерства промышленности. Не тот уровень.

– А с его братом Густаво вы в каких отношениях?

– Ни в каких.

Диана сделала несколько шагов к застекленной двери, открытой на балкончик, рассеянно оглядывая «Основы горнодобывающей промышленности» Монкады Ферро, лежавшую переплетом вверх на кровати, «Анабасис», другие книги, расставленные в ряд на столе, и прочие предметы обихода вроде кожаного несессера с бритвенными принадлежностями, часов с цепочкой, одежной щетки, вечного пера, перочинного ножа с мраморными щечками, маленькой родительской фотографии в серебряной рамке, револьвера «орбеа», коробки с двадцатью патронами 38-го калибра.

– Грядут события, – таинственно произнесла она.

– Какие?

Она повертела в руках револьвер и снова положила его на секретер.

– Дурачком не прикидывайтесь, а? События.

И миг спустя, выйдя на балкон и глядя на улицу, словно то, о чем она говорила, могло нагрянуть именно оттуда, вкратце рассказала: политическая обстановка ухудшается, растет недовольство старых приверженцев Диаса, промышленников и латифундистов, зреет разочарование революционеров и военных в президенте Мадеро, проявляющем недопустимую мягкотелость в решении важнейших проблем страны, а вернее сказать, уклоняющемся от этого.

– Не очень много нового я от вас узнал, – оценил ее сведения Мартин, вышедший вслед за ней на балкон.

С улицы доносился шум толпы, стук колес, цокот копыт. За старинными зданиями в колониальном стиле, над колокольнями собора виднелось синее с медными прожилками небо – одно из многих мексиканских чудес.

– Нет, есть кое-что новое, – возразила Диана. – Упорные слухи о готовящемся перевороте. Coup d’etat, как называют его французы. Потому газета и прислала меня сюда.

Мартину показалось, что это уж чересчур.

– Ерунда какая-то. Нет никаких признаков, которые хотя бы отдаленно указывали на…

– Послушайте, – резко обернувшись к нему, перебила Диана. – У моей газеты надежнейшие источники в Вашингтоне.

В глазах цвета корицы вспыхнули искры высокомерия. Журналистка вытянула руку и показала на улицу, на город.

– Едва лишь я сошла на платформу, как с чемоданом в руке, не заезжая в отель, отправилась в американское посольство. Это было первое, что я сделала.

– И? – с любопытством спросил Мартин.

– Генри Лейн Уилсон не принял меня.

– Занят был, наверно. Бывает… Время-то какое – все вверх дном.

Она очень серьезно качнула головой:

– Нет. У меня другая версия… Посол прекрасно знает, кто я такая и кто меня сюда направил. Он невзлюбил меня после моего интервью с Панчо Вильей – говорил обо мне разные гадости и присылал в редакции протесты, уверяя, что в своих репортажах я слишком явно благоволю к Мадеро. Тем не менее никогда прежде не отказывал мне в приеме. Сейчас стало ясно, что он опасается скомпрометировать себя.

Мартин был сбит с толку:

– А зачем вы мне все это рассказываете?

– Хотя бы затем, что верю вам. Точнее, в то, что вам не составит труда проникнуть в окружение Мадеро.

– Да это миф! И потом, я ведь уже говорил, что…

– Говорили.

Она помолчала.

– А вам известно, что Панчо Вилья находится в Эль-Пасо, штат Техас?

– Ходили слухи…

– Так вот, это не слухи. Он и в самом деле там.

– И намерен вернуться в Мексику?

– Этого я не знаю.

– Он самый преданный сторонник президента Мадеро.

– Был. Только вот остался ли, не знаю… – с сомнением покачала головой Диана.

Они вернулись в номер. Диана опять оглядела вещи Мартина и спросила:

– Сигар у вас, конечно, не водится?

– К сожалению. Я по-прежнему не курю.

Американка остановилась перед зеркальным шкафом. Придирчиво и взыскательно оглядела свое отражение.

– А что говорят про генерала Уэрту?

– Считают его надежной опорой президента, который доверяет ему слепо.

Диана, продолжая рассматривать свое отражение, слегка потерла скулы под утомленными глазами.

– В перерывах между «Рюмочка рюмочке дорожку торит», как он сам любит выражаться?

– Пьяный или трезвый, но его влияние определяет все.

– Не знаю… Как бы то ни было, близятся интересные дни. – Она взглянула на Мартина в зеркало. – Вы еще побудете здесь или отправляетесь на север?

– Еще побуду.

Диана обернулась к нему.

– Хорошо выглядите, – сказала она раздумчиво. – Похудели разве что.

– Возможно.

– Вижу, вы прихрамываете?

– Самую малость.

– Что-нибудь случилось?

– Так… пустяки.

Он видел, как она приоткрыла рот, словно собираясь сказать еще что-то, но промолчала – лишь легкая улыбка медленно гасла у нее на губах. Потом сказала со вздохом:

– Ну, мне пора… Я должна все же прорваться к послу и опросить всех, кого знаю… Буду благодарна, если вдруг и вы мне подкинете информации.

Она вдруг зябко обхватила себя руками. Мартин поспешил закрыть дверь на балкон.

– Что-то такое происходит… неприятное… словно в воздухе висит, – сказала Диана. – И то, что моя газета так меня торопит, и увертки посла… А я вас уверяю, этот господин – первостатейный сукин сын. Знаю, что он платил крупные суммы издателю «Маньяны» Рабаго за то, чтобы тот не прекращал травлю президента Мадеро.

– Да разве он один? Почти все газеты поют в унисон.

– Редкое единодушие, вам не кажется? Я не удивлюсь, узнав, что посольство затевает какую-то пакость. Моя беда в том, что я журналистка, а потому не могу информировать о событии, которое еще не случилось.

– И что же намерены делать?

– Переговорю с кем только смогу и буду наготове, – невесело улыбнулась она.

– Опасаетесь, что Штаты вторгнутся?

– Не знаю. В наше время все возможно. А от нашего президента можно ждать всего.

Диана направилась к дверям. Дня через два, добавила она, я буду в курсе событий. И тогда, если Мартин не возражает, они могут увидеться и обменяться информацией. Может быть, нанять экипаж и съездить в Койоакан или поужинать в очень французском стиле у «Сильвэна».

– Как только захотите.

– Вы прелесть. Думаю, сеньориты прохода вам не дают.

– Вы преувеличиваете, – засмеялся Мартин.

– Едва ли. – И, задержавшись на пороге, добавила очень серьезно: – Будьте осторожны. Наш посол – большая сволочь и способен на все. Если ситуация будет развиваться, у всех, кто хоть как-то связан с нынешним режимом, могут быть крупные неприятности. Вас это касается напрямую. И может быть, меня тоже.

Диана направилась в коридор. Мартин держал дверь открытой, собираясь попрощаться, как вдруг пол вздыбился и стал уходить у него из-под ног. Он услышал отдаленный глухой грохот, подобный хрипловатому стону, исторгнутому недрами земли, а вслед за тем дом содрогнулся так, что закачалась лампа над кроватью, а стену, как молния, прорезал стремительный зигзаг узкой трещины. Это длилось какое-то мгновение, не дольше четырех или пяти секунд, а потом все стихло, все стало как прежде, если не считать этой трещины в стене да лампы, которая, уменьшая размахи, еще продолжала раскачиваться.

– Страшновато, – сказала Диана.

– Третий раз за две недели, – ответил Мартин.

Они стояли неподвижно и пристально смотрели друг другу в глаза. Ни он, ни она не шевельнулись, не раскрыли рта, покуда продолжались подземные толчки. Диана лишь побледнела, и Мартин предполагал, что и он тоже.

– Какая у вас выдержка, молодой человек, – наконец произнесла она.

Он в ответ качнул головой и улыбнулся улыбкой фаталиста.

– Геометрия, – сказал он.

Она непонимающе заморгала.

– И вы способны думать об этом? После землетрясения?

Он улыбнулся ей едва ли не с нежностью и ничего не ответил. Потому что не знал, что еще добавить к сказанному и как облечь в слова то, что казалось ему столь очевидным. Американка, заметил он, теперь смотрела на него неотрывно и очень серьезно – совсем не так, как прежде. Раньше у нее не было такого взгляда, и казалось, что ее обычный апломб женщины свободной, уверенной в себе и колесящей по свету мгновенно испарился.

– О боже мой… – пробормотала она. – Я заблуждалась на ваш счет. Вы опасны.

Он проснулся поздно, потому что спал скверно. Кроме того, рана, хоть и зарубцовывалась, все еще давала себя знать. В полудреме ему виделись вереницы странных видений: он бродил по незнакомому городу под робким светом – то ли уже смерклось, то ли еще не рассвело, – а на мостовой виднелись следы недавнего карнавала: обрывки серпантина, груды конфетти, пустые бутылки, сброшенные маски – и при этом нигде ни души. Он заблудился, и не у кого спросить дорогу. Он то и дело смотрел на часы и сознавал, что всё против него, – давно пора пуститься в путь, ведущий неведомо куда, а он опаздывает. И вот так, сбитый с пути и с толку, мучимый беспокойством, он искал отель, у которого оставил экипаж, и в тревоге прикидывал, сколько же времени у него осталось, чтобы добраться до стоянки фиакров, или до вокзала, или до невидимого порта, откуда доносились гудки кораблей, отдающих якорь.

Он наконец очнулся – его разбудил многоголосый шум. Набросив халат поверх пижамы, Мартин вышел на балкон, выглянул на улицу 5 Мая. По направлению к Сокало огромная толпа женщин и детей сопровождала воинскую колонну. Солдаты с винтовками, в обмундировании цвета хаки шли строем, офицеры ехали верхом впереди. В отличие от обычного парада не слышно было грома духовых оркестров. Солдаты были снаряжены для боя, а те, кто шел в первых рядах, следом за офицерами, и оружие держали на изготовку, и сами были настороже.

Кажется, начинается, чувствуя озноб, подумал Мартин.

Да, кажется, уже началось.

Он умылся, оделся сообразно обстоятельствам и собрался выйти. На миг задержался, раздумывая, захватить ли револьвер, но осторожность пересилила: едва ли разумно оказаться с оружием в кармане в гуще уличного мятежа и рисковать тем, что задержат, обыщут и отведут на ближайший пост.

«Лучше перебдеть», как любил повторять Хеновево Гарса.

И потому Мартин ограничился тем, что сунул в бумажник несколько ассигнаций, а в жилетный карман горсть серебра. Потом взял шляпу и спустился по лестнице. В холле и в дверях, глядя на угол улиц 5 Мая и Професы, толпились отельные служащие и постояльцы – встревоженные мужчины и испуганные женщины. Обитатели соседних домов выглядывали в окна или уже спустились на улицу.

– Что случилось? – спросил Мартин у портье.

– Войска подошли к Национальному дворцу, сеньор Гаррет… А у военной тюрьмы Сантьяго слышна стрельба.

– Значит, что-то серьезное.

– Похоже на то.

Мартин дошел до угла. Колонна, которую он видел на улице, уже втянулась на Сокало. Промчалась мимо гурьба босоногих подростков. Не ходили трамваи, не видно было ни экипажей, ни машин. Молочник, остановив свою тележку посреди улицы, отвечал на расспросы и клялся, что самолично видел на перекрестках пушки. А у Дворца – залегших солдат с готовыми к бою пулеметами и винтовками.

– И в сторону Сьюдаделы целая армия идет, – заметил кто-то из толпы.

– Да против кого идет-то?

– Да кто ж знает?..

– Ой, как же кровью пахнет… Издалека чувствуется…

– Не говоря уж о близи. Верно говорится: «Как срубили дерево, где павлин сидел могучий, где искать теперь его? – У навозной кучи»[39].

Мартин направился к площади. В квартале Платерос, как всегда по воскресеньям, крупные магазины были закрыты, но толпа горожан стояла на углу и в западной части Сокало, между трамвайной остановкой и Меркадерес. Сотни две или три – газетчики, уличные торговцы, чистильщики сапог и прочие люди «из низов» – смотрели, спорили, подбадривали или ругали военных. Сутолока, неразбериха – и стволы винтовок, торчащие со звонницы собора.

– Да здравствует президент Мадеро! – кричали одни.

– Да здравствует генерал Рейес! – вопили другие.

Мартину показалось, что он видит генерала Бернардо Рейеса с группой офицеров, спорящих друг с другом, и удивился. Он знал генерала по фотографиям в газетах и думал, что тот все еще сидит в тюрьме за попытку мятежа. Диковато было видеть его на свободе и в окружении людей, которыми он, по всей видимости, командует.

– Это ведь Рейес? – спросил он вагоновожатого, который наблюдал за происходящим, держа в зубах сигарету, а большие пальцы сунув в проймы жилета.

– Сдается мне, что так.

– А что он тут делает?

– Ну, об этом я понятия не имею.

Еще Мартин заметил, что у войск, занимавших обширное пространство площади, нет единого командования. За билетным киоском на трамвайной остановке и деревьями в центре цепью залегли стрелки, явно собравшиеся оборонять президентский дворец. Винтовки их были наведены на тех, кто беспрерывно прибывал с улиц 5 Мая, Франсиско и Семинарио и в свою очередь разворачивался в боевой порядок. Стало быть, наблюдалось противоборство, и оно не сулило ничего доброго. Мартин решил держаться поближе к Порталу Меркадерес, где можно было укрыться, и направился туда.

В этот миг у него за спиной грохнул залп и затрещали одиночные выстрелы.

Площадь Сокало оказалась мышеловкой, ловушкой для толпы любопытных, которые теперь с паническими криками метались, ища, где бы спрятаться. Трещали ружейные выстрелы, и им время от времени вторил отрывистый, глуховатый стрекот – Мартин узнал голос «гочкиса». Казалось, по воздуху хлещут стальные бичи. Со стороны защитников дворца огонь был гуще: жужжащие пули стесывали кору, срезали листву с деревьев, били в стены домов на западной стороне площади, валили с ног мужчин, женщин, детей.

– Убийцы, убийцы! – слышались крики. – Звери!

Перестрелка продолжалась. Мартин, под прикрытием аркады пытавшийся понять, что происходит, заметил, как исчезла та группа людей, среди которых стоял генерал Рейес. Многие из залегших стрелков уже не шевелились, огонь по стенам дворца и колокольням собора не стихал. Не то место для наблюдения я выбрал, подумал Мартин. Мурашки бежали по всему телу, напрягшемуся в ожидании удара пули: довольно, я видел больше, чем ожидал или чем должен был. Теперь он был уже не тот, который впервые попал под огонь в Сьюдад-Хуаресе: теперь он умел оценивать риск и передвигаться под огнем. И потому, втянув голову в плечи, перебегая от колонны к колонне, он пытался покинуть это насквозь простреливаемое пространство. Повсюду лежали окровавленные люди из числа тех, кого принято называть «мирные жители», – одни уже не шевелились, другие взывали о помощи или отползали в сторону, оставляя за собой потоки крови, так ярко блестевшей на солнце. Запутавшись в постромках, с жалобным ржанием молотила копытами воздух издыхающая лошадь. Возле детской коляски, куда никто не осмеливался заглянуть, навзничь лежала женщина. Мартин подумал было подобраться поближе к коляске и укатить ее в безопасное место, но порыв его длился лишь одно мгновенье. Какой-то юноша, тоже прятавшийся за колоннами, опередил его – выскочил из укрытия и через несколько шагов упал замертво.

– Убийцы, убийцы! – вместе с треском выстрелов слышались крики.

Мартин попятился, решив пробираться к Франсиско. Прижимаясь к стенам домов, прячась за колоннадами, солдаты палили по президентскому дворцу. Поблескивали, вылетая, стреляные гильзы, со звоном падали на землю, а оборванные мальчишки наперегонки бросались к ним и подбирали. Один мальчишка, газетчик лет двенадцати, со своим товаром под мышкой пересек улицу, чтобы ими завладеть: шальная пуля догнала его, и, как подстреленный зайчонок, он подскочил на месте и рухнул на мостовую, заливая кровью рассыпавшиеся газеты.

– Вот же сопляки окаянные… – сказал кто-то из солдат. – Так и лезут под пули.

Стараясь держаться поближе к стене, Мартин продолжил путь. Свернул за угол и увидел улицу Франсиско, пустынную на всем протяжении до проспекта Хуареса. Лотки и ларьки, торговавшие по воскресеньям, были брошены, повалены на землю. Из проулка, завывая сиреной, на полной скорости вынесся автомобиль с флажком Белого Креста на радиаторе. Самые предусмотрительные обитатели соседних домов уже вывешивали из окон и с балконов белые простыни, а там, где жили иностранцы, возникло несколько иностранных флагов.

Появившийся со стороны Професы молодой священник в сутане, со столой на шее, спросил Мартина, можно ли попасть на площадь Сокало.

– Я там очень нужен.

В руках он держал ковчежец с освященным елеем. Падре был бледен как бумага, и голос у него дрожал. Мартин посоветовал ему не ходить на площадь:

– Пуля не разбирает, клирик ты или мирянин.

– Там есть убитые и раненые?

– Есть, и много.

В душе священника явно происходил мучительный выбор меж опасением за свою жизнь и пастырским долгом. Но вот наконец он перекрестился и торопливо зашагал в сторону Сокало. Мартин мгновение смотрел ему вслед. Всегда найдется тот, кто не остановится на полпути, подумал он. Потом пошел дальше и наконец добрался до «Гиллоу».

И остаток дня, и вечер, и наступившее утро полнились слухами и неопределенностью, будто разлитой в воздухе. Новости, долетавшие до отеля, были разнообразны и крайне противоречивы. И тем более никто не поручился бы за их достоверность. Мартин почти не выходил из номера, стоял на балконе и разглядывал словно бы обезлюдевший город. Там и тут слышались винтовочные выстрелы, а порой и орудийные залпы. Ходить по улицам было опасно: на ближайшем перекрестке лежал убитый шальной пулей нищий, и труп не убирали до рассвета.

Иногда Мартин спускался в вестибюль или в бар, где толпились постояльцы, бурно обсуждавшие события. Говорили, что центральная телефонная станция не работает, что не действуют ни почта, ни телеграф. По счастью, в «Гиллоу» всего было вдоволь: ресторан открыт, и цены в нем умеренные. Наконец в понедельник утром отчаянные репортеры, всю ночь проведшие на площади Сокало и в других районах города, внесли кое-какую определенность. Генералы Рейес, Диас и Руис подняли мятеж: Рейес погиб у президентского дворца, Руиса расстреляли, а Диас со своими людьми засел в Сьюдаделе. Сгорела военная тюрьма в Сантьяго вместе с десятками пленных мятежников. Общее число убитых в городе исчисляется сотнями, а госпитали переполнены ранеными: врачи не поспевают обрабатывать и зашивать раны, перевязывать артерии, ампутировать пораженные конечности. Пол в коридорах весь в крови.

– Напоминает то, что было четыре года назад в Барселоне, – сказал один из журналистов, узнав, что Мартин испанец. – Или республиканский мятеж в Лиссабоне… Но только жертв гораздо больше.

– Неужели такой размах?

– Форменная резня. Говорят, убито около четырехсот человек.

– А что президент? – спросил кто-то.

– Когда все это началось, Мадеро был в Чапультепеке. Потом со свитой и своими сторонниками вернулся во дворец. Кажется, ему удалось переломить ситуацию.

– А генерал Уэрта?

– Он остался верен правительству. И он, и генерал Фелипе Анхелес, который перебрасывает подкрепления из Куэрнаваки. Самое главное теперь – выбить мятежников из Сьюдаделы. Туда подвозят артиллерию.

Около полудня Мартин после долгих размышлений решил все же рискнуть. Стрельба стихла несколько часов назад. Он вышел на улицу и осторожно выглянул из-за угла. Труп нищего уже унесли – на мостовой, заваленной обломками, клочьями смятой бумаги и гильзами, осталось лишь пятно засохшей крови. Улица 5 Мая была безлюдна и безмолвна в обе стороны – и к Сокало, и к Аламеде, куда и направился Мартин, стараясь держаться как можно ближе к фасадам домов. Тень его то появлялась под ногами, то исчезала: каждый раз, когда солнце скрывалось за облаками, утро делалось тусклым и грязным, отчего город, ставший полем битвы, обретал еще более призрачный вид. Трамваи не ходили. Магазины – даже продуктовые лавки – были закрыты, железные шторы на витринах опущены, а из окон и с балконов по-прежнему свисали белые простыни и кое-где флаги.

Перед посольством Испании, под красно-желтым полотнищем на флагштоке, стояли два автомобиля и полувзвод солдат – меднолицых, в синем и защитном обмундировании. Мартин предъявил документы и был пропущен внутрь. Он знал и расположение кабинетов, и местонахождение секретаря посольства Пако Тохейры, а потому уверенно поднялся на второй этаж, где толпилось человек двадцать испанцев, требовавших предоставить им убежище. Они возбужденно обсуждали положение, и в воздухе стояли гул голосов и густой табачный дым; сновали сотрудники посольства, то скрываясь за зеленоватыми стеклами дверей, то вновь появляясь в коридоре.

– О господи… Мартин! Тебя здесь только не хватало.

– Пять минут можешь мне уделить?

Дипломат отодвинул в сторону бумаги, громоздившиеся на столе рядом с чернильным прибором, подставкой для перьев и пишущей машинкой «ундервуд».

– Одну. Но зато она целиком твоя.

– Скверный день, да?

Пако с безнадежным вздохом махнул в сторону коридора:

– Хуже не бывает.

Они обменялись рукопожатием: пальцы у Тохейры были выпачканы чернилами. Светлая бородка, очки, проницательный взгляд. Познакомившись не так давно в доме Ларедо, они время от времени встречались в кафе «Колумб» и в ресторанчике у оперы. И были друг другу симпатичны.

– Надеюсь, ты явился не затем, чтобы просить убежища или помощи убраться из Мексики поскорее. Если же за тем, становись в очередь.

– Да нет, – успокоил его Мартин, усаживаясь. – Я всего лишь хочу узнать, как идут дела.

Пако провел ладонью по загорелой лысине.

– Дела? Дела из ряда вон… Очень много погибших, но я не это имею в виду. Из ряда вон в смысле политики. Если не считать Сьюдаделу, Мадеро везде контролирует ситуацию, но…

– Что «но»?

– А вот то.

Пако заметно помрачнел. Взглянул на бумаги и развел руками:

– Генералов этих тоже не враз поймешь… Ни да, ни нет. Где сядешь, там и слезешь, хуже галисийцев, ей-богу…

– А что говорит Кологан?

При упоминании посла Пако пожал плечами:

– Шеф получил инструкции из Мадрида: предписано лавировать между греками и троянцами. Сегодня рано утром он встречался с президентом, а сейчас собирается в Сьюдаделу повидаться с мятежниками.

– То есть попытку переворота Мадрид не осудил? – удивился Мартин.

– Пока нет. И тут мы совпадаем с янки и всеми прочими. Впечатление такое, будто все затеяли играть в гляделки и ждут, кто первый моргнет.

Пако замолчал, откинулся в кресле, достал платок и принялся протирать очки, не спуская при этом глаз с Мартина. Казалось, он хочет что-то сказать ему, но колеблется. И вот наконец решился:

– Ты будь поосторожней, паренек.

– В каком смысле?

– А в таком, что мятежники якобы составили списки всех, кто поддерживал Мадеро, и собираются разделаться с ними.

– И?

Повисла новая пауза. Они смотрели друг на друга, покуда Мартин осмысливал услышанное.

– Да брось ты, – сказал он наконец. – С какого бы… этого самого… мне быть в этом списке?

– Тебе приписывают кое-какие делишки…

Мартин горько улыбнулся:

– Благодаря которым некая испано-мексиканская компания получила очень немалые барыши, как тебе известно.

– Известно, – кивнул Тохейра. – Но ты-то ведь знаешь, какого рода они были? И как к ним тут относятся. И я на твоем месте поспешил бы улизнуть отсюда.

Мартин, хоть и ощутил знакомый холодок в животе, постарался сохранить самообладание.

– А посол в курсе дела?

– Да я от него и узнал. В самом деле, не мелькал бы ты сейчас. Не светись, спрячься где-нибудь.

– Могу я его увидеть?

– Посла?

– Ну да.

Тохейра, немного поколебавшись, взглянул на часы:

– Через пять минут он с консулом и каким-то мексиканским чином поедет в Сьюдаделу. Ты, наверно, при входе видел его охрану. – Пряча в карман часы, он неуверенно улыбнулся. – Попробуй перехватить его в коридоре. Он тебя знает и даже что-то о тебе говорил.

– Ты пойдешь со мной?

Улыбка застыла на устах дипломата.

– Об этом и речи быть не может.

Мартин с разочарованным вздохом поднялся со стула. Тохейра, снова уткнувшись в бумаги, постучал себя пальцем по кончику носа:

– Нюхом чую, все еще только начинается. Так что смотри в оба, понял?

Мартин увидел посла Кологана, едва выйдя за порог. В сопровождении свиты, оттеснявшей тех, кто пытался к нему обратиться, глава испанской миссии шел к лестнице, ведущей к дверям на улицу. Мартин со шляпой в руке перехватил его на площадке:

– Сеньор посол, я Мартин Гаррет, инженер из «Минера Нортенья», может быть, помните?

Кологан, высокий, седой и элегантный, будто не замечая протянутую руку, остановился.

– Сейчас не самое подходящее время, – ответил он холодно.

– Я всего лишь хочу уточнить, правдив ли слух о… – настаивал Мартин.

– Какой слух?

– Что якобы в списках тех, кому мятежники угрожают расправой, есть испанец.

Посол с непроницаемым видом оглядел его с ног до головы:

– Чушь какая.

И двинулся дальше. Когда он и его люди уже спускались по лестнице, один из них – в нем, хоть он и был в штатском, безошибочно узнавался мексиканский офицер, причем в немалом чине, никак не ниже полковника, – обернулся и послал инженеру взгляд, не суливший ничего хорошего.

Столь же или даже еще более дружелюбный прием был оказан Мартину, когда тот явился в офис «Минера Нортенья» на проспекте Хуареса.

– Что вы здесь делаете, Гаррет? – осведомился Эмилио Улуа.

Мартина удивил этот сухой и мрачный тон. Мексиканец без пиджака, в расстегнутом жилете, с сигарой в зубах сидел за столом. Время от времени он косился на окно, выходившее на Аламеду, словно именно там прятались нежелательные свидетели разговора. Кстати, направляясь в офис компании, Мартин заметил под деревьями парка каких-то солдат, разбивших там лагерь.

– Я здесь работаю, дон Эмилио.

– Ну да, причем вы один из немногих, кто соизволил явиться.

Это звучало не столько похвалой, сколько упреком. Улуа встал из-за стола и подошел к окну:

– Что видели по пути?

– Был одиночный выстрел, но вообще на улицах спокойно. Почти все магазины закрыты, повсюду солдаты. Говорят, президент овладел ситуацией.

– Я в этом совсем не уверен.

Мексиканец – руки в карманах, сигара во рту – смотрел на улицу. Потом повел плечами, как будто на них тяжело давил невидимый груз.

– Послушайте-ка моего совета, – добавил он очень серьезно. – Сделайте так, чтоб вас видно не было, и носу не высовывайте, пока все не разъяснится.

– Но позвольте, как же мои обязанности… – растерянно возразил Мартин.

– Ваши обязанности заключаются в том, чтобы не осложнять жизнь компании «Нортенья» и мне лично.

Улуа наконец обернулся к нему:

– Вам деньги нужны?

– Да нет… – удивился Мартин. – Несколько дней назад я снял в банке сколько-то…

– Ассигнациями?

– Ну да… И серебром.

– Разумная мера.

– Что это значит?

Мексиканец не ответил. В наступившем молчании слышались отдаленные разрозненные выстрелы. Улуа снова взглянул на улицу и потрогал оконное стекло, словно проверяя, достаточно ли оно прочно.

– Кажется, это на Сьюдаделе…

И еще немного постоял у окна. Потом повернулся, держа в пальцах дымящуюся сигару.

– Гаррет… Скройтесь немедля… Пропадите из виду…

– Что, простите?

– Исчезните на время. Если Мадеро удержит ситуацию под контролем и все вернется на круги своя, вам нечего опасаться. Но если дела пойдут иначе, то…

Было очевидно, что он ходит вокруг да около, не решаясь высказаться напрямую. Мартин от этих недомолвок встревожился:

– Вам известно что-то такое, чего не знаю я?

Мексиканец поглядел на него так, словно это само собой разумелось:

– О вас?

– Ну конечно.

Улуа еще немного помялся. Медленно выпустил дым и уставился на плотный столбик пепла.

– Несколько дней назад… один человек… ну, мы с ним в приятельских отношениях… стал задавать мне вопросы…

– Да кто это?

– Это совершенно не важно. Ну, скажем, человек, по своему положению имеющий на это право.

Мартин почувствовал озноб. Во рту пересохло.

– Военный или штатский?

– И это тоже не имеет значения. Так вот, его весьма интересовало, в каких отношениях вы с братьями Мадеро, что именно вы делали в Сьюдад-Хуаресе… И опять же не важно, что я ему отвечал… Меня обеспокоили вопросы. Вы меня понимаете?

– Не вполне.

– А надо бы. В любом случае даю вам слово, что не сказал о вас ничего такого, что могло бы вас хоть как-то опорочить. Ибо одно дело – недолюбливать человека, и совсем другое – доносить на него… Надеюсь, вы мне верите.

Снова пососав сигару, он медленно выпустил струю дыма.

– Вы у них на заметке, Гаррет, – вдруг вымолвил он. – Ваши отношения с Мадеро и с Панчо Вильей навлекли на вас подозрения. Бо́льшие, чем я предполагал. – Он нахмурился. – Чему вы, черт возьми, улыбаетесь?

– Да так… – ответил Мартин. – Просто вспомнил то времечко, когда отношения эти казались очень полезными и для вас, и для «Нортеньи».

Улуа неприязненно хмыкнул:

– Времена, как вы, наверно, слышали, меняются.

– Да, слышал.

– И меняют обстоятельства.

– Разумеется.

Улуа вновь уселся за стол. Сейчас он избегал взгляда Мартина. Очень осторожно и бережно, почти нежно, стряхнул наросший столбик в бронзовую пепельницу в виде всадника. И с неожиданной резкостью произнес:

– В Мексике жизнь человеческая стоит недорого. Вы уже могли в этом убедиться. И на вашем месте я бы убрался отсюда, пока ситуация не осложнилась еще больше.

– Да куда ж еще сложней.

– Для вас, я хочу сказать… Самое разумное – сесть в поезд до Веракруса, хотя, наверно, пассажиров уже проверяют… Или, пока не утихнет, укрыться в испанском посольстве…

– Я только что оттуда.

Улуа с неожиданным интересом наконец взглянул ему в глаза:

– И как вас приняли?

– Нельзя сказать, что посольские мне очень уж обрадовались…

– Как, впрочем, и я. Однако они, в отличие от меня, обязаны предоставить вам защиту.

– Они не считают, что это их первоочередная обязанность.

– Неужели?! – воскликнул Улуа с явным облегчением: сообщение Мартина словно отчасти снимало ответственность и с него самого. – Вот ведь как… Даже соотечественники не всегда приходят к пониманию.

– Похоже на то.

– И что же вы намерены делать?

– Сидеть в отеле и ждать.

Улуа кивнул одобрительно. И показал на дверь:

– В таком случае – ступайте. Желаю удачи.

Мартин забрал из своего кабинета кое-какие документы и вышел на улицу. Солнце то появлялось, то пряталось за облака, и сейчас небо было серым и хмурым. Он прошел мимо солдат, проводивших его равнодушными взглядами. Винтовки их были составлены в пирамиду, а ствол пулемета направлен на перекресток Аламеды с улицей Бальдерас. У памятника Хуаресу Мартин заметил два орудия, накрытые брезентом.

На улице Франсиско до самой площади Сокало все магазины были закрыты, и на тротуарах ни души. Мартин подвигался вперед осторожно: держался поближе к фасадам, а на открытых участках ускорял шаги, гулким эхом отдававшиеся на пустынных улицах. Тучи по-прежнему закрывали солнце, и его рассеянный свет, погружая весь город в сероватые сумерки, порождал какую-то странную бесприютность. Томил непривычным, никогда прежде не испытанным страхом, замешенным на одиночестве и холоде.

10

Дорога на Веракрус

Раздался стук в дверь. Нетерпеливый и частый. Отельная прислуга так не стучится. Мартин, работавший за столом у окна, отложил ручку и удивленно поднял голову. Пока он поднимался, стук раздался вновь. Мартин был небрит, без пиджака. За полузакрытыми шторами угасал день, и нарастающий сумрак все шире расползался по все еще перламутрово-желтоватому небосклону.

Покуда Мартин шел к двери, он вдруг заметил, как стало непривычно тихо. Целый день то и дело в разных частях города трещали выстрелы, гремели орудийные залпы. А теперь вдруг воцарилась тишина – и это было так странно, что не вселяло спокойствия. Впрочем, так уже бывало раньше: наступало обманчивое затишье, возникала ложная надежда – а потом все начиналось снова. Город оставался на осадном положении.

На пороге в сером дорожном платье, в черной шляпке, с собранными на затылке волосами стояла Диана Палмер. Глаза от усталости и тревоги обведены темными тенями. Резко очерченное угловатое лицо казалось еще напряженнее, чем всегда.

– Президент и его брат Густаво арестованы. Генерал Уэрта со всеми своими войсками перешел на сторону мятежников.

Она проговорила это, проходя в номер, покуда Мартин закрывал за ней дверь. Тот взглянул на нее в ошеломлении:

– Да как же это может быть?

– Не знаю как, однако это случилось. Солдаты двадцать девятого батальона вошли во дворец и арестовали Мадеро и еще нескольких министров. Что касается брата, Уэрта под дулом пистолета вывел его из «Гамбринуса», где они вместе ужинали… Прошел слух, что его расстреляли или вот-вот расстреляют.

– Президента Мадеро?

– Густаво!

– Но генерал Уэрта был так ему предан…

– Он притворялся. Еще говорят, что все предыдущее было лишь спектаклем – надо было выиграть время для настоящего переворота. И что Уэрта с самого начала был в сговоре с мятежниками Сьюдаделы и потому не предпринимал решительных шагов, чтобы ее взять.

– Откуда вы все это знаете?

– Избавьте меня от дурацких вопросов. Сожгли редакцию «Нуэва эра» – единственной газеты, в самом деле поддерживавшей президента.

– А что вы здесь делаете?

– У вас в номере? Пришла предупредить вас. По всей видимости, составлены черные списки людей, подлежащих аресту, и ваше имя там значится.

Диана без стеснения пересекла номер, подошла к окну. Открыла застекленную дверь, высунулась на балкончик, разглядывая меркнущее небо. На улице по-прежнему было тихо.

– Не думаю, что вам угрожает непосредственная опасность… Боюсь, что военным придется перехватать многих, прежде чем наступит ваш черед. Однако, судя по тому, как они разошлись, рано или поздно дойдут руки и до вас.

Она обернулась к Мартину:

– Я там тоже есть.

Она притворила балконную дверь и обвела взглядом номер, примечая все – и книги на столе, и чемодан в углу, и кровать, и разложенные на тумбочке предметы, и собственное отражение в зеркальном шкафу.

– Насколько я знаю, – добавила она чуть погодя, – Уэрта взъелся на меня из-за последних статей, где я отзываюсь о нем нелицеприятно. Да и кому ж такое понравится: «…Его жестокое индейское лицо не внушает доверия…»? Или: «…Своими закадычными друзьями он называет „Мартель“ и „Хеннесси“»?

– Да уж, это было опрометчиво… – заметил Мартин.

– Перестаньте… Что за ерунда?

Они молча смотрели друг на друга. Потом Диана пожала плечами:

– Я уезжаю из Мехико. Вокзал перекрыт солдатами, но аренда автомобиля с водителем действует еще три дня. И у меня есть что-то вроде охранной грамоты из посольства. Этот мерзавец Генри Лейн Уилсон не смог мне отказать. Конечно, ему лучше, чтобы я оказалась подальше, – случись что, кому охота отвечать за американскую гражданку?

Мартин потряс головой:

– Я по-прежнему не понимаю…

– Попробую объяснить подоходчивее: если хотите ехать со мной, у вас пятнадцать минут на сборы. Машина с моим багажом стоит возле Професы.

– Ехать с вами? Но куда?

– Сначала думала на север, к границе, однако ближайший погранпереход в Пьедрас-Неграс, и до него полторы тысячи километров. Так что попытаюсь прорваться в Веракрус.

– И там сесть на пароход?

– Да, на любой, который увезет меня из Мексики. Сегодня же ночью рвану туда, покуда тут все, по-местному выражению, не накрылось… известно чем. Поедете со мной?

– Я? Почему я? – удивился Мартин.

– Потому что вам тоже грозит опасность. Еще потому, что вы мне нравитесь. И, кроме того, спутник в путешествии придает даме уверенности.

На этот раз уже Мартин обвел взглядом свой номер:

– Вы сказали «пятнадцать минут»?

– Уже десять. Решайтесь.

Мартин лихорадочно соображал. Взвешивал за и против. Одного чемодана должно хватить – кое-что из одежды, несессер, деньги. Наверно, револьвер? Остальное, разумеется, пропадет, да и черт с ним.

– Подождите меня в машине. Я еду.

Диана взглянула на него задумчиво. И очень серьезно. Потом кивнула и направилась к двери.

– Минутку, – остановил он ее. – Только хочу вас еще кое о чем попросить.

– Обстановка не благоприятствует причудам.

– Прежде чем покинем Мехико, надо будет остановиться на Пасео-де-ла-Реформа.

Американка нетерпеливо отмахнулась:

– Да вы, кажется, не понимаете, в каком мы положении! Времени в обрез.

– Это по дороге и займет одну минуту. Я должен проститься…

– Так необходимо?

– Да.

– Пять минут, – кивнула она. – И ни секунды больше. Опоздаете – уеду без вас.

Когда машина затормозила у кафе «Колумб», Мартин пересек безлюдный проспект и под густым пологом дубовых ветвей направился к выстроенному в колониальном стиле особняку Ларедо. У ворот стояли два вооруженных охранника. Швейцар отворил, и Мартин вступил под своды просторного, отделанного темным камнем вестибюля. Ему не предложили ни присесть, ни следовать дальше. Он справился, дома ли Йунуэн, но навстречу ему вышла тетушка. Она, неизменно благоволившая к Мартину, сейчас не обрадовалась его появлению.

– Пришел проститься, – сказал он.

На лице доньи Эулалии отразилось сначала удивление, потом удовлетворение. И наконец, светский, сообразный обстоятельствам интерес:

– Вот как? Стало быть, вы уезжаете?

Его резанула эта учтивость. Уже очень давно и ему, и другим молодым людям, пользовавшимся ее расположением в статусе «друзья дома», она говорила «ты». И он ответил с горькой улыбкой:

– Да, ничего другого мне не остается… Покидаю Мехико.

– Возвращаетесь на север?

– Пока я и сам не знаю.

Ненадолго повисло неловкое молчание. Донья Эулалия в легком замешательстве теребила свои браслеты и явно хотела поскорее закруглить разговор:

– Мне кажется, вы правильно поступаете. Судя по тому, что рассказывают, политические события…

– Я хотел бы видеть вашу племянницу. Всего на миг.

Взгляд тетушки будто подернулся ледком. Она принялась изучать застежку браслета, словно засомневавшись в ее прочности.

– Моего брата сейчас нет дома…

– Когда вернется, засвидетельствуйте ему, пожалуйста, мое почтение. Но все же я хотел бы проститься с Йунуэн.

– Мне кажется, это лишнее… – Тетушка натянуто улыбнулась. – Вы ведь скоро вернетесь…

– Это неизвестно.

– Я передам племяннице, что вы заезжали. Бедняжка сама не своя все эти дни… Столько ужасов вокруг, столько жестокости. Она ведь еще так молода, так впечатлительна…

Мартин поднял руку:

– Донья Эулалия.

– Да?

– Я не знаю, когда вернусь в Мехико и вообще в эту страну. После нашего столкновения с Хасинто Кордобой ваш брат попросил меня прекратить всякое общение с Йунуэн, и я его просьбу выполнил. Но сейчас я уезжаю, и никто не скажет, надолго ли. И что со мной будет – тоже. И потому я не могу уехать, не обменявшись с ней хотя бы несколькими словами. В будущем…

Голос доньи Эулалии утратил прежнюю мягкость:

– Мартин, в вашем будущем Йунуэн нет. Как нет и вас – в ее.

Он терпеливо улыбнулся, потому что ждал чего-то подобного:

– Хотелось бы услышать это из ее уст.

– Едва ли моя племянница…

Заскрипела и чуть приоткрылась дверь. Мартин оглянулся и увидел Йунуэн, которая стояла в проеме, не переступая порог. Темное легкое платье на ней особенно подчеркивало прозрачную голубизну глаз. Он сделал шаг к ней, но тетушка удержала его за руку.

