Джон Гоуди

Пелхэм, Час Двадцать Три

Глава 1

Стивер

Стивер стоял на южной платформе местной линии на пересечении Лексингтон-авеню с 59-й улицей и мял жвачку мягкими движениями тяжелых челюстей, как охотничья собака, приученная крепко держать дичь, её не повреждая.

Его поза казалась расслабленной, но одновременно собранной, низкий центр тяжести и какая-то внутренняя уверенность придавали ему солидности. На нем был тщательно застегнутый на все пуговицы синий дождевик и сдвинутая на лоб темно-серая шляпа. Сдвинута она была не небрежно, а аккуратно, так что поля нависали надо лбом и на глаза падала косая тень. Седые бакенбарды и волосы на затылке резко контрастировали со смуглым лицом и казались неожиданными для человека, которому явно было немного за тридцать.

Судя по виду цветочной коробки у него в руках можно было предположить, что в ней богатый, даже потрясающе роскошный букет цветов, явно для подарка по случаю какой-то годовщины, которая бывает раз в жизни, или для того, чтобы загладить какой-то ужасный грех. Если у кого-либо из пассажиров на платформе и появлялось желание улыбнуться при виде небрежно державшего её невзрачного мужчины, уставившегося в грязный потолок, то быстро пропадало. Он был явно не из тех, кому часто улыбаются.

Стивер не двигался, не подавал никаких признаков нетерпения и вообще по нему не было заметно никакой реакции, когда послышались первые дальние отзвуки приближавшегося поезда, постепенно нараставшие до привычного шума. И вот, сверкая четырьмя глазами — желтым и белым верхними габаритными огнями и двумя фарами, отбрасывавшими острые пучки белого света, — поезд Пелхэм Час Двадцать Три с грохотом влетел на станцию. Заскрипели тормоза, поезд замер, двери распахнулись.

Стивер стоял так, что оказался точно против центральной двери пятого вагона — всего в поезде их было десять. Он вошел в вагон, свернул налево и неспешно направился к отдельному двухместному сидению сразу за кабиной кондуктора. Там было свободно. Он сел, поставил цветочную коробку между ног и равнодушно уставился в спину кондуктора, который далеко высунулся из своего окна и оглядывал платформу.

Руки Стивера с очень широкими ладонями и короткими толстыми пальцами легли на цветочную коробку. Двери закрылись, поезд резко тронул с места, заставив пассажиров сначала откинуться назад, потом податься вперед. Стивер, с виду ни за что не державшийся, почти не шелохнулся.

Райдер

Райдер на какую-то долю секунды придержал свой жетон — пауза была совершенно неприметна для глаза, но его сознание её зафиксировало — прежде чем опустить его в щель и пройти турникет. По пути к платформе он проанализировал свою заминку. Нервы? Чепуха. Может быть, раздумье, даже какой-то обет в канун схватки — и ничего больше. Мы либо живем, либо умрем.

Держа в левой руке коричневый чемодан, а в правой — тяжелую сумку, он вышел на платформу станции на 28-й улице и прошел к её южному концу. Там у края платформы на табличке была нарисована черная цифра 10 на белом фоне, что означало: здесь останавливается головная часть десятого вагона. Как обычно, там топталось несколько человек из числа охотников за конечными вагонами, как он называл таких людей. Один самый прыткий зашел далеко за табличку с цифрой 10, так что когда подойдет поезд, ему придется бежать обратно. Охотники за головными и последними вагонами, как он давно уже определил для себя, выражают одну из главных черт человеческой натуры: неосознанное желание быть первыми, бежать впереди толпы просто для того, чтобы оказаться впереди.

Райдер расслабился и прислонился к стене; чемодан и сумку он поставил по бокам, так чтобы ощущать их краем ботинка. Его синий дождевик только чуть касался стены, но даже такой контакт оставил на нем следы пыли и грязи и даже, возможно, частички свеженаложенной раздражающей красной губной помады или даже более раздражающей горечи или иронии. Пожав плечами, он решительно надвинул поля темно-серой шляпы на спокойные серые глаза. Глубоко сидевшие в костлявых глазных впадинах, они делали его лицо более аскетичным, чем можно было сказать при виде круглых щек и припухлостей вокруг губ. Большую часть веса он перенес на стену и засунул руки в глубоко прорезанные карманы плаща. Один ноготь зацепился за нейлоновую подкладку. Другой рукой он осторожно придержал нейлон снаружи около кармана, высвободил палец и вытащил руку.

Легкий гул перешел в грохот, и мимо северной платформы промчался экспресс, мелькая между колонн огнями, как в плохом кинофильме. Мужчина, стоявший у края платформы, взглянул на исчезающий экспресс, а потом повернулся к Райдеру, словно в поисках поддержки и сочувствия. Райдер равнодушно взглянул на него с тем выражением лица, которое было характерной маской любого пассажира подземки, любого жителя Нью-Йорка. А, может быть, это и было подлинное лицо любого нью-йоркца, с которым тот рождался — или обретал его вне зависимости от того, где бы он ни родился — доказав свои права на звание добропорядочного местного жителя?

Мужчина столь же равнодушно отвернулся и зашагал по платформе, что-то недовольно бормоча. За его спиной, за четырьмя парами рельсов, северная платформа представляла собой унылое зеркальное отражение южной: кафельный прямоугольник с надписью «28-я улица», грязные стены, серый пол, отчаявшиеся или нетерпеливые пассажиры, охотники за первыми или последними вагонами (и в чем же заключается их цель?)…

Шагавший по платформе мужчина у её края внезапно повернулся, наступил на желтую линию, согнулся и заглянул вниз на рельсы. В конце платформы стояло ещё трое любопытных, пристально вглядывавшихся во тьму туннеля. Райдер услышал шум приближающегося поезда и увидел, как любопытные отступили назад, но всего лишь на несколько дюймов, неохотно уступая место и осторожно бросая вызов поезду, как бы предлагая ему напасть, если осмелится.

Поезд въехал на станцию и остановился точно у висевшей на стене таблички. Райдер взглянул на часы. Скоро два. Осталось десять минут. Он отошел от стены, повернулся и принялся изучать ближайший рекламный щит. Попался старый знакомый, с рекламой хлеба фирмы «Леви». Впервые он его увидел, когда тот только что установили, ещё чистый, без всяких надписей. Однако почти тотчас же плакат стал собирать всякого рода надписи (или повреждения, как это называлось на официальном языке). На нем был изображен негритенок, жующий хлеб фирмы «Леви», и надпись гласила:

«НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО БЫТЬ ЕВРЕЕМ, ЧТОБЫ ЛЮБИТЬ ПРОДУКТЫ ФИРМЫ „ЛЕВИ“».

Ниже шла сердитая надпись красной шариковой ручкой:

«НО НУЖНО БЫТЬ НИГГЕРОМ, ЧТОБЫ ЖУЛЬНИЧАТЬ И КОРМИТЬ СВОИХ МАЛЕНЬКИХ ЧЕРНЫХ УБЛЮДКОВ».

Ниже этой надписи большими буквами, словно чтобы смягчить её агрессивность некоторой дозой благочестия, было выведено:

«ИИСУС СПАСЕТ».

Потом другой рукой, не зло и не ласково, словно рукой человека, стоящего над схваткой, было добавлено:

«ЗАТЕРТЫЕ ШТАМПЫ».

Далее следовали ещё три надписи, смысла которых Райдер так и не смог уяснить:

ИДЕНТИФИКАЦИЯ ГОЛОСА НЕ ДОКАЗЫВАЕТ СОДЕРЖАНИЯ РЕЧИ. ПСИХИАТРИЯ ПОСТРОЕНА НА РОМАНАХ.

ДОЖДЕВЫЕ ЧЕРВИ ВЫЗЫВАЮТ ТОШНОТУ.

В следующей надписи снова проступала идеология: на удар ответили ударом:

МАРКС — СВИНЬЯ, ТАКАЯ ЖЕ СВИНЬЯ ИИСУС ХРИСТОС,

ЧЕРНЫЕ ПАНТЕРЫ ТОЖЕ СВИНЬИ, ВСЕ СВИНЬИ, И Я ТОЖЕ.

Райдер подумал, что в таком виде этот щит стал истинным гласом народа, публично высказывавшегося о том, что его беспокоит, и никогда не задумывавшегося, заслуживает ли это беспокойство, чтобы его услышали.

Он отвернулся от щита и посмотрел вслед уходящему со станции поезду. Потом снова оперся спиной о стену, встав между чемоданом и сумкой и небрежно глянул вдоль платформы. К нему направлялся человек в синей форме, судя по нашивкам, сотрудник транспортной полиции. Он быстро отметил некоторые детали: одно плечо у того было несколько ниже другого, так что казалось, он к чему-то прислушивается, густые курчавые рыжие бакенбарды спускались на дюйм ниже мочек ушей… Не дойдя примерно одного вагона, транспортный полицейский остановился, взглянул на него и решительно отвернулся. Потом скрестил руки на груди, развел их и снял фуражку. Волосы у него на макушке были рыжевато-каштановыми, чуть темнее, чем на бакенбардах, и примяты. Он заглянул в фуражку, водрузил её на голову и снова скрестил руки.

По ту сторону путей на северную платформу прибыл местный поезд, остановился, потом двинулся дальше. Транспортный полицейский повернул голову и обнаружил, что Райдер смотрит на него. Тотчас же он уставился прямо перед собой и выпрямил спину. Опущенное плечо приподнялось, осанка выправилась.

Бад Кармоди

Предполагалось, что как только поезд отойдет от станции, кондуктор выйдет из своего убежища в кабине, выдаст соответствующую информацию и вообще окажет необходимую помощь, как того требуют правила общественного транспорта. Бад Кармоди прекрасно знал, что лишь немногие кондуктора следуют инструкциям. В большинстве случаев они просто сидят в кабине и смотрят на проносящиеся мимо бесцветные стены. Но он не так относился к своей работе. Он делал все в строгом соответствии с правилами и более того: ему нравилось иметь опрятный вид, ему нравилось улыбаться и отвечать на немые вопросы. Он любил свою работу.

Бад Кармоди считал свою привязанность к железной дороге наследственной. Один из его дядюшек был машинистом (он недавно ушел на пенсию после тридцати лет службы), и Бад ещё мальчиком им восхищался. Изредка, — обычно во время спокойных воскресных рейсов — дядя тайком проводил его к себе в кабину и даже позволял трогать ручки управления. Так ещё с детства Бад мечтал стать машинистом. Сразу после окончания средней школы он прошел проверку на пригодность к гражданской службе, что давало ему возможность стать кондуктором или водителем автобуса. Хотя зарплата у водителя автобуса была выше, он на это не купился; все его мысли были о железной дороге. Теперь, после шестимесячной службы кондуктором — до её окончания оставалось всего сорок дней — он получит возможность сдать экзамены на машиниста.

Но вообще-то он неплохо провел это время. Работу он начал с самых азов, и получил удовольствие даже от обучения — двадцать восемь дней на курсах, потом неделя поездок под наблюдением инструктора. Метсону, присматривавшему за ним во время этих поездок, оставался только год до выхода на пенсию. Он был неплохим инструктором, но ему до смерти надоело это занятие, и он был ужасным пессимистом насчет будущего железной дороги. Старик предсказывал, что через пять лет постоянными пассажирами станут одни ниггеры и цветные; возможно, даже управлять поездами будут тоже они.

Метсон был ходячей энциклопедией всяких ужасных историй, так что если принимать его россказни всерьез, работа в поезде метро была только чуть менее опасной, чем служба во Вьетнаме. По его словам, кондуктору ежечасно грозило тяжелое увечье, а может быть даже и смерть, и следовало благодарить судьбу, если удавалось благополучно протянуть хотя бы день.

Ужасные истории рассказывали многие старые кондукторы и даже некоторые молодые, и хотя Бад не имел оснований им не верить, с ним самим никаких неприятностей не случалось. Конечно, ему случалось конфликтовать с пассажирами, но этого следовало ожидать. Кондуктор был у всех на виду, так что естественно он был в ответе за все, что шло не так. Если не считать неприязненных взглядов и оскорблений, ему не доводилось пережить ничего, о чем любили поговорить старожилы: на него никто не плевал, никто его не бил, не грабил, не пырял ножом, на него не блевали пьяные, не нападали толпой школьники, никто из стоявших на платформе не бил его по лицу, когда он высовывался из окна в момент оправления поезда.

А ведь существовал миллион ужасных историй о кондукторе, которому ткнули пальцем в глаз, так он его лишился; о другом кондукторе, которому кулаком сломали нос; и ещё об одном, которого схватили за волосы и чуть было не вытащили из окна…

— 51-я улица, остановка «51-я улица».

Бад произнес эти слова в микрофон чистым веселым голосом, и ему доставило удовольствие, что его слышат одновременно во всех десяти вагонах. Когда поезд въехал на станцию, он вставил свой коньковый ключ (на самом деле он назывался барабанным, но все называли его коньковым) в гнездо на нижней части пульта управления и повернул его направо. Потом вставил дверной ключ и, едва поезд остановился, нажал на кнопки, чтобы открыть двери.

Затем он высунулся из окна, чтобы убедиться, что все пассажиры вышли и вошли, а после того закрыл двери, сначала задние, потом — передние. Потом взглянул на панель управления, индикаторы на которой показывали, что все двери закрыты и заперты.

Поезд тронулся, и он снова высунулся из окна, чтобы посмотреть, как это предписывалось правилами, не зацепило ли кого. Большинство кондукторов со стажем этого не делали из болезненного страха, что в этот момент на них могут напасть.

— Гранд Централь — следующая остановка. Следующая остановка — Гранд Централь.

Бад вышел из кабины, остановился возле аварийного выхода, скрестил руки на груди, и внимательно оглядел пассажиров. Это был его любимый способ скоротать время. Он играл в своеобразную игру, пытаясь представить по внешности, какой образ жизни они ведут, какой работой занимаются, сколько зарабатывают, где и как живут, и даже куда направляются. Это было нетрудно, когда речь шла о мальчишках-посыльных, женщинах, похожих на домашних хозяек, прислугу или секретарш, или стариках-пенсионерах. Но с другими, особенно состоятельной публикой, возникали проблемы. Ведь прилично одетый мужчина мог оказаться и учителем, и адвокатом, коммерсантом или банковским служащим.

Правда, если не считать часов пик, не так много состоятельных людей пользовались услугами компании ИРТ, предпочитая компании БМТ и ИНД. Почему так происходило, он объяснить не мог. Может быть, это определялось маршрутами, или более приличными районами — кто знает? Может быть, причина в том, что компания ИРТ была самой старой и хуже других оснащенной (вот почему его обучение заняло только двадцать восемь дней — в других компаниях оно продолжалось тридцать два), но как это докажешь?

Он уперся, чтобы стоять поустойчивее (хотя ему нравилось само движение и свое умение к нему приспосабливаться, как делают моряки на качающейся палубе) и сосредоточил внимание на мужчине, сидевшем лицом к кабине. Удивляли его габариты, собственно, ширина — он был не слишком рослым — и седина. Мужчина был прилично одет, на нем был темно-синий плащ и новая шляпа, ботинки тщательно начищены, так что он явно не посыльный, несмотря на стоявшую у него между ног большую коробку для цветов. Значит, он сам купил кому-то цветы и хочет лично их доставить. По его простому грубому лицу трудно было представить, что такой человек может покупать цветы. Но нельзя судить о книге по обложке, это и делает жизнь интересной. Он мог быть кем угодно — преподавателем колледжа, поэтом…

Поезд начал тормозить, пол ушел из-под ног. Бад перестал ломать над этим голову и вошел в кабину.

— Станция Гранд Централь. Пересадка на экспресс. Гранд Централь…

Райдер

Много лет назад Райдер разработал несколько теорий насчет страха; если быть точным, то две. Первая заключалась в том, что с ним следует обращаться так, как делает хороший игрок в крикет у ворот с низко идущим мячом; он не ждет, когда тот подлетит к нему, а идет навстречу, чтобы форсировать ситуацию. Райдер справлялся со страхом, глядя ему прямо в лицо. Вот и вместо того, чтобы глядеть по сторонам, он смотрел прямо на полицейского. Полицейский ощутил его испытующий взгляд и повернулся к нему, но тут же поспешно отвел глаза. После этого, как-то неловко выпрямившись, он смотрел уже только перед собой. Лицо его слегка порозовело, Райдер заметил, что он слегка вспотел.

Вторая теория Райдера состояла в том — и полицейский очень удачно её иллюстрировал — что в трудных ситуациях люди переживают стресс, потому что сами этого хотят. Они требуют сострадания к своей беспомощности, как собака опрокидывается на спину перед злым и более сильным псом. Они выставляют свои слабости на всеобщее обозрение, вместо того, чтобы с ними справиться. Райдер был убежден, что когда человек готов непроизвольно обмочить штаны, он просто демонстрирует свой страх в такой степени, как ему хочется, или как он позволяет показать.

Теории Райдера вытекали из очень простой философии, которая управляла его жизнью, и о которой говорил он крайне редко. Даже под давлением друзей. Особенно под давлением, дружеским или любым иным. Он вспомнил разговор с врачом в Конго. С окровавленной ногой он доковылял до полевого медпункта, чтобы вынуть пулю, угодившую в бедро. Врач оказался хрупким и забавным индусом; одним взмахом хирургических щипцов он извлек из тела круглый кусочек металла, попавший туда на излете. Этого человека интересовала не форма, а сущность, у него были свои принципы, что никак не объясняло, почему он участвует в бессмысленной локальной африканской войне между двумя беспорядочными ордами ниггеров с безумными глазами.

Если не говорить о деньгах.

Не говорить? Но это вполне веская причина.

Врач подержал окровавленный кусочек металла, осмотрел его, прежде чем бросить в таз, потом склонил голову на бок и спросил:

— Это вас называют «капитан Стальной осел»?

На погонах у него были звезды майора; правда вряд ли звание много значило в этой странной армии, если не считать того, что говорило о размере жалования. Врач получал на пару сотен больше него.

— Простите, — перебил Райдер. — Вы посмотрели на осколок. Он железный?

— Не злитесь, — врач соорудил повязку вокруг раны, потом заменил её на меньшую. — Это простое любопытство. Вы здесь заработали известную репутацию.

— Чем же?

— Бесстрашием. — Он пристроил повязку на место, ловко орудуя изящными коричневыми пальцами. — Или безрассудством. На этот счет есть разные мнения.

Райдер пожал плечами. В углу медицинской палатки полуобнаженный чернокожий солдат, скорчившийся на носилках, стонал негромко, но непрерывно. Врач посмотрел на него тяжелым взглядом, и тот замолчал.

— Мне интересно было бы услышать ваше собственное мнение на этот счет, — сказал врач.

Райдер снова пожал плечами, глядя, как коричневые пальцы накладывают на повязку пластырь. Подождем, когда пластырь будет отрываться вместе с волосами. Это будет тест на храбрость.

Врач остановился, поднял глаза и ухмыльнулся.

— Майор, вам наверняка довелось повидать куда больше, чем мне. Я полагаюсь на ваш опыт.

Врач доверительно заметил:

— Нет такого качества — бесстрашие. Безрассудство — да. Бесшабашность. Некоторые так и рвутся умереть.

— Вы имеете в виду меня?

— Я не могу сказать точно, вас не зная. Все, что я знаю — это только слухи. Теперь можете надеть штаны.

Райдер посмотрел на кровавое пятно на брюках, прежде чем надеть их.

— Очень жаль, — вздохнул он. — Я рассчитывал услышать ваше мнение.

— Я не психиатр, — виновато оправдывался врач. — Мне просто было любопытно.

— Но не мне. — Райдер поднял свой стальной шлем, наследство вермахта, оставшееся после второй мировой, и надел его, прочно нахлобучив так, что короткий козырек закрыл глаза. — Я совершенно не любопытен.

Майор покраснел, но потом решительно улыбнулся.

— Ладно, думаю, я понимаю, почему вас называют «капитан Стальной Осел». Берегите себя.

Разглядывая расстроенное лицо транспортного полицейского, Райдер подумал: я мог бы ответить тому врачу-индийцу, но он бы меня наверняка не понял и подумал, что я говорю о реинкарнации. Мы либо живем, либо умираем, майор, вот вся моя простая философия. Либо мы живем, либо умираем. Этого не бесстрашие и не безрассудство. Это не означает, что люди стремятся к смерти или не видят ничего таинственного в смерти и не ощущают её как потерю. Это просто ликвидирует большинство жизненных проблем, просто сводит главную неопределенность жизни к простой формуле. Никакого мучительного самокопания, просто четкая глубина слов «да» или «нет». Либо мы живем, либо умираем.

Поезд прибыл на станцию. Возле полицейского, точно под табличкой с номером 8, один из жаждущих попасть на поезд так сильно наклонился вперед, что казалось, сейчас упадет. Райдер напрягся и шагнул к нему, чтобы оттащить, подумав при этом: — Нет, не сегодня, не сейчас.

Но мужчина в самый последний миг шагнул назад, взмахнув руками в запоздалом приступе испуга. Поезд остановился и двери открылись.

Полицейский шагнул внутрь.

Райдер посмотрел на машиниста. Тот сидел на металлическом стуле, облокотившись на полуоткрытое окно. Он был темнокожим… Нет, — подумал Райдер, — наверно неправильно назвать его темнокожим, это слово носит скорее политический оттенок; на самом же деле он был просто смуглым. Машинист равнодушно зевнул, прикрыв рот рукой, без всякого интереса выглянул из своего окна, потом посмотрел на пульт управления, на котором, как и у кондуктора, загорались лампочки, когда двери закрывались и запирались.

Поезд тронулся. В расписании он значился как «Пелхэм Час Восемнадцать» — в соответствии с простой и эффективной системой, по которой поезд обозначался названием станции отправления и временем отправления с нее. Поскольку поезд вышел со станции Пелхэм Бей Парк в один час восемнадцать минут пополудни, он и значился как «Пелхэм Час Восемнадцать». На обратном пути с конечной южной станции маршрута — станции Бруклин Бридж, он будет значиться как «Бруклин Бридж Два Четырнадцать».

По крайней мере, — подумал Райдер, — так бы было в обычный день. Но сегодняшний день был необычным; сегодня должно было произойти серьезное нарушение обычного графика.

В тот момент, когда мимо промчался третий вагон, Райдер заметил транспортного полицейского. Тот прислонился к стойке, и его правое плечо оказалось ниже левого, причем настолько, словно он стоял на наклонной плоскости. А если бы он не сел в поезд? У них был условленный сигнал об отмене операции в случае внезапной опасности. Нужно ли было воспользоваться этим сигналом? Следовало отказаться от операции, чтобы повторить её в другой день?

Он почти незаметно покачал головой. Не было никакой нужды ломать голову. То, что можно сделать, не считается, считается только то, что сделано.

Последний вагон поезда миновал платформу и скрылся в туннеле, ведущем в сторону двадцать третьей улицы. Появились новые пассажиры. Первым вошел молодой негр с кожей цвета горького шоколада, изумительно смотревшийся в небесно-голубой накидке, брюках в красную и голубую клетку, коричневых башмаках с трехдюймовыми каблуками и черном кожаном берете. Он свободно и уверенно вошел, важно прогулялся вдоль платформы и остановился точно у отметки, означавшей место остановки десятого вагона. Почти тотчас же склонился над путями и недовольно уставился в северную сторону.

Спокойно, братец, — подумал Райдер, — Пелхэм Час Двадцать Три должен прибыть меньше чем через пять минут, и нехорошо, если он придет раньше.

Молодой негр неожиданно обернулся, словно почувствовав, что за ним наблюдают. Он в упор вызывающе глянул на Райдера, белки его глаз ярко светились. Райдер равнодушно взглянул на него и подумал: — Расслабься, братец, береги энергию, она тебе может пригодиться.

Уэлкам

На станции Гранд Централь сигнал из трех желтых огней по горизонтали требовал остановиться. Поезд Пелхэм Час Двадцать Три послушно замедлил ход, пропуская догоняющий экспресс; его двери распахнулись.

Джо Уэлкам торчал на платформе уже пятнадцать минут и нервничал, проверяя по своим часам прибытие и отправление местных поездов, сердито поглядывая на экспрессы и возмущаясь их полной бесполезностью. Разволновавшись, он отошел футов на тридцать-сорок от своего поста, посматривая попеременно то на женщин на платформе, то на собственное отражение в зеркалах торговых автоматов. Женщины как на подбор были некрасивы, что заставило его скривить губы в презрительной ухмылке. Больше удовольствия доставлял ему собственный вид — симпатичное дерзкое лицо, оливковая кожа только немного бледнее обычного, какой-то странный огонь в темных глазах. Теперь, когда он привык к бороде и бакенбардам, спускавшимся до самых губ, те начали ему нравиться. Они чертовски здорово сочетались с его мягкими блестящими черными кудрями.

Услышав, что прибывает Пелхэм Час Двадцать Три, Джо Уэлкам вернулся к последнему вагону. Он весьма щегольски смотрелся в синем дождевике, слегка перетянутом в поясе и только дюйм-другой не достававшем до колен. На нем была темно-серая шляпа с узкими загнутыми полями и яркой желтой кокардой на ленте. Когда поезд остановился, он вошел в последнюю дверь вагона, оттолкнув трех-четырех пытавшихся выйти пассажиров. Его чемодан в черно-белую полоску угодил в колено молодой пуэрториканки. Она косо осуждающе взглянула на него и что-то буркнула.

— Ты что-то мне сказала, мексикашка?

— Почему не смотришь, куда идешь?

— Убери свою коричневую попку, ладно?

Девушка собралась было что-то сказать, но, заметив его жесткую улыбку, передумала. Она поспешила покинуть вагон, возмущенно оглядываясь через плечо.

К другой стороне платформы подошел экспресс, несколько пассажиров из него перешли в местный поезд. Уэлкам свернул в конец вагона и зашагал вперед, поглядывая на пассажиров, сидевших по обе стороны прохода. Затем он прошел в следующий вагон; в тот момент, когда он закрывал за собой дверь, поезд тронулся, неожиданно дернувшись, так что он чуть не полетел. С трудом удержавшись на ногах, он выругался в адрес машиниста, находившегося за восемь вагонов от него.

— Черт тебя подери, где тебя учили так водить этот поганый поезд?

Посматривая по сторонам, Уэлкам пошел дальше, продолжали изучать глазами пассажиров. Простой народ. Простачки. Никаких полицейских, во всяком случае никого, кто смахивал бы на героя. Он продолжал уверенно двигаться вперед, и звуки его шагов заставляли настораживаться. Ему доставляло удовольствие видеть, сколько обращено к нему глаз, и ещё большее удовольствие, когда он заставлял эти глаза опускаться, словно сбивая их, как мишени в тире. Он никогда не промахивался. Бах, бах, — и одни за другими они опускались. Все из-за его глаз. Occhi violenti[1] — как говаривал дядюшка. Жестокий взгляд, и он знал, как им пользоваться, знал, как заставить людей намочить штаны.

В дальнем конце пятого вагона он заметил Стивера и посмотрел на него, но Стивер его игнорировал, физиономия его оставалась бесстрастной и отсутствующей. По пути в следующий вагон Уэлком слегка задел кондуктора, молодого парня в аккуратно отглаженной синей форме с до блеска начищенной золотой кокардой транспортного управления. Джо заторопился и добрался до первого вагона в тот момент, когда поезд стал замедлять ход. Там он прислонился спиной к дверям и поставил чемодан на пол между ног.

— Тридцать третья улица, остановка «Тридцать третья улица».

Голос у кондуктора был высоким, но сильным, усилитель делал так, что он звучал, как голос крупного мужчины. На самом деле это был бледный рыжеватый худой паренек, и Уэлкам подумал, что если двинуть его в челюсть, она хрустнет, как фарфоровая чашка. Картина челюсти, разлетавшейся на мелкие куски, как хрупкая чайная чашка, показалась ему весьма привлекательной. Потом он нахмурился, вспомнив Стивера, сидевшего словно пень с цветочной коробкой между ног. Этот Стивер смахивает на тупую обезьяну. Груда мышц, но ничего кроме; наверху у него явно пусто. Хотя и с цветочной коробкой.

Несколько пассажиров вышли из вагона, вместо них вошли новые. Уэлкам заметил Лонгмена, сидевшего неподалеку от кабины машиниста. Ведь в вагоне семьдесят два фута длины, верно? Семьдесят два фута, и на них сорок четыре сидения. Вагоны компаний БМТ и ИНД, которые обычно называют отделами Б-1 и Б-2 (компания ИРТ именуют отделом А, верно?), имеют длину семьдесят пять футов, и в них шестьдесят пять сидений. Черт возьми, зачем ему нужно было зазубривать всю эту чепуху? Совершенно ни к чему.

Когда двери уже стали закрываться, какая-то девушка придержала их плечом и проскользнула внутрь. Уэлкам с интересом взглянул на нее. Мини-юбка из тех, что короче не бывает, длинные ноги в белых туфельках и симпатичная круглая попка. Пока весьма неплохо, — подумал Уэлкам, — а теперь давайте посмотрим, как все это выглядит спереди. Он улыбнулся, так как в этот момент она обернулась, и внимательно осмотрел большие груди, торчащие из под чего-то бледно-розового, похожего на свитер, под коротеньким зеленым жакетом, неплохо гармонирующим с крохотной юбкой. Большие глаза, тяжелые накладные ресницы, широкий яркий рот с явно избыточным количеством ярко-красной помады, длинные черные волосы, спадающие из-под шляпки с плоской тульей и загнутыми с одной стороны полями, из тех, что носят обычно жрицы любви. Австралийская? Анзакская. Да, анзакская шляпка.

Девушка села в передней половине вагона, и когда скрестила ноги, крохотная юбка задралась почти до шеи. Неплохо. Он сосредоточился на длинных ногах и бедрах и мысленно представил себе, как они обовьются вокруг его шеи. Для начала.

— Двадцать восьмая улица, — ангельским голосом пропел кондуктор. — Следующая остановка — двадцать восьмая улица.

Уэлкам крепко оперся боком на бронзовую ручку двери. Двадцать восьмая улица. Очень хорошо. Он прикинул примерно число пассажиров. Человек тридцать или около того, да ещё пара мальчишек возле аварийного выхода в голове вагона. Половину можно не принимать во внимание. Но только не ту цыпочку в симпатичной шляпке. Она того стоит, что бы ни сказал Райдер или кто-нибудь еще. Наверно, это безумие — думать в такой момент о симпатичной попке? Да, конечно, он просто спятил. Но она того стоит. Она, как говорят в подобных случаях, вполне подходящий персонаж, чтобы заняться с ней любовью.

Лонгмен

В первом вагоне поезда Лонгмен сидел на том же месте, что и Стивер пятью вагонами дальше — прямо напротив стальной двери в кабину машиниста, украшенной тщательно выведенной надписью красным фломастером «Панчо 777». На его пакете, завернутом в плотную упаковочную бумагу и перевязанном толстой желтой бечевкой, черным карандашом было написано: «Типография „Эверест“. Улица Лафайета, 826». Он держал его между коленей, положив руки на верхнюю часть, пальцы теребили узел, которым была завязана бечевка.

Лонгмен сел в поезд Пелхэм Час Двадцать Три на восемьдесят шестой улице, чтобы быть уверенным, что сидение напротив кабины машиниста окажется свободным. Нельзя сказать, что это было очень важно, но в этом вопросе он стоял до конца. Теперь он понимал, что смог добиться своего только благодаря тому, что остальным участникам на это было просто наплевать. Еще он понял, что сам настаивал только потому, что знал — никаких возражений не будет. В противном случае решение должен был бы принять Райдер. И на самом деле, разве не Райдер виноват, что он оказался втянут в этот кошмар?

Он покосился на двух мальчишек, стоявших у аварийного выхода. Им было примерно лет восемь и десять, оба одинаково пухленькие и круглолицые, со здоровым румянцем, и они увлеченно играли в игру, будто это они ведут поезд через туннель, и соответствующе озвучивали свою игру, помогая голосом. Он предпочел бы, чтобы их тут не было, но ничего уже не поделаешь. В любом поезде, в любое время дня найдется ребенок — или несколько, а иной раз может попасться и взрослый, который затеет романтическую игру в машиниста. Ведь это так увлекательно!

Когда поезд приближался к Тридцать третьей улице, он почувствовал, что начинает обливаться потом. Не постепенно, а как-то весь одновременно, словно вагон неожиданно залила горячая волна. Пот залил все его тело и лицо, словно масляная пленка чем-то темным закрыла глаза и поползла вниз, охватывая грудь, ноги, пах…

В какой-то миг, входя в туннель, поезд резко затормозил, и Лонгмен почувствовал проблеск надежды, от которого чуть было не остановилось сердце. Оно отчаянно забилось, когда он мысленно представил: что-то случилось с мотором, машинист нажал на тормоза и упал замертво. Присылают мастера выяснить, в чем дело, тот все осматривает и чешет в затылке. После этого придется отключить электричество, вывести пассажиров аварийным выходом и оттащить поезд в депо…

Но торможение кончилось, и Лонгмен понял, — да он все время это знал, — что с поездом все в порядке. Либо машинист неловко тронул поезд с места, либо тот неожиданно взбрыкнул, — словом, случилась одна из тех неожиданностей, которые так не любят машинисты.

Его мозг продолжал изыскивать другие возможности — не потому, что верил в них, а просто от отчаяния. Предположим, кто-то из их команды внезапно заболел, или с кем-то произошел несчастный случай? Нет, у Стивера не хватит мозгов догадаться, что он болен, а Райдер… Райдер встанет со смертного одра, если понадобится. Может, этот придурок Уэлкам ввяжется в драку из-за какого-то воображаемого оскорбления…

Он оглянулся и увидел Уэлкама в конце вагона.

Сегодня мне предстоит умереть.

Эта мысль неожиданно пришла ему в голову вместе с волной жара, словно внутри него вспыхнул пожар. Он почувствовал, что задыхается, ему захотелось сорвать с себя одежду и дать воздуху доступ к разгоряченному телу. Лонгмен нащупал пуговицу на воротнике плаща и наполовину его расстегнул, но потом остановился. Райдер сказал, что расстегивать плащи нельзя. Пальцы вернули пуговицы на место.

Ноги Лонгмена начали дрожать, причем дрожь пронизывала их по всей длине вплоть до башмаков. Он положил руки ладонями на колени и крепко нажал, пытаясь пригвоздить их к грязному полу вагона, чтобы унять невольную дрожь страха. Не выглядит ли он подозрительным? Не смотрят ли на него люди? Но он не осмеливался поднять глаз, чтобы оглядеться. Сейчас он был похож на страуса.

Лонгмен глянул на свои руки и увидел, что те заползли под узел, которым была завязана бечевка, и вцепились в неё до боли. Он вытащил пальцы из-под бечевки, осмотрел их, а потом подул, чтобы охладить покрасневший указательный. В окне напротив его сидения серый бетон туннеля сменился облицованной керамической плиткой стеной станции.

— Двадцать восьмая улица. Остановка — «Двадцать восьмая улица».

Лонгмен поднялся. Ноги продолжали дрожать, но двигался он достаточно уверенно, таща свой пакет. Теперь он стоял лицом к двери кабины, стараясь справиться с быстрым торможением поезда.

По мере того, как поезд замедлял ход, платформа снаружи постепенно переставала походить на смутное пятно. Два мальчика, стоявшие у аварийного выхода, зашипели, словно это они нажали на тормоза. Он взглянул в заднюю часть вагона. Уэлкам стоял неподвижно. Через дверь аварийного выхода он наблюдал, как постепенно приближалась платформа.

Поезд наконец остановился. Люди двинулись вперед, поджидая, когда откроются двери. В этот миг он увидел Райдера.

Райдер прислонился к стене и казался совершенно спокойным.

Глава 2

Денни Дойл

В какой-то момент Денни Дойл заметил на платформе человека, лицо которого показалось ему знакомым. Это мучило его до тех пор, пока он не вышел на Тридцать третьей улице; воспоминание пришло к нему, словно яркая вспышка в темной комнате. Смуглое лицо ирландца, одно из тех костлявых лиц, что вечно показывают по телевизору, когда речь идет о жертвах ИРА.[2] Этот человек напомнил ему репортера из «Дейли Ньюс», который года два назад пришел к ним, чтобы написать статью о подземке. Отдел общественных связей транспортного управления представил ему Денни, как типичного машиниста-ветерана, и сообразительный пройдоха-репортер задал ему множество вопросов. Некоторые сначала показались ему смешными, но, когда он немного подумал, оказались достаточно умными.

— О чем вы думаете, когда ведете поезд?

Какую-то долю секунды Денни думал, что вопрос таит ловушку, что репортер каким-то образом выведал его тайну, но этого быть не могло. Он никогда не говорил ни слова ни единой живой душе. Нельзя сказать, чтобы это было таким уж нарушением; просто трудно было представить, что взрослый человек может играть в такие глупые игры. Не говоря уже о том, что транспортное управление наверняка пришло бы в ярость.

Так что он тотчас невозмутимо ответил:

— У машиниста нет времени думать о чем-либо, кроме работы. У него масса дел.

— Послушайте, — не отставал репортер, — вы же день за днем делаете одно и тоже. Откуда же у вас масса дел?

— А как же иначе?.. — Денни притворно возмутился. — Это же одна из самых загруженных железных дорог на свете. Знаете, сколько поездов мы пропускаем каждый день, сколько миль путей…

— Мне дали официальную справку, — прервал репортер. — Около четырехсот миль железнодорожных путей, семь тысяч вагонов, восемь или девять сотен поездов в час во время пик. Это впечатляет. Но вы не ответили на мой вопрос.

— Отвечу, — великодушно отмахнулся Денни. — О чем я думаю, когда веду поезд. Как не нарушить расписание и соблюсти правила безопасности. Я наблюдаю за сигналами, переключателями, дверями. Стараюсь, чтобы для пассажиров поездка прошла как можно спокойнее. Вовсю слежу за рельсами. Мы говорим, если ты знаешь свои рельсы…

— Ладно, но все-таки. Неужели вы никогда не думаете, ну, скажем, о том, что будет на обед?

— Я это просто знаю. Потому что сам его готовлю утром.

Репортер рассмеялся, и слова про обед в самом деле угодили в репортаж, опубликованный в «Дейли Ньюс» несколько дней спустя. Его имя было упомянуто в статье, и на несколько дней он стал знаменитым, хотя Пегги сердилась.

— Что ты имел в виду, утверждая, что ты сам его готовишь? Кто вытаскивает тебя каждое утро из постели и собирает тебе обед?

Он объяснял ей, что не собирался похитить её славу, просто так получилось. Потом, к его немалому удивлению, Пегги спросила:

— Так, черт возьми, о чем ты все же думаешь?

— Я думаю о Боге, Пег, — торжественно заявил он, на что она ответила, чтобы он приберег эту чушь для отца Моррисси, вернула тем самым себе преимущество на поле боя и снова стала жаловаться, что теперь никто не поверит, что она готовит ему обед, и все их друзья станут думать, что она валяется в постели до полудня…

Но что он мог поделать — не говорить же ей, что он подсчитывает вес поезда? Что большую часть времени он спокоен и устойчив, как столп церкви? Да, Господи, нужно что-то делать или просто хлопать глазами. Правда состоит в том, что после почти двадцати лет работы поезд ведешь почти автоматически, вырабатывается связь между глазами и сигналами, руками, контроллером и тормозной рукояткой, так что кажется, что все работает само по себе. За почти двадцать лет работы он не допустил ни единой серьезной ошибки.

Фактически за все время работы он совершил только одну настоящую ошибку, и случилось это вскоре после того, как он закончил обучение и отработал обязательных шесть месяцев в депо. Боже мой, тогда он натворил дел! И не потому, что считал вес поезда; тогда об этом ещё не было и речи. Просто на скорости сорок миль в час он проехал на красный сигнал светофора. К счастью, он вовремя это заметил, но, когда его рука схватилась за тормоз, сработала автоматика, и произошло экстренное торможение.

Вот и все. Никакого несчастного случая. Неожиданная остановка несколько встряхнула пассажиров, но никто не пострадал и жалоб не было. Он выбрался на пути и вручную отключил автомат, вот и все. Позднее он получил хорошую взбучку, но его инструктор, старик Меар, принял во внимание, что он ещё совсем зеленый, и не подал рапорта. Фактически на него никогда ничего не писали, это кое-что значило.

Дело было в том, что он знал свою дорогу, знал её настолько хорошо, что ему не нужно было о ней думать. Он знал больше чем свою дорогу; он знал, как работают поезда. Если он когда-то что-то узнавал, то не забывал этого уже никогда. Не то, что это было бы так нужно, чтобы быть надежным машинистом, но он действительно знал, что каждый вагон приводится в движение четырьмя стосильными моторами, по одному на каждую ось, и что третий рельс с помощью контактных башмаков передает напряжение в 600 вольт постоянного тока, и что переключение его контроллера в рабочее положение посылает сигнал в ячейку управления каждого мотора… Он даже знал, что эти сукины дети стоят по четверти миллиона долларов каждый, то есть когда вы ведете поезд, состоящий из десяти вагонов, в вашем распоряжении оборудование стоимостью в два с половиной миллиона долларов!

Правда в том, что все операции он проделывал автоматически, не задумываясь. На Гранд Централь нужно включить задние габаритные огни. Он знал, что они горят, хотя не мог их видеть, и знал, когда они погаснут. И сейчас, направляясь к тридцать третьей улице, он все делал машинально, контроллер автоматически пощелкивал через равные промежутки времени, глаза или подсознание, назовите как хотите, воспринимали сигналы — зеленый, зеленый, переключающийся на желтый, а потом на красный, что значило, что он движется с правильной скоростью, чтобы красный сигнал перед ним переключился на желтый, а потом на зеленый. Еще это значило, что если ему понадобится нажать на тормоз, он сможет это сделать, не потревожив пассажиров.

Об этом вообще не думаешь, а просто делаешь.

Так что если не думать о том, как вести поезд, можно позволить себе думать о чем-то другом, чтобы занять мозг и как-то справиться с монотонностью работы. Он готов был держать пари, что многие машинисты во время работы играют в какие-то игры. Например, Винсент Скарпелли; судя по тому, сколько фишек он однажды уронил, можно было представить, сколько их у него было. По крайней мере его собственное приятное времяпрепровождение ничего страшного не представляло.

Он снова прикинул вес. На тридцать третьей улице вышло около двадцати человек, вошла примерно дюжина. Стало быть, пассажиров стало на восемь человек меньше. Если считать по 150 фунтов на человека (если проектировщики эскалаторов, рассчитывая их грузоподъемность, исходят из этой цифры, то и для него она вполне сойдет), то потеря веса составила 1200 фунтов, и теперь полный вес равен 793 790 фунтов. Разумеется, всего лишь грубо приблизительно. Если учесть длину поезда и малое время на подсчет, он никогда не мог сказать точно, сколько человек вышло и сколько вошло, так что реально это была всего лишь оценка, основанная на большом опыте. Но получалось у него весьма неплохо, даже для большой толпы в часы пик.

Конечно, глупо прибавлять этот вес к весу самого вагона, который никогда не менялся (приблизительно 75 000 фунтов для вагонов отдела А, несколько больше — для вагонов отделов Б-1 и Б-2), если не считать изменения количества вагонов. Однако это делало цифры более впечатляющими. Вот сейчас, например, хотя в поезде было всего 290 пассажиров (43 500 фунтов), да ещё следовало накинуть по фунту на книги, ручную кладь, женские сумочки (290 фунтов) и прибавить этот вес к весу десяти вагонов по 75 000 фунтов каждый, то в сумме получится 793 790 фунтов.

Самой интересной эта игра становилась в часы пик, когда специально нанятые люди заталкивали пассажиров в вагоны в невероятном количестве. Происходило это главным образом в экспрессах, и именно там он установил свой личный рекорд. Согласно данным транспортного управления, предельное число пассажиров, которые могли поместиться в вагон, составляло 180 человек (220 — для вагона компании БМТ), но этим дело не ограничивалось. Временами, особенно после задержки поездов, можно было затолкать в вагон дополнительно ещё человек двадцать, так что оказывались занятыми все 44 сидения и ещё от 155 до 160 человек стояло в проходе. Так что можно было поверить в старую байку про то, что однажды человек умер в вагоне от сердечного приступа на станции Юнион-сквер, но проехал стоя до Бруклина, пока не вышло достаточно пассажиров, чтобы тело смогло упасть.

Денни Дойл улыбнулся. Он сам рассказывал эту историю, утверждая, что она случилась именно в его поезде. Если такое действительно могло произойти, то скорее всего в час пик несколько лет назад. Тогда прорвало магистральную трубу, вода затопила пути, так что когда движение восстановилось, на платформах скопились толпы народу, на каждой станции поезд стоял по нескольку минут, и люди давились насмерть, лишь бы втиснуться в вагон. В тот вечер в каждом вагоне ехало больше 200 пассажиров, да плюс ещё багаж — больше миллиона фунтов!

Он снова улыбнулся и повернул рукоятку тормоза: поезд подъезжал к остановке на двадцать восьмой улице.

Том Берри

Закрыв глаза и раскинувшись на сидении в головной части первого вагона, Том Берри полностью расслабился, успокоенный покачиванием вагона и усыпленный нестройной мешаниной звуков. В приятной и неясной дымке мелькали станции, и он не утруждал себя считать их. Ему нужно было выйти на Астор-плейс, а когда это сделать подскажут привычка и какое-то шестое чувство, инстинкт выживания, выработавшийся у жителей Нью-Йорка на многочисленных фазах вооруженного сосуществования с городом. Чтобы справляться с бесконечными угрозами, они как животные джунглей или растения адаптировались и выработали специфические средства защиты. Разрежьте жителя Нью-Йорка, и вы увидите такое строение мозга, такие связи в его нервной системе, каких нет ни у одного обитателя любого другого города в мире.

Он улыбнулся собственной мысли и задержался на ней, отшлифовывая её и даже придумывая ту небрежную фразу, которой поделится с Диди. Уже не в первый раз ему пришло в голову, что Диди для него очень много значит. Как падающее в лесу дерево не шумит, если рядом нет никого, кто может его услышать, так и для него ничто не имело значения, если он не мог поделиться этим с Диди.

Возможно, это была любовь. Может быть, именно так можно было обозначить тот запутанный клубок сумасшедших и противоречивых чувств, его охватывавших: сексуальное неистовство, враждебность, удивление, нежность и почти непрерывная конфронтация. Это и есть любовь? Если это действительно так, то чертовски не похоже на то, как описывают её поэты.

Улыбка погасла, и брови нахмурились, когда он вспомнил вчерашний день. Он вышел из метро, прыгая через три ступеньки, почти бежал, мечтая о своей капризной возлюбленной, сердце забилось в предвкушении, что он сейчас её увидит. Она открыла дверь на стук (звонок уже три года не работал), развернулась и ушла, не произнеся ни слова.

Том замер у двери, разинув рот с застывшей на губах улыбкой. Даже в этот момент удивления и растущего гнева она оказалась сильнее его; этому не мешали даже скрывавшие её красоту брюки из грубой ткани, неряшливо обрезанные выше колен, очки в металлической оправе, каштановые волосы, небрежно падающие на щеки.

Он взглянул на пустые глаза и оттопыренную нижнюю губу.

— Ты регрессируешь. Это состояние мне знакомо. Ты впервые его испытала в три года.

— Тебя блестяще подковали в колледже, — хмыкнула она.

— В вечерней школе.

— Да-да, в вечерней школе. Сонные студенты и преподаватель в мятом пиджаке, целый час преющий над проблемой, как избавиться от мучительной скуки.

Он шагнул к ней, стараясь не ступать на потертый рваный коврик, едва прикрывавший покоробившиеся доски пола. В некоторых местах они приподнялись, в других — просели, словно их покорежило землетрясением да так и бросили, и продолжал улыбаться, но уже совсем невесело.

— Это чисто буржуазное презрение к низшим классам, — заметил он. — Многие не в состоянии посещать колледж в дневное время.

— Многие люди. Ты не человек, ты — враг рода человеческого.

В нем начала подниматься мрачная ярость; движимый упрямством (а, может быть, не только упрямством, образующим узкую полоску между любовью и ненавистью и соединяющим страсть и гнев), Том почувствовал, как его охватывает сексуальное возбуждение. Он знал, что если Диди это заметит, то непременно воспользуется своим преимуществом, а потому повернулся к ней спиной и ушел в противоположный конец комнаты. Выкрашенные оранжевой краской книжные полки покосились, как пьяные. На распухшей от множества слоев старой краски каминной доске тоже стояли книги, они же лежали и в неработающем камине. Эбби Хофман, Джерри Рубин, Маркузе, Фанон, Кон-Бендит, Кливер — стандартный набор пророков и философов Движения.

Голос девушки достал его и там.

— Я больше не желаю тебя видеть.

Он ожидал и этих слов, и до последнего нюанса выдержал выверенный тон. Не поворачиваясь, он ответил:

— Думаю, тебе стоит сменить имя.

Том рассчитывал подобным заявлением вывести её из равновесия. Но едва произнеся эти слова, понял всю их двусмысленность и то, что она неправильно их истолкует.

— Я никогда не верила в разумность брака, — заявила Диди. — И даже будь это так, предпочла бы жить с… ну, с кем угодно… чем выходить замуж за свинью.[3]

Том оперся спиной о каминную доску.

— Я не собирался предлагать тебе замужество. А имел в виду твое имя. Диди — слишком легкомысленно для революционера. Революционеры не должны носить бессмысленных имен. Сталин, Ленин, Мао, Че — все это четкие диалектические имена.

— Как насчет Тито?

Он рассмеялся.

— Один-ноль в твою пользу. В самом деле, я ведь даже не знаю твое настоящее имя.

— А какая разница? — Потом, пожав плечами, она добавила: — Дорис, я его ненавижу.

Кроме своего имени, она ненавидела ещё множество вещей: истеблишмент, систему, мужской шовинизм, войны, бедность, полицейских и особенно отца, неизменно преуспевающего финансиста, который обеспечивал её шелком, атласом, любовью, вставными зубами и образованием в колледже Айви-лиг; который почти, но не до конца, понимал и её нынешние нужды, и от которого, к его величайшему огорчению, она принимала деньги только в самых стесненных обстоятельствах.

Нельзя сказать, что в большинстве своих мыслей и чувств она была слишком уж не права, но отсутствие последовательности во многих вещах буквально сводило его с ума. Если она ненавидела отца, ей ни в коем случае не следовало принимать от него деньги; если она ненавидела полицейских, ей не следовало спать с одним из них.

Она раскраснелась и стала очень привлекательной и какой-то беззащитной. Он мягко спросил:

— Ну ладно, в чем дело?

— Не пытайся обмануть меня своим притворно невинным видом. Мои друзья были в толпе и все видели. Ты так жестоко обошелся с невинным негром!

— А, да. Так это все, в чем я провинился?

— Мои друзья были там, на Сен-Маркс-плейс, и рассказали мне, что там произошло. Меньше чем через полчаса, как ты ушел отсюда, из моей постели, ты избил до полусмерти негра, который абсолютно ничего не сделал.

— Ну, нельзя сказать, что совсем ничего…

— Подумаешь, помочился на улице. Разве это преступление?

— Он не просто мочился на улице. Он это сделал на женщину.

— На белую женщину?

— Какая разница, какого цвета была её кожа? Разумеется, она подняла крик. И не говори, что это был символический политический акт. Этот глупый и подлый подонок получил по заслугам.

— И ты избил его до полусмерти.

— В самом деле?

— Не пытайся отрицать. Мои друзья видели всю твою полицейскую жестокость.

— И как же они описали то, что произошло?

— Ты же не думаешь, что я не понимаю: для белого расиста нет лучше средства возбуждения, чем вид черного пениса, этой универсальной угрозы, угрозы, которая демонстрирует высшую степень потенции?

— Он вовсе не выглядел мощным. Скорее, съежился от холода.

— Это неважно.

— Послушай, — терпеливо вздохнул Берри. — Тебя там не было. Ты же не видела, что случилось.

— Зато видели мои друзья.

— Очень хорошо. А твои друзья видели, как он кинулся на меня с ножом?

Диди презрительно хмыкнула.

— Я ждала, что ты скажешь нечто подобное.

— Этого твои друзья не видели? Ведь они там были — верно? Ну, ладно, я тоже там был. Видел, что там произошло, и вмешался…

— По какому праву?

— Я — полицейский, — раздраженно огрызнулся он. — Мне платят деньги, чтобы я поддерживал порядок. Ладно, пусть я представляю репрессивные силы. Но разве можно назвать репрессией, когда одному человеку мешают мочиться на других? Права этого мерзавца нарушены не были, а права женщины — были. Конституция предоставляет каждому человеку право, чтобы на него не мочились. Вот почему я и вмешался. Вмешался от имени Конституции.

— Хватит, нечего острить на эту тему.

— Я оттолкнул его от женщины и приказал застегнуться и убираться прочь. Да, действительно, он застегнулся, но убраться не захотел. Он вытащил нож и шагнул ко мне.

— И ты не ударил его и не сделал ничего подобного?

— Я его толкнул. Даже не толкнул, а только подтолкнул, чтобы заставить убраться.

— А… Превысил меру.

— Это он превысил. И набросился на меня с ножом. Я вырвал у него нож и при этом сломал ему запястье.

— Ты считаешь, сломать человеку запястье не означает превысить меру? Разве ты не мог отобрать у него нож, не ломая запястье?

— Он не дал мне этого сделать и все время пытался меня ударить. Потому я и сломал ему запястье. Единственная альтернатива состояла в том, чтобы позволить ему меня пырнуть, а я не готов на такие жертвы ради сохранения гармонии в обществе.

Диди нахмурилась и помолчала.

— Или, — осторожно добавил он, — чтобы доставить удовольствие своей девушке с её свежеиспеченными радикальными идеями.

— Пошел к черту! — с неожиданной яростью она вихрем пронеслась по комнате. — Убирайся! Ты — свинья, мерзкая свинья!

Он недооценил силу её порыва и отлетел на задрожавшую каминную доску. Смеясь и протестуя, попытался было завладеть её руками, но тут она снова его удивила — сжав кулак, ударила его в живот. Никакого вреда это ему не причинило, но заставило резко согнуться в рефлекторном защитном движении.

Выпрямившись, Том схватил Диди за плечи и встряхнул так, что у неё лязгнули зубы. Дикая ярость вспыхнула в её глазах, она попыталась ударить его коленом между ног. Он увернулся, потом поймал её колено и зажал между своими. И тут снова почувствовал, как накатывает возбуждение. Она тоже невольно это почувствовала, перестала сопротивляться и удивленно подняла глаза.

Так они оказались в постели.

Отдышавшись после оргазма, она вытянулась рядом с мокрыми от слез щеками и прошептала:

— Свинья, свинка. О, мой поросеночек…

Как обычно, Диди не позволила поцеловать себя на прощанье и даже дотронуться до неё после того, как он надел свой пояс с револьвером 38-го калибра. Но в тоже время не стала привычно сокрушаться, что Том предпочитает ей свое оружие или, больше того, ей с ним изменяет.

Том улыбнулся и машинально коснулся рукоятки револьвера. Поезд остановился, и он чуть приоткрыл глаза, чтобы посмотреть, какая станция.

Двадцать восьмая улица. Еще три остановки, потом четыре квартала, пять лестничных пролетов… Может быть, его привлекала неустойчивость их отношений? Он покачал головой. Нет. Он страстно хотел её видеть. Страстно хотел её коснуться, несмотря на её ярость. Он снова улыбнулся, весь погруженный в воспоминания и ожидание, и в этот момент двери поезда открылись.

Райдер

Поджидая поезд Пелхэм Час Двадцать Три, Райдер без особого любопытства разглядывал любителей головных вагонов. Самыми ярыми казались четверо: молодой негр с причудливой прической и какими-то мертвыми глазами, худой маленький пуэрториканец в перепачканной военной куртке, адвокат — во всяком случае он смахивал на адвоката со своим атташе-кейсом и острым взглядом интригана, — и понурый прыщавый паренек лет семнадцати с пачкой школьных учебников.

Четверо.

Может быть, — подумал Райдер, — то, что сейчас произойдет, отучит их экономить каждую секунду и кататься в головных вагонах.

На путях появился Пелхэм Час Двадцать Три. Янтарные и белые габаритные фонари в верхней части моторного вагона сверкали парой разноцветных глаз. Фары под ними, отбрасывавшие узкие пучки света, в силу какого-то оптического эффекта мерцали, как свеча на ветру. Поезд приближался, и как всегда казалось, что движется он слишком быстро и не сумеет вовремя затормозить. Но состав остановился очень плавно.

Райдер наблюдал, как любители головных вагонов направились к дверям и вошли внутрь. Пестро одетый негр прошел на переднюю площадку, остальные остались на задней. Райдер неловко поднял чемодан и сумку левой рукой, слегка согнувшись под их тяжестью. Потом неторопливо зашагал по платформе, при этом его правая рука лежала в кармане на рукоятке автоматического пистолета.

Средних лет машинист, седой и румяный, далеко высунулся из своего окна, наблюдая за посадкой. Райдер привалился к стене вагона, и когда машинист обнаружил, что поле зрения перекрыто, ткнул его в голову стволом пистолета.

То ли при виде пистолета, то ли от прикосновения ствола или неожиданности, машинист резко откинул голову и ударился о раму окна. Райдер сунул руку внутрь и прижал дуло пистолета к щеке машиниста точно под его правым глазом.

— Открой дверь, — приказал Райдер. Голос его звучал тихо и спокойно. На глазах машиниста навернулись слезы, казалось, что он совершенно растерян. Райдер ткнул пистолетом и почувствовал, как подалась мякоть щеки. — Слушай внимательно. Открой дверь кабины, иначе тебе конец.

Машинист кивнул, но не даже не шелохнулся. Он казался парализованным от растерянности; румяное лицо посерело.

Райдер ещё медленнее повторил:

— Говорю ещё раз, потом прострелю тебе башку. Открой дверь кабины. И все. Ни звука. Просто отопри дверь кабины, и поживее. Шевелись!