– Я уезжаю, Йунуэн, – с чувством произнес он. – Далеко уезжаю… и другого выхода у меня нет.

Донья Эулалия по-прежнему удерживала его. Девушка стояла неподвижно, смотрела на него и не размыкала губ. Самоцветная голубизна казалась безмятежна. Выражение глаз не изменилось. Ни искорки какого-либо чувства не блеснуло в них.

– Если вернусь, я хочу, чтобы ты знала…

Слова замерли на устах Мартина, когда он увидел, как Йунуэн, не отводя глаз, медленно притворила дверь. И исчезла.

Тетушка разжала пальцы:

– Ты должен понять, в каком мы положении…

Она вновь перешла на «ты», и в голосе больше не было прежней холодности. Но Мартину было уже все равно. Чувствуя странную пустоту под ложечкой, он кивнул, показывая, что понимает. Потом повернулся кругом и вышел.

В свете фар смутно виднелась извилистая дорога. Показывались на миг и скрывались во тьме дорожное полотно из гравия и земли, повороты, деревья и скалы, подмытые недавними ливнями. Машина – «Пирлесс-25» – была в хорошем состоянии, шла ходко, держа тридцать-сорок километров в час. Верх был поднят, но подсвеченная и оттого ставшая заметной пыль проникала внутрь, изводя Мартина и Диану, сидевших сзади. Шофер-мексиканец, словоохотливый Сильверио, споро управлялся с педалями и рулевым колесом.

– Поспите, если есть охота, – сказал он перед выездом. – Не беспокойтесь ни о чем, я родом из Тлакскалы, дорогу знаю… Если обойдется без аварий и колесо не спустит, упаси господь от этого, завтра к вечеру будем в Веракрусе.

Выехали из Мехико ранним вечером, с удивительной легкостью покинув город и без препон миновав два кордона – охранная грамота американки сильно упрощала дело. И сейчас машина, где в багажнике рядом с двумя сорокалитровыми канистрами бензина и запасным колесом нашлось место и их чемоданам, одолевала те без малого пятьсот километров, что отделяли Мехико от Веракруса.

– Отдыхайте, сеньоры, – не унимался водитель. – Спите вволю, положитесь на меня.

Последовать его совету было не так-то просто. Помимо пыли, мешали резкие гудки, которые Сильверио давал на каждом из многочисленных закрытых поворотов, и песенки, которыми он разгонял дрему:

Не ходи, дружок, в бандиты,

Слишком рано не женись,

А по свету поброди ты,

Прежде к миру приглядись.

Диане хотелось спать, и она попробовала пристроить голову на плечо к Мартину, но машину подбрасывало и трясло, и это отбивало сон. Мартин снял пиджак, свернул его и попробовал устроить ей изголовье, но ничего не вышло.

– Да оставьте… – наконец сдалась она и выпрямилась.

Мартин снова натянул пиджак, потому что, помимо пыли, в салон автомобиля проникал и ночной холод.

– Где мы сейчас едем, Сильверио? – спросила Диана.

– Скорей ближе к Тесмелукану, чем дальше от него… Километров шестьдесят до Пуэблы.

– Опасная трасса…

– Ай, сеньора, грех жаловаться… Есть и похуже.

Иногда мимо проносились особняком стоявшие лачуги или целые деревеньки, в темноте казавшиеся призрачными. Не видно было ни души, и темноту прорезали только фары да тусклая луна, плывшая в разрывах туч по черному небу с редкими звездами.

Сильверио сосредоточенно рулил. Вовремя притормозив, он объехал лошадь, внезапно оказавшуюся на шоссе. Из-под колес взметнулись пригоршни щебня, забарабанили по брызговикам, как пули.

– Ах, чтоб тебя!.. – вскричал водитель.

Но руль из рук не выпустил. Миновав препятствие, прибавил газу и засвистал свою песенку. Потом обратился к пассажирам:

– А знаете, ведь испанцы шли из Веракруса в Теночтитлан по этой дороге? По этой самой! Представьте! Без машин, без ничего… Пешком или на лошадях вроде той, которую мы чуть было не угробили только что. Да и самих себя заодно.

Я ей: «Милая девица,

Быть с тобою – быть в раю,

Перестать пора стыдиться,

Брось ты, право, эту моду,

Распечатать дай колоду

Драгоценную свою», —

запел он, но через минуту снова заговорил:

– А вы ведь испанец, да?

– Испанец, – ответил Мартин.

– Ай, как славно! Потому что я, вот весь как есть, малинчист[40], сердцем чист. Родом-то я из Тлакскалы, как и сказал. А в тех местах жили индейцы, которые воевали за испанцев против Монтесумы – тот им житья не давал, угнетал всячески… Вы знали об этом?

– Конечно, – сказал Мартин. – Верные союзники Кортеса.

– Истинная правда, сеньор! Верные и сто раз проверенные.

Он засмеялся, довольный своим каламбуром. И продолжал:

– И потому мне особенно приятно везти испанца… Потому что – прошу прощения, сеньора, за такие слова – мы с испанцами вместе дрючили всю эту мразь.

На пятом часу пути, проехав поворот на Пуэблу, Сильверио остановил машину у придорожной гостиницы.

– В сон клонит, а это нехорошо… Да и вам не грех отдохнуть немного.

Покуда он заправлял бак, проверял уровень масла и давление в шинах, чтобы утром не тратить на это времени, Мартин и Диана поужинали черепаховым супом и холодным пирогом с мясом, которые подала им заспанная хозяйка. В отеле имелась только одна комната – клетушка, обклеенная выцветшими обоями, где, накрытая ветхим, скверно пахнущим одеялом, стояла кровать с тюфяком, набитым маисовыми листьями.

– Могло быть и хуже, – с насмешливой покорностью судьбе сказала американка.

Они поставили чемоданы, убрали одеяло и, в чем были, повалились на кровать, скудно озаренную сальной свечой, воткнутой в бутылку. Хоть Мартин и устал с дороги, но никак не мог заснуть – слишком много крутилось в голове мыслей, ощущений и воспоминаний о недавних событиях.

– Не спится?

– Нет.

Диану, которая, часто дыша, ворочалась, чтобы улечься поудобней, тоже не брал сон. И они стали разговаривать вполголоса: Мартин лежал с закрытыми глазами и лишь изредка поднимал веки, смотрел на темные стропила, едва различимые в дрожащем свете сального огарка.

– Что собираетесь делать, когда приедем в Веракрус? – спросила Диана. – Вернетесь в Европу?

– Не знаю.

– А пора бы уже подумать об этом – самое время.

– Это непросто.

– Ну разумеется… Никто и не говорит, что просто.

– А вы что намерены предпринять?

– Ну, со мной-то все ясно. Я связывалась с нашим консулом… Он заказал мне билет на пароход, который идет в Новый Орлеан с заходом в Корпус-Кристи, в Техасе… Отправляется послезавтра.

Она замолчала. Они по-прежнему лежали рядом и лишь иногда, меняя положение, соприкасались плечами.

– Может быть, и вам сесть на этот пароход: из Нового Орлеана он следует в Гавану… Или на другой какой-нибудь – и вернуться в Испанию? Кто знает, сколько еще Веракрусу оставаться тихой пристанью.

– Вероятно, уже нисколько, – хладнокровно заметил Мартин.

– Очень может быть. В порту стоят военные корабли для защиты подданных США. Только я не знаю, распространяется ли это на других иностранных граждан.

– У меня есть еще время определиться.

– А какие варианты?

Мартин ответил не сразу. Он задумался, пытаясь прояснить собственные мысли.

– Мне любопытно, – сказал он наконец.

– Любопытно?

– Да. Не хочется бросить все и исчезнуть. Не узнав, чем же все это кончится. Не решив…

Диана слушала его внимательно и спросила с удивлением:

– Что вы можете решить?

Мартин промолчал, не сводя глаз с балок под потолком.

– Холодно… – пробормотала Диана.

– Да, очень.

– Не хочу укрываться этим вонючим одеялом… Может быть, мы придвинемся друг к другу?

– Вы правы.

Диана подалась к нему всем телом. Мартин обхватил ее за плечи, а она прижалась затылком к его груди. Вся она была удлиненной, вытянутой, крепкой, но при этом гибкой и упругой, и ощущать ее так близко было приятно. Все-таки она женщина, подумал Мартин. Никогда до сей поры он не думал о ней так, а если и думал, то мельком, но сейчас неожиданно для себя осознал, что ему нравится держать ее в объятиях. И нравится даже ее запах – смешанный с запахом дорожной пыли, пота, утомленного тела.

– Так лучше?

– О да, конечно.

Минуту они лежали неподвижно, слушая дыхание друг друга. Первой заговорила Диана:

– Вы однажды меня заинтриговали… Помните, когда было землетрясение? Вы сказали что-то насчет геометрии.

– На самом деле это очень просто. Стоит лишь начертить на доске, как интуитивно постигаешь правила.

– Интуитивно?

– Именно.

– Правила? На доске? О чем вы вообще?

– О скрытом от глаз игроке. Об углах, о прямых и кривых. – Он произнес это холодно и деловито и даже пожал плечами. – Муравьи под подошвой случая, лишенного способности чувствовать.

От изумления Диана даже вздрогнула:

– И вот этим занята у вас голова, пока вы бежите в Веракрус, спасаясь от смерти?

Мартин молча улыбнулся. Это был его долг перед Мексикой. А может быть, и перед самой жизнью – перед той ее стороной, которая стала открываться какое-то время назад, еще в Сьюдад-Хуаресе, и о существовании которой он до тех пор даже не подозревал. Можно быть счастливым, не без душевной растерянности осознал он сейчас, даже в хаосе и в смертельной опасности. Даже когда мерзнешь в скверной придорожной гостиничке рядом с едва знакомой женщиной и с пистолетом в кармане.

А женщина почувствовала это, когда Мартин обнял ее.

– Вы что, с оружием? – удивилась она.

Он не ответил и на этот раз. Американка теперь вглядывалась в него еще внимательней, чем прежде. Ее лицо было так близко к его лицу, что ее дыхание щекотало ему подбородок. Мартину захотелось еще теснее прижаться к этому телу – костистому, твердому, но гибкому и притягательному. Диана, вероятно, догадалась, почувствовав внезапное напряжение, – и слегка отстранилась.

– Нам надо хотя бы немного поспать.

Мартин крепко зажмурился. Я, наверно, не вернусь в Испанию, подумал он умиротворенно. Если каким-то образом сумею попасть в Веракрусе на корабль, не знаю, когда и как вернусь в Мексику.

Они сели в машину, едва рассвело, и двинулись под светлеющим небосводом мимо и между холмов, ручьев, пыльных рощиц и перелесков, а когда забрались выше, увидели вдалеке голубовато-свинцовые вершины Кофре-де-Пероте и вулкана Ситлалтепетль. После полудня от непрестанного дождя дорога раскисла. А в семидесяти километрах от Веракруса, возле времянки, где ночевали дорожные рабочие, доехали и до блокпоста.

Когда остановились, поняли, что это не армейские, а руралес. Те злились на ненастную погоду, клеенчатые плащи блестели от воды. И с проезжающими эти люди были не слишком любезны. Двое взяли на прицел пассажиров и шофера, а сержант осторожно зашел сзади и потребовал документы. От него пахло спиртным. Он обстоятельно изучил предъявленные удостоверения личности и охранную грамоту.

– Испанец, – заключил он, глядя на Мартина.

– Он самый, – ответил тот.

Револьвер свой он спрятал под сиденье и старался держаться спокойно и естественно.

– А в Веракрус вам зачем? – осведомился тот.

– По работе.

– А сеньора?

– У меня назначена встреча с американским консулом. И, как видите, мы располагаем официальной бумагой из посольства.

На смуглом усатом лице, мокром от дождя, отразилось подозрение.

– А вот у вас ни из какого посольства бумаги не имеется.

– Мне и не нужно. До сих пор…

– Ну-ка выйдите оба из машины.

– Что, простите?

– Я говорю, выйдите.

Диана и Мартин повиновались. Водитель застыл, положив руки на руль; он не издавал ни звука и всем видом своим показывал, что ни при чем: малинчиста превратился в обычного мексиканца. Руралес сопроводили пассажиров во времянку, велели войти, а сами остались на дороге. Внутри обнаружились лишь колченогий стол, четыре стула, топчан, ящики с патронами, две бутылки пульке и керосиновый фонарь. Пахло опилками, окурками самокруток и волглой грязной одеждой.

– Сядьте.

Задержанные подчинились и на этот раз. Сержант снял дождевик, встряхнул его, потом уселся по другую сторону стола. Еще раз проглядел документы, открыл блокнот, очинил карандаш и что-то записал. Потом отложил карандаш и откинулся на стуле, рассматривая Мартина и Диану. Ее – с особым вниманием.

– Дальше Ринконады вам ходу нет. Вы должны вернуться в Мехико.

Мартин вздрогнул:

– Ехать назад?

– Именно. Не могу разрешить вам ехать дальше. Насчет сеньоры, – он коротко взглянул на Диану, – у меня есть еще кое-какие сомнения, потому что у нее имеется проездной документ… Но что касается вас… Явно рыльце у вас в пушку.

– Что за чушь!

Сержант взглянул на него свирепо.

– Не забывайтесь, сеньор, – последнее слово он произнес с нажимом. – Я представитель власти. Сказано «вернуться», – стало быть, вам надлежит не разглагольствовать, а выполнять… Поняли?

Мартин соображал, прикидывая варианты. Он знал, каково иметь дело с мексиканцами, и рисковать не хотел. А потому отступил:

– Извините… Вы же видите – я испанец… Гачупин, как называют нас здесь. – Он улыбнулся, но отклика не нашел. – Обычаев ваших не знаю.

– А обычаи наши такие: возвращайтесь, откуда приехали.

Мартин лихорадочно думал, что делать. У него были с собой деньги, и они могли бы решить вопрос, но с тем же успехом могли навлечь на него беду. Тут все зависело от алчности сержанта: неизвестно, довольствуется ли он разумной суммой или решит ковать железо, пока горячо, и потребует отдать все. В конце концов, сержант всегда сможет заявить, что по требованию патруля автомобиль не остановился и пришлось открыть огонь. Или все списать на неведомых бандитов. Никто из его подчиненных опровергать ложь не станет.

Сержант уже не так неприязненно перевел глаза на Диану и показал на бутылку:

– Рюмочку не угодно ли, сеньора?

– Нет, благодарю вас.

– Да выпейте, согреетесь… Правда не хотите?

– Правда.

Нет, только деньги решат дело, пришел к выводу Мартин. Надо рискнуть. Он начал прикидывать, сколько дать, чтоб было не много и не мало. Сколько надо выложить на стол с соблюдением всех предосторожностей, как совершить хитроумную и сложную комбинацию отваги и лукавства так, чтобы не задеть гордость сержанта и не уязвить его алчность.

Он уже открыл рот, но тут Диана обернулась к нему:

– Оставь нас с сеньором сержантом наедине.

Мартин удивился – еще и потому, что она впервые обратилась к нему на «ты».

– Что?

– Сходи успокой водителя. Скажи, что скоро поедем.

Диана была очень спокойна и серьезна. Мартин посмотрел на сержанта, который оставался неподвижен и бесстрастен, как индейское изваяние.

– Мне кажется, что… – начал Мартин.

– Выйди, будь так добр, – властным и ледяным тоном оборвала его журналистка. – Жди меня в машине.

Растерянный Мартин очень медленно поднялся. Пока он открывал дверь и в сопровождении руралес выходил наружу, под дождь, припустивший с новой силой, сержант не спускал с него глаз.

Оставшиеся до побережья километры они проделали по раскисшей дороге, то и дело останавливаясь, чтобы Сильверио смог протереть ветровое стекло, заляпанное жидкой глиной и грязью. Шофер будто лишился дара речи – он не напевал и вообще не открывал рта. Сидя рядом и соприкасаясь плечами всякий раз, как машину встряхивало на выбоинах и в лужах, Мартин с Дианой тоже молчали и смотрели, как низкие тучи окутывают серой пеленой все вокруг. Ни он, ни она не говорили о происшествии на блокпосту с той минуты, как американка вышла из времянки и села в машину, а сержант приказал поднять шлагбаум.

Диана, скрестив руки на коленях, упорно смотрела в сторону. Мартин чувствовал, что просто необходимо нарушить это молчание. Его томила какая-то странная дурнота – нечто вроде глухой, безотчетной ярости.

– У тебя платье криво застегнуто, – наконец сказал он, понизив голос.

Да, верхняя пуговица была продета не в свою петлю. Диана, будто не слыша его и продолжая смотреть в окно, ощупью расстегнула и вновь застегнула пуговицу.

– Наверно, ты могла бы ехать дальше без меня, – сказал Мартин.

Не сразу, холодно и монотонно, тусклым голосом она произнесла в ответ:

– Полагаю, что да. Могла бы.

– Мне кажется…

– Мне совершенно безразлично, что тебе кажется.

Было еще светло, когда они въехали в Веракрус. Дождь все лил, и город казался унылым и запущенным.

Назвать этот отель «Параисо»[41] можно было только в насмешку. Это был никакой не отель, а убогий пансион с узкими грязными коридорами, общими туалетами и полным отсутствием гигиены. Однако и это было лучше, чем ничего. В отелях «Империаль», «Мехико» и «Дилихенсиас» свободных номеров не оказалось, и больше в Веракрусе, переполненном беженцами, остановиться было негде. Так что Мартин и Диана, получив номер – маленькую комнатку, где стояли умывальник, облупленный шкаф и кровать под дырявым пологом от москитов, с балконом, выходящим на порт, – сочли, что им еще очень повезло. Небритый и грязный, с гноящимися глазами портье за стойкой, усеянной дохлыми мухами, безразлично записал их как супругов Гаррет.

– Можно, наверно, раздобыть у них матрас, – сказал Мартин, когда они вошли в номер. – Я лягу на полу.

– Глупости какие… Кровать широченная, уместимся как-нибудь.

Не разбирая багаж, они вышли на балкон и какое-то время молча разглядывали бухту, словно ее панорама могла смягчить или исправить двусмысленность их положения. Меркнущий свет окрашивал в свинцовые тона облака и воду, отчего призрачными становились очертания старинной испанской крепости и силуэты кораблей на рейде, сквозь серую завесу дождя слабо мерцавших стояночными огнями.

Диана первой нарушила молчание:

– В консульство идти уже поздно… Надо поискать, где бы поужинать. Есть хочется.

– А как же комендантский час?

– Здесь его не объявляли. – Диана заколола волосы шпильками, вытащила из чемодана шаль и набросила ее на голову и плечи. – Веракрус – международный порт. Идем.

Неподалеку от ратуши обнаружился ресторанчик. Отужинали фаршированными крабами и рагу из рыбы, сопроводив это бутылкой вина. Почти не говорили ни за едой, ни потом, когда возвращались в отель под аркадами улицы Лердо, спасаясь от мелкого дождя, кропившего мостовую каплями, в которых искрился скудный электрический свет. Шли рядом, и каждый был погружен в свои мысли: два долгих до неловкости молчания не пересекались. Но Диана вдруг вздохнула и остановилась.

– Мне нужно что-нибудь покрепче того вина, что мы пили.

Она смотрела на какое-то заведение, по виду приличное и даже фешенебельное, стоявшее через дорогу. «Пти Пари»[42] – возвещала вывеска над входом, освещенным двумя большими золочеными фонарями.

– В такие бары женщин не пускают, – возразил Мартин.

– В этот пускают, я здесь бывала раньше… Пошли.

Она вошла первой, а Мартин следом, и ему показалось, что они попали в другой мир, – слышался оживленный разноязыкий говор, стелился сигарный дым, гремела музыка из пианолы. За ближайшим столиком сидели американские морские офицеры. Заведение это, одновременно и кафе, и бар, было скорее французским, нежели мексиканским: зеркала в стиле ар-деко и европейские пейзажи по стенам, цинковая стойка, мраморные столики, плетеные стулья, официанты в длинных белых фартуках. От мягкого света круглых электрических ламп делалось тепло и уютно.

– Отрешимся от Мексики хоть ненадолго, – удовлетворенно сказала Диана.

Они заняли столик. Было жарко. Диана заказала два мятных джулепа[43] и улыбнулась, увидев, как растерялся Мартин:

– Ты что, никогда не пробовал такого?

– Нет, – признался он.

– Здесь это фирменный напиток. Не понравится – я выпью.

Принесли коктейли. Мартин стал рассматривать содержимое своего стакана, половину которого занимала жидкость, а половину – какая-то зелень, похожая на петрушку. По виду это напоминало мавританский чай. Мартин рассмешил Диану вопросом: это пьют, едят или сосут?

– Здесь смешаны мята, херес и жженый сахар. Попробуй.

Он послушался. Коктейль оказался очень хорош. Они заказали еще два и с довольными улыбками смотрели друг на друга. Где-то очень далеко остались последние сутки, дорога из федеральной столицы в Веракрус, тревоги и неопределенность. Из пианолы зазвучал «J’ai tant pleuré»[44].

– Ты уже решил, чем займешься? – спросила Диана. – Завтра, я хочу сказать.

– Еще раздумываю.

Диана сделала глоток и поставила стакан на стол. Потом оглянулась по сторонам, понизила голос:

– Уэрта – настоящий зверь. Уверена, что эта резня была для него лишь разминкой.

Она сердито оглядела свою сумочку и достала оттуда мундштук:

– Сейчас мне до смерти хочется сигарету… Но ты ведь не куришь…

Мартин посмотрел в зал:

– Думаешь, это удобно?

– Потому что я женщина? Какие пустяки! И потом, мы же в Веракрусе.

Он хотел было подозвать официанта, но Диана уже решительно поднялась и направилась к столу, за которым сидели моряки. О чем они говорят, Мартин не услышал, но увидел, что разговор идет живой и непринужденный, что все смеются, а офицеры любезно приглашают ее присоединиться к ним. Она покачала головой, показав на Мартина, и сказала что-то такое, от чего все опять расхохотались. Один из них угостил ее тонкой темной сигаретой, Диана вставила ее в мундштук и наклонилась к огоньку, поднесенному другим офицером. Потом вернулась за свой стол и, усевшись, сказала:

– Симпатичные ребята. Они с крейсера «Такома», который стоит на рейде.

Она смотрела на Мартина с каким-то опасливым любопытством. Потом словно бы в недоумении пожала плечами:

– Знаешь, я терпеть не могу давать советы… Не мое это дело… Я всего лишь езжу по свету, смотрю, а потом рассказываю о том, что видела.

– …Но? – подсказал Мартин.

– Но надо точно знать ту минуту, когда надо с чем-то расстаться. С чем-то или с кем-то.

Отведя мундштук в сторону, она поднесла ко рту стакан:

– Ты молод, – и сделала глоток. – У тебя большое будущее.

– Вот в этом я не уверен.

– Не понимаю… Что тебя держит в Мексике? – Она пытливо всматривалась в него. – В этом сумасшедшем преступном краю?

– Я многое здесь понял…

– Что же ты понял?

– Кое-что о здешних людях. И о себе самом.

– Господи помилуй.

– Взрослеть можно по-разному… Может быть, я, пока не попал сюда, и не был взрослым.

– И оставаться инфантильным тоже. Это вообще свойственно мужчинам.

Она замолкла на миг, затянулась и выпустила дым, причем губы ее при этом скривились в насмешливо-суровой усмешке.

– Мексика – это не игра, Мартин. Здесь погибают.

Они заказали еще две порции и сидели молча, слушая музыку. Теперь звучала «Le temps des cerises»[45].

– Знаешь французский? – спросила она.

– Очень плохо.

Диана тихо и задумчиво пропела, покачиваясь в такт музыке:

Mais il est bien court

le temps des cerises…[46]

Она замолчала, едва, высоко держа поднос, появился официант, а когда на столе возникли два стакана, снова заговорила:

– Вы, мужчины, – странные существа. Ваша тяга к игре просто поражает. Кажется, что вы всю жизнь, даже состарившись, никак не откажетесь от этой забавы.

Казалось, она раздумывает над тем, что сейчас сказала, или просто вслушивается в мелодию. Потом попробовала коктейль и удовлетворенно кивнула:

– Очень хорош. Тебе в самом деле нравится?

Выпил и Мартин. Это была уже третья порция, и он понемногу впадал в светлую, мягкую эйфорию.

– Зверовато-инфантильны, – вдруг уточнила Диана. – Так будет правильней.

– Ты считаешь, мы такие?

– У меня есть на то свои причины. Вы туповаты, незрелы и жестоки. Со всеми вашими нелепыми сословными понятиями и вашей извращенной верностью.

– А разве женщины не такие?

– Ничего похожего, – суховато и холодно рассмеялась она. – Мы пребываем в реальности. Мы во сто крат практичней. Вы никогда не замечали, как по-разному ведут себя маленькие мальчики и девочки? Он – это просто тупой кусок мяса, и для него все на свете – забава. А девочка смотрит, видит, рассчитывает. Еще своим незрелым детским умишком она сознает, что вступает на вражескую территорию. И потому она осторожна и склонна все сначала взвешивать. Ей от природы дарована осмотрительность, которой лишен ее маленький брат.

Она смотрела на него, облокотившись на стол, и двумя пальцами держала мундштук с дымящейся сигаретой. Казалось, хотела понять, как воспринимает Мартин ее слова.

– Мужчины опасны грубостью, столь вам присущей, – добавила она не без пренебрежения. – А мы – женщины именно потому, что умеем молчать… Ты понимаешь, о чем я?

– Вроде бы… – помявшись, ответил Мартин.

– «Вроде бы» здесь не годится. Ты должен быть уверен… Столетия подчинения выковали оружие особого рода.

Диана оглянулась. На людей за соседним столом. На официанта, менявшего цилиндры в пианоле.

– Я так понимаю, покидать страну ты не собираешься?

– Да не тревожься за меня. Я не так глуп. Если получится, завтра же сяду на пароход до Нового Орлеана или еще на какой-нибудь.

– Но потом вернешься?

– Не знаю. Может быть, проберусь в Эль-Пасо, на границу. Говорят, там собрались люди Панчо Вильи и что у них зуб на Уэрту.

– Да ты с ума сошел! Какое тебе дело? Вилья же ненавидит испанцев.

– На меня это не распространяется.

Диана кивнула, показывая, что другого ответа и не ждала. От выпитого, от табака ярче обычного блестели ее глаза цвета корицы. И как будто смягчилось резко очерченное угловатое лицо.

– Когда-то ты сказал, что твой отец был шахтером.

– Да, – кивнул Мартин. – В двенадцать лет спустился в шахту.

– Он жив еще?

– Умер не так давно. Силикоз. Профессиональная болезнь горняков. Дед мой тоже им страдал.

– Тебе, наверно, нелегко было подняться туда, где ты сейчас.

– Да уж.

– И все эти усилия псу под хвост? Ради чего?

Он не ответил, потому что в самом деле не знал ответа. И молча рассматривал стакан на столе. Диана докурила, прочистила мундштук и сунула в сумочку, положила на стол, рядом с руками Мартина, свою руку – крепкую, костлявую, с длинными пальцами без колец. С коротко подстриженными квадратными ногтями.

– Только не говори, что и это геометрия.

– Может быть, и она… – отчужденно и скупо улыбнулся Мартин. – В любом случае мне не нравится, когда меня прогоняют откуда бы то ни было.

Американка резко отдернула руку:

– О господи… Так и есть. Ты просто мальчишка. Тебе бы все играть.

В отель возвращались молча, слушая гулкий стук шагов под сводом старинных колоннад. Моросящий дождь унялся, в разрывах туч на черном небе показались луна и россыпь звезд. В конце улицы их встретил порыв морского бриза, принесший в город особенные запахи гавани и бухты. Мартин, пребывавший в сонливой безмятежности, больше не думал о том, что припасло ему будущее. Его одолевала какая-то блаженная истома. Он пребывал в непривычном ладу с этой ночью, со всем миром и, быть может, с самим собой. Наверно, сказывалось выпитое.

– Mais il est bien court le temps des cerises, – вдруг произнесла Диана.

Она впервые нарушила молчание за все то время, что они, погруженные в свои мысли, плечом к плечу шли к отелю. И так вот, в молчании, войдя в отель, взяли ключ, протянутый ночным портье, и, скользя рукой по перилам – она впереди, он за ней – поднялись на последний этаж, в свой номер. Там Мартин наскоро умылся, убавил свет в керосиновой лампе так, что под стеклянным колпаком виднелась теперь лишь красноватая нить, и в этой полутьме повернулся к Диане спиной, чтобы снять рубашку и разуться, покуда женщина по другую сторону кровати тоже снимала с себя верхнюю одежду.

– Покойной ночи.

Она ответила не сразу, и голос ее прозвучал негромко и сухо:

– А-а, да-да… Покойной ночи.

Мартин совсем выключил свет, и они растянули бесполезный полог, а потом, застонав пружинами, улеглись на матрас как можно дальше друг от друга и укрылись одним одеялом.

– Буду храпеть, ткни меня локтем в бок, – сказал Мартин.

– Вот еще…

– А если ты – я тебя ткну.

Они рассмеялись и снова притихли. Не шевелясь, Мартин долго лежал с открытыми глазами, слушал ровное, почти бесшумное дыхание Дианы. Слишком размеренное, подумал он, понимая, что и она не спит.

– Но вишен деньки, увы, коротки, – пробормотал он.

Диана ответила не сразу – молчала так долго, что Мартин решил, она и вправду уснула.

– А я думала, ты не понимаешь по-французски.

– В этих пределах – понимаю.

И они снова замолчали. Мартин снова слышал ровное, чересчур ровное дыхание женщины. Он чувствовал ее близость и даже тепло ее неподвижного тела. И, вспомнив ее стройные ноги, ее длинные и крепкие руки, угловатое лицо, холодное спокойствие глаз цвета корицы, вдруг ощутил прилив вожделения – сильный, грубый, требовательный. Внезапно нахлынувшее мерзкое воспоминание о происшествии на посту руралес по пути в Веракрус не ослабило, а только подхлестнуло желание. И с непреложностью плотского влечения противоречиво сочеталось какое-то смутное чувство. К происходящему в эту минуту примешивался и отзвук минувшего.

Но вишен деньки, увы, коротки, снова вспомнилось ему. Мартин протянул руку под одеялом, повел ее туда, где под тканью белья она достигла теплого тела женщины, неподвижно лежавшей на спине. Осторожно и мягко рука оперлась о бедро Дианы, не встретив сопротивления, но не вызвав ни малейшего отклика, каков бы он ни был. И Мартин, и Диана не шевелились и, как безмолвные соучастники, словно ждали, чтобы все произошло так, как происходит неизбежное.

Через какое-то время он наконец сказал:

– Я думаю, что… – и услышал в ответ:

– Да.

Естественным движением она раскинула руки, и Мартин, придвинувшись вплотную, устремился туда, где властвовало забвение и не было ни смерти, ни тьмы.

11

За рекой Браво

Слыша, как скрипит под его грязными сапогами деревянный настил, он шел по тротуару в тени крытой галереи. Усталый и небритый, но очень довольный тем, что добрался туда, куда хотел. На нем была американская полотняная куртка, купленный в Сан-Антонио «стетсон», а в руке саквояж, где лежали его скудные пожитки – книга, смена белья, пара сорочек и воротничков, несессер и еще кое-что. На ремне под жилетом были припрятаны пачка долларов и несколько золотых монет. В правом кармане куртки лежал старый пятизарядный «орбеа».

Проверяя, верно ли он идет, Мартин огляделся. «Отель „Салон Галвестон“», сообщала вывеска. Он толкнул вертящуюся дверь и вошел внутрь, почти ничего не видя после ослепительного света. И тотчас дорогу ему преградил здоровенный верзила с недобрым взглядом:

– Чего забыл здесь, друг?

Он спросил по-испански, однако внимание Мартина привлекли не столько слова, сколько приставленный к его животу клинок ножа – длинного, блестящего и смертоносного. Другой субъект такого же вида сидел у стены с бутылкой у ног. Оба очень внимательно разглядывали гостя. Одеты они были по-городскому, но темные лица выдавали крестьянскую породу. Мексиканцы до мозга костей.

– Я инженер.

– И дальше что?

– Передайте, что пришел их друг по Сьюдад-Хуаресу.

Парень с ножом глядел подозрительно. Медленно оценивал незнакомца.

– Ну, обождите малость, – ответил он наконец.

Кивнул своему напарнику, и тот, неохотно поднявшись, пересек вестибюль и скрылся в задней двери. Стены украшены оленьими головами, несколько столов и стульев, а за стойкой бара, служившего одновременно и рецепцией, скучал у витрины с бутылками и стаканами бородатый белокурый бармен, по виду – типичный англосакс.

– Ох, ну ни хрена ж себе! Ах, драть меня в лоб! – раздался чей-то удивленный голос.

В дверях стоял Хеновево Гарса. Со времен Парраля усы и голову гуще пробила седина, а шрам на щеке казался темней и глубже, однако чернейшие глаза сияли. Мартин улыбнулся ему, поставил свой баул на пол.

– Рад видеть вас, сеньор майор…

– Да какой я тебе, в задницу, «сеньор»?! Дай-ка я тебе обниму, старина!

Они крепко обнялись, на мексиканский манер похлопав друг друга по спине.

– Далеко вы, однако, забрались, – сказал Мартин.

– Спорить не приходится – далеко… Сплошное американство кругом. Однако в чужом краю лучше, чем на краю могилы. – Он оглядел Мартин любовно и внимательно. – Откуда тебя Бог принес, инженер?

– Долго рассказывать.

– Границу перешел или въехал законным порядком?

– Всего понемножку.

Майор, наконец поняв, что к чему, скорчил гримасу:

– А-а, пришлось смываться?

– Вроде того.

Мексиканец помрачнел:

– А многие не успели… Говорят, что убиты и сеньор президент Мадеро, и брат его Густаво, и много других.

– Я слышал.

– Повезло, что ты вовремя отвалил.

– Да.

Гарса еще минуту разглядывал его очень серьезно. Потом снова заулыбался и дружески обнял за плечи.

– Идем. Тут кое-кто будет очень рад тебя видеть.

Он провел Мартина в другую комнату. Там, вокруг стола с остатками еды, окурками самокруток и бутылками сидели пятеро. Двоих Мартин узнал. Один – тощий, сухопарый, с индейскими чертами уродливого лица – был Сармьенто. Его сосед – коренастый, пышноусый, курчавый, кареглазый, в узких брюках чарро и мокрой от пота рубашке, раскрытой на груди, – не кто иной, как Панчо Вилья. При виде Мартина он от удивления даже откинулся на спинку стула, а потом жизнерадостно расхохотался.

– Ай, мамочка моя! – вскричал он. – Глазам своим не верю! Ну иди же сюда!

Он порывисто встал и протянул Мартину руку. А потом стиснул в объятиях.

– Чертовски рад тебе, дружище. Вот не ждал… Каким ветром тебя к нам занесло?

– Выскользнул из лап уэртистов, – сказал Гарса.

Взгляд Вильи потеплел еще больше.

– А-а, понятно. – Он прищелкнул языком. – Оставил мразей ни с чем.

Он подвел Мартина к столу, усадил и всунул ему в руку полную до краев стопку текилы.

– Дерни-ка. По лицу судя, тебе это нужно.

– Не помешает, – согласился Мартин.

– Ну так выпей, а потом потолкуем.

Мартин глотнул. Текила пошла из гортани в желудок, обжигая и взбадривая. Вилья показал на открытую жестянку с американскими сигаретами, но Мартин качнул головой.

– Так и не закурил? Вот и я не пристрастился, зато мои ребятишки дымят, как печные трубы… – Вилья взглянул на Сармьенто. – Особенно вот этот бандюга. Что же ты не поздороваешься с инженером, а?

Индеец, не переменившись в лице, еле заметно кивнул. Жесткий, неприязненный взгляд был неотрывно устремлен на Мартина. Словно желая загладить такую неучтивость, Вилья положил ему руку на плечо:

– А теперь рассказывай. Медленно и обстоятельно. Чтоб мы все поняли.

Мартин улыбнулся – текила согрела ему душу. И начал рассказывать. Мне хорошо с этими людьми, которые с таким интересом слушают меня, – усачами, опаленными солнцем, грубыми, простыми и опасными, как сама жизнь, думал он. Я наконец вернулся туда, где все снова сводится к простейшим схемам, где правила жизни, смерти, верности, отваги и еще нескольких понятий так просто соблюдать, если заплатил за то, чтобы их выучить. Здесь все казалось поразительно простым, и понимание этого омывало его душу теплой волной гордости. Я один из них, решил он. Я вернулся к своим, и это важно, потому что прежде мне казалось, что таких на свете нет.

Решили, что пока ему подыщут жилье – а это задача не из простых, потому что Эль-Пасо полон беженцев, которые собирались осесть здесь или двигаться дальше, – он остановится у Хеновево Гарсы, который снимал дом у подножья холма, в конце Орегон-стрит. Это предложил Мартину сам майор, и потому они вышли вместе и зашагали по улице, многолюдной в это время суток. Спускался вечер, но мостовые были запружены экипажами и даже автомобилями, а магазины – еще открыты. Почти все вывески были по-английски: «Boots & Shoes», «Sanchez Candies», «Milwaukee Beer Co.»… Между фасадами зданий, над фонарными столбами перекрещивались трамвайные провода. По сравнению с Хуаресом, стоявшим на другом берегу Браво, Эль-Пасо казался воплощением современного мира, городом из процветающего будущего.

– Мы скоро собираемся назад, в Мексику, – сказал Гарса.

– Когда? – удивился Мартин.

– Как только сможем. Генерал Вилья этим занимается.

– С какими же силами?

– Ну, ты видел эти силы. Кое-кто еще разместился по соседству.

– С десятком людей? – замер на месте Мартин.

– Десятка не наберется… Но как переправимся через Браво, к нам народ валом повалит. Генерал уже снесся с Майтореной, Венустиано Каррансой[47] и другими.

Мексиканец зашагал дальше, и Мартин двинулся следом.

– Оружие есть? – вдруг спросил майор.

– Тот же револьвер.

– Знаешь, ты его припрячь получше… Гринго не нравится, что мы тут с пушками разгуливаем.

– Понял.

Майор посмотрел на него искоса – так, словно старался угадать нечто.

– А скажи-ка ты мне, инженер… Ты-то к нам надолго?

– Сам не знаю. Да нет, на самом деле отлично знаю.

Он замолчал. И лишь когда прошли еще немного, добавил, пожав плечами:

– Мне некуда идти.

Гарса, осмысляя эти слова, поскреб усы:

– Это что-то новенькое… – с сомнением сказал он. – У таких, как ты, всегда есть куда, не то что у нас, голодранцев. Ты же умеешь взрывать породу и скважины бурить, разве нет? У тебя есть работа и есть родина.

– Не уверен.

– В том, что есть работа?

– В том, что есть родина.

– Ай, да не трепи ты языком! Не годится молодому человеку так говорить.

Они уже дошли до конца улицы, откуда открывался пыльный пустырь, упиравшийся в подножье холма. Последние дома были приземисты и неказисты. Перед одним сохло на веревках белье, а из трубы шел дым.

– Мне здесь хорошо, с вами. – Мартин обернулся лицом к югу, в сторону реки, скрытой улицами Эль-Пасо. – В Мексике или в двух шагах от нее.

– Позволено ли мне будет спросить – а как это вяжется с поисками убежища?

– Не знаю… Трудно объяснить. – Мартин подумал еще немного. – Я бы сказал так: вы, мексиканцы, живые.

– Ага, мы живые, покуда нам не влепят пулю у стенки или в бою, что происходит в последнее время. А после этого становимся мертвыми.

Они уже подходили к дому, когда дверь открылась и вышла женщина с плетеной корзиной для белья. И увидев их, остановилась. Черная широкая юбка до пят, белый лиф. Волосы заплетены в две косы по обычаю сольдадер, на плечах платок, которым она при появлении мужчин покрыла голову.

– Гляди-ка, Макловия, кого я тебе привел, – весело сказал майор.

Она мало изменилась с тех пор, как Мартин видел ее в Паррале. Смуглое лицо индианки с севера – толстые губы, чуть приплюснутый нос, большие черные глаза – осталось таким же, как было. Когда Мартин снял шляпу и поздоровался, она никак не показала, что узнала его или что рада встрече. Смотрела безразлично, словно его нежданное появление нимало не изменило привычное течение ее жизни.

– Сегодня он у нас переночует, – сказал Гарса.

Женщина кивнула и принялась снимать с веревок белье, складывать его в корзину. Гарса, пригласив Мартина в дом, сложенный из камня и кирпича, и проведя в комнату с неоштукатуренными стенами, где стоял стол и еще кое-какая ветхая мебель, показал на отделенный занавеской закуток, где на полу лежали матрас и одеяло.

– Располагайся, инженер. Это, конечно, не отель люкс, зато ты у себя дома.

В котелке, подвешенном над огнем, булькало какое-то варево. Аппетитно пахло мясом и овощами. Покуда Мартин доставал из баула свои вещи, появилась Макловия, поставила в угол корзину и принялась помешивать жаркое деревянной ложкой. Лишь гораздо позже, когда мужчины сели за стол, а женщина подала им обед, Мартин поймал на себе ее взгляд.

После ужина решили прогуляться. Близкая пустыня остужала воздух, и Мартин поднял воротник куртки. С одной стороны, вниз по улице, виднелся город, освещенный через равные промежутки фонарями. С другой – над черной громадой холма, будто врезанного в лунное сияние, булавки звезд вонзались в подушечку небосвода. Бесформенная, закутанная в сарапе фигура Хеновево Гарсы совсем терялась бы во тьме, если бы под темным полем его шляпы не помаргивала красная точка сигареты.

– Вы в самом деле задумали перейти границу? – спросил Мартин.

– В самом, инженер, в самом… Самей некуда. Мой генерал Вилья не забыл дона Панчито Мадеро. Знаешь, что с ним сделали? Они не просто убили его вместе с вице-президентом Пино Суаресом, а еще и брата его Густаво пытали – выкололи ему единственный зрячий глаз, а уж потом застрелили. И сторонников их власти теперь травят, как оленей.

– Однако Мадеро в свое время оказался неблагодарным…

– Ну и что? Издержки политики, и Панчо это понимает. И никогда, даже когда сидел в тюряге, не держал зла на него. Всегда твердил, что это единственный порядочный человек, какого он знал, да вот беда – слишком уж доверял людям, слишком многих простил, это его и сгубило. И теперь с того света смотрит, как неблагодарная тварь Паскуаль Ороско, чтоб его черти взяли вместе со всей сворой «колорадос», якшается с тираном Уэртой и его плешивцами.

Какое-то время они шли молча, а потом Гарса заговорил снова:

– Что намерен делать, инженер?

– Ты имеешь в виду, если Панчо вернется в Мексику?

– Ну да.

– Наверно, пойду с ним, если он разрешит.

– «Наверно»? А от чего это зависит?

Мартин не ответил. Он и сам не знал от чего. И вообще знал наверняка только одно: ему хорошо здесь, среди этих людей. Казалось, что течение собственной его жизни вдруг удивительным образом замерло и сам он перестал за нее отвечать. С той минуты, как нога его ступила в Эль-Пасо, он пребывал словно в каком-то угаре, как под действием легкого наркотика, и невероятная насыщенность настоящего избавляла от мыслей о будущем.

– А вы, майор? Вы почему остаетесь верны Панчо Вилье?

– Сам не знаю. Чему-то ведь надо хранить верность? Или кому-то. Без этого люди становятся хуже зверей. – Гарса помолчал в раздумье. – И потом, с тех пор как я встрял в драку, не то что палат каменных, а и клочка земли себе и моей Макловии не нажил… Душа, как говорится, горит, да ноги зябнут.

– Но ведь для революции нужны люди, кони, оружие. А денег-то у вас нет.

Мексиканец рассмеялся:

– Чистая правда, инженер. Вот этим мы и занимаемся.

Они снова замолчали. И майор заговорил не сразу:

– Знаешь, наклевывается тут одно дело… Так что ты вовремя мне попался.

Заинтригованный Мартин ждал, что он скажет дальше. Но Гарса молчал, словно сомневаясь, надо ли продолжать.

– Я долго прикидывал так и эдак… – вымолвил он наконец. – А как увидел тебя, так меня и осенило…

– Насчет чего?

– Устроить большой тарарам, как тогда, на севере… Помнишь «Банк Чиуауа»?

– Такое забудешь, пожалуй.

– И про золото, которое у нас свистнули?

– Помню.

– На нашу удачу, кое-что в этой истории начинает потихоньку проясняться.

– И что?

– Да ничего. Просто в жизни всегда так – кто-то говорит: «Об этом мне сказали», а кто-то: «Об этом все молчат». Но одно имя мне теперь известно.

– Да неужто?

– Вот тебе и «неужто». Известно.

– А что говорит Вилья?

– Ничего не говорит, потому что я один это знаю. Или подозреваю.

В последний раз сверкнула искорка его сигареты. Потом он бросил ее наземь и растер подошвой.

– Всему свое время.

– А зачем рассказываете все это мне, майор?

– Потому что доверяю тебе. Когда хлещет свинцовый дождик, сразу видно, кто чего стоит. И в Хуаресе, и в Монашьем Бугре я видел, как он лил-поливал, а ты под зонтиком не прятался. А когда мы гнили заживо в Паррале, ты приехал навестить нас. И еще помню, как посетил моего генерала Вилью в тюряге.

Он снова замолчал. В черных зарослях кактусов трещали сверчки.

– Ты крепкий парень и не трус… Кстати, как ты ездишь верхом? Я до сих пор не видал тебя на коне.

– В седле держусь, что уже немало.

Из-за вершины холма показалась луна, обвела возвышенности, углубила тени. Мартин видел под сомбреро Гарсы только темное пятно вместо лица, где на уровне рта поблескивала светлая полоска. Улыбается, подумал он, как койот, притаившийся во тьме.

– Есть у меня кое-какие мыслишки, инженер. Такого рода мыслишки, что и генералу их пока не могу сообщить, а поделиться-то ими хочется. С тем, кому доверяю. Этой своре подонков – ну, Сармьенто и прочим – доверять могу только в бою, а больше ни в чем. Жизнь бы им доверил, а деньги, будь они у меня, – нет. И жену тоже… Понятно?

– Не очень.

– Потом разъясню доходчивей. Сейчас вопрос в другом: пойдешь ли ты со мной как-нибудь ночью через границу?

– Вдвоем? – удивился Мартин.

– Да, инженер, вдвоем: ты да я. Ну или почти вдвоем… Потому что, если понадобится нам надежный третий, прихватим с собой Макловию.

Три ночи спустя Мартин Гаррет, Хеновево Гарса и Макловия Анхелес, в темноте, окутавшей долину Седильос, вброд переправились через реку Браво – вода доходила до стремян – и до рассвета медленно, молча двигались вглубь Мексики. А солнце, взошедшее за спиной, застало их на скале: они лежали и наблюдали за небольшим ранчо, окружавшим колодец с каменной закраиной. Имелся там и загон с домашней скотиной – голов пять-шесть, – и навес для маиса, и натянутые веревки, на которых вялились ломти говядины. За оградой тянулось запущенное кукурузное поле с остатками стеблей и грудами сухих листьев.

– Пошли, – сказал Гарса.

Они оставили сарапе и шляпы, отстегнули шпоры, дослали патроны в стволы карабинов и крадучись, прячась в зарослях колючих кактусов, спустились к ранчо. Мексиканец с патронташем поперек груди шел первым, осторожно ставя ногу так, чтобы не стронуть с места предательский камень. Мартин, следовавший за ним сзади и справа, старался двигаться так же, а палец держал на скобе, не трогая спусковой крючок, как научили его еще два года назад в Сьюдад-Хуаресе. Во рту у него пересохло, кровь пульсировала в висках. Солнце, позолотив холмы и кроны близкого чапараля, еще не успело справиться с рассветным холодом, но Мартин не ощущал его. От напряжения его бросило в жар.

– Убивать не надо, – загодя предупредил Гарса. – Что бы там ни было, не убивать!

Пробираясь меж зарослей серой сухой травы, Мартин ощущал у себя за спиной дыхание Макловии Анхелес. Майор раздобыл ей и Мартину по карабину, и свой она теперь держала в руках в добавление ко всегдашнему револьверу, годному в иных обстоятельствах. Инженер обернулся и взглянул на нее. Голова сольдадеры была туго обвязана платком, лицо совершенно бесстрастно. Она шла за мужчинами с карабином на изготовку; привздернутая, завязанная узлом на бедре юбка открывала старые кавалерийские сапоги, грязные и запыленные.

Когда проходили мимо загона, лошадь, учуявшая их присутствие, заржала, и все трое замерли, пригнулись, припали на колени. Но ничего не произошло, и через секунду они двинулись дальше. Ставни в доме были закрыты. Когда первые солнечные лучи коснулись крыши, зажужжали проснувшиеся мухи. Копошившиеся на земле куры посунулись в сторону, давая пройти.

– Глаз прижмурь, инженер, не то, как войдем со свету – ослепнешь, – прошептал Гарса. – В доме-то темно.

Мартин послушался совета. И оттого что мир он видел теперь одним глазом, еще сильнее стало ощущение нереальности, которое возникло в его душе от всей этой затеи. Они подошли к каменному желобу, где поили скотину, и Гарса знаками показал Макловии, чтобы оставалась там и прикрывала их. Та навела ствол на окна дома и стала ждать.

Мартин и Гарса пошли дальше и были уже в нескольких шагах от двери, как та вдруг распахнулась, пропустив женщину с ведрами в руках. При виде незнакомцев она испугалась и уже открыла рот, чтобы закричать, но майор, распрямившись, кинулся к ней, отпихнул в сторону и влетел в дом. Мартин – за ним.

Внутри все пошло очень быстро: увидев чужих, захныкал ребенок лет двух-трех, а в спальне, куда они ворвались, барахтался в простынях полуголый человек, силясь достать револьвер из кобуры, висевшей в изголовье. Гарса опередил его – прыгнул сверху и ударом приклада сбил с кровати на пол. Потом приставил ему ствол ко лбу и, обернувшись к Мартину, удовлетворенно ухмыльнулся в полуседые усы. Никогда прежде не видел тот у майора на лице такой странной улыбки.

– Не робей, инженер… Выдохни… все идет как надо.

Из соседней комнаты по-прежнему доносился крик испуганного ребенка.

Хеновево Гарса вел допрос терпеливо. Вот уже полчаса он задавал одни и те же вопросы и не злился, не получая ответов. Он курил и спрашивал, немного выжидал и начинал сначала.

– Попробуем еще разок, – говорил он пленнику. – Может, сейчас память к тебе вернулась.

Тот оказался крепким орешком. И не произносил ни слова. Его вытащили наружу, привязали за руки и за ноги к изгороди. Он был бос, в одних подштанниках, закрывавших срам, с непокрытой головой. Солнце жгло его отвесными лучами, выжимая обильный пот из лица и торса. Это был типичный северянин – смуглый, раскосый, с густыми волосами. По виду крестьянин или бандит, пришел к выводу Мартин. Судя по кобуре в изголовье и по суровой неколебимости взгляда, второе вероятней.

– Ну давай же, чего тянуть? – настаивал Гарса. – Если наконец развяжешь язык, сбережем время… Ну зачем от жилетки рукава искать? Все же ясно и понятно.

Попыхивая сигарой, майор хлестал его ладонью по лицу. Тот сносил это бесстрастно. С полнейшим спокойствием. Слышался только глуховатый звук оплеух – то одной, то сразу двух. Майор время от времени показывал ему найденный, когда обшаривали платяной шкаф, кожаный мешок с золотыми монетами: шесть блестящих «максимилианов» – точно таких, как те, которые взяли в «Банке Чиуауа».

– Давай, земляк, не молчи… Покончим с этим поскорей да пойдем в тенек.

Тот хранил молчание. Не раскрывал рта даже для стона, когда Гарса его бил. Он как будто онемел. Лишь время от времени смотрел туда, где Макловия Анхелес, привязав к изгороди трех лошадей, караулила женщину и ребенка.

– Неужто не смекнешь никак, что выхода у тебя нет?

Новая оплеуха. Гудели слепни, терзая голое тело. Наконец Гарса вроде бы потерял терпение. Он спрятал мешочек с золотыми в карман, отшвырнул окурок и взглянул на Мартина мрачно и сердито:

– У тебя как желудок – крепкий?

Мартин заморгал в удивлении:

– Ну, это зависит от обстоятельств…

– Этот вот приятель, сам видишь, неразговорчивый попался… Так что одно из двух: либо иди в дом и смени Макловию, либо поможешь мне…

– В чем?

– Смастерить ему индейские уараче.

Мартин на миг задумался. Звучало это зловеще, но выбора, вопреки словам Гарсы, у него не было. Если уж пошел за ним, так иди до конца. В свое время узнаешь, отвечал майор на все расспросы. Ни о чем не беспокойся, инженер, скоро все тебе расскажу. С тех пор как они покинули Эль-Пасо, Мартину все время казалось, что он очень медленно проплывает сквозь какую-то фантасмагорию. Сейчас он взглянул на босые ноги пленного и спросил себя, при чем тут уараче – особая крестьянская обувка?

– Ну ладно, – решился он. – Говори, что мне делать.

– Держи покрепче эту тварь за ноги.

Мартин повиновался, по-прежнему ничего не понимая. Гарса наклонился в точности так, как наклоняется кузнец, когда подковывает лошадь или извлекает застрявший в копыте камешек, и одним взмахом ножа стесал кожу со ступни пленного от пятки до пальцев. Тот завыл от боли, забился и стал брыкаться так отчаянно, что Мартин не сумел удержать его ноги. Майор в ярости выпрямился и выругался:

– Или держи как следует, или позови мне Макловию!

Они уставились друг на друга. У Мартина от стыда и страха дрожал подбородок.

– Но это же… – начал он.

– Это Мексика, инженер, – оборвал его майор. – Ты не так давно распинался о своей любви к ней.

Он глядел сурово, поджав губы под седоватыми усами. Шрам на щеке стал особенно заметен, а глаза заискрились вызовом.

– Ты ведь не хотел разгуливать по ней туристом, – сухо добавил он.

Эти слова будто ударили Мартина. Он даже испугался. И растерялся. Накатило какое-то подобие легкого хмеля – притом что он не пил ни капли. Еще он почувствовал во рту кисловатую слюну, поднявшуюся откуда-то из желудка. Удивляясь своим ощущениям, сглотнул ее, потряс головой, глубоко вздохнул и огляделся по сторонам – дом, скотина в загоне, скудный пейзаж. Два очень черных ворона кружили в небе, дожидаясь своего часа. Что я делаю здесь, подумал он и выговорил наконец:

– Нет, я не турист.

Гарса кивнул одобрительно:

– А раз так, придержи ему другую ногу.

Надвинув шляпу на глаза, положив карабин поперек коленей, привалясь спиной к стене дома, он по-прежнему сидел на земле. Хеновево Гарса ускакал, предварительно закрепив на луке седла лассо, другой конец которого стягивал руки пленника.

Индейские сандалии, горько подумал Мартин.

Теперь он знал, что это такое. Он видел, как удаляется всадник, рывками таща за собой пленного; тому приходилось бежать следом, а камни и колючие шипы, по которым он ступал, впивались в живое мясо. Вот оба исчезли в чапарале, а Мартин все так же сидел неподвижно и даже не в силах был отмахиваться от оводов и слепней, жужжавших вокруг, садившихся на руки и лицо. Во рту еще чувствовался кисловатый привкус недавней рвоты.

Дверь открылась, и на пороге появилась Макловия, по-прежнему с кобурой на боку и с карабином в руках. В доме слышался плач ребенка. Макловия так и стояла на пороге, недоверчиво озирая окрестные холмы, а на Мартина внимания не обращала. Но вот наконец взглянула на него.

– Индейские сандалии, – отвечая на незаданный вопрос, сказал инженер.

Сольдадера задержала на нем взгляд еще ненадолго. Мартин заметил бисеринки испарины у нее на лбу под волосами и над верхней губой. Он с интересом рассматривал грубоватые черты ее лица, от которого веяло какой-то животной притягательностью. Грудь, слегка бугрившуюся под влажной от пота блузой.

– А чего же ты с ними не пошел?

Она впервые обратилась к нему на «ты». Со дня их знакомства она если и говорила с ним, изредка и скупо, то всегда на «вы», как полагается в Мексике.

Мартин пожал плечами:

– Не моя специальность.

Женщина сощурилась:

– Ах, ну да… Ты же гачупин, а они ручки не марают.

– Нет, – ответил он после недолгого размышления. – Я уж давно их выпачкал.

Она слегка улыбнулась, насмешливо и чуть презрительно. Потом оперлась о притолоку, машинально, сама того не замечая, поглаживая затвор карабина.

– А теперь, когда ты с головой влез в наши дела, стал сам себе противен?

Мартин снова добросовестно подумал перед ответом.

– Не уверен, что влез с головой, – наконец решил он.

Макловия, словно пропустив его слова мимо ушей, всматривалась в холмы.

– Это мой второй муж, – вдруг сказала она.

Мартин удивился. А женщина вдруг задержала на нем взгляд, но лишь на мгновенье.

– Первого у меня убили.

– Я знаю.

Она посмотрела на свой карабин, а потом прислонила его к притолоке, чтобы вытереть потные ладони о юбку.

– Женщине нужен кто-нибудь, – пробормотала она.

Мартин показал в ту сторону, где скрылись майор и его пленник:

– Таких, как он, наперечет. Что будешь делать, если…

И запнулся. Замолчать его заставил взгляд Макловии. Потом она вздохнула, будто в ответ на какие-то свои мысли. Забрала карабин и вернулась в дом.

Мартин все смотрел на воронов, круживших над равниной. Незадолго до полудня, когда солнце было почти в зените, а тени совсем съежились, он увидел, как из чапараля медленно выезжает Хеновево Гарса. Один.

Это тоже Мексика, вздрогнув, подумал Мартин.

Майор остановил коня перед домом, но не спешился, а остался в седле, опершись обеими руками о луку. Вид у него был усталый. Одна штанина была густо вымазана засохшей кровью – чужой, по всей видимости. Потом он снял сомбреро, вытер пот со лба. Не глядя на Мартина, сказал всего лишь:

– Заброшенная штольня на американской территории. На том берегу Браво, за Сьерра-Дьябло.

Скакали долго и без привалов: поводья в руках, карабины в чехлах у седла. Целый день – к месту назначения, полтора суток – назад, в Эль-Пасо. Дремали в седлах под звездным небом, а днем то сжимались, то растягивались ложившиеся под копыта их коней тени.

У Мартина, измученного тряской рысью, разбередившей давнюю рану, ничего не видевшего, кроме спины Гарсы и крупа его лошади, было время поразмышлять над тем, что раньше вразнобой вертелось у него в голове, а теперь вдруг стало связываться воедино, выстраиваться в некую систему. Мысли эти касались прошлого и настоящего, составлявших суть человека – такого, каким он теперь считал себя. По некоей причине, неясной для него самого, он в последнее время перестал взирать на окружающую действительность из глубины своего внутреннего мира, а превратился в свидетеля собственных деяний, стал созерцать ход событий с таким поразительно бесчувственным отчуждением, будто смотрел на него со стороны, причем очень далекой стороны. С новообретенным равнодушием, лишенным не только сильных, но и каких бы то ни было чувств.

Поначалу, когда поступки и события снова завертелись в беспорядке, он и сам отказывался считать себя таким. Но сейчас по-настоящему заботило или даже огорчало его другое – странная холодность, новая манера смотреть на события, даже самые пугающие и кровавые, возникавшие перед его мысленным взором. Все более и более спокойное безразличие к тому, сколько всяческого ужаса, страданий и неопределенности порождало это, такое естественное и чисто мексиканское, сочетание жизни и смерти. И то, что прежде испугало бы его, ныне легко преодолевало барьер его ощущений и чувств – не дремлющих, не безразличных, а смирившихся перед их непреложностью. Или, по крайней мере, овладевших навыком трезво их воспринимать.

И сейчас Мартин Гаррет, неполных двадцати семи лет, скачущий верхом от Сьерра-Дьябло к берегу Браво, чувствовал себя как начинающий шахматист, который, оказавшись перед доской, где разворачивается беспощадная схватка, постепенно начинает понимать правила игры.

– Ну ты же в этом петришь, инженер, – сказал Панчо Вилья, озабоченно оглядывая штольню. – Тебе и карты в руки. Уверен, что получится?

– Более или менее.

Голоса и шаги гулко отдавались в подземелье, и эхо, удаляясь, замирало вдали, во тьме. Длинная свеча в руке майора озаряла узкий, душный коридор. Вилья, Гарса и Мартин попали сюда через туннель, где на рельсах стояли ржавые вагонетки, а потом спустились на другой уровень по шатким ступеням древней лестницы. Макловия Анхелес осталась с лошадьми у входа в шахту, где вблизи и поодаль все было изрыто глубокими проломами, испещрено воздуховодами, терриконами и бурыми от ржавчины башнями.

Вилья пребывал в беспокойстве. Он то и дело озирался по сторонам и поглядывал вверх, словно опасаясь, что его вот-вот придавит чем-нибудь. В колеблющемся свете видно было озабоченное лицо, опасливо бегающие глаза.

– А скажи, друг, неужто ты по доброй воле работал в таких местах?

– Приходилось… Надеюсь, когда-нибудь опять этим займусь.

– Ну и ну…

Они говорили вполголоса и осторожно продвигались вперед, обходя ямы. Иногда потрескивающая свеча выхватывала из темноты брошенные, запыленные инструменты и тачки среди камней, сорвавшихся сверху. Панчо Вилья от напряжения сделался говорлив:

– Меня, как ты знаешь, напугать трудно! Но все же одно дело – помереть на воле, от пули, как мужчине пристало, а другое – сгинуть в темноте, заживо погребенным…

– Не думаю, что это опасно, – успокоил его Мартин. – Кое-где фермы подгнили, но опалубка выдержит.

– Какие еще фермы?

Мартин показал на деревянные брусья, подпиравшие свод и стены штольни.

– Вот это все. Крепления, которые не дают обрушиться.

– А-а. Дай-то бог.

Хеновево молча шел перед ними со свечой в руке, внимательно глядя себе под ноги.

– Уверен, что мы правильно идем? – спросил его Вилья.

– Совершенно уверен, сеньор генерал. Тот малый все мне выложил в обмен на жизнь своей бабы и мальца.

– И ты выполнил обещанное?

– Как же иначе? Я дал слово, а у мужчины ничего нет дороже… разве что винтовка. Так что оставили мы их обоих на ранчо. Я даже сказал, где лежит тело, на тот случай, если захотят схоронить как положено.

– Однако имен главарей и дружков своих он так и не назвал?

– Не назвал. И верьте слову, генерал, допрашивал я его, что называется, с пристрастием… Но он как воды в рот набрал. Вон инженер подтвердит…

Вилья повернулся к Мартину, и тот отвел глаза, сказав лишь:

– Индейские сандалии.

Панчо Вилья одобрительно кивнул:

– Это действенное средство.

Гарса покрутил головой, не скрывая огорчения:

– Оно, конечно, так… Дорогу к этой шахте он указал, а насчет остального молчал, гад такой, как рыба.

– А указал-то верно?

– Мы поскакали назад, переправились через реку, ехали целый день и увидели то, что увидели и что вы, генерал, скоро увидите. Стали бы мы беспокоить вас, если бы своими глазами не убедились, что он не соврал?

Панчо Вилья рассмеялся сквозь зубы:

– Ну, тогда молодец.

И обернулся к Мартину. А тот отметил, что генерал все же не до конца поверил в свою удачу, свалившуюся на него так нежданно. Он помнил, как вытаращил глаза Панчо Вилья, когда они с Гарсой, усталые и запыленные после долгой скачки, прибыли в Эль-Пасо и, отведя его в сторону, рассказали, что ящики с золотом спрятаны в заброшенной штольне в Сьерра-Дьябло. Сокровища «Банка Чиуауа». Но, увидев шесть «максимилианов», найденных на ранчо, и картонный пакет с еще двадцатью золотыми из штольни, он от радости едва не пустился в пляс.

– И там всё?

Майор посветил на очередную яму, предупреждая об опасности.

– Теперь уж не у кого узнать, генерал… Но, по всему судя, золота там до чертовой матери. Скоро сами увидите.

– Как скоро?

– Да мы уже почти пришли.

Вилья вдруг помрачнел. И спросил с подозрением:

– А его не успели за это время вывезти?

– Никоим образом, – успокоил его Гарса. – Я оставил сторожить наверху свою Макловию: вы же ее видели, когда мы приехали… Она сказала, что никого не было.

– Да ничего она не сказала! Посмотрела молча, по своему обыкновению.

– Это она так говорит. Молча.

– Ну, если так считать, то она трещит без умолку.

Они добрались до груды досок, сваленных в ржавые железные вагонетки.

– Хорошая у тебя баба, Хено, – сказал Вилья.

– Это да. С бабой мне повезло.

Он вкопал свечу в землю. Вилья с интересом переводил взгляд с майора на Мартина, кончиком языка обвел кромку усов. Глаза его горели нетерпеливым ожиданием.

– Здесь?

– Здесь.

– Не врешь?

Гарса переглянулся с Мартином, и вдвоем они начали снимать полусгнившие доски, закрывавшие вагонетки.

– Внизу девять ящиков, генерал.

– А разве их было не десять?

– Здесь мы обнаружили только девять.

По лицу Панчо Вильи внезапно и стремительно скользнула тень недоверия:

– Ты уверен?

Вместо ответа Гарса с непроницаемым лицом взглянул генералу прямо в глаза, и тот отвел свои, пожалев, что задал такой вопрос.

– Не исключено, что один ящик кто-то распатронил, – вмешался Мартин. – Кто бы это ни был.

Потом, поплевав на ладони, он принялся помогать майору, и вскоре доступ к сокровищам был открыт. Ящики лежали там, где они их оставили три дня назад, – пломбы сорваны, сургучные печати сломаны, но содержимое осталось в целости и сохранности: в тусклом свете заблестели золотые монеты, уложенные в картонные пакеты. Лежали на том самом месте, где Мартин и Гарса обнаружили их, в первый раз спустившись в шахту и пройдя путем, который под пытками указал хозяин ранчо.

– Ай, мамочки мои… – в восторге повторял Панчо Вилья.

Набрав полные пригоршни золотых монет, он взвешивал их и смотрел на Мартина и майора так, словно все еще не мог поверить в эдакое чудо.

– Ну, куманек мой Хено, ну, дружище-инженер… Ну, разодолжили вы меня, по гроб жизни не забуду… А ведь могли бы промолчать и все зацапать себе.

Майор, обидевшись, дернул головой.

– И в мыслях не было такого, генерал, – ответил он очень серьезно. – Это же мразью последней надо быть…

– Ладно-ладно… Дайте я вас обниму.

И поочередно сжал их в объятиях, крепко хлопая каждого по спине. Рослый и мощный, он напоминал сейчас счастливого медведя. И счастье это, как убедился Мартин, покуда генерал стискивал его могучими ручищами, было искренним. И еще он с удивлением понял, что глаза Панчо горят не алчностью, а мстительной яростью, наконец-то нашедшей себе выход.

– Вот теперь нам есть с чем начать, – сказал он. – Теперь есть чем запалить Мексику.

Они заговорили об этом через три дня, в отдельном кабинете отеля «Грин три», освещенном шарами газовых ламп. Это был роскошный ужин – даже не ужин, а пиршество со множеством изысканных блюд, французским шампанским и гаванскими сигарами. Присутствовали, не считая Гарсы и Мартина, индеец Сармьенто и еще четверо. Ни за столом, ни после Панчо Вилья и словом не обмолвился о золоте из «Банка Чиуауа». А просто сообщил, что нашел некоего гринго-капиталиста, готового в чаянии будущих барышей профинансировать его затею – предоставить средства для начала кампании. Пришел час расквитаться с нынешним президентом Уэртой за все его злодейства, отомстить за гибель Мадеро. В Соноре и Коауиле вспыхнули восстания, возглавленные Каррансой и Майтореной, которые начали вооруженную борьбу против правительства, объединив всех, кто воевал с Паскуалем Ороско, а полковник Обрегон влил их в свой 4-й батальон. Все заваривалось снова, и Вилья не собирался оставаться в стороне.

– Крепко обманулся тот, кто поспешил не принимать нас больше в расчет. Рано обрадовались – мы еще побарахтаемся.

– Мало нас… – возразил кто-то.

– Тем больше чести – играть теми картами, что тебе сдали. И какой мексиканец не поставит на кон саму жизнь?

Они обсуждали это допоздна: не то, надо ли снова устраивать революцию – тут все были единодушны, – а то, как бы это сделать. Как ни крути, а в Эль-Пасо имелось в наличии восемь мужчин и одна женщина, шесть лошадей, восемь винтовок, одно ружье и девять пистолетов. Но на каждое возражение Вилья, преисполненный веры в победу и воодушевления, бил кулаком по столу и возвышал голос:

– Да народ просто валом повалит к нам, едва лишь узнает, что я вернулся. Я – Панчо Вилья, черт возьми. К утру нас будет тридцать, к вечеру – сто, а на следующий день наберется целая армия. – Он оглядел по очереди всех сотрапезников, вызывая их на спор. – Надо будет разослать всем нашим послания – пусть старухи мелют маис и вялят мясо, а мужчины откапывают припрятанные ружья.

С этими словами он расхохотался и, хотя никогда не пил, поднял стакан, поднес его ко рту и сделал изрядный глоток. Искаженное свирепой гримасой лицо стало похоже на морду какого-то хищного зверя, голодного и мстительного.

– Снова пришла нам пора повоевать, ребята. – Вилья вытер ладонью усы. – Эти вшивые вояки заговорят у нас не ртом, а другим местом… И раньше всех раздавим эту гремучую змею Ороско, который первым изменил дону Панчито Мадеро, а теперь отдал своих «колорадос» под начало пьяницы Уэрты.

Наконец они покинули отель и расстались. Мартин шел рядом с Вильей, а Хеновево Гарса – в нескольких шагах позади, прикрывая генералу спину. Они пересекли Сан-Франциско-стрит, обходя ярко освещенную площадь, даже в этот поздний час людную и запруженную экипажами. Еще работали магазины. Их обогнал автомобиль – осветил фарами и умчался дальше, оставив за собой удушливое облако выхлопных газов.

– Разъездились, вонючки американские, мать их… – сердито заворчал Вилья. – Что, инженер, скажешь, я не прав? Что может быть лучше доброго коня? Ну разве что справная бабенка.

Генерал, сунув руки в карманы, сдвинув сомбреро на затылок, шагал широко и медленно. Проходя по освещенному месту, он вдруг обернулся к Мартину и спросил пытливо:

– Ну что, решил? Уходишь или с нами будешь?

Мартин вздрогнул от неожиданности. Он рассчитывал, что у него есть еще время подумать. И попытался уклониться от прямого ответа:

– Я ведь не мексиканец…

– Ты и в Сьюдад-Хуаресе им не был, однако ж я видел тебя там… Да и не я один, все мы тебя там видели.

– А вы меня возьмете?

– Не сомневайся. Ты полезен нам как мало кто, ты не дрейфишь и в Сьерра-Дьябло показал себя настоящим мужчиной.

Вилья замолчал. Постучал себя пальцем по груди, на уровне сердца:

– У тебя, дружище, вот тут есть кое-что. Такое, что мне нравится. – Он обернулся к майору, державшемуся позади. – И ему тоже. Верно я говорю, куманек?

– Верно, генерал.

– Веришь этому гачупину?

– Как самому себе.

Вилья взял Мартина за руку, и они пошли дальше.

– Представляешь, сколько оружия, патронов, провианта мы накупим на это золото, сколько людей наберем? – сказал он, понизив голос. – Какие кони у нас будут – не те чесоточные клячи, что сейчас.

Они свернули на Франклин-стрит, освещенную в том месте, где на стене была нарисована красочная реклама виски «Сидар брук». Панчо по-прежнему держал Мартина за руку и говорил доверительно:

– Ты превзошел всю эту подрывную премудрость, и котелок у тебя варит. В том, что мы затеваем, место тебе всегда найдется… И потом, ты ведь приходил ко мне в тюрьму и не забыл Хено и его людей. Все знают тебе цену, инженер.

– Не все, – ответил Мартин.

– Ты на Сармьенто намекаешь?.. На его счет не беспокойся. Этот головорез на весь свет злобится, мы ему все поперек горла стали… Он бы и родным своим не улыбался, кабы они у него имелись. Однако против моей воли никогда не пойдет.

Вилья снова остановился, всматриваясь в Мартина совсем близко. Фонари, оставшиеся позади, еще освещали половину его лица под сомбреро.

– Веселей гляди, инженер. Если приехал в Эль-Пасо, значит было за чем.

– А мне больше некуда было ехать.

– Вот сказанул! Вся Европа готова тебя принять – захоти только. Мир огромен, и занятий в нем множество. Ты ведь не голодранец, умирающий с голоду.

– Я не о том…

– Да-да, понимаю… Я знаю, о чем ты.

Оконечность улицы тонула в темноте, и чем дальше уходили они от центра города, тем отчетливей виднелись звезды между домами. Из освещенных окон соседнего дома – не то бара, не то борделя – доносилась музыка.

– Ты наш.

Темнота скрыла скептическую усмешку Мартина.

– Не поручусь, что я чей-то.

– Пойдешь с нами – убедишься. – Вилья обернулся к Гарсе, по-прежнему державшемуся сзади. – Скажи ты ему, кум!

– Что я должен ему сказать?

– Убеди этого сеньора, чтоб бросил дурью маяться и примкнул к нам.

– Ну, инженер, ты слышал? Сам генерал Панчо Вилья тебя просит.

Вилья меж тем положил руку на плечо Мартину – крепкую, тяжелую, уверенную. Созданную для того, чтобы держать поводья или пистолет.

– Скажи-ка… Тебя не влечет революция?

– Да ведь уже завлекла однажды…

– Так повтори свой опыт, черт возьми!

Мартин молчал, не зная, что ответить на такое. Но понимал, что любое слово, сказанное им в этот вечер, определит весь остаток его жизни. И назад отыграть будет уже невозможно. Нет, решил он, мне нужно еще поразмыслить. Холодно прикинуть все. Подумать немного.

Но Вилья напирал и настаивал:

– Ну вот попробуй только сказать, что это слово не ласкает тебе слух. – «революция»!

– Ласкает, – согласился Мартин.

– Самое благозвучное слово на свете! – Вилья снова обернулся к майору. – А? Скажи, Хено!

– Чистая правда, генерал. Без нее были бы мы все просто скотиной в хозяйском хлеву.

– Слыхал, инженер?

– Слыхал.

– Ты внукам своим рассказывать будешь, когда они у тебя появятся, как был у Панчо Вильи, а он кого попало к себе не брал… Как с ним и с верными ему людьми переправлялся через Браво.

Мартин все же попробовал отсрочить окончательное решение. Хотя бы до завтра, чтоб при свете дня взглянуть на ситуацию под другим углом. Ибо, как известно, «давши слово, крепись»: если он согласится, назад пути не будет. И предпринял последнюю попытку:

– Не знаю, справлюсь ли.

От громового хохота Вильи, казалось, задрожала улица.

– Сомневаешься?.. Да ты рожден для этого, инженер! Ты же из тех, для кого свист пуль слаще музыки! Это говорю тебе я, Панчо Вилья, который еще недавно грамоте не знал, но в лошадях, в бабах и в мужчинах всегда разбирался.

Он снова остановился, словно вспомнив что-то, запустил в жилетный карман два пальца. А когда вытащил, в них сверкнуло что-то желтое, а потом Мартин почувствовал на ладони тяжесть золотой монеты.

– Я, кажется, был тебе должен. Вот, возвращаю. Чтоб не думал, будто Франсиско Вилья может забыть о долге.

Четыре дня спустя, в полночь 23 марта 1913 года, одинокий всадник вброд пересек реку Браво, где вода была коню по брюхо. Спасаясь от холода, верховой набросил на плечи оленью шкуру, край которой касался широкого поля его шляпы. Выбравшись на другой берег, он осмотрелся и, убедившись, что вокруг никого нет, вернулся к реке. Завел коня в воду, приподнялся на стременах, сложил руки рупором, и над рекой понесся сперва хриплый, а потом пронзительно-прерывистый звук, похожий на плач койота. Света новорожденного месяца с неба, густо усыпанного звездами, хватило, чтобы разглядеть на противоположном берегу черные силуэты – еще восемь всадников один за другим стали заходить в темную медленную воду, отделявшую Мексику от Соединенных Штатов. Последний – в стетсоне, в полотняной куртке, со старым револьвером на поясе и винчестером в чехле у седла справа – был испанец Мартин Гаррет Ортис, которому в этот день исполнилось двадцать семь лет.

12

Холмы Сакатекаса

Над Сакатекасом рвались снаряды, разлетаясь темно-желтыми облачками, засыпая градом сверкающей на солнце шрапнели федералов, которые засели в траншеях и на баррикадах. Орудийные залпы сменялись ружейной трескотней, и тогда казалось, что в бесчисленных кострах горит сухой валежник. Вдалеке настойчиво и монотонно стучал пулемет. Мартин с высоты седла – изношенного армейского седла Макклеллана – видел вспышки, за которыми следовали разрывы, взметавшие к небу землю, тучи пыли и дыма: это федеральная артиллерия с холма Буфа обстреливала позиции революционеров, и эхо, раскатываясь по ущельям и отрогам, множило грохот пальбы.

– Вперед, вперед, ребята! – закричал Хеновево Гарса. – Гололобые отходят к Грильо!

В ответ раздались радостные крики полутора сотен всадников, ожидавших своей очереди на задах деревеньки, где от артиллерийского огня уцелело лишь несколько саманных оград. Победа явно склонялась на сторону вильистов – но медленно и ценой огромных потерь, потому что противник, хорошо окопавшись и укрепив свои позиции, сопротивлялся упорно. Однако уже были взяты высоты на холмах Лорето и Сьерпе, и вниз по склону, как вереницы муравьев, скатывались федералы, прежде удерживавшие вершину, а теперь спасавшиеся бегством: их было не больше сотни. Там уже реял сейчас трехцветный шаг конституционалистов.

Майор с довольным видом обернулся к Мартину:

– Ну что, инженер? Как тебе? Взгрели мы их, а?

– От души.

– А что я тебе говорил?

– Верно.

Мартин провел ладонью по лицу и почувствовал, как колется щетина. Сапоги со шпорами и брюки были все в грязи после недавних дождей. Он чувствовал вокруг себя запах конского пота, смешанный с запахом его собственного немытого тела: после двух дней стычек и сшибок, начавшихся сразу после того, как в одном из эшелонов Северной дивизии их доставили в Сакатекас, ему некогда было ни помыться, ни выспаться. Наступление на хорошо укрепленные холмы, окружавшие город, было назначено лишь на десять утра, но Мартину еще со вчерашнего дня было не до отдыха: он заминировал два моста на дороге в Гуадалупе и на рассвете вывел из строя изрядный отрезок путей у самой железнодорожной станции – по этой ветке федералам подвозили подкрепления.

Один за другим пролетели два снаряда: первый с треском резко разодранного полотна – над головами кавалеристов, второй разорвался неподалеку, взметнув фонтан камней и земли. Лошади с испуганным ржанием взвились на дыбы, но та, на которой сидел Мартин, осталась спокойна и лишь замотала головой: эта крепкая и флегматичная саврасая коняга восьми лет, с красивым черным «ремнем» по спине от холки до репицы, привыкла к выстрелам. Мартин купил ее в прошлом году за сто двадцать пять песо, когда войска Панчо Вильи вошли в Чиуауа, и ездил на ней во время первого и второго штурма Торреона и сражения при Тьерра-Бланке.

– Вон Рауль Мадеро, – сказал кто-то.

Поднялся ветер: порывы его шевелили ветви деревьев и загибали поля шляп. В сопровождении эскорта появился брат покойного президента. В воздухе рвались снаряды, и все пригибались всякий раз, как поблизости шелестела шрапнель. Рауль подскакал к майору и натянул поводья. Стекла его очков были запорошены пылью.

– Генерал Вилья приказал атаковать Грильо, но мне нужно подкрепление.

– Мы готовы.

– Федералы перебрасывают к холму резервы из траншей на Лас-Пеньитас. Ваш батальон может их остановить?

– Конечно. Будьте покойны, остановим.

– Если противник ослабит натиск на холме, мы сломим их сопротивление во всем Сакатекасе.

– Сейчас ударим на них, сеньор полковник.

Мадеро уехал, а Гарса медленно окинул взглядом расстояние, которое предстояло преодолеть. Он видит только это, понял Мартин, только то, что нужно увидеть.

– Ну, вы слышали сами, ребята, так что готовьтесь… Зададим перцу этим голодранцам.

Мартин подумал, что майор – просто ходячее и пока еще живое воплощение воина: скрещенные на груди патронташи, надвинутое на глаза сомбреро, пересекающий щеку шрам и седеющие усы, и все это покрыто засохшей грязью, пропылено, насквозь пропитано пороховой копотью, от которой резкие, будто прочерченные клинком морщины на лице казались совсем белыми. Вот он взглянул на инженера как давний и близкий сообщник – и ни о чем не спросил этим взглядом. Они столько раз вместе ходили в бой, что слова стали не нужны.

– Разумеется, – ответил Мартин на незаданный вопрос.

– Тогда пришпорь свою лошадку, дружище, пора нам размяться и согреться.