Левая рука машиниста коснулась стальной двери и скользила по ней, пока не нащупала задвижку. Пальцы машиниста дрожали, но с задвижкой он справился, и Райдер услышал легкий щелчок, когда она открылась. Дверь распахнулась, и поджидавший внутри вагона Лонгмен вошел в кабину с сумкой в руках. Райдер отвел пистолет от лица машиниста и сунул его в карман плаща, потом внес свои вещи в вагон. Едва он оказался внутри, двери захлопнулись. Он даже почувствовал, как они скользнули по его спине.

Глава 3

Бад Кармоди

— Повернись, я хочу тебе кое-что показать, — произнес чей-то голос.

Когда двери открылись, Бад Кармоди высунулся из окна, чтобы видеть платформу станции «Двадцать восьмая улица». Голос раздался прямо за его спиной. А мгновение спустя что-то твердое уперлось в позвоночник.

— Это пистолет, — продолжил голос. — Не высовывайся и медленно повернись.

Бад втянул голову внутрь. Пока он поворачивался, пистолет не отрывался от его тела, и в конце концов всей тяжестью уперся ему в ребра. Теперь он оказался нос к носу с седовласым плотным мужчиной с цветочной коробкой. Коробку тот прихватил с собой в кабину.

Сдавленным голосом Бад спросил:

— В чем, собственно дело?

— Делай все, как я тебе скажу, — пробурчал мужчина. — Если не сделаешь, тебе будет больно. И никаких штучек, понял? — Он слегка пошевелил пистолетом, ствол прищемил кожу на ребрах Бада, и тот чуть не вскрикнул от боли. — Будешь делать все, как я скажу?

— Д-да, — выдавил Бад. — Но денег у меня нет. Не убивайте меня.

Бад старался не смотреть на мужчину, но стояли они так близко, что избежать этого было просто невозможно. Крупное лицо мужчины со смуглой кожей было покрыто сизой щетиной; не иначе, ему приходилось бриться дважды в день. Светло-карие глаза наполовину прикрывали тяжелые веки. Казалось, они лишены какого-либо выражения и совершенно непроницаемы. К ним не было доступа, — он слышал, что так часто говорили о глазах, — не было доступа к душе. Бад просто не мог себе представить, что такие глаза могут выразить какое-то чувство, особенно сострадание.

— Отойди от окна, — велел мужчина. — Проверь задние вагоны и, если на платформе никого нет, закрой их двери. Только задние. Двери передних вагонов пусть остаются открытыми. Понял?

Бад кивнул. У него во рту так пересохло, что он не был уверен, что сможет ответить, даже если попытается. Поэтому он кивнул ещё несколько раз.

— Тогда давай, — велел мужчина.

Когда Бад повернулся и высунулся из окна, пистолет вновь прижался к его спине.

— Никого? — спросил мужчина.

Бад кивнул.

— Тогда закрывай.

Бад нажал кнопку, двери задних вагонов поезда закрылись и стали на запоры.

— Стой на месте, — велел мужчина, потом высунулся из окна позади Бада.

При этом он плотно прижался к Баду, но, казалось, не обратил на это внимания. Потом посмотрел в сторону головы поезда, и Бад почувствовал на своей щеке его дыхание. Возле первого вагона кто-то разговаривал, глядя в окно кабины машиниста. Это выглядело вполне естественным, но Бад понимал, что это как-то связано с появлением мужчины в его кабине. Потом мужчина у переднего вагона выпрямился.

— Когда увидишь, что он вошел, закрывай и все остальные двери, — приказал мужчина за спиной. Бад увидел, как мужчина вошел в вагон. — Очень хорошо, теперь закрывай.

Пальцы Бада, уже лежавшие должным образом на панели управления, напряглись. Двери закрылись. Загорелись индикаторы.

— Теперь поворачивайся, — буркнул мужчина.

Они снова оказались лицом к лицу. Мужчина слегка подтолкнул его пистолетом.

— Объявляй следующую остановку.

Бад нажал кнопку и произнес в микрофон.

— Двадцать третья улица. Остановка… — горло у него пересохло, голос сорвался и он не смог закончить фразу.

— Повтори, — велел мужчина. — И на этот раз чтобы все было как следует.

Бад прокашлялся и облизал губы.

— Следующая остановка Двадцать третья улица.

— Ну, теперь уже лучше, — заметил мужчина. — А теперь пошевеливайся. Отправляйся через весь поезд в первый вагон.

— Идти в первый вагон?

— Совершенно верно. Иди до тех пор, пока не дойдешь до первого вагона. Я пойду следом, пистолет будет у меня в кармане. Если попытаешься мудрить, стреляю в спину. Прямо в позвоночник.

Позвоночник… Бад вздрогнул. Стальная пуля вопьется ему в позвоночник, раздробит его и лишит Бада опоры, его тело рухнет на землю. Боль будет дикая. Позвонки разлетятся на мелкие кусочки, которые словно лезвия бритвы вопьются во все его тело, во все органы…

— Пошли, — буркнул мужчина.

Покидая кабину, Бад споткнулся о цветочную коробку и инстинктивно протянул руку, чтобы её подхватить. Но, к его удивлению, та практически не шелохнулась. Он повернул направо, открыл аварийную дверь и вышел, мужчина последовал за ним. Оказавшись на переходной площадке, Бад на какой-то миг заколебался, но потом открыл вторую дверь и вошел в следующий вагон.

Двигаясь по вагонам, он не слышал за спиной шагов, но знал, что мужчина держится вплотную и его рука сжимает в кармане плаща пистолет, готовый разнести его позвоночник, как сухостой. Переходя из вагона в вагон, он старался смотреть прямо перед собой…

Поезд тронулся.

Лонгмен

У Лонгмена слегка кружилась голова, пока он ждал, когда откроется дверь кабины. Если она вообще откроется. Он в отчаянии ухватился за эту возможность. Может, Райдер, которого он больше не видел, передумает; может быть, произойдет что-то непредвиденное и заставит отменить всю операцию.

Но он знал, знал с такой же определенностью, как глубину своего страха, что Райдер не передумает, что тот сможет справиться с любой непредвиденной ситуацией.

Два мальчика смущенно косились на него, ища у него одновременно поддержки и одобрения. Их невинность и доверие его тронули, он обнаружил, что улыбается, хотя только мгновение назад думал, что совершенно на такое не способен. На миг расслабившись и ответив теплом на тепло, Лонгмен почувствовал себя лучше. Но тут он услышал мягкий шорох за дверью кабины, словно кто-то водил по ней рукой.

Потом щелкнул замок. Долю секунды Лонгмен колебался, пытаясь справиться с паническим позывом бросить все и убежать. Потом поднял свою сумку, открыл дверь и вошел в кабину. Захлопывая за собой дверь, он успел заметить исчезающую в окне руку Райдера с пистолетом и неуклюже полез в карман за собственным, виновато вспомнив, что должен был держать его в руке в тот момент, когда входил в кабину.

Теперь он упер дуло в спину машиниста. Тот обливался потом, и Лонгмен подумал: потом в кабине будет здорово вонять.

— Слезай с кресла, — буркнул Лонгмен, и машинист подчинился с такой поспешностью, что сидение с резким стуком откинулось. — А теперь давай к окну.

В дверь постучали, Лонгмен отпер и заметил, что горят лампочки на индикаторной панели. Райдер открыл дверь, поставил свои вещи на сумку Лонгмена и проскользнул внутрь. Теперь в кабине стало очень тесно, почти не осталось места для передвижения.

— Действуй, — скомандовал Райдер.

Лонгмен протиснулся мимо машиниста, чтобы поудобнее устроиться перед пультом управления. Он уже положил было руки на рычаги, но остановился.

— Не забудь, что я тебе говорил, — повернулся он к машинисту. — Попытайся только нажать на педаль микрофона, и я вышибу тебе мозги.

Все, о чем думал машинист — как бы остаться в живых, чтобы дотянуть до пенсии, но слова Лонгмена предназначались для ушей Райдера. По плану он ещё раньше должен был предупредить машиниста насчет педали, включавшей микрофон, но впопыхах забыл об этом. Теперь он покосился на Райдера в поисках одобрения, но тот оставался невозмутим.

— Начинай, — поторапливал Райдер.

Лонгмен подумал, что вождение поезда — вроде езды на велосипеде или плавания, раз освоенные, они уже никогда в жизни не забываются. Его левая рука самым естественным образом легла на контроллер, правая привычно опустилась на рукоятку тормоза. Но, к его удивлению, прикосновение к рукоятке тормоза вызвало у него чувство легкой вины. Тормозная рукоятка была очень личной вещью. Каждый машинист получает её в первый день своей работы, и он с тех пор хранит её, принося с собой на службу и унося после окончания смены. В каком-то смысле она была символом его профессии.

В голосе машиниста звучал испуг:

— Вы же не знаете, как вести поезд.

— Не волнуйся, — буркнул Лонгмен. — Доедешь целым и невредимым.

Решительно нажав на рукоятку, чтобы отключить специальное устройство безопасности, автоматически останавливающее поезд, если с машинистом что-нибудь случится, Лонгмен повернул контроллер влево, и поезд тронулся. Он вошел в туннель на очень малой скорости — не выше пяти миль в час — и тотчас же, совершенно об этом не думая, стал следить за сигналами.

Зеленый, зеленый, зеленый, желтый, красный…

Рука его ласкала гладкий металл контроллера, с неожиданным веселым возбуждением он подумал, как было бы здорово повернуть контроллер вправо сразу через несколько делений, разогнать поезд до пятидесяти миль в час и помчаться так, чтобы огни мелькали как мерцающие звезды, стены со свистом проносились мимо, сигналы не требовали тормозить, и так влететь на следующую станцию…

Но поездка им предстояла короткая, и он продолжал держать контроллер в крайнем левом положении. Потом прикинул, что от станции отъехали примерно на длину трех поездов, выключил контроллер и закрутил тормоз. Поезд остановился. Машинист взглянул на него.

— Я плавно остановился, верно? — спросил Лонгмен. Он перестал потеть и чувствовал себя прекрасно. — Не толкнул, не тряхнул.

Машинист, охотно откликнувшись на его добродушный тон, широко осклабился. Но он все ещё продолжал потеть, так что даже потемнел комбинезон. По старой привычке Лонгмен проверил сигналы: зеленый, зеленый, зеленый, желтый. В открытое окно тянуло знакомым запахом сырости.

Голос Райдера вернул его на землю.

— Скажи ему, что от него требуется.

— Я забираю тормозную рукоятку и ключ заднего хода, и хочу, чтобы ты отдал мне ключ от сцепки вагонов, — сказал Лонгмен к машинисту. Потом извлек из гнезда ключ заднего хода и протянул руку. Машинист с тревогой покосился на него, но, не говоря ни слова, выудил из обширных карманов комбинезона ключ от сцепки. — А теперь я ухожу из кабины, — продолжал Лонгмен, и сам ощутил удовольствие, услышав как спокойно звучит его голос. — И не вздумай что-нибудь затеять.

— Я ничего не буду делать, — заверил машинист. — Честно, ничего.

— Лучше и не пытайся, — Лонгмена наполнило чувство собственного превосходства. Хотя тот и ирландец, но слабак, совсем не боец. И так испугался, что готов был напустить в штаны. — Помни, что я тебе говорил насчет радио.

— Очень хорошо, — одобрил Райдер.

Лонгмен сунул рукоятку тормоза и массивные ключи в карманы плаща. Потом проскользнул мимо Райдера и лежавших на полу сумок и вышел из кабины. Мальчики с благоговением смотрели на него. Он улыбнулся им и подмигнул, а потом прошелся вдоль вагона. Кое-кто из пассажиров покосился на него, но без всякого интереса.

Райдер

— Повернись спиной, — велел Райдер. — Лицом к окну.

Машинист испуганно поднял глаза.

— Пожалуйста…

— Делай, как я сказал.

Машинист медленно отвернулся к окну. Райдер снял правую перчатку, сунул в рот указательный палец и извлек сначала из под верхней и нижней губы, а потом и из-за щек марлевые тампоны. Потом скатал их в комок и сунул в левый карман плаща. Из правого кармана он извлек нейлоновый чулок с прорезями. Снял шляпу, натянул чулок на голову и, когда прорези оказались против глаз, снова надел шляпу.

Вся эта маскировка была уступкой требованиям Лонгмена. Что касалось его самого, Райдер был убежден, что вряд ли кто-нибудь в поезде, кроме машиниста и кондуктора, обратит на них внимание до того, как они наденут маски. А если кто это и сделает, полиция первой согласится, что нетренированные простые горожане просто не способны описать человека. Даже если машинист с кондуктором окажутся более наблюдательными, нечего опасаться, что они составят толковые словесные портреты.

Тем не менее, он не стал спорить с Лонгменом, отвергнув только самые трудоемкие затеи. И в результате маскировка свелась к очкам Лонгмена, седому парику Стивера, фальшивым усам и бакенбардам Уэлкама, а сам он скрыл худобу лица с помощью марлевых тампонов.

Сейчас он легонько тронул машиниста за плечо.

— Теперь можешь обернуться.

Машинист взглянул на маску и отвернулся, решительно, но несколько запоздало демонстрируя, что его совершенно не интересует, как Райдер выглядит. Райдер ухмыльнулся и подумал, что это можно расценить, как дружественный жест.

— Скоро тебя вызовут по радио из центра управления. Не обращай внимания. Не отвечай. Понял?

— Да, сэр, — с готовностью кивнул машинист. — Я же обещал, что не стану прикасаться к радио. Я готов сотрудничать, — он замялся. — Лишь бы остаться в живых.

Райдер не ответил. Сквозь лобовое стекло виден был уходивший вдаль полутемный туннель с яркими точками сигнальных огней. Он отметил, что Лонгмен остановил поезд в каком-то десятке шагов от аварийного силового шкафа.

— Они могут говорить что угодно, — не унимался машинист. — Я буду глух и нем.

— Помолчи, — буркнул Райдер.

Пройдет ещё пара минут, пока в диспетчерской не начнут беспокоиться, потом свяжутся с центром управления и сообщат: судя по сигналам, на всем перегоне путь свободен, но поезд стоит.

Для него, подумал Райдер, это будет всего лишь вступлением; пока ему остается только наблюдать за поведением машиниста. Уэлкам на своем посту сторожит заднюю аварийную дверь; Лонгмен движется к кабине второго вагона; следует полагать, что Стивер с кондуктором идут вдоль поезда. Он безоговорочно доверял Стиверу, хотя мозгов у того было куда меньше, чем у прочих. Лонгмен интеллигентен, но трусоват, а Уэлкам опасно разболтан. Пока все идет гладко, это не страшно. Если же что-то пойдет не так, эти слабости дадут о себе знать.

— Диспетчерская вызывает поезд Пелхэм Час Двадцать Три, диспетчерская вызывает поезд Пелхэм Час Двадцать Три. Ответьте, пожалуйста.

Нога машиниста непроизвольно дернулась к педали, которой наравне с кнопкой на микрофоне можно было начать передачу. Райдер пнул его в лодыжку.

— Простите, это чисто машинально, нога сама дернулась… — машинист сглотнул слюну, на лице его застыло смущение, столь глубокое, что больше походило на раскаяние.

— Пелхэм Час Двадцать Три, вы меня слышите? — Голос в динамике сделал паузу. — Пелхэм Час Двадцать Три, ответьте. Говорите, Пелхэм Час Двадцать Три.

Райдер отключился от этого голоса. Сейчас Лонгмен должен быть в кабине второго вагона, дверь должна быть заперта, а рукоятка тормоза, ключ заднего хода и ключ от сцепки вагонов вставлены на места. Расцепка вагонов, даже если принять во внимание ржавчину, не займет и минуты…

— Диспетчер вызывает Пелхэм Час Двадцать Три. Вы меня слышите? Ответьте пожалуйста, Пелхэм Час Двадцать Три… Отвечайте, Пелхэм Час Двадцать Три!

Машинист взглянул на Райдера, явно призывая к действию. В какой-то момент его чувство долга и возможно, страх, пересилят боязнь за жизнь. Райдер решительно покачал головой.

— Пелхэм Час Двадцать Три. Пелхэм Час Двадцать Три, какого черта, куда вы пропали?

Лонгмен

Пока Лонгмен шел через вагон, лица пассажиров сливались у него в глазах в неясную безликую массу. Он не осмеливался смотреть на них из боязни привлечь к себе внимание, несмотря на заверения Райдера, что для того, чтобы его заметили, нужно как минимум пройтись по потолку («И даже тогда, — говорил Райдер, — большинство будет делать вид, что ничего не случилось»).

За его приближением с ядовитой ухмылкой наблюдал Уэлкам, и, как всегда, один его вид заставил Лонгмена занервничать. Тот был каким-то странным, почти маньяком. Возможно, именно потому его вышвырнули из мафии?

Когда Лонгмен подошел, Уэлкам уже не ухмылялся и продолжал подпирать дверь. На какое-то мгновение Лонгмену показалось, что Уэлкам не отступит, в нем стала подниматься паника, как ртуть в термометре. Но потом тот шагнул в сторону и с насмешливой ухмылкой распахнул дверь. Лонгмен глубоко вздохнул и шагнул вперед.

Между вагонами он остановился и посмотрел на проходившие под стальными плитами переходной площадки толстые кабели, по которым электричество поступало от вагона к вагону. Распахнулась дверь во второй вагон, и он увидел, что её придерживает Стивер. Рядом жался перепуганный молодой кондуктор.

Стивер протянул Лонгмену ключ от двери, отобранный у кондуктора. Лонгмен отпер дверь кабины, вошел внутрь, запер дверь и положил руку на пульт. Потом поставил ручку тормоза на место и выудил из кармана ключ заднего хода. Этот ключ размером примерно в пять дюймов представлял из себя начищенную до блеска рукоятку, вставлявшуюся в гнездо контроллера. Теперь в зависимости от положения ключа заднего хода можно было двигать поезд взад и вперед. И, наконец, он вставил ключ от сцепки, очень похожий на ключ заднего хода, только с несколько меньшей головкой.

Если не считать вагонного депо, машинисту редко приходилось расцеплять поезд или двигаться задним ходом, но и то и другое было достаточно несложно. Лонгмен повернул ключ сцепки, и сцепка между первым и вторым вагоном разъединилась. Потом он поставил ключ в положение «задний ход». Затем установил контроллер в исходное положение. Разомкнутая сцепка мягко разошлась, и девять вагонов поезда двинулись в обратном направлении. Когда до станции на глаз осталось метров 150, он плавно нажал на тормоз. Поезд остановился. Лонгмен снял рукоятку тормоза и оба ключа, сунул их в карманы и вышел из кабины.

Тут и там некоторые пассажиры зашевелились, раздраженные задержкой, составлявшей уже несколько минут, но, похоже, всерьез ещё никто не встревожился. Казалось, не вызвало беспокойства и то обстоятельство, что вагон двинулся в обратную сторону. Но, конечно, это должно встревожить диспетчерскую. Он мог себе представить, что там творится.

Стивер придержал для него аварийную дверь. Он вышел на подножку переходной площадки, расположенную очень низко, чтобы облегчить возможность выйти из вагона, и спрыгнул на бетонный пол туннеля. За ним последовал кондуктор, потом Стивер. Они быстро зашагали по туннелю к первому вагону. Уэлкам открыл дверь, вышел на площадку, нагнулся и протянул им руку, чтобы помочь подняться.

Лонгмен с облегчением отметил, что он не стал валять дурака.

Глава 4

Каз Долович

Крупный и мясистый, с животом, отрывавшим пуговицы пиджака, Каз Долович неторопливо двигался сквозь толпу входивших и выходивших из центрального вокзала. Почти на каждом шагу он негромко рыгал, испытывая облегчение от выхода газа, начинавшего болезненно давить на сердце. Как обычно, он слишком много съел за обедом и теперь привычно укорял себя за чрезмерный аппетит, который рано или поздно его погубит. Сама смерть как явление не вызывала у него особого ужаса, разве что она лишит его возможности получать зарплату. Но и это уже было достаточно серьезным обстоятельством.

Сделав несколько шагов мимо буфетной стойки с красовавшимся на ней многообразием жареных сосисок, так привлекательно смотревшихся всего лишь час назад, а теперь вызывавших только рвотные позывы, он толкнул неприметную дверь с надписью «Для персонала» и торопливо зашагал под уклон мимо двухметровых мусорных баков с отбросами со всей центральной станции. Видимо, скоро эти баки должен был забрать специальный поезд, но пока к радости местных крыс они оставались здесь. Долович как всегда удивился, что незапертая дверь не вызывает любопытства пассажиров, если не считать случайных пьяниц, забредавших сюда в поисках сортира или Бог знает чего еще. Но это было к лучшему, они вполне могли прожить без горожан, бродящих по диспетчерской и задающих глупые вопросы.

Интересно, — подумал Долович, войдя в туннель, — сколько человек, даже из работников станции, знает, что прежде это был старый железнодорожный путь? Хоть рельсы сняли, но бетонное полотно осталось.

Тяжело и уверенно шагая, он время от времени ловил на себе чьи-то взгляды. Нет, не крыс, а множества котов, расплодившихся в туннеле. Те никогда не видели света и охотились на крыс, тысячами наводнявших проходы. «Крысы здесь достаточно велики для того, чтобы схватить и утащить даже вас» — пугали его в первый день работы в диспетчерской. Но им далеко до тех крыс, что живут в вентиляционной системе станции «Пенсильвания». По известной легенде, человек, пытавшийся скрыться от полицейских, забрался в вентиляционную систему, запутался в лабиринте её проходов, заблудился и был полностью, до мозга костей, сожран крысами.

Впереди появился поезд, двигавшийся прямо на него. Долович только улыбнулся и продолжал шагать ему навстречу. Это был экспресс, двигавшийся с севера, в следующий миг он отвернул в сторону. В первый день его работы двенадцать лет назад никто не потрудился предупредить его насчет северного экспресса и, когда тот с грохотом помчался на него, Долович в ужасе забился в сточный лоток. Одной из маленьких радостей его жизни теперь стало наблюдать, как поведет себя очередной новичок, когда на них с ревом помчится северный экспресс.

Неделю назад он сопровождал по туннелю каких-то больших шишек из токийского метро и получил прекрасную возможность проверить так называемую восточную невозмутимость. Какая тут невозмутимость, когда северный экспресс помчался на них! Как и все прочие, азиаты и с криками разбежались кто куда. Однако быстро пришли в себя и начали жаловаться на шум.

— Ну, ладно, — сказал он, — это же туннель, а не ботанический сад.

Жаловались они и на саму диспетчерскую — дескать, слишком однообразно, слишком запущенно, слишком мрачно. Долович решил, что гости спятили. Да, действительно, это было всего лишь длинное, узкое, неуютное помещение с несколькими столами, телефонами и туалетом. Но, как говорится, на вкус и цвет товарища нет, а диспетчерскую украшал огромный экран во всю стену, на котором была изображена схема метро и лампочками различных цветов показаны маршруты и передвижения всех поездов, проходящих через их сектор. Все это накладывалось на карту путей и станций.

Он поднялся по ступенькам и вошел в свою башню — центр управления, в котором проводил по восемь часов в день. Башня… Конечно, официально она называлась центральной диспетчерской, но так её никто не называл. Это была именно башня — по имени старинных башен, возвышавшихся когда-то в ключевых точках над железными дорогами. Так и «башни» метро были расположены под землей в ключевых точках системы.

Долович огляделся. Все его сотрудники сидели за своими пультами управления, наблюдали за событиями, происходящими на экране, и негромко переговаривались с машинистами поездов, диспетчерами и сотрудниками «башен» в соседних ключевых точках. Его взгляд остановился на Дженкинс. Женщина. Женщина — сотрудник «башни». Да ещё и черная к тому же.

Он никак не мог с этим свыкнуться, даже месяц спустя. Ну, пожалуй, ему следует привыкнуть; упорно ходили разговоры, что все больше женщин успешно сдают экзамены на должность диспетчера! И что дальше — женщины станут машинистами поездов? Машинистками? Нельзя сказать, чтобы у него были основания жаловаться на миссис Дженкинс. Она была спокойной, опрятной, знающей и деликатной. Но все же…

Из левой половины помещения его поманил к себе Марино. Долович, не спуская глаз с экрана, подошел к его креслу и остановился за спиной. На экране южный местный поезд застыл между двадцать восьмой и тридцать третьей улицами.

— Он не двигается, — сообщил Марино.

— Вижу, — кивнул Долович. — И давно?

— Несколько минут.

— Ладно, позвони в центр управления, они могут связаться с машинистом.

— Это я уже сделал, — обиделся Марино. — Его пытаются вызвать по радио. Но он не отвечает.

Долович мог бы назвать целый ряд причин, по которым машинист не отвечает по радио, и главная среди них — того просто не было в кабине, он вышел наружу, чтобы поправить автоматическое защитное устройство, случайно остановившее поезд, или закрыть болтающуюся дверь. Случись что-то серьезное, машинист сообщил бы по радио диспетчеру, следящему за поездом. Но в любом случае он должен был доложить по радио в центр управления.

Продолжая смотреть на экран, Долович сказал Марино:

— Если он не новичок, причина, почему он не сообщил в центр управления, может заключаться в том, что у него испортилось радио. И эта ленивая задница не потрудилась поднять телефонную трубку. Последнее время все они слишком зазнались.

Когда он только начинал работать, такой роскоши, как двусторонняя радиосвязь, не существовало. Если у машиниста возникали проблемы, ему нужно было выйти из кабины, спуститься на полотно, идти к одному из телефонов, размещенных в туннеле через 500 метров, и звонить оттуда. Телефоны находились там по-прежнему, и ими можно было при необходимости воспользоваться.

— Этому сукину сыну нужно сделать соответствующую запись в личном деле, — буркнул Долович. Газы снова начали давить ему на сердце. Он попытался рыгнуть, но не смог. — Что это за поезд?

— Пелхэм Час Двадцать Три, — ответил Марино. — Смотрите, он начинает двигаться. — Тут Марино изумленно повысил голос: — Господи Боже, он движется в обратную сторону!

Райдер

Когда Лонгмен постучал в дверь кабины, Райдер некоторое время подержал его снаружи, пока не расстегнул замки коричневой сумки и не достал оттуда автомат. Машинист онемел от изумления. Райдер отпер дверь, и Лонгмен шагнул внутрь.

— Надень маску, — Райдер подтолкнул к нему его сумку. — И достань оружие.

Он выскользнул из кабины, прикрыл за собой дверь и стал рядом, держа автомат у ноги. В центре вагона, уже не стараясь остаться незамеченным, Стивер вытащил свой автомат из цветочной коробки, развалившейся почти пополам там, где она была перевязана и скреплена липкой лентой. В конце вагона от своей коробки разогнулся Уэлкам. Ухмыляясь, он водил дулом по вагону.

— Внимание, — громко сказал Райдер и увидел, как все пассажиры повернулись к нему, — не синхронно, но в зависимости от скорости реакции. Сейчас он держал автомат на сгибе руки, ствол лежал на правой, пальцы левой согнуты на спусковом крючке. — Всем сидеть на месте. Никому не двигаться. Каждый, кто попытается встать или просто пошевелиться, будет убит. Других предупреждений не будет. Если шевельнетесь, вам конец. — Он оперся о стену, так как вагон медленно двинулся вперед.

Каз Долович

Красные огоньки на большом экране замигали.

— Он движется, — сказал Марино. — Вперед.

— Я и сам это вижу, — бросил Долович. Он подался вперед, обеими руками оперся на спинку кресла Марино и уставился в экран.

— А теперь остановился, — хрипло выдавил Марино. — Снова остановился. Почти на полпути между станциями.

— Псих какой-то, — проворчал Долович. — Ох, надеру я ему задницу!

— Все ещё стоит, — добавил Марино.

— Я намерен пойти посмотреть, какого черта там творится, — решил Долович. — И мне наплевать, как он будет извиняться, все равно я надеру ему задницу!

Тут он вспомнил про миссис Дженкинс. Лицо её оставалось непроницаемым, но… Господи, — подумал Долович, — мне бы следовало следить за своим языком. Надо бы засунуть его куда поглубже. О чем они думали, когда разрешали женщинам сдавать экзамен на диспетчера? Как можно управлять железной дорогой без ругани?

Когда он открывал дверь, до него донесся возмущенный голос из динамика:

— Что, черт побери, у вас творится с этим сумасшедшим поездом? Срань господня, неужели вы не в состоянии что-нибудь с ним сделать?

Это был голос начальника движения, кричавшего в микрофон из центра управления. Долович усмехнулся, глядя на окаменевшую спину миссис Дженкинс.

— Скажи его милости, что меры будут приняты, — сказал он, обращаясь к Марино, и начал торопливо спускаться в туннель.

Райдер

На автоматы ушла уйма денег, обрезы, которые в их случае могли стать не менее страшным оружием, обошлись бы гораздо дешевле, но Райдер считал, что такие затраты вполне разумны. Его не слишком заботило, как они поведут себя в бою (было хорошо известно, что они — смертельное оружие на близкой дистанции, но с её увеличением бьют все более неточно, причем задирают пули вверх и вправо, так на 100 метрах почти бесполезны), он ценил их за психологический эффект.

Джо Уэлкам называл автоматы оружием, заслуживающим уважения, и даже со скидкой на его ностальгию по традиционному оружию гангстерской поры, он был прав. Даже полиция, прекрасно знавшая их недостатки, с почтением относилась к оружию, которое способно было выплевывать 450 разящих пуль калибра 0,45 в минуту. И прежде всего им предстояло произвести впечатление на пассажиров, воспитанных на кинобоевиках, где автоматы буквально разрезают человека пополам.

В вагоне все затихло, если не считать стука колес на стыках — Лонгмен продолжал осторожно вести поезд по туннелю. Стивер, стоя посреди вагона, повернулся к Уэлкаму, находившемуся в его дальнем конце. Оба были в масках. Теперь Райдер в первый раз пересчитал пассажиров в передней части вагона. Их было шестнадцать. Дюжина с третью, так сказать. Но, бесстрастно их рассматривая, он в каждом видел индивидуальность.

Два маленьких мальчика с круглыми глазами размером с блюдце, скорее восхищенные, что им довелось стать участниками телевизионного боевика, развернувшегося в реальной жизни. Их пухлая мамаша, оказавшаяся перед выбором: упасть в обморок или броситься на защиту своих детенышей. Какой-то белобрысый хиппи со спадающими на плечи, как у Христа, волосами, такой же бородой, в шерстяном пончо в стиле индейцев навахо, с повязкой на голове и кожаных сандалиях с ремешками. Хиппи был в каком-то отрешенном состоянии либо пьян, либо накачался наркотиками. Плотная темноволосая девушка в какой-то невероятной шляпке. Дорогая проститутка? Пятеро негров: двое пареньков с пакетами почти на одно лицо — удлиненные, костлявые печальные лица с непропорционально большими глазами и крутыми белками. Лихой тип, смахивавший на военного, в берете, как у Че Гевары, и в накидке, как у Хайле Селасие. Мужчина средних лет, холеный, симпатичный, хорошо одетый, с атташе-кейсом на коленях. Полная спокойная женщина, вероятнее всего, прислуга, воротник пальто под чернобурку, не иначе подарок доброй хозяйки. Старик, седой, розовощекий, маленький и нервный, в кашемировом пальто, шляпе перламутрового цвета и шелковом галстуке. Явно ушибленная судьбой пьяньчужка в пальто неопределенного цвета и множестве юбок, невообразимо грязная и заскорузлая, сопящая в полубессознательном оцепенении…

И прочие типичные персонажи городского пейзажа. Если не считать воинственного негра, смотревшего на него с прямым вызовом, остальные пассажиры делали все возможное, чтобы выглядеть как можно безобиднее и незаметнее.

Неплохо, — подумал Райдер, — все они просто груз. Груз с объявленной ценностью.

Пол вагона дернулся у него под ногами, и поезд остановился. Стивер обернулся и вопросительно взглянул на него. Райдер кивнул, Стивер откашлялся и заговорил. Голос его звучал глухо и монотонно, неловко, как у человека, которому редко приходится говорить.

— Все, кто в заднем конце вагона! Встать! Всем. И поживее.

Райдер, ожидавший, что в его половине вагона тоже начнется движение, предупредил:

— К вам это не относится. Оставайтесь на местах. Сидите смирно. Не дергайтесь. Попытаетесь встать — стреляю.

Воинственный негр заерзал на сидении. Осторожно, с тщательно отмеренным вызовом, Райдер навел дуло автомата ему в грудь. Тот сразу успокоился, довольный, что продемонстрировал свою независимость. Райдер тоже остался доволен: вызов был простой демонстрацией, можно было не обращать на него внимания.

— Всем встать. Поднимайте свои задницы. По-английски понимаете? Шевелите своими вонючими мослами.

В конце вагона экспромтом вступил в дело Уэлкам. Это было ошибкой. Пассажиры вели себя достаточно послушно, не следовало рисковать, вызывая ужас и панику. Ну ладно, можно было ожидать, что Уэлкам начнет импровизировать, так что теперь сожалеть слишком поздно.

Дверь кабины открылась, и оттуда вышел Лонгмен, подталкивая перед собой дулом автомата машиниста. Он что-то негромко сказал машинисту, и тот кивнул, оглядывая вагон в поисках свободного места. Какое-то время он поколебался возле хиппи, потом шагнул вперед и тяжело плюхнулся на сидение рядом с толстухой-негритянкой. Та отнеслась к его появлению без малейшего удивления.

Райдер кивнул Лонгмену. С ключами машиниста в руках тот склонился над замочной скважиной передней аварийной двери. Мальчики, прижавшиеся к двери спинами, оказались у него на пути. Лонгмен без всякой грубости отодвинул их в стороны.

Мамаша закричала:

— Брендон, Роберт! Пожалуйста, не трогайте их! — она вскочила и шагнула к детям.

— Сядьте, — скомандовал Райдер.

Она остановилась и протестующе обернулась к нему.

— Не спорьте. Сядьте. — Райдер подождал, пока она не вернулась на место, потом повернулся к мальчикам. — Отойдите от двери и сядьте.

Женщина судорожно притянула мальчиков к себе, умостив их между широко раздвинутых ног, словно в безопасной гавани.

Лонгмен открыл дверь, вышел на переходную площадку и, после того, как дверь закрылась, спустился на рельсы.

Райдер обвел своих пассажиров взглядом, дуло автомата угрожающе скользило по их фигурам. Девушка в затейливой шляпке беспокойно притоптывала ногой по давно не мытым черно-белым квадратам пола. Хиппи кивал и улыбался, глаза его оставались закрыты. Воинственный негр, скрестив руки на груди, холодно и обвиняюще смотрел на сидевшего через проход хорошо одетого негра с атташе-кейсом. Мальчики крутились в жестких объятиях своей мамаши…

В конце вагона пассажиры стояли лицом к двери по трое в ряд, а Уэлкам ходил вокруг них, как овчарка.

Без всякого предупреждения свет в вагоне погас, зажглось аварийное освещение. Теперь на участке от четырнадцатой до тридцать третьей улицы питание было отключено на всех четырех путях, — местном и скоростном, северном и южном.

— Кондуктор, подойдите сюда, — позвал Райдер.

Кондуктор вышел в центр вагона и остановился. Он был смертельно бледен. Райдер сказал:

— Я хочу, чтобы вы вывели всех пассажиров на пути.

— Да, сэр, — с готовностью кивнул кондуктор.

— Соберите заодно всех пассажиров в остальных девяти вагонах и отведите их обратно на станцию «Двадцать восьмая улица».

Кондуктор с тревогой взглянул на него.

— Но они не захотят выходить из поезда.

Райдер пожал плечами.

— Скажите, поезд дальше не пойдет.

— Я это сделаю, но… — кондуктор перешел на доверительный тон. — Пассажиры не любят выходить из поезда, даже когда знают, что он не пойдет. Это, конечно, странно…

— Делайте, что я вам сказал, — отрезал Райдер.

— Пожалуйста, можно мне выйти? — Девушка в шляпке перестала дергать ногой и подалась вперед. — У меня очень важная встреча.

— Нет, — буркнул Райдер. — Никто из пассажиров этой части вагона отсюда не выйдет.

— У меня очень важное прослушивание. Я работаю в театре…

— Сэр? — Молодая мамаша вытянула шею над головами своих мальчиков. — Пожалуйста, сэр. Вы меня слышите? Мои мальчики такие нервные…

— Никто отсюда не выйдет, — повторил Райдер.

Старик в кашемировом пальто прокашлялся:

— Я не прошу разрешения выйти, но… Не могли бы вы по крайней мере сообщить, что происходит?

— Да, конечно, — кивнул Райдер. — Вы захвачены четверкой отчаянных парней с автоматами.

Старик улыбнулся.

— Полагаю, если задаешь глупый вопрос…

— Пока достаточно, — ухмыльнулся Райдер. — Других ответов не будет. И не должно быть других вопросов.

Поскольку попытки девицы обмануть его и апломб старика были совершенно очевидны, он остался удовлетворен: не похоже, что кто-нибудь поддастся панике.

Лонгмен вошел через аварийную дверь. Автомат был зажат у него подмышкой, он потирал ладони, стараясь стряхнуть пыль и грязь. Прошли, наверное, месяцы, а то и годы с того момента, когда последний раз пользовались аварийным электрошкафом.

Райдер дал ему знак, Лонгмен направил автомат на пассажиров. Райдер прошел в конец вагона. Кондуктор убеждал пассажиров, что контактный рельс уже не представляет никакой опасности.

— Мэм, напряжение выключено. Один из этих джентльменов был настолько любезен, что отключил питание.

Уэлкам грубо расхохотался, вызвав робкий ответный смешок пассажиров. Кондуктор покраснел, вышел и спрыгнул на платформу. Пассажиры последовали за ним, только более неловко. Тех, кто колебался, опасаясь упасть, Уэлкам подгонял тычками автомата.

Стивер подошел к Райдеру и прошептал:

— Пятеро из них — черномазые. Кто станет платить за черномазых?

— Они стоят столько же, как и любой другой. А может быть, даже больше.

— Опять политика, да? — Стивер пожал плечами.

Когда почти все пассажиры, кроме троих-четверых, исчезли за дверью, Райдер вернулся обратно в головную часть вагона и вошел в кабину. Там стоял сильный запах пота. Через лобовое стекло было видно, что все фонари, питавшиеся от постоянного тока, погасли. Но сигналы и огни безопасности на переменном токе продолжали гореть. Неподалеку светился одинокий голубой огонек — там находился телефон, с которого можно было позвонить при чрезвычайных обстоятельствах. Дальше шла непрерывная цепочка зеленых огней светофоров.

Райдер вынул микрофон из гнезда под окном окна и поискал черную кнопку, включавшую передатчик. Но не успел он её нажать, как кабину заполнил громкий голос.

— Центр управления вызывает Пелхэм Час Двадцать Три. Что за хреновина у вас там происходит? Кто выключил питание? Почему не позвонили на подстанцию и ничего не объяснили? Вы слышите меня? Повторяю, вы меня слышите? Говорит начальник дистанции. Отвечайте, черт бы вас побрал, отвечайте, Пелхэм Час Двадцать Три, отвечай, ты, ненормальный сукин сын!

Райдер нажал кнопку.

— Пелхэм Час Двадцать Три вызывает центр управления. Вы меня слышите?

— Где вы были, черт возьми? Что с вами случилось? Что вы делаете на путях? Почему не отвечаете по радио? Отвечайте, отвечайте, Пелхэм Час Двадцать Три, говорите же!

— Пелхэм Час Двадцать Три вызывает центр управления, — повторил Райдер. — Центр управления, ваш поезд захвачен. Вы меня слышите? Ваш поезд захвачен. Центр управления, отвечайте.

Глава 5

Том Берри

Том Берри говорил себе, как случалось и раньше, что не было смысла что-то предпринимать. Может быть, не замечтайся он наяву, не думай о Диди вместо того, чтобы думать о долге, он мог бы заметить, что происходит нечто подозрительное. Но когда он наконец открыл глаза, перед ним были четыре автомата, и любой из них мог превратить его в груду окровавленного мяса прежде, чем он успеет схватиться за револьвер.

Нельзя сказать, что на свете не было полицейских, которые, движимые рефлексом, заложенном в них с первого дня пребывания в полицейской академии — сложной смеси из привитого чувства долга и презрения к преступникам — не предприняли бы что-нибудь и тем самым не пошли на добровольное самоубийство. Диди назвала бы это результатом промывки мозгов. Да, он знал таких полицейских, и не все они были дураками — так же как не все приличными людьми. Люди с промытыми мозгами или просто люди, всерьез относящиеся к своим обязанностям? Он сам с кольтом 38 калибра на поясе целиком доверялся своим рефлексам. Если это могло послужить утешением, он мог надеяться до конца своей карьеры полицейского оставаться целым и невредимым.

Его учили соблюдать закон, поддерживать порядок, а не вести себя как остальные граждане, которых он поклялся защищать. Вряд ли кто предполагал, что полицейский будет равнодушно наблюдать за преступлением или слишком тщательно подсчитывать шансы на успех. То же относилось к полицейским в штатском или тем, кто не находится на службе. Подразумевается, что всегда следует отвечать ударом на удар, а возможность гибели при исполнении обязанностей — просто неприятный атрибут полицейской службы. Так сказать, исполнение долга.

Ну, если он выхватит свой револьвер, то наверняка поддержит славную традицию доблестной гибели. В качестве вознаграждения ему достанутся похороны с полагающимся ритуалом, в присутствии комиссара, мэра и прочих важных типов, с почетным караулом в отутюженной форме и белых перчатках. И когда все это появится в одиннадцатичасовых теленовостях, мало у кого из зрителей не навернется слеза. Весьма благородный поступок, даже если сам ты не в состоянии оценить всю его значительность и величие.

Кто станет его оплакивать, искренне, а не по обязанности?

Диди? Станет ли Диди оплакивать его, или уже через день будет вспоминать о нем лишь когда зазудит между ног? Будет ли она просыпаться при мысли о том, как ужасно он кончил, от картин льющейся крови, раздробленных костей и распоротых внутренностей?

Том чуточку приоткрыл глаза и увидел, что ситуация немного изменилась. Человек, выходивший из вагона — видимо, чтобы отключить напряжение — вернулся, а высокий, явно главарь, только что вошел в кабину машиниста. Плотный парень стоял в центре вагона и смотрел вперед, а четвертый следил за выходившими из задней части вагона.

Так, — подумал Берри, — теперь шансы уже не совсем безнадежны: не четыре к одному, а два к одному. Прекрасная возможность… свести счеты с жизнью.

— Понимаете, сэр, — мысленно объяснял он неумолимому начальству, — я боялся не за себя, я просто не хотел повредить кому-либо из пассажиров, и потому не выхватил оружие, а стал прикидывать, как бы половчее защитить интересы общества в лучших традициях нашего департамента.

Том бледно улыбнулся и закрыл глаза. Решение было принято. Очень жаль, мистер мэр и мистер комиссар, не воспринимайте это слишком негативно; в течение месяца кто-нибудь обязательно оторвет полицейскому голову, и вы будете свободны от торжественного обязательства. Прости, Диди! Ах, Диди, будешь ли ты носить черные бусы любви в память о мертвом возлюбленном, которого называла свиньей?

Тяжелый «кольт» 38 калибра давил на живот. Том предпочел бы, чтобы тот исчез. «Кольт» постоянно напоминал ему, что он упустил шанс стать мертвым героем. Диди… Диди должна была понять. Она отблагодарит его за то, что он проявил сознательность, что не стал тупым инструментом репрессивного общества. Но у начальства явно будет другая точка зрения. Пройдет расследование, потом судебное слушание, после чего его выпрут со службы. Все полицейские станут его презирать, даже те, кто поспешит ему на выручку. Неважно, насколько они коррумпированы — по крайней мере не настолько, чтобы позволить бессмысленно себя убить.

Здесь был всего один луч света: всегда можно найти новую работу. Найти новую жизнь куда сложнее.

Каз Долович

Пока Долович шагал по старому туннелю, несварение желудка, о котором он почти забыл от ярости на необъяснимое поведением машиниста, снова дало себя знать. Он поспешно миновал запахи и жар буфетной стойки и направился на станцию. Там через вестибюль выскочил на улицу и взмахом руки подозвал такси.

— Угол Южной Парк-авеню и Двадцать восьмой улицы.

— Вы явно не местный, — заметил водитель. — Насколько я знаю, здешние уроженцы называют её Четвертой авеню. Точно также с Шестой авеню — только деревенщина называет её Авеню Америк. Откуда вы?

— Из Южного Бронкса.

Когда он бежал по лестнице станции на Двадцать восьмой улице, живот пытался перепрыгнуть низко опущенный ремень. Сунув удостоверение в нос билетеру, Долович прошел внутрь. У платформы стоял поезд с распахнутыми дверями. Если Пелхэм Час Двадцать Три все ещё стоит в туннеле, значит светофоры перекрыли путь этому поезду — Пелхэм Час Двадцать Восемь. Посмотрев на южный конец поезда, он понял, что тот освещается только слабым светом аварийных лампочек, и поспешил к головному вагону.

Машинист высунулся из окна.

— Что случилось с электричеством?

Машинист был из ветеранов, и ему следовало бы побриться.

— А кто вы такой, чтобы спрашивать?

— Меня зовут Каз Долович, я — начальник дистанции, и я хочу знать…

— А-а… — Машинист выпрямился. — Это случилось пару минут назад.

— Ты сообщил в центр управления?

Машинист кивнул.

— Диспетчер сказал, чтобы я сидел и ждал. Что там случилось — человек попал под поезд?

— Я чертовски хочу выяснить, что там в самом деле случилось, — признался Долович.

Он дошел до конца платформы и спустился на пути. Шагая по погруженному во тьму туннелю, он подумал, что он мог бы воспользоваться рацией машиниста, чтобы выяснить, что случилось с электричеством. Впрочем, это не так важно.

Подгоняемый яростью и тревогой, он торопливо зашагал по полотну, но боли в желудке заставили умерить прыть. Он напрасно пытался рыгнуть, массируя грудь в тщетной попытке разогнать газы. Больно или не больно, он продолжал хотя с трудом, но настойчиво шагать дальше, пока не услышал в туннеле голоса. Тут он остановился и прищурился, вглядываясь в темноту, в едва различимые тени, двигающиеся ему навстречу. Видит Бог, это походило… на толпу.

Лонгмен

Подбираясь к распределительному шкафу в туннеле, чтобы выключить питание, Лонгмен чувствовал себя спокойно, как раньше, и даже испытывал удовольствие вроде того, что почувствовал, когда расцеплял вагоны и вел поезд. Он всегда чувствовал себя отлично, когда занимался техническими проблемами. И даже вернувшись в вагон, он все ещё чувствовал себя отлично, но когда Райдер вошел в кабину, Лонгмен снова начал потеть. Впрочем, он понимал, что в присутствии Райдера чувствует себя в полной безопасности, хотя поведение того пугало его до полусмерти. С остальными двумя сообщниками его ничего не связывало. Стивер знал свое дело, но держался совершенно неприступно — этакая замкнутая система, а Уэлкам был не просто жесток и злобен, но, видимо, настоящий маньяк.

Казалось, автомат пульсирует в его руках, повторяя учащенное биение крови в жилах. Он покрепче прижал приклад к плечу, потом чуть ослабил хватку, и автомат успокоился. Потом Лонгмен беспокойно покосился на дверь кабины, но, услышав тихий предупреждающий свист Стивера, тотчас перевел взгляд на головную часть вагона. Там он сконцентрировал внимание на пассажирах справа от прохода. За них отвечал он, за левый ряд ответственность была на Стивере. Райдер организовал все так, чтобы они не оказались друг у друга на линии огня.

Пассажиры сидели молча, почти не шевелясь.

Теперь из задней части вагона всех пассажиров удалили. Она выглядела пустой и покинутой. Уэлкам повернулся боком к аварийной двери, широко расставил ноги, дуло автомата смотрело вниз, на рельсы. Он выглядел вполне готовым к действию, и Лонгмен убежден был, что он просто жаждет, чтобы что-то пошло не так, и ему представилась возможность кого-нибудь убить.

По его лицу так обильно лил пот, что Лонгмен испугался — нейлон мог прилипнуть к коже и утратить маскирующие свойства. Он хотел было опять взглянуть на дверь кабины, но какой-то неожиданный звук справа заставил его резко повернуть голову. Там сидел хиппи, глаза его оставались закрыты, ноги вытянуты далеко в проход. Стивер сохранял спокойствие и внимательно наблюдал за происходящим, не двигаясь с места. Уэлкам смотрел на рельсы через заднее окно.

Лонгмен напряженно прислушивался, ловя звуки из-за двери кабины, но ничего не слышал. До сих пор операция шла без сбоев. Но если случится задержка с оплатой, все может рухнуть. Хотя Райдер заверял его, что у властей не будет выбора. Но предположим, они предпочтут поступить неразумно. Ведь поведение людей трудно предсказать безусловно. Что, если власти заупрямятся? Ну что же, в этом случае умрет много людей. Включая их самих.

Кредо Райдера состояло в том, чтобы либо жить, либо умереть. Эта идея вызывала у Лонгмена отвращение. Его собственное кредо, если попытаться сформулировать его словами, звучало бы так: выжить любой ценой. Да, он по собственной воле принял условия Райдера…

По собственной воле? Нет. Он влип в эту историю в силу какой-то необъяснимой беспомощности, в каком-то одурманенном состоянии. Он восхищался Райдером, но это ничего не объясняло. И вообще, разве не он сам нес ответственность за их знакомство? Разве это не его собственная идея? Разве не сам он сформулировал её и перевел из игры, из области фантазии в преступную, но заманчивую реальность?

Он уже давно перестал думать об их первой встрече, как о чем-то случайном. Больше и точнее подходило бы слово «судьба». Время от времени он вспоминал о судьбе, но Райдер оставался безразличен. Не то, чтобы не понимал, о чем речь, просто это его не занимало, ничего для него не значило. Что-то случится, приведет к чему-то ещё — глубже Райдер не заглядывал, совпадения его не волновали. Что-то случится, за ним что-то еще…

Они встретились в бюро трудоустройства на углу Шестой авеню и Двадцатой улицы — в одной из очередей растерянных, унылых и терпеливых безработных, медленно дюйм за дюймом подвигавшейся к столу, за которым чиновник ставил какой-то каббалистический значок в их книжках с голубой обложкой и давал подписать корешок квитанции на еженедельное пособие. Он первым заметил в соседней очереди Райдера — высокого, гибкого черноволосого человека с приятными и четкими чертами лица. Нельзя сказать, что того можно было назвать олицетворением мужского начала или позволяло предположить наличие скрытой силы и уверенности. Действительно, это он понял позднее. То, что бросилось в глаза Лонгмену, было значительно проще: этот человек явно выделялся в толпе черных и цветных, длинноволосых парней и девиц и побитых жизнью людей среднего возраста (к последней категории, хотя и с неохотой, Лонгмен относил и себя). В самом деле, в Райдере не было ничего экстраординарного, и в любом другом месте его можно было и не заметить.

Часто люди в очередях заводят разговор просто чтобы убить время. Другие приносят с собой что-нибудь почитать. Обычно Лонгмен по дороге в бюро трудоустройства покупал газету и ни с кем не разговаривал. Но когда несколько недель спустя Лонгмен оказался в очереди сразу за Райдером, он сам начал разговор. Сначала он немного колебался, потому что было ясно: Райдер из тех, кто сам решает, что им нужно, и может резко отшить навязчивого собеседника. Но в конце концов повернулся к нему и показал заголовок в газете: «Еще один „Боинг 747“ угнан на Кубу».

— С этим нужно бороться, как с болезнью, — сказал Лонгмен.

Райдер вежливо кивнул, но ничего не ответил.

— Не понимаю, для чего это делать, — продолжил Лонгмен. — Едва они попадают на Кубу, то либо оказываются в тюрьме, либо должны по десять часов в день рубить на палящем солнце сахарный тростник.

— Не могу сказать. — Голос Райдера неожиданно оказался глубоким и внушительным. Это был голос вожака, — с тревогой подумал Лонгмен, и было в этом голосе что-то еще, чего он не мог ухватить.

— Идти на такой риск, чтобы попасть на рабский труд, нет никакого смысла, — сказал Лонгмен.

Нельзя сказать, что Райдер пожал плечами, но Лонгмен понял, что тот потерял интерес к этой теме, если тот у него вообще был. Обычно в таких случаях Лонгмен отступал; он не любил навязываться. Но Райдер разбудил его интерес, и почему-то — он сам не совсем понимал, почему, — захотелось добиться его одобрения. Поэтому он продолжал, и произнес слова, которые в конце концов оказались пророческими.

— Будь в этом деле какой-то интерес, скажем, крупный куш, тогда я мог бы их понять. Но так рисковать ни за что…

Райдер улыбнулся.

— Риск есть всегда. Ведь каждый вдох — это тоже риск: можно вдохнуть что-нибудь ядовитое. Если не хотите рисковать, нужно перестать дышать.

— Но это невозможно, — возразил Лонгмен. — Я где-то читал, что по своей воле нельзя перестать дышать, даже попробовать это сделать.

Райдер снова улыбнулся.

— Ну, думаю, с этим можно справиться, если очень постараться.

Казалось, говорить им больше не о чем, и разговор иссяк. Лонгмен вернулся к своей газете, чувствуя, что оказался в дураках. Когда в конце концов Райдер получил штамп в книжке и расписался на квитанции, перед уходом он дружески кивнул Лонгмену. Тот, стоя у стола, обернулся, чтобы посмотреть, как Райдер минует стеклянную дверь.

Неделю или две спустя Лонгмен был одновременно и удивлен, и взволнован, когда Райдер подсел к нему у стойки в кафе, куда он заскочил перекусить. На этот раз ему показалось, что Райдер разговаривает гораздо охотнее. Дружеской их беседу не назовешь, но если учитывать характерную для Райдера замкнутую манеру, это был большой шаг вперед. Разговор шел о самых случайных вещах, потом они вместе пошли в бюро трудоустройства и встали в одну очередь.

Теперь Лонгмен чувствовал себя с Райдером легче, у него уже не было ощущения, что он навязывается.

— Я слышал, на этой неделе угнали ещё самолет. Вы про это читали? — спросил Лонгмен.

Райдер покачал головой.

— Я не люблю читать газеты.

— Одному из них не повезло, — продолжал Лонгмен. — Он так и не добрался до Кубы. Когда они приземлились, чтобы дозаправиться, он высунулся наружу, и снайпер ФБР его пристрелил.

— Зато ему не придется рубить сахарный тростник.

— Потому, что он умер?

— Смерть — лучший выход из множества ситуаций, которые приходят мне в голову. Ну, например, пытаться продать то, что вам не принадлежит.

— Вы этим занимаетесь?

— Я пытаюсь этим заниматься уже нескольких месяцев, — пожал плечами Райдер. — Выяснилось, что торговец из меня никудышный. — Какое-то время он помолчал. — Я предпочел бы говорить людям, что нужно делать.

— Вы хотите сказать, что предпочли бы командовать?

— В какой-то степени.

— Торговля — это не главное ваше занятие?

— Нет.

Он не стал ничего объяснять, и Лонгмен, весьма заинтригованный, не стал расспрашивать. Вместо этого он стал рассказывать о себе.

— Я работал на строительстве жилых домов на Лонг-Айленде. Однако хозяин прогорел, и меня уволили.

Райдер безразлично кивнул.

— Но по профессии я не строитель, — продолжал Лонгмен. — Я был машинистом в метро.

— Ушли на пенсию?

— Мне только сорок один.

— Примерно так я и думал, — вежливо кивнул Райдер. — Вот почему меня удивила мысль, что вы могли выйти на пенсию.

Это было изящное извинение, но Лонгмен не дал себя одурачить. У него был потрепанный вид, и люди обычно прибавляли ему лет.

— Я проработал машинистом почти восемь лет, — сказал он. — Но ушел с этой службы. Это случилось несколько лет назад.

Убедил он Райдера в искренности своих слов, или нет, но тот не стал развивать эту тему, а просто кивнул. Девяносто девять человек из ста обязательно спросили бы, почему он ушел. Правда, возможно, Райдеру было на это просто наплевать, но даже если так, он мог бы спросить из чистого любопытства. Несколько обиженный Лонгмен задал встречный вопрос, которого при иных обстоятельствах из уважения к сдержанности Райдера постарался бы избежать.

— А какая у вас профессия? Я имею в виду основную.

— Я — военный. Я был солдатом.

— С юных лет? Это неплохая профессия, если удается с ней справиться. И какое же у вас было звание?

— Мое последнее воинское звание — полковник.

Лонгмен был немного удивлен. По собственному трехлетнему армейскому опыту он знал, что человек лет тридцати — так оценил он возраст Райдера — не может дослужиться до полковника. Но он не думал, что Райдер его обманывает, поэтому кивнул и промолчал.

— Это было не в американской армии, — добавил Райдер.

Объяснение не развеяло сомнений Лонгмена, а лишь усугубило таинственность ситуации. В какой же армии служил Райдер? В его речи не было заметно иностранного акцента; он говорил как стопроцентный американец. В канадской армии? Но и там в тридцать лет полковником не станешь.

Лонгмен шагнул к столу, чтобы отдать свою книжку, потом подождал, пока управится Райдер. Выйдя на улицу, они зашагали по Шестой авеню.

— Вы идете куда-то конкретно? — спросил Лонгмен.

— Я решил, что стоит прогуляться.

— Не возражаете, если я присоединюсь? Мне просто нечего делать.

Они прошлись до середины тридцатых улиц, продолжая все тот же вялый разговор, время от времени комментируя товары, выставленные в витринах магазинов, обсуждая женщин, кишевших у дверей универмагов на Тридцать четвертой улице, осуждая шум и вонь на улице от множества машин. Но загадка продолжала мучить Лонгмена, и когда они пережидали поток машин, чтобы перейти улицу, он выпалил:

— А в какой армии вы служили?

Райдер молчал так долго, что Лонгмен уже собрался извиняться. Но потом Райдер сказал:

— Последний раз? В Биафре.

— А-а, — кивнул Лонгмен, — понимаю.

— А до того в Конго, и ещё в Боливии.