Мартин вслед за майором тронул лошадь шпорой, и за ними двинулся весь эскадрон – этих кавалеристов в бригаде Вильи называли драгунами или конной разведкой. Пехота с карабинами и винтовками в руках, в полотняных штанах, в соломенных сомбреро располагалась чуть подальше: залегла, распластавшись на земле, чтобы как можно меньше подставлять себя под огонь противника. Там и тут, между кустов и сосен валялись убитые, казавшиеся грудами тряпья.

– Давай, ребята, вставай-поднимайся! – взывал Гарса. – Пусть не думают, что мы струсили.

Когда он появлялся рядом, солдаты поднимались и устремлялись за ним. Они огибали холм, оставляя его слева, когда засевшие на склоне федералы открыли по ним частый огонь. Зачирикали свинцовые птички, настигая многих. Всадник слева от Мартина припал к шее своего коня и молча, не издав ни звука, сполз с седла.

– Ходу, ходу! Не давай им выцеливать нас!

Пехота пустилась бегом, а кавалеристы прибавили рыси. Свинец плотным роем осатаневших насекомых теперь летел сверху. Падали люди и кони. За холмом, за траншеями федералов, за рощей агав, размолоченных пулями, виднелся город – высокие дома, колокольни соборов, дым из труб, уходивший вертикально в небо и сливавшийся с низкими облаками, с клочьями не до конца еще рассеявшегося тумана, сероватого от сгоревшего пороха.

– Живей, живей! Да здравствует Панчо Вилья!

Когда по сигналу трубы кавалеристы перешли на галоп, стук копыт, треск выстрелов и грохот разрывов стал оглушительным. Мартин скакал под пулями, пригнувшись к шее лошади, стиснув зубы, отогнув кверху поля шляпы, напрягшись так, что мышцы и жилы казались туго натянутыми поводьями. Боковым зрением он видел, как на вершинах Грильо и Буфы, словно блики маленьких зеркалец, вспыхивают орудийные выстрелы, слышал, как рвется над головой шрапнель, и думал только, как бы снова и снова шпорить лошадь и мчаться вперед, оставаясь целым и невредимым, покуда Гарса не крикнет: «Стой!» и не прикажет драться в пешем строю. Страх, который он испытывал, – страх перед раскаленным металлом, кромсающим тело, – был уже привычен ему, но этот страх пересиливала отвага, зиждившаяся на свойственном всем солдатам фатализме. Трудно было узнать прежнего Мартина, молодого горного инженера, впервые оказавшегося на войне в Сьюдад-Хуаресе, в этом худом и жилистом человеке, прокаленном солнцем и способном теперь воочию увидеть, услышать, постичь самую суть понятий «опасность» и «смерть». Постичь не разумом, но инстинктом. В конце концов, с той минуты, как он вместе с Панчо Вильей пересек реку Браво, сегодня было его одиннадцатое сражение.

При виде конницы федералы, направлявшиеся из города к холму, остановились, а потом начали возвращаться в траншеи. Равнина запестрела фигурками в хаки, отступавшими в беспорядке, меж тем как офицеры пытались удержать их и заставить двигаться вперед. Снова запел горн: Мартин вместе со всеми спешился и, намотав поводья на левое запястье, вытащил из чехла карабин, укрылся за лошадью и начал стрелять. Он делал это, как учили, – не спеша, с паузами между выстрелами, тщательно и спокойно выискивая лучшую цель. Открывал рот, чтобы грохот выстрела не оглушил, делал глубокий вдох, задерживал дыхание, нажимал на спуск – и все начинал сначала. А когда видел, как падает фигурка в хаки, сраженная его пулей или пулей кого-то из его товарищей – со ста пятидесяти метров не поймешь, кто в нее попал, – чувствовал жестокую радость, в которой сливались удовлетворение оттого, что убил врага, и облегчение оттого, что сам все еще жив.

Подоспевшая пехота поддержала кавалеристов огнем, и свинцовый дождь скосил федералов. На виду теперь были только трупы и раненые, ползком искавшие укрытие, но их безжалостно добивали. Мартин пригнулся, оперся спиной о бок лошади и, перезаряжая карабин, взглянул на Грильо. По одному склону с трудом карабкались люди Вильи, по другому спускались федералы, оборонявшие вершину. Восточная оконечность неба светлела, наливалась синим, и туда поднимались столбы серого дыма. Мартин с содроганием вспомнил вопли кавалеристов, которые не могли выбраться из-под своих убитых лошадей и сгорели заживо в зарослях, подожженных артиллерийским огнем.

Хеновево Гарса, который тоже стоял за своей лошадью и перезаряжал карабин, торжествующе улыбнулся ему из-под закопченных порохом усов:

– Крышка им!

Мартин кивнул, чувствуя, как, словно от взрыва гранаты, по всему телу разливается ликование. Наметанным глазом он увидел безобманную примету: начались пожары, а это значило, что федералы спешно покидают город.

Озаренный великолепным закатом Сакатекас превратился в настоящую бойню. Разрытым кладбищем казался вокзал: полковника, защищавшего его, расстреляли, едва лишь он сдался, а шоссе на Гуадалупе, по которому попытались, да не смогли отступить уэртисты, было завалено трупами людей и лошадей, сброшенным обмундированием – эта уловка не спасла тех, кто срывал его с себя, торопясь уйти от резни. Под конец каждый думал только о том, как спастись. Трупы лежали не только у подножия холмов и на шоссе – в самом городе погибло много мирных жителей, включая женщин и детей. Федеральный дворец и театр «Кальдерон» лежали в развалинах. Повсюду громоздились обломки; в лужах крови на мостовых и тротуарах, у ворот и в подъездах, на платформах двух трамваев, остановленных посреди улицы, валялись тела убитых.

Теперь, когда отпустило напряжение боя, Мартин, до дурноты надышавшийся пороховыми газами, но довольный, что остался цел и невредим, созерцал все это в каком-то безучастном оцепенении. Взбешенные упорным сопротивлением инсургенты отводили душу на трупах врагов с такой яростью, свирепостью и низостью, какие только может измыслить человеческий мозг. Те, кто на рассвете показал себя героем, на закате превратились в палачей: убивали, чтобы разжиться спиртным или едой, чтобы грабить и насиловать. Наводнив отели и таверны, революционеры праздновали победу, круша все, что попадалось под руку, вламываясь в дома, опустошая и поджигая их; повсюду гремели залпы расстрельных команд. Пощады не было не только офицерам и сержантам из войск Ороско, даже если они сдавались в плен, – расправа ждала и рядовых солдат, которых вытаскивали из подполов и с чердаков, из госпиталей и церквей, где они пытались спрятаться.

– Здорово, подрывник, – окликнули Мартина.

В меркнущем свете, за дымящимися руинами Федерального дворца – рядом трещало в огне еще одно здание, но никто не собирался тушить пожар – он увидел Тома Логана. Американец сидел на скамейке с коробкой виски «Уилсон» и чемоданом у ног, обтянутых гетрами. Он был так же грязен и закопчен, как Мартин, курил сигарету с марихуаной и смотрел, как перед каменным кружевом собора, выстроенного еще в колониальные времена, оспаривают право владеть швейной машиной несколько женщин – иные с детьми за спиной – из последней партии сольдадер, которые недавно на поезде прибыли в город и рассыпались по улицам, приняв деятельное участие в грабеже. Кое-кто уже надел обновки из разоренных магазинов готового платья. Они яростно скандалили и бранились, оскорбляя друг друга, а Логан увлеченно за ними наблюдал.

– Обожаю эту бессмыслицу, – сказал он. – Впрочем, надо поискать другое определение этому всему.

– Война, – предложил Мартин.

– Да, конечно. Война.

Они уже несколько раз встречались во время последней кампании. Логан, уволившийся после Сьюдад-Хуареса, присоединился к воинству Вильи, когда в первый раз штурмовали Торреон. А в промежутке работал на ранчо в Аризоне, но такая жизнь не пришлась ему по вкусу. Узнав, что Панчо Вилья снова начинает военные действия, Логан вернулся в Мексику и вступил в ряды Северной дивизии. Этот ветеран, участник боев на Кубе, по-прежнему был мастером пулеметных дел и получил под свое начало взвод английских и американских добровольцев, обслуживавших три «гочкиса» и один «кольт». Во время сражения за Сакатекас, сказал он, брал железнодорожную станцию и мемориальное кладбище.

– Жаркое было дело, а?

– В общем, да.

– Я потерял три пулемета… А у тебя как?

Он похлопал по скамейке, приглашая Мартина присесть рядом. Тот привязал лошадь к железной спинке, снял шляпу, сдвинул кобуру вперед, чтобы не мешала, и занял предложенное место.

– Могло быть хуже.

– Да неужели? – насмешливо улыбнулся американец. – Ну конечно, нет предела совершенству.

Зажав сигарету в зубах, он наклонился, достал из коробки бутылку и, отвинтив пробку, протянул Мартину. Тот не стал отказываться: глоток обжег ему глотку и оживил чувства. Потом выпил и Логан.

– Говорят, с Уэртой покончено.

Мартин не был уверен. Он смотрел вслед сольдадерам, которые уходили, продолжая яриться на счастливую обладательницу швейной машины.

– В Мексике ничего окончательного не бывает. Кончится – и начнется сначала.

– Это верно. Вот же полоумная страна… – Логан, той же рукой, в которой держал бутылку, описал полукруг, показывая на площадь и весь город. – И некому остановить это безобразие.

– Настрадались… Теперь отыгрываются за прошлое…

– Как и мы с тобой.

– Наверно, мы, чужаки, по-иному видим здешнюю жизнь.

– Полагаешь?

Логан сделал еще глоток и ткнул большим пальцем себе за спину:

– Вон там я недавно видел, как несколько наших волокли женщину, собираясь ее изнасиловать. Молоденькую… Почти девочку. И приговаривали: «Уэртино отродье». Один оказался моим знакомым и пригласил меня принять участие.

– Но ты не согласился.

– Не мой стиль, – ответил Логан и взглянул на него с любопытством. – Да вроде бы и не твой.

– Кто-нибудь, пожалуй, упрекнул бы тебя в том, что не вмешался.

– Знаешь, тут никто не поставит мне в вину, что я решил постоять в сторонке… – с циничным смешком сказал американец.

– Я не про «тут». Ты не поверишь, но, кроме здешнего, есть и другие миры.

Логан потеребил свои рыжеватые бакенбарды. Завинтил пробку, спрятал бутылку в коробку.

– Полагаешь, мне следовало бы встрять? – Он задумчиво сдвинул брови. – Просветить этих пьяных скотов насчет того, что насиловать женщин нехорошо?

– Да нет, разумеется. Легко мог бы схлопотать пулю.

– Вот и я так рассудил. И потому сижу вот с моим виски и прочим барахлом и дышу воздухом. Ты бы на моем месте поступил так же.

После недолгого раздумья Мартин кивнул:

– Да.

Американец открыл чемодан и показал, что там внутри столовое серебро, часы, ювелирные украшения.

– А ты ничем не разжился?

– Пока нет.

– Будешь зевать – черта с два чего-нибудь раздобудешь… У меня тут даже золотые коронки.

Вечерний бриз донес с холмов запах горящей древесины и гниющей плоти. Логан приподнял подбородок и стал нюхать воздух, как натасканный охотничий пес.

– Smell of war[48], – сказал он.

Потом закрыл чемодан, затянулся сигаретой и бросил ее на землю. Солнце к этой минуте уже скрылось, но фигуры Мартина и Логана освещал горящий вдалеке дом. Вокруг по-прежнему слышались крики и пальба.

Мартин неохотно поднялся и надел шляпу. Ему приятно было разговаривать с американцем, однако надо было где-то поужинать, а потом поспать часов двенадцать. Как всегда, когда он уставал, давала себя знать старая рана на бедре.

– И куда теперь? – спросил Логан.

– Поищу своих… Я числюсь при штабе генерала Вильи, однако перед боем меня приписывают к разведчикам Дуранго.

– А-а, это ими командует Хеновево Гарса?

– Они самые.

– Майор-то жив-здоров?

– Ни царапинки.

– Особый, конечно, дяденька этот Гарса. А правда, что его хотели произвести в подполковники, а он отказался?

– Правда. Не захотел повышения.

– Надо же… А почему?

– Сказал, что еле-еле умеет читать-писать и не желает учиться. И что его вполне устраивает майорский чин и чтобы больше с ерундой к нему не лезли.

– Он не первый, кто вышел бы в генералы, грамоте не зная.

– Это верно, но разве ему втолкуешь…

Логан оглядел две латунные шпалы на воротнике у Мартина:

– А ты кто? Лейтенант?

– Да это так, для виду, чтобы придать мне весу.

Он отвязал лошадь, которая тихо заржала, почувствовав его руку. Винчестер в чехле был на своем месте – приторочен к седлу справа. Надо бы почистить, подумал Мартин. Много стрелял сегодня. Чего доброго, еще осечку даст.

– А можно задам тебе личный вопрос?

– Рискни. И посмотрим, будет ли ответ.

– Вот мне, скажем, скрывать нечего, все ясно и понятно. Воюю, потому что люблю это дело и за любовь свою получаю два с половиной песо в сутки… А ты почему?

– Тут учишься кое-чему, – не сразу ответил Мартин.

– То есть?

– Мексика – лучшая школа для тех, кто смотрит.

– Это ты про себя?

– Стараюсь стать таким.

– Но ты еще и из тех, кто убивает.

– Я смотрю, даже когда убиваю. Имею право, потому что плачу за это тем, что могут убить и меня.

– А что будешь делать, когда все увидишь?

– Уеду, наверно. Вернусь туда, откуда пришел.

– Нелегко тебе будет вернуться к прежней жизни, после того как пожил этой. Я бы не сумел.

– Удостоверюсь, когда буду далеко отсюда.

– Когда узнаешь?

– Ты нашел точное слово. Когда узнаю то, чего раньше не знал.

Он прикоснулся двумя пальцами к полю шляпы и двинулся прочь. Лошадь послушно затрусила следом.

– Еще увидимся, Логан… Поговорим при случае.

– Конечно. За этим дело не станет.

Если день изобиловал пулями, то вечер оказался богат на встречи. Возле театра «Кальдерон», определенном как сборный пункт для бригады Вильи, но превращенном в очередную груду дымящихся развалин, Мартин увидел Сармьенто. По всему центру города ватаги конституционалистов, превратившихся в обычных бандитов, праздновали победу: расстреливали пленных, громили лавки, вынося оттуда все мало-мальски ценное, – на мостовой среди неубранных трупов и осколков разбитых витрин грудами громоздилась добыча.

Сармьенто был в одном из таких отрядов: в компании нескольких мужчин откровенно уголовного вида и девиц из ближайшего борделя, которые принимали революционеров с тем же воодушевлением, что раньше – федералов, он сидел в свете двух керосиновых ламп за столом, вытащенным из ближайшей закусочной и заставленным полупустыми и порожними бутылками, и вершил суд и расправу над пленными, доставленными сюда под дулами винтовок.

Действо было столь жуткое, столь первобытно-жестокое, что Мартин не мог пройти мимо. К Сармьенто подводили связанного человека, военного или гражданского, и он, изобразив совещание со своей живописной коллегией, оглашал приговор, который всякий раз оказывался одним и тем же и неизменно смертным. Казни не могли избежать ни федералы – многие из них были ранены, – ни мирные жители, заподозренные в симпатиях к Уэрте. А немногие уцелевшие «колорадос» – сторонники Паскуаля Ороско, которых пинками и тычками подводили к столу, – знали, какая участь их ждет, и с ней смирились. Равно как офицерам и сержантам правительственной армии, пощады им не было. Стоило лишь прозвучать слову «колорадо», чтобы по знаку Сармьенто, прихлебывавшего из горлышка, людей уводили в проулок и там убивали, как животных. Мартин заглянул туда, и от увиденного у него свело желудок. В глубине длинного и узкого проулка в маслянистом свете фонаря кучей лежали трупы. Их было не меньше двадцати, и раскисшая от крови земля там превратилась в красноватую грязь, где нога тонула по щиколотку.

По деревянному тротуару застучали сапоги, раздались голоса, и Мартин увидел, что ведут очередного пленного. На вид не старше тринадцати лет, руки связаны спереди, а один из конвоиров нес сверкающий латунью горн. На разодранном в клочья френче юного трубача можно было разглядеть эмблемы частей генерала Бенхамина Аргумедо[49]. Паренька нашли в хлеву, где он прятался, зарывшись в кучу соломы. Он старался держаться прямо и с достоинством, невзирая на пинки, однако округлившиеся от страха глаза беспокойно бегали, отыскивая хоть одно сочувственное лицо.

– Да он же совсем сосунок, – сказала одна из женщин за столом.

– Однако же успел повоевать, – глумливо ответил Сармьенто.

Он говорил с расстановкой, медленно, потому что от выпитого язык у него заплетался. Белки желтоватых глаз помутнели, налились кровью. И он не спускал их с Мартина, как только обнаружил его присутствие. Казалось, все делается ради него.

– Да какой там… – настаивала женщина. – Ребенок же еще…

Сармьенто приказал спустить с пленного брюки. Мартин уже был знаком с этой процедурой.

– Срам осмотрите, – приказал индеец. – Если опушен, значит этот малый уже дорос до стенки.

Под смешки присутствующих горниста раздели. Тот пытался прикрыться связанными руками.

На лобке были волосы.

– В расход!

Он продолжал сверлить Мартина взглядом. А у инженера вдруг словно что-то щелкнуло. Опасное сочетание усталости, пресыщения и ярости вытеснило всякое благоразумие.

– Это зверство, – сказал он. – Одно дело – убивать в горячке боя, другое – так.

Сармьенто, уже поднесший было ко рту бутылку, замер, как гремучая змея при виде добычи.

– Вы чего лезете, куда не просят? – выговорил он наконец.

– Права не имеете!

Индеец, кривя рот в спесивой ухмылке, ответил:

– Право у меня в штанах!

С этими словами он поставил бутылку на стол, выхватил револьвер и выстрелил горнисту в лицо – так внезапно, что его конвоиры отпрянули в испуге. Вскрикнули женщины, а горнист рухнул навзничь. Струя крови потекла по настилу и закапала на тротуар.

– Сволочь, – не сумел сдержаться Мартин.

Индеец посмотрел на него, будто не веря своим ушам:

– Что ты сказал?

Переход на «ты» сделал угрозу еще более явной, но Мартин справился с собой. Отступать было некуда, и он повторил бранное слово:

– Я сказал, что ты сволочь.

Почти осязаемая тишина, воцарившаяся после этого, с полным правом могла называться «мертвой». Сармьенто после своего выстрела еще не успел убрать револьвер в кобуру. Тот лежал на столе, среди бутылок, а индеец посматривал на него в нерешительности, словно прикидывая, как быть. Мартин сообразил, что он не настолько пьян, как кажется, и в первую очередь его интересует, что́ потом говорить в свое оправдание. И понимает, что загнал себя в угол.

– Это еще кто? – спросил один из мексиканцев.

– Гачупин, который бранится и суется не в свое дело, – ответил Сармьенто.

– Генерал Вилья не любит испанцев, – подал голос еще один из сидевших за столом.

– Я тоже. – Взгляд индейца возвещал гибель. – Они якшаются с богачами и предают революцию.

Мартин в растерянности огляделся. Он не знал никого из этих людей. И дотронулся до латунных шпал на воротнике:

– Я лейтенант из Северной дивизии.

Сидевшие за столом растерянно переглянулись, а потом дружно перевели глаза на Сармьенто. Тот мотнул головой и показал зубы в змеиной улыбке:

– А я капитан и плевать хотел на всех лейтенантов, мать их дери… Разоружить его!

Мексиканцы замялись, и последовал окрик:

– Разоружить, я сказал!

Тогда один вырвал у Мартина из руки поводья, а второй вытащил из кобуры револьвер. Они двигались неуклюже и смердели перегаром, дымом, грязной одеждой. Инженер не сопротивлялся.

– Ну что, Сармьенто, наконец-то дождался ты своего шанса? – с горечью сказал он.

– И будь уверен, я его не упущу. – Индеец показал своим на проулок. – Уводите!

– Ты не можешь это сделать.

– Еще как могу.

– Генерал Вилья тебя повесит.

– С генералом мы поладим. – Он снова ткнул пальцем в сторону проулка. – Убрать предателя!

А в проулке пахло смертью. Смертью, уже настигшей других и грозившей ему: в слабом свете фонаря вповалку громоздились трупы, и Мартин чувствовал, как вязнут ноги в кровавой тине. При других обстоятельствах он со свойственным ему рациональным любопытством, управлявшим каждым его деянием и каждой мыслью, – хоть иногда и поступал по наитию – проанализировал бы свои поступки. Но сегодня ночью, в последний свой час он был слишком утомлен и слишком растерян, чтобы неизбежное – или неминуемое – привело его в смятение. Все это казалось каким-то кошмарным нелепым сном, из пелены которого надо было выпутаться любой ценой. И сейчас представлялось, что смерть – средство не хуже любого другого. Свалиться и наконец отдохнуть.

Когда ему приказали остановиться на вершине этой горы трупов, он с удивлением понял, что не чувствует страха. Но не было ни задора – ему было безразлично, как вести себя, чтобы не упасть в глазах своих глупых палачей, – ни даже равнодушия. Душу заполняла новая, незнакомая до сих пор печаль. Ему много раз случалось бывать на краю гибели, но неизменно в бою, под открытым небом, и он сам распоряжался своей судьбой, сам совершал поступки, поставившие его на этот край. А вот сейчас, в дрожащем свете керосинового фонаря, смерть, исчезновение всего и вся, порождала глубокую печаль – запредельную, безутешную, безмолвную, – которая долгими немыми рыданиями, не находившими себе выхода, накатывала из груди к горлу и к глазам. Я умру сейчас в этих гнусных потемках, в глухом углу этого мира, а убьют меня люди, чьих имен я не знаю, чьи лица я видел лишь мельком. И все, что еще могло бы случиться в моей жизни, уже не случится никогда.

Его пинком развернули лицом к стене, и, упершись в нее ладонями, он заметил на поверхности следы пуль. Твердый и холодный ствол маузера прикоснулся к его затылку. Когда выстрелят, мелькнула в голове нелепая мысль, я упаду вперед и ударюсь лицом о стену. Мне будет больно. И, готовясь принять неизбежное, Мартин очень медленно наклонил голову, закрыл глаза, напрягся всем телом в ожидании удара пули. Он много раз слышал, что в этот высший миг в голове проплывают картины прошлой жизни, но сейчас убедился, что это не так. И думал лишь о том, как бы, умирая, не стукнуться лбом о стену.

Он ждал выстрела, а его все не было. И Мартин не сразу обратил внимание на то, что позади одновременно звучат несколько голосов. Чего они тянут, подумал он, меня уже ноги не держат.

– Ну давайте же, мрази, стреляйте! – крикнул он, потеряв терпение.

Но никто не стрелял. Голоса за спиной не смолкали, но звучали глухо, как через плотную ткань. Потом чьи-то руки ухватили его за плечи, рывком развернули спиной к стене – и его помраченному взору предстал майор Хеновево Гарса.

Лучи утреннего солнца пока еще ложились горизонтально и через окно освещали грубое лицо Панчо Вильи. Без пиджака, но с пистолетом на боку, с еще влажными после недавнего умывания волосами, он сидел в столовой дома, где расположился его штаб. По стенам висели зеркала, картины, маркетри, а генерал серебряной ложкой ел атоле из кукурузной муки с корицей, уделяя своему завтраку гораздо больше внимания, чем людям, стоявшим с другой стороны стола на сверкающем паркете. Среди них был и Мартин, а кроме него – Сармьенто, Хеновево Гарса и юноша по имени Луис Агирре, личный секретарь генерала. Время от времени тот поднимал голову, молча оглядывал посетителей и продолжал трапезу. Наконец он доел, утер губы накрахмаленной белой салфеткой и откинулся на спинку стула.

– Вот прямо даже не знаю, какого беса я не приказал расстрелять вас всех… Вы что, полагаете, у меня посерьезней дел нет, кроме как разбирать ваши дрязги?

– Генерал, он меня прилюдно оскорбил, – сказал Сармьенто.

Вилья перевел взгляд на Мартина:

– Ну, дружище, как ты это объяснишь?

– Он перешел все границы, генерал. Убивал пленных без разбору и без необходимости.

Вилья поковырял в зубах. Потом отвернулся и сплюнул на пол.

– Насколько мне известно, эта рожа бандитская выполняет приказы – мои и сеньора Каррансы, первого вождя нашей революции: капралы, сержанты и офицеры федеральной армии и «колорадос» в любом звании подлежат расстрелу на месте. И ты это знаешь не хуже других.

– Он убил мальчишку-горниста, почти ребенка.

Вилья ехидно взглянул на индейца:

– Твою же мать, Сармьенто… Ты уже за детей принялся? Делать, что ли, нечего? Мало тебе настоящих врагов?

– Да он же был из этих, генерал… – возразил индеец. – Из «колорадос». И совсем не ребенок: где надо – оброс уже. И если по годам сгодился дудеть в войсках Ороско, значит мог и лишнюю дырку заполучить.

– Но, кроме того, ты ведь хотел инженера рядом положить?

– Я же говорю, генерал: он меня прилюдно оскорбил. Обозвал непристойно.

Вилья поморщился:

– А-а, вот это нехорошо. Некрасиво. Сквернослов какой… Но знаешь ли, мужчины такие дела решают с глазу на глаз, сами, а не расстреливают чужими руками.

– С вашего разрешения, генерал… Если бы Твоюжмать не поспел меня предупредить, инженера бы кончили прямо там, – вмешался Гарса.

– Это кто еще такой?

– Один из моих сержантов – он проходил мимо и узнал Мартина. И побежал за мной. Успел.

Вилья хмуро улыбнулся и подмигнул Мартину:

– Считай, сегодня вечером ты второй раз родился, инженер. Можешь дважды в году праздновать. – Он уставился на Мартина, явно желая что-то добавить. – Мне докладывали, что вчера и раньше ты дрался как должно.

Мартин выдержал его взгляд.

– Делал что мог, – просто ответил он.

– И хорошо сделал, судя по всему. Разве нет? Сказали, ты взорвал пути перед эшелоном федералов… Поздравляю.

– Спасибо, генерал.

– Не за что. Ты единственный гачупин, который пришелся мне по душе… Но вот что я тебе скажу, дружок. Ты ведь в Северной дивизии не первый день, знаешь, стало быть, что тут к чему.

Вилья поскреб в курчавой голове, словно его кусали паразиты, уцелевшие после мытья. Потом почесал мощную шею и грудь, открытую полурасстегнутой рубашкой.

– А знаешь ли, что я подумал вчера, глядя, как наши под свинцовым ливнем лезут вверх по склону?.. А подумал я, что там люди, которые хотят победить, дерутся с другими людьми, которые не желают, чтобы их победили, и что многие погибнут, так и не узнав, кто же победил и кто проиграл.

Он помолчал. Взял со стола столовый нож, попробовал лезвие на ладони и пренебрежительно отложил.

– Такова она, революция, – снова заговорил он. – Она заставляет убивать. Убьешь больше врагов, чем убили они, – победишь. Убьешь меньше – проиграешь. Только новыми и новыми смертями и движется народное дело. Иначе никак. А когда время придет, надо будет научиться не только убивать, но и умирать.

Кофейные глаза смотрели сурово и пронизывающе, словно Вилья проверял, согласны ли с ним те, кто его слушал.

– Ты, дружок, напрасно сунулся не в свое дело, а Сармьенто зря хотел тебя расстрелять… С другой стороны, индеец правильно поступил, что собирался выполнить приказ «колорадос» в живых не оставлять, а ты – что не оробел, когда тебя собрались кокнуть, а мой кум Хеновево – еще того правильней, что им не дал… – Он обернулся к своему секретарю, стоявшему в сторонке с папкой под мышкой. – Объяснил я, Луисито?

– Очень доходчиво, генерал.

– Мне бы тоже захотелось поступить так, услышь я подобное… Мало ли, что он шпорил своего коня и грудь под пули подставлял… Правда ведь?

– Сущая правда, генерал, – кивнул секретарь.

– Ну и вот… Все поступили хорошо и скверно, ибо это и есть жизнь.

Вилья повел по лицам закаменелым взглядом, предостерегая от возражений. И показал на папку:

– Знаете, что я сделаю сейчас, когда вы наконец дадите мне заняться тем, что по-настоящему важно? Приму человек десять-двенадцать самых богатых здешних горожан, парфюмеров и кондитеров, которых Луисито маринует снаружи, и скажу им так: если вы, сеньоры, до захода солнца не доставите мне двести тысяч песо золотом в качестве своего вклада в борьбу за народное дело, я вас расстреляю.

Он снова поскребся и потом оглядел ногти, ища результат своих поисков. И той же рукой указал на дверь:

– А вы оба уйдите с глаз моих и дайте заняться революцией, ибо она требует того настоятельно. Ты, инженер, позабудь про убитого мальчишку и про то, как Самьенто чуть было тебя не отправил на небо, а ты, индейская твоя рожа, – про то, что он тебя обругал… Так что пожмите руки друг другу и хватит собачиться!

Это было просторное, вымощенное камнем патио в большом доме неподалеку от арены для боя быков. Хозяева, сторонники Уэрты, бежали еще до начала сражения, а дом был разорен и разграблен: на полу – обломки фаянсовой посуды, битое стекло, истоптанная одежда, обугленные книги и бумаги. Мебель красного дерева пошла на растопку очага на кухне, ковры и шторы – на попоны и потники лошадей. Прислоненный к стене портрет человека в черном сюртуке и жилете с часовой цепочкой, вьющейся по животу, превратили в мишень для пристрелки оружия. Это мог быть бывший президент Порфирио Диас, но наверняка сказать было нельзя: изрешеченное пулями лицо на полотне стало неузнаваемо.

– Не сочти за труд, инженер… Пододвинь-ка мне масло.

Мартин протянул Гарсе жестянку «Монтгомери Уорд». Они сидели в изящных, обитых бархатом креслах, вытащенных из столовой. На столе, разобранное для чистки, лежало оружие – две винтовки, револьвер майора и мощный кольт 45-го калибра, которым Мартин предпочитал пользоваться во время боевых действий, хоть и не расстался со своим старым испанским «орбеа». Накануне, высадив двери оружейного магазина на улице Корреос и опустошив его полки, они в избытке запаслись патронами.

– Хорошее масло гринго делают, – одобрительно сказал Гарса, смазывая затвор.

– Что же ты хочешь? За такие-то деньги… – ответил Мартин. – Двадцать американских центов за жестянку.

– Ну, положим, нам оно досталось со скидкой.

В нескольких шагах от них сидели, латая и штопая, женщины – и Макловия Анхелес среди них. Почти все они были облачены в невообразимую смесь крестьянской одежды и нарядов, обнаруженных в платяных шкафах, однако Макловия осталась верна своей длинной темной юбке и белой полотняной блузе, на плечи которой спускались две густые черные косы. Бои в городе уже стихли, но на правом бедре у Макловии по-прежнему висела тяжелая кобура. Время от времени сольдадера поднимала голову и поглядывала то на двоих мужчин, чистивших оружие, то на группу бойцов в другом конце патио, которые, сидя или лежа возле своих составленных в козлы винтовок и свисавших с них патронташей, окружали сержанта Твоюжмать, а тот снова и снова пытался сыграть «Три смерти» на гитаре без одной струны. Все курили трофейный табак, но при этом не пили ни капли спиртного. Уже наутро после буйного победного ликования Панчо Вилья, помимо приказа перебить все бутылки в барах и кафе, распорядился расстреливать каждого, кто появится пьяным.

Тщательно протерев ветошью затвор, Гарса присоединил ствольную коробку. Потом закрыл крышку и взглянул на Мартина, который шомполом с намотанной на него тряпочкой чистил ствол своего винчестера.

– Сегодня уж не пригодится.

– Мы в Мексике, – ответил инженер и, зажмурив один глаз, проверил чистоту ствола на просвет.

Положив его на стол и начав сборку, он вдруг поймал на себе взгляд Гарсы.

– Что такое, майор?

– Да ничего… Просто смотрю и дивлюсь, как же ты изменился.

– К лучшему или к худшему?

– К лучшему, конечно. – Гарса протер свое оружие тряпкой и добавил: – Вспоминаю, как мы с тобой познакомились.

– «Банк Чиуауа», – сказал Мартин.

– Именно.

– И бедного дона Франсиско Мадеро.

– Убитого этими гадами.

Майор продолжал приветливо разглядывать Мартина, и тот заметил, что и майор изменился со времен Сьюдад-Хуареса: голова и усы стали совсем седыми, а шрам теперь терялся среди морщин, во всех направлениях пересекавших бронзовое лицо. Но сильней всего сказалось время на выражении его глаз. Теперь в них застыла усталая покорность судьбе.

– Ты был тогда совсем юнец по виду… – пустился он в воспоминания. – Живой такой… Все тебе интересно, во все нос совал…

– А теперь?

– Не умею тебе сказать, но знаю то, чего не говорю.

– Я твой друг?

Майор взглянул на него с упреком, словно этот вопрос был для него обиден:

– Ты, парень, мне больше чем друг… Ты мне как брат.

– Это честь для меня, майор.

– Это правда. Вот ты сидишь тут, не ломаешься, не выделываешься, чистишь оружие, будто ничем другим в жизни не занимался. Мексиканец на все сто. Я видел, как ты дырявил шкуры федералам в Торреоне, в Тьерра-Бланке, в Охинаге… И как сцепился с Сармьенто из-за этого сопляка-горниста, которого я бы тоже пристрелил, глазом не моргнув.

Он в последний раз протер тряпкой карабин. Потом собрал патроны, горкой лежавшие на столе, и стал по одному вгонять их в обойму.

– Иные все в толк не возьмут, как это человеку с твоим образованием, с твоими умениями может нравиться такая жизнь. Что ты с нами просто потому, что тебе это нравится.

Мартин улыбнулся:

– Это трудно объяснить.

– Да я и не прошу тебя ничего объяснять.

Майор продолжал свое занятие. Но вот снова поднял голову:

– Ты позволишь сказать тебе кое-что по секрету?

– Ну разумеется.

– За те три года, что прошли со дня нашей встречи в Хуаресе, ты стал настоящим мужчиной… Бойцовым петухом. Удальцом, который, как у нас говорят, не заробеет первым отведать, каков на вкус черный сапоте. Которому и тайну можно доверить, и жизнь свою.

Польщенный Мартин молча улыбнулся. Гарса вставил все шесть патронов и положил карабин на стол.

– И ты не из тех, кому так и тянет сказать: «Не пыжься, дыня, я тебя косточкой знавал». Совсем не из тех. Умеешь себя с людьми вести и себя с ними правильно поставить. И потому тебя люди любят, по плечу хлопают, а начальство ценит – вон лейтенантские шпалы навесило… Моя Макловия говорит, что ты и в полковники можешь выйти. И я с ней согласен.

Мартин взглянул на сольдадеру, продолжавшую что-то шить вместе с другими женщинами.

– А мне кажется, она меня недолюбливает.

– Вот тут ты ошибаешься. Моя старуха манерам, как сам видишь, не обучена, она женщина простая. Однако очень даже отдает тебе должное. Однажды сказала, что если бы я откинул копыта, ты единственный из всех этих вшивых оборванцев, с кем бы она стала жить. Разве не помнишь?

– Забыл сразу же. Не хотел обижать тебя, майор.

Гарса вытер замасленные руки тряпкой:

– Что же тут обидного? Я вот ее понимаю.

В этот миг Макловия крикнула сержанту, чтоб прекратил терзать гитару, потому что больше мочи ее нет слушать. Сидевшие вокруг него рассмеялись, а сам Твоюжмать с грехом пополам извлек несколько аккордов из «Иезуита в Чиуауа».

Мартин смотрел на Макловию. И на миг она подняла голову, встретилась с ним глазами, а потом опять склонилась над шитьем.

– А она всегда была такой суровой?

– Всегда.

– А почему вы ребенка не завели до сих пор?

– Сам понимаешь, не такое сейчас время, чтоб с малым дитем барахтаться во всем этом…

Мартин тем временем собрал и зарядил свой винчестер. Вставил на место шомпол, собрал в пенал принадлежности для чистки.

– Так ведь по всем приметам дело к концу идет, – сказал он. – Говорят, Карранса спускается к югу, а Сапата движется на Куэрнаваку. А еще говорят, что Северная дивизия пошла бы на столицу, если бы меж Вильей и Каррансой не возникли нелады. Карранса завидует его успехам и опасается, как бы его не вышибли из его кресла.

– Посмотрим, правдивы ли эти слухи и кончится ли когда-нибудь это кровавое безобразие. Сколько раз я обещал моей Макловии, что будет у нас свое ранчо и заживем наконец как люди… А я ничего ни у кого не прошу, но неужели же я не заслужил после стольких боев и мытарств? А? Как считаешь?

– Разумеется, заслужил.

– И потом, если это дело затянется, не знаю, что скажет народ. Не верится, что были времена в начале революции, когда мы входили в деревню и все жители кричали нам «ура!» и встречали музыкой… А теперь, как явимся, никто и не взглянет…

– Как говорится, майор, свой предел всему положен…

– Святая правда! Даже бедняки устали проливать пот и кровь, отдавать последнее, а взамен получать так мало. Так уж на свете от века повелось… Либо ты наверху и грабишь других, либо внизу, и грабят тебя.

– Может быть.

– Не может быть, а так оно и есть.

Гарса крутил в мозолистых пальцах сигару, готовясь закурить.

– А ты что намерен делать, инженер? Ну, когда все это кончится, если, конечно, это «когда» наконец настанет.

Мартин улыбнулся. Об этом он старался не думать.

– По правде сказать, пока не знаю.

– Вернешься в свои шахты?

Тот пожал плечами. И в самом деле, он гнал от себя эти мысли – они вселяли беспокойство. Куда лучше просто жить, день за днем, без планов и расчетов. Не отвлекаясь от окружающей действительности, перенасыщенной событиями. Мартин обнаружил, что способен без особого усилия разомкнуть цепь между настоящим и будущим, как готов и сполна расчесться за это, когда придет день платежа, но держать это в голове не желал. Не в пример Хеновево Гарсе и многим другим, он не мечтал о том, чтобы все это кончилось. Он упивался Мексикой и предпочитал не думать о похмелье.

13

Завтрак в «Санборнсе»

И вот наконец они оказались в столице, и та приняла их как желанных и долгожданных гостей, хоть это и было не совсем так. Под бодрящую музыку, звучавшую на площадях и перекрестках, революционные войска верхом, плотными рядами медленно двигались сквозь толпу любопытных горожан, махавших им платками и бросавших букеты. Несколько дней назад Северная дивизия, выгрузившись из эшелонов, битком набитых людьми и лошадьми, сосредоточилась на окраинах. И теперь, соединившись с сапатистами, пришедшими с юга, войска Конвенции Агуаскальентеса[50] вдоль Пасео-де-ла-Реформа направлялись к проспекту Хуареса и Национальному дворцу.

Фотографы и кинооператоры основное внимание уделяли главным героям, открывавшим этот парад, – Панчо Вилье, непривычно выглядевшему в темной военной форме, фуражке и кожаных крагах до колен, и Эмилиано Сапате в костюме чарро и в широкополой фетровой шляпе. За ними густыми шеренгами шли всадники – многие были ранены в недавних боях и еще не сняли бинты – на разномастных лошадях: пришедшие с севера были больше похожи на солдат, а с юга – на бандитов: тысячи людей с бесстрастными, потемневшими от солнца и ветра лицами, в техасских шляпах и сомбреро, в замшевых гетрах, в саржевых рубахах, в ярких кашемировых платках палиакате на шее, со скрещенными на груди патронташами, с поблескивающим на солнце оружием.

– Да здравствует Вилья! – кричала восторженная толпа. – Да здравствует Сапата! Да здравствует революция! Смерть Уэрте! Долой Каррансу!

В шестом ряду, стремя о стремя с другими, ехал Мартин Гаррет. Трудно было узнать в этом отпустившем поводья всаднике с карабином у седла и пистолетом на боку, с сумрачным, исхудавшим, загорелым лицом того юного инженера, который почти два года назад бежал из города в разгар событий, ныне называемых «Десять трагических дней». Верхнюю губу теперь закрывали густые крестьянские усы, руки огрубели в боевой страде, но сильней всего изменились его глаза – запавшие, лишившиеся прежнего блеска, спокойные, но при этом настороженные, живо посматривавшие по сторонам, зорко примечавшие все, что происходило вокруг. Глаза, способные бесстрастно и четко отметить, что среди тех, кто возглавлял революционный триумфальный марш, не было ни единого политика. Пять лет назад из восьми генералов, входящих сейчас в покоренную столицу, один был крестьянином и другой был крестьянином, а третий был бандитом, а четвертый, пятый, шестой, седьмой и восьмой соответственно – паровозным машинистом, конюхом, конокрадом, сельским учителем и студентом. И, припомнив это, Мартин не удержался от улыбки, вернее, от саркастической гримасы. Сеньоры политики, подумал он, появятся попозже и загребут весь жар. И сейчас, без сомнения, в Национальном дворце, в преддверии торжественной встречи, готовят приветственные речи, оттачивая демагогию и теша амбиции.

Хеновево Гарса рысил слева от Мартина и взирал на все во все глаза. Бывший бандит впервые попал в столицу, и впечатление оказалось не из слабых. Полуоткрыв рот, как ребенок перед витриной магазина игрушек, он подолгу рассматривал улицы и дома.

– Вот это да… – повторял он. – Какое же тут громадное все… Но неужто вся эта пропасть людей тут умещается?

– Тут больше умещается, – улыбался Мартин. – Сейчас доберемся до Сокало – сам увидишь.

– Да здравствует Вилья! – неистовствовала публика, теснясь под кронами дубов, затенявших бульвар. – Да здравствует Сапата! Да здравствует Мексика!

Кафе «Колон» было украшено национальными флажками, на трамвайных путях и у памятника Карлосу IV стояли толпы людей, приветствовавших колонну.

– А кто этот чудак на коне, а?

– Испанский король.

– А чего это сучий гачупин все еще торчит тут? Почему его не сбросят?

– Ну, это тоже часть мексиканской истории.

– Нет, так не пойдет. Надо будет этим заняться. Не затем мы революцию делали, чтоб нам короли глаза мозолили. При случае, дружище, заложим малость твоего динамиту и разнесем его вдребезги с конем вместе.

Мартин рассмеялся:

– Согласен, майор, не беспокойся. Займусь непременно.

– Да не, ну ты глянь только на его посадку… Верхом, сукин сын, сидит, как этот… Так и на стуле-то не сидят, не то что в седле.

Мартин больше не слушал. Справа, за деревьями, виднелся особняк Ларедо, выстроенный в стиле старинной испанской асьенды, а по ту сторону ограды пламенели лиловые и красные бугенвиллеи. Несколько человек смотрели на парад с балкона, куда был выход из гостиной, где некогда так часто бывал Мартин.

– Дай-ка мне бинокль, майор.

Тот пошарил в седельной сумке:

– Держи.

– Спасибо.

Этот германский бинокль Гарса при втором штурме Торреона забрал у полковника федеральной армии, перед тем как приказал его расстрелять. Бинокль был потертый и кое-где облупился, но оптика работала превосходно. Мартин поднес окуляры к глазам, покрутил колесико, наводя резкость, – и вот балкон и все, кто был на нем, стали отчетливо видны в двойном круге: хозяин дома дон Антонио, его сестра донья Эулалия и еще три женщины. Сестры Сугасти и Йунуэн Ларедо.

– Славный домишко, – заметил Гарса.

– Да.

Мартин удивлялся, что ничего не чувствует, кроме естественного любопытства. Усилием воли он попытался вызвать в памяти давние чувства и совместить их с лицом девушки на балконе, но получалось все очень смутно и словно бы отдаленно. Представало как в тумане или сквозь густую кисею, наброшенную временем, жизнью, чередой событий, произошедших с тех пор. Прежний Мартин Гаррет бродил в его памяти, но не вызывал ничего, кроме легкой и грустной приязни. Которую можно испытывать к ребенку или к подростку, какими он был когда-то. И больше ничего.

Колонна меж тем поравнялась с особняком; Йунуэн на балконе разговаривала с тетушкой и смотрела на плотные шеренги всадников. Ей и в голову, наверно, не приходит, что я могу быть здесь, холодно подумал Мартин. Толки и слухи, может быть, и доходили, но ей они были не интересны. Он видел ее белое платье с узким лифом, застегнутым до горла, бледно-лиловую шаль на плечах. Иссиня-черные, гладко причесанные на прямой пробор волосы подчеркивали чистоту линий ее индейского лица.

– Кого ты там на балконе высматриваешь-то столько времени? – полюбопытствовал Гарса.

– Да так, никого… Людей.

– Какие деньжищи нужны для такой жизни, а?

– Немалые.

– С богатеями мы тоже покончим. Революционеры мы или кто? Представь, сколько маиса и фасоли можно вырастить в этих садах и сколько народу избавить от голода.

Мартин по-прежнему смотрел в бинокль на Йунуэн, которая в этот миг взглянула в его сторону. Она, конечно, не могла с такого расстояния разглядеть, а тем более узнать его в таком множестве конных и пеших людей. Но все же ему казалось, что она не сводит с него глаз. И эти синие самоцветы на миг встретились с его глазами. И он, будто накрытый с поличным, опустил бинокль, отдал его майору.

– Все будет в свое время.

– Я же не говорю, что не будет, но хотелось бы поскорей.

На обеих сторонах проспекта толпа продолжала славить Вилью и Сапату. И революцию.

Когда отгремели торжества, захлестнувшие всю федеральную столицу, драгуны Дуранго получили приказ разбить лагерь на площади Санто-Доминго, в непосредственной близости от Национального дворца. Они разместились там: сержанты и офицеры стали на постой в окрестных домах, рядовые расстелили свои циновки под колоннадами. Привязали лошадей на длинных поводьях, задали им корму, составили карабины и винтовки в пирамиды, выставили по углам караулы. К вечеру на станцию Такуба приехали к своим мужьям несколько сольдадер, и пламя костров, разложенных посреди площади, осветило кучки вильистов, которые, рассевшись вокруг, ужинали, спали или пели хором популярную среди инсургентов песню:

На вершину мы влезли высокую,

Лагерь наш – на утесе крутом.

А девчонка, в сержанта влюбленная,

Увязалась за нашим полком[51].

Горожане, опасавшиеся пожаров и грабежей, вздохнули с облегчением. Полиция исчезла, как и сторонники Венустиано Каррансы, который теперь враждовал с Вильей и Сапатой и бежал в Веракрус, однако порядок в Мехико поддерживали патрули инсургентов. Сапатисты были куда менее дисциплинированны, нежели вильисты, но приказ не обижать мирных жителей, не грабить магазины и квартиры, равно как и запрет посещать питейные заведения, выполнялись неукоснительно. Впрочем, сотол, мескаль и текила были доступны – в разумных пределах, само собой. От портала церкви Евангелистов до старинного Дворца инквизиции звучали пьяные голоса, выводившие одну за другой боевые революционные песни.

Макловия Анхелес была одной из тех, кому удалось проникнуть на площадь Санто-Доминго. В сумерках она, с пистолетом на боку, навьюченная сверх всякой меры узлами, сумками и котомками, появилась там с еще несколькими женщинами, удивленно вертя головой. Принесла кукурузные лепешки, дополненные свининой и фасолью, добытыми на ближайшем рынке. Хеновево Гарса как раз собирался поискать место для ночлега себе и ей, когда Мартина, нащупавшего в кармане толстую пачку новых, только что отпечатанных ассигнаций с подписью Панчо Вильи, осенило.

– Идите за мной. Тут рядом.

Он взял шляпу и винчестер, вскинул на плечо вещевой мешок и двинулся, а супруги последовали за ним. Фонари освещали их, покуда они проходили мимо улиц Донселес, Такуба и Платерос.

– Куда мы идем, дружище? – спросил Гарса.

– Куда надо. Не беспокойся, майор.

Макловия, нагруженная своей кладью, рот не раскрывала. Так они добрались до отеля «Гиллоу».

Все по-прежнему, убедился Мартин, когда они вошли в вестибюль и швейцар в ливрее с золотыми позументами отступил назад, давая им пройти. Дробился в зеркалах мягкий свет ламп, прикрытых экранами, на площадках застланной ковровой дорожкой лестницы, которая вела к номерам, стояли корзины с цветами и зеленью. Мартин без колебаний подошел к стойке портье. Он помнил этого сухопарого мексиканца в форменной тужурке со скрещенными ключами на отворотах, а тот, узнав его, остолбенел с открытым ртом. Мартин опустил на пол мешок, а винчестер положил на сверкающую лаком стойку из красного дерева.

– Добрый вечер, Феликс.

Портье растерянно моргал. И вот наконец широко открыл глаза:

– О боже… Сеньор Гаррет!

– Я тоже рад вас видеть.

Портье и не пытался скрыть, что его раздирают противоречивые чувства – удивление и страх. Оружие на стойке и спутники Мартина – Гарса с карабином за плечом и Макловия с пистолетом на бедре – нимало не способствовали успокоению.

– Не знал, что вы… – начал он.

– Мне нужны два номера, – перебил его Мартин, доставая пачку ассигнаций. – Один мне, другой для сеньора с сеньорой.

– К величайшему сожалению… – запинаясь, залепетал портье. Потом сглотнул и договорил: – Свободных номеров нет, все заняты.

Мартин, не тратя времени на осмысление услышанного, отсчитал и положил на стойку двести песо.

– Заняты – так освободите. – Он показал на своих спутников. – Майор – важное лицо, видный сподвижник Панчо Вильи и потому должен быть обслужен в первую очередь. А это его супруга.

Портье с испугом взглянул на чету.

– Боюсь, что это невозможно, – пробормотал он.

– Позовите управляющего.

– Что, простите?

– Я говорю, пригласите сюда управляющего. Он у вас прежний?

– Нет, другой. Сеньор Фримонт.

Мартина все это стало забавлять. Постояльцы отеля, несколько хорошо одетых мужчин и дам, с возмущением наблюдали за этой сценой от двери в бар и с лестницы. Он непринужденно облокотился о стойку. Его захлестнуло приятнейшее, никогда прежде не испытанное ощущение своей полной власти. И захотелось его продлить.

– Пригласите сеньора Фримонта.

Появился маленький, близорукий и неимоверно щеголеватый человек: лицо над высоким накрахмаленным воротничком и жемчужно-серым галстуком напоминало мордочку хорька. Портье объяснил ему создавшееся положение: сеньор Гаррет – давний клиент, майор – известный сподвижник Вильи, а это его жена. Управляющий выслушал, упершись взглядом в носы своих башмаков, и попытался оказать сопротивление.

– Полагаю, – отважился он, – что соответствующие органы власти в курсе этого.

– Власть здесь мы, – ответил Мартин.

Фримонт немного поднял глаза и отважился сказать:

– То есть вы хотите, чтобы я выставил на улицу наших постояльцев?

– Именно так. Об этом я и прошу.

– Не в обиду вам будь сказано, сеньор… э-э…

– Гаррет, – быстро подсказал портье.

– Сеньор Гаррет, но это будет похоже на произвол.

Мартин пожал плечами. В большом зеркале на стене он мог наблюдать всю сцену в другом ракурсе, как будто со стороны: вот спина управляющего, вот он сам перед майором и Макловией, которые со своим оружием, скарбом и деревенским видом тут удивительно не к месту. Они молчат, стесняются и явно испытывают неловкость оттого, что здесь очутились. Он показал на них:

– Эти люди слишком долго страдали от произвола. Теперь пришло время другим испытать на себе, что это такое.

Управляющий продолжал сопротивляться едва ли не героически:

– Послушайте, сеньор. Мы должны…

В зеркале за спиной Мартин видел себя – пропыленного, с исхудавшим загорелым лицом, с усами, придававшими ему еще более мексиканский вид. С ввалившимися усталыми глазами, делавшими его почти неузнаваемым. Теперь я – вот этот малый, который смотрит на меня, подумал он, примиряясь с этим обстоятельством. Я – то, что видел этот незнакомец, и в еще большей степени – то, что он сделал. К добру или к худу, но я – это он.

– Вы должны делать, что вам говорят, – сказал он и добавил крепкое испанское ругательство, щелкнувшее, как громкий удар бича.

Он шагнул к Фримонту, а тот отступил. Мартин придвинулся к нему вплотную, так близко, что искаженное страхом, побледневшее лицо оказалось у самых глаз. Потом взял со стойки двести песо и засунул их управляющему в верхний карман пиджака.

– Освободите два номера, а не то, Богом клянусь, я спалю ваш отель к известной матери.

Он спал, как ангел, если ангелы погружаются в такой глубокий и долгий сон без кошмаров и тревожащих его картин. А проснувшись, принял горячую ванну, вызвал отельного парикмахера, который подстриг его, хорошей бритвой выскоблил подбородок и щеки. Ему отвели его прежний номер – с маленьким балконом, выходящим на перекресток улиц 5 Мая и Платерос, и оттуда Мартин, завернувшись в халат с вышитой на груди монограммой отеля, смотрел, как над колокольнями старинного испанского собора восходит солнце.

До этого, покуда парикмахер его обрабатывал, он листал иллюстрированные журналы, оставленные прежним постояльцем. Мартин не знал, откуда тот был, – видимо, из Штатов, поскольку все журналы были на английском. Один из них, «Кольерс уикли», рассказывал о войне в Европе, а репортаж из Амьена с приложением карты и батального рисунка был подписан Дианой Палмер:

Германская артиллерия бьет со смертоносной точностью, однако пехоту союзников, засевшую в превосходно укрепленных окопах, можно выбить оттуда лишь штыковым ударом, а для броска наступающие должны пройти по земле, опутанной колючей проволокой и покрытой воронками от снарядов.

Горничная только что принесла его вычищенную одежду. Мартин завершал свой туалет, застегивая воротник рубашки – несколько месяцев он не завязывал галстук, – когда в дверь постучали.

– Здорово, инженер.

– А-а, это ты, майор? Доброе утро.

На пороге стоял Хеновево Гарса со шляпой в руках, с револьвером на боку, со шпорами, подвешенными к поясу. Он тоже вымылся и привел в порядок свой костюм – короткая куртка и узкие, вытянутые на коленях штаны были более или менее чистыми – и даже зачесал свои седеющие волосы назад, устроив почти посередине головы пробор, чего на памяти Мартина не случалось никогда.

– Как там Макловия?

Гарса с довольным видом кивнул:

– Знаешь, сама не своя от радости. Счастлива была спать в такой кровати – на мягком да на чистом. Сейчас она оденется и выйдет.

– Вы уже завтракали?

Мексиканец запнулся и стал очень серьезен.

– То-то и оно, что еще нет. Я за этим и зашел к тебе, – может, пойдешь с нами?

Он произнес это неуверенно и даже застенчиво, что нетрудно было понять. Корявый, дремучий северянин, привыкший к сельской жизни, не решался войти – ни в одиночку, ни со своей сольдадерой – в элегантную столовую, где официанты в красных курточках сервировали стол фарфором и серебром.

Мартин улыбнулся. Ему в голову пришла одна мысль. Он взглянул на часы, потом спрятал их в жилетный карман.

– Макловия готова?

– Наверно.

– Тогда бери ее и пойдем.

– Куда это?

Мартин затянул пояс с кольтом. Надел куртку и шляпу. Прислоненный к стене винчестер спрятал в шкаф.

– Завтракать. Я вас приглашаю.

Они спустились на улицу Сан-Франсиско и прошли ее почти до конца. По дороге им часто попадались ватаги инсургентов, которые с винтовками за плечами бродили по городу, заглядываясь на витрины и дома. Выходили с покупками из лавок, приветливо перекликались друг с другом, нажимали на клаксоны реквизированных машин, ждали своей очереди перед фотоаппаратом на треноге, чтобы, напустив на себя свирепый вид, сняться с оружием в руках. Все было мирно, весело и празднично. Перед кондитерской «Эль Глобо» оркестр играл «маньянитас», с балконов взирали на представление женщины и дети.

«Санборнс» находился в нескольких шагах от «Жокей-клуба», на той же стороне; над входом висела изящная вывеска, а через витрины, где были выставлены разнообразные сласти, можно было заглянуть внутрь. Мартин толкнул дверь, отдернул тяжелую бархатную портьеру и, обернувшись к своим спутникам, пригласил их войти.

– Лучшее заведение в Мехико, – торжественно объявил он.

Внутри слышался гул голосов, приятно пахло какао и ванилью. Почти все столики и табуреты у стойки были заняты нарядными дамами, элегантными господами в крахмальных воротничках и галстуках. Официантки в длинных белых передниках поверх темно-синих платьев сновали по залу с подносами, где стояли корзиночки с выпечкой и ароматно дымившиеся чашки. Заведение было изысканное и не для простых.

Мартин нашел свободные места у окна и заказал три роскошных завтрака – сок со смесью нопаля и апельсина, сдобу, кофе и шоколад, – которые подали немедля. Посетители за соседними столами исподтишка рассматривали их и были явно шокированы оружием у пояса и одеждой, годной для боя и похода, но здесь неуместной, однако никто не отважился открыть рот.

– Ты был прав, инженер, – сказал Гарса. – Этот шоколад просто черт знает как хорош.

Он уже освоился и в ответ на косые взгляды отвечал своими, не менее неприязненными, отчего окружающие отводили глаза. От надвинутой на лоб техасской шляпы, которую он и не подумал снять, смуглое усатое лицо, пересеченное шрамом, казалось еще жестче. Рядом с ним Макловия в своем всегдашнем наряде – широкая юбка и чистая белая блуза, застегнутая до шеи, – молча подносила чашку к губам. Косы ее были закручены на висках, и от свежевымытых волос пахло одеколоном. Время от времени она заботливо поглядывала на Гарсу.

– Тебе нравится, смуглянка моя?

Макловия кивнула. Над верхней губой у нее остался след от теплого шоколада.

– Очень.

Мартин пил свой кофе и с удовольствием смотрел на них. От обстановки, от этого заведения, от присутствия двух друзей душу наполняло почти блаженство. Быть может, слово «счастье» было бы здесь не вполне подходящим, но он чувствовал нечто очень похожее. Он пытался разобраться в своих ощущениях и неожиданно понял: он гордился ими, он был рад, что они с ним, а вернее, он с ними, что помог им провести ночь в уюте «Гиллоу» и сейчас они завтракают в «Санборнсе». Да, это были совсем особенные люди, разительно отличавшиеся от тех, кто косился на них с соседних столиков. Инсургенты, очень естественно ставшие в этом храме комфорта и хорошего вкуса тревожным, тяжким, быть может, даже грозным воплощением революции и войны. Хеновево Гарса и Макловия Анхелес знали тяготы и опасности, бывали под огнем, страдали, сражались за идею, за дело, которое считали правым. Это были люди цельные, исполненные решимости убивать и умирать без громких слов, готовые, не колеблясь и не торгуясь, платить ту цену, что запрашивали с них жизнь, риск, борьба. Быть может, не сами они выбрали себе такую судьбу, быть может, это получилось случайно, но они не уклонились от нее. Мартин был свидетелем. И как честь расценивал то, что они считали его другом и соратником. Чтобы стать достойным этой чести, подвел он итог своим размышлениям, я должен буду совершить нечто высокое.

Гарса ладонью вытер усы, выпачканные в шоколаде.

– О чем задумался, инженер?

Мартин улыбнулся:

– О дружбе.

Гарса заглянул в свою пустую чашку. Подумал над ответом.

– Хорошо, когда есть друзья.

Он взглянул на Макловию, словно советуясь с ней, и женщина в безмолвном одобрении опустила веки.

За окном появилось несколько вооруженных людей. Индейские черты, соломенные сомбреро с высокими остроконечными тульями, белые рубахи и штаны. Они долго стояли снаружи, с любопытством заглядывая внутрь, и наконец, оценив наружность Мартина, майора и сольдадеры, набрались храбрости и вошли. Вошли нерешительно, присматриваясь к посетителям и обстановке, – при виде их в кафе все замолчали – и устроились у длинной стойки.

– Ишь, вояки, расселись… – пренебрежительно, как истый северянин, пробормотал Гарса. – Куда конь с копытом…

Замолкшие было голоса зазвучали вновь. Новоприбывшие озирались с чисто южной недоверчивостью, не избавились от патронташей, перекрещенных на груди, и даже не сняли свои затасканные широкополые сомбреро, затенявшие лица. Ружья держали под рукой, прислонив к табуретам. Испуганные официантки подали горячий шоколад, и вчерашние крестьяне, ныне ставшие солдатами, подув, медленно подносили чашки к губам.

«Какая картина, а! – подумал позабавленный Мартин. – Юг и север, сапатисты и вильисты завтракают в фешенебельном „Санборнсе“. Жалко, фотографа нет запечатлеть такое».

Майор Гарса достал купленные в отеле сигары «Кьюбан сплит» в изящной жестяной коробочке. Аккуратно снял пломбу, чиркнул спичкой о подошву сапога и раскурил маленькую гавану.

– С друзьями не пропадешь, – продолжил он прерванный разговор.

Мартин сделал еще глоток.

– Я как раз думал об этом… Это ведь наш с тобой случай, майор?

Тот выпустил дым изо рта и из ноздрей.

– Мы больше чем друзья. Мы кумовья.

– Почему?

Гарса потер нос, сощурился от дыма:

– Почему – не знаю. А-а, нет, знаю. – Он накрыл ладонью руку Макловии. – Родили бы мы с ней ребеночка – чего не будет, – я бы тебя позвал в крестные. И ты, думаю, поступил бы так же.

– Не сомневайся, – рассмеялся Мартин.

– Мы ведь с тобой давно – как два пальчика на руке, – сказал майор и помолчал, словно отыскивая другие доводы. – Столько отъездили с тобой верхом, столько динамиту извели, сколько под пулями простояли… Это связывает покрепче веревки. И заставляет уважать. – Он выпустил колечко дыма и обернулся к Макловии. – Верно я говорю?

– Он хороший человек, – ответила та.

Мартин удивленно заморгал. Ни разу до сих пор не слышал он от нее доброго слова. А сейчас она смотрела ему в глаза, пристально и серьезно. Над верхней губой у нее так и осталась полоска шоколада, и это почему-то смягчало черты меднокожего лица с приплюснутым носом. Не сидел бы напротив майор Гарса, Мартин, пожалуй, отважился бы протянуть через стол руку и кончиками пальцев стереть этот след.

Через два дня Мартин случайно встретился с Эмилио Улуа, президентом «Минера Нортенья». Он заметил того издали, когда выходил из Национального дворца, где решал дела со снабжением Северной дивизии. Улуа переходил эспланаду, тянувшуюся между деревьями и собором, и был такой же, как всегда, – тучный, гладко выбритый, в шелковом галстуке с жемчужной булавкой, в темном костюме и в котелке. Размахивая тростью, он шел уверенным шагом в компании какого-то хорошо одетого человека в очках, с папкой под мышкой.

Улуа не сразу узнал своего бывшего служащего. Они шли навстречу друг другу, и если бы не пристальный взгляд Мартина, Улуа не обратил бы на него внимания. Тем не менее он понял, кто перед ним, лишь когда они сошлись почти вплотную, и застыл на месте в изумлении.

– Гаррет!

Мартин улыбнулся и, когда мексиканец, опомнившись, протянул ему руку, пожал ее без колебаний.

– Помилуй бог, Гаррет! Да вас узнать нельзя! Тощий, смуглый, усатый… и в этой шляпе американской…

Он задержал недоуменный взгляд на тяжелом пистолете в кобуре и двух латунных шпалах на воротнике. Потом резко повернулся к своему спутнику, словно только сейчас вспомнив о его присутствии:

– Ах, виноват. Позвольте представить – сеньор Хауреги, мой партнер. А это Мартин Гаррет, некогда служивший в нашей компании. Этому молодому человеку пришлось оставить город во время «Десяти трагических дней»… Теперь же, как видите, он… э-э… Лейтенант, если не ошибаюсь? Так?

Мартин смотрел на него молча, наслаждаясь этой новоявленной сердечностью. Улуа тростью показал на два пулеметных гнезда, установленных перед Дворцом, и взвод солдат Конвенции, наполовину состоявший из сторонников Вильи, а наполовину – из приверженцев Сапаты. Южане и северяне никогда не перемешивались, но, став временными, в силу обстоятельств, союзниками, вполне уживались. У них теперь был общий враг – бывший вождь революции Венустиано Карранса, с верными ему войсками бежавший в Веракрус.

– Мы как раз направляемся на рабочее совещание. Знаете, если хочешь, чтоб фирма оставалась на плаву, приходится поспевать всюду, и, по правде сказать, нам нелегко приходится. Нестабильность гибельна для компании. – Взгляд его внезапно вспыхнул надеждой. – Может быть, вы…

Мартин покачал головой:

– Я же не имею к этому никакого отношения.

– Стало быть, слухи подтвердились…

– Смотря какие слухи.

– Я слышал, что вы избрали иную стезю… – с запинкой произнес Улуа и показал на знаки различия. – Ну, вы меня понимаете… Избрали карьеру военного.

Мартин снова улыбнулся:

– Ну, карьерой это назвать трудно. Случайность, стечение обстоятельств – вот что принесло меня отсюда туда.

– Значит, вам пришлось повоевать? – поинтересовался Хауреги.

– Немножко.

– В Северной дивизии, вероятно?

– Там.

– А прежде были с Мадеро в Сьюдад-Хуаресе, – вмешался Улуа с таким видом, словно имел к этому какое-то отношение. – А там шли бои… Сколько увлекательных приключений, да? – спросил он благосклонно. – Кто бы мог подумать, Гаррет… Знаете, вам впору позавидовать.

– Не может быть, – делано удивился Мартин. – Вы слишком любезны, дон Эмилио. Чему тут завидовать?

Ирония разбилась о непроницаемую величавость Улуа. Он оглянулся, словно проверяя, нет ли рядом посторонних ушей, придвинулся поближе и понизил голос:

– Еще передают, что вы близки с Панчо Вильей и другими вождями революции… – Казалось, он с трудом подбирает слова. – Каков он на самом деле? В зависимости от политического момента и от предпочтений журналистов газеты изображают его то кровожадным головорезом, то народным героем.

– Гринго называют его Северный Кентавр, – сказал Хауреги.

– Человек он грубый и необразованный, – объяснил Мартин. – Но с природным инстинктом полководца.

– Еще говорят, будто он, как и Сапата, презирает политику и политиков.

– Это правда.

– Но ведь эта пара, Вилья и Сапата, – заметил Улуа, – могут, если захотят, поделить между собой Мексику. Страна лежит у их ног.

– Могут. Но не захотят.

– Уверены? Президентское кресло, знаете ли, – это сильное искушение, особенно когда тебя в нем фотографируют.

Он имел в виду снимок, два дня назад напечатанный всеми газетами: в старом кресле Порфирио Диаса восседает Панчо Вилья, рядом стоит Сапата, а вокруг толпятся приверженцы и зеваки. Весьма символично. Народ свергает прогнившую, распадающуюся власть.

– Смотря для кого, – ответил Мартин.

Потом прикоснулся к шляпе, намереваясь продолжить путь, однако Улуа удержал его.

– Что дальше-то будет? – Он обвел взглядом эспланаду, по которой, как в старое доброе время, спешили прохожие, катили экипажи и трамваи. – Здесь пока что все кончилось.

– Думаю, ничего не кончилось… Карранса не смирится с тем, что перестал быть вождем революции, и постарается обойти всех остальных лидеров. Он по-прежнему желает быть полновластным и неоспоримым руководителем новой Мексики.

Дон Эмилио помрачнел:

– Иными словами, нас ждут новые потрясения?

– Мексика – это постоянное потрясение.

На лице Улуа вдруг заиграла приятная улыбка. Мартин никогда не видел его таким любезным.

– Но вы еще не сказали, что намерены делать вы лично… Пойдете в политику? Вернетесь в Испанию? Маркиз де Санто-Амаро неоднократно справлялся о вас, а я, к сожалению, ничего не мог ему сообщить.

– Я пока не решил.

– И это совершенно правильно, черт возьми! – Улуа собрался похлопать Мартина по плечу, но вовремя остановился. – Это как раз тот случай, когда следует пожать лавры, верно ведь? Воспользоваться успехом, не так ли? Плодами победы.

– Может быть.

– Сеньор Гаррет – сведущий горный инженер, – пояснил Улуа своему спутнику и вновь обратился к Мартину: – А к прежней своей профессии обратиться не думали?.. Если надумаете – помните: двери «Нортеньи» открыты для вас, как всегда.

Мартин усмехнулся.

– Конечно-конечно, – медленно произнес он. – Как всегда.

Улуа опять показал тростью на здание дворца:

– Вы в самом деле не можете поспособствовать благоприятному решению наших дел? – И беглым, но многозначительным движением тронул карман пиджака. – Не сомневайтесь, что… – Он осекся, наткнувшись на взгляд Мартина, и поспешно пошел на попятный: – Вы меня неправильно поняли. У меня и в мыслях не было…

Мартин продолжал смотреть на него очень серьезно, хотя его так и подмывало расхохотаться. Придвинувшись ближе, он сказал негромко, доверительно:

– С вашего разрешения, я объяснюсь с вами на языке, который использую последние полтора года.

Мексиканец был сбит с толку:

– Конечно-конечно. Слушаю вас.

– Хочу попросить вас об одной услуге.

Улуа при этих словах оживился:

– Разумеется… Я всецело к вашим услугам.

– В таком случае, дон Эмилио, не откажите в любезности пойти на…

В дверь номера постучали, и посыльный протянул Мартину письмо. Сунув мальчику чаевые, он вскрыл конверт, где лежала сложенная вдвое четвертушка бумаги с кратким посланием – три строчки и подпись. Прочитав и перечитав, он какое-то время сидел неподвижно. Потом направился в ванную, на совесть выбрился, вымыл голову. Накануне в «Интернасьонале», фешенебельном магазине на улице Такуба, он сделал кое-какие покупки и теперь надел сорочку с мягким воротником, костюм цвета каштана, повязал галстук, сунул в карманчик жилета старые серебряные часы, продернув цепочку через нижнюю петлю. Хотя в городе было относительно спокойно, все же следовало принять меры предосторожности. Он сделал выбор не в пользу тяжелого кольта 45-го калибра, а повесил на ремень под жилетом незаметную кожаную кобуру с «орвеа», удостоверившись предварительно, что все пять гнезд в барабане заполнены. Потом с мягкой шляпой в руке постоял перед зеркалом, пытаясь узнать себя в этом человеке – худощавом, загорелом, с отметиной на правой скуле, с недоверчивым взглядом. Впервые с тех пор, как он бежал из Мехико после переворота генерала Уэрты, Мартин оделся «comme il faut» и в новом обличье чувствовал себя странно. И даже неуютно.

В мексиканской столице стоял погожий день под синим необозримым небом с перистыми облачками, плывшими над вершинами вулканов, как клочки ваты. Мартин вышел из отеля, надел шляпу, взглянул на часы и неспешно зашагал по улице 5 Мая. Бросалось в глаза, что праздничная атмосфера первых дней исчезла: многие магазины были закрыты, а в людской сутолоке на улицах ощущалось некое напряжение. Кое-где стояли вооруженные патрули, с которыми прохожие старались как-то разминуться. В городе, где исчезла жандармерия, трудно было понять, кто из этих людей с оружием отряжен охранять порядок, а кто действует самочинно. Последних становилось все больше, и их начальство примером служить не могло: число пьяных драк, насилий и грабежей возрастало день от дня. Революция сбросила маску дисциплины и дружелюбия: ширились репрессии против приверженцев генерала Уэрты и даже Венустиано Каррансы. Уже вторую ночь трещали выстрелы в некоторых кварталах и гремели залпы на кладбищах.

На углу улицы Филомено Маты Мартина остановили. Три человека приличного вида стояли у стены, покуда одни революционеры держали их на прицеле, другие обшаривали: у одного только что отобрали часы. Мартину грубо приказали встать рядом с задержанными. Приказал, тыча стволом карабина в самое лицо, сапатист с патронташами поперек груди, в сомбреро с опущенным полем, затенявшим темное лицо с индейскими чертами и злобными глазами.

– Куда пер?

Мартин показал на Аламеду:

– Вон туда.

– Туда прохода нет. Никого не пропускаем.

– Я из Конвенции, – сказал Мартин.

При этом он одной рукой доставал документы, а другой отводил в сторону полу пиджака, показывая кобуру на поясе, потому что лучше самому предъявить оружие, чем ждать, когда обшарят и обнаружат.

– Северная дивизия, – добавил он.

По тому, как сапатист изучал картонку с изображением мексиканского орла, Мартин понял, что читать тот не умеет.

– А как звать вашу милость?

– Мартин Гаррет. Там же написано.

Подошел полюбопытствовать еще один сапатист, низкорослый и иссохший, с реденькими усами и четырьмя волосками на зеленовато-желтом подбородке. К тулье шляпы у него английскими булавками были приколоты печатный образок Пречистой Девы Гваделупской и еще несколько ладанок. Теперь они вертели документ вдвоем и опасливо поглядывали на молодого, хорошо одетого человека.

– Я лейтенант, – сообщил им Мартин. – Служу при штабе Панчо Вильи.

– Вона как, – сказал тот, что был с карабином. – А чего ж вырядились так?

Мартин улыбнулся, что далось ему не без труда. Улыбаться вооруженному мексиканцу – это целое искусство. Пережмешь или недожмешь – вызовешь подозрения. Это как играть в «семь с половиной». Недобор – плохо, а перебор – и того хуже.

– Это политика, друг. Заставляют нас так одеваться, потому что политика того требует. Мы сейчас обсуждаем, как лучше землю разделить.

Медные лица просветлели. Тот, что был с карабином, отдал ему документ.

– Вы уж там того… не тяните с этим… Времечко давно приспело.

– Мы все делаем, как велит генерал Сапата.

Мексиканец ощерил улыбкой желтые испорченные зубы:

– Дай Бог ему долгих лет жизни, Эмилиано нашему.

– И Вилье, – рискнул добавить Мартин для оживления разговора.

– Ну ясное дело, командир! – Сапатист отступил в сторону и стволом показал, что проход свободен. – Да здравствуют Сапата и Вилья, и чума возьми тех, кто струсит.

Дальнейший путь Мартин проделал без помех. В конце проспекта шло строительство Национального театра, приостановленное с началом революции, – мраморный фронтон был в лесах. Дальше начиналась Аламеда, где кроны деревьев укрывали тенью фонтаны и железные скамьи, отлитые в стиле Эйфелевой башни. А под полукруглой колоннадой у памятника Хуаресу, в белой шали на плечах, в шляпе из итальянской соломки, с зонтиком в руке, в платье такого же оттенка синевы, как и текучий кварц ее глаз, ждала Йунуэн Ларедо.

– Как ты изменился… Тебя и не узнать.

Мартин улыбнулся. Теплый ветер веял ароматами деревьев, цветов и земли. Пара пошла по одной из гравийных дорожек, полукругом огибавших парк.

– Не знаю, принять ли это за комплимент…

Йунуэн не сводила с него глаз. И в свою очередь улыбнулась чуть рассеянно:

– Не сомневайся – только так.

Мартин обернулся и бросил быстрый взгляд на донью Эулалию Ларедо, следовавшую за ними на некотором расстоянии. А в нескольких шагах позади нее замыкал этот странный кортеж высокий крепкий человек в котелке – типичный телохранитель.

– Похудел и посмуглел, – сказала Йунуэн. – И глаза…

– Что?

– Глаза будто не твои.

Она прошла еще немного, продолжая смотреть на него. Потом очень серьезно кивнула, подтверждая:

– Наверно, не такие простодушные, как прежде… – смущенно добавила она. – Или какие-то усталые. У Мартина, которого я знала раньше, были другие глаза.

Они молча шли по золотистым пятнам солнечного света, лежавшим на земле. В кроне деревьев слышались птичьи трели.

– Я удивилась, узнав, что ты все еще в Мексике. Мне сказали, что видели тебя среди всадников, сопровождавших Панчо Вилью в то утро, когда он входил в город. – Она замялась на миг и поправилась: – Когда вы входили в город.

– И кто же это меня узнал?

– Мориц. Помнишь его?

– Конечно помню.

– Он какой-то чиновник в правительстве и еще раньше видел тебя во Дворце. И не мог поверить, что это ты.

– Что же он не подошел, не поздоровался?

– Не решился.

Йунуэн сделала еще несколько шагов, прежде чем снова заговорить. Гравий похрустывал под ее маленькими изящными башмачками, полускрытыми подолом длинной юбки. Легким и почти игривым движением руки она вертела зонтик у себя на плече, покрытом шелковой кружевной шалью.

– И у него, и у Макса все хорошо.

– А как сестрицы Сугасти? Ваши журфиксы продолжаются?

– Реже, чем раньше. Кое-что изменилось.

Лицо ее помрачнело. Мартин с любопытством ждал продолжения, но его не последовало. Тогда он задал неизбежный вопрос:

– Ну а как поживает Хасинто Кордоба?

– Он произведен в подполковники.

– Вы подумайте! – восхитился Мартин. – Какая стремительная карьера.

– Он долго воевал на юге против Сапаты. А сейчас в Веракрусе, с генералом Обрегоном и войсками, перешедшими на сторону Каррансы.

– Вы с ним видитесь?

На этот раз пауза была столь долгой, что Мартин решил, будто девушка не расслышала. И уже собирался было заговорить о другом, чтобы не выглядеть назойливым, когда она наконец произнесла. Холодно:

– Мы помолвлены.

– А-а.

Йунуэн остановилась, и Мартин тоже. От солнечных лучей, проникавших сквозь листву, глаза ее казались еще светлей.

– Я подумала, что будет нечестно, если я не скажу тебе об этом. Мне не хотелось, чтобы ты…

– Питал иллюзии?

Она открыла рот для ответа, но не произнесла ни слова. А по губам Мартина скользнула печальная усмешка.

– Не беспокойся о них. Мои иллюзии развеялись дымом, когда я увидел тебя в твоем доме за приоткрытой дверью, в наброшенной на голову косынке… И ты не сказала мне ни слова.

Девушка вскинула руку, словно возражая или, быть может, защищаясь.

– Это была ужасная минута. – Она сняла зонтик с плеча и глядела на него, словно раздумывая, закрыть его или нет. – Очень трудное положение.

– Особенно для меня.

Йунуэн никак не отозвалась на сквозившую в его словах иронию.

– Но ты сумел выжить?

– Мне помогли.

– Кто?

– Не все ли равно?

– А почему же ты не уехал в Испанию?

– Мне нравится Мексика.

– О господи… Да кому может нравиться этот хаос?

– Мне.

Она посмотрела на него в безмерном удивлении. Или, быть может, с нежностью. Во всяком случае, ее растерянность не казалась наигранной.

– Ты всегда был мальчиком со странностями.

Они прошли по аллее еще и остановились у скамьи. Йунуэн села и закрыла зонтик.

– Ты еще встретишь любовь, – сказала она.

Мартин оставался на ногах.

– Зачем ты хотела меня видеть?

Она пододвинула к себе зонтик, освобождая Мартину место рядом. И вдруг показалась ему холодно-деловитой.

– Знаешь, в последнее время у папы начались неприятности.

Мартин присел, а она стала рассказывать. Антонио Ларедо, в свое время бывший сторонником Порфирио Диаса, не слишком симпатизировавший Мадеро, относился к тем, кто восторженно приветствовал переворот генерала Уэрты, и, более того, получал в пору его правления различные льготы и выгоды. Потом, после нового триумфа революции и изгнания Уэрты он столкнулся с трудностями, которые хотел преодолеть с помощью людей, близких к Каррансе. Но тут произошел разрыв конвенционалистов и конституционалистов, вождь революции сбежал в Веракрус, власть взяли Вилья и Сапата – и дон Антонио попал под подозрение. И оказался под вполне реальной угрозой репрессий.

– Ему давно угрожали. А два дня назад за ним пришли. Но к счастью, его вовремя предупредили, и он успел уйти… Сейчас скрывается у надежных друзей, но мы не знаем, как долго он сможет там оставаться.

Она взглянула на тетушку, которая, держась на расстоянии, стояла вместе с телохранителем у одного из фонтанов.

– Это было так ужасно, – задрожав, вздохнула Йунуэн. – Эти бандиты дубасили в двери, потом вломились в дом и все там перевернули вверх дном.

– Вильисты или сапатисты?

– Северяне, как нам показалось. Люди Панчо Вильи… Твои соратники… Они еще и утащили несколько ценных вещей.

Мартин сидел, уставясь в землю, между носами своих башмаков. Но видел, как давние чувства, если они еще дышали в нем, медленно рассеиваются в воздухе парка, улетают все дальше, тают под теплым ветерком.

– Ты можешь что-нибудь сделать? – едва ли не с жадностью спросила Йунуэн.

– Что именно?

– Помочь моему отцу.

В этот миг Мартин, к собственному удивлению, не испытал ни горечи, ни скорби. Ничего, кроме легкого и печального облегчения, подобного освобождению. Так перебирают в чулане памятные вещицы, ныне не трогающие душу.

– Защитить его, а значит, тетю Эулалию и меня, – настойчиво произнесла Йунуэн.

Мартин наконец взглянул на нее. Медленно поднял и повернул к ней голову, в последний раз задержавшись на самоцветной синеве глаз, впервые открывшейся ему три года назад, в «Жокей-клубе», а потом заставившей обменяться выстрелами с Хасинто Кордобой.

– Постараюсь, – ответил он.

Она благодарно взяла его за руку. И, при этом движении случайно задев кобуру у него на боку, смутилась:

– Ты что, с оружием?