— Так вы — солдат удачи? — Лонгмен прочел немало авантюрных романов, и это понятие было ему знакомо.

— Это слишком красивое название. Точнее сказать — наемник.

— Вы имеете в виду людей, которые воюют за деньги?

— Да.

— Ну, — Лонгмен думал не столько о войне за деньги, сколько об убийстве за деньги, и в какой-то мере был ошеломлен этой идеей. — Я уверен, деньги в этих приключениях не главное.

— Власти Биафры платили мне две с половиной тысячи в месяц за то, что я командовал батальоном. Я не согласился бы ни на цент меньше.

— Биафра, Конго, Боливия, — мечтательно протянул Лонгмен. — Боливия… Это не там, где Че Гевара? Вы сражались на его…

— Нет. Я был на другой стороне, с теми, кто его прикончил.

— Я не хотел сказать, что вы — коммунист, — с нервным смешком извинился Лонгмен.

— Я делаю то, за что мне платят.

— Все это звучит чертовски заманчиво и привлекательно. Что заставило вас оставить такую жизнь?

— Исчерпан рынок. Исчезли работодатели. И там не было пособий по безработице.

— А как люди попадают на такую работу?

— А как вы стали водить поезда метро?

— Это совсем другое дело. Я попал туда, потому что нужно было зарабатывать на жизнь.

— Вот так и я попал в солдаты. Не хотите пива?

Постепенно прогулка и пиво стали еженедельным ритуалом. Сначала Лонгмена удивляло, что человек типа Райдера общается с ним, но он был достаточно умен, чтобы найти ответ. Как и он сам, как и большинство горожан, Райдер был одинок. Так они стали приятелями на час или два в неделю. Но после первых откровений вернулись к обычным разговорам ни о чем.

А потом в один день все изменилось. Как и прежде, все началось достаточно невинно: с заголовка газетной статьи. Зайдя выпить пива, они прочитали в лежавшей на стойке газете:

«Два человека убиты в ходе перестрелки в метро.

Двое пытались ограбить разменную кассу на станции метро в Бронксе. Транспортный полицейский, дежуривший на станции, вытащил пистолет и застрелил обоих».

На снимке видны были два трупа, лежащие на полу станции, а позади них сквозь прутья решетки кассы выглядывал кассир.

— Идиоты, — тоном знатока заметил Лонгмен. — Умный человек не станет искать деньги в разменной кассе. Там никогда не бывает такой суммы, чтобы оправдать риск.

Райдер без всякого интереса кивнул, и на этом разговор, как часто вспоминал потом Лонгмен, вполне мог бы закончиться, если бы, стремясь заслужить уважение Райдера, он не дал воли фантазии.

— Если бы я решил совершить преступление в метро, — продолжил он, — то я не стал бы связываться с разменной кассой.

— А что бы вы сделали?

— Что-нибудь сенсационное, такое, за что могут хорошенько заплатить.

— Например? — Интерес Райдера с виду был всего лишь данью вежливости.

— Например, захватил поезд, — бухнул Лонгмен.

— Поезд метро? И что же можно сделать с поездом?

— Задержать его и потребовать выкуп.

— Будь это мой поезд, я посоветовал бы оставить его себе.

— Речь не о самом поезде, — пояснил Лонгмен. — Выкуп за пассажиров. Заложников.

— Что-то это слишком сложно, — поморщился Райдер. — Не вижу, как это может сработать.

— Ну, это вполне может сработать, я порой над этим думаю. Просто так, ради смеха, понимаете?

Это была правда, он думал об этом ради смеха, но это был горький смех. Это была его месть системе. Точнее, всего лишь тень мести, игра, и ему никогда не приходило в голову, что все может быть вполне серьезно.

Райдер отставил кружку с пивом и повернулся так, чтобы взглянуть прямо в лицо Лонгмену. Твердым спокойным голосом, привыкшим командовать, как теперь понял Лонгмен, он спросил:

— Почему вы ушли со службы в метро?

Это был не тот вопрос, которого ждал Лонгмен, если он вообще чего-то ждал. Он застал его врасплох, и Лонгмен выпалил правду.

— Я не ушел из метро. Меня выгнали.

Райдер продолжал смотреть на него и ждать.

— Я не был ни в чем виноват, — сказал Лонгмен. — Я должен был бороться, но…

— В чем не виноват?

— Ну, в том, что случилось.

— А что случилось? В чем вас обвиняли?

— Меня ни в чем не обвиняли. Это был всего лишь оговор, но меня заставили уйти. Вы говорите, словно прокурор.

— Простите, — извинился Райдер.

— Черт возьми, я вовсе не отказываюсь говорить про это. Меня ложно обвинили. Бейкам нужно было найти жертву…

— Кто такие «бейки»?

— Специальные инспекторы. Тайные агенты. Они повсюду ходят в штатском и и проверяют персонал. Иногда даже одеваются как хиппи, ну, знаете, те, с длинными волосами. Шпионы, вот они кто.

— Почему их зовут бейки, потому что они всюду суют свой нос?[4] — улыбнулся Райдер.

— Все так думают. На самом деле их прозвище, как бобби в Лондоне, пошло от первого шефа службы безопасности в старой компании ИРТ. Его звали Х. Ф. Бейки.

Райдер кивнул.

— И в чем же они вас обвинили?

— Решили, что я вхожу в банду, которая перевозит наркотики, — возмущенно продолжал Лонгмен. — Понимаете, их перевозят по городу, передавая машинисту, а потом в Гарлеме их кто-то забирает. Бейки пытались пришить это дело мне. Но доказательств у них не было; меня ни разу не поймали. Как меня могли поймать, если я этого не делал?

— Против вас подстроили обвинение?

— Вот именно.

— Но вы были невиновны.

— Разумеется. Неужели вы думаете, что я на такое способен? Вы же меня знаете.

— Да, — кивнул Райдер. — Я вас знаю.

Комо Мобуту

До момента, пока его не привели в ярость двое черных парней, Комо Мобуту сохранял хладнокровие. Ничего не произошло, и вообще это было не его дело. Кто-то обрывал плакаты в метро дважды в день, и он даже не успевал моргнуть глазом. Если бы это не имело ничего общего с революционными надеждами угнетенных чернокожих, можно было бы считать, что этого не существует, его просто нет.

То, что он оказался втянутым в это дело, доставило ему какое-то непонятное удовольствие. Даже не то, чтобы втянутым, скорее выброшенным, потому что он ездил в метро. Он не относился к тем типам, что ездят в такси или лимузинах с атташе-кейсами на коленях и летают в первом классе на «Боингах-747», где красотки-стюардессы раздают бесплатные коктейли, не входил в международное сообщество так называемых «Братьев побережья», резвящихся от Парижа до Алжира. Он был настоящим профессиональным революционером, и даже будь у него средства, все равно ездил бы общественным транспортом, как все, а на длинные дистанции перемещался бы автобусами «Грейхаунд».

Обычно, — если большие серые матери не устраивали так, что у него изо рта начинала течь слюна, — он почти наслаждался поездками на метро, потому что знал, как проводить время. Именно проводить время, а не бессмысленно его тратить. Обычно он выбирал какую-нибудь серую свинью, останавливал свой взгляд на этом сукином сыне и пристально смотрел на него, пока тот не отводил глаза. Довольно часто сукин сын начинал так сильно нервничать, что пересаживался на другое место или вообще переходил в другой вагон. Некоторые так нервничали и потели, что выходили из поезда, не дожидаясь своей станции.

Он только и делал, что смотрел, но они читали в его глазах дикую ярость народа, который поднимался после 300 лет репрессий и геноцида. Не было ни одного белого, который не прочел бы этого послания в его немигающих зрачках беглого негра-раба из Вест-Индии и не уступил бы перед брошенным ему вызовом. Он ещё ни разу никому не уступил. Он гипнотизировал этих сукиных детей. Если бы каждый Брат делал то же самое, они могли бы собрать столько энергии, что парализовали к черту всю эту свинскую цивилизацию.

Мобуту выпрямился на сидении и уставился на симпатичную белую девицу в замысловатой шляпке, глядя через неё насквозь. Когда сидевший рядом престарелый щеголь заговорил, он даже не повернул головы. Плевать он хотел на них всех, это его не интересовало. Но теперь краем глаза он заметил двух чернокожих пареньков, сидевших через проход. Оба были очень темнокожими, настоящими африканцами, лет по семнадцать-восемнадцать. Посыльные, обслуживающие хозяина, таскающие для белого человека его пакеты. Больше всего его взбесило, что они вытворяли со своими глазами. Большие ласковые карие глазищи они закатывали так, что оставались видны только белки, белоснежные, как мрамор, а потом усмехались, помахивая своими паршивыми хвостами так, что это просто сводило человека с ума и понуждало всадить пулю им в задницу.

Еще не сообразив, что он делает, Мобуту яростно закричал через проход:

— Черт подери, вы, паршивые ниггеры, оставьте свои глаза в покое, вы меня слышите? — Он уставился на них, и парни ответили изумленными взглядами. — Вы глупые ниггеры, вы ещё слишком молоды, чтобы играть в дядю Тома. Смотрите прямо, смотрите этому типу прямо в его поганые глаза!

Все в вагоне уставились на него и, обводя взглядом одного за другим, он остановился на хорошо одетом негре с атташе-кейсом. Лицо его оставалось непроницаемым и казалось каким-то отстраненным. Белый негр, давно потерянный для движения, не сто́ящий чести стать братом. Но пареньки… Пожалуй, стоит устроить для них небольшую демонстрацию.

Повернувшись к человеку с автоматом, но обращаясь к паренькам, он заявил:

— Братья, у вас нет никаких причин бояться этого белого сукина сына. Скоро придет время, когда мы заберем у него автомат и засунем его этой свинье в глотку.

Человек с автоматом бесстрастно, даже как-то скучающе, бросил:

— Заткни свою паршивую пасть.

— Я не выполняю приказов белых сукиных детей и свиней.

Стивер повел автоматом.

— Подойди-ка сюда, болтун.

— Думаешь, я тебя боюсь, свинья? — Мобуту встал. Ноги у него дрожали, но не от страха, а от ярости.

— Я просто хочу, чтобы ты подошел, — сказал Стивер. — Подойди сюда.

Мобуту вышел в центр вагона, выпрямился и остановился перед ним, стиснув кулаки.

— Ну, попробуй, — прошипел он. — Попробуй убить меня. Но я предупреждаю, таких, как я, тысячи и тысячи, и они перережут твое свинячье горло…

Без всяких усилий и всяких эмоций Стивер перебросил автомат за спину и двинул Мобуту кулаком в левый висок. Мобуту ощутил резкий удар, в глазах у него посыпались красные искры, он завалился назад и через миг обнаружил, что сидит на полу.

— Вот там и сиди и больше не разевай пасть.

Голос Стивера доносился до Мобуту, как сквозь вату. Негр потрогал лицо и понял, что кровь из разбитой брови заливает глаз. Потом поднялся и рухнул на сидение рядом со стариком. Тот протянул руку поддержать его, но Мобуту резко её оттолкнул. В вагоне воцарилась тишина.

— Сам напросился, — буркнул Стивер. — Надеюсь, больше этого никто делать не станет.

Мобуту достал платок и прижал ко лбу. Правым глазом он косился на посыльных. Глаза у них вылезли на лоб, губы отвисли.

Черт возьми, — подумал Мобуту, — я пострадал совершенно напрасно. Из них никогда не выйдет ничего путного.

Все пассажиры в вагоне старательно избегали смотреть на него, даже те, которых приводил в восторг вид крови.

Глава 6

Френк Коррел

Штаб-квартира городского транспортного управления располагалась в большом облицованном гранитом доме под номером 370 по Джей-стрит в районе, известном как Нижний Бруклин. Сравнительно новое и современное здание окружала масса старых, потемневших, хотя более изящных и архитектурно вычурных домов, составлявших официальный центр округа Кингс: префектура, здание суда, деловой центр. Хотя район был лишь частью Бруклина, но считался относящимся к острову, лежавшему по ту сторону реки, и потому страдал от отсутствия официального статуса.

Владения транспортного управления простирались по всему дому номер 370 — от офисов, лишенных какого бы то ни было стиля, до роскошных кабинетов высших должностных лиц на тринадцатом этаже. Попасть туда можно было только через полутемный холл, бдительно хранимый транспортной полицией.

Если пустое пространство рассматривать как особый отличительный знак, то во многих кабинетах, особенно на втором этаже, в переполненных комнатушках нервного центра транспортной полиции, его явно не хватало, тогда как на третьем, в помещениях отдела начальников дистанций, иначе именовавшемся центром управления, его не жалели. Три подразделения были размещены настолько расточительно просторно в огромном помещении с высокими потолками, тянувшемся вдоль всего здания, и занимали так много места, что все разграничения между ними казались условными. Каждое из подразделений подразделение А или компания ИРТ, подразделение Б или компания БМТ и подразделение Б-1 или компания ИНД, — занимало свой собственный анклав и было отделено от остальных большими свободными участками. Самыми активными и заметными сотрудниками в каждом подразделении были начальник дистанции и его диспетчеры.

В компании ИРТ, самом старом, но самом маленьком подразделении, начальнику дистанции помогали четыре диспетчера. Они сидели за металлическими столами с электронными пультами управления, с которых могли связываться по радио с любым машинистом в их секторе. Каждое подразделение делилось на сектора по линиям; например, например в компании ИРТ существовали сектора: Ист-сайд, Вест-сайд, надземные участки в Бронксе и так далее. Пульты управления на столах были такими же, как и диспетчерской: правда с пультов «башни» нельзя было напрямую связаться с кабиной машиниста.

Любое сообщение, полученное или переданное диспетчером, регистрировали в журнале: там отмечали номер поезда, характер сообщения и принятые меры. Типичными были сообщения от машинистов о замеченном ими пожаре под платформой такой-то станции. Установив размер и серьезность пожара, диспетчер рекомендовал машинисту двигаться или не двигаться дальше, подождать или освободить поезд от пассажиров («сбросьте свой груз»). После этого он связывался с одним из соответствующих отделов: эксплуатации, диспетчерской, центром энергоснабжения (если возникала необходимость отключить или восстановить питание), транспортной полицией — с одним или несколькими в зависимости от обстоятельств.

Диспетчеры докладывали начальнику дистанции, который в свою очередь подчинялся старшему инспектору, не занимавшемуся повседневными делами подразделения. Пульт управления начальника дистанции позволял ему связаться с любым машинистом в любом секторе. Начальник дистанции был боссом; он нес ответственность за то, чтобы поезда шли непрерывно и выдерживали расписание. Он честно отрабатывал свою зарплату, но особо возрастала его роль в те моменты, когда возникала чрезвычайная ситуация. В такие моменты его нужно было гибко и быстро отреагировать, разработать схему обеспечения движения поездов в чрезвычайных обстоятельствах: перевести местные поезда на линии экспрессов или наоборот, перебросить поезда с линии, обслуживающей Ист-сайд на Вест-сайд, приказать машинистам высадить пассажиров или продолжать движение — одним словом, вновь и вновь импровизировать, чтобы метро продолжало работать и нормально обслуживать людей даже в случае таких серьезных происшествий, как сошедший с рельс вагон или столкновение двух поездов. Ведь такое случается даже на лучших железных дорогах.

Был в центре управления и вспомогательный информационный отдел, который сообщал об изменениях расписания и чрезвычайных обстоятельствах и вырабатывал необходимые рекомендации пассажирам. Сообщения в информационном отделе записывали на пленку, кассеты рассылали по станциям. Когда возникали серьезные задержки или особые обстоятельства, отдел связывался со средствами массовой информации — газетами, радио и телевидением — и держал их в курсе событий.

Френк Коррел знал все это, как свои пять пальцев, хотя не мог бы описать, так как считал, что в этом так же нет необходимости, как в том, чтобы описывать свое тело. Если бы его спросили, как он поднимает руку, он бы нахмурился и буркнул: «Просто поднимаю, и все», — имея в виду, что существуют вещи, о которых не стоит думать. Точно также относился он и к центру управления и роли, которую тот играл в работе подразделения А и каждого из трех начальников дистанции, дежуривших в течение суток.

Хотя начальник дистанции не следил за каждым сообщением, поступавшим к его диспетчерам, он должен был обладать особым чутьем, чтобы предчувствовать серьезную неприятность ещё до того, как доложит диспетчер. Шестое чувство подсказало Френку Коррелу, что с поездом Пелхэм Час Двадцать Три произошло что-то серьезное. Приказав центральной диспетчерской взять инициативу на себя и вплотную заняться этим делом, он отошел к своему пульту и, пытаясь связаться с машинистом, присел на краешек стула. Вытянув шею, как змея, готовая ужалить, он не сводил глаз с микрофона, торчавшего над пультом.

Но когда Пелхэм Час Двадцать Три наконец вышел на связь, даже он оказался не готов к тому, что услышал, и на какое-то время непривычно примолк. Потом он вдруг заорал, и все в обширном центре управления заулыбались. Даже среди начальников дистанций — а те традиционно были людьми живыми и активными, со всей страстью отдававшимися работе, своего рода «звездами» транспортного управления, он был личностью выдающейся. Худощавый, гибкий, темпераментный и громогласный, заряженный невероятным запасом энергии, он прекрасно подходил для своей роли. Так что, слыша его крик, никто из окружающих поначалу и не заподозрил, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

Тут Коррел успокоился, постарался взять себя в руки и сказал спокойно — или, по крайней мере, ему казалось, что спокойно:

— Я вас слышал. Что вы имеете в виду, заявляя, что захватили поезд? Объясните. Нет. Подождите секунду. Вы отключили питание. Почему вы это сделали и почему не сообщили в центр энергоснабжения? Говорите, и советую объяснить все как следует.

— Начальник, у вас есть карандаш?

— Что за идиотский вопрос? Это машинист?

— Нет, не машинист. Слушайте меня внимательно. Очень внимательно. У вас есть карандаш?

— Кто говорит, черт побери? По какому праву вы торчите в кабине машиниста? Назовите себя.

— Слушайте, начальник. Я не стану повторять. Слушайте. Ваш поезд захвачен вооруженной группой. Питание, как вы знаете, отключено. Теперь, что касается поезда. Мы находимся в первом вагоне и держим в заложниках шестнадцать пассажиров и машиниста. Если понадобится, все они умрут. Мы люди решительные и шутить не любим. Все.

Коррел отключился и нажал шестую кнопку на своем пульте, что, помимо прочего, автоматически подключило его к транспортной полиции. Его руки дрожали от ярости.

Клайв Прескот

Секретарша председателя городского транспортного управления позвонила лейтенанту Клайву Прескоту, чтобы сообщить, что важные гости из Бостона возвращаются после обеда с председателем. Сейчас они в лифте спускаются с тринадцатого этажа на второй, и ему следует помнить, что это личные друзья председателя, и потому их следует принять по высшему разряду.

— Я постелю им красную дорожку, вот только кончу её пылесосить, — пообещал лейтенант Прескот. Потом повесил трубку, оторвался от стойки, преграждавшей доступ в штаб-квартиру транспортной полиции, или мозговой центр, как обычно её называли сами полицейские, и пошел встречать лифт, чтобы принять бесценный груз.

Ему доставило наслаждение наблюдать их реакцию, когда он шагнул вперед, чтобы поздороваться. Гости оказались не в состоянии скрыть свое удивление. Но они быстро справились (нужно было признать) и пожали ему руку без всяких признаков недовольства или сдержанности. В конце концов, они выглядели вполне прилично и, — кто знает — может быть, ему однажды доведется оказаться в Бостоне, где голос черного избирателя, как не прискорбен этот факт, учитывается, как и любой другой.

Оба были политики и ирландцы; что ещё было про них сказать? Один приветлив, другой сдержан. Приветливого звали Мелони, сдержанного — Кейси. Почти одинаковые голубые глаза не без предубеждения осмотрели симпатичный костюм лейтенанта Прескота из гладкой блестящей ткани (чуть приталенный, с высоким выкатом), смело расчерченную черно-красно-белыми полосками рубашку, галстук фирмы «Графиня Мара», остроносые итальянские штиблеты (сорок пять долларов на распродаже), а их тонкие пренебрежительно вздернутые носы ощутили аромат духов от Каное. Их рукопожатие было одновременно твердым и теплым — рукопожатие людей, для которых оно стало частью жизни.

— У нас здесь немного тесновато, вы не находите?.. — Впрочем, Прескот не закончил свою жалобу. Им было также скучно её слушать, как ему произносить. Уже суше он добавил: — Кабинеты руководства там… — последовал неопределенный жест. — Вот кабинет капитана Кастелло…

Посетители обменялись быстрыми взглядами, которые Прескот расшифровал так: ну, слава Богу, хоть Кастелло, приличная ирландская фамилия, было бы уж слишком, если бы начальник тоже оказался цветным.

— Пожалуйста, сюда, джентльмены.

По протоколу сначала следовало зайти в комнату оперативных дежурных, где посетители должны были оставить свои автографы в журнале, но Прескот решил изменить порядок. Если немного повезет, тихое утро в комнате оперативных дежурных может превратиться в настоящий цирк. Вчера была угроза взрыва бомбы на станции компании ИНД (потом выяснилось, что тревога ложная) и в дежурке все кипело. Это могло бы стать неплохим зрелищем для посетителей.

Он провел их мимо комнаты оперативных дежурных в телетайпный зал и отдел личного состава.

Войдя в роль случайного экскурсовода для элитных гостей, Прескот остановился в телетайпном зале и начал объяснять назначение грохочущих машин.

— Мы связаны двусторонней связью с управлением полиции города Нью-Йорка. На наш телетайп приходят все их сообщения, а они получают наши. Два отдельных аппарата связаны с городскими автобусными маршрутами и отделом обслуживания.

У посетителей был сонный вид, и Прескот их не осуждал. Незаинтересованный оратор обращался к незаинтересованным слушателям. Он столько раз этим занимался, что его уже тошнило. Быть полицейским и торчать за письменным столом, изнемогая от массы обязанностей по связям с общественностью, — все равно что не быть полицейским вообще. Но ему за это платили.

Так что, — подумал он, подавив внутренний вздох, — давайте пробежимся побыстрее.

— Возможно, у вас появится желание познакомиться с основными данными по нашему отделу. — Он замолчал, и в тишине уверено и четко затарахтел полицейский телетайп. — Вы, видимо, знаете, что силы транспортной полиции примерно три тысячи двести человек, что составляет десять процентов городской полиции. Может показаться, что это немного, но на самом деле мы среди первых двадцати пяти полицейских подразделений страны. У нас очень большой район — двести тридцать семь миль железнодорожных путей, четыреста семьдесят шесть станций, около шестидесяти процентов из них находится под землей. Удивлены?

Никто из посетителей не выглядел хоть сколько-нибудь удивленным, но теперь они уже просто обязаны были изобразить удивление.

— Действительно, — продолжил Прескот, — существует двести шестьдесят пять подземных станций и сто семьдесят три надземных…

Он сделал паузу, и теперь Мелони всерьез удивился и громко заметил:

— Но если сложить эти цифры, получится только четыреста тридцать восемь, а вы говорили о четырехстах семидесяти шести.

Прескот снисходительно улыбнулся, словно учитель по отношению к способному ученику.

— Да, я как раз собирался сказать, что есть тридцать восемь открытых станций, на поверхности. Я не хотел бы утомлять вас фактами… — Но именно этого он и хотел — завалить их фактами, чтобы им стало так же скучно, как и ему. — Возможно, вам интересно будет узнать, что самой высокой станцией на железной дороге является станция на Смит-Найн-стрит в Бруклине, рельсы которой находятся на расстоянии в восемьдесят семь с половиной футов от поверхности улицы, а самой глубокой — станция на Сто девяносто первой улице и авеню святого Николая, рельсы которой на сто восемьдесят футов ниже уровня земли.

— Не может быть, — вздохнул Мелони, а Кейси подавил зевок.

— Станция Гранд Централь — самая загруженная в смысле потока пассажиров, там в год проходит около сорока миллионов пассажиров. По количеству поездов самая загруженная станция — на Четвертой Западной улице, линия компании ИНД — там в час пик проходит по сто поездов в каждую сторону.

— Не может быть, — повторил Мелони. Кейси все ещё продолжал зевать.

Прескот мстительно подумал: Если он не закроет рот, я расскажу, сколько в метро эскалаторов.

— В действии семь тысяч вагонов. Ах, да, ещё девяносто девять эскалаторов. Так вот все это, включая подъездные пути, переходы и все прочее, три тысячи двести полицейских контролируют двадцать четыре часа в сутки. Как вы наверно знаете, на каждой станции и в каждом поезде в период с восьми вечера до четырех утра дежурит полицейский. Когда организовали такие дежурства, число преступлений сократилось на шестьдесят процентов.

Кейси перестал зевать и сказал, словно оправдываясь:

— У нас в Бостоне в метро тоже хватает преступлений.

— Но с вашим не сравнить, — снисходительно буркнул Мелони.

— Спасибо, — кивнул Прескот. — Как и городская полиция, мы имеем дело с грабежами, изнасилованиями, любыми видами насилия, пьянством, несчастными случаями, болезнями, оскорблениями, вандализмом, срезанием сумочек, карманными кражами, назойливыми приставаниями, молодыми хулиганами фактически со всеми мыслимыми видами преступлений и нарушения порядка. И, если так можно сказать, мы обращаемся с ними квалифицированно. Конечно, мы носим огнестрельное оружие, как на службе, так и вне ее…

Кейси снова собрался зевнуть, а рассеянный взгляд Мелони остановился на полицейском телетайпе.

Прескот намек Мелони понял и подвел гостей к аппарату.

— Здесь полная запись всех сообщений, проходящих через городскую полицию.

Мелони просмотрел ползущий лист бумаги.

— Тут ничего кроме украденных автомобилей. — Он взял другой лист. «Олдсмобиль» 1950 года выпуска. Кому понадобилось угонять «олдсмобиль» 1950 года?

Прескот решил пропустить реплику мимо ушей.

— А теперь, — сказал он, — перейдем в комнату оперативных дежурных, которая является истинным сердцем нашего мозгового центра.

Сердце билось очень вяло. Прескот убедился в этом, когда они вошли в большую комнату, разделенную стеклянными перегородками на квадраты и прямоугольники. Какая-то работа шла, но чисто рутинная. Он перегнулся через стеклянную стенку, отделявшую комнату оперативных дежурных от отдела регистрации, и предоставил посетителям возможность полюбоваться общей картиной. Естественно, что они уставились на огромную полицейскую карту, закрывавшую всю дальнюю стену.

— Мы называем её картой текущей обстановки, — пояснил Прескот. — На ней отмечено положение всех полицейских в районе. Красные огоньки означают полицейских компании ИРТ, желтые — полицейских компаний БМТ и ИНД. Оперативные дежурные и патрульные находятся в постоянном контакте. Большинство патрульных снабжено рациями двусторонней связи ценой по восемьсот долларов каждая, остальные регулярно каждый час докладывают по телефону. Или чаще, если у них возникают проблемы.

— Прекрасно, — вздохнул Мелони. — Все эти огоньки…

У Мелони явно был глаз художника. Длинная карта была разделена на участки, подсвеченные пастельными оттенками желтого, красного, оранжевого, голубого, зеленого, обозначавшими различные участки системы, а мерцающие и движущиеся огоньки, обозначающие меняющееся положение патрульных, добавляли в общую картину свои собственные краски. Прескот должен был признать, что это и в самом деле красивое зрелище.

В тот день дежурил лейтенант Гарбер; будучи временно главным человеком в системе, он и вел себя, как главный. Прескот представил ему Мелони и Кейси, смуглый чернобородый Гарбер нетерпеливо пожал им руки и велел расписаться в книге регистрации.

— Эти джентльмены — друзья нашего председателя. Добрые друзья.

Гарбер что-то проворчал.

Он не сдвинется ни на дюйм, — подумал Прескот. Занятый, усталый, важный полицейский, на плечи которого навалилась огромная тяжесть ответственности за безопасность общества, и ему наплевать, будь посетители друзьями самого Иисуса Христа. Ну, ладно.

— Джентльмены, пожалуйста, пройдите сюда, — позвал Прескот. Гости послушно последовали за ним, но даже Мелони с трудом скрывал желание зевнуть, и обе пары коварных голубых глаз явно смотрели устало. — Вот пульты, с которых отдаются распоряжения, по одному на каждое подразделение метро. За ними работают сержанты, которым помогают патрульный и радиооператор. Вы, наверно, заметили, что они очень похожи на те, что вы видели в центре управления. Когда поступает сообщение об инциденте, сержант фиксирует его на электрической пишущей машинке и пересылает на стол радиооператора. Тот, в свою очередь, передает информацию патрульному, находящемуся на обходе, и направляет его в точку, где произошел инцидент. Обычно в этом отделе хватает работы.

Ему никогда не приходилось видеть отдел таким вымершим. Двое сержантов развалились за столами и покуривали; радиооператоры просто болтали.

— Хорошо бы вам побывать тут вчера, — вздохнул Прескот. — Возникла угроза взрыва бомбы, и здесь все просто гудело.

Сержант из подразделения ИНД, прислушивавшийся к его словам, пришел на помощь:

— Неделю назад у нас в течение получаса произошло три поножовщины.

— Обычно здесь довольно шумно, — подтвердил Прескот.

— В результате двое убитых, трое раненых, один в критическом состоянии. Тот, что в критическом состоянии, просто дышит на ладан, так что скорее всего будет третий труп.

— А вот там, — показал Прескот, — за стеклянной перегородкой — отдел регистрации. Он фиксирует всю деятельность в течение дня — вызовы в суд, аресты, членовредительство, все инциденты. Они ведут книгу арестов, которая аналогична полицейскому регистратору…

Тут он услышал, как за его спиной Гарбер громко вскрикнул, бросил свою трубку и закричал:

— Робертс, проснись. Какая-то банда захватила поезд в отделе А. Они говорят, что вооружены автоматами. Переводи всех на линию Лексингтон-авеню поблизости от Двадцать восьмой улицы…

— Захватили поезд метро? — неожиданно проснулся Кейси, в его голосе звучало нечто среднее между удивлением и смехом. — Зачем, черт побери, кому-то понадобилось захватывать поезд?

— Откуда поступила информация? — спросил Прескот у Гарбера.

— От начальника дистанции. Он разговаривал с налетчиками в кабине поезда.

— Джентльмены, — повернулся к гостям Прескот. — Мне кажется, наш председатель вас ждет.

Он поспешил вывести их в холл и нажал кнопку лифта. Едва кабина подошла, провел их внутрь, отправил на тринадцатый этаж, а сам кинулся к лестнице и помчался по ступенькам на третий этаж в центр управления.

Райдер

Поджидая в кабине, пока начальник дистанции ответит по радио, Райдер понял, что главная опасность операции, — если исключить неопределенность, связанную с тем, станет или нет другая сторона действовать разумно, заключается в том, что большую часть времени ему придется проводить в кабине. Значит, он подолгу не сможет лично командовать своей армией.

А она была слишком далека от идеальной. Лонгмен трусоват, Уэлкам недисциплинирован, Стивер — надежен, но нуждается в руководстве. Можно было рассчитывать на храбрость двоих (Стивер и Уэлкам), интеллигентность одного (Лонгмен), дисциплинированность одного или двух (Стивер и Лонгмен, если тот не сломается под давлением обстоятельств). Конечно, это оставляло желать лучшего, но такими он командовал и прежде.

Самой странной была команда конголезцев. Абсолютно лишенные страха, скорее даже жаждущие умереть. Но полностью лишенные чувство реальности. Жить или умереть, да, верно, но не совершать самоубийство. Конголезцы поразили его тем, что хотели умереть ради простого удовольствия или возбуждения, которое при этом испытывали. Арабы тоже были дикими, но все-таки с воображением, они по крайней мере знали — или думали, что знают, — ради чего умирают.

Ему пришло в голову, что идеальным был бы солдат, соединивший интеллигентность Лонгмена, дисциплинированность Стивера и решительность Уэлкама.

Итак, в зависимости от того, как проводить подсчет, его армия состояла из трех неполноценных солдат — или одного совершенного.

— Пелхэм Час Двадцать Три. Ответьте, Пелхэм Час Двадцать Три.

Райдер нажал кнопку передатчика.

— Вы приготовили карандаш?

— Отличный острый карандаш. Собираетесь диктовать?

— Я хочу, чтобы вы точно записали, что я вам скажу. Точно. Вы меня слышите?

— Слышу, грязный подонок. У тебя явно не все дома, если ты такое затеял.

— Я намерен перечислить вам семь пунктов, — сказал Райдер. — Первые три — информация, дальнейшие — инструкции. Они достаточно просты. Запишите их точно в таком порядке, как я перечислю. Пункт первый: поезд Пелхэм Час Двадцать Три находится под нашим полным контролем. Мы его захватили. Вам понятно?

— Кто вы такие? Ниг… цветные? Пантеры?

— Пункт второй, начальник. Мы до зубов вооружены автоматическим оружием. Можете мне поверить.

— Я тебе верю, псих. Их этого дерьма тебе не выбраться.

— Обойдемся без комментариев. Пункт третий: мы люди серьезные и готовы на все, и не испытываем угрызений совести по поводу убийства. Не стоит нас недооценивать. Поверьте мне.

— Ты знаешь, что вывел из строя всю линию Ист-сайда, чёрт бы тебя побрал?

— Поверьте мне.

— Валяй дальше. Послушаем, что там ещё осталось.

— Пункт четвертый: не пытайтесь восстановить электропитание, пока мы не дадим соответствующей команды.

— Замечательно!

— Я не шучу.

— Шел бы ты в задницу!

— Если вы восстановите электропитание, — продолжал Райдер, — мы убьем одного из пассажиров. И будем убивать по одному каждую минуту, пока вы питание не отключите.

— Ну, дерьмо, полиция до тебя доберется.

— Пункт пятый, — чеканил Райдер, — если кто-то попытается вмешаться, полиция, железнодорожники, кто угодно, мы расстреляем пассажиров. Вы меня слышите?

— Есть у тебя что-нибудь еще?

— Пункт шестой: вы немедленно свяжетесь с мэром. Сообщите ему, что мы требуем за освобождение поезда и пассажиров миллион долларов. Понятно?

— Размечтался, бандит.

— Пункт седьмой. Сейчас два тридцать. Деньги должны быть у нас через час. То есть не позднее трех тридцати. Если этого не произойдет, за каждую минуту задержки мы станем убивать по пассажиру. Все поняли, начальник?

— Понял, гангстер проклятый. Но если ты ждешь, что я что-нибудь из этого сделаю, ты ещё глупее, чем я думал.

Райдер подумал, что расчет был построен на разумной реакции другой стороны, иначе все бесполезно. Но глупость чиновника может все погубить.

— Послушайте, начальник! Я хочу, чтобы меня связали с транспортной полицией. Повторяю: свяжите меня с полицией.

— Здесь сейчас как раз есть один. Полицейский. Желаю приятной беседы.

Райдер подождал, пока из динамика не донесся новый, слегка запыхавшийся голос.

— О чем идет речь?

— Назовите себя, — велел Райдер.

— Лейтенант Прескот. Транспортная полиция. А кто вы?

— Я — человек, захвативший ваш поезд, лейтенант. Попросите начальника показать вам его записи. Но не теряйте слишком много времени.

Дожидаясь ответа, Райдер слышал, как сопит лейтенант. Потом раздался его голос:

— Прескот вызывает Пелхэм Час Двадцать Три. Я прочел. Вы что, с ума сошли?

— Очень хорошо, пусть я сошел с ума. Это вас устраивает? Это достаточная причина не принимать меня всерьез?

— Послушайте, — заверил Прескот, — я отношусь к вам серьезно. Но ведь вы не сможете оттуда выбраться. Вы же под землей, в туннеле.

— Лейтенант, обратите внимание на седьмой пункт. Точно в три тридцать мы начнем убивать пассажиров, по одному в минуту. Надеюсь, вы немедленно свяжетесь с мэром.

— Я всего лишь лейтенант транспортной полиции. Как я могу связаться с мэром?

— Это ваши проблемы, лейтенант.

— Хорошо. Я попытаюсь. Не причиняйте никому вреда.

— Когда поговорите с мэром, немедленно свяжитесь со мной для получения дальнейших инструкций. Конец связи.

Глава 7

Центр-стрит, 240

Хотя у транспортной полиции была прямая связь со штаб-квартирой городской полиции в старинном здании на Центр-стрит, 240, донесение о захвате поезда Пелхэм Час Двадцать Три поступило туда по линии 911 — системе экстренной связи на случай чрезвычайных обстоятельств. Поступая таким образом, отправлявший сообщение оператор отнюдь не игнорировал вспомогательные силы полиции, а просто старался наиболее эффективно и полно использовать штабной компьютер.

Прекрасно понимая, что угон поезда метро — событие незаурядное, диспетчер, получивший сообщение, вовсе не был им потрясен. Когда постоянно имеешь дело с беспорядками, массовыми убийствами и самыми невероятными катастрофами, сомнительный угон поезда метро, как ни эффектно это звучало, был все-таки не той сенсацией, о которой стоит срочно звонить домой. Поэтому диспетчер начал действовать по установленному распорядку.

Компьютер позволял прикинуть, какие из примерно дюжины патрульных машин соседних 13-го и 14-го участков можно использовать. Так что диспетчер вызвал по радио машину 13-го участка с позывным «Бой» и 14-го — с позывным «Дэвид», и дал им команду проверить на месте, что случилось, и немедленно доложить. В зависимости от доклада и оценки серьезности происшествия отдел планирования мобилизует подобающие силы. Для этого существовала шкала сигналов, шедшая по нарастающей: сигнал 1041 — один сержант и десять рядовых, 1042 — сержант и двадцать рядовых, 1047 — восемь сержантов и сорок рядовых, и так далее.

Всего через пар минут отозвалась одна из патрульных машин:

— Дэвид-четырнадцать вызывает центр. Прием.

— Докладывайте, — насторожился диспетчер. — Прием.

Но пока диспетчер принимал донесение «Дэвида-четырнадцать» с места события, другое сообщение прошло на более высоком уровне. Лейтенант Прескот связался с капитаном Кастелло из транспортной полиции, тот, в свою очередь, позвонил главному инспектору муниципальной полиции Нью-Йорка, с которым был знаком лично. Главного инспектора звонок перехватил буквально в дверях — он собирался лететь на важную конференцию в Министерстве юстиции в Вашингтоне. Немедленно был поднят на ноги отдел планирования, объявлена всеобщая мобилизация с привлечением сил других городских округов, главным образом из Бруклина и Бронкса. Потом, выразив сожаление по поводу случившегося, главный инспектор выехал в аэропорт.

Патрульные машины 13-го и 14-го участков сосредоточились в нужных местах, чтобы регулировать движение и обеспечить свободный проезд прибывающим подкреплениям, которые двигались по заранее определенным маршрутам. Такие маршруты были разработаны для доступа людей и машин в любую часть города.

Тактические полицейские силы получили приказ принять меры в связи с неизбежным скоплением больших масс людей.

В воздух поднялся полицейский вертолет.

Бойцам отдела особых операций выдали специальное снаряжение: автоматы, ручные пулеметы, слезоточивый газ, снайперские винтовки с телескопическими прицелами, пуленепробиваемые жилеты, прожектора, переносные мегафоны. Большая часть оружия была 22 калибра — чтобы свести к минимуму опасность рикошетов и тем самым сократить потери полиции и возможных случайных прохожих.

Были развернуты подразделения «больших фургонов» (размером с обычный грузовик) и «малых фургонов» (величиной с микроавтобус). В них находилось множество оружия, спасательное снаряжение и специальные приборы. И в тех, и в других имелись ключи от решеток аварийных выходов метро, в больших были установлены генераторы.

За исключением немногих детективов в штатском, рассредоточенных в районе происшествия, все полицейские были в форме. В крупных и, естественно, сложных операциях детективов в штатском использовали редко; как правило, они держались на заднем плане. Вытащи они оружие, в суматохе их вполне могли принять за преступников.

Начальником операции, на которого возложили всю ответственность, был назначен командир районной полиции. Он был в чине помощника главного инспектора, и в его ведении находился весь юг Манхеттена, от Пятьдесят девятой улицы до Баттери. Штаб-квартира его размещалась в полицейской академии на Восточной двадцать первой улице — чуть больше десяти минут быстрой ходьбы от места происшествия. Однако начальник пешком не ходил. К месту происшествия он прибыл в неприметном четырехдверном автомобиле с шофером.

В конце концов в разгар операции к ней оказалось привлечено больше 700 полицейских.

Уэлкам

Опустив «томсон» к правой ноге, Джо Уэлкам выглянул в заднюю дверь. В туннеле было темно, он выглядел каким-то заброшенным. Призрачное зрелище напомнило ему карнавал, на котором он оказался как-то поздно ночью, когда все кончилось. Тишина его раздражала. Увидеть бы хоть летящий клочок бумаги, или одну из тех крыс, о которых рассказывал Лонгмен. Крысу можно было подстрелить. По крайней мере, какое-то занятие.

Он был часовым, которому нечего охранять, и это вызывало неприятный зуд. Когда они разрабатывали операцию, и Райдер определял миссию для каждого, он особо подчеркивал исключительную важность обеспечить безопасность тыла. Но все обернулось ужасной скучищей. Нельзя сказать, что в головной части вагона дело шло веселее, но там, по крайней мере, приходилось сторожить кучку впавших в панику трусов. Можно было хоть немного развлечься, дав по морде хитрожопому черному говнюку.

Теперь пассажиры вели себя как ангелы и практически не двигались. Лонгмену со Стивером оставалось только стоять и ждать. Ему больше бы понравилось, начни пассажиры что-то затевать. Не то, чтобы у них был какой-то шанс. Из них сделали бы отбивную, прежде чем они успели бы оторвать задницы от сидений на шесть дюймов. Стивер был для таких штучек просто создан. Лонгмен мог их перебить, а мог и не тронуть. Лонгмен считался мозговым центром операции, но он был занудой, и кроме того цветным. Стиверу храбрости было не занимать, но место мозгов у него занимало дерьмо.

Уэлкам покосился на девицу в сапогах и смешной шляпке. Совсем неплохо… Скрестив ноги, она чуть покачивала носком белого сапога. Джо скользнул взглядом по выставленному напоказ бедру, круглому и гладкому, обтянутому тонким чулком, не скрывавшим достоинств роскошного тела. А, может быть, она даже не подозревает об этом? Он позволил мысленно скользнуть вверх по линиям скрещенных ног прямо до самого главного миленького черного пушка у просвета приоткрытых губок. Хорошо бы до того, как все кончится, позабавиться с этой симпатичной сучкой! Джо, о чем ты думаешь, ты просто ненормальный!

Ненормальный? Он такое слышал много раз, так что вполне возможно, что это правда. Ну и что плохого в том, что он — ненормальный? Он жил так, как хотел, и получал от этого удовольствие. Ненормальный? Очень хорошо. Кто ещё мог бы подумать о баловстве с девчонкой во время налета с кушем в миллион долларов? Час спустя все они могут оказаться на том свете. Так о чем же думать парню перед смертью, как не о возможности перепихнуться — главной радости на свете?

Он снова глянул в сторону туннеля. Ничего. Несколько зеленых фонарей, несколько синих… скукотища. Чего Райдер так долго возится? Он сам всегда предпочитал управиться в два счета: сам начал, сам и кончил, ничего не ждешь и никаких осложнений.

Райдер… Он не испытывал особого восторга насчет Райдера, но две вещи следовало признать: тот был прекрасным организатором и — вне всяких сомнений — храбрости ему было не занимать. Но слишком уж он был хладнокровен. В Организации, где тоже речь шла о дисциплине, где никто не вспоминал такое старомодное понятие, как rispetto, уважение, по крайней мере, не были такими хладнокровными. Там все были грязными итальяшками, и всегда можно было знать, что у этих макаронников на уме. Когда итальяшка разъярен, он этого не скрывал. И не нужно было заглядывать в словарь, чтобы понять смысл сочных сицилийских ругательств. А Райдер никогда даже голоса не повышал.

Не то, чтобы ему так уж нравились итальяшки, иначе не менял бы он фамилию. Он вспомнил, как судья спрашивал, знает ли он, что Джозеф Уэлкам означает точный перевод имени Джузеппе Бенвенуто. Еще нужно было найти какого-то хитрожопого еврея, чтобы все это проделать. А ведь над ним смеялись практически со дня его рождения. Единственным, кто к нему хорошо относился, была мисс Линскомб, но это давно, ещё в школе, а потом и эта сучка от него отвернулась.

Мисс Линскомб, преподававшая в школе латынь, поставила ему на экзамене ноль. Это был настоящий анекдот. Джузеппе Бенвенуто с его латинским происхождением получил самую низкую оценку по латыни за всю историю школы. Ноль, гусиное яйцо. Но никто не знал, почему она так сделала. Однажды она оставила его после уроков, и у него возникли по этому поводу кое-какие соображения. Она позволила положить руку себе на грудь и стала целовать его, вовсю работая языком, но, когда он вошел в раж, расстегнул штаны и попытался сунуть член ей в руку, изобразила возмущение. Джузеппе! Как ты посмел! Немедленно застегнись! — и повернулась к нему спиной. Но он уже вскипел, схватил её за талию и прижался сзади. Она принялась отбиваться, но это привело к тому, что её упругая маленькая попка прижалась ещё плотнее, так что через тридцать секунд все было кончено. И все осталось на её платье.

Наказать его, не пускаясь в нежелательные объяснения, не было никакой возможности, так что она отомстила, поставив ноль по латыни. Его удивило, как хорошо он помнит эту невзрачную бледную девчонку-протестантку с маленькими торчащими грудями, кошмарными ногами и виляющим задом. Неожиданно ему пришло в голову, что не крути она так задом, ей удалось бы вырваться и избежать неприятностей. Может быть, единственной причиной, что она рассердилась и поставила ему ноль, стало то, что он все выплеснул на платье?

Ну, теперь уже поздно о чем-то сожалеть.

Парни в Организации прицепились к его фамилии — у них была слабость всем давать прозвища. Так что когда о нем впервые написали в прессе — речь шла о попытке грабежа, его отпустили в связи с недостатком улик, газетчики назвали его Джузеппе (Джо Уэлкам) Бенвенуто. Это случилось незадолго до того, как он перегнул палку и лишился места. Организация поручила ему проучить пару ребят, а он вместо этого их прикончил. Казалось, какая разница — он просто слишком поспешил выполнить задание, и все. Но ему устроили изрядную головомойку. Не то, чтобы кого-то сильно беспокоила судьба тех бедолаг; все дело было в том, что он не подчинился приказу. Дисциплина прежде всего. Вместо того, чтобы признать, что был не прав и посулить на будущее вести себя пай-мальчиком, он начал огрызаться и в результате получил под зад… Его выгнали из мафии!

С ним ничего не стали делать, так что, возможно, разговоры, что мафия никого и никогда не отпускает, просто пустая болтовня. Но его это крепко беспокоило; возможно, не будь его дядя Зио Джимми большим capo, не удалось бы так легко отделаться. Ладно, черт с ними, с этими подонками. Он в них не нуждается. Он и так заработает себе на жизнь, при этом не замарав рук. Если нынешнее дельце выгорит, он загребет порядка сотни тысяч. Это больше, чем шпана в Организации заработает за десять лет, так что можно забыть про всю ту чепуху, которую пишут в газетах.

Глаза стали слезиться от напряжения. Он протер их краем нейлоновой маски и снова внимательно оглядел пустынный туннель. Впрочем, тот оказался не таким пустынным. Вдали — он прищурился, чтобы лучше видеть, — вдали кто-то шел по путям, направляясь прямо к ним.

Анита Лемойн

Автоматы — вещь, конечно, страшная, но Анита Лемойн не боялась. Никто не собирался причинять ей вреда; может быть, кому-то другому, вроде того большеротого мулата, но не ей. Время от времени ей попадались мужчины, с которыми не удавалось справиться, но случалось такое не часто. Даже если она мужчине не слишком нравилась, с ним всегда можно было совладать с помощью той пары унций мяса, что болталась между его ног. Как ни страшны эти бандиты, они явно не собирались повреждать ценности, попавшие к ним в руки — если только не вынудят обстоятельства. Так что она не боялась, но нервничала: если это дурацкое происшествие не закончится достаточно быстро, она рискует много потерять.

Сидела она спокойно, так как умела хранить непроницаемую мину игрока в покер, точно так же как умела делать и обратное, но уже начала беспокоиться. Она не могла себе позволить торчать в этой чертовой подземке в трех остановках от нужной станции, какие бы не происходили захваты заложников. Джон, с которым она собиралась встретиться, был мужчиной серьезным, платил по полторы сотни за визит и не терпел опозданий. Однажды она слышала, как он отчитывал девицу, кривя при этом маленький по-детски пухлый ротик:

— Если мы в нашем деле стремимся использовать каждую секунду, я не вижу причин, по которым проститутка может опаздывать на пятнадцать минут.

И он прогнал девицу и больше никогда её не вызывал.

Он работал на телевидении, его фамилию писали в конце передачи новостей. Продюсер, директор или что-то в этом роде. Она слышала, как он говорил, что он — человек незаменимый. Возможно, так оно и было. По крайне мере, он вел соответствующий образ жизни — квартира на Пятой Авеню, летний домик в Саутхемптоне, яхта, автомобили и все такое. У него были довольно странные идеи насчет секса, но у кого их нет? И кто она такая, чтобы обсуждать чьи-то наклонности? Стараясь избегать насилия, которого могла бы не перенести, она тем не менее перепробовала почти все. Телевизионщику нравилось развлекаться одновременно с двумя девицами — что было довольно обычным — и он разработал, как сам это называл, весьма причудливую серию комбинаций и перестановок. С ней он был достаточно мил, хотя позднее из того, что ему больше всего нравилось, она поняла, что он — латентный гомосексуалист, хотя сам того не сознает; и что если бы он понял, что, собственно, ему нужно, то прогнал бы к чертям девиц, а себе купил бы хорошенького мальчика.

Но она не собиралась просвещать его, по крайней мере до тех пор, пока встречи по полторы сотни не закончатся. А вполне возможно, что больше их не будет, если не удастся выбраться из этой заварушки и добраться до станции на Астор-плейс, пока не поздно. Дело не только в том, что она потеряет деньги. Изнеженному ротику плевать, что какие-то громилы навели на неё автоматы. Он просто даст ей под зад да ещё заявит, что даже если бы на неё наставили гаубицы, его это все равно не касается.

Нога, которой она нетерпеливо покачивала, неожиданно замерла. Может, стоит попытаться уговорить кого-нибудь из четырех подонков её отпустить? Безумная мысль — но как можно это утверждать, не попробовав? Разве тот, у заднего окошка, не поглядывал на неё с того самого момента, как она вошла в вагон? И продолжает делать это с расстояния в пятьдесят или шестьдесят футов? Она вспомнила, как он выглядел до того, как натянул нейлоновый чулок: итальяшка, типичное дерьмо, но безумно охоч до баб. Отлично, но как быть, если до него не меньше полумили? Выбрать кого-то из трех остальных? Высокий, явно у них старший, скрылся в кабине машиниста. Кого же предпочесть: того, что поплотнее, или нервного? Может быть, хотя никто из них на неё до сих пор даже не глянул. Ничего, она ими ещё не занималась; рано сдаваться.

Подонок в дальней части вагона неожиданно заорал, распахнул заднюю дверь, выставил наружу автомат и что-то громко прокричал в туннель.

Лонгмен

Первая кровь…

Вероятно, Лонгмен не совсем правильно воспользовался этим термином, когда понял, что Стивер ударил громогласного мулата автоматом. Он старался не смотреть на жертву, вытиравшую в сторонке лицо окровавленным носовым платком, но даже то, что не было открыто взгляду, трудно выбросить из головы, и ноги у него ещё слегка дрожали. Удар, так хладнокровно нанесенный Стивером, снова разбудил в нем все сомнения. Если он в здравом уме, тогда как получилось, что Райдеру удалось втравить его в эту историю? Как он позволил Райдеру себя так облапошить?

Но разве именно так все было? Он смиренно последовал за Райдером вопреки своей собственной воле? Стоя теперь посреди вагона с автоматом с онемевших руках, обливаясь потом под нейлоновой маской, он должен был признать, что вовсе не был так пассивен, как хотел бы думать. Фактически он охотно пошел на сотрудничество. И каждый раз, когда они потягивали традиционное пивко после визита в бюро по трудоустройству, обманывал себя и делал вид, что все это игра, всего лишь шутка, чтобы немного поразвлечься.

Правда состояла в том, что Райдер сумел убедить его: захват поезда вполне осуществим. Оставалось только убедиться в этом. Поэтому сомнения Райдера и его возражения были совершенно серьезны; все шло к тому, чтобы или принять решение, или отказаться от затеи. Лонгмен все понимал, но зачем же тогда он на это пошел? Ну, разумеется, причина была одна, Райдер раздразнил его, подогрел его воображение. Кроме того, ему хотелось добиться от Райдера уважения, ему важно было выглядеть в глазах приятеля компетентным, интеллигентным и храбрым. В конце концов, как он уже давно понял, Райдер был прирожденным вожаком, а он — прирожденным исполнителем, может быть даже поклонником вожака.

Он вспомнил свое удивление, когда неделю спустя после первого упоминания о захвате поезда, Ройдер вернулся к этой теме.

— Я думал о вашей идее с поездом. Мне это кажется неосуществимым.

— Вовсе нет, — возразил Лонгмен, и только много дней спустя понял, что клюнул на приманку Райдера. — Все вполне реально.

Райдер начал задавать вопросы, и Лонгмен тотчас ощутил всю недоработанность своей идеи. Райдер умело подчеркивал все её несовершенство, и Лонгмен, приняв вызов и стараясь доказать свою правоту, потел в поисках ответов. Например, Райдер отметил: чтобы удержать под контролем пассажиров всех десяти вагонов, понадобится не меньше тридцати человек. Лонгмен вынужден был признать свою непрактичность в столь важном вопросе, но почти тотчас предложил свое решение — оцепить от поезда первый вагон.

Райдер кивнул.

— Да, дюжина заложников даст тот же эффект, что и сотня.

Но не всегда Лонгмену удавалось добиться такого успеха.

Всю следующую неделю он сам терзал себя вопросами, отыскивал на них ответы, и при очередной встрече предложил свои домашние наработки не дожидаясь, когда спросят. Райдер вновь атаковал его, пытаясь найти слабые места и заставляя защищаться. Он не предпринимал попыток помочь в решении проблем и не добавлял никаких уточнений, а просто играл роль «адвоката дьявола», стараясь едкими укусами подтолкнуть фантазию Лонгмена. Только гораздо позднее, когда все технические проблемы были решены, Райдер начал предлагать собственные идеи.

Однажды, на шестой или седьмой их встрече, Райдер заметил:

— Допустим, у крутых ребят все выгорит с захватом поезда, зато я не вполне уверен, что они смогут уйти.

— Согласен, это нелегко, — небрежно бросил Лонгмен. — Очень нелегко.

Райдер покосился на него, потом позволил скользнуть по лицу подобию улыбки.

— Вы над этим уже думали.

Лонгмен тоже усмехнулся, а потом неожиданно подумал: — Вот почему он раньше все время уходил от этого вопроса: знал, что я ломаю над этим голову и предоставлял мне время хорошенько поразмыслить.

— Ну, конечно, — признался он. — И посвятил этому немало времени. Думаю, теперь я знаю, как это можно сделать.

— Так расскажите, — попросил Райдер.

Он охотно и гордо все выложил, а когда закончил, торжествующе взглянул на Райдера.

— Повторить, — бросил Райдер официанту. Потом, повернувшись к Лонгмену, сказал: — Давайте это сделаем.

Стараясь попасть в тон его небрежной реплике, Лонгмен кивнул:

— Конечно, почему бы нет? — но внезапно ощутил легкое головокружение и потом припомнил, что точно такое же чувство испытывал, собираясь залечь с женщиной в постель.

Впрочем, ещё оставалось время повернуть назад. Нужно было только сказать нет. Правда, тогда он утратил бы уважение Райдера, зато не переживал бы всего этого ужаса. Однако существовало кое-что ещё помимо Райдера. Словно вся его жизнь пролетела перед его глазами: мрачная нищенская серость, одиночество, жалкое существование, отсутствие настоящих друзей — ни мужчин, ни женщин. Если в сорок один год он и не был настоящим безработным, то в лучшем случае был обречен на бессмысленные, унизительные, бесперспективные подработки.

Такой была вся его жизнь с того дня, как он лишился работы в метро, и со временем все могло стать только хуже. В конце концов пойти на последний отчаянный шаг, последнюю попытку повернуть жизнь к лучшему его убедило воспоминание о работе швейцаром в богатом доме. Придерживать двери для людей, которые не замечали толком его существования, даже если снисходили до того, чтобы с ним поздороваться; выскакивать под дождь, чтобы подозвать для них такси; освобождать почтенных матрон от груд пакетов и свертков; выгуливать собак тех жильцов, кто отлучился на день или просто не желал выходить в отвратительную погоду на улицу; спорить с сопливыми мальчишками-посыльными; отгонять пьяниц, пытавшихся пробраться внутрь, чтобы погреться; улыбаться, гнуть спину и льстиво кланяться. Подхалим, лакей в дурацком обезьяньем наряде.

Воспоминание оставалось нестерпимо сильным; оно поддерживало его все месяцы подготовки, хотя он никогда не мог отделаться от предчувствия вроде того, что охватывает больного перед операцией, при которой шансы умереть на операционном столе почти таковы же, как остаться в живых…

Тишину разорвал крик Джо Уэлкама; он был так же ужасен, как акт насилия. Лонгмен побледнел и повернулся в его сторону. В том конце вагона Уэлкам замер у двери и кричал что-то в туннель. Лонгмен знал, был уверен, что Уэлкам станет стрелять и тот, кто в туннеле, умрет. Так что настоящая стрельба, когда она началась, была воспринята им как облегчение. И прежде чем успело стихнуть эхо, Лонгмен принялся яростно колотить кулаком в дверь кабины машиниста.

Каз Долович

Как маленький мрачный дудочник из поэмы Браунинга, кондуктор стоял во главе длинной цепочки пассажиров, растянувшейся далеко по путям во мраке туннеля. Там было холодно, грязно и сыро, но кондуктор обливался потом, лицо его побагровело, тревожные морщины глубоко прорезали гладкий лоб.

Долович закричал:

— Мне наплевать, даже если они вооружены пушками. — Его голос эхом отдался от стен. — Вы не имели права покидать свой поезд без разрешения.

— Меня заставили. У меня не было выбора.

— Вы должны были вести себя как капитан, который покидает судно последним.

Долович слушал оправдания кондуктора и ощущал, как нарастает тяжесть в груди, снова начинают болеть желудок и голова, словно растущий список несчастий — захват поезда, угон первого вагона, запугивание пассажиров и поездной бригады — вызывал соответствующую реакцию в каждом из его органов.

— Меня грозились убить… — Кондуктор задохнулся и повернулся к пассажирам, словно призывая подтвердить его слова. — У них же автоматы!

Некоторые пассажиры мрачно закивали, из хвоста длинной цепочки донесся дрожащий голос:

— Дайте же пройти, выбраться из этой сырости.

Другие голоса его поддержали, и Долович понял, что возникает опасность паники.

— Ладно, — буркнул он кондуктору. — Ладно, Кармоди. Кармоди? Давайте, выводите пассажиров на платформу. На станции стоит поезд. Немедленно передайте по радио в центр управления все то, что рассказали мне. Скажите им, что я пошел разобраться на месте.

— Вы хотите пойти туда?

Долович отстранил кондуктора и зашагал вдоль путей. Цепочка пассажиров оказалась длиннее, чем он ожидал, человек двести, не меньше. Когда он шел мимо, с ним заговаривали, жалуясь на прерванную поездку и угрожая подать в суд на городские власти и потребовать возмещения понесенных убытков. Некоторые предупреждали, чтобы он был поосторожнее.

— Идите, идите, — успокаивал Долович пассажиров. — Вам ничего не угрожает. Кондуктор выведет вас на станцию, до неё уже недалеко. Идите дальше, шагайте веселее, беспокоиться не о чем.

Миновав последнего пассажира, Долович смог прибавить шаг. Его ярость только возросла при виде девяти отцепленных вагонов, бессмысленно и неуклюже застывших на путях, вполуживую подсвеченных слабыми аварийными фонарями. Очередная порция газов сдавила сердце и вызвала на миг нестерпимый приступ боли. Он попытался рыгнуть и сумел наполовину прочистить горло, что принесло некоторое облегчение или хотя бы его иллюзию. Долович облизал губы и напряг мышцы живота, но это оказалось бесполезным. Боль вернулась.

Он продолжал упрямо продвигаться вперед, шагая тяжело, понурив голову, пока в сотне метров впереди не заметил неясные огни первого вагона поезда Пелхэм Час Двадцать Три. Тут он пустился было рысью, но тотчас снова перешел на шаг. Вблизи он разглядел в проеме задней аварийной двери четко очерченный силуэт человека. Мелькнула мысль, что нужно быть поосторожнее, но только вызвала новый приступ ярости. Подонки! Как они смеют издеваться над его дорогой! Долович остановился и стал массировать левую сторону груди, чтобы обмануть боль или как-то разогнать собравшиеся газы.

Из открытой двери по туннелю разнесся оклик:

— Парень, стой, где стоишь!

Громкий голос раскатился по туннелю, искаженный эхом. Долович замер, как вкопанный, но не подчиняясь окрику, а кипя от ярости. С трудом переведя дыхание, он прокричал в ответ:

— Кто ты такой, подонок, чтобы мной командовать?

— Я говорю — стоять!

— Дерьмо, — взъярился Долович. — Я — начальник дистанции, и намерен подняться в поезд. — Он снова зашагал вперед.

— Ну, я тебя предупреждал, смотри… — голос сорвался на крик, хриплый от ярости.

Долович нетерпеливо отмахнулся.

— Я тебя предупреждал, придурок, — теперь бандит уже вопил.

Долович глянул на него через десяток футов, и в тот момент, когда заметил, что человек направил на него оружие, увидел ослепительную вспышку и ощутил пронзившую живот мучительную боль. Последней мыслью оказался взрыв ярости и возмущения… И все.

Он так и не услышал треск автоматной очереди, эхом раскатившийся по туннелю. Уже мертвый, он ещё успел шагнуть назад — перед тем, как рухнуть на сверкающие рельсы.

Глава 8

Артис Джеймс

Транспортный полицейский Артис Джеймс вышел на улицу, а точнее говоря, в холл административного здания на Южной Парк-Авеню, неподалеку от станции метро на Двадцать Восьмой улице. Он зашел туда за пачкой сигарет, но на самом деле это был лишь предлог. Просто он испытывал необходимость немного расслабиться и по-дружески поболтать с Эби Розеном, торговавшем в табачном киоске.

Дружба Артиса Джеймса и Эби Розена держалась на взаимном притяжении противоположностей и особенно расцвела в виде изощренного подшучивания друг над другом на этнической почве. Причем оба старались не переходить тонкую грань, чтобы все это выглядело случайным — или по крайней мере ненамеренным. Вот и сегодня они как обычно минут пятнадцать подтрунивали друг над другом, а потом Артис собрался уходить.

— До завтра, гомик, — бросил он.

— Пока, черномазый.

Артис вышел на улицу. По дороге к станции метро его нисколько не смущало, что он покинул пост. Подземка была его родной стихией, как воздух для летчика или океан для моряка. Он уже миновал входные двери и помахал рукой кассиру, когда вспомнил, что выключил свою рацию. Он поспешил включить её и тотчас же услышал вызов. Джеймс откашлялся и ответил.

— Где тебя черти носят?

— Простите, сержант. Мне пришлось выйти наружу. Пришлось помочь восьмидесятилетней…

— Это не причина отключать рацию.

— Мне пришлось помочь восьмидесятилетней старушке сесть в такси, — многословно начал объяснять Джеймс. — Она была такая старая, такая слабая, что я не мог расслышать, что она говорит. Когда я усадил её в такси, нужно было узнать её адрес, и чтобы расслышать её, пришлось выключить рацию.

— Вечно с тобой какие-то истории. Ну, ладно. Где ты находишься?

— На станции Двадцать Восьмой улицы, южная платформа, только что вошел.

— Помоги навести там порядок. Одним словом, займись делом. Много народу на платформе?

Артис заметил, что на платформе стоит поезд с закрытыми дверями. Несколько человек стучали кулаками в двери и окна.

— Я разберусь, — пообещал Артис. — А в чем проблема?

После небольшой паузы сержант продолжил:

— Послушай, только не подавай виду и ничем себя не выдай. У вас там захвачен поезд. Делай вид, что ничего не случилось. Подкрепление тебе уже выслали. Наведи порядок на платформе и не слишком распространяйся. Конец связи.

Едва Артис появился на платформе, пассажиры его тотчас окружили и принялись требовать, чтобы им открыли двери вагонов.

— Возникли небольшие технические проблемы, — заявил Артис. — Успокойтесь. Скоро все уладится.

— Что ещё за проблемы?

— Кто-нибудь пострадал?

— Паршивца мэра давно пора гнать в шею.

— Пожалуйста, успокойтесь, — попросил Артис. — Немножко терпения, и все…

В южном конце станции он увидел людей, карабкавшихся с путей на платформу. Артис отмахнулся от пассажиров и торопливо зашагал вперед. Примерно с полдюжины пассажиров продолжали что-то возмущенно обсуждать. Пытаясь их успокоить, в конце платформы он заметил молодого кондуктора.

— Поезд захвачен бандитами, — с места в карьер начал кондуктор. — Им что-то нужно. Вооруженные бандиты с автоматами…

Артис протянул руку, чтобы остановить истеричный поток слов. Передвинув висевший на плечевом ремне микрофон, он поднес его ко рту:

— Полицейский Артис Джеймс вызывает центр управления. Полицейский Артис Джеймс вызывает центр управления.

— Говорите, полицейский Джеймс.

— Здесь больше сотни пассажиров, поднявшихся с путей. — Пассажиры, ожидавшие, когда откроются двери поезда, столпились вокруг и смешались с теми, кто пришел из туннеля. — Нет никакого смысла держать все в тайне. Меня линчуют, если я продолжу нести эту чушь насчет технических проблем. Не могли бы вы дать сообщение по трансляции?

— С минуты на минуту отдел информации собирается что-то предпринять. Просто постарайтесь успокоить людей и убрать всех с южного конца платформы.

Кондуктор перешел на крик:

— Он спустился на пути и пошел. Я его предупреждал, но…

— Подождите, — буркнул Артис в микрофон и повернулся к кондуктору: — Повторите ещё раз.

— Начальник дистанции спустился на пути и пошел к поезду.

— Сержант, кондуктор говорит, что человек, назвавшийся начальником дистанции, спустился на пути. Подождите… Кондуктор, когда это произошло?

— Я точно не знаю, — замялся кондуктор. — Несколько минут назад.

Раздался нестройный хор пассажиров, некоторые возражали кондуктору, другие его поддерживали.

— Успокойтесь, — взмолился Артис. — И не шумите. — А в микрофон он произнес: — Несколько минут назад. Говорите.

— О, Господи! Он просто спятил. Послушайте, Джеймс, вам лучше бы последовать за ним. Может быть, сумеете догнать его и вернуть обратно. Действуйте поживее, но ни в коем случае не связывайтесь с бандитами и соблюдайте величайшую осторожность. Повторяю. Соблюдайте величайшую осторожность. Подтвердите.

— Понял. Конец связи.

Артису Джеймсу только однажды довелось по долгу службы побывать на путях. Вместе с другим полицейским он гнался за тремя мальчишками, которые вырвали кошелек и пытались скрыться в туннеле. Погоня выдалась веселой, кроме того, он испытывал чувство локтя, работая вместе с напарником. Конечно, поезда продолжали ходить, от чего по спине пробегала легкая дрожь. В конце концов мальчишек поймали в тот момент, когда они пытались открыть аварийный выход. Дрожащих от страха, их повели назад на станцию.

На этот раз все было вовсе не так весело. Темный туннель был населен какими-то странными тенями, и хотя мчащиеся мимо поезда на этот раз не угрожали, зато он двигался навстречу банде вооруженных до зубов преступников. И не имело никакого значения, что подкрепление уже спешило на помощь: сейчас он был предоставлен самому себе. Ему пришло в голову, что проболтай он несколько лишних минут с Эби Розеном, это задание досталось бы какому-нибудь другому. Он тут же устыдился этой мысли, вспомнил о шагавшем где-то впереди навстречу смертельной опасности начальнике дистанции, и продолжал свой путь. Миновав похожие на призраки отцепленные вагоны поезда Пелхэм Час Двадцать Три, он побежал, стараясь ступать мягко и бесшумно.

К тому времени, когда показались огни головного вагона, Джеймс уже запыхался. Немного погодя он заметил впереди на рельсах чью-то ковыляющую тень. Он снова побежал, пригнувшись, чтобы укрыться, и вскоре тень впереди превратилась в плотную фигуру начальника дистанции. Неожиданно эхо разнесло по туннелю сердитые голоса. Полицейский продолжал двигаться вперед, но теперь гораздо осторожнее, перебегая от колонны к колонне, используя временные укрытия, прежде чем двинуться дальше.

Он был в шестидесяти или семидесяти футах от вагона и как раз укрылся за колонной, когда прогремела автоматная очередь, отзвуки которой ещё долго носились по туннелю. Ослепленный вспышками выстрелов, с бьющимся сердцем, он изо всех сил вжался в холодный металл колонны.

Прошло не меньше минуты, прежде чем он осмелился из-за неё выглянуть. Над вагоном висел дым. Несколько человек выглядывало из аварийной двери. Начальник дистанции лежал на рельсах. На миг у Джеймса мелькнула мысль, что стоит перебраться в более безопасное место, но слишком велик был риск оказаться замеченным. Вместо этого он крайне осторожно привернул регулятор громкости, включил рацию и шепотом вызвал центр управления.

— Говори громче, черт бы тебя побрал, я тебя еле слышу.

Шепотом он объяснил, почему приходится говорить так тихо, и попытался описать, как погиб начальник дистанции.

— Так что, ты думаешь, он мертв?

Джеймс с трудом слышал голос сержанта. Тот был совершенно бесстрастным, он просто констатировал факт.

— Он там лежит, — уточнил Артис, — в него стреляли из автомата, так что, скорей всего, он мертв.

— Ты уверен, что он мертв?

— Скорее всего, — повторил Артис. — Вы хотите, чтобы я отправился туда и пощупал ему пульс?

— Ладно, не заводись. Возвращайся на станцию и жди новых инструкций.

— Понимаете, — торопливо зашептал Артис, — дело в том, что если я двинусь с места, меня заметят.

— А-а… Тогда оставайся на месте, пока не придет подкрепление. Но ничего не затевай, ты понял? Никаких действий без специальных инструкций. Понял?

— Понял. Оставаться на месте и ничего не предпринимать. Правильно?

— Ладно. Конец связи.

Райдер

Вот и убитый, — подумал Райдер, вглядываясь в темноту из задней двери, — противник понес первые потери.

Тело было похоже на толстую куклу, глаза закрыты, руки прижаты к животу, песок вокруг окрашен в красный цвет. Голова лежала на рельсе, повернутая вверх щека в свете светофора отливала зеленым.

— Я его предупреждал, — сказал Джо Уэлкам, сверкая глазами в прорезях маски. — Этот подонок продолжал идти, хоть я его предупреждал. Пришлось стрелять ему в живот.

Райдер внимательно разглядывал тело. Обращаясь больше к самому себе, он прошептал:

— Он мертв…

Так подсказывал ему богатый опыт.

— Готов держать пари, — не унимался Уэлкам. — Пять-шесть пуль, и все точно в яблочко.

Райдер смотрел мимо тела — на него впредь можно было не обращать внимания, оно больше никому не угрожало, если вообще когда-то и кому-то угрожало. Он смотрел вокруг: на полотно дороги, блестящие рельсы, грязные стены, колонны, за которыми мог прятаться человек. Движения нигде заметно не было, спокойный полумрак туннеля разрывали только судорожные вспышки сигнальных огней, да отдельные огоньки отмечали местонахождение телефонов, щитов питания и аварийных выходов.

— Я начал действовать, — Джо Уэлкам прерывисто дышал, нейлоновая маска то втягивалась в рот, то выдувалась наружу. — Я открыл счет.

Он слишком возбужден, — подумал Райдер, — убийство вызвало прилив адреналина.

— Скажи Стиверу, чтобы подошел сюда. Я хочу, чтобы вы поменялись с ним местами.

— Зачем? — спросил Уэлкам. — Почему ты меняешь план?

— Пассажиры знают, что ты кого-то убил. С ними будет легче справиться: они будут тебя бояться.

Нейлоновая маска скрыла усмешку Уэлкама.

— Тебе лучше знать.

— Только не перегибай палку, — добавил Райдер, когда Уэлкам шагнул вперед. — Держись спокойно, они сами будут вести себя как надо.

Райдер снова стал разглядывать туннель. Стивер остановился за его спиной и молча ждал, когда он заговорит.

— Оставайся здесь и поглядывай, — велел Райдер. — Я хочу, чтобы Уэлкам был поближе ко мне, чтобы я мог за ним наблюдать.

Стивер кивнул и посмотрел через его плечо на рельсы.

— Убит?

— Возможно, это было нужно, не знаю. Но он слишком любит нажимать на спуск. — Райдер кивком указал в голову вагона. — Что там за человек в крови? Ты его ударил?

— Мне пришлось, — заявил Стивер. — А он не заставит людей нервничать? Я имею в виду Уэлкама.

— Я собираюсь с ним поговорить.

— Все идет нормально? — спросил Стивер.

— Все по плану. Я уже говорил, что сначала события будут развиваться медленно. Противник ещё не пришел в себя от изумления. Но скоро они опомнятся и начнут действовать по нашему плану.

Стивер удовлетворенно кивнул.

Он простодушный человек, — подумал Райдер, — хороший солдат. Дела могли идти хорошо или не очень, но он в любом случае выполнит свою задачу. Стивер не требовал никаких гарантий. Он использовал шанс и принял бы любой исход не потому, что был игроком, а потому что его простой ум прекрасно понимал, о чем идет речь. Либо жить, либо умереть.

Райдер прошел вперед. Пост Стивера в центре вагона был свободен, Уэлкам стоял, широко расставив ноги, а пассажиры старательно смотрели в другую сторону. Лонгмен, расположившийся в углу между аварийным выходом и дверью в кабину машиниста, также старался избегать его взгляда. Стрельба привела его в ужас. Он в самом деле был близок к панике, когда во время стрельбы барабанил кулаками в дверь кабины. Райдер сам слышал выстрелы, приглушенные изоляцией кабины, но не обратил на них внимания, точно также как не обратил внимания на стук Лонгмена, пока не закончил разговор с центром управления. Выйдя из кабины и столкнувшись лицом к лицу с Лонгменом, он тотчас понял его состояние. Его удивило, как много можно прочитать на лице сквозь нейлоновую маску.

Райдер встал слева от Уэлкама и без всякого вступления заговорил.

— Кое-кто из вас хотел узнать, в чем дело. — Он выдержал паузу и проследил, как пассажиры повернулись к нему, некоторые — с тревогой и опасением, другие — удивленно. — Дело в следующем: вы — наши заложники.

Раздались стоны и сдавленный вскрик матери двоих мальчиков, но большая часть пассажиров восприняла новость спокойно, хотя некоторые и обменялись вопросительными взглядами, словно не были уверены, как поступить, и нуждались в руководстве. Казалось, только воинственный негр и хиппи остались безучастными. Правый глаз негра, видневшийся над окровавленным носовым платком, смотрел по-прежнему жестко и равнодушно. Хиппи все также блаженно улыбался, глядя на загнутые носки своих башмаков.

— Взятие заложников, — продолжал Райдер, — представляет определенную форму временного страхования. Если мы получим то, чего хотим, вас освободят и никто не пострадает. А до тех пор вы должны точно выполнять все, что будет сказано.

Элегантно одетый старик спокойно поинтересовался:

— А если вы не получите то, чего хотите?

Другие пассажиры старались не смотреть на старика, всем своим видом показывая, что не хотят считаться его соучастниками; он задал вопрос, на который никто из них не хотел получить ответа.

— Мы надеемся, что все будет улажено, — пожал плечами Райдер.

— И чего вы хотите? — спросил старик. — Денег?

— Хватит с тебя, дед, — буркнул Уэлкам. — Заткнись.

— А что ещё мы можем требовать? — ответил старику Райдер и усмехнулся под нейлоновой маской.

— Так. Деньги. — Старик, как бы в подтверждение, кивнул. — А если денег не дадут?

— Старик, ведь я могу тебя заткнуть, всадив пулю прямо в твою болтушку, — не выдержал Уэлкам.

Старик повернулся к нему.

— Друг мой, я просто задаю несколько существенных вопросов. Ведь все мы разумные люди, не так ли? — Он повернулся к Райдеру. — Если вы не получите денег, то убьете нас?

— Мы получим деньги, — заявил Райдер. — Что же касается вас, всех вас, мы не колеблясь перебьем вас, если вы станете вести себя не так, как надо. Имейте это в виду.

— Хорошо, — кивнул старик. — Послушайте — так сказать не для протокола, это простое любопытство, — какую же цену вы запросили? Не могли бы вы сказать мне по секрету? — Старик осмотрел вагон, но не нашел поддержки и рассмеялся в одиночку.

Райдер прошел в головную часть вагона. Лонгмен шагнул вперед и оказался перед ним.

— Отойди назад, — велел Райдер. — Ты стоишь на линии огня.

Лонгмен отшатнулся в сторону, потом вытянул вперед шею и прошептал:

— Мне кажется, там сидит полицейский.

— С чего ты взял? Кого ты имеешь в виду?

— Посмотри сам. Ты когда-нибудь видел человека, больше похожего на полицейского?

Райдер подошел к мужчине, на которого указал Лонгмен. Тот сидел рядом с хиппи, — крупный плотный парень с тяжелым флегматичным лицом, говорившем об упрямстве и силе. Он был в твидовом пиджаке и мягких кожаных мокасинах, мятую рубашку украшал грязноватый галстук сомнительного вида. Мужчина не слишком стремился поддерживать бравый вид, но это ничего не значило; никого не волновало, как должен одеваться детектив.

— Давай его обыщем, — прошептал Лонгмен. — Если он коп и у него есть пистолет… — Его шепот сорвался на хрип.

Когда несколько недель назад возник вопрос о возможном обыске пассажиров, они приняли решение этого не делать. Шансов, что у кого-то окажется оружие, были незначительны, и только полный идиот мог бы пытаться им воспользоваться против такого количества тяжелого оружия. Что же касается ножей, вероятность их найти была гораздо больше, но серьезной угрозы они не представляли.

Человек явно был очень похож на отставного полицейского.

— Ладно, — решил Райдер, — прикрой меня.

Когда он шагал по проходу, пассажиры чересчур старательно убирали ноги и старались отодвинуться от него подальше.

Райдер остановился перед мужчиной.

— Встаньте.

Не спуская внимательного взгляда с лица Райдера, тот медленно поднялся. Сидевший рядом хиппи старательно чесался под своим пончо.

Том Берри

Том Берри уловил произнесенное шепотом слово «обыск». Зафиксировал он его, как профессиональный термин, хотя на обычное слово не обратил бы внимания. Высокий мужчина, явно вожак, казалось, изучал его, взвешивая в уме предложение шептавшего сообщника. Жар волной прокатился по телу. Каким-то образом его вычислили. Тяжелый «Смит и Вессон» 38-го калибра с массивным двухдюймовым стволом уютно лежал у него на поясе под пончо, касаясь голой кожи. И что же теперь делать?

Искать ответ приходилось срочно, понять возможные последствия было несложно. В результате воспитания, образования и данной присяги оружие для него стало священным предметом, и никому он не позволил бы его забрать. Он должен защищать его, как защищал бы собственную жизнь; это и была его вторая жизнь. И не отдать его — значит, выказать себя трусом, любой ценой старающимся сохранить свою первую жизнь.

Ну, что же, пусть он трус. Но он готов был отдать и револьвер, и патроны, и при этом и пальцем не шевельнуть для того, чтобы, как говориться, защитить свою честь. После этого его могли связать, но вряд ли стали бы делать что-нибудь еще. Не было смысла убивать его обезоруженного. Полицейский без оружия никого не пугает, а только смешит.

Так пусть они смеются. Как и неизбежное осуждение коллег, это неприятно, но не смертельно. Раны от насмешек заживают быстро…

Так что он принципиально предпочел выбрать бесчестие, а не смерть. Может быть, Диди увидела бы это в ином свете. Впрочем, она наверняка бы осталась довольна его выбором — в силу целого ряда причин, среди которых, как он надеялся, могла быть и такая аполитичная причина, как любовь. Не приходилось долго гадать, какую позицию займет все управление в целом и его капитан в частности. Нет сомнений, его предпочли бы видеть мертвым, но не обесчещенным.

Но в этот миг вожак бандитов двинулся к нему, и его инстинкты, воспитанные длительной тренировкой, образом жизни, промыванием мозгов, называйте, как хотите, решительно наплевали на все рассуждения, и он превратился в полицейского, верящего во все эти устаревшие понятия о чести и достоинстве. Он сунул руку под пончо и начал чесаться, перемещая кисть, пока пальцы не нащупали твердую деревянную рукоять револьвера.

Вожак навис я над ним, голос его звучал одновременно безлично и угрожающе.

— Встаньте.

Пальцы Берри уже сомкнулись на рукояти револьвера, когда сидевший слева от него мужчина встал. Ослабив хватку на оружии, Берри так и не понял, да это и к лучшему, что не понял, кого же выбрали на самом деле. Он лишь подумал, что его сходство с полицейским не так велико и то возникает, то исчезает, как мигающие фонарики над китайским рестораном.

Только сейчас он увидел, насколько смахивал на полицейского поднявшийся мужчина. Вожак, держа автомат наперевес, одной рукой быстро и умело его обыскал. Довольно отметив, что оружия не оказалось, он забрал бумажник и, приказав мужчине сесть, быстро просмотрел его содержимое. Потом швырнул его на колени хозяину и, похоже, впервые немного повеселел.

— Журналист, — буркнул он. — Вам говорили, что вы похожи на полицейского?

Лицо мужчины побагровело, с него градом лил пот, но ответил он твердым голосом:

— Не раз.

— Вы — репортер?

Мужчина покачал головой и обиженно поправил:

— Когда я иду по району трущоб, в меня обычно кидают камнями. Я театральный критик.

Казалось, вожак слегка ошеломлен.

— Ну, надеюсь, вам понравится наше небольшое представление.

Берри подавил смешок. Вожак отошел и вернулся в кабину машиниста. Берри снова почесался, его пальцы выпустили револьвер и рука, словно краб, медленно поползла по влажной коже, пока не выбралась наружу из-под пончо. Потом он скрестил руки на груди, опустил на них подбородок и принялся бессмысленно ухмыляться, пялясь на свои башмаки.

Райдер

В кабине машиниста Райдер вспомнил яркий солнечный день, который скорее подчеркивал, чем смягчал кричащую безвкусицу улиц Нью-Йорка. Они гуляли с Лонгменом, когда тот неожиданно остановился, как вкопанный, и выпалил вопрос, который мучил его уже несколько недель.

— Почему такой человек, как вы, идет на это? Я хочу сказать, вы умный человек, гораздо моложе меня, вы вполне могли бы жить нормально, ваша жизнь… — Лонгмен сделал паузу, чтобы ещё сильнее подчеркнуть значение своих слов, и сказал: — Вы же на самом деле не преступник.

— Я планирую преступную операцию. Это делает меня преступником.

— Ну, ладно, — отмахнулся Лонгмен. — Но хотел бы я знать, почему вы это делаете?

Существовало несколько ответов, каждый из которых был правдив лишь отчасти, или, можно было сказать, отчасти неправдив. Он мог бы сказать, что делает это ради денег, или ради острых ощущений, или из-за того, как умерли его родители, или потому, что он воспринимает некоторые вещи не так, как другие… И возможно, любой из этих ответов мог Лонгмена удовлетворить. Не то, чтобы Лонгмен был глуп, просто он принял бы любое разумное решение этой загадки — или не принял никакого.

Но вместо этого Райдер сказал:

— Знай я, почему, скорее всего не стал бы этого делать.

Казалось, Лонгмена отговорка удовлетворила. Они продолжали гулять и больше никогда к этому вопросу не возвращались. Но Райдер чувствовал, что вопрос висит в воздухе, давит, и дело не в том, интересует его сам вопрос, либо ответ на него — его собственный или кого-то другого. Теперь, стоя в кабине машиниста — уединенном месте, похожем на исповедальню и в переносном смысле расположенном на полпути между землей и адом, — он напомнил себе, что он ни психиатр, ни пациент. Он знал свою жизнь, и этого было достаточно. Ему не было нужды объяснять факты своей жизни, исследовать её смысл. Жизнь, как и жизнь любого человека, поражала его как довольно жестокая и неловкая шутка, которую смерть устраивает людям, и прекрасно, если человек это понимает. «Смертью мы обязаны Богу». Он вспомнил, что где-то читал эту фразу — кажется, у Шекспира. Ну, что же, он относился к тем людям, которые платят по счетам, когда приходит время, и не любят оставаться в долгу.

Однажды девушка ему сказала — одновременно зло и огорченно — что ему чего-то не хватает. Он не сомневался в этом, но подумал, что она недооценила суть дела. Другие делали это точнее. Он сам пытался заняться самоанализом, чтобы понять, чего же ему не хватает, но со временем утратил всякий интерес к этой затее и её оставил. Теперь ему пришло в голову, что одной из тех составляющих, которых ему не хватало, было отсутствие интереса к самому себе.

Он помнил факты своей жизни и понимал, что, вполне возможно, именно они обусловили ту или иную линию его поведения. Но он позволил им это сделать. Не имеет значения, плывете вы по течению или пытаетесь бороться с ним, все равно вы попадете в ту же точку назначения — смерть. Ему было безразлично, какой путь выбрать, если не считать того, что предпочел бы он что-нибудь более живописное и соответствующее. Это делало его фаталистом? Ну, что же, значит он фаталист.

На примере родителей, которые умерли друг за другом в течение года, он многое постиг насчет ценности жизни. Его отец погиб от удара тяжелой стеклянной пепельницей, вылетевшей из окна. Разъяренная жена запустила её в мужа, но тому удалось увернуться. Пепельница вылетела наружу, ударила отца по голове и пробила череп. Смерть матери была вызвана раком: колония раковых клеток неожиданно буйно разрослась в теле крепкой здоровой женщины и убила её после восьми месяцев агонии, вызвавшей ужасные разрушения.

Если смерть родителей, которую он не воспринимал как раздельные события, и не стала единственным источником его философии, то уж явно послужила её зародышем. Ему было четырнадцать лет, и он не слишком оплакивал потерю. Возможно потому, что у него уже развилось известное отчуждение. Явное отсутствия любви между родителями сказывалось на единственном ребенке. Он понимал, что некоторые из тех вещей, которых ему недоставало — это наследство родителей, но никогда не ставил им этого в вину. Ему не доставало не только любви, но и ненависти.

Потом он жил в Нью Джерси с теткой, младшей сестрой покойной матери. Тетка преподавала в школе; аскетичной угловатой женщине было под сорок. Выяснилось, что она тайком пьет и занимается мастурбацией, но если не считать этих пороков, делавших её более человечной, она оставалась официальной и далекой. В соответствии с какой-то последней причудой матери его отправили в военную академию в Бордентауне, так что он редко виделся с теткой — за исключением каникул и случайных выходных. Летом она отправляла его в лагерь для мальчиков в Адирондакских горах, а сама отправлялась в ежегодное путешествие по Европе. Но поскольку он никогда не знал теплых семейных отношений, такой образ жизни его вполне устраивал.

Школьные занятия Райдер полагал пустой и бессмысленной тратой времени, а своего школьного учителя, отставного генерала, считал ослом. Друзей у него было немного, и никто не стал особенно близок. Он сам не был слишком силен, чтобы стать забиякой и хулиганом, но и не слишком слаб, чтобы превратиться в жертву. В первую же неделю пребывания в школе он оказался втянутым в две драки и отделал своих противников с такой холодной и бесцеремонной жестокостью, что больше до конца учебы его уже не задирали. Реакция у него была приличная, и силы для своего веса вполне достаточно, но спорт вызывал у него скуку, и он участвовал в соревнованиях только тогда когда это было обязательно. По успеваемости он входил в первую десятку. Но оставался прирожденным одиночкой.

Он никогда не присоединялся к походам в местный публичный дом и не участвовал в случайных развлечениях с охотно шедшими навстречу девицами из города. Однажды он-таки отправился в публичный дом, но ничего не смог. В другой раз его подцепила разбитная девица; она загнала свою машину на берег озера и там его соблазнила — с её точки зрения, весьма успешно. Член у него встал вполне удовлетворительно, но кончить он не смог, что весьма понравилось девице. Был у него и один гомосексуальный контакт, удовольствия он получил не больше, чем от гетеросексуальных, и после этого исключил секс из своего школьного расписания.

Ничто из военных занятий в школе или учебы в колледже, во время службы рядовым или учебы в офицерской школе не подготовило его к тому открытию, которое он сделал, когда попал в бой. Это произошло во Вьетнаме в те безмятежные счастливые дни, когда американцы были всего лишь советниками и появление более полумиллиона солдат представлялось совершенно невероятным. В чине второго лейтенанта его прикомандировали к вьетнамскому майору, отправившемуся с сотней солдат и какой-то непонятной миссией в деревушку в нескольких милях к северо-западу от Сайгона. На пыльной, устланной листьями проселочной дороге им устроили засаду и перебили бы все до единого, будь противник — вьетконговцы в пропотевших рубахах и камуфляжных шортах — более дисциплинирован. Но когда вьетнамцы отступили (а на самом деле — в панике бежали), сидевшие в засаде покинули укрытия и пустились в погоню.

Майора и ещё одного офицера убило первым же залпом, а оставшиеся растерялись и оказались совершенно беспомощны. С помощью сержанта, который немного говорил по-английски, Райдер собрал своих вояк и организовал оборону. В конце концов, обнаружив, что не испытывает никакого страха, или, точнее говоря, что мысль о смерти не приводит его в ужас и не влияет на способность командовать, Райдер повел их в контратаку. Враг был отброшен или, точнее сказать, рассеян, но осталось достаточно убитых и раненых, чтобы позднее толковать этот эпизод как победу союзной армии.

Позднее он не раз участвовал в боях, командовал небольшими отрядами, выполнявшими ограниченные задачи. Он не испытывал особого удовольствия, убивая противника, но явно получал определенное удовлетворение, демонстрируя свои способности. После окончания срока пребывания во Вьетнаме его вернули в Штаты, назначили инструктором в пехотный лагерь в Джорджии и продержали там до демобилизации.

Райдер вернулся в дом тетки, где произошли некоторые перемены: она стала меньше пить и предпочла мастурбации занятия любовью с пожилым адвокатом с козлиной внешностью и, видимо, такой же доблестью. Скорее от безделья, чем ради истинного интереса или любопытства, Райдер использовал накопившиеся деньги, чтобы прокатиться по Европе. И в Бельгии, в каком-то захудалом антверпенском баре познакомился с громогласным добродушным немцем, завербовавшим его наемником в Конго.

Если не считать короткой службы в Боливии, Африка в разных её частях, на одной или на другой стороне, с той или иной политической партией, стала местом его успехов, и он был этим вполне доволен. Он многое постиг в военном искусстве, научился сражаться в самых разных условиях, командовать подразделениями с самыми разными уровнями воинской дисциплины и храбрости, трижды был ранен, два раза легко и один — серьезно. Копьем его проткнули, как шашлык, но повезло: жизненно важные органы не пострадали, и через месяц он опять встал в строй.

Когда спрос на наемников упал, какое-то время он провел в Танжере. Там представилась возможность заняться контрабандой (вывоз гашиша, ввоз сигарет), но ему это не понравилось. В то время он проводил четкую грань между войной за деньги и уголовщиной. Там он повстречал иорданца, который обещал устроить на службу к королю Хуссейну, но ничего из этого не вышло. В конце концов Райдер вернулся в Штаты, где обнаружил, что его тетка с адвокатом освятили свою связь законным браком. Пришлось собирать скудные пожитки и отправляться на Манхеттен.

Несколько недель спустя он начал торговать ценными бумагами и оказался втянутым в дела с некоей дамой. Та делала вид, что намерена купить у него акции, а на самом деле лишь стремилась затащить его в постель. Партнершей она была жадной, даже хищной, а он, хотя и научился кое-каким штучкам, половым гигантом не был. Женщина делала вид, что влюблена в него, возможно, так оно и было, но он не испытывал особого удовольствия от проникновения в различные её отверстия. В тот же день, когда его уволили с работы, он перестал встречаться с дамой. Ни то, ни другое его особенно не взволновало.

Райдер не мог бы объяснить, почему подружился с Лонгменом. Разве что дружба была ему предложена, и не стоило тратить сил, чтобы от неё отказаться. Он не смог бы объяснить даже самому себе, почему, отказавшись от уголовщины в Танжере, охотно пошел на неё на Манхеттене. Может быть, виною тому стали возникшие проблемы. Может быть, его заела скука, чего в Танжере не было. Почти наверняка это случилось потому, что надоело зарабатывать на жизнь гнусными способами. И ещё наверняка из-за того, что ему нравился риск. Но, в конце концов, мотив особой роли не играл, важно было только само действие.

Глава 9

Клайв Прескот

Начальник лейтенанта Прескота капитан Дургин позвонил в центр управления, чтобы сообщить новость насчет Доловича. Прескот перегнулся через плечо Коррела и взял телефонную трубку. Коррел прикрыл глаза рукой и со стоном откинулся в кресле.

— Я собираюсь перебраться на ту сторону реки к Двадцать Восьмой улице, — сказал капитан. — Не думаю, что нам оставят слишком большое поле действий. Я имею в виду полицию. Настоящую полицию. Они все взяли в свои руки.

Коррел неожиданно выпрямился и патетически воздел руки к небесам, словно призывая их на помощь.

— Все строго по инстанциям, — поправил капитан. — Мы получаем команды от шефа Костелло и председателя. Они подчиняются комиссару, тот слушает мэра… И что тут поделаешь…

Коррел, обращаясь к потолку, хрипло и взволнованно сыпал проклятьями на головы убийц Казимира Доловича, обращался с мольбой к Господу, чтобы тот отомстил, и сам поклялся отомстить, причем проделывал все это одновременно.

— Это начальник дистанции, — пояснил Прескот. — Полагаю, Долович был его приятелем.

— Скажи ему, чтобы заткнулся. Я ничего не слышу.

Из дальних закутков центра управления люди потянулись к Коррелу, который как будто успокоился, потом скорчился в кресле и разрыдался.

— Оставайся там, Клайв, — велел капитан. — Поддерживай связь с поездом, пока мы не придумаем ещё какой-то способ связи. Они что-нибудь говорят?

— Последние несколько минут молчат.

— Скажи им, что мы пытаемся связаться с мэром. Скажи, что нам нужно время. Господи, что за город! У тебя есть ещё вопросы?

— Да, — сказал Прескот. — Мне хотелось бы самому принять участие в операции.

— Это не обсуждается. Оставайся там, где ты есть, — капитан повесил трубку.

Постепенно прибывал народ из других отделов центра управления начальники дистанций и диспетчеры других отделений. Перекатывая сигары из угла в угол рта, они окружили пульт управления и с интересом смотрели на Коррела. Коррел, чьи настроения, как успел понять Прескот, проявлялись очень бурно, но быстро менялись, перестал плакать и принялся в ярости колотить кулаком по столу.

— Джентльмены, — вмешался Прескот. — Джентльмены. — Дюжина физиономий повернулась в его сторону, теперь сигары уставились на него. — Джентльмены, за этим пультом теперь будет работать полиция, так что попрошу освободить место.

— Каз умер, — трагическим голосом произнес Коррел. — Погиб в расцвете сил.

— Джентльмены… — повторил Прескот.

— Толстяк Каз ушел от нас, — не унимался Коррел.

Прескот строго посмотрел на группу людей у пульта управления. Ему ответили пустые взгляды, сигары продолжали перекатываться из угла в угол, но потом со все такими же непроницаемыми лицами люди начали расходиться.

— Френк, попробуйте связаться с поездом, — попросил Прескот.

Настроение Коррела снова изменилось. Его жилистое тело напряглось, и он закричал:

— Я отказываюсь пачкать руки и вступать в разговоры с этими черными подонками.

— Как вы смогли по радио узнать, какого цвета у них кожа?

— Цвета? Я имел в виду, что у них черные сердца, — поправился Коррел.

— Очень хорошо, — кивнул Прескот. — А теперь освободите место, чтобы я мог работать.

Коррел вскочил.

— И вы рассчитываете, что я смогу руководить движением, если вы займете мой пульт?

— Воспользуйтесь пультами диспетчеров, Френк. Я понимаю, это неудобно, но ничего не поделаешь, — Прескот скользнул в кресло Коррела, подался вперед и включил микрофон. — Центр управления вызывает Пелхэм Час Двадцать Три. Центр управления вызывает Пелхэм Час Двадцать Три.

Коррел хлопнул себя по лбу.

— Никогда не думал, что доживу до такого дня, когда увижу, что разговор с убийцами важнее управления железной дорогой, от которой зависит жизнь города. Господи, где же справедливость на этом свете!

— Ответьте, Пелхэм Час Двадцать Три, ответьте… — Прескот выключил микрофон. — Речь идет о жизни шестнадцати пассажиров. Вот что важнее всего, Френк.

— Плевать я хотел на пассажиров! Какого черта они хотят за свои паршивые тридцать пять центов — жить вечно?

Он неплохо играет роль, — подумал Прескот, — но все-таки не совсем. Он настоящий фанатик своего дела, но как все фанатики мыслит слишком узко. За спиной Коррела он видел диспетчеров отделения А, отчаянно пытавшихся справиться с морем звонков от растерянных машинистов: поезда встали по всей линии, и они даже не делали вид, что регистрируют звонки в журнале.

— Если бы командовал я, — заявил Коррел, — то немедленно отправил бы на штурм полицейских с винтовками и слезоточивым газом…

— Слава Богу, что вы не командуете, — осадил его Прескот. — Почему бы вам не заняться возникшей пробкой и не предоставить полиции заниматься своей работой?

— Это совсем другое дело. Мне нужны распоряжения вышестоящего начальства. Они сейчас консультируются. Хотя какого черта тут консультироваться? Нужно развести поезда к северу и югу от запертого участка. Но по-прежнему останется разрыв в милю длиной, где выведены из строя все четыре пути, причем в самом центре города. Если бы вы мне разрешили дать питание на два пути, даже на один…

— Ничего мы разрешить не можем.

— Вы хотите сказать, что эти убийцы не позволяют восстановить питание? И вы терпите приказы от банды мерзких пиратов? Это же чистой воды пиратство!

— Постарайтесь успокоиться, — посоветовал Прескот. — Вы получите свою дорогу примерно через час, с точностью до нескольких минут… или нескольких жизней.

— Целый час, — воскликнул Коррел. — Вы понимаете, что приближается час пик? Час пик — а у нас вышел из строя целый участок. Сумасшедший дом!

— Пелхэм Час Двадцать Три, — произнес Прескот в микрофон. — Вызываю Пелхэм Час Двадцать Три.

— Откуда вы знаете, что эти подонки не блефуют? С чего вы взяли, что они не ожидают, что мы будем бороться за жизни пассажиров?

— Бороться за жизни, — повторил Прескот. — А вы штучка, Коррел, ещё какая штучка.

— Они сказали, что начнут убивать пассажиров, но, может быть, это просто блеф?

— Как блеф с Доловичем?

— О, Господи! — Настроение Коррела снова резко изменилось, глаза его наполнились слезами. — Толстяк Каз… Он был замечательным человеком. Белым человеком.

— Коррел, вам следует очень внимательно следить за своим языком.

— Старина Каз. Он был настоящим путейцем, как в старое время. Пат Бердик мог бы им гордиться.

— Если он полез под пули, то просто дурака свалял, — заметил Прескот. — А кто такой Пат Бердик?

— Пат Бердик? Это легенда. Величайший из старых начальников дистанций. О нем ходит множество историй. Могу рассказать целую дюжину.

— Может быть, в другой раз.

— Однажды, — продолжал Коррел, — поезд остановился без десяти пять. Представляете, за десять минут до пяти! Буквально перед самым часом пик!

— Я хочу попробовать вызвать их снова, — заметил Прескот.

— Машинист позвонил по телефону, — это было задолго до появления двусторонней радиосвязи, — и сказал, что на путях прямо перед поездом лежит мертвец. Пат спрашивает: «Вы уверены, что он мертв?» «Конечно уверен, — отвечает машинист. — Он твердый, как бревно.» Тогда Пат кричит: «Тогда, черт тебя подери, прислони его к колонне и езжай дальше. Мы заберем его, когда пройдет час пик!»

— Центр управления вызывает Пелхэм Час Двадцать Три…

— Вот такого сорта путейцем был Каз Долович. Знаете, что сказал бы сейчас Каз? Он бы сказал: «Не думай обо мне, дружище Френк, думай, как наладить движение». Каз захотел бы, чтобы все шло именно так.

— Пелхэм Час Двадцать Три вызывает центр управления. Пелхэм Час Двадцать Три вызывает лейтенанта Прескота в центре управления.

Прескот нажал на кнопку передатчика.

— Прескот слушает. Говорите, Пелхэм Час Двадцать Три.

— Лейтенант, я смотрю на часы. На них два тридцать семь. У вас осталось тридцать шесть минут.

— Сволочи, — буркнул Коррел. — Мерзкие убийцы.

— Заткнитесь, — отрезал Прескот. Потом произнес в микрофон: — Будьте же благоразумны. Мы готовы с вами сотрудничать. Но вы не даете нам времени все подготовить.

— Тридцать шесть минут. Вы меня поняли?

— Я вас понял, но этого слишком мало. Вы же имеете дело с властями. А они слишком медленно поворачиваются.

— Пора научиться вертеться быстрее.

— Все вертится. Но вы же понимаете, у нас нет наготове миллиона.

— Вы ещё не подтвердили, что заплатите. Достать деньги не так трудно, если отнестись к этому всерьез.

— Я простой полицейский, и не слишком хорошо разбираюсь в таких вещах.

— Тогда найдите того, кто разбирается. Время идет.

— Я свяжусь с вами, как только будут новости, — заверил Прескот. — Проявите терпение. Просто больше никого не убивайте.

— Больше никого? Что вы имеете в виду?

Какая грубая ошибка, — ужаснулся Прескот, — ведь они не знают, что кто-то был свидетелем смерти Доловича.

— Люди, которые вернулись на станцию, слышали стрельбу. Мы предположили, что стреляли вы. Это был один из пассажиров?

— Нет, мы кого-то пристрелили на путях. И убьем любого, кто сюда сунется. Пассажиров тоже. Имейте это в виду. Любая провокация — и одному заложнику конец.

— Пассажиры ни в чем не виноваты, не трогайте их!

— Осталось тридцать пять минут. Свяжитесь со мной, когда получите известие о деньгах. Поняли?

— Понял. Я снова вас прошу — не трогайте людей.

— Мы тронем столько, сколько понадобится.

— Я скоро с вами свяжусь, — пообещал Прескот. — Конец связи. — Он откинулся в кресле, изнемогая от сдерживаемой ярости.

— Господи! — воскликнул Коррел. — Слушая, как вы упрашиваете этого подонка, я стыжусь, что я — американец.

— Пошли к черту! — рявкнул Прескот. — Забавляйтесь со своими поездами.

Его Честь, господин мэр.

Его честь, господин мэр, лежал в постели в своей квартире на втором этаже особняка Грейси. У него текло из носа, страшно болела голова, ныли все кости и температура достигала 39,2°. Этого было вполне достаточно, чтобы обвинить его многочисленных врагов как в городе, так и вне его, в заговоре, жертвой которого он стал. Но мэр понимал, что было бы чистой паранойей подозревать Другую Сторону в том, что они, скажем, подсадили вирус гриппа на край его бокала с мартини, — у них просто не хватило бы воображения придумать такой трюк.

Пол у кровати был усеян бумагами, отброшенными в приступе раздражения, на которое, как ему казалось, мэр имел полное право. Он неловко лежал на спине, небритый и дрожащий в ознобе, время от времени постанывая от жалости к самому себе. Мэр не затруднял себя мыслями о том, что какая-то городская проблема останется нерешенной — все решит кто-нибудь другой. Он прекрасно знал, что с самого утра в двух больших служебных комнатах на первом этаже над делами трудятся его помощники, они постоянно связываются с городской мэрией, где их работе помогает (а в некоторых случаях и дублирует ее) другая группа помощников. Телефон у постели мэра также был подключен, но он отдал команду не соединять, разве только в случае какого-то невероятного несчастья. Например, если вдруг остров Манхеттен оторвется и уплывет в залив, хотя иной раз он молился, чтобы такое произошло.

Впервые с того момента, как он занял этот пост, если не считать, конечно, случайных дней отдыха где-нибудь на солнышке или тех нежданных ситуаций, когда массовые волнения или затянувшаяся дискуссия с профсоюзными лидерами заставляли его проводить на ногах всю ночь, — впервые случилось так, что ровно в семь утра он не покинул свой дом и не направился в здание мэрии. Так что мэр одновременно чувствовал себя прогульщиком и был немного растерян. Когда он услышал за окном где-то на реке гудок парохода, неожиданно пришло в голову, что все его предшественники, а они были хорошими людьми, тридцать лет слушали эти гудки.

Эта весьма занимательная мысль поддержала Его Честь. Будучи человеком интеллигентным и образованным (правда, Другая Сторона подвергала сомнению первую часть этой формулы и клеветала на вторую), он тем не менее не испытывал большой привязанности к истории. А также к дому, в котором жил благодаря доброму отношению со стороны своих избирателей, активно влиявших на его интересы. Он знал, но только понаслышке, что дом, построенный в 1897 году Арчибальдом Грейси, являл собой весьма похвальный, если не сказать великолепный, пример федералистского стиля, а в комнатах на первом этаже висели полотна Трамболл, Ромни и Вандерлина. Правда, не лучшие их работы, но, тем не менее, подлинные, подписанные авторами. Главным специалистом по дому и по его содержимому была жена, которая когда-то занималась то ли искусством, то ли архитектурой, он давно забыл, чем именно. Она и сообщила мужу то немногое, что он знал.

Сейчас мэр был погружен в дремоту и смотрел аполитичные сексуальные сны. В тот момент, когда зазвонил телефон, он был занят постыдным делом: страстно целовал (рот широко раскрыт, горячий язык шарил в поисках наслаждения) монаха альпийского монастыря в Швейцарии. Пришлось вырваться из горячих объятий монаха (у которого под его рясой ничего не было) и потянуться к телефону. Подняв трубку, мэр издал какой-то флегматичный и неразборчивый звук. Голос в трубке долетал из комнаты с первого этажа и принадлежал Мюррею Лассалю, одному из его заместителей, первому среди равных, человеку, которого пресса чаще всего называла «великолепной рабочей лошадкой администрации».

— Прости, Сэм, но тут ничего не поделаешь, — извинился Лассаль.

— Ради Бога, Мюррей. Я просто умираю.

— Отложи это дело. Мы столкнулись с чертовски неприятным случаем.

— Неужели сам не можешь справиться? Ты же прекрасно справился с третьим мятежом в Браунсвилле, верно? Мюррей, я на самом деле отвратительно себя чувствую. Голова просто раскалывается, не могу дышать, каждая косточка болит…

— Конечно, я могу с этим справиться, как справляюсь с каждым вторым омерзительным делом в этом вонючем проклятом городе, но не хочу.

— Не заставляй меня выслушивать такие вещи. В лексиконе заместителя мэра не должно быть слов «не хочу».

Лассаль, который сам был простужен, хотя и в явно меньшей степени, чем шеф, вспылил:

— Не читай мне лекций, Сэм, не надо, иначе, как бы ты ни был болен, я напомню тебе…

— Я пошутил, — поспешил извиниться мэр. — Хотя я и болен, у меня больше чувства юмора, чем у тебя когда-то было или будет. Ну, что стряслось? Выкладывай.

— Да, верно, сейчас выложу, — облегченно вздохнул Лассаль. — У нас есть шанс отличиться.

Мэр прикрыл глаза, как от ярких лучей ослепительного солнца.

— Ладно, говори же. Не томи.

— Ладно. Шайка бандитов захватила поезд метро. — Он повысил голос. — Захватили поезд. Взяли в качестве заложников шестнадцать пассажиров и машиниста, и не хотят их отпускать, пока город не заплатит выкуп в миллион долларов.

Какое-то время мэр гадал, это бред от лихорадки или ему продолжает сниться, потом его сознание перенеслось с уютных альпийских лугов в более знакомый ему местный кошмар. Он поморгал и подождал, когда сон рассеется. Но голос Мюррея оставался чертовски реальным.

— Ради всего святого, ты меня слышишь? Я сказал, что несколько человек захватили поезд метро и держат…

— Вот дерьмо, — выругался мэр. — Дерьмо, ужасное дерьмо. — Детство у него было благополучное, и он так и не выучился убедительно ругаться. Уже в далеком прошлом он пришел к выводу, что ругательствам, как и иностранным языкам, следует учиться в детстве. Но, полагая это неким излишеством, так и не овладел этим искусством. — Дерьмо, дрянь. Почему люди затевают такие вещи, чтобы меня мучить? Полиция на месте?

— Да. Ты готов серьезно обсудить это дело?

— А мы не можем просто оставить этот паршивый поезд им? У нас полно других; у нас никогда не было в них недостатка. — Он откашлялся и высморкался. — Ведь у города нет миллиона долларов.

— Нет? Ну, лучше бы тебе найти их. Где-нибудь. Даже если придется ликвидировать твой счет в рождественском клубе. Я немедленно поднимаюсь наверх.

— Дерьмо, — неистовствовал мэр. — Дерьмо и дрянь.

— Мне бы хотелось, чтобы в голове у тебя прояснилось, пока я поднимаюсь наверх.

— Пока я ещё не решил, что мы должны платить. Миллион долларов… Давай это обсудим. — Мюррей слишком быстро рванул со старта; а мэр весьма доверял своему политическому инстинкту. — Может, существует какой-то другой выход?

— Другого выхода нет.

— Ты понимаешь, сколько снега можно убрать этой зимой за миллион? Мне нужна полная картина всего происходящего и другие точки зрения — комиссара полиции, того подонка, который, как предполагается, руководит транспортными службами, инспектора…

— Ты думаешь, все это время я просто просиживал задницу? Все они уже занимаются этим делом. Но это пустая трата времени. В конце концов, хватит препираться, нужно делать так, как я предлагаю.

— И Сюзен.

— Какого черта нам понадобилась Сюзен?

— Ради покоя в доме.

Телефонная трубка возле его уха извергала ругательства. Черт бы побрал этого Мюррея Лассаля. Мерзкий Мюррей Лассаль. Конечно, он прекрасный работник, вполне достойным своего места, но следует научить его соразмерять невежественное и воинственное нетерпение с не столь поворотливым умом прочих граждан. Ну, может быть, сейчас как раз настал момент объяснить ему, что другие тоже могут принимать решения. Именно это он и должен сделать, как бы болен ни был.

Комиссар полиции

Сидя на заднем сидении лимузина, мчавшегося по проспекту Франклина Рузвельта, комиссар полиции связался по телефону с начальником окружной полиции, находившемся на месте происшествия.

— Ну, и что там происходит? — спросил комиссар.

— Просто смертоубийство, — посетовал начальник округа. — Как обычно, ограждение прорвали. По моим оценкам здесь тысяч двадцать зевак, и народ все прибывает. Молю Господа, чтобы началась буря с дождем.

Комиссар подался вправо, чтобы бросить взгляд на чистейшую синеву неба над Ист-Ривер и тотчас же выпрямился. Он был неподкупным и интеллигентным человеком, прошел все ступени служебной лестницы, начиная с простого патрульного, и хотя понимал, что шикарный черный лимузин — справедливый и даже необходимый атрибут его должности, все равно не чувствовал себя в нем комфортно, словно как-то отделял себя от этой роскоши.

— Ограждения установлены? — спросил он начальника округа.

— Конечно. Благодаря любезности тактической полиции. Мы стоим по местам и стараемся выдавить вновь прибывающих в боковые улицы. Я имею в виду именно выдавить. Заводить новых друзей мы не собираемся.

— А что с движением транспорта?

— Я выставил патрульных на каждом перекрестке, начиная от Двадцать четвертой улицы до Четырнадцатой, а также от Пятой авеню до Второй. Думаю, обратный поток где-нибудь обязательно вызовет пробки, но здесь пока все под контролем.

— Кто вам помогает?

— Даниельс из отдела специальных операций. Он просто рвется в бой. Хочет отправиться в туннель и расправиться с этими подонками на месте. Я настроен точно так же.

— Ничего подобного я даже слушать не хочу, — оборвал комиссар. — Расположитесь там, займите тактически выгодные позиции и ждите дальнейших распоряжений. И ничего больше.

— Есть, сэр, именно этим мы и занимаемся. Я только хотел сказать, что все это мне не по душе.

— А мне наплевать на вашу душу. Вы перекрыли все аварийные выходы?

— По обе стороны улицы вплоть до Юнион-сквер на юг. У меня в туннеле почти полсотни человек — к северу и югу от поезда, все хорошо укрыты. Они в бронежилетах и вооружены пулеметами, автоматами, слезоточивым и нервно-паралитическим газом. Одним словом, у них весь чертов арсенал. И ещё там с полдюжины снайперов с приборами ночного видения. Мы можем там внизу устроить целую вьетнамскую войну.

— Только убедитесь, что все поняли, что никто не должен двигаться. Эти люди будут убивать. Они уже доказали это, убив железнодорожника. К их угрозам нужно отнестись очень серьезно.

— У меня именно такой приказ, сэр. — Начальник окружной полиции сделал паузу. — Понимаете, сэр, некоторые снайперы мне доложили, что видят людей, совершенно свободно передвигающихся вокруг поезда. Ребята с южной стороны говорят, что угонщик в кабине машиниста хорошо виден и представляет из себя прекрасную мишень.

— Нет, черт возьми. Вы что, хотите, чтобы всех пассажиров зверски перебили? Повторяю, к их угрозам нужно отнестись очень серьезно.

— Слушаюсь, сэр.

— Запомните это. — Комиссар взглянул в окно, чтобы понять, где он находится. Водитель, включив сирену, пробивался сквозь поток машин, словно ехал по пахоте. — Вы допрашивали тех пассажиров, которых они освободили?

— Да, сэр, тех, которых удалось задержать. Большинство сразу исчезло, растворившись в толпе. Оставшиеся дают довольно противоречивые показания. Но кондуктор, симпатичный молодой ирландец, оказался полезен. Мы знаем, сколько человек захватили поезд, и как…

— Где-нибудь с дюжину?

— Четверо. Всего лишь четверо, они в масках и вооружены чем-то вроде пистолетов-пулеметов Томсона. Одеты в черные дождевики и черные шляпы. По словам кондуктора, они хорошо организованы и знакомы с методами работы метро.

— Понятно. Можете послать кого-нибудь ознакомиться с делами уволенных служащих метро. Правда, не уверен, что сейчас это может помочь.

— Я попрошу заняться этим транспортную полицию. Их здесь несколько сот. Включая их шефа. Он лично здесь присутствует.

— Я хотел бы, чтобы с ним обращались с максимальным уважением.

— Есть проблемы со связью. Прямую связь с террористами имеет только центр управления транспортной компании. Полиция устроила командный пункт в поезде, стоящем на станции на Двадцать восьмой улице. Оттуда можно говорить по радио с центром управления, но не с захваченным поездом. Здесь у нас стандартная рация, мы можем слышать, о чем говорит центр управления с бандитами, но не слышим их ответов. Я запросил террористов через центр управления, не позволят ли они связаться с ними непосредственно с помощью портативных передатчиков, но получил решительный отказ. Они предпочитают все усложнять.