Мартин снял шляпу, закинул голову к небу, глубоко вздохнул. Солнце, пробившись сквозь кроны деревьев, осветило его безмятежную улыбку. Он чувствовал, что свободен от бремени прошлого, от долгов и обязательств и пребывает в мире со всем и всеми. С Йунуэн, с Мексикой, с движением светил, со всей вселенной.

– С некоторых и уже давних пор, – бесхитростно ответил он, – я всегда с оружием.

Кафе «Ла Опера» было отделано во французском духе – обшитые деревом стены, резная мебель, бархатные кресла, длинная ореховая стойка. Поместительное заведение фасадом выходило на улицу 5 Мая. Войдя туда, Мартин и Хеновево Гарса убедились, что заняты лишь два стола: за одним, у самого входа, пили пиво шестеро охранников Панчо Вильи, за другим, в глубине, сидел сам Вилья в компании Сармьенто, личного секретаря Луиса Агирре и Томаса Урбины, своего давнего, еще с разбойных времен, друга, а ныне командира Северной дивизии. Трапеза подходила к концу.

– Ай, Хено, дорогой! – воскликнул генерал, завидев вошедших. – Как славно, что ты его притащил! Подчаливай сюда, инженер.

Панчо Вилья был в цивильном костюме, и с цивильностью диссонировал только револьвер на поясе. Курили и пили французский коньяк все, кроме генерала. Он усадил новоприбывших, заказал кофе и оглядел Мартина с ног до головы:

– Каким ты нынче франтом, дружок. Любо-дорого взглянуть… Много ли сердец разбил?

Мартин улыбнулся в ответ:

– С кем поведешься, генерал…

– Ну да, ну да… – Вилья дотронулся до шейного платка из тонкого шелка. – Нам всем перепало. Глянь-ка на Сармьенто – щеголяет в сшитых по мерке сапогах английского фасона; или на Урбину – и вспомни, какой он был и каким стал: мундир ему построили не где-нибудь, а в самолучшем ателье «Идеал Торреона», и пахнет от него мылом «Звезда Помпеи». – Он повернулся к Гарсе и показал на его поношенную узкую курточку чарро. – И только майор наш упрямо предпочитает прежнюю одежку. А, Хено? Верно я говорю?

– Ваша правда, генерал. По одежке, сами знаете, протягивай ножки.

– За то я тебя и люблю, кум! Хоть сейчас в седло! – Вилья покосился на Мартина. – Ты сказал инженеру?

– Нет пока. Вы сказали привести, я и привел. И вот он здесь.

Генерал наставил на Мартина указательный палец:

– Придется тебе тоже переодеться, дружок. Готовься, потому что пошлем тебя на север.

– Позволите спросить, генерал? Зачем?

– Затем, чтобы выполнить мой приказ.

– Само собой… А какой приказ?

– Генерал Скотт – ну, он командует войсками, стоящими выше по реке Браво, – желает заключить договор, чтобы гарантировать, что американские рудники в Чиуауа никто не тронет. А за это нам позволят ввозить из Штатов оружие и топливо для наших поездов… И поскольку твоя милость лучше всех понимает в шахтах и прочем, тут тебе и карты в руки.

– Чересчур ответственное дело… – с сомнением ответил Мартин. – Не знаю, справлюсь ли.

Взгляд Панчо Вильи стал суров.

– Нечего тут рассуждать! Сказано справиться, значит справишься. Стало быть, садись на поезд и дуй в Хуарес, а как доедешь, о каждом шаге докладывай по телеграфу… Понял? Будешь выполнять или не будешь?

– Так точно, буду, генерал!

– Вот и ладно.

Вилья потребовал еще кофе у официантов, старавшихся двигаться бесшумно. Потом спросил секретаря:

– В котором часу встреча с журналистами, Луисито?

– В пять, генерал. Встреча в отеле «Паласьо».

– Пропустить нельзя, дело важное. – Вилья не без кокетства поправил шейный платок. – Снимать будут на карточку и даже для кино, для ихнего журнала, этого, черт… не помню, как называется… «Не имейте»… «онемейте»…

– «Анимейтед уикли», – подсказал секретарь.

– Ага, оно. Когда фотографию делают, я уже научился не шевелиться, а вот когда кинокамерой, мать ее, снимают, не знаю, как себя держать. Однако же нам за это хорошо заплатят. И притом в долларах.

Мартин задумчиво слушал его. Ни шелк шейного платка, ни отлично сшитый костюм не могли скрыть, кем был и остался Панчо Вилья, – крепкая шея, плотный торс, густые усы, закрывающие верхнюю губу, непокорные курчавые волосы, беспощадные глаза, смотревшие, как дула двустволки, а в приступе ярости выносившие безмолвный смертный приговор. Мартин спросил себя, сколько своих и сколько чужих приказал расстрелять или повесить этот бывший бандит за последние три-четыре года. Тысяч пять, наверно. Точно никто не скажет. Да нет, наверняка больше.

– Мне в городе неуютно, – продолжал Вилья. – Вот ей-богу, сидел бы в сарапе у костра, да нельзя покудова еще. Золото, которое инженер и этот вот мой кум сумели сыскать и вернуть, давно уж дымом ушло. – Он взглянул на Мартина. – Ты сберег ту монетку, а?

Мартин извлек из жилетного кармана и показал ему блестящий золотистый «максимилиан». Он всегда носил его с собой, как амулет.

– Вот.

Вилья при виде золотого улыбнулся:

– Ах, красавчик! Мне бы тоже приберечь монетку для себя, а я не озаботился вовремя.

– Он всегда в вашем распоряжении.

– Да перестань, а? Ты ее сто раз отработал. – Он отхлебнул кофе, пожал плечами. – Нужны деньги, нужны, никуда не денешься… И не те, что перехватываем то там, то тут. Нужно нам три мильона песо, чтоб сломать хребет Каррансе и Обрегону. Дивизию нашу требуется обуть-одеть, людям и лошадям пить-есть надобно, чтоб поезда ходили, уголь нужен, вдовам убитых пособие выплатить. Так что решил я прищемить здешних богатеев и гачупинов. А как весь север будет наш, двинем на этих, в Веракрусе, чтоб знали, кто тут главный. – Словно вспомнив что-то, он резко обернулся к Урбине и сказал сурово: – Кстати сказать, друг ты мой Томас, надобно тебе умерить аппетиты, руки свои загребущие малость попридержать. Думать надо сперва о революции, а уж потом о своем кармане.

– Ну так ведь нельзя ж никакого барыша из войны не извлечь, – ответил тот, нимало не смутившись и как бы доверительно. – Столько лет деремся и бросать это дело вроде не собираемся.

– Да ты погляди, какой ты был и какой стал. – Вилья мотнул головой, с укором показав на пальцы Урбины, унизанные массивными золотыми перстнями. – Забыл, как я, Хеновево и ты скитались по сьерре, с голоду подыхали, угоняли скот и отстреливались от руралес?

– Такое хрен забудешь, генерал.

– А думаешь, я не хочу сидеть с семьей на каком-нибудь ранчо да скотину разводить?

Давняя дружба придала Урбине отваги:

– Ну, насколько я знаю, одним ты уже обзавелся.

От гнева на шее Вильи вздулись толстые вены.

– Да, но только я там не бываю, потому что Мексику в порядок привожу.

Урбина, однако, сохранял хладнокровие:

– Смотри, как бы поздно не было… Потому я и запасаюсь впрок. А то доживешь до старости – если, конечно, доживешь, – тут он притронулся к еще свежему шраму на лбу, – и после того, как всю жизнь провоевал, кровь за народ проливал, не нажить ни жалкой маисовой делянки, чтоб на ней ноги протянуть, когда час придет, ни мешка овса для своей кобылы.

– Ну хватит, хватит! Умерься, я говорю. Сократись. И не спеши ноги протягивать, а то, знаешь…

В устах Панчо Вильи, сопроводившего последние слова внезапной и свирепой улыбкой, они прозвучали зловеще. Еще внезапнее он грохнул кулаком по столу.

– Давай, кум, с тобою поладим, – сухо добавил он. – Умерься, и все у нас будет ладно.

И с этими словами бросил на Урбину взгляд, который не выдержала бы и змея. Мартин заметил, что тот, хоть и остался почти невозмутим, все же внезапно заморгал, словно в глаз ему попала ресница.

– Ладно, генерал, – сказал он. – Я понял.

– И хорошо, Томасито, и хорошо, что понял…

Вилья откинулся на спинку и мрачно повел глазами по лицам, словно отыскивая того, кому будет посвящено продолжение.

– А если уж зашла у нас, ребятки, речь о смерти, скажу вам, что дисциплина у нас в дивизии никуда не годится. Каждый день сообщают мне о пьяных дебошах и всяких прочих безобразиях. Вчера ночью в каком-то заведении несколько наших разошлись, повздорили… Слово за слово – и началась пальба.

– Один убитый, трое раненых, – бесстрастно уточнил секретарь.

– Это выставляет нас в дурном свете, и мне это надоело. Кроме того, не прекращаются грабежи и насилия, и жители нас боятся.

– Да эти сапатисты… – начал оправдываться Урбина.

– Голову мне не морочь, – оборвал его Вилья. – Они сапатисты, и мы тоже. – Он повернулся к Сармьенто. – С этой минуты всякого, кто будет безобразничать, – к стенке. Без суда и прения сторон.

Индеец, на лице которого не дрогнул ни один мускул, кивнул, продолжая курить. Для него расстрел, подумал Мартин, такое же естественное дело, как и для его начальника. Или еще более.

– И вот еще что… Вчера пришли ко мне с жалобой на то, что из собора Троицы уперли дарохранительницы.

– Наверняка это сапатисты.

– Чушь не мели, Томасито… Люди Сапаты верующие. Ты что, не видел, как они обвешаны ладанками, распятиями и прочей дребеденью? И вообще, вот что я тебе хочу сказать: я сам попов терпеть не могу, но церковь извольте уважать! Ясно это? Когда старухи идут к мессе, лучше их не задевать. Разозлишь их – они тебе жизнь отравят. Мы этого вдосталь нахлебались выше по реке. Короче: за святотатство – пулю в лоб безо всяких.

Сармьенто с дымящейся во рту сигарой, побалтывая в руке бокал коньяка, кивнул. Он явно был доволен, и Вилья с хохотом показал на него пальцем:

– Глядите, как этот сукин сын смеется, не смеясь! Любит людей стрелять! Индейцы никогда не смеются во всю глотку, как испанцы, или сдержанно, как мы, мексиканцы. Они смеются, как Сармьенто. Как бы про себя. Затаенно.

– Кстати, генерал, – вмешался Мартин. – У меня к вам просьба.

Мексиканец удивился:

– Что-то новенькое. Ты же никогда ничего не просил. Ну говори, посмотрим, смогу ли.

– Есть некий испанский промышленник по фамилии Ларедо. В свое время он мне помог.

– Испанский?.. Нехорошее начало, дружище… ты единственный испанец, которому я доверяю.

– Его оклеветали, и семья опасается за его жизнь. Нельзя ли выправить ему документ, вроде охранной грамоты? Чтобы какое-то время он мог жить спокойно.

– Сторонник Уэрты, небось?

– Да кто в ту пору не был сторонником Уэрты?

– А как он относится к Каррансе?

– Никак не относится. Я же говорю, он предприниматель, политикой не интересуется.

– А деньги у него есть?

– Есть сколько-то.

– Ну и ладно… Пусть твой гачупин пожертвует тридцать тысяч на революцию и спит спокойно. – Вилья взглянул на секретаря, который уже вытащил блокнот и ручку. – Займись этим, Луисито.

Тот усердно записал. Кофейные глаза снова вонзились в Мартина.

– То, что происходит в Эль-Пасо, инженер, мне до одного места. – Он стал очень серьезным. – Мне плевать с высокого дерева, признают ли Штаты и ихний президент Вильсон Конвенцию или не признают. У меня задница устроена для седла, а не для президентского кресла. Мое дело – установить справедливость для бедных, а богатых извести под корень… И чем влезать в долги к этим гринго, гораздо слаще скакать по сьерре и жевать ломоть жареного мяса. Но нужно, чтобы они продали нам боеприпасы.

Он помолчал. Руки его лежали на столе, по обе стороны от пустой чашки из-под кофе. Вот он яростно стиснул объемистые кулаки.

– Северная дивизия поставила на карту и свою судьбу, и будущее Мексики. Эти два мерзавца, Карранса и Обрегон, не уймутся, пока не доконают нас. Или мы их.

– Но ведь Сапата по-прежнему на нашей стороне, генерал, – вставил Урбина.

– Это пока. – Вилья нахмурился и пожал плечами. – Сапате важен и нужен только юг. Пойдут дела наперекосяк – уйдет туда и поминай как звали… А вот мы… а вот если мы спасуем перед этим ворьем, которое называет себя политиками, которое спит и видит, как бы захватить власть, едва лишь мы сделаем всю грязную работу и они перестанут нас бояться… вот тогда нам небо с овчинку покажется. Если не добудем оружие и деньги, с нами считаться перестанут.

Вилья поднял глаза к потолку, где виднелась дыра от пули, которую он же несколько дней назад выпустил из своего револьвера, чтобы утихомирить собравшихся.

– Жизнь наша, ребятки, это лотерея. Разве не знаете? Через два-три месяца будем то ли здесь сидеть да улиток в соусе чипотле трескать, то ли слушать, как пули свистят. И честно сказать, не знаю, что́ бы я предпочел.

Мартин промолчал. Он-то знал, в каком из двух положений хотел бы оказаться. Но вслух ничего не сказал.

14

Равнины Селайи

Телеграфист с карандашом за ухом высунулся из своей будочки и протянул кондуктору первого вагона листок. Ударил станционный колокол, свистнул паровоз, облака пара взметнулись у него по бокам, словно черное и злобное железное чудовище вдруг вышло из спячки.

– Давай-давай, ребята, – кричали офицеры. – Живей поворачивайся!

Из-под стеклянного вокзального купола и с биваков бежали сотни вильистов в сомбреро, с патронташами на груди, с винтовками за спиной или в руках. Кое-кто еще дожевывал последний ломоть тортильи с фасолью, которую их жены приготовили на кострах, разложенных вокруг черной, всей в испарине машинного масла туши локомотива, спешившей доставить мясо на бойню. Одиннадцать тысяч солдат Северной дивизии были готовы отправиться на восток.

– Ну, инженер, вот и наше времечко приспело, – сказал Хеновево Гарса.

Мартин Гаррет, стоя рядом со своим конем, наблюдал, как люди набиваются в вагоны или карабкаются на крыши. Лошадей, доставленных из Ирапуато на этих же поездах, выгрузили, и теперь они со своими хозяевами стояли по обе стороны полотна, ожидая команды двигаться вперед своим ходом, меж тем как пехота размещалась в грязных, пропахших соломой и навозом товарных вагонах. Два часа назад Панчо Вилья приехал на автомобиле дать напутствие командирам бригад и полков, а потом скрылся вместе со своим эскортом в клубах пыли, отправившись навстречу артиллерии, которая была еще в пути.

– Селайя! – доносилось из окон и с крыш. – Мы едем брать Селайю!

Об этом стало известно, когда солдаты прощались с женами и детьми, цеплявшимися за ноги и полы. Многочисленные сольдадеры провожали мужей до поезда, несли их оружие и снаряжение, обнимали, совали завернутые в платки маисовые лепешки и самодельные фляги с водой. На станции кипел настоящий водоворот сомбреро, маузеров, винчестеров и патронташей с поблескивающими на солнце головками пуль. Вдоль состава, расталкивая солдат и женщин, шли путейцы в синих парусиновых робах, выпачканных тавотом, постукивали длинными молотками по вагонным тележкам.

– Замысел в том, – сказал майор, – чтобы выбить их из Эль-Гуахе. – Прикрывая глаза шляпой на вытянутой руке, он поднял лицо к небу, чтобы узнать, высоко ли солнце. – Мы выходим прямо сейчас.

– Где же твои часы, майор? – спросил Мартин.

– Стали. Ничего не могу с ними сделать.

Мартин вытащил из кармана свои и протянул ему:

– Возьми-ка. – И добавил настойчиво, видя, что мексиканец колеблется: – На тебе ответственность, надо, чтобы ты знал время.

– Ладно, кум, – согласился Гарса. – Отдам обязательно.

Снова раздался свисток паровоза, и облако пара стало гуще. Гарса, опершись о луку седла, повернулся к Макловии Анхелес:

– Береги себя, красавица моя.

С этими словами он наклонился, положил руку на плечо женщины, пристально глядевшей на него снизу. Ее голову и плечи покрывала шаль, шерстяная кацавейка замахрилась от ветхости, вылинявшая юбка была заштопана во многих местах, на бедре висел огромный пистолет. Грубо вылепленное лицо было, по обыкновению, бесстрастно, однако глаза блестели беспросветной печалью и тревогой, когда она то провожала взглядом солдат на перроне, то вновь всматривалась в лицо мужа. На кратчайший миг она остановила глаза на Мартине и сейчас же отвела.

– Голову там себе не сломи по-глупому, – сказала она Гарсе.

Сказала тускло и ровно, как будто посоветовала потеплей одеваться в холода. Майор рассмеялся и, наклонившись с седла, обнял ее.

– Да никогда, чернушечка моя. Ни за что на свете! Как же можно, если ты меня ждешь.

Мимо промчались галопом несколько офицеров, и один из них, полковник Фульхенсио Очоа, властно махнул майору. Запела труба, а за ней послышались свистки. Из первого вагона, окутанного клубами пара, кондуктор в прощальном привете высунул из окошка руку в перчатке. Поезд, поскрипывая, постукивая всем своим железом и деревом, тронулся. С крыш и из дверей вагонов солдаты еще перекрикивались с женами, отпускали шуточки в адрес кавалеристов, медленно уплывавших назад. Одни, как будто с вызовом, распевали «Аделиту», другие – «Кукарачу». Приветствуя их, Мартин вскинул руку. И в очередной раз удивился тому, как мексиканцы презирают смерть. И издеваются над ней.

– На Селайю! – самозабвенно горланили они. – Да здравствует Вилья и да сгинет Карранса! Возьмем Селайю!

Гарса послал Макловии воздушный поцелуй, поправил пряжки на высоких, до колен, кожаных гетрах и обернулся к своим солдатам:

– Разведчики Дуранго! Садись!

Мартин сунул ногу в стремя, сел в седло, от времени вытертое до блеска, поерзал, устраиваясь поудобней. И вокруг инженера человек двести – пышноусые, до черноты загорелые, в шляпах разного рода и вида, обмотанные патронташами, в куртках чарро или в подобии обмундирования – сделали то же самое. У каждого на боку висел револьвер или пистолет, к седлу был приторочен карабин, а у иных имелись сабли армейского образца или длинные мачете. Эскадрон получил приказ двигаться к югу Эль-Гуахе между железной дорогой и рекой Лаха до соприкосновения с противником. На тот вполне вероятный случай, если придется взорвать мост в Лос-Оливос, вьючные мулы везли динамит, детонаторы, запальные шнуры.

Кавалеристы выстроились в колонну по двое. Другие эскадроны, вздымая пыль, уже уходили рысью на север. Хеновево Гарса, повернувшись назад, одной рукой опираясь о луку, а в другой держа шляпу, в последний раз оглядел свое войско. Потом задержал взгляд на Мартине. Под отвесными лучами полуденного солнца морщины на лице казались глубокими, как борозды на маисовом поле, а старый шрам, доходивший до угла рта, делал сообщническую улыбку шире.

– Гляди веселей, инженер. Это всего лишь очередной бой. Сколько их уже было.

– Да, еще один…

Гарса надел шляпу с подтеками пота, со следами машинного масла и земли, потуже затянул шнурок под подбородком.

– Нет другого пути. Хочешь вывести клопов – сожги циновку.

Они дали коням шпоры и медленно двинулись вперед вместе с колонной вдоль полотна железной дороги. Покуда шли шагом, Макловия Анхелес держалась рядом и ступала твердо, ухватившись за стремя и высоко вскинув голову не то с гордостью, не то с вызовом. Шаль спустилась на плечи, и яркий солнечный свет переливался на заплетенных в косу смоляных волосах. Но мало-помалу она отставала, а когда скомандовали перейти на рысь и Мартин в последний раз оглянулся на сольдадеру, она уже исчезла за густой завесой взметенной эскадроном пыли.

Он уже усвоил, что война состоит из двух равных частей – ожидания и неизвестности. Не зная всей картины, ты идешь оттуда сюда, выполняешь приказ, не зная в точности, что происходит, наконец попадаешь под огонь и лишь тогда можешь понять то, что видишь. Ты оказываешься то среди тех, кто отважно идет вперед, то среди тех, кто спасается бегством, и ни то ни это не связано напрямую с общим итогом. Так часто приходится бежать в час победы и упорно драться при поражении. И в сумятице боя очень редко понимаешь, на чьей стороне перевес, кто одержал победу.

Именно это и происходило сейчас. Мартин только что заминировал опоры моста в Лос-Оливос, древнего сооружения из железа и дерева, чтобы каррансисты не смогли перебросить с юга подкрепление, и, оставив в засаде четверых помощников с приказом поджечь шнуры, если появится противник, возвращался в расположение своего эскадрона. Они всемером ехали шагом, приноравливаясь к ходу мулов, нагруженных боеприпасами, к месту сбора, которое майор выбрал на вершине невысокого увала, неподалеку от развилки дорог. Чем дальше было от реки, тем слышнее становился шум боя, доносившийся с севера, с Эль-Гуахе.

– Сцепились, – сказал кто-то.

Гарса и сотня его кавалеристов, спешившись, стояли на пологом холме. Остальные небольшими разъездами рассыпались по округе, обследуя местность – плоскую, как стол, равнину, изрезанную во всех направлениях оросительными каналами. Майору и его людям было приказано не только удерживать мост, но и найти пути обхода этих каналов, которые могли застопорить решительное наступление на Селайю, назначенное на завтра.

– Ну как там дела, инженер?

– Все в порядке.

Мартин спрыгнул с коня и подошел поближе к Гарсе, вглядывавшемуся в Эль-Гуахе. Майор явно был чем-то озабочен.

– Скверное место… Гладко слишком, укрыться негде. И каналы эти… Попробуй-ка обойди их… А залечь за ними удобно. Генерал Обрегон знает, где окопаться.

Мартин показал на север:

– А там что? Известно что-нибудь?

– По звукам судя, сопротивляются отчаянно.

– Значит, наши наступают на Селайю.

– Так и есть. А Эль-Гуахе в наших руках… Или вот-вот будет.

Гарса достал часы, открыл крышку, взглянул на циферблат. Потом, словно бы для верности, – на солнце.

– Меня вот что удивляет, – заметил Мартин. – Мы не видим кавалерию Каррансы. А ей бы надо уже быть где-то поблизости и прощупать нас…

– Меня, кум, самого это удивляет. Я об этом думаю целый день.

Нещадно шпоря коня, примчался запыленный и усталый вестовой. Доложил, представившись по форме, что долго разыскивал эскадрон. Приказано обойти Эль-Гуахе с юга и выйти к шоссе и к железной дороге. Майор велел трубить сбор, и вскоре они выступили, выслав головной дозор. Приходилось подолгу искать обходные пути: дорогу им то и дело перерезали оросительные каналы. Вдали по-прежнему не утихал шум боя, который явно сдвигался к Селайе.

– Вроде бы уже у Креспо, – с довольным видом сказал Гарса. – Стало быть, дела неплохи.

Вскоре из рощицы серебристых тополей, частично закрывавших обзор, вынырнули сержант Твоюжмать и двое его людей, запыхавшихся от скачки.

– Конные, майор. – Он показал на северо-восток.

– Близко?

– Рукой подать… Не знаю, наши это или ихние… едут спокойно, приглядываются.

Гарса развернул эскадрон, и они осторожно двинулись вперед, бросив поводья и держа карабины наготове. Мартин тоже вынул свой из чехла, дослал патрон, перекинул оружие поперек седла. Он дышал медленно и размеренно, как его научили, чтобы голова оставалась холодной и пульс не частил. От напряжения сохло во рту, мурашки бежали по коже, а из всех органов чувств остались два – зрение и слух.

И, выехав наконец из рощицы, он увидел человек десять верховых. Они ехали вдоль канала россыпью, на расстоянии друг от друга. Теперь уже нетрудно было узнать в них солдат Каррансы, так что обошлось без команды, без криков и вопросов. С обеих сторон открыли огонь – плотный, частый и торопливый. Мартин, привстав на стременах, добавил в него и свои три выстрела. И видел, как два всадника упали, а под третьим конь взвился на дыбы, замолотил в воздухе передними ногами. Остальные повернулись и галопом ускакали.

Вильисты пересекли канал. Двое всадников в форме федеральной армии лежали на земле, пачкая кровью траву. Один молодой, второй казался стариком – потому, быть может, что пуля стесала ему половину черепа и мозги разлетелись по траве, как красные цветы. У молодого, упавшего навзничь, руки были скрещены на груди, глаза полуоткрыты и неподвижны, а на лице замерла странная улыбка, открывавшая зубы под редкими усиками, больше похожими на юношеский пушок. Покуда несколько человек слезали с коней, чтобы обшарить карманы убитых, забрать оружие и снять сапоги, Мартин подъехал к лошади, которая все еще билась, ржала и поводила выпученными от боли глазами, – брюхо ее было вспорото несколькими пулями. Поглядев на нее с высоты седла, он наклонился, приставил ствол карабина к ее голове и добил.

Геометрия хаоса, подумал он, передергивая затвор. Нечем утешаться тут, как, наверно, и в самой жизни. Война – это полезная очевидность для тех, кто научился на нее смотреть: она помогает сохранять душевное равновесие при взгляде на извращенность космической геометрии. Ценный урок для тех, кто так или иначе, не обманывая себя и не отказываясь платить, сколько скажут, способен различить прямые и кривые, углы и случайности, подчиняющиеся тем неумолимым законам, что действуют под холодным куполом неба, где нет богов.

Штаб был развернут на перроне. Неподалеку от вокзала пушки вильистов били прямой наводкой по защитникам Селайи, откуда велся ответный артиллерийский огонь: если разрывы ложились слишком близко, лошади вставали на дыбы. Сновали вперед и назад ординарцы, а сотни солдат и лошадей накапливались поблизости. Видно было, что бой идет тяжелый – было много раненых, а уцелевшие не поспевали вскрывать цинковые ящики и заполнять гнезда патронташей.

– У-у, р-раздолбаи, мать их так и перетак, – гремел Панчо Вилья. – Назвать всех поименно, я их всех, сукиных детей, расстреляю.

Хотя обстановка складывалась благоприятно, настроение у генерала было отвратительное. Для орудий Северной дивизии – двадцати двух французских «сен-шомонов» и мексиканских «мондрагонов» – не хватало снарядов, потому что американцы, обычно поставлявшие боеприпасы, теперь отправляли их в Европу. Снаряды, которые почти кустарным способом производили в Чиуауа, используя для воспламенителей пистолетные патроны, слишком часто оказывались никуда не годными.

– Всех расстреляю! – повторил Вилья.

От раскатов генеральского гнева бледнели штабные, стоявшие вокруг стола с разостланными на нем картами. Здесь были полковник Очоа, Кануто Рейес и Эстрада, индеец Сармьенто и еще несколько человек из его ближайшего окружения. Вдалеке, там, где обрывалась изрезанная линиями каналов зеленая равнина и через равные промежутки вставали столбы пыли от разрывов, угадывался город Селайя, с восточной стороны окруженный холмами. День доживал последние часы, и небо из ярко-синего сделалось бледно-серым.

– А-а, пожаловали, – сказал Вилья при виде Хеновево Гарсы и Мартина. – Какой хренью вы там занимались?

Гарса, привычный к его наскокам, ответил спокойно:

– Исполняли ваши приказы, генерал. Шли вдоль реки.

– И докуда дошли?

– В лиге от Селайи остановились.

– А на нас там налетела кавалерия, но мы ее отогнали километров на пятнадцать. Как оленей гнали. Потом еще раз попытались, да вот Эстрада отбил их… И с тех пор не видели ни одного конного каррансиста. А вы?

Гарса подошел к столу и показал на карте:

– Мельком. Разъезд показался, мы его пуганули, он и убрался… Воля ваша, генерал, но мне странно, что конницы не видно.

– Это добрый знак. Это значит, что у Обрегона нехватка людей и он будет использовать кавалерию как пехоту.

– Вот оно что…

Мартин, державшийся позади, стал понимать смысл недавних событий: войска Каррансы были разбиты у ранчо Эль-Гуахе, потеряли убитыми и ранеными не меньше пятисот человек, однако сумели отступить к Креспо, а когда их вытеснили и оттуда – отошли на укрепленные позиции вокруг Селайи, где благодаря каналам, траншеям и волчьим ямам по обе стороны железной дороги и шоссе смогут держать оборону.

– Мы нагрянем завтра, на зорьке. Чуть рассветет – ударим… Без затей, без тактических этих штучек-дрючек и хитромудрых маневров. И без резерва. Всех бросим вперед, пойдем напролом.

– Потери будут значительные, – возразил полковник Очоа.

– А то я не знаю?! Ну и… с ними!

– Местность открытая, – настаивал Очоа. – Мы попадем под перекрестный пулеметный огонь… Сегодня мы уже попробовали это на вкус. А прижать каррансистов, чтоб лежали носом в землю, нечем: осколочных снарядов у нас нет. Почти все, чем бьют наши пушки, это фугасы.

Вилья полоснул его взглядом:

– Не о пушках речь! Артиллерия – дело десятое! Мы их сомнем одним ударом, прорвем оборону по всему фронту шириной в пять-шесть километров… Главное – напор, удаль. Разве нас, ребятки, это подводило когда-нибудь?

Полковник оглядел стоявших у стола, но все хранили молчание. Тогда он пожал плечами:

– Никогда.

– Ну так и вот, утречком повторим, а ужинать будем уже в Селайе. Перекинем мостки через каналы – пехота пройдет. Наши поезда могут подойти еще километра на три отсюда, ночью подвезут подкрепление. – Он взглянул на Хеновево Гарсу. – Займись этим, майор.

Тот вытянулся и вскинул два пальца ко лбу:

– Слушаюсь.

Вилья продолжал смотреть на него и на Мартина. На лице его вдруг отразилось раздумье, как будто все прозвучавшее только что было сказано не им. Прочистил горло кашлем, сплюнул на землю, между своими сапогами.

– Побудьте-ка с инженером где-нибудь вблизи, – проговорил он наконец. – Есть еще о чем с вами обоими потолковать.

Мартин и Гарса послушно отошли на несколько шагов по платформе. А по шоссе, тянувшемуся параллельно путям, двигались длинные вереницы людей, телег и вьючных мулов, нагруженных ящиками. Время от времени неподалеку рвался снаряд; взметнувшаяся пыль долго висела в неподвижном воздухе – стояло безветрие – и оседала медленно. На востоке шел бой: как раскаты грома, слышалась череда пушечных выстрелов, перемежаясь ружейной трескотней.

– Что скажешь? – спросил Мартин.

Майор задумчиво вертел в пальцах сигару.

– Да что бы ни сказал… Не все ли равно?

– Мне – нет. Я вижу, ты чем-то озабочен.

Мексиканец подбородком показал на крытую часть перрона:

– Ты же видел тех, кто был там.

– Отважные люди, не так ли?

– Это само собой, но не в одной отваге дело… Мало осталось тех, кто думает и кто решается возражать Панчо Вилье. Торибьо Ортега и Тринидад Родригес убиты, а ни Фелипе Анхелеса, ни Урбины, ни Рауля Мадеро здесь нет… Нынешняя Северная дивизия – уже не та, что дралась в Торреоне или в Сакатекасе.

– Но ведь мы побеждаем, майор. Так что же тебя гнетет?

Гарса мотнул головой на проходящую по шоссе пехоту:

– Завтра ей придется нелегко… – Он чиркнул зажигалкой и прикурил. – Ты же видел местность – каналы вдоль и поперек, а где их нет – ровно и гладко. Хорошо для обороны и хуже нет для наступления. Если Панчо хочет прорваться и одним махом взять Селайю, нам это обойдется очень дорого.

– А от нас с тобой чего он хочет?

– Вот сейчас и узнаем, – ответил майор и стал курить молча. А потом спросил: – Ты убил кого-нибудь из тех, кого мы свалили у реки?

– Не знаю… Мы же все стреляли разом.

– Да я видел. Быстро ты научился управляться с винчестером…

– Нужда, как говорится, научит…

– Ясное дело. Ясное, как божий день. Да, научит всему.

Вскоре к ним вышел Панчо Вилья. Вышел один, своей характерной походочкой вразвалку, широко расставляя ноги, – верный признак, что человек больше времени проводит в седле, чем на земле. Сдвинутое на затылок сомбреро, револьвер у пояса, запыленные гетры и сапоги со шпорами, которые звякали, задевая о вымощенную камнем платформу. Подойдя, отер пот с лица красным шейным платком. Генерал был очень серьезен и говорил тихо, словно усы глушили его голос:

– Знаешь Маргарито Виньяса, кум?

– Еще бы мне его не знать! Это же один из ваших орлов! Воюет всю жизнь, начал еще при доне Панчито Мадеро. Был с нами в Хуаресе… Вы об этом?

– Об этом самом.

– И чего с ним?

– Нынче утром подстрелили его каррансисты под Эль-Гуахе. Влепили ему пулю в кишки – и аминь. Но помер не сразу.

– Вот как… Сочувствую вам, генерал.

– Да погоди ты сочувствовать. Штука в том, что, когда Виньяс одной ногой был здесь, а другой уже в могиле, сказал он, что должен что-то мне передать. Так и сказал: хочу, мол, сказать ему кое-что. Ну, меня известили, я приехал, и он мне рассказал.

С этими словами Вилья достал из кармана сложенный вдвое листок. И побарабанил по нему пальцами, не разворачивая.

– Помнишь нашу историю с золотом? Из «Банка Чиуауа»?

– Такое, пожалуй, забудешь…

– Так вот, Маргарито Виньяс был один из тех, кто сговорился золотишко это… того…

Майор изменился в лице:

– Помилуйте, что вы такое говорите, генерал?!

– Что слышишь. Обтяпали все дело вчетвером – он, тот парень, которого вы взяли на ранчо, и еще двое.

– Кто именно?

– Один – некий Чемита Мургия. Но его, кажется, давно уж застрелили в каком-то борделе.

– Я знавал его, – кивнул Гарса. – Коротышка с индейской кровью… Сержант, мне кажется.

– Может быть… Не помню. Но Виньяс назвал именно его имя.

– А четвертый?

Вилья сделал жест, означающий «имей терпение!».

– Придумали, – продолжал он, – спрятать золото в Штатах. Так и поступили. Вроде страховки на тот случай, если после революции останутся такими же голодранцами, как и до нее… и зачем тогда они все это затевали? Немножко – чтобы подозрений не вызвать – отщипнули, а остальное спрятали в заброшенной шахте в Сьерра-Дьябло. Люди были предусмотрительные, однако вам благодаря не вышел у них этот номер.

Гарса все еще пребывал в сомнениях:

– Неужто вы в это верите, генерал?

Вилья сурово кивнул:

– Мы с тобой часто видали, как помирают добрые христиане. Кто одной ногой в могиле стоит, врать не будет. И зачем бы Маргарито врать? Он сказал, что ему душу тяготит то, что он сделал, главным образом потому, что воспользоваться этим не смог. Ухватил меня за руку, плавая в крови, и сказал все это, глядя мне прямо в глаза. Чтобы уйти с миром, сказал. И я ему поверил… Потом похлопал его по плечу и, чтобы ускорить дело, пристрелил.

Он посмотрел по сторонам, словно ища, на ком бы сорвать душивший его гнев.

– Эти воры и предатели убили у нас шестерых, – добавил он через мгновение. – Убили подло, из засады. И я знаю имя того, кто все это придумал.

– Неужто он все еще у нас? – удивился Гарса.

– У нас.

– Так чего же мы ждем? – вскинулся майор. – Упустим же, генерал.

Поблизости грянул орудийный разрыв, взметнулась земля и щебень. Дымная пелена затянула солнце. Гарса и Мартин, едва заслышав свист снаряда, по привычке слегка пригнулись, но Вилья стоял как ни в чем не бывало. Помахивал в воздухе листком, разгоняя пыль.

– Вот тебе мой собственноручный приказ… Гляди. – Он показал на полуразрушенный дом, притулившийся на недальнем холме. – Значит, так: берешь шесть человек своих, задерживаешь того, кто здесь указан, ведешь его туда и ждешь меня. Времени у меня мало, но для такого случая выкрою. И не дай тебе бог прикончить его до моего прихода.

Он аккуратно развернул листок и протянул его майору. Потом взглянул на Мартина:

– Окажи мне такую услугу, инженер, – сходи туда вместе с кумом моим. Это золото и тебя ведь касается. – Вилья криво улыбнулся ему. – Значит, заслуживаешь того, чтобы узнать, какой будет у сказочки этой конец.

Хеновево Гарса с трудом, шевеля губами, читал приказ. Потом удивленно вздернул брови. Чтобы убедиться, что понял правильно, передал бумагу Мартину:

На поли сражения за воровство и предательство преказываю немедленно растрелять…

Мартин вскинул голову и изумленно уставился на Вилью:

– Сармьенто?

Генерал, мрачный, как сама смерть, кивнул:

– Он самый и есть. Тот четвертый, который все это измыслил, он, тварь поганая, головорез, отродье индейское от двадцати отцов.

Сармьенто молча сидел на земле, привалясь спиной к стене, где под облупленной штукатуркой виднелись кирпичи. Поначалу, когда Вилья под каким-то предлогом вызвал его с перрона и майор в сопровождении шестерых вооруженных людей приставил револьвер ему к виску, Сармьенто протестовал и был скорее удивлен, нежели разъярен.

– Попался, мразь, – сказал Гарса.

Оправившись от первоначального замешательства, он не сопротивлялся, когда его разоружили и втолкнули в двери дома. Шестеро остались снаружи, Мартин с майором вошли вместе с индейцем, а тот достал из кармана длинную толстую гавану и обстоятельно ее раскурил.

Все трое молчали. Половина кровли была снесена, и в проем проникали отдаленные звуки боя, постепенно стихавшего, и грохот близких разрывов. Иногда слышались голоса и стук копыт – мимо проходила конница.

Мартин заметил, что Сармьенто избегает его взгляда. Даже когда он смотрел на них, казалось, что это произошло случайно и его глаза, скорее желтые, чем черные, устремлены куда-то вдаль, за их спины. Медное лицо казалось бы неподвижным, как маска, если бы время от времени он не брал в рот сигару, а потом не вынимал ее, выпуская дым изо рта и ноздрей. Лишь однажды Мартин перехватил его взгляд – внимательный, недобрый и опасный, – но, когда они встретились глазами, индеец поспешно отвел свои.

Громко топая, широко и порывисто шагая, появился Панчо Вилья. Утер пот с угрюмого лица. Мартин подумал, что когда генерал при нем приказывал кого-нибудь расстрелять, даже и половины нынешней ярости не горело в его глазах.

– Сдохнешь, мразь, от голода, – словно выплюнул он. – Предатель, убийца и вор.

Сармьенто снизу смотрел на него, по-прежнему размыкая губы, только чтобы взять или вынуть сигару. Глаза Вильи метали молнии. Застегнутый воротник рубашки сдавливал толстую, налившуюся кровью шею, и он рывком расстегнул стягивавший ее шнурок.

– Я выигрываю бой, так что мне тут с тобой некогда… Но прежде чем прикажу изжарить тебя живьем, я желаю знать… Зачем ты это сделал?

Впервые за все время Сармьенто выказал хоть какой-то интерес:

– Что «это»?

– Украл золото Хуареса. Приказал своим людям убить шестерых.

Индеец скривился, словно делая усилие, чтобы вспомнить:

– Кому это?

– Тем, кого ты отрядил одурачить меня, – Виньясу, Мургия и еще одному, которого Хеновево и инженер взяли на его ранчо.

– Убей меня Бог, Панчито, не возьму в толк, о чем ты.

– Не смей называть меня так. – Вилья хлопнул по кобуре. – А не то заместо Бога я тебя убью прямо сейчас.

– Да делай что хочешь.

Сармьенто продолжал невозмутимо курить. Вилья прошелся взад-вперед и опустился перед ним на корточки, всматриваясь так, словно хотел заглянуть индейцу в самую душу.

– Мы ведь с тобой познакомились еще до того, как воевать пошли… когда с Хеновево, с Урбиной и прочими погуливали по сьерре. И я тебе всегда доверял.

Он замолчал, ожидая ответа, однако Сармьенто молчал и дымил сигарой. Вилья наставил на него указательный палец:

– Вот что, сука индейская… Ты умрешь, потому что слишком много таких мразей развелось… И я не буду требовать, чтоб ты сознался в том, что сделал, – я и так все знаю.

Сармьенто слегка оживился:

– А это кто ж тебя так убедил?