Комиссар напрягся — лимузин решительно расчищал дорогу, его сирена разгоняла машины, как перепуганных цыплят.

— Мы покидаем основную трассу. Что-нибудь еще?

— Мы получили ещё одно предупреждение от бандитов; они напоминают о времени. И твердо стоят на своем. Предел — три тринадцать.

— Кто персонально с ними на связи?

— Лейтенант из транспортной полиции. По словам начальника, парень неглупый. Но почему они не хотят разговаривать с нами напрямую?

— Думаю, из чисто психологических соображений. Чтобы показать, кто здесь командует. Чарли, я сейчас отключаюсь. Постарайся, чтобы все было спокойно, я свяжусь с тобой, как только мы примем решение.

Лимузин свернул на подъем у парка Карла Шурца. Как только он затормозил возле белой сторожки, двое дежурных полицейских встали по стойке смирно и отдали честь. В верхней части склона лимузин выехал на круговую дорожку вокруг большого дома, с которой за лужайкой была видна река и неподалеку — Хеллгейтский мост.

Водитель свернул на стоянку, где уже находились три официальных черных лимузина. Комиссар выскочил из машины и зашагал к крыльцу.

Глава 10

Город: пресса

Репортеры газет и фотографы прибыли на угол Южной Парк-авеню и Двадцать восьмой улицы через несколько минут после первых полицейских, когда многие подразделения полиции ещё были в пути. Со свойственной им самоуверенностью они ухитрились проникнуть сквозь ряды полиции, скопление деревянных заграждений, автомашин, конных полицейских и жилистые тела патрульных в характерных голубых шлемах тактических сил. Газетчики пробрались ко входам в метро со стороны центра города на юго-западном и северо-западном углах перекрестка. Они попытались проникнуть и внутрь, но были оттеснены полицией. Пробравшись через толпу полицейских, они направились по Южной Парк-авеню к дальним от центра входам. Получив отпор и там, пересекли авеню и окружили полицейского начальника.

— Инспектор, как складывается ситуация на данный момент?

— Я не инспектор, я — капитан. И ничего не знаю.

— Город решил заплатить выкуп?

— Тело убитого железнодорожника все ещё лежит внизу?

— Как вам стало известно, что он мертв?

— Кто руководит операцией?

— Я не буду отвечать ни на какие вопросы, — заявил капитан. — Я ничего не знаю.

— Вы получили приказ ничего не говорить?

— Да.

— Кто отдал такой приказ?

— Вы отказываетесь сотрудничать с прессой? Как вас зовут, капитан?

— Кто отдал такие приказы?

— Я. А теперь убирайтесь отсюда.

— Послушайте, капитан, здесь вам не Германия.

— С этой минуты здесь именно Германия.

— Как вас зовут, капитан?

— Капитан Миднайт.

— Джо, сфотографируй капитана Миднайта.

Репортеры радио, сложив магнитофоны в рюкзаки за спиной и для надежности подвесив микрофоны на лбу, пока проталкивались через толпу, сконцентрировали свое внимание на «маленьком человеке».

— Офицер, как вы оцениваете размеры собравшейся толпы?

— Она очень большая.

— Она больше, чем вам когда-либо приходилось видеть на месте преступления?

Полицейский из тактических сил, напрягая мышцы спины и плеч, чтобы сдержать толпу зевак, проворчал:

— Похоже на то. Но о толпе всегда трудно что-либо сказать. Может быть и не больше.

— Вы могли бы сказать, что эта толпа неуправляема?

— Ну, я должен сказать, что по сравнению с некоторыми, она вполне управляема.

— Я понимаю, ваше занятие, может быть, не столь увлекательно, как ловля преступников, но она тоже очень ответственная и важная. Примите нашу признательность. Как ваше имя, сэр?

— Мелтон.

— Вы только что слышали офицера Милтона из тактических сил полиции. Мы находимся на месте захвата поезда метро — на перекрестке Двадцать восьмой улицы и Южной Парк-авеню. Спасибо, офицер Милтон, что вы сдерживаете толпу. А вот ещё один джентльмен стоит рядом со мной. Мне кажется, это детектив в штатском, который также помогает сдерживать толпу. Сэр, я правильно предположил, что вы детектив в штатском?

— Ну, я бы этого не сказал.

— Вы не детектив?

— Нет.

— Тем не менее, вы помогали полиции сдерживать эту огромную толпу.

— Я никого не сдерживал; это они держат меня здесь. Я бы предпочел выбраться отсюда и вернуться домой.

— Я понимаю, сэр. Это моя ошибка. Благодарю вас. Вы очень похожи на детектива в штатском. Не сказали бы вы, чем вы занимаетесь на самом деле?

— Я — работник социального обеспечения.

— Я по ошибке принял вас за детектива. Желаю вам удачи, сэр, чтобы вы выбрались отсюда и добрались до дома.

* * *

За единственным исключением телевизионные станции передали в эфир сообщение о захвате поезда метро через несколько секунд после того, как оно поступило на их телетайпы. Большая часть каналов прервала мыльные оперы, кинофильмы или передачи для домохозяек, чтобы передать сенсационную новость, а потом вновь вернулись к своим программам. Некоторые, не желавшие нарушать привычный образ жизни своих зрителей, ограничились выводом бегущей строки в нижней части экрана, что позволяло одновременно узнать новость и продолжать наслаждаться обычными программами. По каналу, отведенному для криминальных сообщений, когда пришла информация, шла коммерческая реклама, в результате с новостью там опоздали по сравнению с другими на сорок пять секунд.

Отделы новостей телекомпаний, как федеральных, так и местных, немедленно отправили на место происшествия свои команды с передвижным ретрансляторами. «Юниверсл Бродкастинг Систем», самая крупная из телесетей, направила самую большую шикарно экипированную команду, а, кроме того, лично Стаффорда Бедрика, своего знаменитого телерепортера. Обычно Бедрик освещал только самые важные новости — инаугурации президентов, убийства на уровне послов и выше. Но он добровольно взялся за это задание, учитывая, что оно вызовет огромный интерес общественности.

Некоторые команды телевизионщиков засели в зданиях вокруг перекрестка и из их окон передавали панорамы собравшейся толпы, окружающего городского ландшафта, кирпичных и оштукатуренных домов, холодно поблескивающих стеклами окон на ярком солнечном свете, сотен собравшихся полицейских машин. С помощью телеобъективов выделяли колоритные физиономии и хорошеньких девушек. В это же самое время другие команды действовали на уровне улицы. Большая их часть, отчаявшись пробиться к полицейскому штабу на стоянке машин в юго-западном углу рядом со входом в метро, занялась интервьюированием «людей с улицы».

— А что вы думаете, сэр… — популярный телерепортер из отдела новостей, выступавший в шестичасовой вечерней программе, сунул микрофон в лицо человеку с тремя подбородками, сигарой в углу рта и пачкой программ скачек в правой руке, которой он жестикулировал. — Есть ли у вас какие-то соображения по поводу драмы, разыгравшейся буквально у нас под ногами?

Мужчина погладил свои подбородки и повернулся лицом к камере.

— А какие именно вопросы вы бы предпочли прокомментировать?

— Давайте займемся вопросом обеспечения безопасности в метро. Некоторые считают, что наше метро — настоящие джунгли. Есть у вас какие-либо замечания на этот счет?

— Джунгли? — В голосе мужчины с сигарой явно слышался уличный выговор. — По моему мнению, оно действительно похоже на джунгли. Джунгли!

— В каком смысле оно похоже на джунгли?

— Там полно диких животных.

— Сэр, вы постоянно пользуетесь метро?

— Практически каждый день, если вы это называете постоянным. А что прикажете делать, идти пешком из Бруклина?

— И во время этих ежедневных поездок вы испытываете беспокойство?

— А что же делать?

— Вы бы чувствовали себя в большей безопасности, если бы вместо восьми часов в день поезда и платформы патрулировались полицией круглосуточно?

— Уж как минимум двадцать четыре часа.

Рассмеявшись и отвернувшись к толпившимся за ним людям, мужчина уронил программы скачек. Камера продолжала пристально следить, как он собирал их между ног зевак; микрофон был опущен, чтобы слышно было, как он пыхтит от натуги. Но к тому времени, когда он выпрямился, его место уже занял молодой глазастый чернокожий паренек, которого случайно вытолкнула к камере напиравшая толпа.

— А у вас, сэр, есть соображения по поводу метро?

Паренек опустил глаза и пробормотал:

— Оно делает свое дело.

— Вы считаете, что оно делает… делает свое дело. Тогда я делаю вывод, что вы не согласны с предыдущим джентльменом, который считает, что в метро опасно?

— О нет, там очень опасно.

— Грязно, сыро, слишком жарко или холодно?

— Да, сэр.

— Переполнено?

Паренек закатил огромные глаза.

— Господи, вы же сами прекрасно знаете.

— Ну, тогда, если собрать все вместе…

— Оно делает свое дело.

— Спасибо, сэр. А как вы считаете, юная леди?

— А я с вами уже встречалась. Это было на пожаре третьей степени в Краун-хейтс в прошлом году, верно? — Юной леди оказалась белокурая женщина средних лет с пышной прической в виде башни. — Мне кажется, это просто скандал.

— Что именно вы имеете в виду?

— Все.

— Не могли бы вы уточнить?

— А что ещё уточнять, если я говорю обо всем?

— Ладно. Благодарю вас. — Репортеру явно стало скучно, он понимал, что большая часть его интервью пойдет в корзину ради более подходящего материала, хотя редакторы могут оставить пару коротких кусочков, чтобы смех смягчил мрачность происходящего. — А вы, сэр, все время находились здесь?

— Привет, Уэнделл. Ничего, если я буду называть вас Уэнделлом?

— Сэр, террористы требуют миллион долларов за освобождение заложников. Как вы думаете, какую позицию должен занять город?

— Я не мэр. Но будь я — упаси Господь — мэром, то управлял бы этим городом получше. — Мужчина нахмурился, услышав целый хор насмешек и свистков. — Первое, что я бы сделал — избавился от социального обеспечения. Затем я сделал бы улицы безопасными. Потом уменьшил бы налоги. Потом…

Уэнделл постарался превратить зевок в натянутую улыбку.

* * *

Стаффорд Бедрик знал, как умело пользоваться своим популярным лицом и голосом. Он отправлял их вперед, как предвестников своего прибытия, как пучки лазерных лучей своей личности, и они прокладывали ему путь в самый центр событий, в данном случае в штаб полиции на автостоянке. Его свита поспешала следом — вьючные животные, нагруженные камерами, кабелями и акустической аппаратурой.

— Инспектор? Я — Стаффорд Бедрик. Как поживаете?

Начальник окружной полиции повернулся, но его желание ответить грубостью умерло в зародыше, ибо он мгновенно узнал лицо, знакомое ему лучше, чем его собственное. Почти рефлекторно он нашел глазами камеру и улыбнулся.

— Вы, видимо, меня не помните, — начал Бедрик с преувеличенной скромностью, — но мы уже несколько раз встречались. Помните, как хулиганы пытались устроить пожар перед русским консульством? Еще, мне кажется, в тот раз, когда президент выступал с обращением к Объединенным Нациям?

— Да, конечно, — начальник полиции благоразумно убрал с лица улыбку; комиссар полиции выразил бы недовольство таким тесным общением со средствами массовой информации, расценив это как утонченную форму коррупции. — Боюсь, мистер Бедрик, что в данный момент я очень занят.

— Стаффорд.

— Стаффорд.

— Я понимаю, инспектор, что это не самое подходящее время для интервью… Надеюсь, у нас будет более приятная возможность встретиться в будущем в передаче «Беседы на самом высоком уровне», это моя постоянная передача… Но, может быть, вы сможете сказать несколько слов в подтверждение того, что полиция принимает все меры, чтобы спасти жизни несчастных заложников.

— Мы принимаем все возможные меры.

— Конечно, самый животрепещущий вопрос обсуждается сейчас за несколько миль отсюда в особняке Грейси. Как вы считаете, инспектор, будет в конце концов принято решение заплатить выкуп?

— Это им решать.

— Если бы решать пришлось вам, как офицеру полиции, вы бы заплатили выкуп?

— Я делаю то, что мне приказывают.

— Конечно, дисциплина — важнейший элемент долга. Сэр, не могли бы вы прокомментировать возникший слух о том, что это преступление является результатом деятельности какой-то политической группы — революционного заговора или чего-то в этом роде?

— Я ничего подобного не слышал.

— Инспектор… — обратился к начальнику полиции водитель в штатском, распахнув дверцу машины. — Сэр, вас просят на связь, это комиссар.

Начальник полиции округа резко развернулся и направился к машине; Бедрик и его команда следовали за ним по пятам. Он сел в машину, захлопнул дверцу и поднял оконное стекло. Потянувшись к переносному микрофону, начальник полиции заметил прижатый к стеклу объектив телекамеры. Повернувшись к ней широкой спиной, он взглянул на противоположное окно. Там появилась другая телекамера.

* * *

Спустя пять минут после сообщения о захвате поезда по радио и телевидению в отделе новостей газеты «Нью-Йорк Таймс» раздался телефонный звонок. Звонил человек, назвавшийся братом Виллиамусом, министром саботажа BRAM — сокращением от «Американского Движения Черных Революционеров». Сочным и звучным голосом, в котором звучала вполне серьезная угроза, министр саботажа заявил:

— Я хотел бы сообщить вам, что захват поезда метро, вы понимаете, о чем я говорю, является актом революционного саботажа BRAM. Вы поняли? Ударив точно, вы же понимаете, и жестоко, ударная бригада BRAM воспользовалась таким способом, чтобы выразить белым угнетателям свою решимость. Цель её заключается в том, чтобы ударить Чарли по его самому больному месту, а именно, по кошельку. Деньги, которые мы получим в результате этой революционной экспроприации, будут использованы для дальнейшего удовлетворения революционных надежд BRAM по отношению к Черному Брату, где бы он не находился, вы понимаете, и дальнейшего освобождения Черного Мужчины. И Женщины. Вы поняли?

Помощник редактора, принимавший телефонный звонок, попросил брата Виллиамуса сообщить дополнительные детали, ещё не известные широкой публике, которые могли бы подтвердить, что его организация действительно ответственна за захват поезда.

— Ты поганец, если я расскажу тебе детали, ты будешь знать столько же, сколько я.

— Но если таких деталей не будет, — сказал помощник редактора, — тогда любой может взять ответственность за преступление на себя.

— Любой другой, кто возьмет ответственность на себя, будет просто засранным лжецом. И нечего болтать о каком-то там преступлении. Это чисто политический и революционный акт, вы же понимаете.

— Ладно, министр, — смирился помощник редактора. — Вы хотите ещё что-нибудь добавить?

— Только одно: BRAM призывает черных братьев по всей стране повторить этот политический акт и захватывать их собственные поезда метро, вы понимаете, чтобы сокрушить белый капитализм. При условии, что в их городе есть метро.

После этого немедленно последовал второй звонок, человек говорил с акцентом, в котором как-то жутковато слились модуляции Бруклина и Гарварда.

— Привет на-а-роду! Я говорю по поручению центрального комитета мобилизации революционных студентов и рабочих — SWAM — и информирую вас, что захват поезда метро является делом рук SWAM. Далее, я должен добавить, что это просто тренировка или репетиция, как вам будет угодно, являющаяся элементом плана революционного террора, разработанного SWAM, чтобы терроризировать верных собак репрессивного эксплуататорского правящего класса Америки и поставить его на колени.

— Вам знакомо название BRAM? — поинтересовался помощник редактора.

— BRAM? Это Брэм Стокер; фильм «Дракула» помните?

— BRAM — революционное движение чернокожих. Один из его представителей только что звонил нам и взял на себя ответственность за захват поезда.

— При всем моем братском отношении и уважении к черным братьям должен сказать, что его заявление — наглая ложь. Я снова категорически заявляю, что захват поезда — дело SWAM, первый акт великого террора против эксплуататоров…

— Понятно. Я хотел бы попросить вас, точно также, как просил звонившего перед вами, привести какие-то дополнительные детали захвата, ещё неизвестные публике…

— Это провокация!

— Насколько я понял, вы отказываетесь?

— Вы — вероломный жулик, вы все — шакалы на службе правящего класса. Так вы опубликуете мое сообщение?

— Возможно. Решение будет принимать мой начальник.

— Ваш начальник! Неужели вы не видите, что вас эксплуатируют, как любого рабочего или крестьянина? Разве что стальной кулак спрятан в шелковую перчатку. Признайтесь, вы просто сидите в привилегированной лодке по сравнению с братьями на заводе и в поле.

— Сэр, благодарю вас за звонок.

— Не нужно называть меня «сэр». Вообще никого не нужно называть «сэр»! Подумайте над моими словами…

Всего в «Таймс» получили больше дюжины звонков от такого рода претендентов, столько же звонков досталось «Ньюс», и немного меньше «Пост». Кроме того, все газеты осаждали посетители. Они выдавали самые уничижительные характеристики террористов, рвались помочь установить их личности и предлагали планы их захвата. Люди требовали сведений о судьбе родных и близких, которые могли оказаться пассажирами захваченного поезда. Появлялись и желавшие высказать свое мнение по поводу того, должен или не должен город платить выкуп, жаждущие обсудить философские, психологические и социальные мотивы террористов, а также — и таких было больше всего осуждавшие пороки нынешнего мэра.

Коммутатор мэрии был перегружен. Сотрудникам по связям с общественностью, клеркам и даже секретаршам была дана команда отвечать на все звонки, причем приказано не позволять никаких комментариев и, самое главное, избегать всего, что может вызвать раздражение звонивших и привести к падению (слово «дальнейшему» тактично опускалось) авторитета мэра.

— Если город заплатит бандитам, это станет открытым приглашением каждому ненормальному что-нибудь захватить. Я честный домовладелец, исправно плачу налоги и не хочу, чтобы моими деньгами ублажали преступников. Ни единого пенни в качестве дани! Если мэр сдастся, он навсегда лишится моего голоса и голосов всей моей семьи.

— Я понимаю, что мэр взвешивает, платить или нет. Взвешивает? А что важнее, человеческие жизни или несколько жалких долларов? Если кто-то из пассажиров погибнет или пострадает, можете передать вашему дорогому мэру, что я не только не стану за него голосовать, но и посвящу всю оставшуюся жизнь тому, чтобы показать народу, какое он чудовище.

— Вызывайте национальную гвардию. Пусть примкнут штыки, пойдут туда и перебьют бандитов! Хотя в будущем месяце мне исполняется восемьдесят четыре года, я готов добровольно предложить свою помощь. Когда я был молод, такого не случалось. И в любом случае я никогда не спущусь в метро. Предпочитаю свежий воздух.

— Не могли бы вы выяснить, нет ли в поезде моего брата? Он сегодня обещал меня навестить. Обычно он выходит из дома в час тридцать; в глубине души я чувствую, что он сел в этот поезд. Уж такой он невезучий, с ним всю жизнь что-то случается. Если удастся установить, что он в поезде, то я стану меньше беспокоиться — ведь с таким же успехом он мог попасть под грузовик…

— Господь благословит мэра. Что бы он ни решил, я бы хотел, чтобы он знал, что он замечательный человек. Скажите ему, я молюсь за него.

— Я — из «Молодых герцогов», вы понимаете? Если в поезде есть наши братья из Пуэрто-Рико, мы требуем, чтобы город заплатил компенсацию за любой ущерб, который может быть им причинен. Народ Пуэрто-Рико и так уже достаточно угнетен, даже без учета неуважительного к ним отношения во время поездок в метро со сверхдорогими билетами. А если окажется, что среди террористов наши братья из Пуэрто-Рико, «Молодые герцоги» требуют для них полной амнистии. Эти требования обсуждению не подлежат!

— Я не утверждаю, что террористы цветные, но если девяносто девять процентов преступлений в городе совершают цветные, то вероятность, что террористы — цветные составляет девяносто девять к одному.

— Передайте все это дело полиции. Им нужно просто затопить туннель…

Глава 11

Его честь, господин мэр

При обычных обстоятельствах Его честь, мэр, предпочел бы насладиться положением третейского судьи, стоящего над схваткой, пока подчиненные обсуждали бы все стороны предмета, причем каждый в плену своих привязанностей и интересов оседлал бы любимого конька. Но сейчас, когда его захлестывал мощный поток событий, а голова кружилась от лихорадки, мэр боялся, что его суждения окажутся не совсем верны, и он может принять неверное решение — скажем так, политически невыгодное. Нельзя сказать, что он был до такой степени беспринципным, как можно предположить. Просто он вне всякого сомнения как всегда пытался сочетать выгоду с благопристойностью. От столь фатальной человеческой слабости он был просто не в силах избавиться.

Сейчас возле его постели помимо комиссара полиции, казначея, председателя транспортной компании, председателя муниципалитета и Мюррея Лассаля собрались ещё жена и врач.

Опираясь на подушки, сморкаясь и кашляя, он изо всех сил старался удержать открытыми воспаленные глаза и показать, что тема обсуждения от него не ускользает. Его честь, мэр позволял Мюррею Лассалю председательствовать на совещании и проявлять его обычную смесь интеллигентности, нетерпения и жесткости.

— Дело в том, — говорил Лассаль, — что мы не можем терять времени. Вопрос состоит в том, платить выкуп или не платить. Все остальное — есть у нас деньги или нет, имеем ли мы юридическое право предлагать деньги или нет, где мы собираемся получить наличные, сможем мы захватить террористов и вернуть деньги — все это вторично. И мы не можем обсуждать этот вопрос до бесконечности, иначе у нас на руках окажется семнадцать трупов. Я намерен предложить всем по кругу высказать свои соображения, причем сделать это быстро, отведем на все пять минут. Потом нужно будет принять решение. Все готовы?

Мэр пока слушал вполуха. Он понимал, что Лассаль уже принял решение и надеется, что он его поддержит. Его интуиция и политические выгоды за редкими исключениями совпадали. Баланс между одобрением и осуждением был в его пользу. «Таймс» твердо его поддерживала, исходя из гуманитарных соображений. «Ньюс» поддерживала неохотно, но умудрялась при этом осудить его за то, что он вообще позволил произойти подобному инциденту. В соответствии с традицией Манхеттен был за него. А Куинз — против. Состоятельные граждане говорили — да, таксисты — нет, чернокожая община отнеслась к происшествию безразлично. Вообще ничего существенного не произошло. Он воспринимал как факт то обстоятельство, что город уже разделился пополам по вопросу, уместно ли он подхватил в такой момент простуду или нет.

Мэр шумно высморкался в кусок марли и бросил его на пол. Врач посмотрел на него профессионально, жена — с отвращением.

— Постарайтесь высказываться короче, — торопил Мюррей Лассаль. — Минута на человека, потом дадим слово Его чести, чтобы он принял решение.

— Нельзя ограничивать обсуждение такого важного вопроса и все сводить к вопросу о том, кто сколько секунд потратил, — возразил казначей.

— Не подгоняйте нас, — поддержал его председатель муниципалитета. Как и казначей, он не относился к друзьям мэра, что в процессе обсуждения стало явным.

— Послушайте, — сказал Лассаль, — пока мы здесь препираемся, эти убийцы в грязной вонючей дыре отсчитывают минуты до того момента, как начнут расстреливать заложников.

— Грязная вонючая дыра? — возмутился председатель транспортной компании. — Вы говорите о самом большом и безопасном метро в мире.

Транспортная компания была сложным предприятием с совместным участием властей штата и города. Было совершенно ясно, что её глава — человек губернатора. Он был не слишком популярен в городе, и мэр понимал, что если что-то пойдет не так, на него можно свалить часть своей вины.

— Давайте начинать, — сказал Лассаль и кивнул комиссару полиции.

— Значит, так: мы мобилизовали все возможные силы, — сообщил тот. — Я могу спустить вниз достаточно оружия и газов, чтобы стереть террористов в порошок. Но не смогу гарантировать безопасность заложников.

— Другими словами, — заметил Лассаль, — вы за то, чтобы заплатить.

— Меня просто бесит, когда приходится подобным образом уступать преступникам, — признался комиссар, — но когда вместе с виновными могут погибнуть невинные, я просто не знаю, что делать.

— Ваше решение? — настаивал Лассаль.

— Я воздерживаюсь.

— Черт возьми! — Лассаль повернулся к председателю транспортной компании. — Ваша очередь.

— Единственное, что меня беспокоит, — сказал председатель, — это безопасность пассажиров.

— Ваше решение?

— Отказ заплатить выкуп будет стоить нам доверия пассажиров. Хотя в любом случае мы так или иначе потеряем часть дохода. Нужно платить.

— А из каких средств? — спросил казначей. — Из вашего бюджета?

Председатель горько усмехнулся.

— Я совершенно пуст. У меня нет ни пенни.

— У меня тоже, — кивнул казначей. — Я посоветовал мэру не давать никаких финансовых обязательств, пока мы не будем знать, откуда поступят деньги.

— Я так понимаю, что вы высказываетесь отрицательно, — заметил Лассаль.

— Я ещё не высказал свою точку зрения, — обиделся казначей.

— Сейчас нет времени излагать точки зрения.

— Но я не сомневаюсь, что для её точки зрения время найдется, верно?

Казначей холодно кивнул в сторону жены мэра, которая однажды назвала его «неисправимым скрягой».

Скривив губы, жена мэра ответила на жаргоне, который освоила ещё студенткой в Уэлсли, и которым, в отличие от мужа, владела вполне квалифицированно.

— Чего ещё ждать от такого засранца!

— Благодарю вас, мадам, — Лассаль повернулся к председателю муниципалитета. — Ваша очередь.

— Я голосую против по следующим причинам…

— Хорошо, — перебил Лассаль. — Один воздержавшийся, один — за, и двое против. Я голосую за и счет становится два-два. Ваше мнение, Сэм?

— Подождите минутку, — возразил председатель муниципалитета. — Я хотел бы объяснить свое решение.

— У нас нет на это времени, — возразил Лассаль. — На карту поставлены жизни людей.

— Я намерен объяснить причины, побудившие меня принять такое решение, — настаивал председатель. — Прежде всего, и это самое главное, я сторонник закона и порядка. Я за то, чтобы вести войну с преступниками, а не баловать их чемоданами денег.

— Благодарю вас, мистер председатель, — кивнул Лассаль.

— Я должен сказать ещё одно.

— Черт побери, — не вытерпел Лассаль, — неужели вы не понимаете, что речь идет о жизни и смерти?

— Второе, что я хотел бы сказать, — продолжал председатель муниципалитета, — если мы заплатим выкуп, сложится такая же ситуация, как в авиации. Уступите этим гангстерам, и захватывать поезда метро начнет каждый. Сколько миллионов долларов вы можете позволить себе истратить?

— Которых у нас нет, — добавил казначей.

— Итак, мистер мэр, — продолжил председатель муниципалитета, — я настоятельно прошу вас проголосовать против выплаты выкупа.

— Как я уже говорил, — вмешался Лассаль, — двое за, двое против и один воздержался. Решающее слово за Его честью.

— И что будет, если счет окажется три к одному? — спросил казначей.

— Решающее слово останется за Его честью, — решительно повторил Лассаль. — Сэм, пожалуйста, не мог бы ты подвести итог?

Мэр неожиданно громогласно чихнул, так что брызги разлетелись по всей комнате. Он с удовольствием отметил, как все вздрогнули и отшатнулись.

— Мюррей, я надеялся, что итог подведете вы.

— Хватит играть в эти игры, — зло сощурился Лассаль. — Если вас хоть немного беспокоит судьба захваченных людей…

— Смешно это слышать от вас, — хмыкнула жена мэра. — Вы говорите так, словно эти люди голосуют.

Мэра неожиданно охватил приступ удушливого кашля. Врач с сомнением посмотрел на него и сказал:

— Этот человек в таком состоянии, когда на него нельзя давить. Я этого не позволю.

— Господи! — вскричал Лассаль. — Жены и раздатчики пилюль! Сэм, неужели ты не понимаешь, что у нас нет выбора? Мы должны вызволить заложников живыми и невредимыми. Неужели я должен напоминать тебе, что…

— Я знаю все, что ты хочешь сказать по поводу выборов, — вздохнул мэр. — Мне только не нравится, как ты всем грубишь. Мне бы хотелось, чтобы все происходило гораздо демократичнее.

— Будь же благоразумен, — настаивал Лассаль. — Мы пытаемся управлять городом, а не играть в чертову демократию. — Он многозначительно посмотрел на часы. — Сэм, тебе следует наконец принять решение.

Мэр повернулся к жене.

— Дорогая?

— Человечность, Сэм, прежде всего человечность.

— Действуйте, Мюррей, — сказал мэр. — Организуйте выплату.

— Я это говорил десять минут назад. — Лассаль ткнул пальцем в комиссара полиции. — Сообщите этим подонкам, что мы намерены заплатить. — Потом повернулся к казначею: — С каким банком мы теснее всего связаны?

— Банк «Готем Нейшнл Траст». Мне страшно не хочется этого делать, но я позвоню…

— Я сам позвоню. Все, кто нам нужен, ждут внизу. Начинайте действовать.

— Человечность, — повернулась жена мэра к мужу. — Дорогой, ты ведь просто переполнен ею.

— Да, правильно, он весь ей переполнен, — кивнул Лассаль.

Райдер

Райдер понимал, что даже при выключенном свете он в кабине представляет из себя прекрасную мишень. Он не сомневался, что в туннеле полно полиции, что те спрятались и внимательно наблюдают за происходящим, и что некоторые расположились прямо перед широким окном, держа его на мушке. Но пока полиция не приняла решения идти на штурм — в этом случае он станет просто первой из многих жертв — или пока у одного из снайперов не дернется рука, он подвергается не большему риску, чем остальные. Его защитой были обстоятельства, и они обеспечивали известную безопасность.

Он не испытывал большого уважения к романтическим или идеалистическим представлениям о войне. Такие формулы, как «сражаться до последнего солдата», «пренебрегать собственной безопасностью» или «отражать превосходящие силы противника» представлялись ему всего лишь воплями проигравших. Он знал массу классических примеров, начиная с античных времен, и большая их часть служила напоминанием о неверном планировании, идиотской гордости или неправильном расчете: атака легкой кавалерии, Аламо, атака Пикетта, Фермопилы. Одни военные ошибки. Держаться до последнего солдата означало, что сражение уже проиграно; пренебрежение собственной безопасностью просто без всякой нужды умножало потери; отражать превосходящие силы противника означало невозможность маневрировать (израильтяне, правда, выиграли шестидневную войну, но они свели к нулю численное превосходство противника, оказавшись более подготовленными). Для своей маленькой команды он вовсе не отвергал мысль о том, чтобы принести кого-то в жертву, но только ради достижения тактического преимущества, а отнюдь не ради славы.

Его «команда» — причудливое и весьма иронично звучавшее название для банды неудачников, которых он набрал совсем случайно. Если не считать Лонгмена, он их почти не знал. Это были всего лишь тела, которым надлежало занять соответствующие места. Вопрос же о том, он выбрал Лонгмена или Лонгмен его, оставался открытым. Видимо в какой-то степени имело место и то и другое, разница состояла только в том, что он охотно шел на дело, а Лонгмен упирался. Страх Лонгмена порой оказывался сильнее интереса, но уступал сумме интереса и жадности. Это привело его в команду и удерживало в её рядах.

Уэлкама и Стивера Райдер включил в команду в какой-то мере для того, чтобы уравновесить Лонгмена — интеллигентного труса с богатым воображением. Он нашел их при посредстве человека, который продал ему оружие. Тот, как и он, был наемником, которому пришлось оставить службу после тяжелого ранения. Теперь он торговал оружием, держал склад в нижней части Ньюарка и похожую на дыру в стене контору на Пирл-стрит. Прикрытием его бизнесу служила торговля шкурами и кожами, и его контора вдобавок к допотопному письменному столу с телефоном и канцелярскими принадлежностями была от пола до потолка заставлена коробками со шкурами, с которых он ради пристойного внешнего вида раз в месяц стирал пыль.

Достать автоматы для него не составило труда. Если это действительно было нужно, он мог достать танки, бронемашины, гаубицы, мины и даже двухместную подводную лодку, оснащенную торпедами. После того, как был заключен договор на четыре автомата Томсона и кое-каких принадлежностей к ним, торговец выудил бутылку виски и они вместе вспомнили старые битвы (включая и те, в которых сражались по разные стороны фронта). В какой-то момент раздался телефонный звонок, хозяин поднял трубку, после короткого, но напряженного разговора бросил её и раздраженно буркнул:

— Один из моих парней. Глуп как пробка.

Райдер кивнул, не проявив никакого интереса, но продавец с мрачным юмором продолжал:

— Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь его забрал и избавил меня от необходимости его убивать. — Потом, задумчиво взглянув на Райдера, добавил: — Может, займетесь?

— Чем именно?

— Я сам не знаю. Просто мне пришло в голову — вы берете четыре «томсона». А команда у вас уже подобрана?

Райдер сознался, что ещё нет, и что он готов выслушать предложения. Типично для него, — подумал он сейчас, — что первое место он ставил оружие, а уже потом людей.

— Так, может быть, вас заинтересует этот идиот?

— То, как вы его рекомендуете, едва ли…

— Я — человек искренний, — продавец сделал паузу, но Райдер не ответил, тогда он пожал плечами и продолжил: — Этот парень похож на квадратную пробку к круглой дырке. Я нанял его сторожить мой склад в Джерси, но ему стало скучно. Он — человек действия. Собирайся я кого-нибудь ограбить и подыскивай бойца, непременно нанял бы его. Будь у меня, скажем, автомат, и нуждайся я в стрелке, колебаться бы не стал. Он для такого просто создан.

— Но ведь вы сказали, что он идиот.

— Есть немного. Только я не имел в виду, что он — клинический случай. Он необуздан. Скажем так, несдержан. Но парень смелый, надежный и… — торговец замолчал, подыскивая подходящий эпитет, а потом несколько удивленно добавил: — И честный. Честный.

Райдер улыбнулся.

— Вы полагаете, я с этими четырьмя автоматами собираюсь заняться честной работой?

— Что вы собираетесь с ними делать, меня не интересует. Но если вы подыскиваете стрелка, этот парень вам вполне годится. Честно говоря, я имел в виду, что он не предатель, что он никого не продаст. В наши дни такого найти непросто. В этом смысле он вам подойдет?

— Имеет смысл подумать, если честность ему не слишком мешает.

— Честность никому не мешает, — буркнул торговец. — Послушайте, хотите на него взглянуть?

Райдер собрался это сделать на следующей неделе. Парень оказался нахальным, грубым и несколько напряженным, но Райдер не считал эти качества серьезными недостатками. Главный вопрос состоял в том, способен ли тот подчиняться приказам, но с этой точки зрения Райдер никогда не бывал совершенно доволен.

В конце он заговорил об Организации.

— Я слышал, вы ушли оттуда, чтобы заняться собственным бизнесом. Но сейчас вы работаете на другого…

— Шеф вам про это сказал? — Парень высокомерно вздернул подбородок. — Это просто компания болтунов. Я ушел от них, потому что это шайка старых пердунов с допотопными методами. Надеюсь, вы не будете столь старомодным.

— Я бы не сказал. Порой я даже думаю, что такого до сих пор ещё не было.

— Как говорят, это нечто беспрецедентное.

— Это опасно, — предупредил Райдер, внимательно наблюдая за парнем. — Вас могут убить.

Уэлкам пожал плечами.

— Я и не думал, что вы сулите сотню тысяч за дело, где никто не пострадает. — Он пронзил Райдера пылающим взглядом и решительно заявил: — Я не боюсь. Даже Организация меня не запугала.

Райдер кивнул.

— Верю. А вы способны исполнять приказы?

— Зависит от того, кто их отдает.

Райдер ткнул себя указательным пальцем в грудь.

— Буду с вами честен, — сказал Уэлкам. — Сейчас обещать не могу. Я вас не знаю, вы же понимаете?

— Неплохо сказано, — заметил Райдер. — Давайте вновь вернемся к этому вопросу через несколько дней.

— Вы молчаливы, — вздохнул Уэлкам. — А я люблю поболтать. Но молчаливый не значит плохой. Шеф кое-что мне про вас рассказал. Вы сделали неплохую карьеру, и я вас уважаю.

На следующей неделе после второго разговора Райдер, не избавившись от опасений до конца, все же сговорился с Уэлкамом. За это время он успел встретиться и сторговаться со Стивером, которого также рекомендовал торговец оружием и относительно которого у него тоже были некоторые сомнения.

* * *

— Парень ищет работу. Бизнес идет вяло, и использовать его я не могу. Поговорите с ним. Похоже, он неплох.

В кастовой системе криминального мира Стивера можно было отнести к тугодумам — в отличие от людей, подобных Лонгмену, которого можно было числить интеллигентом. Райдер тщательно изучил его прошлое. Он был родом со Среднего Запада, прошел довольно богатую школу от мелких краж до вооруженного ограбления. После этого его шесть или семь раз арестовывали, и два раза он предстал перед судом, но вину его доказать не смогли. В отношении Стивера Райдер не сомневался, что тот выполнит любой приказ.

— Если все сработает, — пообещал Райдер, — вы получите сто тысяч долларов.

— Приличный кусок.

— Вы его заработаете. Дело связано с большим риском.

— Пойдет, — кивнул Стивер, имея в виду, что это неплохо, — я и не думал, что что-то можно получить за просто так.

Итак, хорошо или плохо, но он набрал свою армию.

Мюррей Лассаль

Мюррей Лассаль поручил секретарше подобрать ему ряд банков, но предупредил, что вести переговоры будет сам. Времени на протокольные формальности не оставалось, хотя в нормальных обстоятельствах он знал им цену и широко этим пользовался. Секретарша, ветеран ещё старой гражданской службы, обиделась на такое ограничение своих прав и надулась ещё больше, когда Лассаль, присев на край стола в исторической комнате первого этажа, служившей салоном ещё Арчибальду Грейси, попросил её «подвинуть задницу». С тех пор, как она начала работать на Мюррея Лассаля, антисемитизм, воспитанный с девичества ирландским окружением в Бруклине, но умеренный годами работы с широким кругом людей «всякого сорта», как она их определяла, претерпел опасное возрождение.

Поспешно набрав телефонный номер, Лассаль сказал телефонистке на коммутаторе, что звонят из мэрии, дело не терпит отлагательства и что его следует немедленно соединить с председателем совета банка. Его соединили с секретарем председателя.

— Председатель разговаривает по другому телефону, — сообщила секретарь. — Он будет счастлив побеседовать с вами, как только…

— Меня не волнует, будет он счастлив или нет. Я хочу говорить с ним немедленно.

Секретарша отреагировала невозмутимо.

— Сэр, его вызвали по международному телефону. Я уверена, вы понимаете.

— Сестричка, не дерзите. Речь идет о жизни и смерти как минимум семнадцати человек. Так что вам лучше прервать его и больше не возражать.

— Сэр, я не имею права…

— Слушайте, если вы немедленно не оторвете зад от кресла и не соедините меня с председателем, вас посадят по всей строгости за преступное противодействие закону.

— Подождите, сэр. — Впервые голос секретарши дрогнул. — Я посмотрю, что можно сделать.

Он ждал, барабаня пальцами по столу, пока в трубке не раздался сочный баритон:

— Мюррей! Как поживаете, старина. Говорит Рич Томпкинс. Что за паника, Мюррей?

— Какого черта вы суетесь? Я просил шефа, черт побери, а не его паршивого пресс-агента.

— Мюррей!

В этих двух слогах прозвучали протест, ужас и мольба о милосердии, и Лассаль понимал, что так и должно было быть: он ударил прямо под ложечку. Рич Томпкинс был вице-президентом банка «Готем Нейшнл Траст», ответственным за связь с прессой. Это была важная и солидная работа, главная задача которой — предупредить появление всяческих порочащих слухов, способных испортить безупречный образ банка. Этот добропорядочный и консервативный столп банковского сообщества прятал в шкафу порочащий его скелет — пять месяцев после окончания Принстона, не успев найти настоящую работу, он проработал пресс-агентом одной кинокомпании. В его мире это было равносильно тому, чтобы оказаться евреем или священником, и он жил в постоянном страхе, что ужасный секрет выйдет наружу и погубит все: зарплату в сто тысяч долларов, поместье в Гринвиче, сорокафутовую яхту, обеды с управляющим биржей… В Принстоне он обучался на стипендию и не имел за спиной ни семейной, ни финансовой поддержки. Лишившись положения и привилегий, он потерял бы все.

Мюррей Лассаль холодно спросил:

— Что вы делаете на этом телефоне?

— О, это легко объяснить, — с готовностью заверил Томпкинс.

— Так объясните.

— Видите ли, я был в кабинете председателя, когда вошла мисс Сельвин и сказала… Не могу ли я чем-то помочь, Мюррей? В любом случае, если я могу помочь…

Лассаль в двух словах объяснил Томпкинсу ситуацию.

— А теперь, если вы лично не вправе перевести миллион долларов, я хотел бы, чтобы вы прервали вашего старого болтуна. Немедленно. Вы меня поняли?

— Мюррей… — Томпкинс почти стонал. — Я не могу. Он разговаривает с Бурунди.

— Бурунди? Это что ещё такое, черт возьми?

— Это страна. В Африке. Одна из вновь образовавшихся развивающихся африканских республик.

— Меня это не впечатляет. Прервите разговор и приведите его к телефону.

— Мюррей, вы не понимаете. Бурунди… Мы их финансируем.

— Кого это — их?

— Я вам уже сказал. Бурунди. Всю страну. Так что видите, почему я не могу…

— Я вижу только бывшего киношника, который мешает работе городских властей. Рич, я раскрою ваш секрет, не сомневайтесь. Дайте мне его через тридцать секунд, или я разнесу вашу тайну по всем городам и весям.

— Мюррей!

— Отсчет времени пошел.

— И что ему скажу?

— Скажите, чтобы он сообщил в Бурунди, что его ждет более важный местный звонок, и что он им перезвонит.

— Господи, Мюррей, понадобилось четыре дня, чтобы организовать этот разговор, у них очень плохая телефонная сеть.

— Осталось пятнадцать секунд, потом я начинаю связываться с прессой. Рипаблик Пикчерс, Вера Ральстон, — насчет парней, сводничавших для актрис, оказавшихся в Нью-Йорке в затруднительных обстоятельствах…

— Я приведу его. Не знаю как, но приведу. Подождите!

Ожидание оказалось столь непродолжительным, что Лассаль почти воочию увидел, как Томпкинс пересек кабинет и прервал разговор с Бурунди буквально на полуслове.

— Добрый день, мистер Лассаль. — Голос председателя правления звучал мрачно и сдержанно. — Насколько я понимаю, в городе возникла чрезвычайная ситуация?

— Террористы захватили поезд метро. Семнадцать человек оказались в заложниках — шестнадцать пассажиров и машинист. Если мы меньше чем через полчаса не доставим им миллион долларов, всех семнадцать перебьют.

— Поезд метро, — протянул банкир. — Это что-то новенькое.

— Да, сэр. Теперь вы понимаете, почему такая спешка. Есть какие-то проблемы получить такую крупную сумму наличными?

— Через федеральный резервный банк — никаких. Конечно же, мы с ним сотрудничаем.

— Хорошо. Не могли бы вы распорядиться поскорее их нам выдать?

— Выдать? Как я могу их выдать, Лассаль?

— Одолжить, — Лассаль повысил голос. — Мы хотим занять миллион. Независимый город Нью-Йорк.

— Одолжить… Видите ли, мистер Лассаль, существуют определенные технические правила. Такие, как разрешение, подписи, сроки, продолжительность займа и, может быть, ещё некоторые детали.

— При всем моем уважении к вам, мистер председатель, у нас нет на все это времени.

— Но «все это», как вы говорите, имеет значение. Вы же понимаете, у меня тоже есть люди, которые меня выбирают. Директора, ответственные служащие, держатели акций банка, и они меня спросят…

— Послушайте, чертов ублюдок, — закричал Мюррей и замолчал, напуганный собственной наглостью.

Но отступать или извиняться было уже поздно, и в любом случае это не в его стиле. Он двинулся дальше, и в его голосе прозвучала открытая угроза.

— Вы хотите впредь вести наши дела? Вы же понимаете, я могу завернуть за угол и обратиться в другой банк. И это будет только начало. Я смогу найти нарушения практически по любому из наших счетов!

— Еще никто и никогда, — медленно и удивленно протянул банкир, — не награждал меня подобными эпитетами.

Еще была возможность принести искренние извинения, но Лассаль решительно её отбросил.

— Ну, мистер председатель, я скажу вам кое-что еще. Если вы немедленно не начнете заниматься деньгами, эти эпитеты станут повторять все вокруг.

Прескот

Решение, принятое в особняке Грейси, поступило от комиссара полиции начальнику полиции округа, от начальника округа — заместителю главного инспектора Даниельсу, находившемуся в кабине поезда Пелхэм Час Двадцать Восемь, стоявшего у платформы на Двадцать восьмой улице, а от него Прескоту в центре управления. Прескот вызвал поезд Пелхэм Час Двадцать Три.

— Мы согласны заплатить выкуп, — сказал он. — Повторяю, мы заплатим выкуп. Как поняли?

— Я вас понял. Теперь я передам дальнейшие инструкции. Вы должны их выполнить абсолютно точно. Поняли?

— Понял, — вздохнул Прескот.

— Три пункта. Первое: деньги должны быть выплачены пятидесяти и стодолларовыми банкнотами следующим образом: пятьсот тысяч долларов стодолларовыми банкнотами, и пятьсот тысяч долларов пятидесятидолларовыми. Повторите.

Прескот медленно и внятно повторил слова Райдера, причем сделал это скорее для заместителя главного инспектора, который следил за разговором и мог слышать только то, что говорил Прескот.

— Таким образом, это составит пять тысяч стодолларовых банкнот и десять тысяч пятидесятидолларовых. Пункт второй: банкноты должны быть сложены пачками по двести штук в каждой, перевязаны толстой резиновой лентой вдоль и другой лентой — поперек пачки. Как поняли?

— Пять тысяч сотенных, десять тысяч полусотенных, в пачках по две сотни штук, перевязанных вдоль и поперек резиновой лентой.

— Пункт третий: все банкноты должны быть старыми, номера серий случайными. Как поняли?

— Все банкноты старые, — сказал Прескот, — и номера серий не должны идти подряд.

— Вот и все. Когда деньги доставят, вы снова свяжетесь со мной для получения дальнейших инструкций.

Прескот связался с поездом Пелхэм Час Двадцать Восемь.

— Я все понял из ваших повторений, — сказал заместитель главного инспектора, — и сообщение уже пошло наверх.

Но Прескот повторил все снова — на тот случай, если главарь бандитов прослушивает разговор. Скорее всего, у тех не было особых возражений, что полиция их слушала, но не следовало давать им лишний шанс для претензий.

Заместитель главного инспектора приказал:

— Свяжитесь с ними снова и постарайтесь выиграть для нас дополнительное время.

Прескот вызвал Пелхэм Час Двадцать Три, и когда главарь ответил, сказал:

— Я передал ваши инструкции, но нам нужно больше времени.

— Сейчас два часа сорок девять минут. У вас двадцать четыре минуты.

— Будьте же благоразумны, — взмолился Прескот. — Деньги нужно пересчитать, сложить в пачки, доставить… Это просто физически невозможно.

— Нет.

Жесткий неуступчивый голос на мгновение обескуражил Прескота, заставив ощутить собственную беспомощность. В другом конце комнаты Коррел яростно что-то кричал, пытаясь разогнать образовавшуюся пробку. Такой же подонок, как и террористы, — подумал Прескот, — его интересует только то, чем он сам занимается, а на пассажиров ему плевать. Он успокоился и вернулся к пульту управления.

— Послушайте, дайте нам ещё пятнадцать минут. Какой смысл убивать невинных людей, если в этом нет никакой необходимости?

— Невинных людей не бывает.

О, Господи, — подумал Прескот, — он просто ненормальный.

— Пятнадцать минут, — повторил он. — Стоит ли убивать всех этих людей ради пятнадцати минут?

— Всех? — В голосе главаря звучало удивление. — Если бы вы нас не заставили, мы вообще никого не стали бы убивать.

— Конечно, не стали бы, — согласился Прескот и подумал: это первая человеческая или почти человеческая эмоция, прозвучавшая в ледяном голосе. — Так что дайте нам ещё немного времени.

— Потому что если мы убьем их всех, — холодно продолжил голос, — то лишим себя средства давления. Но если мы убьем одного, двоих или даже пятерых, в наших руках их останется ещё достаточно. По истечении назначенного срока вы станете терять по одному пассажиру в минуту. Больше я ничего обсуждать не намерен.

Оказавшись на грани отчаяния, Прескот готов был пойти на любое унижение, но понимал, что лишь столкнется с неумолимой волей. Поэтому, изо всех сил стараясь справиться с голосом, он переменил тему:

— Вы позволите нам забрать начальника дистанции?

— Кого?

— Человека, в которого вы стреляли. Мы хотим послать санитаров с носилками и забрать его.

— Нет. Этого позволить мы не можем.

— Может быть, он ещё жив. Возможно, он страдает.

— Он мертв.

— Почему вы так уверены?

— Он мертв. Но если вы настаиваете, можем всадить в него полдюжины пуль, чтобы избавить от страданий. Если он действительно страдает.

Прескот оперся обеими руками на пульт управления и медленно склонил голову. Когда он снова её поднял, глаза его были полны слез, и он не мог сказать, чем они вызваны: яростью, жалостью или какой-то жалящей душу комбинацией обоих этих чувств. Потом достал носовой платок, по очереди по очереди промокнул глаза, позвонил заместителю главного инспектора и безразличным тоном доложил:

— Никакого продления. Категорический отказ. Он будет убивать по одному пассажиру за каждую минуту задержки. Так было сказано.

Заместитель главного инспектора тем же безразличным тоном заметил:

— Полагаю, это просто физически невозможно.

— Три тринадцать, — напомнил Прескот. — Потом каждую минуту мы начнем терять по пассажиру,

Френк Коррел

Торопливо мотаясь от пульта к пульту, Френк Коррел ломал голову в поисках способа спасти линию от полного паралича.

Поезда, которые должны были следовать по линии Лексингтон-авеню от пересечения Дайр-авеню и Восточной сто восьмидесятой улицы в Бронкс он направил по линии Вест-сайда в сторону пересечения Сто сорок девятой улицы и Гранд-конкур.

Поезда, которые уже прошли к югу от Сто сорок девятой улицы на центральной станции переключили на линию Вест-сайда.

Некоторые поезда, оказавшиеся к югу от Четырнадцатой улицы, отправили в Бруклин; другие направили по кольцу вокруг Сити-холла или южного парома, а оттуда к северу в сторону станции Боулинг-грин, где они и начали накапливаться.

Автобусы фирмы «Мабстоа» мобилизовали для перевозки пассажиров на другие линии в средней части города.

Переброска поездов в сторону Вест-сайда потребовала чрезвычайных предосторожностей, чтобы не парализовать и эту линию.

Эта судорожная импровизация в конце концов позволила избежать катастрофической остановки движения.

— Как почта должна всегда работать, — прокричал Френк Коррел, — как снег всегда должен идти, так и железная дорога должна всегда действовать.

Мюррей Лассаль

Перепрыгивая сразу через две ступеньки шикарной лестницы, Мюррей Лассаль вбежал в спальню мэра. Тот лежал ничком, пижамные штаны были спущены, голый крестец торчал кверху, и врач примеривался, чтобы сделать укол. Зад был приятно округлый, практически без волос, и Лассаль подумал, что если бы мэров выбирали по красоте их задниц, Его Честь правил бы вечно. Доктор всадил иглу, мэр застонал, перевернулся и подтянул спущенные штаны.

— Сэм, вылезайте из постели и одевайтесь, нужно ехать в центр.

— Вы не в своем уме, — возмутился мэр.

— Это не подлежит обсуждению, — присоединился врач. — Просто смешно.

— Вас никто не спрашивает, — осадил его Лассаль. — Политические решения здесь принимаю я.

— Его Честь — мой пациент, и я не разрешу ему вставать с постели.

— Ну, ладно, я найду врача, который это разрешит. Вы уволены. Сэм, как зовут того студента-медика в больнице Флауэр? Того, которому вы помогли поступить на медицинский?

— Мэр очень болен, — вновь вмешался врач. — Его жизнь может оказаться под угрозой…

— Разве я не сказал, чтобы вы убирались? — Лассаль взглянул на доктора. — Сэм… тот врач, кажется его зовут Ревийон… я собираюсь ему позвонить.

— Пусть он, черт возьми, держится отсюда подальше. Хватит с меня докторов.

— А ему и не нужно приезжать. Он поставит вам диагноз по телефону.

— Мюррей, ради всего святого, — взмолился мэр. — Я чертовски болен. Какой во всем этом смысл?

— Какой в этом смысл? Жизнь семнадцати жителей города в опасности, а мэру все настолько безразлично, что он даже не потрудился появиться на месте происшествия?

— Ну и что толку от моего появления? Меня просто освищут.

Врач обошел постель и взял мэра за запястье.

— Оставьте его, — резко прикрикнул Лассаль, — вас заменит доктор Ревийон.

— А он ещё и не доктор, — сказал мэр. — Кажется, он на четвертом курсе.

— Послушайте, Сэм, все, что вам нужно сделать — приехать туда, сказать террористам несколько слов через громкоговоритель, а потом можете вернуться и снова лечь в постель.

— А они станут меня слушать?

— Сомневаюсь. Но это нужно сделать. Другая Сторона обязательно там будет. Вы хотите, чтобы они завладели громкоговорителем и умоляли о спасении жизней горожан?

— Но ведь они не больны, — мэр прокашлялся.

— Вспомните Аттику, — сказал Лассаль. — Вас будут сравнивать с губернатором.

Мэр резко сел в постели, спустил ноги с кровати и рухнул вперед. Лассаль подхватил его, врач после первого инстинктивного порыва остался стоять как вкопанный.

Мэр с усилием приподнял голову.

— Мюррей, это просто безумие. Я не могу даже стоять. Если я поеду в центр, то заболею ещё сильнее. И могу даже умереть.

— С политиком могут случиться вещи похуже смерти, — обрадовал его Лассаль. — Я помогу вам надеть штаны.

Глава 12

Райдер

Райдер открыл дверь кабины. Лонгмен отступил назад, чтобы дать ему место, и коснулся дрожащими пальцами его руки. Райдер прошел мимо него в центр вагона. В конце салона Стивер сидел, прислонившись к металлической наружной стене, его автомат смотрел под углом на пути. В центре, широко расставив ноги и придерживая автомат одной рукой, стоял Уэлкам. Развязность этого типа прет наружу даже когда он стоит без движения, — подумал Райдер.

Он остановился рядом с Уэлкамом, но встал немного сбоку, чтобы не перекрывать зону обстрела.

— Попрошу внимания.

Райдер наблюдал, как повернулись к нему лица, одни медленно и неохотно, другие — мгновенно и нервно. Только двое пассажиров встретились с ним взглядом: старик с мрачным, но живо заинтересованным лицом, и чернокожий вояка, вызывающе смотревший на него поверх покрасневшего от крови носового платка. Лицо машиниста было бело, как мел, губы его беззвучно шевелились. На физиономии хиппи блуждала все та же мечтательная бессмысленная улыбка. Мать двоих мальчиков крепко прижала их к себе, словно стараясь навсегда запомнить. Девица в модной шляпке сидела, выпрямив спину. Поза была тщательно рассчитана для того, чтобы подать вперед грудь и подчеркнуть изгиб бедер. Пьяная женщина несла какую-то чепуху, изо рта у неё текла слюна…

— У меня есть для вас новая информация, — сказал Райдер. — Город согласился заплатить за ваше освобождение.

Мать прижала мальчиков ещё теснее и судорожно их расцеловала. Выражение лица воинственного негра не изменилось. Старик сомкнул маленькие ухоженные руки, как бы беззвучно аплодируя; казалось, в этом движении не было и намека на иронию.

— Если все пойдет, как запланировано, вы будете освобождены, никто не пострадает, и все смогут заняться своими делами.

— Что вы имеете в виду, когда говорите «пойдет как запланировано»? — спросил старик.

— Просто, если городские власти сдержат слово.

— Хорошо, — кивнул старик. — Еще мне из простого любопытства хотелось бы знать, о какой сумме идет речь?

— Миллион долларов.

— Каждому?

Райдер покачал головой. Старик казался разочарованным.

— Это тысяч шестьдесят за каждого. Это все, чего мы стоим?

— Заткнись, старик.

Голос Уэлкама звучал механически, в нем не слышалось никакого интереса. Райдер понимал в чем причина: тот заигрывал с девицей. Ее обольстительная поза предназначалась именно для Уэлкама.

— Сэр, — мамаша подалась к нему, сдвинув мальчиков вместе. Они начали вырываться, так им было неудобно. — Сэр, когда вы получите деньги, вы нас отпустите?

— Нет, немного погодя.

— А почему не сразу?

— Хватит вопросов, — отрезал Райдер, шагнул назад к Уэлкаму и вполголоса бросил: — Оставь эту дуру в покое.

Лишь чуть-чуть понизив голос, Уэлкам ответил:

— Не беспокойтесь, я управлюсь с толпой этих подонков и девицей одновременно, и при этом ничего не пропущу.

Райдер нахмурился, но ничего не сказал и направился обратно к кабине. Не обращая внимания на встревоженный взгляд Лонгмена, он вошел внутрь. Делать было нечего, оставалось только ждать. Он не стал тратить силы на размышления, доставят деньги в срок или нет. Это от него не зависело. Он даже не потрудился взглянуть на часы.

Том Берри

Когда главарь банды вернулся в кабину машиниста, Том Берри выбросил его из головы и вновь вернулся к мыслям о Диди — особенно к тому, как он впервые её встретил и вообще о том, как она завладела его сердцем. Нельзя сказать, что ему самому не приходили в голову некоторые неподходящие для полицейского мысли, но они были смутными и неопределенными. Именно Диди заставила его серьезно пересмотреть свои взгляды.

Это произошло почти три месяца назад, когда он патрулировал в штатском в Ист-Виллидж. Дело это было добровольным, и одному Богу известно, почему он напросился, если не считать того, что ему безумно надоело сидеть в машине со своим напарником. Тот смахивал на нациста тем, что ненавидел всех подряд: евреев, негров, поляков, итальянцев, пуэрториканцев, и был оголтелым сторонником войны — той, что шла во Вьетнаме, а также всех прошлых и будущих. Потому Том отрастил волосы до плеч, отпустил бороду, обзавелся пончо, лентой на голову, нацепил бусы и в таком виде болтался среди украинцев, придурков на мотоциклах, уличных бродяг, наркоманов, гадалок, студентов, радикалов, подростков и вырождавшегося поколения хиппи Ист-Виллиджа.

Приобретенный опыт оказался весьма разнообразным, зато по крайней мере ему не было скучно. Он познакомился с хиппи, и некоторые ему даже понравились, а ещё больше — молодые энергичные люди в нарядах под хиппи (в каком-то смысле он и сам был одним из них). Кроме того, он познакомился с динамичными молодыми людьми, которые вели веселый и разгульный образ жизни, полагаясь на цвет своей кожи, весьма распространенный в тех краях. И, наконец, благодаря Диди, он встретился с революционно настроенными ребятами, сбежавшими от привычного комфорта в семьях среднего класса и элитных университетских городках Гарварда, Вассара, Йеля и Свартмора. Нельзя сказать, чтобы он рвался делать вместе с ними революцию — впрочем, Мао тоже не слишком о них беспокоился.

Том познакомился с Диди в первую же неделю работы, ведь ему приказали обжиться на новом месте и завести побольше знакомств. Он изучал заголовки книг, выставленных в витрине книжной лавки на площади Святого Марка — смесь из книг о странах третьего мира, маоистской литературы и трудов американских мудрецов от Маркузе до Джерри Рубина, и тут она вышла из лавки и остановилась взглянуть на витрину. На ней были брюки из грубого полотна и рубашка с коротким рукавом, вид типично диссидентский: длинные волосы, падавшие на плечи, и никаких следов ни лифчика, ни макияжа. Но волосы были блестящими и чистыми, брюки и рубашка — выстиранными и отглаженными (тогда он ещё обращал на это внимание), фигурка — изящной и гибкой, лицо открытым, хоть и без намека на красоту.

Она заметила его внимательный изучающий взгляд.

— Детка, книги выставлены в витрине. — В том, как это было сказано, не было грубости, голос был не уличной девицы, а мягкий и хорошо модулированный.

Он улыбнулся.

— Я успел пересмотреть все книги до того, как вы появились. Но вы симпатичнее.

Она нахмурилась.

— Вы тоже ничего, но я не стала бы унижать вас, произнося это вслух.

Он услышал в её словах отзвуки полемики, которую вело движение за освобождение женщин.

— Честное слово, я не сторонник мужского шовинизма.

— Возможно, вам так кажется, но вы только что себя выдали.

Она направилась в сторону Второй авеню. Не преследуя особых целей, он увязался следом. Когда он поравнялся с ней, девушка нахмурилась в третий раз.

— Не угостите чашечкой кофе? — поинтересовался Том.

— Отвалите.

— Я без гроша.

— Отправляйтесь в жилые кварталы и попрошайничайте там. — Тут она внимательно взглянула на него — Вы голодны?

Он сказал, да. Она завела его в кафе и купила сандвич. Как само собой разумеющееся, она восприняла, что он член Движения — аморфного течения молодых людей за так называемый лучший мир, которое было в какой-то мере политическим, в какой-то мере социальным, в какой-то мере сексуальным. Иногда это была форма мимикрии, и очень часто — комбинация всех этих элементов. Но по мере разговора её все больше раздражало его полное невежество относительно многих аспектов Движения.

Он находил её одновременно очаровательной и невыносимой, но не хотел, чтобы в ней проснулись подозрения. Хотя, казалось, девушка ничего не подозревает, а всего лишь от души возмущена его невежеством.

— Послушайте, я только недавно вступил в ряды Движения и только начинаю понимать, какие перед ним стоят цели и задачи.

— У вас есть работа?

— Вы не поверите, но я работаю в банке, — многозначительно сообщил Том. — Но я ненавижу свою работу, в конце концов брошу её и займусь настоящим делом.

— Ну, насколько я понимаю, вы ещё сами не поняли, что станет вашим настоящим делом, верно?

— Но я хочу понять, — сказал он и взглянул девушке прямо в глаза долгим многозначительным взглядом. По крайней мере, он быстро понял, как девушка привлекательна. — Я действительно хочу разобраться.

— Ну, что же, я могу помочь.

— Я вам очень признателен, — торжественно заверил он. — Теперь я нравлюсь вам немного больше?

— Больше чем когда?

— Чем прежде.

— О-о, — удивленно протянула она. — Вы мне достаточно нравитесь.

Они встретились на следующий день, и она занялась его идеологическим просвещением. На следующей неделе она привела его к себе домой, они немного покурили травку, а потом, уже почти влюбившись, вдруг оказались в койке. Пришлось призвать на помощь ловкость рук, чтобы она не заметила его пояс с револьвером. Но спустя несколько дней он осторожность утратил и, когда одевался, она заметила оружие.

— Ах, это! Может, это и глупо, но однажды меня здорово избили…

Ее глаза расширились от удивления, когда она показала на короткий ствол револьвера 38-го калибра:

— А зачем тебе полицейское оружие?

Он собрался было врать и дальше, но обнаружил, что у него просто не поворачивается язык ей солгать.

— Я… видишь ли, Диди, так получилось, что я полицейский.

Она его немало удивила, заехав в челюсть. Удар маленьким крепким кулачком заставил его пошатнуться, а она осела на пол, закрыла голову руками и отчаянно разрыдалась как обыкновенная мелкобуржуазная девчонка. Позже после взаимных упреков, оскорблений, обвинений, признаний и клятв в любви они решили не расставаться, а Диди в душе дала себе клятву — правда, ей не удалось долго сохранять эту тайну, — что посвятит себя его перевоспитанию.

Лонгмен

Лонгмен никогда не был убежден в необходимости назначать точное время доставки выкупа и горячо возражал против идеи приносить в жертву пассажиров в качестве наказания за задержку.

— Мы должны их запугать, — настаивал Райдер, — и все должно выглядеть убедительно. Если они перестанут верить, что мы сделаем так, как говорим, мы пропали. Мы запугаем их, назначив крайний срок доставки денег, и убедим, лишь убивая пассажиров.

В подобных безумных затеях Райдер всегда оказывался прав. Его аргументы были целиком направлены на успех предприятия, и тут их логика не подлежала сомнению, как бы ужасна она ни была. Нельзя сказать, что он всегда спорил по тем вопросам, которые Лонгмен считал «радикальными». Так, по поводу денег он занимал даже менее радикальную позицию чем Лонгмен, который настаивал, чтобы потребовать пять миллионов долларов.

— Это слишком много, — возражал Райдер. — Власти могут не согласиться. Миллион — это такая сумма, которая понятна людям, и с ней они могут смириться. Это довольно стандартная вещь.

— Это только твои предположения. Ты же не знаешь, заплатят они пять миллионов или нет. А если ты не прав, мы просто упустим огромный куш.

При этих словах Лонгмена Райдер одарил его одной из редких своих улыбок, но продолжал твердо стоять на своем.

— Не стоит рисковать. Ты и так без всяких налогов получишь четыреста тысяч. Больше тебе и не нужно. Неплохая прибавка к пособию по безработице.

Вопрос был исчерпан, но Лонгмена не переставала занимать мысль, насколько важны для Райдера деньги, и не вторичны ли они по сравнению с самим приключением, с возбуждением от руководства подобной операцией. Тот же вопрос относился к прошлому Райдера как наемника. Стал бы кто-нибудь так рисковать в боях, не будь других, более существенных причин, чем просто деньги.

В самом деле, Райдер денег не считал, закупая то, что называл «материалами». Он сам все финансировал, даже не поднимая вопроса об участии Лонгмена в затратах и не требуя какой-то компенсации после успеха операции. Лонгмен понимал, что четыре автомата стоят дорого, не говоря уж о боеприпасах, пистолетах, гранатах, поясах для денег, специально пошитых плащах, да и металлической конструкции, которую он разработал под руководством Райдера, и которую они называли «штуковиной».

Лонгмен видел, что происходит между Уэлкамом и девицей в модной шляпке. Несмотря на предупреждение Райдера, ничего не изменилось. Если двое, разделенные дистанцией в десять или пятнадцать футов могли заниматься любовью, именно это и проделывали Уэлкам с девицей. Это было странно и противоестественно. Нельзя сказать, что сам Лонгмен был ханжой. Он сам проделывал все это многократно, сначала с той стервой, своей бывшей женой, а совсем недавно с проститутками, предоставлявшими ему приют, когда у него были деньги. Он все это запросто проделывал и получал от этого удовольствие, но, Бога ради, не на публике же!

Анита Лемойн

Перед тем, как страстно поглядеть на парня, чтобы подогреть его ещё немного, Анита мельком покосилась на тонкие золотые часики на запястье. Даже если она сможет вырваться из этого проклятого бедлама и помчится сломя голову, ей все равно не успеть добраться до квартиры телевизионщика на то, что этот подонок называл «встречей шлюх на высшем уровне».

Что за мерзкая жизнь, что за мерзкий город! Если подсчитать, сколько приходилось тратить на эту безумную жизнь (не считая расходов на подмазывание швейцаров и управляющих домами, взятки агентам и полицейским), это выльется в кругленькую сумму. Будь хоть какая-то возможность, она бросила бы этот город и нашла себе маленький домик с садиком где-нибудь в пригороде, или, может быть, даже в глухой провинции. Конечно, она могла это сделать, но как тогда жить? Повесить вывеску и начать заманивать деревенских мужланов? Заниматься любовью в увитой цветами беседке под шелест листвы, заглушающий кряхтенье мужиков и её собственные точно рассчитанные вскрики, которые должны были обозначать экстаз? Это всего лишь мечты. Мужиков там с огнем не сыскать. В пригородах они спят с женами соседей, а в глухой провинции летом трахают овец, а всю зиму напролет играют в покер, пока не сойдет снег и снова не начнется охота за овцами.

Парень продолжал пялиться на нее, его зрачки буквально выпирали из прорезей в маске. Весьма самодовольный тип, буквально божий дар для женщин, обладавших хотя бы искрой — как они это называли? — здравого смысла. Одно было ясно: нужно быть совершенно чокнутым, чтобы в самый критический момент операции думать о развлечении с девкой. А что касается её самой, разве был какой-то смысл в том, что она сдвигала и раздвигала ноги так, словно вся таяла при одном его виде?

Ну, ладно, она была профессионалкой, и ей не оставалось ничего, кроме как вести себя профессионально, чтобы заполучить член себе между ног. Кроме всего прочего, она попала в неприятнейшую ситуацию, и не помешало бы расположить этого мужлана к себе. Она не думала, что ей могут причинить какой-то вред, но когда кругом полно оружия, того и гляди нарвешься на неприятности. Конечно, она лишь невинный случайным свидетель, но ей доводилось видеть на первых страницах газет слишком много снимков невинных свидетелей в лужах их собственной крови, А полицейские лишь с виноватым видом склонялись над ними и задумчиво почесывали задницы. Я не хочу быть невинным свидетелем, — подумала она, — я хочу вырваться отсюда! Если это хоть как-то пойдет мне на пользу, я соблазню этого парня. Прямо сейчас, при всех, стану перед ним на колени и…

Глянув на него, она сложила губы красным соблазнительным колечком. Парень понял. Плащ его немного ниже пояса начал подниматься, как палатка.

Уэлкам

Джо Уэлкам вспомнил девушку, которая однажды сказала ему: ей никогда не приходилось прежде встречать такого кота, как он, всегда готового заняться этим делом. А штучка была действительно весьма соблазнительна, и достаточно было легкого намека, как она уже лежала на спине и с готовностью раздвигала ножки. Он вспомнил, как однажды они выбрались из постели и отправились на кухню. Пока она сновала между плитой и столом, готовя кофе, он уселся в кресло, а она устроилась верхом на удивившей её большущей штуковине. Именно тогда, подпрыгивая на её конце, она и выдала ту характеристику.

В любое время, — гордо подумал Уэлкам, — и в любом месте. На полу, в постели, на потолке, в вестибюле, в темной аллее и на мчащемся мотоцикле. Или в самый критический момент налета!

Именно в этот миг, с автоматом в руке, с миллионом полицейских в туннеле, когда наступал самый напряженный момент операции, он был готов. Эта цыпочка в симпатичной шляпке тоже видела, что он готов, об этом говорил её ротик. Вставь в него что-нибудь, бэби. Просто безумие думать об этом в такую минуту, но разве все не утверждали, что он ненормальный? И что плохого в том, что здоровый парень помешан на сексуальной почве? Это же так естественно!

И именно сейчас, когда между ног у него все набрякло и ныло, и цыпочка просто умоляла, он был готов на все, лишь бы расслабиться любым возможным способом. Как? Где? Господи, да где угодно. Можно отвести её в другой конец вагона и там пристроить прямо на сидении. Пусть пассажиры посмотрят. Он им покажет первоклассное шоу. Райдер, конечно, взбеленится. Но Райдер был в кабине машиниста, и наплевать ему на Райдера. Абсолютно наплевать на Райдера. Он справлялся с Райдером и раньше, значит сможет это сделать снова. Если Райдер попытается на него давить, он готов. В любое время.

Комо Мобуту

Рана Мобуту перестала кровоточить, хотя платок весь пропитался кровью. Я утратил самообладание, — подумал он, — и получил по голове за пару ниггеров, которые до скончания своих дней будут лизать белые задницы этим эксплуататорским крысам. Он взглянул на окровавленный платок. Нет, он не имел ничего против, чтобы пролить свою кровь, каждую её чистую черную каплю, если бы это помогло освободить его народ. Но получить по физиономии, когда это наверняка не ничего не даст… Да, точно, просто ничего не даст!

Он почувствовал, как кто-то коснулся его руки. Сидевший рядом старый хлыщ предлагал большой сложенный носовой платок.

— Возьмите, — сказал старик.

Мобуту оттолкнул его руку.

— У меня есть свой, — он поднял платок, превратившийся в окровавленную тряпку; старик побледнел, но не отступил.

— Пожалуйста, возьмите мой платок. Мы все в одной лодке.

— Старик, ты в своей лодке, а я — в своей. Не навязывайся мне со своей лодкой.

— Ну, ладно. Мы все в лодках, которые плывут во мраке. Но в любом случае возьмите мой носовой платок. Пожалуйста, будьте хорошим мальчиком.

— Я не принимаю всякую дрянь.

— Это не дрянь, — не отставал старик. — Этот платок я купил не больше месяца назад.

— Я ничего не принимаю от белых свиней, так что отвали, старик.

— Да, я — белый, это очевидно, — улыбнулся старик. — А вот свинья… Ну, просто у вас другая вера. Давайте, молодой человек, будем друзьями.

— Ничего не выйдет, старик. Я — твой враг, и однажды придет день, когда я перережу тебе глотку.

— Тогда, — ухмыльнулся старик, — я попрошу у вас взаймы ваш носовой платок.

Мобуту прижал платок к разбитой брови, но тот слишком намок и больше не впитывал кровь. Он покосился на толстые складки платка старика, который тот наверняка купил на доходы, полученные на крови черных братьев и сестер. На самом деле платок принадлежал им, и ему в том числе. Это была бы всего лишь незначительная компенсация.

— Дерьмо, — буркнул Мобуту и взял платок.

— Это не простыня, — поправил старик, — а всего лишь небольшой носовой платок.[5]

Мобуту покосился на изборожденное морщинами серьезное лицо. Черт возьми, не может быть, чтобы старый хлыщ над ним насмехался!

Глава 13

Город: суматоха под землей.

Южная платформа станции на Двадцать восьмой улице стала ареной событий, получивших потом имя «мини-бунта». Прибыв на место происшествия, начальник полиции округа направил вниз взвод полицейских, чтобы очистить платформу. Десять минут спустя они вернулись; ряды их были расстроены, сами они помятые, вспотевшие и злые. Один заметно прихрамывал, у другого текла кровь по расцарапанному лицу, третий бережно поддерживал разбитую руку.

Пассажиры, за исключением небольшого числа законопослушных граждан, не только отказались покидать станцию, но ещё и выкрикивали оскорбления, заглушали команды страшным шумом, всячески сопротивлялись, когда их подталкивали к выходу, и в конце концов затеяли драку. Взвод арестовал шесть горожан, но четверых потерял в стычке с толпой по дороге наверх. Одним из арестантов оказалась чернокожая матрона, которой полицейский подбил глаз, когда она пнула его по лодыжке. Вторым был молодой человек с неопрятной бородой и копной курчавых волос; по непонятным причинам его отлупили дубинками. Похоже, он получил сотрясение мозга и пребывал в полуобморочном состоянии.

Толпа, как доложил сержант, была буйной и неистовой. В поезде, стоявшем на станции, выбили несколько окон. Он привел и другие примеры вандализма: рекламные щиты разорваны, скамейки перевернуты, туалетную бумагу из уборных размотали серпантином по платформе. Заместитель главного инспектора, не в силах расслышать сообщения по радио из-за страшного шума, пришел в ярость и со всей почтительностью потребовал от начальника полиции округа, чтобы он очистил поганую платформу и чтобы на ней не осталось ни единого поганого горожанина.

Начальник округа отправил на станцию отряд из пятидесяти полицейских тактических сил и десяти детективов в штатском. Вооружившись тяжелыми дубинками, предназначенными для ночного патрулирования, полицейские врезались в плотную толпу пассажиров и через пять минут добились известного успеха, оттесняя толпу к выходу. Однако тут возникла новая проблема: большая часть пассажиров начала требовать возврата денег за проезд. В возникшей свалке серьезно пострадало неустановленное число пассажиров и по крайней мере шестеро полицейских. Командир отряда пробился к кассе и приказал кассиру, мужчине средних лет с редкими седыми волосами, немедленно выдать каждому пассажиру по жетону. Кассир отказался, требуя соответствующего указания своего начальства. Тогда полицейский выхватил пистолет и навел его на кассира сквозь прутья решетки:

— Вот тебе указание, и если ты не начнешь выдавать жетоны, я вышибу твои поганые мозги!

В сутолоке, возникшей в очереди за жетонами, пострадало ещё сколько-то горожан и полицейских, причем больше дюжины — настолько серьезно, что понадобилась медицинская помощь, а четверых пришлось отправить в больницу. Но через пятнадцать минут после начала операции последнего пассажира уже вытолкнули на улицу. На станции остались только те, кто имел соответствующее разрешение.

За исключением троих совершенно незнакомых друг с другом мужчин негра и двух белых — которые деловито насиловали в женском туалете молоденькую чернокожую девицу лет четырнадцати.

Центр управления

Информационный отдел центра управления продолжал рассылать кассеты с сообщениями, требовавшими от пассажиров очистить платформы по всему району, где отключили электричество. По трансляции на станциях пассажирам советовали воспользоваться другими видами транспорта — «совершите короткий переход на станции других компаний или на Вест-сайдскую линию», «вашему вниманию предлагаются бесплатные автобусы, которые доставят вас по назначению на юг или на север». В каждом сообщении содержалась настоятельная просьба «очистить станции, подчиняясь приказам полиции города Нью-Йорка».

Хотя некоторые откликнулись на эти призывы и выбрались на свежий воздух, большинство отказывалось трогаться с места.

— Они вечно так, — сказал начальник транспортной полиции начальнику округа. — Не просите меня это объяснить, но они вечно так себя ведут.

Чтобы избежать повторения побоища на Двадцать восьмой улице, полиция не пыталась очистить другие платформы силой. Вместо этого расставили посты на входах в метро, чтобы помешать новым пассажирам спуститься вниз. Эта мера оказалась весьма эффективной на всех станциях, кроме на Астор-плейс, где толпа пассажиров под водительством некоего горлопана смяла пост полиции и прорвалась на станцию.

Город: здание Океанической шерстяной компании

В вестибюле здания Океанической шерстяной компании (соответствующая фирма давно уже эмигрировала на юг за более дешевой рабочей силой, но её название было навеки высечено над величественным входом) Абе Розен наслаждался фантастическими успехами своего бизнеса. Зеваки потоком вливались с улицы и толпились перед его маленькой стойкой. По мере того, как с витрины исчезали конфеты и леденцы, он доставал новые запасы, которые раскупали прямо из коробок. За полчаса он полностью распродал весь свой запас сигарет, включая самые неходовые сорта. Потом в ход пошли сигары (курильщики и даже женщины брали их вместо кончившихся сигарет) и, наконец, когда покупать стало нечего, принялись расхватывать газеты и журналы.

В вестибюле творилось что-то невообразимое. Там совершенно невозможно было протиснуться; многие зеваки оставались там, курили, ели конфеты, читали газеты и журналы и обсуждали десятки новых и новых слухов о деталях захвата поезда.

Раньше или позже все они не миновали ушей Абе Розена.

— Десятки карет скорой помощи умчались с пронзительным воем сирен. Кажется, по ошибке подали напряжение на третий рельс, а на путях толпилось множество пассажиров. Представляете, что такое миллион вольт…

— Это все Кастро. Банда кубинских коммунистов. Полицейские охотились за ними в туннеле, и они захватили поезд…

— Полицейский на улице сказал мне, что бандитам предъявили ультиматум. Если к трем часам они не сдадутся, полицейские намерены штурмом взять туннель и всех их перебить…

— Идут разговоры о том, чтобы отключить подачу воздуха в туннель. Вы же знаете, воздух туда качают компрессоры. Вот когда они начнут задыхаться, придется им оттуда выползать…

— Представляете, как они собираются оттуда выбраться? По канализационным трубам. У них есть схема канализации, и они знают, где основные коллекторы сходятся с метро…

— Они запросили по миллиону за каждого пассажира. Захватили двадцать человек, значит кругленькая сумма в двадцать миллионов! Город пытается с ними торговаться, предлагая по полмиллиона за каждого…

— Нужны собаки. Нужно просто выпустить в туннель стаю собак и натравить их на поезд. Если террористы перестреляют даже половину, оставшиеся перервут им глотки. Самое прекрасное в этом плане — можно отделаться жизнями одних собак!

— Власти собираются использовать национальную гвардию. Вопрос только в том, как спустить в туннель танк…

Абе Розен все время кивал:

— Да, да, да…

Сам он ни во что не верил и ни в чем не сомневался. Примерно к трем часам он все распродал — последнюю пачку сигарет, последнюю сигару, коробку конфет, газету, журнал, даже последнюю пачку спичек. И уселся на старенький стул, испытывая смешанное чувство смущения и растерянности от того, что ему нечего было сделать. Три часа — и совершенно нечем заняться! Оставалось только отрицательно покачивать головой в ответ на вопросы людей, которые все подходили к стойке, надеясь что-нибудь купить, причем все равно что.

Сквозь двери вестибюля он видел огромную толпу людей, терпеливо ждавших появления Бог знает чего — тела, которое вынесут на носилках, закрытого простыней, с беспомощно свисающей ногой, звуков автоматных очередей, окровавленного человека…

Неожиданно он вспомнил про Артиса Джеймса. Тот вернулся на свой пост примерно в то время, когда все началось. Мог он оказаться замешанным во всю эту историю? Нет, — ответил сам себе Розен, — если есть тысячи полицейских, зачем им какой-то охранник из метро? Скорее всего, его поставили где-нибудь сторожить автомат со жвачкой.

Абе лениво наблюдал за человеком, который вышел из лифта, изумленно посмотрел на творящееся в вестибюле и направился к его стойке.

— Что случилось, дружище? — спросил он.

Абе удивленно покачал головой. Что случилось, дружище? Всего за полквартала отсюда произошло, возможно, крупнейшее преступление века, а этот болван ничего не подозревает.

— А мне откуда знать? — пожал плечами Абе. — Парад или что-то ещё в этом духе…

Клайв Прескот

Лейтенант Прескот был лучшим баскетболистом в истории его маленького колледжа в южном Иллинойсе, однако для профессиональной команды оказался недостаточно хорош. Его слишком поздно заметили, он усиленно потел во время тренировок, но вылетел из состава ещё до начала сезона.

На самом деле он был прирожденным исполнителем — и считал слишком претенциозным называть себя человеком действия. Работа за письменным столом в штаб-квартире его не устраивала, хотя он понимал, что это весьма привилегированное место и для чернокожего весьма высокое. Последнее время он подумывал подыскать себе что-нибудь другое, пусть даже с меньшим окладом, но понимал, что это безнадежно: у него на шее висели жена, двое детей, да к тому же перспектива пенсии.

Сейчас он сидел за пультом управления начальника дистанции, смотрел на перемигивающиеся огоньки и горько жалел самого себя и заложников из поезда Пелхэм Час Двадцать Три. В какой-то мере он чувствовал себя ответственным и за себя, и за них. Во-первых, ему нужно бы быть на три дюйма повыше и иметь более располагающий вид; во-вторых, ему следовало бы уговорить главаря бандитов продлить срок доставки денег. А так оставалось только двенадцать минут, о деньгах ни слуху, ни духу, и практически не было шансов, что их доставят вовремя. А он не сомневался, что террористы сдержат слово и начнут убивать пассажиров.

В другом конце комнаты немного истеричный, но счастливый Коррел командовал поездами, переводил их с пути на путь, ругался с машинистами с машинистами и дежурными в диспетчерских, покрикивал на диспетчера автобусной компании и при этом отчаянно жестикулировал. Самодовольный тип, — мрачно подумал Прескот, — обожающий свою работу, просто расцветает в самых невероятных обстоятельствах. «Прислоните его к колонне, пока не минует час пик…» Истинных верующих Господь всегда благословляет. Зато он из тех, кто действует.

Прескот вскочил на ноги, сделал три бессмысленных круга вокруг пульта управления, а потом неожиданно связался с поездом Пелхэм Час Двадцать Восемь, застрявшим у платформы на Двадцать восьмой улице.

— Да, в чем дело? — буркнул заместитель главного инспектора.

— Сэр, я хотел проверить, что слышно насчет денег, везут их или нет?

— Пока нет. Я дам вам знать.

— Ладно, — вздохнул Прескот. — Их уже везут. Я передам это в поезд Час Двадцать Три. Конец связи.

— Я же сказал, что ещё не везут, черт возьми.

— Да, сэр, — кивнул Прескот. — Вопрос только в том, сколько времени понадобится, чтобы привезти их в центр города?

— Послушайте, — раздраженно заорал заместитель главного инспектора. — Я же вам сказал, что деньги ещё не… — внезапно он умолк, и Прескот подумал: этот идиот наконец-то вспомнил, что в поезде Пелхэм Час Двадцать Три могут слышать слова диспетчера, но не слышат его собеседника.

— Ладно, — буркнул заместитель главного инспектора. — Думаю, я понял, что вы задумали. Действуйте.

Прескот вызвал поезд.

— Говорит лейтенант Прескот. Деньги в пути.

— Хорошо.

Голос главаря звучал совершенно бесстрастно, так что Прескот не мог сказать, слышал тот его разговор с заместителем главного инспектора или нет. Но это не имело значения.

— Мы готовы пойти вам навстречу, — сказал Прескот. — Вы это видите. Но просто физически невозможно пробиться через заторы на улицах за одиннадцать минут. Вы меня понимаете?

— Десять. Десять минут.

— Это не получится. Не потому, что мы не хотим, просто в городе сплошные пробки. Не могли бы вы добавить нам ещё минут с десяток.

— Нет.

— Мы делаем все, что можем, — настаивал Прескот. Он слышал мольбу в своем голосе и понимал, что под нею кроется ярость. — Нам нужно только чуть больше времени. Предоставьте нам его.

— Нет. Конечный срок — три часа тринадцать минут.

Жесткая непреклонность в голосе просто ужасала. Но Прескот не сдавался.

— Ладно. Мы не сможем доставить вам деньги к трем часам тринадцати минутам, здесь обсуждать нечего. Но предположим, что мы сможем к этому сроку доставить их ко входу на станцию. Не могли бы вы перенести крайний срок с момента доставки денег вам на их доставку на станцию? Не могли бы вы пойти хотя бы на это? Пожалуйста, прошу вас.

После паузы, которая тянулась для Прескота так долго, что он собрался позвонить ещё раз, в трубке неожиданно прозвучал голос главаря:

— Ладно, я согласен. Но больше никаких уступок. Понятно?

Воздух с хрипом вырвался из груди Престона.

— Хорошо. Если вы ничего больше не хотите мне сказать, я передам ваши слова наверх.

— Больше ничего. Как только деньги прибудут, позвоните мне и получите дальнейшие инструкции. Конец связи.

Вот я и начал действовать, — подумал Прескот, — и сумел выиграть несколько минут. Беда только в том, что проку от этого никакого. Деньги к трем тринадцати все равно не привезут.

Артис Джеймс

Полицейский Артис Джеймс чувствовал себя очень неуютно — и не только физически, но и морально. Скорчившись за колонной примерно в шестидесяти футах от захваченного поезда, он был укрыт достаточно надежно, но не имел ни малейшей возможности шевельнуться. Застывшие мышцы онемели и дико ныли. К тому же его начали одолевать кошмары. В туннеле было темно и мрачно, тянувший по нему сквозняк доносил то ли настоящие, то ли воображаемые шорохи и шепоты.

Сказать, что все они мерещились, было нельзя. Он знал, что в туннель за его спиной проникли полицейские — человек двадцать, тридцать или даже пятьдесят — с тяжелым оружием, снайперскими винтовками, автоматами и прочим снаряжением, которое сейчас наверняка было направлено в его сторону. Больше того, он вовсе не был уверен, что им известно о его присутствии. Инструктируя ударные силы, такую несущественную деталь начальство вполне могло упустить. Вот почему он ещё плотнее вжимался в закопченную сталь колонны и старался не двигаться.

Идиотская ситуация. Нужно постараться остаться незамеченным террористами, но одновременно позаботиться, чтобы не вызвать подозрений у скрывающихся позади полицейских. Насколько он понимал, какой-нибудь паршивый коммандос вполне мог проскользнуть за спиной и перерезать ему глотку, как в боевиках, — так что и пикнуть не успеешь.

Прижатым к боку правым запястьем он нащупал пачку сигарет, только что купленную у Абе Розена, и ему неожиданно невыносимо захотелось втянуть дым в легких. Потом ему пришло в голову, что если дела пойдут совсем плохо, может получиться так, что больше никогда и покурить не доведется. Представление о смерти приобрело совершенно конкретный облик: он не сможет больше есть, любить женщин, он не сможет ничего… Сама эта мысль оказалась настолько болезненной, что он её отбросил с резким жестом — и окаменел, поняв, что выставил наружу руку.

Ничего не случилось, но Джеймс был потрясен. Почему никто не поможет ему отсюда выбраться, покинуть это проклятое место? Все про него забыли. Никому нет дела до чернокожего.

С другой стороны, будь он белым, его лицо и руки буквально светились бы в темноте. Так что, может быть, в конце концов не так уж плохо быть черным!

Эта мысль заставила его улыбнуться, но не надолго. Он резко захлопнул рот, сообразив, что его зубы… Черт побери, у него же белоснежные зубы!

Его честь, господин мэр

Автомобиль комиссара промчался по спуску от особняка мэра так стремительно, что одному из охранников пришлось прыгать в клумбу с родедондронами, чтобы не угодить под колеса. Комиссар сидел за спиной шофера, Мюррей Лассаль — в середине, а завернутый в плед мэр — у правого окна. Когда машина выехала на Ист-Энд-авеню, мэр оглушительно чихнул, и в солнечных лучах затанцевали брызги.

— Возьмите платок, — поморщился Лассаль. — Вы хотите, чтобы все мы заболели?

Мэр утер нос одеялом.

— Мюррей, это просто безумная затея.

— Бессмысленных вещей я не делаю, — холодно возразил Лассаль. — У меня на все есть веские причины.

— Разве не безумие лезть в сырой туннель, где такие сквозняки?

— А вы оденьтесь потеплее, — буркнул Лассаль.

Комиссар говорил по своему личному радиоканалу.

— Что он делает? — спросил мэр у Лассаля.

— Сообщает, что мы едем. Послушайте, все, что от вас нужно — и вы вполне можете это сделать — это взять в руки громкоговоритель и с достоинством попросить о милосердии.

— А если в меня начнут стрелять?

— Встаньте за колонной. И потом, у них нет никаких причин в вас стрелять.

Несмотря на ужасное самочувствие, мэр решился на шутку.

— Вы хотите сказать, что они приезжие?

— Расслабьтесь, — хмыкнул Лассаль. — Просто сделайте, что от вас требуется, а потом поедете домой и заляжете в постель. Зато подумайте, какую пользу принесет ваше появление.

— Если бы я верил, что это действительно поможет…

— Поможет.

— Заложникам?

— Нет, — буркнул Лассаль, — вам.

Начальник окружной полиции

От штаба начальника окружной полиции на автостоянке у южного входа на станцию Двадцать восьмой улицы толпа казалась гигантским многоклеточным организмом, плохо координирующим свои движения. Протоплазма достигла высшей степени возбуждена, но ещё не стремилась к самоубийству. При всей своей активности она представляла массивное целое. Начальник округа постоянно посматривал на часы, иногда открыто, иногда украдкой. Минуты мчались безудержно, как неконтролируемые раковые клетки.

— Три ноль три, — вздохнул начальник полиции. — Осталось десять минут, а их ещё даже не видно.

— Если кого-нибудь из заложников убьют, — сказал начальник транспортной полиции, — я спущусь туда и сотру их в порошок.

— А я сделаю то, что мне прикажут, — возразил начальник округа, — нравится мне это или нет. Если они убьют одного, останется ещё шестнадцать человек. Если мы начнем стрелять, они наверняка всех перебьют. Вы готовы принять ответственность за такие последствия на себя?

Начальник транспортной полиции окрысился:

— Пока меня никто не просил принимать никакие решения.

Капитан полиции, представившийся репортерам, как капитан Миднайт, предстал перед начальником полиции округа и отдал ему честь. Его щеки покраснели, как помидор.

— Сэр, — сердито спросил он, — что мы делаем?

— Мы стоим и ждем. У вас есть какие-то соображения по этому поводу?

— Сэр, мне не нравится наша беспомощность. Для боевого духа моих людей крайне вредно видеть, как эти негодяи уходят с…

— Не нужно, капитан, уйдите, — устало бросил начальник округа.

Краска все шире разливалась по лицу капитана и уже достигла глаз. Он зло пристально взглянул на начальника, резко развернулся на каблуках и вышел.

— Я его не осуждаю, — вздохнул начальник округа. — Возможно, он не слишком умен, зато — настоящий мужчина. Но сейчас не время для мужчин, время тех, кто в состоянии вести переговоры.

— Сэр… — сержант, сидевший на заднем сиденьи машины, свесив ноги на мостовую, протянул ему портативную рацию. — Комиссар полиции, сэр.

Начальник полиции округа взял рацию и услышал голос комиссара:

— Доложите обстановку.

— Мы ждем, когда прибудут деньги. Они ещё не выехали, и я не знаю, как ухитрятся попасть сюда вовремя. Следующий шаг будет за бандитами. — Он помолчал. — Если полученный мною приказ не будет изменен.

— Не будет, — решительно отрезал комиссар. — Я звоню вам из машины. Мы едем к вам. И со мной мэр.

— Прекрасно, — вздохнул начальник округа. — Я постараюсь сдержать толпу до его прибытия.

Дыхание комиссара на сорвалось.

— По прибытии Его Честь хотел бы лично обратиться к террористам.

Стараясь сдержаться, начальник полиции округа спросил:

— Комиссар, вы хотите ещё что-нибудь сказать?

— Это все, — с трудом выдавил комиссар, — все, Чарли.

Федеральный банк

Несомненно, никогда за всю шестидесятилетнюю историю Федерального резервного банка президент банка такого ранга, как «Готем Нейшнл Траст», не звонил его председателю с просьбой выдать столь невероятную сумму в миллион долларов. При нормальном ходе вещей выдача наличности даже в количестве гораздо большем производилась по обычным каналам, — особенно если требование выдачи денег исходило от обычного вкладчика. Хотя цифры могли быть астрономическими, банк — член федеральной системы — направлял подписанное его руководством подтверждение, не более сложное, чем обычный запрос в соседний банк. Федеральный банк пересчитывал наличность, упаковывал её в брезентовый мешок и передавал в службу безопасности, которая доставляла его в бронированном автомобиле.

Вот пожалуй и все, и вот почему федеральный банк в просторечии назывался банком банков. Конечно, на более высоком уровне федеральный банк выступал в качестве правительственного агентства, контролирующего денежные потоки, чтобы удержать в равновесии национальную экономику. Грубо говоря, это сводилось к увеличению денежных потоков в периоды спада и роста безработицы и к их сокращению в периоды процветания и инфляции.

Служащих федерального банка нелегко было вывести из состояния равновесия, они практически всегда оставались невозмутимы. Но звонок президента банка «Готем Нейшнл Траст» вызвал нервный шок. Собственно, дело было не в самом звонке, каким бы необычным тот ни был, а в нарушении инструкций о подготовке и упаковке денег. В федеральном банке был принят единственный способ подготовки крупных сумм денег для банков-членов федеральной резервной системы: все деньги паковали в пачки по сто банкнот в каждой, пачки проклеивали бумажной лентой и собирали по десять в пакет, который в свою очередь перевязывали бечевкой. Новые банкноты, только что вышедшие с монетного двора, упаковывали в оберточную бумагу. Такую упаковку называли кирпичом — она смахивала на стопку недорогой бумаги.

В федеральном банке никогда не паковали банкноты по двести штук в пачку, никогда не перевязывали их резинками и никогда не подбирали старые банкноты. Как правило пачки комплектовали из того, что оказалось под рукой, обычно это была смесь старых и новых банкнот.

Но поскольку соответствующее указание поступило самого верха, служащие банка занялись тем, чего в обычных условиях не делали.

Всю поступавшую в банк наличность передавали на третий этаж здания Федерального резервного банка в доме 33 по Либерти-стрит в центре крупнейшего финансового района Нью-Йорка. Здание представляло собой неприступную крепость, квадратный блок из монолитного бетона с зарешеченными окнами первого этажа. Немногочисленные посетители третьего этажа входили через массивные ворота, которые контролировала вооруженная охрана. Все время, пока они находились там, за ними внимательно наблюдали скрытые телевизионные камеры.

Миновав затем вторые ворота, они оказывались в длинном, довольно заурядного вида коридоре, где стояло несколько деревянных ящиков на колесах; ими пользовались для перевозки крупных сумм денег по зданию, а также в подвал и из подвала. Повсюду стояли вооруженные охранники. Слева от посетителей находились лифты со специальной системой безопасности; в этих лифтах деньги опускали на платформы для погрузки с той стороны здания, что выходила на Мейден-лейн. Дальше по коридору за зарешеченными окнами находился отдел выплаты и получения денег, а за стеклянной перегородкой отдел сортировки и подсчета.

Сквозь отдел выплаты и получения денег постоянно в обе стороны протекал поток наличных. Клерки, ответственные за получение денег, принимали и оформляли поступающие мешки с банкнотами, присланные банками-членами федеральной резервной системы, а затем передавали их в отдел сортировки и подсчета. Их коллеги, отвечавшие за выплату денег, оформляли упаковки, уходящие в банки-члены системы, складывали их в мешки и передавали вооруженной охране для доставки.

Отдел сортировки и подсчета обрабатывал деньги, присланные банками-членами системы. Счетчики большей частью были мужчинами. Они сидели в отгороженных ячейках, срывали печати с брезентовых мешков с деньгами (новые мешки были белыми, но затем быстро превращались в грязно-серые — под цвет воздуха Нью-Йорка), пересчитывали число пакетов в каждом мешке, но не считали число банкнот в пакете.

Сортировщицы — по большей части женщины — работали в обширном помещении, напоминавшем камеру предварительного заключения. Их работа состояла в том, что они брали пачку банкнот, сгибали вдоль длинной стороны и с почти недоступной человеческому глазу скоростью распределяли в соответствии с достоинством в различные щели машины. Счетчик автоматически показывал число загруженных в машину банкнот. Несмотря на поразительную скорость работы сортировщицы успевали отбирать изношенные и поврежденные банкноты, метили их для последующего уничтожения и даже успевали обнаруживать поддельные банкноты, которые зачастую х пропускали контролеры в банках.

Плохие банкноты с юмором и неприязнью именовали болванами.

Особое распоряжение о выдаче миллиона долларов, затребованных банком «Готем Нейшнл Траст», было оформлено сотрудником отдела выплат за несколько минут. Подавляя раздражение внезапным отклонением от обычной процедуры, он выбрал десять связок пятидесятидолларовых банкнот (в каждой связке — десять пакетов по сто пятидесятидолларовых банкнот), и пять связок стодолларовых банкнот (в каждой — десять пакетов по сто стодолдларовых банкнот). Потом разрезал перевязывавшие их бечевки, соединил пакеты попарно и перевязал широкой резиновой лентой. Каждый новый пакет, содержавший двести банкнот, оказался толщиной примерно в дюйм. Когда их сложили вместе, все пятнадцать тысяч банкнот составили блок примерно двадцать дюймов высотой и двенадцать дюймов толщиной.

Управившись с этим, служащий положил блок в брезентовый мешок и вытолкнул его, приподняв окошко, двум вооруженным охранникам, ждавшим в соседней комнате. Охранники поспешно удалились с деньгами, весившими примерно двадцать пять фунтов. Еще один охранник открыл дверь, ведущую в лифт со специальной системой безопасности, и они спустились на на платформу.

Патрульный Венторф

Полицейские отдела специальных операций были привычны ко всякого рода импровизациям, даже весьма крупномасштабным. Тем не менее патрульный Венторф, восседавший за рулем фургончика перед погрузочной платформой Федерального резервного банка на Мейден-лейн, был немало озадачен необычностью ситуации. Его напарник, патрульный Альберт Риччи, был настолько потрясен, что практически лишился дара речи. Венторф воспринял это, как дар небес. Риччи мог практически без остановки говорить на одну единственную тему: о своем огромном сицилийском семействе.

Венторф с удовольствием оглядел восьмерых мотоциклистов сопровождения. Затянутые в кожу, в высоких ботинках и защитных очках, они, расставив ноги, восседали на своих машинах и время от времени чуть покручивали ручки газа. Мотор его собственного автомобиля также гудел, и он тоже время от времени жал на газ. Мотор гудел мягко и мощно, но его нечего было даже сравнивать с могучим ревом мотоциклов.

Из динамика кто-то важный который раз нетерпеливо спрашивал, получили они деньги или нет. Это был уже пятый такой вызов за последние пять минут.

— Нет, сэр, ещё нет, сэр, — ответил Риччи. — Мы все ещё ждем.

Неизвестный отключился, и Риччи, покачав головой, сказал Венторфу:

— Что творится! Бог знает что творится!

Прохожие, оказавшиеся на старой узкой улочке, все время косились на фургон, а особенно на его мотоциклетный эскорт. Большинство проходило мимо, не останавливаясь, но на другой стороне улицы собралась небольшая группа. У всех были чемоданчики, прикрепленные цепочкой к запястьям, и Венторф решил, что это, наверное, курьеры. А в безопасных недрах чемоданов хранятся сотни тысяч, а может быть и миллионы долларов. Он заметил, как несколько парней остановились и заговорили с полицейскими мотоциклистами, с благоговейным трепетом поглядывая на их машины. Но, наткнувшись на холодное молчание полицейских, удалились.

— Чувствуешь себя польщенным от того, что нас будет конвоировать гестапо? — повернулся Венторф к Риччи.

— Что творится, — повторил Риччи. — Просто ужас что творится.

— И не только здесь, — продолжил Венторф, — на всем пути до центра города на каждом перекрестке стоит по полицейскому. Перестань повторять: «Что творится, просто ужас что творится».

— Думаешь, успеем? — спросил Риччи, взглянув на часы. — Почему они столько копаются?

— Считают, — буркнул Венторф. — Представляешь, сколько раз тебе пришлось бы послюнить свой большой палец, чтобы пересчитать миллион?

Риччи подозрительно покосился на него.

— Издеваешься? У них должна быть для этого машина или что-то в этом роде.

— Совершенно верно. Машина для того, чтобы слюнить большие пальцы.

— Мы не успеем, — снова заныл Риччи. — Это просто невозможно. Но если они вот сейчас выйдут с деньгами…

Два охранника выбежали из дверей, один держал брезентовый мешок, а в другой руке — пистолет. Они подбежали к двери Венторфа.

— С другой стороны, — бросил Венторф и ударил по газам. Риччи открыл дверь. Охранники бросили ему мешок и захлопнули дверь. Конвойные мотоциклисты подобрали ноги и двинулись с места, ревя сиренами.

— Наконец-то тронулись, — вздохнул Венторф и услышал, как Риччи докладывает об этом по радио.

На перекрестке полицейский махнул им рукой, и они повернули направо, на Нассау-стрит, одну из самых узких артерий города. Но машины там стояли у тротуаров, и они без помех миновали Джон-стрит, а затем с ревом пронеслись мимо Фултон, Энн и Бекман-стрит. Возле Спрюс-стрит, где Нассау-стрит кончается, повернули направо и въехали на Парк-Роу по встречной полосе, так что мэрия осталась слева.

Как прекрасно, — думал Венторф, — с ревом мчаться по улицам, когда все движение остановлено, а мотоциклисты конвоя разгоняют всех, кто может оказаться на пути, сиренами и ревом моторов.

— Не растеряй деньги, Альберт, — пошутил Венторф, смеясь от возбуждения.

— Эти подонки бросили их мне прямо на яйца, — жаловался Риччи. — Боль ужасная.

Венторф снова рассмеялся.

— Если их придется отрезать, мэр пришлет в больницу свои соболезнования. Ты — счастливчик.

— Мы не успеем, — снова заныл Риччи. — Ничего не выйдет.

Возле здания муниципалитета Венторф переехал на правую сторону улицы. Машины, двигавшиеся со стороны Бруклинского моста, застыли на спуске. После Чемберс-стрит вслед за мотоциклистами они влетели на Центр-стрит и промчались мимо здания федерального суда с белыми колоннами, мимо старого, закопченного, но все ещё прекрасного здания городского суда и высокой башни уголовного суда. Возле Канала повернули налево, проскользнули мимо доверху нагруженных грузовиков и трейлеров и зигзагами выбрались на Лафайет-стрит, где снова свернули к северу.

Венторфу с трудом верилось, что на каждом перекрестке будет по полицейскому, но это оказалось правдой. Количество задействованных в операции полицейских оказалось потрясающим. Со всех прочих улицы патрули были сняты, так что правонарушителям невероятно повезло. Внезапно замигали красные тормозные огни мотоциклов, и впереди он разглядел автомобиль, перегородивший перекресток. Венторф тоже нажал на тормоз, но мотоциклы начали стремительно удаляться, и он понял, что они не собираются останавливаться и ударили по тормозам просто машинально.

Он снова надавил на газ. Возле застрявшей машины возился полицейский; казалось, он её толкает, но машина не двигалась с места. Потом, буквально в тот момент, когда казалось, мотоциклисты в неё врежутся, её мотор взревел и перекресток опустел. Венторф проскочил его вслед за мотоциклистами.

— Еще один такой случай, — заметил он, — и яйца будут побиты у нас у всех.

Ему приходилось кричать, чтобы услышать самого себя сквозь рев сирен, моторов и эха от стен.

— Мы не успеем, — прокричал в ответ Риччи.

— А я и не собираюсь этого делать. На следующем перекрестке, как только мотоциклисты его освободят, я поверну налево и поеду дальше. Плохо, что ли — миллион долларов нам на двоих.

Риччи бросил на него взгляд, в котором слились воедино неуверенность, страх и, — Венторф был уверен, — сожаление.

— Отнесись к этому, как к чаевым, — сказал Венторф. — Твоя доля составит полмиллиона. Представляешь, сколько тонн спагетти можно купить на эти деньги? Достаточно, чтобы обеспечить всю твое поганое семейство черножопых итальяшек до конца их дней.

— Послушай, — возмутился Риччи, — у меня с чувством юмора не хуже, чем и у тебя, но я не выношу расистских выходок.

Венторф усмехнулся, так как впереди показался очередной перекресток и неясные очертания фигуры полицейского на нем. Перед ними открывалась широкая Хьюстон-стрит.

Начальник окружной полиции

В три часа девять минут поступил доклад о происшествии, случившемся на перекрестке с Хьюстон-стрит. Чтобы не сбить пешехода, нахально переходившего улицу прямо перед ними, — видимо, он рассматривал рев сирен как посягательство на его конституционные права, — два головных мотоцикла резко затормозили и столкнулись друг с другом. Оба полицейских слетели с седел. Колеса их машин ещё продолжали вращаться, а Риччи уже включил рацию. Центральная диспетчерская вызвала начальника полиции округа. Какие будут инструкции?

Начальник полиции приказал двум мотоциклистам остаться и оказать помощь пострадавшим товарищам. Остальным двигаться дальше. Повторяю: двигаться дальше. Потерянное время: девяносто секунд.

Окружавшие командный пункт на автостоянке беспомощно качали головами. Капитан Миднайт грохнул кулаком по крыше машины и заплакал.

Внимание начальника округа привлек рев толпы, сгрудившейся в полуквартале оттуда. Шлемы цепочки полицейских начали как-то смешно подпрыгивать — они явно старались сдержать возникшие в толпе завихрения. Поднявшись на цыпочки, он разглядел мэра — голой головой, но завернутого в одеяло. Тот улыбался и кивал на все стороны, а из толпы неслись неодобрительные реплики в его адрес. Рядом находился комиссар полиции, с помощью полудюжины полицейских они пробивались к командному пункту.

Начальник округа взглянул на часы: три часа десять минут. Почти тотчас он взглянул на них снова: все ещё три десять, но секундная стрелка бешено неслась по кругу. Он с тоской взглянул на юг вдоль авеню, потом снова на часы, и пробормотал:.

— Не успеют…

Кто-то хлопнул его по спине. Это оказался Мюррей Лассаль. Рядом стоял мэр, он через силу улыбался, но выглядел бледным и растерянным, слезящиеся глаза то и дело закрывались. Он устало опирался на руку комиссара полиции.

— Мэр намерен спуститься в туннель, чтобы через громкоговоритель лично обратиться к террористам, — сообщил Лассаль.

— Нельзя этого делать, — покачал головой начальник округа.

— Я не спрашиваю вашего разрешения, — осадил его Лассаль. — Все, что от вас требуется — отдать нужные распоряжения.

Начальник полиции округа покосился на комиссара, но у того на лице застыло абсолютно отсутствующее выражение. Судя по всему, начальник умывает руки, и это его вполне устраивало.

— Сэр, — обратился начальник округа к мэру. — Я высоко ценю ваше желание. — Он помолчал, удивляясь дипломатичности своих слов. — Но этот вопрос не подлежит обсуждению. Не только ради вашей собственной безопасности, но и ради безопасности заложников.

Он заметил, что комиссар полиции поддержал его едва приметным кивком головы. Мэр тоже кивнул, но в знак согласия или от слабости, понять было сложно.

Лассаль жестко взглянул на него и повернулся к комиссару.

— Господин комиссар, прикажите этому человеку подчиниться.

— Нет, — вмешался мэр, теперь его голос звучал твердо. — Он прав. Это может все испортить, да и меня могут пристрелить.

— Сэм, я предупреждаю вас… — угрожающе начал Лассаль.

— Мюррей, я намерен вернуться домой, — оборвал его мэр, сунул руку в карман, вытащил алую шерстяную вязаную шапочку и натянул её на уши.

— Господи, — воскликнул Лассаль, — ты спятил?

Мэр решительно зашагал прочь, и Лассаль поспешил за ним.

— Сэм, ради Бога, с каких это пор политик ходит в спортивной шапочке, когда за ним наблюдают сотни тысяч людей?

— Продолжайте, Чарли, — велел комиссар. — Я провожу их и вернусь. Занимайтесь своим делом.

Начальник полиции округа кивнул. Он помнил, что именно мэр, а не комиссар одернул Лассаля. Может быть, комиссар и вмешался бы, не опереди его мэр, но тем не менее он бы чувствовал себя лучше, отреагируй комиссар первым.

На авеню раздался вой сирены. Начальник полиции круто развернулся, но сирена внезапно смолкла.

— Сработало противоугонное устройство на стоянке, — сказал кто-то.

Начальник полиции взглянул на часы: три двенадцать.

— У лейтенанта из транспортной полиции была неплохая мысль, — он повернулся к полицейскому с портативной рацией. — Вызовите заместителя главного инспектора. Скажите, чтобы он связался с террористами и сообщил им, что деньги прибыли.

Глава 14

Райдер

Райдер включил лампочку в кабине и посмотрел на часы: три двенадцать. Через шестьдесят секунд ему придется убить заложника.

Том Берри

Том Берри чувствовал, как где-то в глубине его души вскипает ярость. Он воспринимал её как некий атавистический пережиток, примитивное бешенство от того, что его унижают, настоятельно требовавшее, чтобы он немедленно ответил, доказал свое мужское достоинство.

В какой-то миг он уже напрягся, чтобы вскочить, даже голосовые связки завибрировали от дикого, изо всех сил сдерживаемого крика. Но ничего не случилось. Сильнейший инстинкт выживания удержал его на месте. Дрожа от ярости, он принялся приглаживать свои длинные белокурые волосы. Инстинкт удержал его от самоубийства. Один он ничего не сможет сделать.

Может быть, сила в единстве? Вот если бы все остальные пассажиры… Он наспех разработал план совместных действий и телепатически передал его остальным, предупредив, чтобы все ждали его сигнала. Один за другим, сохраняя бесстрастные мины, они подтверждали получение его мысленной волны. Готовы?

Один взмах рукой, и план воплотится в действие. Первым атакует авангард: солидная дама падает с сидения в проход, старик симулирует сердечный приступ, распутная бабенка срывает свои панталоны. Мать и её мальчики бросаются на помощь солидной даме, которая достает из бесчисленных складок своей одежды булавку и передает её матери. Коренастая негритянка вскакивает и хватает старика за руки, её массивная фигура перекрывает обзора между террористами в передней и задней части вагона. Распутная бабенка с развевающимися волосами бросается на Латинского любовника.

В тот самый момент, когда она швыряет ему в лицо свои панталоны и обезоруживает ловким приемом дзюдо, в действие вступают атакующие силы, возглавляемые воинственным типом. Они разделились на две группы: трое нападают на бандита в головной части вагона и сбивают его с ног; потом наступает черед театрального критика, который наваливается на бандита и вышибает из него дух.

Главные силы бросаются по проходу к коренастому бандиту в конце вагона. Тот не снимает палец со спускового крючка автомата, но прежде чем он успевает на него нажать, мать мальчиков, выхватив булавку из-за уха, швыряет её через весь вагон. С потрясающей точностью булавка пришпиливает руку коренастого бандита к прикладу его автомата. Мгновение спустя он исчезает под грудой навалившихся на него тел.

Сам же Берри ждет, когда появится главарь. Когда тот выскакивает из кабины, Берри просто ловко подставляет ногу. Тот падает на пол, автомат вылетает у него из рук. Он тянется за ним, но старик оказывается быстрее. Подхватив автомат, он наводит дуло в грудь бандиту.

— Не стреляйте, — спокойно произносит Берри. — Он — мой.

Вожак вскакивает и в ярости кидается на него, размахивая кулаками. Берри меряет его холодным взглядом и наносит великолепный удар правой. Вожак с грохотом рушится на пол, пытается подняться и замирает. Обрадованные пассажиры подхватывают Берри на плечи и устраивают триумфальное шествие по вагону…

Задохнувшись от столь стремительно проведенной операции, Берри глубоко вздохнул: все-таки в фантазии есть элемент самосохранения. Мужчина всегда остается мужчиной, разве не так? И разве так уж необходимо позволять себя убить, чтобы это доказать?

Клайв Прескот

— Пелхэм Час Двадцать Три. Ответьте, Пелхэм Час Двадцать Три. — Голос Прескота дрожал от возбуждения.

— Пелхэм Час Двадцать Три центру управления. Я вас слушаю. — Голос главаря, как всегда, звучал спокойно и неторопливо.

— Деньги прибыли, — сообщил Прескот. — Повторяю: деньги прибыли.

— Да-да. Очень хорошо. — Пауза. — Вы успели как раз вовремя.

Простая констатация факта. Никаких эмоций.

Прескот был в ярости, вспомнив, как дрожал голос заместителя главного инспектора, как его самого при этой новости заставило содрогнуться чувство облегчения. Но главарю чувства явно были недоступны. Не иначе вместо крови в его жилах текла ледяная вода. Или он был психопатом. Нет, наверняка он сумасшедший.

— А если бы мы запоздали хоть на мгновение, — поинтересовался Прескот, — вы бы убили невинного человека?

— Да.

— Всего лишь на мгновение? Неужели такова цена жизни?

— Сейчас я вам дам инструкции по доставке денег. Вы должны им следовать точнейшим образом. Понятно?

— Продолжайте.

— Я хочу, чтобы два полицейских спустились на пути. Один должен нести мешок с деньгами, у другого в руках должен быть зажженный фонарь. Поняли?

— Два полицейских, один с деньгами, другой с фонарем. Что за полицейские — из транспортной полиции или из полиции Нью-Йорка?

— Неважно. Тот, что с фонарем, должен все время водить им из стороны в сторону. Когда они подойдут к вагону, мы откроем заднюю дверь. Тот, что с деньгами, бросит мешок на пол вагона. Потом оба повернутся и уйдут на станцию. Понятно?

— Ясно. Это все?

— Все. Но помните, основные правила остаются в силе. Любая провокация со стороны полиции, любое неверное движение — и мы убиваем заложника.

— Да, — вздохнул Прескот. — Я так и предполагал.

— У вас есть десять минут, чтобы доставить деньги. Если их вовремя тут не будет, тогда…

— Да-да, — перебил Прескот. — Вы убьете заложника. Это уже становится скучным. Десяти минут нам не хватит. До вас так быстро не дойти.