– Кто сказал, тот уже покойник, а покойники не врут.

Сармьенто скривил рот в злобной усмешке:

– Ничего подобного. Врут не хуже, чем живые.

– Скоро сам убедишься.

Вилья медленно распрямился. Теперь он смотрел на Сармьенто сверху вниз.

– А подробности мне не нужны, шлюхино отродье.

Глаза Сармьенто вспыхнули, на кратчайший миг потеряв бесстрастие. И тотчас погасли.

– Не очень-то это по-мужски – оскорблять безоружного, – безразлично сказал он.

Вилья с видимым усилием перебарывал захлестывающее его бешенство. Рука его шарила по кобуре. Потом все же застыла на поясе возле пряжки.

– Я хочу только знать, почему же ты меня предал в Хуаресе.

– Какая разница? – Сармьенто пососал сигару. – Если мне сегодня стенку целовать, то уж все равно. В конце концов, шкура человеческая и на сандалии не годится.

Генерал дернул головой:

– К стенке стать – это почетная смерть, а тридцать пять сентаво за пулю – это дорого. Лучше, к примеру, повесить тебя у путей, чтоб проезжающие видели, как ты висишь, почернелый весь, и мухи тебя едят, а на груди табличка «Предатель и вор». Или, как апачи делают, растянуть тебя на столбах и веки обрезать, чтоб ты не мог закрыть глаза, когда воронье тебе будет их выклевывать.

Он остановился, давая Сармьенто время осмыслить сказанное. Потом с новым напором продолжал:

– Ну зачем ты это сделал, сука рваная? Дураком меня счел?

Сармьенто снова выпустил клуб дыма. Мартин отметил: он выглядит таким спокойным, что, наверно, даже пульс не учащен. Наросший на кончике сигары столбик пепла все держался, не падал.

– Я знал, что так произойдет, Панчо.

– Сказано же было: я тебе не Панчо!

Индеец кивнул:

– Я знал, что так будет, генерал. Знал с самого начала, чуть только увидел, что за сброд прибился к Мадеро, – каждый ведь думал лишь о своем, о себе. Революция им была важна, только пока они были внизу, а как влезли наверх, решили, что от добра добра не ищут. Разве нет?

– Я-то здесь. Я воюю. – Вилья ткнул себя большим пальцем в грудь.

– Да ладно… Воюешь, потому что Карранса и Обрегон гнобили тебя, житья не давали, а у тебя в Чиуауа именьице… Урбина и прочие генералы гребут пригоршнями, жрут в три горла, а те, кто никогда не был на войне, ударились в политику и, вырядившись, как на свадьбу, толкают речуги здесь и там, стелются перед начальством, нынешним или будущим.

Сармьенто снова пососал сигару и задумчиво оглядел наросший пепел.

– Все это я предвидел. И сказал себе: когда все это кончится, нельзя остаться голым-босым. А раз так, надо чего-нибудь отложить на черный день, создать запасец. Как говорится, «сам с собой поладит, а чужой нагадит». Тем паче что еще неизвестно, кто победит.

– Да ведь сейчас дела наши в гору пошли, – сказал Вилья.

– Уж не знаю, куда они идут, а вот что наши сидят – голодом сидят – это точно. – Сармьенто показал куда-то вдаль. – Все эти бедолаги, что погибают там, голодают, как голодали четыре года назад. А в выигрыше одно начальство, как оно всегда было и будет впредь. – Он кивнул на Мартина и Гарсу. – Спроси-ка своего кума Хеновево, он человек честный, – послушай, найдется ли у него что возразить… Или гачупина этого, который примкнул к нам, как все равно турист какой, хоть свечку на этой панихидке никто его не просил держать.

Вилья покрутил головой в изумлении, словно не веря своим ушам:

– Никогда еще не слышал от тебя таких связных речей, тварь ты такая.

– Ты же не спрашивал.

В наступившей тишине слышно было лишь, как причмокивают губы Сармьенто. Пульс у него по-прежнему ровный, подумал Мартин, рука с сигарой нисколько не дрожит. Пять сантиметров пепла все еще держались на ее кончике.

– Понимаешь, я устал… – Индеец привалился головой к стене, закрыл глаза. – Всегда знал, что это произойдет. Жаль, что потерял я это золото… Надо было валить, пока оно было при мне.

– Чего ж ты ждал? – набычился Вилья. – Еще хотел?

– Конечно. Как и все.

Генерал ударил себя в грудь:

– Это вот «как и все» – брехня! Я вот хочу, чтоб народное дело победило. Революция.

Сармьенто, полузакрыв глаза, безразлично покачал головой:

– Не спорю. Только революция твоя заплуталась… Тонет в дерьме, Панчо.

Вилья не пожелал присутствовать при казни, и Мартин подумал, что, как ни ярился Северный Кентавр, а все же ему не хватило духу смотреть, как умирает старый товарищ по разбойным делам. Генерал, не оборачиваясь, ушел прочь большими шагами, меж тем как перед стеной, у которой стоял осужденный, шесть человек выстроились в шеренгу и взяли карабины «к ноге».

Мартин отметил, что Сармьенто сохранял прежнее спокойствие. Ему не скрутили руки за спиной, не завязали глаза, в пальцах он по-прежнему держал толстый дымящийся окурок сигары с наросшим столбиком пепла и внешне был совершенно безразличен к тому, что его ожидало. Когда к нему подошел попрощаться Хеновево Гарса, индеец всего лишь попросил у него шляпу: солнце, мол, бьет в лицо.

– А глаза жмурить не хочу, – прибавил он холодно, – чтоб не подумали того, чего нет.

Хеновево Гарса был очень серьезен, и даже смуглое лицо его будто выцвело. Десять лет кряду они с осужденным были знакомы и вместе воевали. Не любили друг друга, но все же их связывали общее прошлое, перенесенные опасности и Панчо Вилья. И поэтому майор переживал не лучшие минуты своей жизни.

– Последнее желание есть?

Сармьенто перевел глаза, устремленные куда-то в пространство, на Гарсу. Медленно поднес сигару ко рту, вдохнул и выпустил дым.

– Два. Во-первых, пусть в лицо не стреляют.

– Исполним, – успокоил его майор.

– И во-вторых, скажи Панчо Вилье, что он распоследняя сука.

– Передам от твоего имени.

Индеец удовлетворенно кивнул:

– Ну, тогда давай кончать, а то уже поздно. Повезет – поспею на тот свет до закрытия кабаков.

Гарса отступил на несколько шагов и отдал приказ. Шесть стволов нацелились в человека у стены. Сармьенто, сунув одну руку в карман брюк, а в другой держа сигару, в последний раз набрал дыму, потом отвел сигару ото рта и взглянул на столбик плотного пепла – почти семь сантиметров длины. С той минуты, как индеец раскурил ее, рука его не дрогнула ни разу и ни на миг. И, словно только сейчас заметив это, он улыбнулся – впервые за все то время, что Мартин знал его, – улыбнулся нагло, зло и почти весело. И улыбкой этой будто говорил, что ни в чем не раскаивается и, если бы можно было, сделал бы все то же и так же, и еще не раз.

– Целься! – скомандовал Гарса, доставая револьвер на тот случай, если придется добивать.

Сдвинув шляпу на глаза, кривя губы прежней улыбкой, Сармьенто, словно бы в насмешливом приветствии наведенным на него стволам, поднял руку с зажатой меж пальцев сигарой. А потом легким движением указательного пальца стряхнул пепел за миг до того, как раздался залп.

Долгая ночь полнилась неразберихой, мелкими стычками, передвижениями войск в темноте. Драгуны Дуранго без отдыха прощупывали оборону противника, искали проходы между каналами, куда можно было бы подтащить и перекинуть мостки, чтобы пехота на рассвете атаковала врага. На рассвете эскадрон, спешившись, ждал приказа за низким откосом оросительного канала, к востоку от асьенды Креспо, неподалеку от шоссе и железной дороги. Лошадям задали корму, а всадники уже без малого сутки пробавлялись тем, что у каждого было – или оставалось – в седельных сумах.

Стреножив лошадь и повесив ей на шею торбу с маисом, Мартин повалился на землю. Укрылся своей накидкой, голову положил на камень, лицо закрыл шляпой, чтобы спастись от ночной сырости, которая особенно чувствовалась вблизи канала. Все тело ныло и ломило после долгой езды накануне, так что он даже не пытался уснуть. А потому он просто хотел дать телу покой, как и большинство его товарищей, бесформенными кулями лежавших вокруг под темным небом – на востоке, возле Селайи и позиций противника, оно уже начинало светлеть. Хеновево Гарса еще ночью уехал получать инструкции от Вильи и до сих пор не вернулся. Часы он увез с собой, так что Мартин время от времени приподнимал шляпу и поглядывал на небо. По расположению звезд и по слабому синеватому свечению на востоке он прикинул, что было часов пять.

Перекатывающийся грохот заставил его вскинуть голову. Гремело где-то близко. Это открыла огонь артиллерия Панчо, и в отдалении стали рваться ее снаряды. Мартин, как и другие, поднялся на ноги, влез по откосу, увидел вспышки орудийных выстрелов и – спустя мгновение, примерно в километре – взметнувшиеся к небу столбы пламени. По всей линии фронта, полукругом охватывавшей западную окраину Селайи, залпы шести батарей возвестили пришествие утра.

– Вон они идут, – сказал кто-то. – Пулеметы бьют.

Во тьме внезапно обнаружилась темная подвижная масса пехоты, пересекающая канал в ста метрах ниже. Мартин различал голоса командиров, металлический лязг винтовок и штыков, плеск – вильисты шли по пояс в воде. Канонада не смолкала, вспышки высвечивали силуэты людей и лошадей. Яркие искры долго не гасли и, сливаясь в один нескончаемый высверк, похожий на огромный рой светлячков, проносились по всей линии фронта: передовые цепи вступили в бой.

Когда Мартин спустился с откоса, Хеновево Гарса был уже тут и подзывал к себе его и других офицеров. Инженер вступил в круг, образованный темными силуэтами без лиц.

– Атакуем разом по всему фронту, – говорил майор. – Ну-ка дайте кто-нибудь огоньку…

Чиркнула спичка. При свете пламени майор вытащил часы и взглянул на циферблат.

– Пойдем, когда рассветет немного. Надо быть на позиции через сорок минут, так что готовьтесь, ребята.

Спичка еще горела, когда Гарса взглянул на Мартина. А когда погасла – нащупал в темноте его руку:

– Ну что, отдохнул?

– Малость.

– День нам предстоит тяжелый, что правда, то правда… Ничего тут иного не придумаешь, как только долбить и долбить их оборону, пока не прорвем.

– По нашим сведениям, они хорошо укрепились… А из-за этих чертовых каналов конница не может развернуться для атаки.

– Да мы в один голос говорили Панчо: будет жарко. Я сам твердил ему, что почва здесь болотистая, грязь и тина. Но он вбил себе в голову, что проведет атаку по фронту всеми силами. Никаких резервов, всех вперед!

– Это обойдется нам большой кровью.

– А знаешь, что он мне сказал? «Что трудно – сделаем сейчас же, что невозможно – чуть погодя».

– Мне это не нравится, майор.

– Мне, представь, тоже. Вилья считает, мы ворвемся в Селайю одним броском, как раньше. Однако тут я бы еще трижды подумал…

Две темные фигуры стояли лицом к лицу, а вокруг готовились к атаке их люди.

– Пора, – сказал Гарса.

Мартин поборол желание обнять его или хотя бы протянуть ему руку, потому что давно уже научился правильно вести себя – в Северной дивизии не в ходу были пафосные прощания перед боем. Хорошим тоном считалось идти плясать с безносой, как бы не придавая этому значения. Или, по крайней мере, прикинувшись, будто не придаешь.

– Могу я что-нибудь сделать, майор?

– Ничего, инженер, ты не можешь сделать. На этот раз взрывать нечего. Хотят, чтоб мы всем скопом навалились и задавили. Для того и кавалерию пускают в дело сразу. Хочешь, держись рядом со мной. Посмотрим, как оно там сложится.

Мартин почувствовал в темноте, что майор сует ему в руку часы.

– Нет, не надо. Пускай у тебя будут.

– Ну ладно. Спасибо.

Хоть и было еще холодно, но Мартин скатал и приторочил сарапе к задней луке, чтобы не сковывало движения. Потом, нагнувшись, проверил, крепко ли держатся ремешки шпор, подтянул подпругу, доверху застегнул свою полотняную куртку, надел крест-накрест два патронташа с семьюдесятью патронами в каждом. Поправил кольт в кобуре на поясе, убедился, что карабин в чехле заряжен и висит, как всегда, дулом вниз справа у седла.

Сейчас вокруг него слышны были только звон оружия, конское ржание, приглушенные голоса бойцов, оправлявшихся, перед тем как сесть в седло. Мартин расстегнул ширинку мятых штанов и сделал то же самое, вплетя журчание своей струи в дюжину других. Когда вокруг свищут пули, переполненный мочевой пузырь – плохой товарищ.

Солнце всходило медленно, озаряя окрестности голубым светом, еще не потерявшим предрассветной лиловости, и роса, испаряясь, стелилась над землей дымкой, которую рассекали копыта коней. С треском рвущегося полотна вспарывали воздух снаряды и разрывались вдали, вздымая фонтаны земли, пыли и грязи. Отовсюду доносилась ружейная пальба, пересеченная каналами равнина со всеми ее полями и огородами была устлана бесчисленными трупами.

Мартин сидел в седле, ожидая. Справа и слева от него выстроились две сотни всадников, и неподвижную линию «разведчиков Дуранго» продолжали эскадроны других частей. Он прикинул, что на этом участке готовятся к атаке не меньше тысячи сабель. Они уже давно ждали сигнала: едва ли не вся пехота Вильи с рассвета трижды пыталась прорвать оборону противника и всякий раз откатывалась с большими потерями, а потому сейчас ограничивалась только стрельбой и ждала, когда ей проложат путь артиллерия и кавалерия. Однако первая не могла достать каррансистов, засевших в траншеях, а вторая ждала, когда же орудийный огонь подавит четыре пулемета, не дававшие ей двинуться с места. Так или иначе, отчаянный лобовой удар не удался. Нестройная толпа, расстреляв все патроны, бежала к своим позициям, а вражеские стрелки выцеливали выживших, как кроликов.

– Ах, чтоб тебя… – сказал Хеновево Гарса, который смотрел в бинокль. – Да заткнет кто-нибудь глотку этим сволочным «гочкисам»?!

Мартин стоял рядом, почти стремя о стремя. Он уловил мрачный тон майора, а когда тот, спрятав бинокль, обернулся к нему, увидел, как напряжено обычно бесстрастное лицо.

– Ничего не попишешь… – Майор прищурился, оглядывая местность, покрутил головой. – Придется лезть напролом в самое пекло… Да еще солнце в глаза.

Мартин, заслоняясь от яркого света шляпой, смотрел на отступающих солдат. Из двух сотен возвращалась едва ли половина.

– Слишком гладко, слишком ровно, все как на ладони… А каналы не дадут нам идти галопом.

Майор, не выдавая своих чувств, кивнул:

– Все так.

– Это не считая пулеметов.

– И это верно.

– Ты что, в самом деле не боишься, майор? – полушутя спросил Мартин.

Под седеющими усами скользнула и пропала тень улыбки.

– Боюсь, но не очень.

– А раньше говорил – ничего, мол, не боюсь.

– Раньше я был моложе.

Гарса ласково потрепал своего гнедого коня по шее, и тот тряхнул головой, почувствовав прикосновение его руки.

– Мы ведь нашу жизнь не купили, – добавил Гарса и показал на свою вышитую короткополую курточку и узкие штаны с пуговицами сверху донизу. – Потому я и оделся сегодня по-воскресному. Чтоб умереть, как подобает чарро.

Мартину хотелось еще поговорить, но он сдержался. Он по опыту знал, что словами не отвлечешься – страх перед неминуемым останется с тобой: он чувствовал холодок в паху и неприятную пустоту в груди, где сердце то вдруг начинало биться медленно, почти замирая, то пускалось вскачь. Раньше такое происходило с ним перед каждым боем: казалось, что само тело, неподвластное его воле, не хочет, чтобы его искромсали железо и огонь. Потом этот страх растворялся в горячке боя. И все же от бездействия, от долгого ожидания разыгрывалось воображение даже у привычных бойцов и случалось такое вот почти невыносимое томление.

С левой стороны, где выстроились люди полковника Очоа, долетел звук трубы, и Гарса обернулся к горнисту своего эскадрона, стоявшему прямо за ним, – тощеватому, с индейскими чертами, пареньку лет четырнадцати, в соломенном сомбреро, с винтовкой у седла, с патронташами на груди.

– Валяй, Хуанито.

Тот поднес к губам сияющую на солнце латунь, надул щеки. В воздухе задрожал резкий металлический звук, на мгновение заглушивший и близкую стрельбу, и грохот разрывов. Мартин увидел, как одни перекрестились, а другие – и он в их числе – всего лишь покрепче уперлись в стремена и затянули ремешки шляп. Как и все, он тронул коня шпорами, ослабил поводья, пустив его шагом. Ощущения вакуума в сердце стали длительней, распространились шире.

Через минуту майор поглядел по сторонам, прикидывая, с какой скоростью двинулись другие эскадроны.

– Рысью марш! – приказал он горнисту.

Хуанито подал второй сигнал, двойная шеренга всадников ускорила движение на вражеские позиции. Зазвенело оружие и сбруя. Слева и справа сходящимися диагоналями ударили пулеметы – сперва вразнобой, а потом дружно и сосредоточенно. Еще миг спустя зашипели, проносясь в воздухе, разрывные снаряды, разлетелись в шафрановых облачках, усеяли землю шрапнелью.

– Да здравствует Вилья! Да здравствует Вилья! – завопили все, бодря себя этими дружными криками.

Позванивая, как натянутая нескончаемая проволока, протянулись в воздухе пули, вонзились в облако пыли, поднятой копытами коней, в них самих и в их седоков. З-з-зык, з-з-зык, з-з-зык, слышалось, когда они проносились мимо, а когда попадали в камни – сухие щелчки. Кони мотали головами, падали, суча в воздухе ногами, другие неслись дальше уже без всадников.

Мартин ни о чем не думал: он припал к холке, вонзил шпоры в пах коня, который несся, вытянув шею с развевающейся по ветру гривой. Пулеметный огонь был чудовищен – казалось, сотни стальных оводов заполнили воздух густой тучей. Сжавшись в ожидании пули, которая выбьет его из седла, думая лишь о том, как бы поскорей проскочить расстояние, отделяющее его от неприятельских траншей, он вытащил из чехла карабин, зажал в зубах поводья и, двинув затвор, дослал патрон в ствол.

Земля гудела и содрогалась под копытами. Конь, ошалевший от грохота пальбы, от ударов шпор и бешеной скачки, пошел галопом еще до того, как горнист подал сигнал «не давать пощады».

Четвертую атаку предприняли, когда солнце стояло уже очень высоко, а вся долина была завалена телами людей и лошадей. К этому времени эскадрон насчитывал шестьдесят четыре человека. А из той тысячи кавалеристов, которая с девяти утра с юга атаковала шоссе и железнодорожную ветку, в строю оставалась едва ли треть – взмокших от пота, вымазанных землей и пылью, с блуждающими взглядами. Прочие, включая и полковника Очоа, и юного горниста Хуанито, были ранены или убиты. Командование взял на себя майор Гарса, под которым с утра убили уже двух лошадей.

– Не трусь, ребята, – еще недавно, вертясь на коне, кричал он, пока уцелевшие кавалеристы перестраивались для новой атаки. – Нет для храбреца кары хуже, чем погибнуть среди трусов!

И тогда, перезарядив оружие – всего-то по тридцать патронов на брата – и приготовившись снова скакать через эту адскую долину, вильисты в четвертый раз рысью, ибо галоп их измученным лошадям был уже не под силу, двинулись навстречу хлещущим пулеметным очередям. И новая атака бесплодно захлебнулась кровью у оросительных каналов, откуда велся ужасающий огонь.

А сейчас, опираясь обеими руками о луку седла и бросив поводья, Мартин, одурелый от пыли и гари, терзаемый такой жаждой, что мог бы убить человека за глоток воды, ехал шагом и туповато взирал, как с поля боя возвращаются грязные, обтрепанные люди с воспаленными глазами: одни горбятся в седлах, другие ведут своих покрытых пеной лошадей в поводу.

– Расколошматили нас… засадили до самого донышка… – услышал он, как, ни к кому не обращаясь, проговорил человек с опустевшими патронташами, с непокрытой головой, который шел, пошатываясь, поддерживая одной рукой другую, перебитую пулей.

Но кое-где еще шел бой. Слышались ружейная пальба и разрывы, горели подожженные снарядами поля за железнодорожным полотном, и желтоватое облако дыма, висевшее над ними, закрывало солнце и размывало очертания коротких теней.

Не хватит ли на сегодня? По воле случая, чьи жестокие законы не распространились на него, Мартин остался цел и невредим – не получил ни царапины, хотя четырежды оказывался не дальше тридцати метров от позиций противника. В клубах пыли он различал лица каррансистов, их обмундирование цвета хаки, вспышки выстрелов, направленных против него, а потом, как и все остальные, дергал повод и поворачивал коня, сознавая, что бессилен проломить эту стену огня и свинца. И сейчас, надвинув шляпу, бросив поводья, понуро и медленно возвращался вместе с теми, кто выжил, но не победил.

Внезапно он вспомнил про Хеновево Гарсу. В последний раз он видел майора во время атаки, когда они скакали почти рядом, но потом тот исчез в туче пыли – на гребне канала стрельба шла почти в упор, и все тонуло в громе выстрелов, конском ржании, воплях людей, убивающих и умирающих. Мартин стал глазами искать Гарсу, и сердце – та часть его, что еще не омертвела в бесчувствии, – сжалось, потому что не нашел. Приподнялся на стременах, внимательнее всматриваясь в тех, кто стоял под деревьями, в тени которых уложили раненых. Увидел сержанта Твоюжмать: тот с остекленелыми глазами сидел у ног своего коня и прижимал окровавленный платок к раздробленной челюсти. Мартин уже хотел спешиться и помочь ему, как вдруг, оглянувшись, увидел Гарсу.

Майор был в числе последних отступающих. Лошадь его хромала, слева от плеча до лодыжки была в крови. Мартин обомлел в предчувствии недоброго, оттого что Гарса оставался в седле, а не вел раненую лошадь в поводу. Майор сидел как-то криво, опустив непокрытую голову. Поводья были брошены, одна нога выпростана из стремени.

– Майор! – крикнул Мартин и бросился навстречу.

Мексиканец, услышав, что его окликают, чуть приподнял и тут же снова опустил голову. Подъехав, Мартин увидел, что кровь просто хлещет из него: она уже пропитала рубаху и пустые патронташи и льется по бедру, вдоль седла, кожаной гетры и шпоры.

У Мартина перехватило дыхание:

– Ранили?

Гарса снова медленно поднял голову и взглянул отчужденно, словно с трудом понимал, кто перед ним. Прочерченное морщинами лицо со шрамом вдоль щеки так густо покрылось пылью, что посерело, как волосы и взъерошенные усы. Наконец после долгого молчания он в подобии улыбки показал зубы и слабым голосом выговорил четыре слова:

– Нет, кум, убили меня.

Хеновево Гарса умер двадцать два часа спустя, в санитарном поезде, стоявшем на станции Саламанка. Его предсмертные муки и самое смерть были почти никем не замечены. Он медленно умирал среди сотен раненых и так и не пришел в себя, чтобы произнести что-нибудь в добавление к словам, сказанным Мартину на поле сражения. Макловия Анхелес, остававшаяся с ним до последней минуты, рассказала об этом Мартину, когда после тяжкого отступления с остатками эскадрона – пятнадцать километров за ними по пятам гналась кавалерия противника – он оказался наконец в тылу, где приводили в порядок разбитые под Селайей войска Панчо Вильи.

– Так и не признал меня перед смертью, – рассказывала Макловия. – Только смотрел широко открытыми глазами, неотрывно, будто все силился вспомнить. Но уж не шевелился и ничего не говорил… Я держала его за руку, покуда она не сделалась совсем холодная.

Макловия надолго замолчала, глядя на устроенную под открытым небом покойницкую у стены. Кому-то из убитых прикрыли лица большими платками палиакате, а над теми, кого оставили как есть – почерневших на солнце, с окоченелыми конечностями, с запекшейся в волосах и на одежде кровью, – тучами роились мухи. Высоко в небе в ожидании поживы кружили грифы-стервятники.

Женщина сунула Мартину серебряные часы. На цепочке осталась засохшая кровь. Стекло было разбито, а стрелки замерли на той минуте, когда началась последняя атака.

– Помер как мужчине подобает, – сказала Макловия так же сухо, как сухи были ее глаза.

Вопреки приказу облить бензином и сжечь трупы Мартин и сольдадера завернули тело майора в армейскую накидку и еще до ночи, взвалив на спину лошади, свезли на ближайший холм, где вырыли под высокой пинией могилу. Там и предали земле, а могилу потом плотно притоптали, чтобы койоты не могли разрыть.

Надгробных слов сказано не было, а над могилой не поставили ни креста, ни камня, ни таблички с именем. В золотисто-красном свете догорающего дня вернулись пешком, ведя лошадь в поводу.

По Саламанке ползли слухи о том, что Панчо Вилья не признал себя побежденным и, как только прибудет подкрепление, Северная дивизия снова атакует Селайю. Огласили приказ, согласно которому все, способные носить оружие, должны явиться в свои прежние части, а за неимением таковых доложить по команде для зачисления во вновь сформированные.

Была уже глубокая ночь, и лагерь вильистов покрылся сотнями костров, но на этот раз не слышно было ни голосов, ни гитарного перебора, ни песен. Не тот был настрой, чтобы распевать «Аделиту», а настоящие аделиты сновали взад-вперед, кормя своих мужчин, если те были живы, а если нет – утешая подруг. Из санитарного поезда, сопевшего на путях, как ночное чудовище, слышались крики раненых, которым ампутировали руки или ноги.

Мартин расстелил на земле потник и при свете костра занялся чисткой оружия. Потом улегся, положив голову на седло. Лунный свет, проникавший сквозь низкие облака, усеивал лагерь черными пятнышками теней, которые медленно двигались от легкого ветра, несшего с собой дым горящего валежника, запахи конского навоза и пота, храп спящих поблизости. Мартину не хотелось думать ни о ком и ни о чем. В разрывах туч появились звезды, и он принялся было отыскивать среди них Полярную, но тут чей-то силуэт отвлек его от этого занятия. Над ним стояла Макловия, держа в руках тортильи с жареным мясом и кофе в жестяной банке из-под фасоли.

– Подумала, ты есть, наверно, хочешь.

– А-а, спасибо… Поделиться с тобой?

– Я уже ела.

Она присела рядом, покуда Мартин отдавал должное угощению. Он ел торопливо, вдруг почувствовав неотложное, первобытное желание заполнить пустой желудок. Потом стал смотреть на Макловию. Закрыв голову шалью, она сидела неподвижно, спиной к свету костра, и потому на матово-черном в темноте лице лишь изредка посверкивали глаза – такие же черные, но блестящие, как агаты.

– Что теперь будешь делать? – спросил Мартин.

Безмолвная и неподвижная тень не ответила.

– Я бы заплакал, если бы мог, – вдруг признался он.

Макловия ответила не сразу:

– И он бы поплакал по тебе.

Тут Мартин дал себе волю. Позволил наконец избыть эту тяжесть в слезах – и не только по Хеновево Гарсе, а по всем убитым накануне, и по собственным сомнениям и треволнениям, по страху и отваге, чередовавшимся в его душе все то время, пока он сражался за то, во что даже не верил. А может быть, и верил, ибо для него революция воплотилась в странное, очень личное чувство долга – верности мужчинам и женщинам, которыми он восхищался, в чьих словах, молчании, поступках познавал нечто незабываемое, помогавшее ему наблюдать мир, бытие и возможный или неизбежный конец всего.

От этих мыслей слезы хлынули у него из глаз. Он не вытирал их, и они текли по щекам, еще покрытым пылью и копотью недавнего боя, скатывались на усы, на небритый подбородок, повисали на нем, исчезали во тьме. И он почувствовал, как Макловия, словно увидев это или угадав, дотронулась до его лица, и пальцы ее увлажнились.

Он резко, рывком отстранился, лег на спину, стыдясь себя, и снова завернулся в сарапе. Но Макловия, вместо того чтобы уйти, поступила неожиданно. Она прильнула к нему, просунула в штаны руку – сперва холодную, потом согретую теплом его тела, сперва неподвижную, потом задвигавшуюся медленно и осторожно. Потом, так и не произнеся ни слова, они, обнявшись, лежали неподвижно, пока не уснули.

Когда Мартина разбудило солнце, женщины рядом уже не было. Он увидел ее позже, ближе к полудню, когда с баулами на спине, с кобурой на бедре она шла за каким-то человеком с тремя латунными шпалами на тулье шляпе – незнакомым Мартину пехотным капитаном.

Он видел тогда Макловию Анхелес в последний раз.

15

Последнее задание

На закате Панчо Вилья самолично сопроводил их верхом до речки. Второе сражение за Селайю было не менее ожесточенным и не более успешным, чем первое неделю назад: непрестанные атаки пехоты и кавалерии разбивались о стойкую оборону каррансистов, засевших в траншеях и по берегам оросительных каналов. С одного фланга на другой перекатывался оглушительный гром артиллерийской дуэли.

– Пойми, инженер, самое важное – не дать им получить людей и боеприпасы. Если до Обрегона доедут эшелоны с резервом, мы, считай, в глубочайшей этой самой… – Вилья, обгладывая вареный кукурузный початок, глядел на Мартина с надеждой и опаской. – Сможешь сделать это для меня или не сможешь?

– Сделаю, что будет в моих силах, генерал.

– Неправильно рассуждаешь, мать твою… Сделай то, что выше твоих сил.

Небо затянула серая пелена, более темная на востоке, и от зарядившего дождя, мелкого и нескончаемого, раскисла земля, заблестели клеенчатые накидки на людях и лошадях, а сами они запахли мокрой шерстью и кожей. Отряд состоял из двенадцати всадников и пяти вьючных мулов, везших взрывчатку и жестянки с бензином; приказано было зайти в тыл врага и привести в негодность отрезок железной дороги, связывавшей Селайю с Керетаро. Проникнуть собирались под покровом ночи по длинному ручью, протекавшему с запада на восток и к южной части реки Лаха. Карту с прочерченным маршрутом Мартин, сложив, держал на груди, под патронташами.

Вилья отбросил обглоданный початок, ладонью утер усы.

– Ни луны, ни звезд, – сказал он озабоченно, разглядывая небо. – В темноте дорогу от ручья сыщете?

– Надеюсь, что найдем.

Генерал, немного подумав, достал из кармана и протянул Мартину компас в латунной коробочке:

– На-ка вот… Мне его подарил дон Панчито Мадеро: лично, из своих рук.

Мартин стал нерешительно возражать:

– Не надо… вам нужней…

– Бери, сказано. А у каррансистов круши все, что сможешь, – рельсы, столбы, службы там всякие… Сделай так, чтоб поезда не ходили и чтоб телеграф не работал.

Мартин наблюдал тем временем, как его люди переправляются через ручей. Вилья тоже взглянул на них.

– Поглядим, так ли они кусаются, как рычат, – сказал он.

В отряде был и Том Логан, и, проходя мимо Вильи, он прикоснулся к полю шляпы, обвисшей от дождя. Мартин встретил его случайно, когда ехал в штаб за инструкциями. Американец сидел на зарядном ящике и забинтовывал себе руку, слегка задетую отрикошетившей пулей. Три часа назад он лишился своих пулеметов и потерял почти всех своих людей. Генерал выделил Мартину бойцов для диверсии, но бо́льшая часть их были недавно призваны и еще неопытны, и тот попросил включить в их число и Логана.

– Жаль, что нет с вами Хеновево, кума моего, – посетовал Вилья.

Печаль, светившаяся в его глазах, не казалась наигранной. Странно это было для человека, который видел гибель тысяч людей или сам посылал их на смерть.

– Все там будем, – ответил Мартин.

Жесткие глаза цвета кофе посмотрели на него очень внимательно.

– Никогда я не мог понять, что он думал на самом деле. – Не поворачиваясь, Вилья показал на восток, к ручью. – Вот если и тебя, инженер, не ровен час, грохнут, я тоже так и не узнаю, что у тебя там в нутре, в душе, на уме…

Мартин рассмеялся. Северный Кентавр давно уж не внушал ему страха.

– Удивитесь, генерал, как мало там интересного… Я всего лишь смотрю, наблюдаю…

Неподалеку разорвался снаряд, и лошади в испуге взвились на дыбы. По счастью, влажная рыхлая земля погасила разрыв, и лишь несколько лепешек грязи шлепнулись рядом и забрызгали Вилью и Мартина.

Генерал, дернув за узду, осадил коня.

– Я не раз спрашивал насчет тебя у Хено, у кума моего… Ответь-ка мне, Хено, говорил я ему, скажи как на духу. Ты хорошо его знаешь – так растолкуй мне, что этот гачупин забыл у нас? Но майор только пожимал плечами.

– Гарса всегда был скуп на слова.

– И только однажды, сколько мне помнится, все же ответил. Он либо смерти ищет, либо разгадку того, что здесь у нас происходит. Вот так сказал мне мой кум.

Вилья взглянул на всадников своей охраны, явно терявших терпение. И уже собрался было тронуть лошадь шпорами, как вдруг остановился и спросил с любопытством:

– И что же, дружище-инженер? Понял?

– К тому идет, генерал.

Вилья расхохотался – как всегда, зычно и жизнерадостно.

– Постарайся выжить – тогда все поймешь. А как поймешь, приходи и все мне расскажи.

– Обещаю.

– Знаешь, не всякий христианин умудряется на двух стульях сидеть.

– Ваши слова, генерал, расцениваю как похвалу.

Вилья кивнул одобрительно:

– Тот золотой еще у тебя?

Мартин нащупал монету в кармане:

– При мне.

– Не потерял, значит? Иногда кажется, после Хуареса он приносил удачу нам обоим. А сегодня ночью твоя удача будет моей.

Мартин улыбнулся:

– Вы, мексиканцы, любите говорить: «Пришел твой час – не спрячешься, а не пришел – не подставишься».

Вилья продолжал смотреть на него все так же внимательно.

– Теперь понимаю, чем ты пришелся по душе моему куму.

И наконец повернулся туда, где все жарче разгорался бой.

– Ладно, пора… Мне еще сражение выигрывать, – сказал он совсем другим тоном, и Мартин увидел перед собой прежнего Панчо Вилью, который был уже не здесь, а там, где шел бой. Он рассеянно протянул руку в мокрой от дождя перчатке. – Удачи тебе, инженер.

– И вам, генерал.

Вилья отъехал рысью и вскоре растаял в свинцовых сумерках. В отдалении, под темным, низким небом все отчетливей выделялись вспышки орудийных выстрелов – артиллерия ни на миг не прекращала огонь. Казалось, что где-то на горизонте в сверкании молний оглушительно грохочет гроза.

Мартин шевельнул поводьями и повел коня к ручью, догоняя своих людей, уже растаявших в темноте, – слышался только перезвон сбруи. Снова пошел дождь, на этот раз сильный: промочил насквозь, до рубашки, плечи парусиновой куртки и бедра, закапал с полей шляпы. Мартин осторожно, следя, чтобы лошадь не поскользнулась на глинистом берегу, спускался к воде, и вдруг его проняла дрожь. Потом, ежась в сырой одежде, медленно направился в неверную ночную тьму. Дай бог, думал он, чтобы меня знобило от холода, не от предчувствия.

На следующий день, спозаранку, проскакав по дуге шесть миль к западу, Мартин и его люди успели один отрезок пути взорвать, а на другом, между Селайей и Керетаро, оборвать телеграфные провода и сжечь шпалы. Кроме того, на станции Трапоте заложили заряд динамита под водокачку и взорвали ее. Потом, изведя запас материалов для диверсий и оставив позади столбы дыма, пустились между холмами в обратный путь к ручью. Дождь утих, но дорога была размыта. Двенадцать всадников ехали гуськом, шагом, чтобы не утомлять заморенных лошадей, и старались не выезжать на вершины, потому что их легко было бы заметить на фоне свинцового полуденного неба.

– Хорошо поработали, – сказал Том Логан, поравнявшись с Мартином.

До этой минуты они почти не разговаривали. Мартин лишь командовал, а Логан подчинялся, добросовестно и исправно. Своеволие проявлялось лишь в том, что он никогда не обращался к Мартину по званию, но инженеру это было безразлично.

– Ты не согласен?

– Не в согласии дело. Мы исполняем долг. У каждого он свой.

– Ты веришь, что мы в конце концов войдем в Селайю?

– Мы для этого и стараемся.

– Тогда я уж и не знаю, что тебе сказать. Столько лобовых атак… и в прошлый раз, и в этот… и такие жуткие потери… чуть ли не каждый десятый погиб. – Логан сощурил глаз и понизил голос, чтобы остальные не слышали. – Наш генерал Вилья, кажется, тот еще полководец, а?

– Это верно, – согласился Мартин.

– Он привык, что противник не выдерживает яростных лобовых ударов… Но тут дело пошло не так. – Логан взглянул на свою перевязанную кисть. – Вчера целый день наблюдал, как наши откатываются, бегут, потому что стрелять нечем, патронташи пустые, а для новой атаки у них уже и силы не те, да и их самих все меньше. Такое было и накануне, и неделю назад… Их бьют, как мух, но Вилья снова приказывает наступать, а беглецов расстреливать.

У Мартина снова заныла давняя рана на бедре. Чтобы уменьшить давление, он наклонился вбок, перенес всю тяжесть тела на другую ногу, крепче упершись в стремя, проехал так сколько-то и сел как прежде.

С севера доносилась стрельба. Треск винтовок и грохот орудий. Логан, насвистывавший «Валентину», взглянул в ту сторону.

– Похоже, бой идет уже в городе или на самых подступах… Как считаешь?

– Это возможно, – согласился Мартин.

Добрались до ручья. Мартин приказал остановиться, а сам выехал вперед оглядеть окрестности. Все было спокойно. Он махнул своим, и когда те приблизились, поравнявшийся с ним Логан озабоченно уставился на север.

– Не нравится мне… Я уже видал такое. И это мне не нравится.

– Всегда можешь вернуться в Штаты, – насмешливо бросил Мартин.

Американец был задет всерьез.

– Хотел меня обидеть? Не получилось у тебя. Я подписал контракт и получаю жалованье. Кто не выполняет своих обязательств, тот не мужчина.

– Это так. Но война-то не твоя.

– Если так рассуждать, то и не твоя тоже.

Мартин на миг задумался.

– Не знаю, что тебе сказать на это. В известной мере ты прав.

С неба снова закапало. Логан задрал голову, с досадой рассматривая низкие темные тучи. Поднял ворот куртки.

– Странный ты малый все же…

– …сказал чугунок котелку. Или, как спрашивал герой в одной книжке: «…А не странен кто ж?»

– Нет, в самом деле… – прищелкнул языком американец. – Со мной все ясно и понятно: здесь, в Мексике, мне платят недурные деньги, спиртное дешево, а женщины покладисты…

– Ну да, чего еще ирландцу надо от жизни?

Логан рассмеялся. Какое-то время они ехали молча, а потом он заговорил снова:

– Ну так вот, ты – другое дело. Мы не очень-то хорошо знакомы, но всякий раз, как встречаемся, думаю: вот этот малый, который как бы просто мимо проходил. Он вроде бы здесь – и не вполне здесь, идет своей дорогой, а куда – черт его знает.

Мартин ответил не сразу, потому что всматривался в берега речонки. Она еще не скоро останется позади. Ночью, по дороге туда, она служила укрытием, а вот когда обратно, стала опасна. Каждый куст, каждый взгорбок или лощинка могли таить опасность.

– Я делаю революцию, как и ты, и все остальные. Прочее не важно.

– Так-то оно так, но погляди, во что превратилось все, что мы заваривали в Хуаресе с покойным Мадеро… Сейчас каждый норовит урвать, захапать побольше денег и власти, а про народ подумаем потом. Мне-то все равно, а вот тебя, если продолжаешь верить во все это, ждет большое разочарование.

Мартин оглядел своих людей. Почти все они были новобранцами, за исключением двух бывших руралес и одного ветерана. Им казалось, что ехать по ручью вполне безопасно. А потому они были веселы и радовались скорому возвращению.

– Я и не говорю, что верю в революцию, – ответил он наконец. – Я ее делаю.

Полило всерьез. Логан раздраженно встряхнул и снова надел шляпу.

– А ту дамочку, которую я сопровождал в Хуаресе, ты больше не встречал?

– Нет, – солгал Мартин.