— Десять минут.

— Дайте нам пятнадцать минут, — попросил Прескот. — Идти по путям нелегко, тем более с тяжелым мешком. На это нужно минимум минут пятнадцать.

— Десять. И вопрос не обсуждается. Когда деньги будут у нас, я свяжусь с вами и передам дальнейшие инструкции.

— Инструкции? Но для чего? Ах, да, для вашего побега. Вам не удастся скрыться.

— Проверьте часы, лейтенант. На моих три часа четырнадцать минут. Деньги нам должны доставить до трех часов двадцати четырех минут. Конец связи.

— Конец связи, — буркнул Прескот. — Конец связи, сволочь.

Патрульный Венторф

Патрульный Венторф, вжав педаль газа в пол, мчался за ревущим мотоциклетным эскортом. В три пятнадцать он влетел на Юнион-сквер, нырнул в узкий проезд между домом Клейна и парком и через сорок секунд вылетел на поворот к Двадцать восьмой улице. Полицейский в чине не ниже лейтенанта разрешил ему разворот в обратном направлении. Он вывернул так, что зацепил левым задним колесом разделительный бордюр, отчаянно нажав на тормоза, так что задымились скаты, и наконец оказался на автостоянке. Мотоциклетный эскорт умчался прочь.

Венторф узнал тяжело шагавшего к ним начальника округа и уголком губ шепнул:

— Мы неплохо поработали, Ал. Думаю, что за такие подвиги нас немедленно повысят сразу через две ступени.

Начальник полиции, тяжело дыша, распахнул дверь со стороны Риччи и заорал:

— Давайте сюда этот чертов мешок!

Риччи торопливо швырнул мешок к начальнику полиции и попал тому по коленям. Начальник чертыхнулся, подхватил его и перебросил двум стоявшим рядом полицейским. Один был постовым в голубом шлеме, другой явно относился к транспортной полиции.

— Тащите, — закричал начальник округа. — У вас восемь с половиной минут. Бросьте козырять и убирайтесь!

Постовой перебросил мешок через плечо и кинулся ко входу в метро, сержант транспортной полиции последовал за ним. Начальник округа следил, как небесно-голубой шлем и фуражка сержанта исчезли внизу, потом повернулся к Венторфу и Риччи.

— Нечего тут болтаться. Тут и так слишком много народу. Доложите своему диспетчеру и возвращайтесь на службу.

Венторф завел мотор и выбрался из толпы.

— Наш начальник — само милосердие, — заметил он, обращаясь к Риччи. — И знает самый трогательный способ сказать «спасибо».

— Повысили сразу через две ступени, — осклабился Риччи. — Просто удивительно, что нас не разжаловали в стажеры.

Венторф свернул на Южную Парк-авеню.

— Ну и как, тебе сейчас не хочется, чтобы я тогда свернул и ищи-свищи нас со всеми этими деньгами?

— Хочется, — мрачно буркнул Риччи и потянулся к микрофону.

— Поцелуй себя в задницу, потому что больше ничего не остается. Уезжать с деньгами — глупость, но кто бы узнал, стяни мы по паре тысчонок?

— Террористы заявили бы, что денег не хватает, — возразил Риччи, — и мы вляпались бы в дерьмо.

Ричи связался с диспетчером, и Венторф подождал, пока он не выключил передатчик.

— Мне очень жаль, что мы не стянули пару пачек, честно говорю. Но террористы обвинили бы полицию в воровстве. А как ты думаешь, кто-нибудь поверил бы нашим словам, а не словам этих подонков? Да ни за что! Вот как они доверяют самой замечательной полиции Нью-Йорка. Честное слово, лучше бы мне быть преступником, тогда можно ожидать хоть какого уважения.

Сержант Мисковский

Последний раз сержант транспортной полиции Мисковский спускался на пути одиннадцать лет назад. Тогда ему, ещё патрульному, пришлось отправиться в погоню за двумя пьяницами, которым взбрело в голову спрыгнуть с платформы и неверной походкой отправиться в прогулку по туннелю. Он вспомнил, как боялся споткнуться и упасть на рельс под напряжением, пока бежал за весело перекликавшимися оборванцами. В конце концов он их догнал на следующей платформе, где они угодили прямо в руки другого патрульного.

Сейчас он испытывал такой же страх, и волосы у него на затылке шевелились. В туннеле было темно, если не считать сигнальных огней, ярко-зеленых, как изумруды. Здесь должно было быть очень тихо, но на деле оказалось не так: шумел ветер, доносились ещё какие-то странные шорохи, происхождение которых он определить не мог. Когда они миновали девять пустых вагонов поезда Пелхэм Час Двадцать Три, сержант сообразил, что туннель кишит полицейскими. Время от времени кого-то можно было различить в темноте; пару раз он мог поклясться, что слышал одновременное дыхание нескольких человек. Они чертовски смахивали на привидения. Но, казалось, на его спутника это не производило никакого впечатления. Он так легко мчался вперед, словно мешок у него за плечами ничего не весил.

Мисковский крепко сжимал в руке фонарь. Они бы оказались в чертовски затруднительном положении, если бы он его выронил. Медленно водя им из стороны в сторону, он освещая рельсы, грязное, пыльное полотно дороги, неровные стены. Похоже, они успевали во время, хотя он уже начал задыхаться. А постовой, несмотря на свою ношу, продолжал дышать ровно, как ребенок.

— Вот оно, — сказал постовой.

Мисковский увидел бледный свет в конце туннеля и сразу покрылся потом.

— Ты понимаешь, что мы бежим прямо на дула четырех автоматов?

— Да, черт возьми, — фыркнул патрульный. — Мне хочется отлить. — Он весело подмигнул.

— Ведь нам ничто не угрожает. Мы просто посыльные.

— Я тоже так думаю, — кивнул постовой и перебросил брезентовый мешок на другое плечо. — Знаешь, здесь примерно фунтов двадцать пять; не так уж много для миллиона долларов.

Мисковский нервно хмыкнул.

— Я просто подумал, что это прорва денег. Представь, что нас ограбили. Предположим, парочка бандитов… — Но мысль показалась ему слишком пустой, чтобы продолжать, кроме того, она выставляла его в дурном свете.

— Это не смешно, — буркнул постовой. — Моего знакомого коллегу ограбили на прошлой неделе, когда он шел со службы. Кто-то подскочил сзади и хладнокровно огрел по голове стальным прутом, завернутым в газету. Забрал бумажник, кредитные карточки и оружие. А оружие — это уже серьезно.

— Ну, мы же в форме. Еще не дошло до того, чтобы грабили полицейских в форме.

— Еще не дошло. Но этот день наступит.

— Кто-то стоит у задней двери вагона, — заметил патрульный. — Видишь его?

— Господи, — вздохнул Мисковский. — Надеюсь, он понимает, что это мы. И не ошибется и не начнет стрелять.

— Пока не начнет, — согласился патрульный.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «пока»?

— Пока не разглядит белки наших глаз.

Постовой покосился на Мисковского и расхохотался.

Артис Джеймс

Артис Джеймс окоченел. Казалось, он проторчал в туннеле целую вечность и останется здесь навсегда. Туннель стал его стихией, как стихией рыбы является вода; его стихией стал туннель — подземный океан, темный, сырой, полный звуков и шепотов.

Он не осмеливался оглянуться из боязни увидеть то, что пряталось в темноте. Даже вагон перед ним вселял больше уверенности — все-таки что-то знакомое. Он повернул фуражку козырьком назад и прижался глазом к краю колонны, словно к вертикальной замочной скважине. Теперь он видел часть человеческой фигуры, половину головы и правое плечо. Человек был виден секунд десять, потом исчез. Через минуту он появился вновь, и Артис понял, что это наблюдатель из задней части вагона осматривает пути; ствол его автомата торчал вперед, как антенна.

Когда фигура появилась во второй раз, Артису пришло в голову, что на фоне освещенного вагона тот представляет прекрасную мишень. Разумеется, пистолет на таком расстоянии не годился, если не иметь в виду исключительно хорошего стрелка. Ну, такого, например, как он сам. Будь у него время тщательно прицелиться, прижав пистолет и запястье к колонне, он уверен был, что попадет.

Артис попытался вспомнить, какой именно приказ дал ему сержант из оперативного отдела. Оставаться на месте? Что-то вроде того: оставаться на месте и ничего не предпринимать. Если в качестве оправдания он сможет предъявить убитого преступника, станут ли его наказывать за то, что не выполнил приказ буквально? Когда плотная фигура в очередной раз показалась в дверях вагона, пистолет Артиса сам оказался у него в руке, а ствол оперся на запястье. Он навел пистолет, посмотрел, как человек уходит, и вернул пистолет в кобуру. Но тотчас снова его достал его и изготовился к стрельбе. Когда фигура появилась в очередной раз, он нажал курок.

Будь пистолет снят с предохранителя, на его счету оказался бы убитый преступник.

Когда фигура исчезла, Артис несколько раз щелкнул предохранителем, не очень понимая, зачем это делает, и вернул пистолет в кобуру. Правда, он не был уверен, что последний щелчок оставил пистолет на предохранителе, потому вновь вытащил его и проверил. Оказалось, зря: он был слишком осторожен в обращении с оружием, чтобы совершить такую ошибку. Артис сунул пистолет обратно, и когда фигура появилась вновь, оставил его в покое. Но когда она исчезла, вновь прицелился, и на этот раз, просто на всякий случай, снял пистолет с предохранителя.

Когда фигура появилась вновь, он поймал её на мушку, словно так было решено заранее. Потом глубоко вздохнул и нажал курок.

Выстрел эхом разлетелся по туннелю, словно взрыв. Он услышал — или ему показалось, что услышал — звон разбитого стекла, когда пуля попала в окно. Человек резко метнулся назад, и Артис понял, что попал. Когда вокруг него засвистели пули, он вжался в колонну, прекрасно сознавая, что если его не убьют бандиты, то уж обязательно достанут полицейские, если откроют ответный огонь.

Глава 15

Сержант Мисковский

Когда раздался выстрел, сержант Мисковский завопил: — В нас стреляют! — и рухнул на пути, увлекая за собой постового. Раздалась автоматная очередь. Мисковский закрыл голову руками, и в этот момент прозвучала вторая очередь.

Постовой выставил перед ними брезентовый мешок.

— Не думаю, что это поможет, — прошептал он. — Хоть здесь и миллион долларов, но пуля пройдет сквозь него так же легко, как муха в открытое окно.

Стрельба стихла, но Мисковский выжидал ещё минуту, прежде чем поднял голову. Постовой через край мешка внимательно вглядывался в заднюю часть вагона.

— И что нам теперь делать? — прошептал Мисковский. — Ты считаешь, нужно встать и шагать прямо в эту кашу?

— Ну, уж нет, черт возьми, — проворчал полицейский. — Мы не тронемся с места, пока на поймем, что происходит. Черт возьми, мы так вывалялись в грязи, что теперь никогда не отчистить форму.

Когда перестрелка прекратилась, туннель казался вдвое темнее, а тишина ещё глубже. Стараясь поглубже спрятаться за мешком, Мисковский с благодарностью отметил оба обстоятельства.

Райдер

Когда Райдер шагал по проходу, ошеломленные перестрелкой пассажиры провожали его завороженными взглядами. Окно аварийной двери в задней части вагона оказалось разбитым. Уэлкам, наполовину высунувшись наружу, вглядывался в туннель. Вокруг валялись осколки стекла. Ствол его автомата, выставленный в разбитое окно, медленно описывал круг, обследуя туннель подобно усикам хищного насекомого. Стивер, сидевший на отдельном сидении, выглядел довольно прилично, но Райдер понял, что он ранен. На правом рукаве чуть ниже плеча расплывалось темное влажное пятно.

Он остановился перед Стивером и вопросительно взглянул на него.

— Не так уж страшно, — буркнул Стивер. — Думаю, пуля прошла навылет.

— Сколько было выстрелов?

— Всего один. Несколько раундов я выдержу. — Он похлопал по лежавшему рядом автомату. — Там ничего не видно, так что стрелять не имело смысла. Думаю, я пальнул просто от злости. А потом прибежал этот парень, — он небрежно кивнул в сторону Уэлкама, — и дал ещё очередь.

Райдер кивнул и встал рядом с Уэлкамом. Сквозь разбитое окно туннель выглядел тихим и мрачным, он напоминал подземный лес из серовато-коричневых колонн. Там находились люди, но они надежно спрятались.

Он отошел от проема. Уэлкам весь дрожал от напряжения и дышал часто и прерывисто.

— Ты без разрешения покинул пост, — укорил его Райдер. — Возвращайся на место.

— Да пошел ты, — буркнул тот.

— Возвращайся на место.

Уэлкам неожиданно развернулся и, умышленно или нет, ствол его автомата уперся в грудь Райдера. Тот сквозь ткань плаща ощутил его дуло, однако глаз не отвел. Его взгляд не отрывался от глаз Уэлкама, мрачно поблескивавших в прорезях маски.

— Возвращайся на место, — снова приказал Райдер.

— Плевать я хотел на твои приказы, — буркнул Уэлкам, но то ли по его интонации, то ли по незаметной перемене в блеске глаз Райдер понял, что итальянец готов уступить. В следующее мгновение Уэлкам опустил автомат.

Стычка закончилась. Пока.

Уэлкам прошел мимо и направился к центру вагона. Райдер подождал, пока он не займет свой пост, осмотрел пассажиров и вновь выглянул в туннель. Там не просматривалось никакого движения. Он отвернулся и сел рядом со Стивером.

— Ты уверен, что был всего лишь единственный выстрел?

Стивер кивнул.

— И после твоей очереди ответа не последовало? И после очереди Уэлкама тоже?

— Всего один выстрел, и все.

— У кого-то сдали нервы, или он просто идиот, — решил Райдер. — Не думаю, что нас ждут ещё какие-то неприятности. Сможешь справиться с автоматом?

— Могу, почему бы и нет? Немного болит, но не сильно.

— Это просто дурацкая выходка какого-то одиночки, — сказал Райдер, — но мы не можем оставить её безнаказанной.

— Больше я не стану делать глупостей, — сказал Стивер.

— Речь не о том, чтобы делать глупости. Нужно держать наши обещания. Теперь все зависит от того, убедим ли мы их, что не шутим.

— Убить заложника? — спросил Стивер.

— Да. Хочешь кого-нибудь прикончить?

Стивер пожал плечами.

— Мне все они на одно лицо.

Райдер склонился над раной. Кровь медленно сочилась через разорванную ткань плаща.

— Потом я посмотрю твое плечо. С тобой все в порядке?

— Конечно.

— Я пришлю к тебе кого-нибудь. Ты справишься?

— Я прекрасно себя чувствую, — заверил Стивер. — Присылай.

Райдер встал и прошелся по вагону.

Которого? Толстая старуха наверняка стала бы наименьшей потерей для мира… Но не дело заниматься моральными рассуждениями, нужно все предоставить случайности.

И он наугад ткнул пальцем.

— Подойди сюда.

— Я? — Палец нерешительно коснулся груди.

— Да, — кивнул Райдер, — ты.

Денни Дойл

Денни Дойл грезил наяву. Он ехал в поезде метро, но это была какая-то странная линия. Да, в самом деле, все происходило под землей, но тут были деревья, озера и холмы, и они купались в ярком солнечном свете, когда он проносился мимо. Мелькали станции с людьми, они были под землей, но пути между ними пролегали на открытом воздухе. И ему не надо было останавливаться. Это был прекрасный рейс, контроллер был на месте, но все сигналы горели зеленым и не было нужды касаться тормоза.

Сон наяву оборвался со звуком первого выстрела, долетевшего со стороны путей. Когда ему ответила автоматная очередь, Денни Дойл сгорбился и попытался спрятать голову в плечи. При виде мокрого пятна на синей ткани плаща коренастого бандита ему чуть не стало плохо. Он не переносил вида крови или любого другого насилия, если не считать футбола по телевидению, где хотя бы не приходится слышать отвратительные удары человеческих тел друг о друга. По правде говоря, он был изрядным трусом — совершенно чудовищный грех для ирландца.

В первый миг, когда на него показал главарь бандитов, у Денни мелькнуло желание отказаться вставать, но потом он побоялся не подчиниться. Он поднялся, понимая, что все пассажиры за ним наблюдают. Ноги дрожали, не слушались, казались резиновыми, и он хотел было намеренно упасть, чтобы главарь бандитов видел, как он беспомощен, и позволил ему снова сесть. Но Денни побоялся, что вожак разгадает его замысел и рассердится. Так что, придерживаясь за поручни, он добрался до середины вагона. Когда поручни кончились, дотянулся до одной из стоек и ухватился за неё обеими руками, вглядываясь в серые глаза, видневшиеся из-под маски вожака.

— Машинист, у нас есть для тебя кое-какое дело.

Рот и горло Денни наполнились слюной, и ему пришлось дважды сглотнуть, прежде чем он смог заговорить.

— Пожалуйста, не убивайте меня.

— Пошли со мной, — велел вожак.

Денни вцепился в стойку.

— Только не меня. У меня жена и пятеро детей. Моя жена больна, она не выходит из больницы…

— Не волнуйся. — Главарь оттащил Денни от стойки. — Нужно, чтобы ты вернул обратно те девять вагонов, когда восстановят питание.

Он взял Денни за руку и отвел к задней двери. Коренастый бандит встал им навстречу. Денни отвел глаза от окровавленного рукава.

— Возвращайся в кабину первого вагона, — приказал главарь, — и жди распоряжений центра управления. Я помогу тебе спуститься на пути.

Денни заглянул ему в глаза. Они были совершенно лишены какого-либо выражения; он был уверен, что таким же было бы и лицо главаря, не скрывай его маска.

Главарь распахнул аварийную дверь с разбитым окном. Денни отпрянул назад.

— Ручка управления, — сказал он. — Как я смогу управлять поездом без ручки управления и рукоятки тормоза?

— Тебе пришлют полный набор инструментов.

— Я терпеть не могу пользоваться чужим инструментом. Вы же понимаете, у каждого машиниста своя собственная рукоятка тормоза…

— Тебе придется это сделать. — Впервые в голосе главаря прозвучало нетерпения. — Пошевеливайся.

Денни шагнул было к двери, но остановился.

— Я не смогу. Там придется пройти мимо трупа. Я не смогу на него смотреть…

— Просто закрой глаза, и все, — хмыкнул вожак и подтолкнул Денни к порогу.

Растерявшийся Денни неожиданно вспомнил шутку, которую слышал, когда впервые присутствовал на обедне.

— Если дело только в этом, то я никогда не начинал первым. — Не накажут ли его за безобидную шутку? Господи, великий Боже, я не хотел сказать ничего плохого. Помоги мне выбраться отсюда, и я стану твоим самым преданным и старательным слугой. Я никогда больше не позволю себе ни единой шутки, хотя и в этой я не имел в виду ничего непочтительного. Я никогда не буду грешить, никогда не буду лгать, у меня никогда не будет нечестивых мыслей. О, Господи, ничего кроме доброты, веры и преданности…

— Спускайся, — приказал вожак.

Анита Лемойн

За мгновение до того, как вожак поднял палец, чтобы на кого-то указать, Анита Лемойн испытала предчувствие собственной смертности. Фразу эту она позаимствовала из какого-то телевизионного сериала, где герой не раз повторял её, оказавшись в трудных обстоятельствах. Она перестала обращать внимание на итальянца, с которым заигрывала, взгляд её стал нервно перебегать от толстухи прижимавшей к себе своих мальчиков, к грязной старухе с мутными глазами, дряблыми губами и распухшим носом. О, Господи!

Предчувствие смертности… Это не означало смерть в буквальном смысле слова, но понимание того, что наступит момент, когда её тело растолстеет, груди обвиснут, кожа станет дряблой, и это положит конец её шалостям, которые так высоко оплачиваются. Она вспомнила пору, когда ей было четырнадцать… А сейчас дело шло к тридцати, и наступало время подумать о будущем.

Мамаша-наседка и старуха-нищенка — это были два плеча развилки на той дороге, по которой она шла. Старуха была сама смерть, это видно сразу. Но что сказать о толстухе-мамаше, которая жужжит как пчелка в тесной безупречно вылизанной квартирке, покупает наряды на распродажах, изредка лежит колодой под одним и тем же мужиком, а все остальное время чистит, готовит да утирает сопли своим сорванцам? Обе эти варианта хуже смерти. Может, уже пришло время начинать экономить, чтобы открыть небольшую лавочку для девушек, вступающих в жизнь? Это было бы совсем неплохо, потому что тратить деньги, как она… Как она их тратила… Как тратила! На квартиру и наряды, счета в барах и всякие мелочи…

Наконец глаза главаря остановились на бедняге-машинисте, и палец ткнул в него.

Предчувствие смертности!

Ее испуганный взгляд отыскал латинского любовника. Тот смеялся, глядя, как переступает машинист, держась за поручни.

Не обращай на него внимания, подумала она, посмотри на меня, посмотри на меня. Словно услышав, он повернулся. Она выдержала его взгляд и широко улыбнулась в ответ, а потом опустила глаза и уставилась на его пах. Почти тотчас его плащ оттопырился палаткой.

Слава Богу, — подумала Анита. — Если я могу с одного взгляда вызвать у мужчины подобную реакцию, тогда мне ещё не о чем беспокоиться.

Предчувствие смертности, черт побери мою большую мраморную задницу!

Сержант Мисковский

— И что же нам делать? — спросил Мисковский. — Двигаться дальше, как будто ничего не случилось? — Укрытая мешком с деньгами, его щека была прижата к грязному полотну дороги.

— Черт бы меня побрал, если я знаю, — выругался постовой. — Кто бы не выстрелил первым, готов держать пари, он здорово подставил свою задницу.

— Так что нам делать? — повторил Мисковский.

— Я — простой полицейский, а ты — сержант. Вот и решай, что нам делать.

— Я не твой сержант. И что может решать сержант, когда вокруг столько больших начальников? Прежде чем что-то делать, нужно получить приказ.

Полицейский приподнялся на локте и взглянул поверх.

— Там в двери кто-то показался. Видишь? Двое парней. Нет, трое.

Сержант выглянул из-за мешка.

— Они только что открыли аварийную дверь и о чем-то разговаривают. — Он замер. — Слушай, один только что спрыгнул на пути.

Мисковский наблюдал за выпрямившейся темной фигурой, человек оглянулся назад, потом снова повернулся к ним лицом, а потом медленно, нерешительно пошел вперед.

— Он идет в нашу сторону, — хрипло прошептал Мисковский. — На всякий случай приготовь оружие. Он идет прямо на нас.

Мисковский сосредоточил все внимание на движущейся фигуре и потому не увидел предмета, появившегося в проеме открытой двери. Потом полыхнула ослепительная вспышка, человек на путях шагнул вперед, споткнулся и упал. Туннель множил на выстрелы раскатами эха.

— Господи, — простонал Мисковский, — началось!

Том Берри

Когда машинист двинулся в конец вагона, Том Берри закрыл глаза, взмахом руки подозвал такси — что же ещё ему, черт побери, оставалось делать, сидя в поезде метро, — и поехал в центр, где жила Диди.

— Я ничего не мог поделать, абсолютно ничего, — сказал он, когда девушка открыла дверь.

Диди втянула его внутрь и обвила руками шею, дрожа от облегчения и страсти.

— Единственной моей мыслью была радость, что жертвой оказался машинист, не я.

Она страстно целовала его лицо, губы ласкали его глаза, щеки, нос, потом она потащила его в постель, срывая сначала его одежду, а потом и свою.

Потом, когда они устало раскинулись в постели, переплетя ноги в не поддающейся расшифровке монограмме, он снова попытался объяснить:

— Я сбросил оковы рабства ложным хозяевам и спас себя для дела революции.

Неожиданно он почувствовал, как Диди замерла.

— Ты сидел там с оружием и ничего не сделал? — Она высвободила свои руки и ноги, разрушив монограмму. — Предатель! Ты клялся защищать права людей и предал их.

— Но, послушай, Диди, их же было четверо против одного, да ещё с автоматами!

— Во время Большого похода восьмая армия[6] опрокинула пулеметы гоминдановцев ножами, камнями и просто голыми руками.

— Но я же не восьмая армия, Диди. Я просто одинокий полицейский. Бандиты пристрелили бы меня, только шевельнись.

Он потянулся к ней, но Диди с отвращением увернулась и вскочила с постели. Тыча в него дрожащим пальцем, она заявила:

— Ты — трус.

— Нет, Диди. Рассуждая диалектически, я отказался отдать свою жизнь ради защиты денег и собственности правящего класса.

— Были попраны права человека. Ты нарушил свою присягу офицера полиции, — защищать эти права!

— Полиция — репрессивные щупальца капиталистического спрута, — взорвался Том. — Они таскают каштаны для правящего класса из огня противоречий, горящего над распростертыми телами рабочих и крестьян. Долой полицейских свиней!

— Ты нарушил свой долг. Именно такие люди довели до того, что полицейских стали звать свиньями!

— Диди! Что произошло с твоим Weltanschauung?[7] — Том умоляюще протянул к ней руки. Диди отодвинулась в дальний угол комнаты и замерла возле стойки с пластинками. — Диди! Товарищ! Брат!

— Временный народный суд взвесил твое преступление, штрейкбрехер. — Она резко повернулась, схватила его револьвер и направила на него. — Приговор — смерть!

Раздался выстрел, комната исчезла. Машинист был мертв.

Начальник окружной полиции

Снайпер специального подразделения, находившийся в туннеле, доложил о выстреле. Первой реакцией начальника округа — ещё до ярости — было изумление.

— Не понимаю, — сказал он комиссару. — У нас же ещё масса времени.

Комиссар побледнел.

— Они глупо себя ведут. Я думал, им можно доверять по крайней мере до тех пор, пока мы следуем их собственным правилам.

Начальник окружной полиции припомнил остальную часть сообщения снайпера.

— Кто-то в них выстрелил. Вот в чем дело. Это ответная мера. Они играют по своим правилам, все верно, просто это омерзительные хладнокровные чудовища.

— Кто же стрелял?

— Сомневаюсь, что мы это узнаем. Снайпер говорит, выстрел был похож на пистолетный.

— Они не глупы, — протянул комиссар. — Но безжалостны.

— Именно так они и говорят. Это убийство означает, что они верны своему слову, и лучше нам это учитывать.

— А где люди с деньгами?

— Снайпер сказал, они примерно в пятнадцати футах перед ним. Когда началась стрельба, упали на полотно и все ещё там остаются.

Комиссар кивнул.

— И каков будет их следующий шаг?

Мой следующий шаг, — подумал начальник округа, хотя понимал, что ему ещё больше не понравилось бы, вернее, ещё меньше понравилось бы, отдай комиссар ему приказ.

— Осталось ещё шестнадцать заложников, и для меня это самое главное.

— Да, — кивнул комиссар.

Начальник округа извинился, взялся за переносную рацию и связался с заместителем главного инспектора Даниельсом, находившимся в поезде Пелхэм Час Двадцать Восемь. Тому приказали через центр управления сообщить террористам, что доставка возобновится, но теперь понадобится дополнительное время в связи с задержкой, вызванной недавним инцидентом.

— Вы все слышали? — спросил начальник полиции. — Вы когда-нибудь прежде слышали, чтобы полицейский так пресмыкался перед убийцами?

— Успокойтесь, — сказал комиссар.

— Успокоиться? Они заказывают музыку, а мы под неё пляшем. Целая армия полицейских с автоматами, гранатометами и компьютерами лижет им задницу. Уже два человека погибли, а мы продолжаем лизать им задницу…

— Прекратите! — резко одернул комиссар.

Начальник округа взглянул на него и прочел как в зеркале собственную ярость и отчаяние.

— Простите, сэр.

— Все нормально. Надеюсь, нам ещё представится возможность их перебить.

— Надеюсь, — кивнул начальник округа. — Но должен вам сказать, сэр, после такого я уже никогда не буду прежним. И никогда не смогу быть хорошим полицейским.

— Прекратите, — повторил комиссар.

Артис Джеймс

Машиниста застрелил как раз тот тип, в которого Артис Джеймс попал или думал, что попал. Он не связал эти события, по крайней мере, не в тот момент. Когда в ответ на его выстрел прогремела автоматная очередь, он спрятался за колонной. То, что он выглянул из-за неё как раз в тот момент, когда машинист — он разглядел нашивки на комбинезоне — спускался на пути, было простой случайностью. Когда мужчина в дверях выстрелил, Артис нырнул назад. К тому времени, когда он решил, что можно без опаски выглянуть ещё раз, машинист представлял собой неподвижное тело, застывшее в трех четырех футах от другого тела, бывшего когда-то начальником дистанции.

Артис осторожно развернулся и прижался к колонне спиной. Потом он включил рацию, так близко поднес её к лицу, что губы ощутили металлическую поверхность, и вызвал штаб-квартиру. Вызов пришлось повторить трижды, чем оттуда откликнулись.

— Я вас еле-еле слышу. Говорите.

Артис прошептал:

— Ничего не могу поделать, они слишком близко и могут меня услышать.

— Говорите громче.

— Не могу громче, меня услышат. — Артис начал выговаривать слова отчетливее, разделяя их большими интервалами. — Говорит полицейский Артис Джеймс. Я нахожусь в туннеле. Возле захваченного террористами вагона.

— Очень хорошо, сейчас немного лучше. Продолжайте.

— Только что они застрелили машиниста. Вытолкнули его на пути, а потом застрелили.

— Господи! Когда это случилось?

— Спустя пару минут после первого выстрела.

— Какого первого выстрела? Никто не должен был… Разве кто-то стрелял?

Эти слова так поразили Артиса, что он лишился дара речи. О, Господи, подумал он, не нужно мне было этого делать. О, Господи, неужели это как-то связано с убийством машиниста…

— Продолжайте, Джеймс, — голос в наушнике терял терпение. — Кто-то обстрелял поезд.

— Я уже говорил вам, — вздохнул Артис Джеймс.

Парень, — подумал он, что же ты натворил? Господи, ты это сделал.

— Кто-то выстрелил в сторону поезда.

— Кто, черт возьми, кто это был?

— Не знаю. Выстрел раздался откуда-то сзади меня. Может быть, в кого-нибудь попали. Не могу сказать наверняка. Да, выстрел раздался откуда-то сзади меня.

— Господи, а что с машинистом? Он мертв?

— Не двигается. Это ещё не значит, что он мертв, но он не двигается. Что мне делать?

— Ничего. Ради Бога ничего не делайте.

— Очень хорошо, — кивнул Артис. — Продолжаю ничего не делать.

Райдер

К тому времени, когда Райдер принес из кабины машиниста аптечку первой помощи, Стивер уже почти успел раздеться. Его плащ и пиджак аккуратно лежали на сидении, а когда Райдер помог ему справиться с жилетом для денег, он снял рубашку, стащив намокший рукав с раненой руки, как кожу. Райдер глянул в разбитое окно аварийного выхода. Машинист упал навзничь чуть ближе к вагону, чем начальник дистанции. Грязные пятна на его комбинезоне показывали, куда угодили пули Стивера.

Райдер присел возле голого до пояса Стивера, смуглая кожа массивного торса была покрыта густыми завитками волос. Входное отверстие — аккуратная круглая дырочка, слегка испачканное кровью. С внутренней стороны руки, где вышла пуля, повреждения были серьезнее. Кровь текла по руке ручейками, терявшимися в поросли предплечья.

— Выглядит чисто, — заметил Райдер. — Больно?

Стивер выгнул шею, чтобы взглянуть на рану.

— Не-а. Я вообще-то не слишком чувствителен к боли.

Райдер порылся в металлической коробке аптечки первой помощи в поисках дезинфекции.

— Я промою, а потом перевяжу. Это, пожалуй, все, что сейчас можно сделать.

Стивер пожал плечами.

— Меня это не очень трогает.

Райдер окунул в раствор квадратный кусочек марли и приложил его к ране, потом счистил запекшуюся кровь. Затем смочил ещё два марлевых тампона и приложил их к входному и выходному отверстию. Стивер придержал тампоны, пока Райдер крепко их прибинтовал. Когда со всем управились, Стивер начал одеваться.

— Немного погодя рука немного онемеет, — предупредил Райдер.

— Никаких проблем, — кивнул Стивер. — Я почти ничего не чувствую.

Когда Стивер полностью оделся, Райдер забрал аптечку и ушел. При виде игры, которую продолжал Уэлкам с девицей в модной шляпке, у него под маской заиграли желваки. Но он не остановился.

В головной части вагона его встретил Лонгмен.

— Что с машинистом? — спросил он.

— Машинист убит, — Райдер вошел в кабину и захлопнул дверь. Его неистово вызывал голос в динамике. Он нажал педаль, включая рацию. — Пелхэм Час Двадцать Три вызывает центр управления. Говорите.

— Ты, подонок, — взорвался Прескот. — Почему вы убили машиниста?

— Вы ранили одного из моих людей. Я предупреждал, что это дорого вам обойдется.

— Кто-то нарушил приказ и выстрелил случайно. Это была ошибка. Если бы вы сначала переговорили со мной, не пришлось бы никого убивать.

— Где деньги? — спросил Райдер.

— Примерно в сотне метров от поезда, гад ты бесчувственный.

— Даю вам три минуты на доставку. Процедура та же, как договаривались. Понятно?

— Ты — подонок и дерьмо. Мне бы очень хотелось как-нибудь с тобой встретиться. В самом деле, очень хочется.

— Три минуты, — повторил Райдер. — Конец связи.

Сержант Мисковский

Из темноты раздался голос:

— Эй, парни, вы там, двое.

Мисковский, сжимая в руке пистолет, хрипло спросил:

— В чем дело?

— Я прячусь за колонной и не собираюсь высовываться. Для вас приказ начальника полиции. Вы должны доставить деньги в соответствии с полученными инструкциями.

— А они знают, что мы идем? Я не хочу, чтобы они снова начали стрелять.

— Для вас постелили красный ковер. Почему бы этого не сделать, вы же несете миллион наличными.

Постовой поднял брезентовый мешок.

— Нужно идти, сержант.

— Вам велено пошевеливаться, — произнес голос из темноты.

Мисковский медленно встал на ноги.

— Мне чертовски хочется очутиться подальше от этого места.

— Удачи вам, — произнес голос.

Мисковский зажег свой фонарь и шагнул следом за постовым, который уже зашагал вперед.

— Вступаем в долину смерти, — пошутил тот.

— Не говори так, — содрогнулся Мисковский.

— Мне никогда не отчистить с формы это дерьмо, — пожаловался постовой. — Нужно тут хоть время от времени убирать.

Город: уличная сцена

Вдоль бровки тротуара на тележке, покрытой остатками восточного ковра, катил человеческий торс. Ноги у бедняги были отрезаны по бедра. Широкоплечий, с крупным морщинистым лицом и длинными черными курчавыми волосами, он прочно сидел на своей тележке и без всяких видимых усилий двигался вперед, отталкиваясь от асфальта костяшками пальцев. Инвалид ничего не просил, но на его груди висела большая оловянная кружка. Полицейские растерянно смотрели, как он катит вдоль бровки. Из толпы в кружку дождем сыпались монеты.

— Господи, ни за что не поверил бы, если бы не видел собственными глазами, — сказал соседу высокий мужчина с акцентом уроженца Среднего Запада и полез в карман за пригоршней монет.

Сосед одарил его понимающей, слегка сочувственной улыбкой.

— Типичный жулик.

— Жулик? Но ведь невозможно так прикинуться…

— Вы не местный, верно? Если бы вы знали этот город, как знаю я… Не знаю точно, как он это делает, но поверьте моим словам, это — обман. Так что поберегите ваши денежки, приятель.

* * *

В силу какого-то магического процесса разочарования и воодушевления размер толпы оставался практически неизменным. Одни уходили, но их место тотчас же занимали другие, так что форма этого гигантского организма почти не менялась. Когда солнце скрылось за домами, сразу похолодало и подул ветер. Лица зевак покраснели, они стали пританцовывать на месте, но лишь немногих это обескуражило.

Каким-то необъяснимым образом толпа узнала о гибели машиниста раньше карауливших её полицейских. Это послужило сигналом всеобщего осуждения полицейских, мэра, транспортной компании, губернатора, профсоюзов железнодорожников, всяческих меньшинств и, прежде всего, самого города этого огромного чудовища, которое они ненавидели и с удовольствием развелись бы с ним, если бы, как бывает в старом, пережившем многие шторма, но прочном браке, не нуждались друг в друге, чтобы выжить.

Полицейские отреагировали на смерть машиниста, начав срывать свою злость на толпе. Добродушное настроение сразу исчезло, они помрачнели, лица их окаменели. Когда приходилось ликвидировать затор или проложить в толпе проход, они рычали и проталкивались через человеческие волны с удвоенной силой и грубостью. Отдельные люди в толпе отвечали словесно, приводя не слишком уместные высказывания о коррупции в полиции, напоминая, что зарплату они получают за счет налогоплательщиков и что именно она позволяет им жить в зеленых пригородах. Те из задних рядов, кто чувствовал себя в относительной безопасности, отважились даже на столь оскорбительные эпитеты, как «Свиньи!».

Но по большому счету ничего не изменилось. Гораздо большая, чем её отдельные части, стоя́щая выше провокаций, не забывающая о цели, ради которой она здесь собралась, толпа сохраняла свой прежний характер.

Глава 16

Том Берри

Том Берри видел, как главарь распахнул настежь заднюю дверь, а потом уселся рядом с плотным мужчиной на отдельное сидение. Оба нацелили автоматы в раскрытую дверь. Потом Берри заметил мелькающий свет на путях и понял, что это значит. Город решил заплатить. Миллион долларов наличными на стол.

Он лениво размышлял, почему террористы назвали именно миллион. Неужели их аппетиты ограничивались этой магической цифрой? Или — тут он вспомнил замечание старика — они цинично и расчетливо прикинули, что жизни их заложников больше шестидесяти тысяч каждая не стоят?

Огонек на путях приближался очень медленно. Берри задался мыслью, как бы двигался он сам, если бы шел навстречу дулам автоматов. В слабом свете, падавшем из окон вагона, он различил две фигуры. Полицейские они или нет, видно не было, но кем ещё они могли быть? Наверняка не банковскими клерками. Интересно, о чем сейчас думают те двое на рельсах? И тут без всякой видимой причины в его сознании возник образ покойного дядюшки.

Что сказал бы дядюшка Эл по поводу двух полицейских, смиренно доставляющих миллион долларов банде террористов (или бандитов, как бы он их назвал, в ограниченном словаре дядюшки Эла все нарушители закона были бандитами)? Для начала дядюшка Эл в это просто не поверил бы. Наверняка он, как и его начальники в те времена, ввязался бы в перестрелку. Полсотни или сотня полицейских открыла бы огонь из автоматов, и в конце концов перебили всех преступников. Заодно погибли бы с полдюжины полицейских и большая часть заложников. На языке дядюшки Эла это означало, да так в то время думало и большинство людей, что выкуп за похищение могут платить частные лица, но не полиция. Полицейские должны ловить преступников, а не платить им деньги.

Во времена дядюшки Эла все было иначе. Люди не испытывали отвращения к полицейским, зато их боялись. Только попробуй крикнуть «свинья» — и окажешься в подвале полицейского участка, где тебя до крови отделает компания развеселых садистов. А во времена отца дядюшки Эла работа полиции была ещё проще: большинство проблем решалось самим полицейским. Толстяк ирландец с налитым пивом брюхом шустро находил виновного и награждал его пинком под зад. Ну что ж, работа полицейских претерпела большое изменение за три поколения, что его семья отслужила в полиции. Люди обзывают полицейских свиньями — и никто их не наказывает. Зато лейтенант тебе задаст, если заедешь какому-нибудь типу пониже спины (а если окажется, что парень черный, может вспыхнуть бунт и тебя затопчут до смерти, прежде чем подоспеет помощь).

Предаваясь вялым размышлениям, с одной стороны он мог прекрасно себе представить, как была бы возмущена Диди поведением дядюшки Эла, не говоря уж об его толстопузом отце. С другой стороны, она наверняка осталась бы довольна, что полицейские служат у бандитов на посылках — для неё это стало бы неким проявлением нового порядка, когда полицейские по-настоящему становятся слугами народа. Да, кстати о Диди. Сзади, там, где попка, у неё кое-что было. Правда, у него не было ясного представления, что должно быть на попке спереди. Но он мог надеяться, что, любя друг друга, они смогут в конце концов произвести на свет жизнерадостного малыша с нужным количеством ручек и ножек.

В задней двери появились две физиономии. Одна принадлежала постовому в голубом шлеме, другая — сержанту транспортной полиции, на фуражке которого тускло блестела золоченная эмблема. Сержант посветил фонариком в вагон, постовой снял с плеча брезентовый мешок и швырнул его на пол. Тот упал с мягким стуком. Наверное, такой же звук произвел бы мешок с туалетной бумагой. Полицейские с багровыми, но непроницаемыми лицами, развернулись и ушли.

Лонгмен

Лонгмен смотрел, как деньги посыпались на пол, когда Райдер перевернул мешок. Десятки зеленых пачек, аккуратно перевязанных резиновой лентой. Миллион долларов, их мечта, валялся на грязном полу вагона.

Стивер разделся, тщательно сложив плащ и пиджак на соседнее сидение, и Райдер проверил завязки его жилета для денег. Четыре таких жилета обошлись Райдеру в кругленькую сумму. Они были похожи на бронежилеты, надевались через голову и завязывались по бокам. На каждом было по сорок карманов, равномерно распределенных спереди и сзади, и по две завязки. Сто пятьдесят пачек банкнот означало тридцать семь с половиной пакетов на каждого. Но они не собирались делить деньги так точно. Двоим достанется по тридцать восемь, а двое остальных получат по тридцать семь.

Стивер стоял как манекен, опустив руки, пока Райдер вкладывал по пакету в каждый из карманов. Когда он закончил, Стивер оделся, прошел в середину вагона и поменялся местами с Уэлкамом. Пока Райдер наполнял его жилет, тот нес какую-то чушь, но Райдер молчал и работал методично и ловко. Когда Райдер взмахом руки позвал его, сердце Лонгмена забилось, он буквально ликовал, торопливо пробираясь по вагону. Но Райдер начал снимать свой плащ и пиджак, и Лонгмен обиделся. Нечестно, если он окажется последним. В конце концов, разве не он предложил саму идею? Но когда он прикоснулся к деньгам, обиду как рукой сняло. В некоторых пакетах, которые он рассовывал по карманам жилета Райдера, было по десять тысяч долларов, в других — по двадцать!

— Вот это деньги, — прошептал он, — просто не верится.

Райдер промолчал и повернулся так, чтобы Лонгмен смог заполнить задние карманы жилета.

— Как бы мне хотелось, чтобы все осталось позади, — продолжал Лонгмен. — Чтобы все скорее кончилось.

Райдер поднял руку и ледяным тоном заявил.

— Дальше все будет очень просто.

— Просто! — воскликнул Лонгмен. — Все слишком рискованно. Если что-нибудь пойдет не так…

— Раздевайся, — скомандовал Райдер.

Когда Райдер с ним закончил, все вернулись на свои места. Шагая в голову вагона, Лонгмен чувствовал, как вес денег прижимает его к полу, хотя прекрасно понимал, что его тридцать семь пакетов весят всего лишь пять шесть фунтов. Его удивило, что некоторые пассажиры посматривают на него с завистью и, возможно, даже сожалеют, что им не хватило дерзости и ума придумать нечто подобное. Ничто кроме денег, горячих живых денег, не меняет до такой степени образ мыслей. Он широко улыбался, натягивая маску. Но когда Райдер вернулся в кабину, Лонгмен улыбаться перестал. Предстояло ещё выбраться отсюда, а это была самая сложная и неприятная часть всего предприятия.

Неожиданно у него появилось предчувствие, что ничего не получится.

Райдер

— Пелхэм Час Двадцать Три вызывает Прескота из центра управления, — произнес в микрофон Райдер.

— Я слушаю. Прескот на связи.

— Прескот, карандаш у вас в руках?

— Да. Ну, и что с деньгами? Все в порядке? Сумма, цвет и все прочее, верно?

— Прежде чем я начну давать вам указания, напоминаю, что их следует выполнить абсолютно точно. Жизнь заложников по-прежнему в опасности. Это я хочу особо подчеркнуть. Понятно?

— Ты — грязный подонок!

— Если поняли, просто скажите «да».

— Да, мерзавец.

— Я собираюсь перечислить пять пунктов. Запишите их без лишних комментариев. Пункт первый: после окончания нашего разговора вы восстановите питание во всем секторе. Поняли?

— Я вас слушаю.

— Пункт второй: после того, как питание будет восстановлено, вы освободите все пути отсюда и до станции Саут-Ферри. Под этим я понимаю, что будут установлены должным образом все стрелки, местные поезда отсюда и до станции Саут-Ферри уберут с дороги и все светофоры переключат на зеленый. Я особо подчеркиваю вопрос о светофорах. Все они должны давать зеленый. Не вздумайте нас останавливать красным светом. Повторите, пожалуйста.

— Убрать все местные поезда отсюда и до станции Саут-Ферри. Все светофоры переключить на зеленый.

— Если мы увидим красный свет, то убьем заложника. Любое нарушение договоренности — и мы убиваем заложника. Пункт третий: все поезда, как местные, так и экспрессы, находящиеся позади нас, должны оставаться на месте. И никакого движения на севере, на участке между нами и станцией Саут-Ферри. Повторите.

— Поезда, которые находятся позади вас, не смогут слишком к вам приблизиться. Их остановит автоматическая блокировка.

— Тем не менее, они должны оставаться на месте. Подтвердите.

— Хорошо, я понял.

— Пункт четвертый: когда все поезда вплоть до станции Саут-Ферри будут убраны и все светофоры переключены на зеленый, вы со мной свяжетесь. Подтвердите.

— Связаться с вами, когда путь будет свободен, а светофоры переключены на зеленый.

— Пункт пятый: всех полицейских убрать из туннеля. Если это не будет сделано, мы убьем заложника. На станции Саут-Ферри не должно быть ни единого полицейского. Если этого не будет сделано, мы убьем заложника.

— Я вас понял. Можно мне задать вопрос?

— Насчет инструкций?

— Насчет вас. Вы понимаете, что вы — безумец?

Райдер взглянул на исчезавшие во мраке пустые пути.

— Это к делу не относится, — сказал он. — Я отвечу только на вопросы, связанные с моими инструкциями. Есть вопросы?

— Вопросов нет.

— С этого момента для их исполнения в вашем распоряжении десять минут. Потом снова свяжетесь со мной для получения окончательных инструкций. Подтвердите.

— Вы должны дать больше времени.

— Нет, — возразил Райдер. — Конец связи.

Клайв Прескот

Прескот облегченно вздохнул, когда высшее руководство нью-йоркской полиции согласилось выполнить требования террористов. Не то, чтобы у них была возможность выбора, но он знал полицейских, сам был одним из них, и понимал, какую роль могли сыграть злость и раздражение. Ведь в конце концов полицейские тоже люди. Хотя и определенного сорта.

Он вскочил со стула перед пультом управления и помчался через зал. Френк Коррел, занявший стол одного из диспетчеров, что-то кричал в микрофон. В остальных частях большого зала было относительно спокойно, ведь, в конце концов, в других подразделениях не было проблем.

Прескот хлопнул Коррела по плечу. Тот, не поворачиваясь и не поднимая глаз, продолжал свою тираду в микрофон. Прескот сильно сжал плечо, Коррел повернулся и поднял на него глаза.

— Ничего не говорите, — остановил его Прескот. — Только слушайте. Я получил новые инструкции…

— Плевать я хотел на ваши инструкции, — заявил Коррел, стряхнул руку Прескота с плеча и снова повернулся к пульту управления.

Прескот откинул левой рукой полу своего пиджака глянцевой кожи, а правой достал пистолет. Потом ухватил Коррела за подбородок, повернул его к себе и приставил пистолет к его виску.

Глава 17

Начальник полиции округа

Начальник полиции округа отдал приказы в соответствии с новыми инструкциями террористов, но одновременно послал десяток детективов в штатском, чтобы те смешались с толпой пассажиров на платформе станции Саут-Ферри и сосредоточил крупные силы полиции наверху возле станции. Потом, совершенно сбитый с толку, связался с шефом транспортной полиции Костелло.

— Что они задумали, коллега?

— Использовать всех шестнадцать заложников в качестве щита? Неужели они собираются пойти на такую глупость? — Костелло покачал головой. — Я просто ни черта не понимаю. Я ни за что не стал бы использовать туннель, из которого нет выхода.

— Но они им воспользовались, — напомнил начальник полиции округа, — значит, у них есть надежный план бегства. Они хотят, чтобы восстановили энергоснабжение и убрали все поезда. Что вы по этому поводу думаете?

— Очевидно, они хотят воспользоваться своим вагоном.

— А почему выбрали станцию Саут-Ферри?

Костелло покачал головой.

— Черт бы меня взял, если я знаю. Местные поезда, следующие вдоль Лексингтон-авеню, в это время дня туда даже не ходят, их переключают на стрелке у Бруклинского моста. Как насчет воды? Может быть, их ждет какое-нибудь судно?[8] Гидроплан? Просто не могу представить, что они задумали.

— Станция Саут-Ферри следует после станции Боулинг-грин. А что находится за Саут-Ферри?

— Там поезда разворачиваются в депо и следуют на север в сторону Боулинг-грин. Не понимаю, чем это может им помочь: на Боулинг-грин стоят поезда, они просто окажутся заблокированными.

Начальник округа поблагодарил и взглянул на комиссара, который выглядел обеспокоенным, но старался держаться невозмутимо. Он все сваливает на мою голову, подумал начальник округа; делает вид, что полностью доверяет своим подчиненным. И почему бы ему этого не делать, ведь никакой славы здесь не заработаешь?

— Мы можем последовать за ними на другом поезде, — предложил начальник транспортной полиции. — Я понимаю, что мы обещали этого не делать, но…

— Разве после прохождения их поезда светофоры не переключатся на красный свет и наш поезд не остановит блокировка?

— На местной линии — да, но не на том пути, по которому идут экспрессы, — пояснил начальник транспортной полиции. — Возможно, об этом они не подумали?

— Наверняка подумали, — покачал головой начальник округа. — Они слишком много знают о подземке, чтобы не сообразить. Ладно, можно попробовать последовать за ними по пути для экспрессов. Но если нас заметят, убьют заложника.

— Мы можем проследить за их движением на экране центральной диспетчерской, по крайней мере до Бруклинского моста. Потом за ними начнет следить диспетчерская на Невинс-стрит, контролирующая южную часть города.

— Мы сможем точно узнать, когда они тронутся?

— Да. И сможем точно знать, где они, пока они будут оставаться на путях. Разумеется, на всех станциях останутся сотрудники транспортной полиции.

— Ладно, — решился начальник полиции округа, — договорились. Ваша диспетчерская следит за их передвижением. Экспресс пойдет следом. Можно в нем выключить все освещение, и изнутри, и снаружи?

— Да.

— Хорошо. — Начальник округа покачал головой. — Погоня в поезде метро — чертовски сложная задача. Командовать экспрессом я пошлю заместителя главного инспектора Даниельса. Патрульные машины будут следовать за ним по улицам. Самая сложная проблема — надежность связи. Ведь диспетчерской придется связываться с нами, с центром управления, с патрульными машинами? Это не пройдет. Лучше посадите там двух человек на разных телефонах. Один будет держать связь со мной, а другой — с центром управления. Так диспетчер сможет непосредственно передавать команды патрульным машинам. Я хочу, чтобы были задействовано все, что у нас есть. И все полицейские из городской и транспортной полиции. Перекройте все станции, все выходы, особенно аварийные. Шеф, сколько всего аварийных выходов?

— Примерно по два на станцию.

— Еще одно, — прервал молчание комиссар. — Следует принять все меры предосторожности в отношении заложников. Мы не можем допустить, чтобы кто-нибудь из них погиб.

— Да, — кивнул начальник округа. — Нужно помнить, что их жизни по-прежнему под угрозой.

Высказавшись, он неожиданно почувствовал холод. Мрак сгущался, казалось, что толпа смерзается в единый ком, полицейские стали похожи на замерзшие голубые статуи. Он вспомнил, что сказал недавно комиссару — когда все это кончится, он уже не будет прежним. Это правда. Что-то его явно покидало.

Том Берри

Неожиданно вспыхнувший в вагоне полный свет застал пассажиров врасплох, и они растерянно заморгали. В ярком свете неоновых ламп стало отчетливо заметно напряжение на лицах, крепко сжатые дрожащие губы, набрякшие морщины, полные страха глаза. Теперь Том разглядел, что девица в модной шляпке вовсе не так молода — полумрак был для неё более благоприятен. Младший из двух мальчиков казался недовольным, словно его раньше времени вырвали из сладкого послеобеденного сна. Носовой платок, который военного облика негр все ещё прижимал к лицу, уже не был свежим, по нему расплывались ужасные красные пятна. Только старая пьяньчужка не изменилась. Она спала, храпела, с её губ срывались маленькие радужные пузырьки. Бандиты выглядели ещё более массивными и угрожающими. Да, действительно, — подумал Берри, — они стали гораздо массивнее, — на четверть миллиона каждый.

Дверь кабины машиниста распахнулась, и вышел главарь. Его появление вызвало приглушенный шум среди пассажиров; щеголеватый старик заметил:

— А, вот и наш друг, сейчас узнаем, что ждет нас дальше.

— Прошу внимания. — Главарь спокойно подождал, и Берри подумал: в нем чувствуется что-то профессиональное, он наверняка привык работать с людьми. — Все в порядке, примерно через пять минут поезд тронется. Все должны спокойно оставаться на местах и точно выполнять приказы.

При этих словах в памяти Тома Берри мелькнуло неприятное воспоминание. Где он мог их слышать? Ну конечно, в армии. Этот оборот очень часто встречался в речи инструкторов, офицеров и унтер-офицеров. — Вы должны носить форму класса А… Вы должны отработать восемьсот часов… Вам приказано патрулировать этот район. — Отлично, маленькая тайна раскрыта главарь служил в армии и привык отдавать приказы. Ну и что с того?

— Мы рассчитываем в ближайшее время вас освободить, так, чтобы никто не пострадал. Но пока вы остаетесь заложниками. Так что ведите себя соответственно.

— Раз вы собираетесь в поездку, то не могли бы высадить меня на Фултон-стрит?

Вожак даже не взглянул на старика. Не сказав больше ни слова, он вернулся в кабину. Большинство пассажиров явно осуждало старика за легкомыслие. Но он только глуповато улыбался.

Ну, вот, — подумал Берри, — тяжкое испытание идет к концу. Вскоре пассажиры глотнут отравленного воздуха поверхности и начнут потчевать полицию неточными и несовпадающими показаниями очевидцев. Но только не полицейский Том Берри; он изложит точнейшую версию. И плевать на осуждение коллег. Когда закончится допрос и он отправится к Диди, его уже практически уволят. Хотя официально об этом ещё не объявят, но ждать останется недолго. И что он станет делать дальше? Женится на Диди и погрузится в стихию революции? Будет идти с ней рука об руку, распевая антивоенные песни и выкрикивая проклятия в адрес ЦРУ? Два сердца будут биться в унисон, когда они станут швырять жестянки с мусором в зеркальные окна богатых особняков?

Младший из мальчиков захныкал. Берри заметил, как мать трясет его, чтобы заставить замолчать.

— Перестань, Брэндон, сиди спокойно.

Мальчик крутился у неё в руках и громко ныл:

— Я устал, я хочу домой.

— А я сказала, сиди спокойно, — сердито прошептала мать. — Ты слышал, что сказал дядя? Он сказал, чтобы ты сидел спокойно!

Она шлепнула мальчика по попке.

Центральная диспетчерская

Когда поезда к югу от захваченного Пелхэм Час Двадцать Три пришли в движение и на экране центральной диспетчерской замелькали огоньки, в зале раздались одобрительные выкрики. Марино нахмурился и оглянулся: он помнил, Каз Долович требовал, чтобы в зале стояла тишина. Но, конечно, Каза там не было, Каз был мертв. Что, как пришло в голову Марино, делало его старшим. Ну, что же, он тоже предпочитает, чтобы было тихо.

— Прошу тишины, — сказал он и поймал себя на том, что воспользовался любимой фразой Каза. — Прошу тишины в зале.

Он крепко прижал к уху телефонную трубку. На другом конце провода находился диспетчер узла связи в штаб-квартире полиции на Центр-стрит. Сидевшая рядом миссис Дженкинс связалась с оперативным отделом штаб-квартиры транспортной полиции.

— Пока ничего, — сказал Марино в трубку. — Мы начали расчищать путь до станции Саут-Ферри.

— Хорошо, — и диспетчер в полиции повторил, — пока ничего.

Марино жестом поманил миссис Дженкинс.

— Скажите, что пока ничего. Пелхэм Час Двадцать Три ещё не движется.

— Пока ничего, — сказала миссис Дженкинс в трубку.

— Я прошу тишины, — потребовал Марино. — Сейчас вся ответственность лежит на нас. Так что сохраняйте тишину.

После этого он повернулся к экрану и стал пристально вглядываться в красную точку, обозначавшую положение поезда Пелхэм Час Двадцать Три. В зале стало очень тихо.

— Прошу тишины, — твердо повторил Марино. — Пусть будет так же тихо, как при Казе.

Заместитель главного инспектора Даниельс

Заместитель главного инспектора Даниельс вел свой отряд к поезду Вудлоун Час Сорок Один. Тот стоял на путях для экспрессов в 500 футах к северу от станции на Двадцать восьмой улице. Его силы состояли из двадцати бойцов отдела специальных операций и десяти транспортных полицейских в голубых шлемах. Машинист увидел их на подходе и высунулся в окно кабины.

— Отоприте дверь, — приказал заместитель главного инспектора, — мы должны подняться в поезд.

— Не знаю, — возразил машинист. У него было лицо цвета кофе, висячие усы и небольшие бакенбарды. — Я не получал приказа пускать в поезд кого бы то ни было.

— Приказ вы только что получили, — сказал заместитель главного инспектора. — Мы что, похожи на Красную армию?