– Вот и я тоже. Читал ее статейки в какой-то газете… И вот я спрашиваю себя…

Первый выстрел треснул где-то совсем рядом, и не успело еще раскатиться эхо, как переспелым арбузом лопнула голова Тома Логана. Словно сдернутый с седла какой-то силой, ирландец повалился прямо на растерявшегося Мартина, заливая его кровью. Тот натянул повод, конь шарахнулся, и Том соскользнул наземь, застряв ногой в стремени. Стрельба усиливалась. Мурашки поползли по коже Мартина.

– Засада! – крикнул он своим. – Ходу! Ходу!

Отбиваться, стоя на месте, было бы чистейшим безумием. Мартин был единственным, кто сохранил хладнокровие. Испуганная лошадь Логана, волоча за собой всадника – или то, что от него осталось, – отпрянула в сторону. Мартин припал к холке своего коня и вонзил шпоры с такой силой, что тот заржал от боли и безумным галопом рванулся вперед. С головы слетела шляпа.

– Ходу, ходу!

Других приказов он не отдавал. Вдоль тростниковых зарослей пробежала вереница вспышек, свинцовые слепни с басовитым жужжанием прорезали сырой воздух во всех направлениях, градом застучали по воде и берегу. В последний раз обернувшись через плечо, Мартин увидел, как падают люди, лошади и мулы: за ним следуют лишь пятеро или шестеро.

Нет-нет-нет, настырно стучало у него в голове. Не так, ради бога. Не сейчас.

Копыта коня вязли в илистом дне, не давая ему идти вскачь. Струи дождя текли по бокам, и та же вода слепила глаза всаднику. Мартин по наитию понял, что единственное его спасение – выбраться на твердую землю и умчаться отсюда. Но выбраться можно было лишь метров через двадцать, и откос был глинистым и поросшим кустами. Мартин дернул повод, поворачивая коня налево, и с большим трудом ему это все же удалось. Стрельба не стихала, пули жужжали все так же. Один из вильистов, вырвавшийся вперед, вдруг откинулся в седле, падая сперва на круп своего коня, потом на землю, а конь, почуяв свободу, поскакал резвей.

– Давай, давай… Лезь, проклятая тварь!

Копыта скользили по глине откоса. Мартин безжалостно, до крови, пришпоривал лошадь, хлестал ее уздой. Догнавший его всадник скатился вниз, его упавший конь бил в воздухе ногами. Но Мартину наконец удалось влезть наверх, на серую от дождя равнину. Он снова вонзил шпоры в уже окровавленные бока, и конь понесся бешеным галопом.

Внезапно впереди возникли почти неразличимые в тумане фигуры, от которых брызнули искры выстрелов. И конь, словно споткнувшись о невидимое препятствие, боднул воздух и через голову сбросил своего седока.

Дождь все лил, рябя раскисшую, грязную землю. Мартин хотел ползком подобраться к карабину у седла, но не смог – оружие придавил конь, лежавший на правом боку с пулевым отверстием в груди и другим – между глаз, широко открытых и словно бы виноватых. Стрельба прекратилась, и Мартин поднял голову. Смутные фигуры приближались – осторожно, держась, как предписано уставом, на дистанции друг от друга. Умеют воевать, подумал он.

Чувствуя, что сердце колотится так, будто вот-вот выскочит изо рта, Мартин грязными пальцами торопливо рванул застежку кобуры, извлек из нее тяжелый кольт. Взвел курок, сдвинул назад и отпустил затвор, посылая в ствол первый из семи патронов обоймы. В сыром воздухе металлический лязг прозвучал громко и заглушил шум дождя. Приближавшиеся люди припали к земле или опустились на колени. Их было человек двадцать.

– Руки! Руки вверх, мразь, а то положим на месте!

Мартин стремительно взвесил свои шансы. Их нет, понял он. И вдруг осознал – это была его первая за все время связная мысль, – что не хочет умирать вот так, в грязи, в воде и в одиночестве. Так – не согласен. И он сорвал с воротника латунные лейтенантские шпалы, зарыл их в грязи, а потом далеко отбросил пистолет и очень медленно начал подниматься, держа руки над головой. Дождь прокладывал бороздки на его лице, густо измазанном грязью.

Повсюду виднелись следы недавнего боя – стреляные гильзы, осколки снарядов, порожние пулеметные ленты и все то, что побросали, убегая, вильисты. Дождь наконец унялся, день доживал последние свои минуты в облаках – золотисто-рыжих на горизонте, а потом будто наливавшихся кровью, которой так густо была полита земля. Поля и каналы были завалены трупами людей и лошадей, а возле шоссе, сложенные штабелями, они горели, испуская едкий запах бензина и жареного мяса. Шум боя звучал все глуше и вот наконец окончательно затих на западе, где кавалерия Обрегона преследовала рассеянные остатки Северной дивизии. Рассказывали, будто окруженные в Лас-Трохес вильисты сопротивлялись до последнего человека и что захваченный в Креспо санитарный поезд сгорел вместе с персоналом и ранеными.

– Эй, вы, сучьи дети, отвечайте, офицеры есть? Офицеры, выходи!

Выстрелы в Селайе доносились теперь лишь оттуда, где шли казни. Приверженцы Каррансы – в военной форме или в парусиновых рубахах и штанах, в соломенных шляпах, такие же оборванцы, как их противники, – без остановки подводили приговоренных к стенке. Уже расстреляли генерала Бракамонте, полковника Боша и еще десятки командиров, не успевших вовремя скрыться и схваченных, а выявление офицеров продолжалось. Три сотни пленных сгрудились под неусыпным наблюдением часовых, стрелявших по малейшему поводу.

– Офицеры! Выходи!

Мартин понуро сидел на земле, обхватив колени, и старался быть как можно незаметнее. И не он один: рядом были три или четыре человека, которых он мельком видел в прошлом, и среди них капитан из бригады Герреро. Капитан – у него было лицо крестьянина и глаза, похожие на лужицы грязной воды, – получил ранение в шею, обмотанную сейчас платком с кровяными сгустками, тоже успел сорвать знаки различия, перед тем как сдаться в плен.

– Офицеры! Выходи! – продолжали выкликать снаружи.

Зная судьбу тех, кто откликнулся на этот зов, никто не раскрывал рта. Все сидели, опустив головы, молча и неподвижно, и уповали лишь на возможность затеряться в толпе. Время от времени Мартин переглядывался с капитаном, благо и тот тоже его узнал.

– Выходи, мразь! Неужто у Вильи совсем мужиков не было?!

Чувство, которое испытывал сейчас Мартин, нельзя было назвать страхом. Не в полной мере. А может быть, и совсем никак. Он чувствовал лишь безмерную усталость – и не только физическое изнеможение. Ныло все тело – он каким-то чудом ничего себе не сломал, кубарем слетев с коня, – но не эта боль так угнетала его. Лицо, волосы, одежда – весь с ног до головы он был в засохшей грязи, и в висках стучало так, словно что-то чудовищное закупорило ему вены. Он опустил голову не потому, что боялся близкой – он знал – смерти. И это не имело ни малейшего отношения к исступленному желанию выжить. Он знал, что рано или поздно его опознают или выдаст кто-нибудь из пленных. И сидел безмолвно и неподвижно, потому что им овладела невероятная истома. Усталое безразличие – даже вскочить и преодолеть расстояние, отделявшее его от стены, казалось немыслимым усилием. Усталость была так велика, что он не смог бы даже встать перед расстрельной командой. Хотелось лишь откинуться на спину, уснуть, умереть, не прилагая никаких усилий.

Майор в армейском хаки, с усами, закрученными так, что подвитые кончики касались скул, прохаживался перед корралем, сунув большие пальцы за пояс, оттянутый маузером. Темные, горящие яростью глаза из-под козырька кепи с автомобильными очками-консервами на тулье впивались поочередно в лицо каждого пленного, проникая, казалось, прямо в душу. Время от времени по его знаку поднимали то одного, то другого и присоединяли к тем, кто, шеренгой стоя у стены, покорно ждал своей участи.

– Есть здесь офицеры? Попрятались, сволочи? – кричал он. – Допу́стите, чтоб мы свели в расход этих чумазых новобранцев? Мужчины вы или нет? Поднимитесь, вашу мать, объявитесь!

Он остановился перед коренастым человеком в куртке чарро, в крагах, облепленных илом.

– Ты в каком чине ходил, паскуда? Лейтенант? Капитан?

Тот безучастно смотрел на него снизу. Потом с глубоким горестным вздохом медленно поднялся на ноги и ответил твердым голосом:

– Лейтенант кавалерии Аурелио Элисондо.

Майор кивнул на шеренгу приговоренных:

– Ступай на свой насест, петух щипаный. Пора тебя в суп.

– Ну и ладно, – спокойно ответил кавалерист. – По крайней мере, суки-каррансисты узнают, за какую гадину они в бой идут.

И, смачно сплюнув – плевок на несколько сантиметров не долетел до сапог майора, – направился, прихрамывая, к смертникам.

– Вот, берите с него пример, барышни, – одобрительно кивнув, обратился майор к остальным пленным. – По крайней мере, умрет как подобает мужчине.

Мартин и капитан с перевязанной шеей снова переглянулись. Прежде тот, если изредка и поднимал голову, отводил покрасневшие глаза. А сейчас в них помимо безмерной усталости появилось нечто новое – вызов.

Этот бедолага, подумал Мартин, как и я, решил, что с него хватит.

Да, так оно и было или, по крайней мере, казалось. И Мартин почти не удивился, увидев, что капитан встал и начал молча пробираться между пленными к стоящим у стены.

Мартин огляделся. Два-три обросших грязных лица тех, кто его узнал, повернулись к нему. На него смотрели выжидательно и враждебно, словно упрекая за то, что он продолжает сидеть. И он пристыженно понял, что выбора у него нет. Сердце у него упало, замерло и забилось чаще. За все надо платить, подумал он, смиряясь с неизбежным. Это ведь тоже один из законов бытия.

Мартин трижды глубоко вздохнул, поднял голову к небу – лиловому, быстро темневшему на западе. Сумерки, подумал он, сумерки моей жизни.

Ни о чем не жалею, докончил он свою мысль.

Потом поднялся и двинулся к обреченным на смерть.

Залпы гремели с армейской четкостью, через каждые пять минут. Офицеров подводили к стене по трое, а их тела потом уволакивали к канаве и обливали бензином. Тех, кто ждал за углом этой стены и видел, как мимо проносят трупы, оставалось человек десять: кто плакал, кто молился, но большинство хранили молчание и сохраняли спокойствие. Раненого капитана и лейтенанта-кавалериста только что увели, и теперь первым в цепочке стоял Мартин.

– Следующих давай.

Ствол карабина уперся ему в спину, толкнул вперед. Мартин, почти касаясь плечом ограды, прошел вдоль нее, свернул за угол, отделявший стену от стенки, а на горизонте меж тем остывшим угольком погас последний отблеск солнца. Скрывшись, оно еще миг освещало небосклон, и вдруг сразу стало полутемно.

– Эй, посветите там чем-нибудь, – раздался чей-то голос.

Мартин ждал, прислонясь спиной к стене. По бокам у него стояло по вильисту. Мексиканцы так покорно принимали подобное окончание жизни, что пленным даже не связывали руки. Не считали нужным.

Ночь пришла скорее, чем смерть. Кладбищенская ограда и кресты над ближайшими могилами превратились в темные, угловатые силуэты. Внезапно темноту прорезал колеблющийся луч света. Зафыркал выхлопами автомобиль, и фары-близнецы, удлинив тени, очертив силуэты, уперлись во тьму позади места казни.

Мартин, ослепленный светом, пытался сохранять душевное равновесие, чтобы не впасть в искушение жалости к себе. Он хотел, чтобы напоследок на лице его застыло такое же безразлично-спокойное достоинство, с каким падали у стены уже многие. Спокойный ужас приличествовал ему. В конце концов, думал он, люди умирают уже многие сотни тысяч лет – с тех пор как существует этот мир, – и конечный результат пока не изменился. Земля продолжает бесстрастно вращаться вокруг Солнца. И в этот миг во всех уголках планеты зарождаются новые жизни, чтобы в свой черед, рано или поздно, сгинуть без следа.

– Готовься! – крикнул тот же голос.

Мартин, стараясь держаться прямо, стряхивал с одежды засохшую грязь. Потом вспомнил, как вел себя в схожих обстоятельствах несколько лет назад офицер федеральной армии, и поднял руку, чтобы застегнуть верхнюю пуговицу воротника, продолжая при этом спокойно всматриваться в темноту.

Ни в чем не раскаиваюсь, снова подумал он.

– Целься!

Ему казалось, что время остановилось и пауза длится вечность. Миг спустя он отвел глаза от неба, теперь уже ставшего непроглядно-черным, и взглянул на освещенные сзади силуэты солдат, от которых на землю ложились такие длинные тени, что стволы карабинов дотягивались до его ног.

Он заморгал в растерянности.

Чего они тянут? Чего ждут, сволочи?

Две фигуры отделились от строя, направились к нему. Он почувствовал, как несет от них по́том и ружейным маслом. Один из подошедших упер ему в бок ствол, другой ухватил за руку. Его грубо оттащили от стены.

– Пли.

Залп оглушил его. Испуганно обернувшись, Мартин увидел, как пули выбивают из одежды и из стены фонтанчики пыли, как валятся оба вильиста. Они упали молча: один на спину, другой ничком, и офицер с пистолетом в руке приблизился к ним, чтобы прикончить.

Солдат ткнул Мартина стволом:

– Шевелись, сукин сын.

Лиц этого солдата и его напарника он не видел. И повиновался, не понимая, что происходит. И что его ждет. Пройдя несколько шагов, остановились на могиле. В темноте белели мраморное надгробье и крест.

– Сядь.

Мартин покорно сел. Он не сомневался, что его убьют, но не понимал, почему для него припасли такой конец. Усталость, которую он перебарывал усилием воли, теперь навалилась с новой силой. Он уронил голову в ладони, почувствовав внезапное изнеможение. И сидел так, пока не услышал шаги, а потом перед ним возникла чья-то тень. Чиркнула спичка. И прежде чем догорел ее огонек, поднесенный к сигаре, Мартин увидел на воротнике у того, кто раскуривал ее, три полковничьи звезды.

– Воистину мир тесен, сеньор Гаррет, – сказал Хасинто Кордоба.

Они сидели рядом на могиле. Две почти неподвижные тени, сливающиеся с ночной тьмой. Только недавно смолкли залпы.

– Я вас узнал в свете фар. Мой автомобиль доставили сюда, чтобы видно было, в кого стрелять. А когда увидел вас, сначала не поверил.

Огонек сигары разгорался ярче, когда Кордоба подносил ее ко рту. Мартин чувствовал аромат гаваны.

– Настоящая катастрофа для вас, – продолжал Кордоба. – Двадцать или тридцать кавалерийских атак на наши позиции, но линию обороны так и не прорвали. Самоубийственные атаки – вполне в духе этой хвастливой скотины Панчо Вильи. Заваливает мясом своих солдат – и ни одного маневра. Огромные потери… тысячные… Так что вам очень повезло. Где вас взяли?

– Не знаю, – ответил Мартин уклончиво. – Там где-то.

Ночь была безлунная и беззвездная. Слабое свечение шло издалека – оттуда, где во рву еще догорали трупы казненных. Двое солдат, приведших Мартина, стояли неподалеку: их силуэты время от времени показывались во тьме, где слабо белели памятники, кресты, ниши.

– Какого дьявола вы сунулись во все это? – спросил Кордоба.

– Я там был и раньше.

– Да, разумеется… Мне говорили. Торреон и Сакатекас, верно? И апофеоз – день, когда вы вошли в Мехико, не так ли? Я-то был на юге, воевал с сапатистами. А потом, в Веракрусе, с американцами.

Он умолк, пососал сигару. Ее огонек освещал его пальцы и усы.

– Собираюсь жениться на Йунуэн.

Сказано было нейтральным тоном, не окрашенным никакими чувствами. Так, скупо и сжато, сообщают для сведения.

– Я знаю, что вы сделали для ее отца, – добавил он, немного помолчав.

– Да, в сущности, ничего особенного я не сделал.

– Много больше того, на что отважились бы тогда другие. Может быть, вы спасли ему жизнь.

Красная точка в его пальцах стала ярче.

– Вы сбиваете меня с толку, Гаррет… Продолжаете оставаться в Мексике, несмотря на все, что с вами было.

Темнота скрыла усталую улыбку Мартина.

– Лучше места пока не нашел.

Кордоба молчал, словно обдумывая услышанное. Потом ощупью отыскал руку Мартина и вложил в нее плоскую металлическую флягу.

– Неужто вы в самом деле верите во всю эту чушь? В Панчо Вилью и его присных? Представляете, что останется от него теперь?

Мартин отвинтил крышку и сделал глоток. Во фляге оказался коньяк. Крепкая жгучая жидкость обожгла желудок, но взбодрила.

– И что же?

– Думаю, в конце концов он сбежит в Штаты, как и остальные. Или начнет торговаться. Может быть, ему дадут ранчо, денег… Революция уже сама не знает, что с ним делать. Либо его сумеют ввести в какие-то рамки, либо в конце концов убьют.

Мартин вернул ему флягу.

– А вы полагаете, Венустиано Карранса лучше, чем Вилья или Сапата?

– Вы заблуждаетесь на счет Каррансы. За ним будущее. Новая революция, но революция индустриальная. Революция сверху и в строгих рамках. Вместо нескончаемой вакханалии бандитов и грабителей.

Красная искорка еще дважды разгоралась и тускнела, прежде чем Кордоба заговорил снова:

– И вам совершенно нечего делать тут. Подозреваю, что вы никогда и не были настоящим революционером.

– Я и сам толком не знаю, кто я.

– Откровенно, по крайней мере… Этим вы и сбиваете меня с толку.

– И как же со мной намерены поступить?

Мартину почудилось, что Кордоба вздохнул.

– Помните, тогда, на улице Куаутемока?.. Помните? Дело чести?

После этого он смолк надолго, попыхивая сигарой. И потом спросил вдруг:

– Что предпримете, если останетесь в живых?

Вопрос застал Мартина врасплох.

– Не знаю. – Он подумал немного. – В мои планы не входило пережить эту ночь.

– В километре отсюда река Лаха.

И Кордоба снова замолчал, давая Мартину время осмыслить его слова. Раскаленный уголек описал дугу, указывая на силуэты солдат.

– Эти двое – мои люди.

Мартин задохнулся, не веря своим ушам:

– Не знаю, смогу ли…

– Плавать умеете? – прервал его мексиканец.

Мартин все еще пребывал в столбняке. И испытывал не столько облегчение, сколько тревогу.

– На воде держусь.

– На вашем месте я, – голос Кордобы звучал приглушенно и очень спокойно, – если бы сумел воспользоваться темнотой и переплыть реку, не стал бы искать остатки армии Панчо Вильи… А двинулся бы на юго-восток. К Мехико, к Веракрусу с его портом. – Уголек повернул к Мартину и замер напротив. – Что скажете?

– Не знаю. – Мартин еще не вполне оправился от потрясения. – Можно попробовать.

– Полагаю, брать с вас честное слово было бы глупо.

Они замолчали. Потом Мартин пожал плечами:

– Скорей всего, так.

С мягким тихим смешком, а может быть, просто выдувая дым, Кордоба сказал:

– У вас ничего ценного с собой нет. Если что и было, отняли, когда взяли в плен.

Мартин дотронулся до жилетного кармана. Как ни странно, золотой был на месте. Когда обыскивали, забрали все, но второпях не нашли «максимилиан», зашитый за подкладку.

– Кое-что есть.

– Неужели? Да вы и впрямь счастливчик.

Кордоба далеко отшвырнул окурок, и раскаленный уголек прочертил прощальную дугу. Потом упал на землю и исчез во тьме.

На вершине холма красный горизонтальный луч рождающегося солнца ослепил Мартина. Он сощурился, постоял там, с отрадой чувствуя, как первое дневное тепло сушит все еще сыроватую одежду. Потом наклонился, еще постоял, согнувшись, пытаясь отдышаться.

Огляделся по сторонам. Трещали первые цикады. Небо из бледно-лилового становилось синим, кое-где тронутым белизной одиночных облаков, неподвижно висевших над далекими серыми холмами. Между ними пролегала долина, и казалось, что далекая, прямая, блестевшая на солнце колея железной дороги движется туда.

Мартин выпил дождевой воды, скопившейся в выбоине скалы. Он уже сутки ничего не ел и заморил червячка двумя опунциями – оборвал с них шипы, расколол камнем и впился в кисловатую мякоть. Потом, собираясь с силами, растянулся на земле. Когда поднялся, наметанным за время войны взглядом обвел окрестности. Железная дорога могла послужить хорошим ориентиром, но, спустившись в долину, он потерял бы ее из виду. Держаться рядом с ней было бы опасно, потому что она проходила вблизи Селайи. Самое разумное, рассудил Мартин, спускаться так, чтобы солнце было чуть левей, и держать направление на холмы.

Он двинулся по извилистой тропинке, петлявшей между скал, кустарника и редких деревьев. Становилось жарко, и он, сняв куртку, опоясался ее рукавами, а голову покрыл носовым платком с завязанными по углам узлами. Его мучила жажда, а вода больше не попадалась. Когда солнце стояло уже высоко, он прошел через густые черно-зеленые заросли акации. И оказался перед стоявшим на невысоком взгорке полуразрушенным кирпичным домиком под соломенной крышей. И решил обойти его стороной, когда услышал собачий лай. Сошел с тропинки, огибая домик по длинной дуге, и тут, не успев отпрянуть или повернуть, наткнулся на стадо коз.

Опираясь на длинный посох, на него смотрел пастух – крестьянин средних лет в белой одежде из грубого холста, в сандалиях уараче на ногах, в сомбреро из пальмового волокна: широкое обвисшее поле затеняло бронзовое лицо, иссеченное морщинами, глубокими, как шрамы, и с седыми волосами на подбородке.

Мартин понял, что просто продолжить путь будет неосторожно. И даже рискованно. Вскоре по его следам может появиться патруль – солдаты или руралес.

Он улыбнулся, стараясь сохранять спокойствие:

– День добрый.

Пастух ответил, и в голосе его звучало опасливое любопытство. Через плечо у него висела на ремне фляга, и Мартин, показав на нее, спросил с надеждой:

– Можно у вас попросить воды?

Пастух протянул ему калабасу, Мартин откупорил и стал жадно пить. Потом вернул ее пастуху, который внимательно разглядывал его кавалерийские сапоги, пузырящиеся на коленях грязные брюки, вылинявшую армейскую рубашку цвета хаки с большими карманами под жилетом, где не хватало половины пуговиц.

– Далеко ли идете? – спросил он.

Мартин показал куда-то на юго-восток:

– Туда.

Пастух кивнул так, словно этот неопределенный ответ вполне его устроил. Скрестив руки на рукояти посоха, повернул голову в сторону Селайи:

– Там, говорят, бои были?

Мартин после минутного колебания ответил утвердительно.

– Гремело сильно… Много народу полегло?

– Много.

Козопас не спросил, кто кого победил. Только снова кивнул, безразлично приняв это к сведению. Так поступают из вежливости. Потом куда-то показал своим посохом:

– А у нас тут козленочек народился.

16

Эпилог

В отеле «Палас» был файв-о-клок. Солнце, окрашивая в голубые, зеленые и золотистые тона стеклянный купол центральной ротонды, лило мягкий разноцветный свет на тех, кто сидел за столиками, – представительных мужчин, дам, подобных ожившим рисункам Пенагоса[52], шляпки и креповые туники, пристегнутые воротнички сорочек «Эрроу», галстуки, дымок турецких и американских сигарет, смешивавшийся с ароматом духов «Коти», туалеты от Уорта, от Пакен, от Шанель. Высоко держа подносы, проворно сновали по залу официанты в безупречных черных жилетах. Чаепития в «Паласе» не уступали тем, что устраивались в отеле «Ритц», на другой стороне площади Нептуна.

Мартин Гаррет поставил на стол пустой бокал и двумя пальцами потер правый висок. С тех пор как восемь лет назад он слетел с лошади в Селайе, его часто мучили мигрени. Угадав, что начинается очередной приступ, женщина, сидевшая рядом, накрыла ладонью его руку. Женщина эта была молода, изящна и стройна. Платье ее было выдержано в легких кремовых тонах, что было в большой моде, а из-под облегавшей голову шляпки-клош светились глаза цвета травы. Кольцо на безымянном пальце свидетельствовало, что она обручена.

– Тебе нехорошо, милый?

– Что? А-а, нет, все в порядке.

Мартин рассеянно улыбнулся ей и поглядел вокруг. В плетеных креслах разговаривали элегантные мужчины, нарядные барышни и роскошные дамы: одни сияли свежей девической прелестью, другие ослепляли расцветом зрелой красоты, порой поддерживаемой с помощью известных ухищрений. Обмахивались веерами, беседовали, флиртовали. Мужчины спорили о Хоселито и Бельмонте[53] или о преимуществах «паккарда-сингл-сикс» перед шестицилиндровой «испано-сюизой». За колоннадой, делившей зал надвое, грянул джаз-оркестр, и несколько юных пар устремились на танцпол, меж тем как их тучные маменьки скучающе обсуждали чаепития в «Ритце», в «Арменонвилле», в «Негреско», а также русских великих князей, ныне надевших в Париже ливреи швейцаров. Музыка была фоном для говора и гула голосов, смеха и звяканья льдинок в стаканах с long drinks.

– Прости, я тебя оставлю на минутку. Мне надо освежиться.

Мартин поправил узел галстука и поднялся, застегнул пиджак хорошо сшитого темно-серого костюма. Неторопливо направился в вестибюль, где располагались мужская и дамская комнаты. Попросил у служителя полотенце, намочил его под краном и приложил к вискам. Потом сухим полотенцем вытер влагу, снова поправил галстук, провел ладонью по волосам, с помощью бриллиантина зачесанным со лба назад. Посмотрелся в зеркало: в углах глаз появились неглубокие пока морщины, а прошедшие годы так и не стерли со скулы маленький шрам, к которому он до того привык, что перестал его замечать. Время и жизнь оставляют свои метки, подумал Мартин, скорчив рожу собственному отражению. Четыре месяца назад ему исполнилось тридцать шесть лет.

Сунув чаевые служителю, он вернулся в ротонду. В глубине джаз-банд, вдохновленный молодыми танцорами, завел лихой «авайен»[54], где главную тему вели контрабас и саксофон. Мартин пересекал ротонду, как вдруг, случайно взглянув налево, заметил несколько человек у входа в американский бар. Трое мужчин и женщина, которая, встретившись с ним глазами, удивилась не меньше, чем он. Мартин остановился в нерешительности, но, ободренный ее улыбкой, отважился подойти.

– Боже мой, – сказала она.

Она была все так же сухощава и стройна. Годы немного смягчили черты ее лица, остававшиеся, впрочем, столь же угловатыми и резкими: лишь в углах больших глаз цвета корицы и губ, не тронутых помадой, появились морщины. Ее платье цвета bleu nattier[55] было чуть длиннее, чем требовала мода, волосы убраны под шелковый тюрбан, на шее висело ожерелье из мелких кораллов.

– Сеньора Палмер, – сказал Мартин, пожимая протянутую ему руку.

– Прошу вас… Просто Диана.

– Ну разумеется… Простите, Диана.

Они смотрели друг на друга, словно не зная, что делать дальше. Но вот, спохватившись, она обернулась к своим спутникам, представила Мартина. Имя одного из них тот узнал – это был издатель очень популярного иллюстрированного испанского журнала с огромным тиражом.

– Сеньор Гаррет – мой давний друг, – сказала она, чуть поколебавшись. – Когда мы познакомились, он был горным инженером.

– Был и остался, – сказал Мартин.

Диана извинилась перед своими спутниками, и те вошли в бар без нее. Мартин и американка стояли снаружи и улыбались друг другу.

– Вы живете в этом отеле?

– Вчера заселилась.

– Вы по работе?

– Завтра уезжаю в Сантандер, буду брать интервью у короля дона Альфонса… Я сейчас работаю на «Лайф». – Она показала на бар. – Издатель «Бланко и Негро» был так любезен, что предоставил мне машину, шофера и фотографа.

Она смотрела на него с улыбкой задумчивой и, пожалуй, одобрительной. Потом передернула плечами, словно избавляясь от груза воспоминаний.

– А вы?

– Работаю в горнодобывающей компании… испано-бельгийской.

– Успешно?

– Да, с недавних пор. Пожаловаться не могу.

– Выглядите хорошо. Вы изменились.

– Постарел?

– Да нет, что за ерунда! Вы стали теперь… не знаю, как определить… более завершенным, что ли. Хочу сказать, время идет вам на пользу. Вы даже похорошели.

– И вы.

– Не льстите мне. – Она не без кокетства прикоснулась к лицу. – Время неумолимо.

Они не без волнения продолжали всматриваться друг в друга. Когда Диана улыбалась, морщинки у глаз и в углах рта становились заметней. Потом она вопросительно показала на свободный столик, но Мартин с сожалением развел руками, обернувшись туда, где его ждали. Диана проследила его взгляд:

– Ваша жена?

– Еще нет.

– Очень красивая.

– Вроде бы недурна…

– Дурака не валяйте! Она красавица.

Они посмотрели друг другу в глаза, не зная, что еще сказать. Диана вздохнула, собираясь проститься.

– Не буду вас задерживать… Приятная неожиданность – рада была увидеть вас спустя столько времени.

– Я тоже был очень рад.

Она хотела протянуть ему руку, но остановилась. И как будто припомнила что-то.

– Про Панчо Вилью слышали?

Мартин удивленно заморгал:

– Что именно?

– Неужели вы ничего не знаете?

– Да о чем?

Она ответила не сразу:

– Два дня назад его убили. В Паррале.

– Что?

– Вчера я получила телеграмму – подтвердилось.

Мартин почувствовал, как кровь стынет в жилах. Возникло полузабытое ощущение пустоты в груди.

– Кто его убил? – спросил он вдруг охрипшим голосом.

– Еще не известно. Кажется, была засада. Его расстреляли вместе с охраной.

Диана помолчала, давая ему осмыслить эти слова.

– Четыре года назад убили Сапату, – добавила она спустя миг. – А теперь пришел черед Вильи. Говорят, правительство опасалось, что они снова возьмутся за оружие.

Мартин молчал. Диана оглянулась и сказала с горькой улыбкой:

– Хорошо, что вы здесь, а не в Мексике… Она обречена и проклята, а виноваты в этом в значительной степени мы, американцы.

– И Логан погиб, – невпопад сказал вдруг Мартин.

– Кто? – удивилась Диана.

– Том Логан, рыжий гринго, который сопровождал вас в Хуаресе.

Диана напрягла память, но, кажется, тщетно.

– К сожалению, не помню… Так давно это было. Столько времени прошло.

– И столько войн случилось?

– Да. Сплошные войны и революции… Германия, Италия, Россия, Марокко…

Долгим взглядом она окинула столик, за которым сидела спутница Мартина. Та проявляла признаки нетерпения.

– Говорили, что после того, как мы с вами расстались в Веракрусе, вы не покинули Мексику.

– Так и было, – кивнул он.

– Примкнули к Панчо Вилье, кажется?

– Да.

– И что же, оправдала Мексика ваши ожидания?

– Конечно.

Диана улыбнулась отчужденно и едва ли не загадочно:

– Забавно… Вы кажетесь человеком безобидным, но достаточно взглянуть вам в глаза, чтобы понять – это не так. В них теперь читается вся ваша биография. Вам никогда не говорили об этом?

– К счастью, мы теперь все реже смотрим в глаза друг другу.

– Это верно, – согласилась она. – Вернуться туда не намереваетесь?

– Вернулся бы, наверно, будь она такой, как тогда.

Американка, прощаясь, протянула ему руку:

– Рада была с вами повидаться, сеньор Гаррет.

– Взаимно, сеньора Палмер.

Мартин возвращался к женщине, которая его любила. И чем ближе подходил он к столу, за которым его ждала безмятежная красота, сулившая если и не забвение, то покой и счастье, тем явственней слышал, как смолкают в зале голоса и музыка, как звучат в нем треск далеких выстрелов, стук копыт на галопе, крики людей, убивавших и умиравших с бесхитростной простотой, какая дарована лишь тем, кто наитием постиг естественные законы судьбы. И, проходя мимо столов, он видел за ними, а может быть, где-то в отдалении от них, в нереальном мире, как улыбаются ему Панчо Вилья, Хеновево Гарса, Макловия Анхелес, Йунуэн Ларедо, Хасинто Кордоба, Том Логан и он сам, молодой инженер Мартин Гаррет, когда-то в окрестностях Селайи поднявшийся с земли и молча шагнувший к расстрельной стенке. И сейчас наконец он благодарно смотрел в лица людей, которые сделали из него того, кем он стал и кем пребудет до конца своих дней.

Примечания

1

Эмилиано Сапата (1879–1919) – мексиканский революционер и военачальник, известный как Южный Аттила и Южный Вождь, возглавлял так называемую Армию освобождения Юга – отряды восставших крестьян; считается одним из символов борьбы мексиканских крестьян за справедливость. Франсиско (Панчо) Вилья (Хосе Доротео Аранго Арамбула, 1878–1923) – один из самых известных вождей Мексиканской революции. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Имеется в виду Максимилиан I Мексиканский (1832–1867) – младший брат австрийского императора Франца Иосифа, первый и единственный император Второй мексиканской империи (1863–1867), вступивший на престол по приглашению консерваторов и расстрелянный пришедшими к власти республиканцами.

3

Генерал Порфирио Диас (Хосе де ла Крус Порфирио Диас Мори, 1830–1915) – мексиканский диктатор, в общей сложности пробыл у власти тридцать лет и сто пять дней; этот период, кончившийся Мексиканской революцией, принято называть порфириатом.

4

Франсиско Мадеро (Франсиско Игнасио Мадеро Гонсалес, 1873–1913), известный как «Апостол Демократии» и «мученик», – мексиканский предприниматель, писатель, филантроп и политик. Был президентом Мексики с ноября 1911-го по февраль 1913-го, до военного переворота, известного как «Десять трагических дней».

5

Сотол – крепкий алкогольный напиток типа текилы: это название употребляется только в штате Чиуауа.

6

Гачупин (gachupín) – в Латинской Америке так называют испанцев, прибывших из Испании, в противовес местным уроженцам – креолам.

7

Паскуаль Ороско Васкес (1882–1915) – один из лидеров Мексиканской революции, позже, однако, поднявший восстание против Франсиско Мадеро.

8

Стопин – шнур, пропитанный легко воспламеняющимся веществом и служащий для передачи огня.

9

Чилорио – мексиканское блюдо, типичное для штата Синалоа на северо-востоке Мексики, жаркое из разобранной на волокна свинины, перцев и зелени.

10

Сольдадеры, или аделиты, – крестьянки, принимавшие участие в Мексиканской революции. Как правило, они сопровождали войска, готовили бойцам еду и ухаживали за ранеными, но немало было и тех, что сами принимали самое деятельное участие в боях.

11

Хосе Мария Текло Морелос-и-Павон (1765–1815) – национальный герой Мексики, католический священник, возглавивший борьбу мексиканцев за независимость.

12

Международный мост (англ.).

13

Живо! (англ.)

14

Здесь: произвол, беззаконие (англ.).

15

Тако – кукурузные лепешки, свернутые трубочкой.

16

Руралес (исп. «сельские») – конная сельская полиция, действовавшая в Мексике в 1861–1914 годах.

17

Чарро (charro) – мексиканский наездник; его традиционный, обессмерченный кинематографом костюм включает в себя вышитый жакет, узкие брюки и широкополую шляпу сомбреро.

18

Шоу должно продолжаться (англ.).

19

Хосе Мария Лейва (1877–1956) – мексиканский военный, член Либеральной партии; в 1911 году с тридцатью повстанцами занял город Мехикали, с чего началась кампания по освобождению штата Нижняя Калифорния.

20

Мескаль – водка из листьев агавы.

21

Соверен – английская золотая монета в один фунт стерлингов.

22

Утка с апельсинами (фр.).

23

Имеются в виду пышные торжества по случаю столетия начала борьбы за независимость Мексики (сентябрь 1910 года).

24

Публий Вергилий Марон. Энеида. Книга III, 57. Перев. С. Ошерова.

25

Там видно будет (англ.).

26

Мигель Грегорио Антонио Игнасио Идальго-и-Костилья Гальяго Мондарте Вильясеньор, более известный как падре Идальго или Отец Родины (1753–1811), – католический священник, начавший войну за независимость Мексики от испанского владычества.

27

Висенте Рива Паласио (1832–1896) – мексиканский журналист, писатель, юрист и политический деятель, автор театральных пьес и романов о Мексике так называемых межвоенных времен.

28

Гай Валерий Катулл. Книга Катулла Веронского, 85.

29

Ксенофонт. Анабасис. Книга первая, глава X. Перев. М. Максимовой.

30

Атоле (на языке науатль «водянистый») – густое питье или жидкая каша из кукурузной муки и воды с разнообразными добавками, используется в пищу с доиспанских времен.

31

«Любовь запрещает тебе» (ит.) – ария графа Лориса Ипанова из оперы Умберто Джордано «Федора» («Fedora», 1898), акт II.

32

Бриска, бриско – карточная игра, разновидность виста.

33

«Скорый поезд» («El tren expreso», 1879) – поэма испанского поэта Рамона де Кампоамора (1817–1901).

34

Дама Нелли Мельба (Хелен Портер Митчелл, 1861–1931) – австралийская певица, сопрано, добившаяся невероятного признания. Была одной из двух певиц, чье пение впервые записали на фонограф (и поначалу осталась крайне недовольна результатом). В честь Мельбы знаменитый кулинар Огюст Эскофье создал десерт «Персик Мельба» и тонкий гренок «Мельба».

35

Французский десерт, мороженое на бисквитной подложке, покрытое взбитыми яичными белками.

36

На самом деле цитируется «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» Мигеля де Сервантеса, часть 2, перев. Н. Любимова.

37

Стреляйте первыми, господа французы (фр.). Имеется в виду полулегендарный эпизод битвы при Фонтенуа (1745), когда французы и англичане уступали друг другу право первого выстрела.

38

Герильеро – в латиноамериканских странах так называли бойцов партизанских вооруженных групп сопротивления.

39

Четверостишие из популярной народной песенки.

40

Имя уже упоминавшейся выше Малинче, полулегендарной индианки, возлюбленной, переводчицы и сподвижницы завоевателя Мексики Энрике Кортеса, стало нарицательным.

41

«Рай» (исп.).

42

«Маленький Париж» (искаж. фр.).

43

Традиционный мятный джулеп – коктейль из бурбона, листьев мяты, сахара и газированной воды.

44

«Я так плакал» (фр.) – популярный вальс, написанный итало-американским композитором Джозефом (Джузеппе) Рико на стихи французского автора песен Жоржа Милланди в 1907 году.

45

«Время вишен» (фр.) – песня, написанная в 1868 году Антуаном Ренаром на стихи Жана Батиста Клемана (1866).

46

«Но вишен деньки, / увы, коротки» (фр.).

47

Генерал Хосе Мария Майторена Тапиа (1867–1948) – мексиканский военный, участник революции. Венустиано Карранса де ла Гарса (1859–1920) – мексиканский государственный и политический деятель, впоследствии глава правительства конституционалистов (1914–1917), президент Мексики (1917–1920).

48

Здесь: вонь войны (англ.).

49

Бенхамин Аргумедо (1874–1916) – бригадный генерал, последовательный противник президента Мадеро и Франсиско Вильи.

50

Конвенция Агуаскальентеса – встреча Венустиано Каррансы с лидерами мексиканской революции, была созвана 1 октября 1914 года и продлилась до 9 ноября 1914 года; первоначально планировалась в Мехико, но потом была перенесена в город Агуаскальентес, в честь которого и названа.

51

Первый куплет «Аделиты» («La Adelita»), песни времен Мексиканской революции о любви верной сольдадеры к молодому сержанту.

52

Рафаэль де Пенагос Салабардо (1889–1954) – испанский художник и иллюстратор, яркий представитель ар-деко.

53

Хоселито (Хосе Гомес Ортега, 1895–1920) и Бельмонте (Хуан Бельмонте Гарсия, 1892–1962) – знаменитые испанские тореро, соперничавшие друг с другом.

54

Гавайский (искаж. фр.).

55

Глубокий и матовый оттенок сине-голубого цвета, светлее, чем цвет морской волны (фр.).

Content

Артуро Перес-Реверте
Революция

1 «Банк Чиуауа»

2 Мосты Сьюдад-Хуареса

3 Золото полковника Вильи

4 Монаший Бугор

5 «Дом с изразцами»

6 Встреча на Сокало

7 Известия о революции

8 Дело чести

9 Десять дней в феврале

10 Дорога на Веракрус

11 За рекой Браво

12 Холмы Сакатекаса

13 Завтрак в «Санборнсе»

14 Равнины Селайи

15 Последнее задание

16 Эпилог

Примечания