— Ну, полагаю, вы полицейские, — рассудил машинист, неспешно покинул кабину и с ключом в руках появился возле аварийной двери. Дверь скользнула в сторону. — Полагаю, у вас есть соответствующие права.

— Вы все правильно полагаете, — кивнул заместитель главного инспектора. — Подайте мне руку.

Кряхтя и чертыхаясь, он вскарабкался в поезд. Полтора десятка пассажиров встали было с мест. Даниельс остановил их.

— Назад, ребята. Вам придется перебраться в другие вагоны. Уберите их, — приказал он четверым транспортным полицейским, которые уже поднялись в вагон.

Общий протестующий хор голосов перекрыл один, пронзительный и разъяренный.

— Вы знаете, сколько времени я торчу в этом проклятом поезде? Уже не первый час! Я намерен предъявить городу иск на сто тысяч долларов! И я их получу!

Транспортные полицейские, обладавшие большим опытом обращения с толпой, двинулись вперед. Пассажиры с ворчанием отступили. Даниельс приказал остальным полицейским подняться в вагон и взял машиниста под локоть.

— Нам нужно догнать поезд, — сообщил он. — Я хочу, чтобы вы выключили все огни, а потом отцепили этот вагон от поезда.

— Господи, я не имею права делать подобные вещи.

Даниельс сильнее сжал его локоть.

— Выключайте все огни, включая головные прожектора, габаритные огни, одним словом, все. Мне нужно, чтобы и внутри вагона, и снаружи, было темно. А ещё я хочу, чтобы вы отцепили его от поезда.

Машинист явно намеревался продолжить дискуссию, но усиленный нажим на локоть убедил его этого не делать. С легкой помощью Даниельса он вернулся в кабину и забрал свою тормозную рукоятку и остальные ключи.

Даниельс выделил человека в помощь машинисту, и они торопливо отправились в хвост вагона. Там полицейские уже проталкивали в дверь последних пассажиров. Еще трем голубым шлемам он поручил помочь в наведении порядка, а оставшуюся часть своей армии рассадил на сидениях. Те кое-как разложили свое снаряжение: винтовки, автоматы и ружья для стрельбы слезоточивым газом.

Сам Даниельс прошел в кабину. Теперь через лобовое стекло туннель казался светлее, чем прежде, но по-прежнему являл собой бесконечный лес колонн, похожих на высаженные на равных расстояниях голые деревья без листвы и веток.

Райдер

Райдер открыл дверь кабины и вошел, Лонгмен последовал за ним. Потом главарь немного отступил назад, а Лонгмен устроился за пультом управления.

— Действуй, — велел Райдер.

Лонгмен перевел ручку контроллера вперед, и вагон тронулся.

— Страшновато, — не поворачиваясь и не отводя глаз от путей, заметил он. Всюду, куда видел взгляд, горели зеленые огни. — Наверняка в туннеле прячется уйма полицейских.

— Не стоит беспокоиться, — заверил Райдер. — Они ничего не предпримут.

Конечно, он имел в виду, что не стоит беспокоиться до тех пор, пока другая сторона принимает условия того странного соглашения, правила которого он продиктовал. Но, казалось, и это вселило в Лонгмена уверенность. Его руки твердо легли на ручки управления.

Это его дело, — подумал Райдер, — в этом его сила. А все остальное его слабость.

— Ты точно знаешь, где нам нужно остановиться?

— Абсолютно, — ответил Лонгмен.

Центральная диспетчерская

Когда на экране центральной диспетчерской замерцали маленькие красные огоньки, обозначающие положение поезда Пелхэм Час Двадцать Три, Марино хрипло выдохнул в трубку.

— Что там у вас? — спросил полицейский диспетчер, подключенный к линии Марино.

— Поезд тронулся! — Марино возбужденно махнул миссис Дженкинс, но та уже звонила по своей линии в штаб-квартиру полиции. Ее голос звучал совершенно спокойно и отчетливо. — Поезд Пелхэм Час Двадцать Три начал двигаться к югу.

— Очень хорошо, — сказал полицейский Марино. — Продолжайте докладывать, но успокойтесь.

— Поезд продолжает двигаться, — доложил Марино. — Идет довольно медленно, но не останавливается.

— Продолжайте докладывать. Только спокойно. Договорились?

Центр-стрит, дом 240

С узла связи из штаб-квартиры полиции лейтенант позвонил начальнику полиции округа.

— Сэр, поезд тронулся. Патрульные машины следуют за ним по плану.

— Слишком рано, — буркнул начальник округа. — Предполагалось, они будут ждать, пока поезд не подъедет к станции Саут-Ферри. Что, черт возьми, происходит?

— Сэр?

— Продолжайте следить за ним, — голос начальника округа дрогнул, и он повесил трубку.

— Поезд продолжает двигаться? — спросил лейтенант у диспетчера, сидевшего на связи с центральной диспетчерской.

— Продолжает.

Мозговой центр

В штаб-квартире транспортной полиции лейтенант Гарбер из отдела специальных операций, прижав трубку к уху, вслушивался в спокойный голос миссис Дженкинс.

— Хорошо, подождите минутку, — он повернулся к диспетчеру. — Поезд тронулся в путь. Поднимайте по тревоге всех, кто есть в наличии. И патрульные машины. Городская полиция следует за ними, но нам нужно делать то же самое. Проследите, чтобы полицейские на станции Двадцать восьмой улицы как можно скорее получили приказ — Он взглянул на часы. — Черт возьми, они стартовали до сигнала. Значит, что-то задумали.

В штабе поднялась суматоха. Лейтенант Гарбер наблюдал за ней с мрачным удовлетворением. Господи, — подумал он, — разве не прекрасно, если мы их поймаем? Именно мы, а не городская полиция.

— Я хочу, чтобы каждая задница здесь начала шевелиться, — прокричал он.

— Да, — произнес голос миссис Дженкинс. — Они движутся, лейтенант.

Центр управления

В центре управления поднялся переполох, когда один из диспетчеров небрежно заметил, что догадался, как бандиты собираются скрыться.

— Они хотят воспользоваться старым туннелем Бича.

Заявление немедленно привлекло внимание остальных диспетчеров. Решив доставить удовольствие тем, кто хотел узнать, что это за чертов старый туннель Бича, диспетчер сдвинул сигару в угол рта, чтобы не мешала говорить, и начал обстоятельный рассказ.

В 1867 году некто Альфред Эли Бич, не отягощенный особыми знаниями по части железных дорог или всяческих юридических тонкостей, арендовал подвал в здании на перекрестке Бродвея и Мюррей-стрит и начал строить первую в Нью-Йорке подземную железную дорогу длиною 312 футов до Уоррен-стрит. Он спустил туда единственный вагон и гонял его взад и вперед с помощью сжатого воздуха. Публику приглашали принять участие в поездке, но горожане не проявили особого интереса, и предприятие заглохло.

— Местная линия вдоль Лексингтон-авеню проходит как раз там, где старый туннель, — утверждал диспетчер. — Эти парни перейдут в него и скроются…

Начальник дистанции компании ИНД, слушавший эту речь, тоже сдвинул свою сигару в угол рта, чтобы не мешала говорить, и заявил:

— Старого туннеля уже больше семидесяти лет не существует. Его уничтожили в 1900 году или что-то около того, когда начали копать туннель для первой настоящей подземки. Так что это пустая выдумка.

— Допускаю, что это выдумка, — согласился диспетчер. — Но из того, что это выдумка, вовсе не следует, что туннеля не существует. У вас есть доказательства?

— Доказательства? — протянул начальник дистанции. — Часть кирпичей из туннеля Бича использовали при строительстве туннеля компании ИРТ. В следующий раз, когда поедете по той линии, выгляните в окно после здания мэрии, и увидите старые кирпичи.

— Никогда в жизни не смотрел в окно подземки, — сказал диспетчер. — И что я увижу?

— Кирпичи из старого туннеля Бича.

— Ну, что же, это мысль, — сказал диспетчер и вернул сигару на место.

— Пожалуй, лучше вернуться к работе, — заметил начальник.

Глава 18

Райдер

— Прибавить ходу? — спросил Лонгмен.

— Нет, — возразил Райдер. — Так и держи.

— Мы уже проехали то место, где могла засесть полиция?

— Возможно, — кивнул Райдер, глядя, как левая рука Лонгмена поглаживает ручку управления. — Держи прежнюю скорость.

— Прескот вызывает Пелхэм Час Двадцать Три. Пелхэм Час Двадцать Три, ответьте.

Впереди Райдер увидел длинную полосу света — станцию Двадцать третьей улицы. Он взял в руки микрофон.

— Прескот, я слушаю.

— Почему вы тронулись? Путь до Саут-Ферри ещё не очищен полностью, ведь в нашем распоряжении ещё пять минут. Почему вы тронулись?

— Мы немного изменили планы. Решили, что лучше убраться от тех полицейских, которых вы нагнали в туннель вокруг нас.

— Черт возьми, — выругался Прескот. — Там не было никаких полицейских. Послушайте, если вы будете двигаться в таком же темпе, то наткнетесь на красные сигналы светофоров. Я не хочу, чтобы вы отнесли это на наш счет.

— Мы скоро остановимся и будем ждать, пока вы очистите пути. У вас есть ещё пять минут.

— Как себя чувствуют пассажиры?

— Пока пассажиры чувствуют себя отлично. Но не пускайтесь ни в какие авантюры.

— Вы сами повели двойную игру.

— Приношу извинения. Инструкции остаются прежними. Свяжитесь со мной, когда расчистите путь. Конец связи.

— Думаешь, они что-то подозревают? — спросил Лонгмен. — Я хочу сказать, все эти вопросы?

— Все эти вопросы совершенно естественны, — заметил Райдер. — Они думают так, как мы того хотим.

— Господи, — воскликнул Лонгмен. — Посмотри, сколько народу толпится у самого края платформы. Когда я был машинистом, по ночам мне снились кошмары, что дюжина человек падает мне под колеса.

Когда вагон подошел к началу станции, с платформы до них донеслись крики. Люди потрясали кулаками, несколько человек в них плюнули. Райдер заметил в толпе несколько человек в голубых шлемах. Когда вагон миновал платформу, он увидел человека, который стиснул кулаки и ударил ими по стеклу.

Начальник полиции округа

Лимузин комиссара полиции отвалил от бордюра и двинулся в сторону Южной Парк-авеню. Комиссар и начальник округа сидели рядом на заднем сидении. На Двадцать четвертой улице полицейский регулировщик отчаянно пытался наладить движение и расчистить им путь.

— Мы могли быстрее добраться на метро, — заметил комиссар.

Начальник полиции округа с нескрываемым изумлением взглянул на него. За все годы знакомства он никогда не слышал, чтобы комиссар шутил.

Водитель включил сирену и пробился через перекресток. Постовой на углу отдал им честь.

Начальник полиции произнес в микрофон:

— Они все ещё движутся?

— Да, сэр. Очень медленно, на самой малой скорости, но движутся.

— Где они сейчас?

— Возле станции на Двадцать третьей улице.

— Спасибо.

Комиссар глянул в заднее окно.

— Нас преследуют. Это автобус телевидения. А за ним, похоже, ещё один.

— Черт возьми, — выругался начальник округа. — Мне следовало приказать, чтобы их задержали. Вот уж чирей в заднице!

— Свобода печати, — вздохнул комиссар. — Не следует их раздражать. Когда все кончится, нужно будет привлечь на свою сторону всех, кого только сможем.

Захрипел динамик.

— Сэр, они въехали на станцию на Двадцать третьей улице и продолжают двигаться со скоростью пять миль в час.

— Такое впечатление, что впереди пробка, — заметил комиссар.

Голос в динамике произнес:

— Не остановились. Миновали платформу станции на Двадцать третьей улице.

— Прибавь-ка ходу, — бросил шоферу начальник округа. — Включи сирену.

Заместитель главного инспектора Даниельс

В кабине погруженного во мрак головного вагона поезда Вудлоун Час Сорок Один Даниельс нетерпеливо наблюдал, как машинист раскладывает инструменты.

— Ну, а теперь, — сказал он, — ты понимаешь, чего я от тебя хочу?

— Следовать за тем поездом. Верно?

Даниельс заподозрил, что машинист издевается, и сердито глянул на него.

— Давай, вперед, — грубо подогнал он, — только не слишком быстро и не слишком близко.

Машинист подал ручку контроллера вперед, и вагон резко взял с места.

— Прибавь немного, — торопил Даниельс. — Но не слишком. Я не хочу, чтобы они нас увидели или услышали.

Машинист толкнул ручку контроллера.

— Увидеть — это одно, а услышать — другое. Такой штуки, как бесшумный поезд метро, ещё не придумали.

Они миновали платформу станции Двадцать восьмой улицы; там было пусто, если не считать небольшой кучки полицейских. Когда в отдалении показались огни станции Двадцать третьей улицы, Даниельс велел:

— А теперь притормози. Буквально ползи. Не спускай глаз с их огней. Ползи. И не шуми.

— Капитан, это поезд метро. Такая штука не шуметь не может.

Даниельс, пристально всматривавшийся через окно, почувствовал, как от напряжения начинают слезиться глаза.

— На пути для местных поездов горит красный, — заметил машинист. — Значит, они были здесь совсем недавно.

— Медленнее, совсем медленно. Буквально ползком, — не унимался Даниельс. — И тихо. Чтобы не было слышно ни звука.

— Шеф, вы слишком многого хотите от старого вагона, — вздохнул машинист.

Город: уличная сцена

Какой-то коллективный орган толпы, постоянно настроенный на волну подозрительности, расценил отъезд лимузина комиссара как предисловие к ликвидации всего лагеря. Последующее исчезновение полицейских машин и всего персонала только подтвердило справедливость таких суждений. Немногие зеваки направились к югу, надеясь понаблюдать за погоней, но их постигло горькое разочарование: гора может прийти к Магомету, но не охотится за ним.

Буквально через несколько минут толпа перестала существовать как единое целое. Пихаясь и толкаясь, люди начали пробиваться вперед, а там, выбравшись на свободное пространства, прибавляли шагу: время — деньги, и его не следовало тратить впустую. Осталось только несколько сотен человек в основном лентяи или романтики, цеплявшиеся за слабую надежду, что у них на глазах произойдет хоть что-нибудь. Философы и теоретики, сбившись в кучки, организовали шумную дискуссию. Индивидуалисты излагали собственные мнения.

— И что вы думаете о нашем мэре! Он нужен там внизу, как вторая дырка в заднице.

— Нужно было всех их просто перебить. Как только начинают уступать бандитам, они наглеют. Преступники прекрасно разбираются в психологии.

— В общем-то, они довольно мелкие людишки. Я бы на их месте потребовал десять миллионов. И получил бы их.

— Черные? Никогда! Черные парни знают свое дело, когда речь идет про сотню долларов, не больше. Это белые, и я готов их даже похвалить, что они задали жару этим свиньям.

— Комиссар? Он совсем не похож на полицейского. Как вы можете кого-то уважать, если он даже не похож на полицейского?

— И что вы думаете про нашего мэра? Вы считаете, богач может заботиться о бедных? Параллельные линии никогда не пересекутся!

— Нет, вы мне скажите, вы мне только скажите, чем эти бандиты отличаются от акул большого бизнеса. А я вам скажу, чем: большой бизнес защищает закон. А маленькому человеку всегда достается.

— Вы знаете, как они собираются скрыться? Я могу вам сказать. Они уедут этим поездом на Кубу!

— Что ты сказал, парень?

Глава 19

Райдер

Аварийный выход находился к северу от станции Четырнадцатой улицы. Отверстие в стене туннеля позволяло добраться до лестницы, ведущей к решетке в тротуаре на восточной стороне Юнион Сквер-парка около Шестнадцатой улицы. Райдер наблюдал, как Лонгмен орудует тормозной рукояткой и останавливает вагон в сотне футов от пятна дневного света, указывающего место выхода.

— Правильно? — спросил Лонгмен.

— Отлично, — подтвердил Райдер.

С Лонгмена градом лил пот, и Райдер впервые заметил, как отвратительно воняет в крошечной кабине. Ну, — подумал он, — нельзя же было рассчитывать на комфортные условия. И с каких это пор поле битвы пахнет как поляна с маргаритками?

Он осторожно сунул руку в коричневый чемодан, достал оттуда две гранаты, проверил чеки и положил гранаты в глубокий карман своего дождевика. Потом открыл ящичек с аптечкой и вытащил рулончик пластыря. Протянул рулончик Лонгмену, который тут же его схватил.

— Держи наготове, — посоветовал Райдер.

Потом оторвал две полоски по шестнадцать дюймов каждая и обмотал ими гранаты.

— Эти штуки заставляют меня нервничать, — заметил Лонгмен.

— Тебя все заставляет нервничать, — констатировал Райдер. — Пока чеки на месте, они не опаснее теннисных мячей.

— Ты обязательно хочешь это сделать? — спросил Лонгмен. — Ну, я имею в виду — а вдруг они не следуют за нами по путям для экспрессов?

— В таком случае наши предосторожности окажутся излишними.

— Но если они не едут за нами, тогда может пострадать экспресс, в котором будут невинные люди…

— Хватит, — осадил его Райдер. — Начнешь действовать, как только я сойду. К моему возвращению все должно быть готово, чтобы мы могли сразу тронуться.

— Центр управления вызывает Пелхэм Час Двадцать Три. Пелхэм Час Двадцать Три, ответьте центру управления.

Райдер нажал кнопку рации.

— Пелхэм Час Двадцать Три. Путь уже свободен?

— Еще не совсем. Дайте нам две-три минуты.

— Поспешите. И нигде на путях не должно быть полиции, иначе мы начнем отвечать. Лейтенант Прескот, вы понимаете, что я подразумеваю под словом «отвечать»?

— Да. Мы подчиняемся вашим приказам, так что нет нужды губить кого-то. Поняли, Пелхэм Час Двадцать Три?

Райдер повесил микрофон обратно на крючок.

— Не отвечай, — велел он Лонгмену. — Ему надоест, и немного погодя он успокоится. Все в порядке. Начали.

Он повернул ручку и вышел из кабины. Уэлкам лениво прохаживался возле центральной стойки, автомат свободно свисал с его правой руки. Райдер подавил приступ ярости и прошел мимо, ничего не сказав. При его приближении Стивер встал и распахнул заднюю аварийную дверь.

— Прикрой меня, — велел Райдер.

Стивер кивнул.

Райдер шагнул на площадку, согнулся и легко спрыгнул на пути. Потом выпрямился и зашагал между сверкающими рельсами на север.

Том Берри

Когда главарь выходил из кабины, Том Берри мельком успел заметить, как самый маленький из террористов наклонился, чтобы вытащить из саквояжа какую-то тяжелую железную конструкцию. Дверь захлопнулась, главарь прошел через вагон, что-то буркнул коренастому бандиту у задней двери, а сам спрыгнул на полотно.

А теперь, Диди, — подумал Берри, — не воспользоваться ли мне его отсутствием, чтобы взять штурмом Зимний? Нет, Диди, я не сдвину свою задницу с этого сидения ни на миллиметр.

Ах, Диди, по какому праву я смеялся над тобой? По крайней мере, правильно это или нет, но ты веришь во что-то, у тебя есть принципы, на которых ты стоишь. А кто я такой? Наполовину полицейский, наполовину скучный и во всем сомневающийся эгоист. Считай я себя настоящим полицейским, меня наверняка уже не было бы в живых, но зато я бы умер честно. Но если я не считаю себя полицейским, почему же меня так грызет чувство вины? Но, Диди, почему, черт возьми, я должен чувствовать себя виноватым оттого, что не пошел на самоубийство?

И пока я остаюсь эгоистом, — думал Берри, — я надеюсь, что бандиты смогут ускользнуть, хотя они этого совсем не заслужили, и я не умру случайно в перестрелке между любящими пострелять бандитами и помешанными на стрельбе полицейскими. Нельзя сказать, что такое бегство будет легким, если вообще возможным. Ведь бандиты запечатаны в туннеле, как в бутылке, а все входы перекрыты полицией. Но разумно предположить, что бандиты достаточно изобретательны и придумали для себя счастливый конец, верно?

Ну, это их проблемы, а не мои, — сказал себе Том Берри.

Заместитель главного инспектора Даниельс

— Ш-ш-ш, — прошептал Даниельс. — Тихо.

— Ничего не получится, — буркнул машинист. — Поезд не может двигаться на цыпочках.

— Ш-ш-ш. — Даниельс пристально всматривался вперед, лицо его почти касалось стекла. Машинист неожиданно повернул ручку тормоза и Даниельс стукнулся об окно носом. — Черт возьми!

— Вот они, — показал машинист. — Если присмо́тритесь, можете увидеть впереди.

— Тот маленький огонек? — усомнился Даниельс.

— Это их огни, — подтвердил машинист. — Они стоят на месте.

Захрипел динамик, и Даниельс напряженно вслушался в конец разговора центра управления с поездом Пелхэм Час Двадцать Три.

— Да, они там стоят, как ты и сказал, — кивнул Даниельс машинисту, продолжая вслушиваться в попытки центра управления продолжить разговор с бандитами. Но те, видимо, не отвечали. — Они не отвечают. Мерзкие убийцы и подонки.

— И что мы будем делать? — спросил машинист. — Продолжать стоять?

— Мы не можем подъехать ближе, иначе нас заметят. Господи, я никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным.

— Вы видите что-нибудь на путях? — спросил машинист.

— Где? — Даниельс посмотрел в окно. — Ничего не вижу.

— Вроде человек, — пожал плечами машинист. — Но теперь я ничего не вижу. Может быть, ошибся.

— Теперь больше ничего не видишь?

— Почему же. Вижу поезд.

— Это я тоже вижу. Продолжай наблюдать. Скажи мне, если заметишь какое-то движение.

— Я вижу только поезд, и он не движется. — Машинист отвел глаза от путей и взглянул на часы. — Если бы это не случилось, я сейчас уже был бы дома. Меня оставили на сверхурочные, за это время я получу в полтора раза больше, но я предпочел бы оказаться дома.

— Продолжай наблюдение.

— Полтора оклада не так много значат, ведь налоги тоже растут.

— Не отвлекайся.

Лонгмен

Части хитроумного устройства были тщательно уложены в саквояж. Лонгмен сам их упаковывал, и если не считать тяжести устройства, прилаженного к контроллеру, все прошло так же легко, как и на репетициях. Да, он вспоминал тот момент, когда важнейшая проблема, которую в конце концов удалось решить с помощью этого устройства, представлялась безнадежной, а весь их план казался обреченным. По крайней мере он воспринимал это именно так. Райдер же хранил спокойствие.

— Несколько лет назад, — жаловался он Райдеру, — устройство, которое страховало на случай несчастья с машинистом, имело вид небольшого выступа на головке контроллера. Тогда достаточно было бы его просто вдавить, а потом каким-то образом заставить поезд двигаться. Но когда устройство встроили в сам механизм, это стало невозможно. Если прижать к панели весь контроллер, страховочная блокировка снимется, но невозможно будет привести поезд в движение. Если бы оно оставалось в прежнем виде…

— Сейчас оно устроено иначе, — перебил его Райдер, — так что нечего больше об этом. Думай, как решить нынешнюю проблему.

Нынешняя проблема заключалась в том, что невозможно было заставить поезд двигаться без машиниста. Зато когда им удалось найти решение, все прежние страхи и сомнения казались просто смешными. Сердцем придуманного хитроумного устройства была тяжелая железная деталь, обработанная примерно по форме контроллера. Установленная над ним, она имитировала своим весом нажатие руки машиниста. Таким образом она отключала блокировку, но позволяла передвигать контроллер, то есть стронуть поезд с места, и, что ещё важнее, продолжала и впредь своим весом удерживать блокировку в отключенном состоянии.

Просто и рационально, — подумал Лонгмен, вытащив их хитроумное устройство из саквояжа и устанавливая его над контроллером. Остальное было совсем просто. Три соединенных вместе куска трубы — первый был чуть короче шести дюймов и вставлялся в отверстие железной болванки; второй — около трех футов в длину — смотрел вниз на рельсы; третий кусок — также трех футов в длину — смотрел в стену туннеля.

Куски трубы подогнали так, что они входили друг в друга с разной прочностью. Короткий кусок прочно сидел в отверстии болванки, второй кусок свободно входил внутренним концом в первый и надежно скреплялся наружным концом с третьим. Но чтобы соединить все вместе, Лонгмену предстояло разбить лобовое стекло.

Хотя это было и глупо, эта необходимость его раздражала, заставляла чувствовать себя вандалом. Он довольно долго колебался в нерешительности, но потом ударил по стеклу прикладом автомата и проделал в нем обширное отверстие с неровными краями. Потом бил до тех пор, пока от стекла ничего не осталось, если не считать нескольких кусков, застрявших в раме. Он хотел было их оставить, но Райдер настоял.

— Никакого стекла. Абсолютно никакого стекла, это может разрушить иллюзию.

Дулом автомата Лонгмен выбил из рамы мелкие осколки.

Райдер

Райдер отошел от вагона к северу футов на 300. Потом остановился и опустился на колени возле внутреннего рельса тех путей, по которым ходили экспрессы. Вынул гранату из кармана, сорвал с неё пластырь и разорвал на два неравных куска в шесть и десять дюймов. Потом внимательно посмотрел вдоль путей. В отдалении он различил темный силуэт вагона. Удовлетворенно кивнув, Райдер как бы удостоверился в справедливости своей мысли, а потом выбросил все это из головы.

Придерживая гранату левой рукой, он плотно обмотал её рычаг пластырем, так что с обоих концов оставалось по несколько дюймов свободных. Потом пригнулся к рельсу, пристроил гранату под его выступом и тщательно прилепил свободные концы пластыря. Затем оторвал ещё по кусочку пластыря и налепил их поперек, чтобы застраховаться от случайного смещения гранаты. С удовлетворением отметив, что граната закреплена прочно, он вытащил чеку. Потом перешел к наружному рельсу и повторил всю процедуру со второй гранатой.

Затем Райдер встал и, не оглядываясь, зашагал к своему вагону. После того, как чеки извлекли, гранаты были готовы к взрыву. Когда колесо поезда наедет на пластырь, гранаты сдвинутся с места и автоматически освободятся их рычаги. А через пять секунд последует взрыв.

Стивер продолжал караулить у задней двери. Райдер кивнул ему, потом обошел грязную красную стенку вагона и прошел вперед. Лонгмен смотрел на него через окно, лишенное стекла. Из него торчал средний кусок трубы.

Райдер протянул руку, и Лонгмен передал ему третий кусок трубы. Он прочно свинтил его со вторым куском, так, чтобы его конец смотрел в стену туннеля.

Когда всю эту конструкцию из труб вдвинут внутрь, она толкнет контроллер и переведет его на первую скорость. Вес железной болванки не даст ему двинуться дальше и прибавить ход. Резкий толчок назад отсоединит два длинных отрезка трубы, и останется только первый короткий, который не виден снаружи.

В остальном Райдер делал ставку на иллюзию, на то, что сила воображения зачастую торжествует над реальностью. Люди не увидят стекла, но поскольку мелких осколков, которые могли бы отразить свет, не будет, они решат, что стекло на самом деле есть. Полиция знает, что поезд не может двигаться без машиниста (чем больше они будут знать об этом, тем прочнее поверят в этот факт), таким образом все решат, что в погруженный во мрак вагон ведет машинист. Приходилось признать, что какой-то наблюдатель сможет преодолеть психологический барьер и осознать правду, но тогда он столкнется с официальным скептицизмом, и это продлится достаточно долго, чтобы дать им возможность скрыться.

Проверив установку труб, Райдер поднялся в вагон и вошел в кабину. Отодвинув Лонгмена в сторону, он проверил установку болванки над контроллером.

— Все готово, — нетерпеливо сказал Лонгмен. — Не пора начинать?

— Начнем, когда из центра управления скажут, что путь свободен.

— Понимаю, — кивнул Лонгмен, — просто у меня начался какой-то зуд.

Райдер промолчал. По его оценкам, Лонгмену должно хватить смелости ещё минут на десять, потом он посыпется. Ладно, десяти минут им хватит; через десять минут они будут на воле.

Уэлкам

Когда снова вспыхнул свет, Уэлкам даже разозлился. Прежде всего он охладел к той курочке. Яркий свет лишил её остатков привлекательности. Конечно, девка была подходящая, но по всему видно, уже немало повидала. Нельзя сказать, чтобы он не забавлялся со старыми шлюхами, порой бывало, но эта выглядела как-то уж слишком профессионально, и он был вовсе не так глуп, чтобы не думать о доброй тысяче парней, которые уже прошли по этому пути.

Она все ещё продолжала строить глазки, но он больше не заводился. Вместо этого его начал волновать ход операции. Все тянулось достаточно долго, и ничего не происходило. Хотя некоторое время назад он сам предпринял некое незапланированное действие с Райдером. Может, следует продолжить? Лучшая часть осталась уже позади, когда он в самом начале завалил на рельсы того толстяка. Вот это ему нравилось — действовать быстро и грубо. Райдер был голова, Лонгмен тоже был голова, но у них слишком много воображения. Сам он всегда поступал простейшим образом. Нужно откуда-то выбраться? Тогда надо это делать быстро, и прорываться, паля во все стороны. Конечно, кругом полно полицейских, но у них четверо отличных стрелков, верно? Да и сам Райдер — прекрасный солдат!

Автоматы — вот ещё одна причина недовольства. Его чертовски удивило, когда Райдер сказал, что их нужно бросить. Он позволил себе не согласиться. Вся их сила заключалась в огневой мощи, в тех «томми», что были у них на руках. Вот почему все их боятся, а полицейским останется только поцеловать их в зад. Так зачем ослаблять себя, когда можно быть сильнее? Райдер предложил бросить автоматы; а вдруг что-то пойдет не так и они останутся всего с четырьмя пистолетами? Пистолеты против сотни полицейских? Но дайте ему хорошего «томми», и он готов встретиться лицом к лицу с тысячью копов.

Девица чуть раздвинула губы и подарила ему один из тех взглядов, который называется «возьми меня скорей». Она знала свое ремесло, здесь все было в порядке, и он снова начал понемногу возбуждаться, но тут в вагон через переднюю дверь поднялся Райдер. Очень жаль сестренка, но, похоже, пора сматываться.

Анита Лемойн

В какой-то момент Анита Лемойн поняла, что этот подонок перестал ей интересоваться. Ну, ладно, стало быть она его потеряла. И что же прикажете делать — пустить пулю в лоб? Сейчас, когда стало казаться, что им удастся выбраться, спасти свою шкуру, следовало думать о более важных вещах. Например, как повести себя с телевизионной размазней, если, предположим, он не бросит трубку, когда она позвонит… Одно она знала наверняка: ему даже в голову не придет, что у неё была уважительная причина не прийти на свидание. Хорошо его зная, она вполне могла представить себе весь разговор.

— Ну разумеется, я верю, что твой поезд захватили террористы, но это не имеет отношения к главному. Ведь я хотел, чтобы ты была здесь.

— Да, конечно. Я проснулась нынче утром и сказала: «Анита, куколка, давай посмотрим, может ты подставишь свою задницу под выстрелы?»

— Я, конечно, понимаю, это получилось неумышленно. Тебе приходилось слышать о невезучих? Ну, есть люди, которые притягивают к себе опасности, умудряются навлечь на себя неприятности, даже этого не сознавая…

— Слушай, парень, ты просто дерьмо.

— Такого сорта разговор неплохо выглядит в постели, но не в нынешних обстоятельствах.

— Мне очень жаль, милый. Но разговор о том, что я виновата. Может быть, я слишком виновата, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Не говори глупостей.

— Милый, я всего лишь села в тот проклятый поезд…

— Прекрасно. Скажи, когда ты в последний раз ездила в метро?

— Так случилось, что как раз сегодня у меня не оказалось денег на такси. Это что, преступление?

— Ты думаешь, я клюну на эту байку? При тех деньгах, что ты зарабатываешь, крутя задницей? Да всем вокруг известно, как прилично зарабатывают шлюхи.

— Ну, хорошо. Отлично. Ты загнал меня в угол. Я пошла в метро, потому что знала, что поезд захватят бандиты. И не только это. Я знала, на какой линии это случится, и точно знала время — и все потому, что я — невезучая, верно?

— Невежественная шлюха не должна возражать против логических построений мужчины, занимающего приличное положение в обществе. Любое число различных переменных, управлявших твоим поведением перед тем, как ты вышла из дома сегодня утром — необходимость вернуться за забытым носовым платком, бессмысленное лежание в ванной на пять минут больше обычного…

— Все исключительно ради тебя, мое сердечко, чтобы мое киска лучше пахла.

— …решение зайти в винную лавку, чтобы оставить заказ, хотя ты могла с таким же успехом сделать это вечером, выбор другой, чем обычно, дороги до метро…

— Так получилось, что я сегодня заходила в магазин и села в метро на Тридцать третьей улице.

— Ты мне испортила встречу, сучка.

— Понимаю и чувствую себя виноватой. Потому что получила величайшее удовольствие, которое мне только приходилось испытывать, если не считать того, что я каждый раз получала с тобой. Ты был лучше всех, мой милый.

— Ты мне испортила встречу.

— Все эта мерзкая подземка. Никогда в жизни больше не поеду в этом гребаном метро.

— Ты мне испортила встречу.

Да, вот так все и будет, — думала Анита, — и в конце концов я его потеряю. А подобные клиенты на дороге не валяются. Если она собирается открывать свой магазинчик, разбрасываться ни одним мужиком не стоит. Ладно, она может приползти к нему на коленях, полизать ему задницу, расцеловать его поганые ноги… Дерьмо, именно этим она и так постоянно занималась.

Теперь она мрачно смотрела, как главарь вскарабкался обратно в поезд.

Начальник полиции округа

— Они торчат именно здесь, — сказал начальник округа, ткнув в ковер на полу лимузина. — Если земля разверзнется, мы приземлимся им прямо на крышу.

Комиссар кивнул.

Справа от них лежал Юнион сквер-парк, обманчиво привлекательный в затухающем свете дня. В квартале к югу слева находился Сен-Клейн, полуразвалившийся торговый центр, в котором давно уже продавали товары по сниженным ценам. Люди, обычно толпившиеся на тротуарах, стали собираться в кучки. Их привлекло множество съезжавшихся в этот район полицейских машин. На мостовых образовались пробки, и полицейские прилагали отчаянные усилия, чтобы направить машины в боковые улицы.

Водитель обернулся.

— Сэр, появилась возможность проехать. Мне двигаться дальше?

— Оставайся здесь, — велел начальник округа. — Здесь мы ближе всего к этим подонкам с самого начала операции.

Комиссар, смотревший в окно, заметил, как одного из полицейских на тротуаре сбил с ног неожиданный напор толпы. Он вскочил и в ответ толкнул в грудь какую-то женщину.

— Если бы улица разверзлась, — заметил комиссар, — это было бы не так плохо. И было бы совсем неплохо, если б весь город провалился в тартарары.

Пессимизм комиссара стал для начальника округа ещё одним сюрпризом. Он промолчал, взглянул на парк, и в его памяти всплыло приятное воспоминание.

— Люди, — вздохнул комиссар. — Уберите людей, и вы легко поймаете преступников.

Начальник округа отвел глаза от парка, чью каменную ограду стала закрывать собирающаяся толпа.

— Знаете, господин комиссар, что мне хотелось бы сделать? Проскользнуть через одну из решеток, закрывающих аварийные выходы, и перестрелять этих подонков ко всем чертям.

— Может быть, нам не придется этого делать? — устало спросил комиссар.

— Я просто так сказал. Просто это поправляет самочувствие.

Начальник округа поднял глаза на голые ветки деревьев парка и старое воспоминание всплыло окончательно.

— Когда я поступил в полицию, первое мое серьезное задание было именно здесь. В тысяча девятьсот тридцать третьем году. Или четвертом? В третьем или четвертом. Я тогда был конным патрульным, и меня поставили поддерживать порядок во время первомайского парада. Вы помните времена, когда эти парады были большим событием?

— Я не знал, что вы служили в конной полиции, — удивился комиссар.

— Настоящий казак. Мою лошадь звали Маргаритка. Прекрасная кобыла с белым пятном на лбу. Казак… Нас действительно тогда так называли.

— Теперь нас называют иначе, верно?

— Там почти каждый час случалась стычка, и нам пришлось немало погулять дубинками по головам. Маргаритка наступила кому-то на ноги. Но то были другие времена. Никто никого не пытался убивать. И если приходилось надавать по головам нескольким коммунистам, никто кроме них самих крика не поднимал. Во всяком случае, радикалы в те дни были гораздо мягче.

— А как насчет их голов?

— Их голов? — Начальник полиции округа помолчал. — Понимаю, что вы имеете в виду. Да, в те дни мы свободно пользовались нашими дубинками. Полицейская жестокость… Думаю, в этом что-то было. Казаки. Да, в этом явно что-то было.

— Может быть, — равнодушный голос комиссара не выдавал его чувства.

— Маргаритка, — повторил начальник округа. — Коммунисты ненавидели лошадей не меньше, чем полицейских. На своих тайных собраниях они обычно кричали: «Подрезать казакам сухожилия!» И обсуждали, как поднырнуть с ножом под брюхо лошади и перерезать сухожилия. Но я никогда не слышал, чтобы такое случалось.

— Что, черт возьми, происходит? — не выдержал комиссар. — Они сидят внизу, мы — наверху, и все это похоже на перемирие.

— Именно там, — продолжал начальник округа, — на Семнадцатой улице, вот с того балкона коммунисты произносили свои речи. Но схватка могла произойти в любом месте — и на площади, и в парке. Это было сорок лет назад. Как вы думаете, сколько из тех коммунистов до сих пор ими остаются? Ни единого. Все стали бизнесменами, эксплуататорами народных масс, живут в пригородах и не станут перерезать сухожилия лошади, даже если вы огреете их по голове.

— Теперь радикалами стали их дети, — заметил комиссар.

— И куда более жесткими. Они вполне могли бы подрезать лошадь. Или привязать бомбу к её хвосту.

Захрипел динамик.

— Центр управления вызывает начальника полиции. Ответьте, сэр.

— Говорите, говорите, — откликнулся начальник полиции.

— Сэр, террористам передали, что путь свободен.

— Отлично, спасибо. Сообщите, как только они тронутся. — Начальник полиции выключил радио и взглянул на комиссара. — Будем ждать или начнем?

— Давайте начинать, — решил комиссар. — На этот раз мы их опередим.

Глава 20

Райдер

— Центр управления вызывает Пелхэм Час Двадцать Три.

Райдер нажал кнопку рации.

— Пелхэм Час Двадцать Три слушает. Говорите.

— Путь свободен. Повторяю, путь свободен.

Лонгмен прижался к нему, глотая воздух, маска буквально втягивалась ему в рот. Райдер подумал: он плохо кончит. Что бы ни произошло, как бы хорошо все не закончилось, со временем Лонгмен сломается.

— Путь свободен на всем маршруте до Саут-Ферри? — уточнил он.

— Да.

— Вы знаете, что будет, если лжете?

— Я хотел бы вам кое-что сказать. Вы не успеете пожить, чтобы истратить эти деньги. Я в этом совершенно уверен. Вы меня слышите?

— Сейчас мы тронемся, — сказал Райдер. — Конец связи.

— Попомните мои слова…

Райдер выключил рацию.

— Начали, — повернулся он к Лонгмену. — Я хочу, чтобы поезд тронулся через тридцать секунд.

Он открыл задвижку двери и чуть подтолкнул Лонгмена. Выходя, тот споткнулся. Райдер бросил последний взгляд на созданное ими хитроумное устройство, потом последовал за Лонгменом и вышел из кабины. Дверь за ним закрылась, замок защелкнулся.

Том Берри

Шнур экстренного торможения свисал из окантованного металлом отверстия в потолке вагона сразу за кабиной машиниста. Он был похож на скакалку с красной деревянной ручкой, свисавшую примерно на шесть дюймов. Том Берри видел, как низкорослый бандит поднял тонкие ножницы, засунул их на пару дюймов в отверстие и обрезал шнур. Деревянная ручка упала и покатилась по полу. Краем глаза Берри заметил, как коренастый бандит обрезал второй шнур в другом конце вагона. Потом поймал его на лету и спрятал в карман.

Низкорослый бандит махнул рукой, плотный его понял и кивнул, потом открыл заднюю дверь, пригнулся, спрыгнул на рельсы и исчез из виду. Второй, держа пассажиров на мушке, как-то неловко проскользнул мимо прикрывавшего его главаря и распахнул переднюю дверь. Перед тем как соскочить на рельсы, он присел. Главарь решительно кивнул бандиту, стоявшему в центре вагона, тот начал было поворачиваться, помедлил и послал воздушный поцелуй девице в шикарной шляпке. Затем весело зашагал в дальний конец вагона. Там он открыл дверь, слегка согнул колени и спрыгнул вниз.

Главарь взглянул на пассажиров, и Берри подумал, что тот собирается дать им последнее напутствие, сказать, как хорошо они себя вели…

— Всем оставаться на местах, — сказал главарь. — Не пытайтесь вставать. Сидите смирно.

Он нащупал ручку за спиной и распахнул переднюю дверь. Потом шагнул на подножку, и Берри подумал: вот оно, самое время, как только он повернется спиной, выхватывай пистолет и стреляй…

Главарь спрыгнул и исчез из виду. Прежде чем дверь захлопнулась, Берри краем глаза успел заметить на рельсах низкорослого бандита. Тот держал в руках что-то вроде куска трубы, и тут Берри осенило: он понял, что сейчас должно произойти с поездом, как бандиты собираются избавиться от погони. Да, такое пресса явно назовет блестящим и талантливо организованным побегом.

Он и сам не понял, что делает. Пока что он продолжал сидеть, а не бежал вдоль вагона с пистолетом в руке. Вагон со скрежетом тронулся, что-то его подхватило, пронесло мимо центральных стоек и швырнуло почти в конец салона. Рука нащупала металл дверной ручки. Он стиснул её и распахнул дверь. Потом взглянул на убегающие назад рельсы и подумал: ты же был парашютистом, знаешь, как нужно приземляться. А потом подумал: ещё есть время вернуться.

Он прыгнул, рухнул на пути и на миг почувствовал пронзительную боль, а потом погрузился во мрак.

Центральная диспетчерская

Когда красные огоньки на экране центральной диспетчерской показали, что Пелхэм Один Два Три тронулся с места, Марино воспринял это довольно спокойно.

— Поехали, — вздохнул он.

Через несколько секунд это сообщение передали по радио из штаб-квартиры полиции во все патрульные машины.

Одновременно с Марино миссис Дженкинс невозмутимым тоном сообщила лейтенанту Гарберу:

— Пелхэм Час Двадцать Три тронулся с места и уже прошел сто футов к югу.

Пешие полицейские и патрули на машинах в связи с новым развитием событий были приведены в боевую готовность.

Вся масса преследователей, как на земле, так и под землей, двинулась к югу, словно привязанная невидимыми нитями к поезду Пелхэм Час Двадцать Три.

Райдер

Лонгмен ужасно нервничал и даже споткнулся, когда дернул трубу. Но когда поезд тронулся, отскочил и удержал её в руках. Райдер оттащил его от путей и втолкнул под защиту стены, обхватив рукой за дрожащие плечи. В это время вагон с грохотом и лязгом пронесся мимо.

Райдер забрал трубу из обмякших рук Лонгмена и швырнул её на рельсы. Она ударилась о колонну и откатилась в сторону. Стивер и Уэлкам уже ждали, прижавшись к стене туннеля.

— Пошли, — скомандовал Райдер.

Не тратя времени, чтобы убедиться, нет ли кого позади, он зашагал на юг и остановился в круге света, падавшего через аварийный выход. Остальные поспешили к нему присоединиться.

— Давайте поживее, — поторапливал Райдер. — Вы знаете, что нужно делать.

— Мне кажется, я видел, как что-то выпало, — сообщил Стивер. — Из дальнего конца вагона.

Райдер взглянул вдоль путей. Свет фонарей удалявшегося вагона слабел.

— На что это было похоже?

Стивер пожал плечами.

— Что-то большое. Мелькнуло, как тень. Возможно, человек. Но я не слишком уверен.

— Если кто-то выпал из вагона, он уже готов для бальзамирования, — хмыкнул Уэлкам и поднял свой автомат. — Хотите, посмотрю? Если там кто-то есть и он ещё жив, я с ним покончу.

Райдер снова глянул вдоль путей. Там ничего и никого не было видно. Он посмотрел на Стивера. Разыгрались нервы? Ему и раньше приходилось видеть, как напряжение вызывает видения даже у таких выдержанных и лишенных воображения типов, как Стивер. Ночные патрули нередко поднимали ложную тревогу, хотя никто им не угрожал. Просто часовых пугали тени. Да, такое вполне могло случиться и со Стивером, особенно если принять во внимание его ранение и слабость от потери крови…

— Забудем, — решил Райдер.

— За весь день я шлепнул только одного, — заметил Уэлкам. — И не прочь поставить на прикладе ещё одну зарубку.

— Нет, — повторил Райдер.

— Нет, — передразнил его Уэлкам. — А предположим, я решу, что мне этого хочется?

— Мы теряем время, — буркнул Райдер. — Пора.

— Все по плану, верно? — съехидничал Уэлкам.

— Ты уверен, что впереди чисто? — спросил Лонгмен, подбородком показав вперед. — Что там нет полиции?

— Да, уверен, — кивнул Райдер. — Они гонятся за поездом. — Он заметил в своем голосе нетерпение и помолчал. — Готовы? Я даю команду.

— Команду, — хмыкнул Уэлкам. — Мы как цыплячье дерьмо.

Райдер не обратил на него внимания. Следовало точно придерживаться плана, другого пути не было. Во время репетиции, когда каждый был предоставлен самому себе, то один, то другой спотыкались на деталях, поэтому он предложил следовать строго расписанной процедуре. Еще он решил не входить пока в шахту аварийного выхода, учитывая, что какой-нибудь прохожий, заглянув через решетку над аварийной лестницей, может их увидеть или услышать.

— Автоматы, — напомнил Райдер и положил свое оружие на пути. Стивер и Лонгмен поступили также, но Уэлкам продолжал держать свой автомат в руках, нежно его поглаживая.

— Давай, Джо, — сказал Стивер, — тебе придется работать двумя руками.

— А ты кто такой, помощник капитана? — буркнул Уэлкам, но неохотно положил свой автомат.

— Шляпы и маски, — сказал Райдер.

Появление на свет физиономий вызвало небольшой шок, и Райдер подумал: они кажутся менее реальными чем маски. Это его удивило, и когда Уэлкам заговорил, он услышал словно эхо своих мыслей.

— Должен кое-что сказать, — заметил Уэлкам, — в масках все вы смотритесь гораздо лучше.

— Переодевайтесь, — скомандовал Райдер.

Теперь он убрал с лица куски ваты, а Лонгмен снял очки. Стиверу осталось только снять седой парик, а Уэлкаму — удалить усы и тщательно приклеенные бакенбарды.

— Плащи, — напомнил Райдер. — Снять, перевернуть и надеть снова.

Каждый дождевик был снабжен подкладкой из другого материала. У Уэлкама оказался светло бежевый макинтош, у Стивера — серый с меховым воротником. Плащ Лонгмена был из коричневого твида в елочку, а его собственный — из крапчатого с проседью донегальского твида. Райдер пристально наблюдал, как все вывернули плащи и тщательно застегнули их на все пуговицы поверх раздувшихся жилетов с деньгами.

— Шляпы.

Все достали из карманов шляпы. Уэлкаму досталась шляпа для гольфа с низкой тульей иссиня-черного цвета с узкой лентой в полоску — красную и цвета морской волны. Шляпа Стивера была серой, с короткими загнутыми вверх полями, Лонгмена — серой и ворсистой, а его собственная — спортивной коричневой шапочкой с небольшим козырьком.

— Перчатки.

Все достали и натянули перчатки.

— Пистолеты в карманах плащей? Проверьте. — Он подождал. — Хорошо. Бумажники. Покажите удостоверения личности и полицейские жетоны.

Он надеялся, что ими не придется воспользоваться. Но вполне возможно, что на месте действия окажется несколько полицейских, которые начнут задавать вопросы. Если так случится, нужно будет заявить, что они из отряда полиции, занявшего туннель, и предъявить полицейские удостоверения, которые обошлись им даже дороже автоматов.

— Нельзя ли поживее? — нервничал Лонгмен.

— Этот тип боится собственного чиха, — съязвил Уэлкам.

— Почти все, — сказал Райдер. — Поднимите автоматы, выньте магазины и положите их в карманы. Теперь снова положите автоматы. — Это была всего лишь простая предосторожность, он не хотел оставлять у себя за спиной заряженное оружие.

Все четверо нагнулись за автоматами, но только трое начали вынимать магазины.

— Только не я, — ухмыляясь, заявил Уэлкам. — Я прихвачу своего скорострельного дружка с собой.

Центральная диспетчерская

В тишине зала прозвенел голос Марино:

— Пелхэм Час Двадцать Три только что прошел Четырнадцатую улицу и движется к станции Астор-плейс.

— Можно что-нибудь сказать о его скорости?

— Ну, — протянул Марино, — он идет не слишком быстро. Видимо, на одной из нижних передач.

— Что это значит?

— Примерно тридцать миль в час. Смогут патрульные машины следовать за ним, учитывая уличное движение?

— Нам нет нужды это делать. Патрульные машины расставлены по всему маршруту. Они подключатся, как только поезд окажется в их районе.

— Сейчас они миновали примерно половину пути между Четырнадцатой улицей и Астор-плейс.

— Хорошо. Продолжайте держать меня в курсе.

Мозговой центр

В центре связи радист-оператор передал сообщение лейтенанту Гарберу. Тот прочел его, одновременно слушая миссис Дженкинс. Постовой транспортной полиции сообщал с Четырнадцатой улицы, что Пелхэм Час Двадцать Три прошел станцию без остановки.

— Пелхэм Час Двадцать Три сейчас примерно в ста пятидесяти футах к югу от станции на Четырнадцатой улице.

По мягкому, хорошо поставленному голосу лейтенант Гарбер представил себе миссис Дженкинс гибкой и стройной блондинкой чуть за двадцать.

— Милая, продолжайте подкармливать меня информацией, — проворковал он.

Клайв Прескот

Сидя за пультом начальника дистанции в центре управления, Прескот отказался от попыток связаться с Пелхэм Час Двадцать Три по радио. Он слушал голос миссис Дженкинс, доносившийся из динамика, и пытался представить себе его обладательницу. Тридцать пять лет, кожа цвета кофе с молоком, разведенная, спокойная, опытная и милая. Он представил себе, как она умело его утешит, и тотчас упрекнул себя в неверности собственной жене.

— Продолжает двигаться в нижнюю часть города, по оценкам — на одной из нижних передач.

Это не имело смысла, — подумал Прескот. Каждый дюйм их пути контролировался, так что непонятно, как бандиты надеются уйти от преследования? Это было просто глупо. Но кто сказал, что преступники умные люди? Хотя до сих пор они не сделали ни единой ошибки.

Он повернулся к пульту.

— Пелхэм Час Двадцать Три. Центр управления вызывает Пелхэм Час Двадцать Три…

Анита Лемойн

Через минуту, — подумала Анита Лемойн, — у меня начнется истерика. Неужели эти идиоты не умеют считать? Все талдычат о том хиппи, что выпрыгнул из вагона, даже этот старый щеголь, который мнит себя умнее всех.

— Все дело в толчке, — твердил старик. — Из-за такого толчка он не мог остаться в живых.

Кто-то спросил:

— Что его заставило это сделать? — и тут же сам себе ответил: — Наркотики. Ими накачиваются, потом совершают безумные поступки и погибают.

— Куда нас везут? — спросила мать двух мальчиков. — Как вы думаете, скоро нас выпустят? Ведь они обещали?

— До сих пор, — кивнул старик, — они держали слово.

Анита с криком вскочила на ноги.

— Неужели вы, дураки чертовы, считать не умеете? Ведь все четверо сошли. И этот паршивый поезд никто не ведет!

Старик на какой-то миг ошеломленно замолчал, но потом покачал головой и улыбнулся.

— Дорогая моя, если бы все они сошли, поезд остановился бы. Кто-то должен быть в кабине, чтобы вести поезд.

Взгляд Аниты торопливо перебегал с одной растерянной физиономии на другую, пока не остановился на лице матери мальчиков. Должно быть, та уже проделала нехитрые расчеты, — подумала Анита, — похоже, до неё дошли мои слова.

Мамаша, как бы подтверждая это, сдавленно вскрикнула и Анита подумала: Если уж это не убедит остальных, тогда их ничто не убедит.

Глава 21

Том Берри

Отец отчитывал Тома Берри его какой-то проступок, которого он не совершал, и отчитывал таким ледяным тоном, что кровь стыла в жилах. Мать заступалась за него, но её голос звучал как-то странно и смахивал на мужской. Он открыл глаза, и боль прогнала видение, хотя голоса продолжали звучать.

Он лежал у колонны в стороне от путей. Его ранили. Болели голова, плечи, грудь… Том поднес руку ко губам; те опухли и кровоточили. Пальцы перебрались к носу; оттуда что-то медленно сочилось, стекая на верхнюю губу. Он потрогал голову и обнаружил большую шишку.

Голоса продолжали его беспокоить. Он приподнял голову на пару дюймов и обнаружил их источник.

Расстояние во тьме туннеля определить было сложно, но он достаточно ясно видел всех четверых бандитов. Те стояли у стены и раздевались. Теперь на них больше не было нейлоновых масок, лица как-то странно освещала голая лампочка возле аварийного выхода: выступающие носы и уши были освещены ярко, остальные части лиц оставались в глубокой тени. Говорил в основном главарь. Постепенно Берри начал понимать, что они делают. Поменялись шляпы и дождевики — вот и маскировка. Теперь, когда вся полиция гонится за поездом, они выйдут через аварийный выход и просто растворятся в толпе.

Револьвер… Он держал его, когда прыгал с поезда. Но потом тот вылетел у него из рук. Том приподнялся на локте, чтобы поискать оружие, и тут же, испугано спрятался за колонну. Его могли заметить, могло выдать белое пятно лица. Но лицом к полу туннеля револьвер не найти. Наплевать… Он всегда сможет достать другое оружие, но не другую голову.

Он застонал, и тут же поспешно подавил стон. Почему он здесь? Зачем он прыгал? О чем он думал?

Четверо террористов заспорили. Нет, спорили только двое. Он понял, что сердитый голос принадлежит тому смуглому жеребцу. А холодный и несгибаемый — главарю. Остальные двое молча наблюдали.

Бандиты поссорились? Похоже, сейчас они схватятся за автоматы. Если это произойдет, он не колеблясь поползет туда и их повяжет.

— Мужики, даже если вы мертвые, вы арестованы. Каждому разрешается один телефонный звонок, а сейчас я по решению Верховного суда зачитаю вам ваши права…

Где же оружие? Должно быть где-то в здесь. Где мой револьвер?

Том принялся шарить по грязному полу туннеля.

Заместитель главного инспектора Даниельс

Слабый прямоугольник света, обозначавший поезд Пелхэм Час Двадцать Три покачивался и расплывался. Даниельс потер глаза.

— Они только что тронулись, — заметил машинист.

— Ну, тогда какого черта мы ждем? — закричал Даниельс.

— Вашего сигнала, вы же сами сказали. Шеф, вы сломаете мне руку. В таком состоянии я не смогу вести поезд.

Даниельс ослабил хватку.

— Поехали. Только не слишком быстро.

— Они чертовски самоуверенны и не теряют времени, — машинист толкнул ручку контроллера, и вагон медленно пополз вперед. — Похоже, теперь они прибавили ходу. Видите, как быстро зеленые огни переключаются на красные? Уверены, что нам по-прежнему следует двигаться так медленно?

— Я не хочу, чтобы нас заметили.

— На такой скорости нас наверняка не заметят. А вот мы их потеряем.

— Тогда, черт возьми, поезжайте быстрее.

— Быстрее, — буркнул машинист. — А я что делаю?

Он передвинул контроллер, и поезд рванулся вперед, но только на миг. Тут же под передними колесами что-то лязгнуло и весь туннель словно взорвался. Заднюю часть вагона подбросило, какую-то долю секунды она висела в воздухе, прежде чем тяжело рухнуть обратно на пути. Тяжелые колеса соскочили с рельсов и двинулись прямо по полотну дороги. Вагон ужасно покачнулся и подпрыгнул, и хотя машинист изо всех сил нажал на тормоза, миновал ещё с полдюжины колонн, прежде чем остановился в скрежете металла и облаке пыли.

— Сукин сын, — выругался машинист. Сидевший рядом Даниельс обхватил руками голову. Глаза его были закрыты, тонкая струйка крови вытекала из-под волос и медленно растекалась по лбу.

Потом Даниельс оттолкнул машиниста и вышел из кабины. Прислонившись к двери, чтобы устоять на ногах, он осмотрел вагон. Ему казалось, что все кричат. Полдюжины полицейских валялись на полу. Всюду было разбросано оружие. Едкий дым лениво заполнял салон.

Даниельс наблюдал, как его люди поднимаются, но чувствовал себя странно отстраненным от происходящего. Один полицейский катался по полу, тоненько вскрикивая и сжимая коленную чашечку.

— Помогите ему, — приказал Даниельс. Он хотел сказать ещё что-то, но мысль ускользнула. Голове его здорово досталось. Она не болела, но не давала притронуться даже кончиками пальцев.

— Вы ранены, сэр? — крепыш-сержант спрашивал очень спокойно. — Что случилось, сэр?

— Мы нарвались на мину, — сказал Даниельс. — Сержант, велите вашим людям сесть. Эти поганые япошки поставили мину, и наш вагон сошел с рельсов.

Его удивил любопытный взгляд, который бросил на него сержант. Этот парень был слишком молод, чтобы успеть попасть на большую войну, он не понимал, что такое мины, и не знал вонючего запаха разорвавшейся гранаты.

— Я хотел сказать, — не отставал сержант, — что нам делать? Какие будут приказания, сэр?

— Наш вагон сошел с рельсов, — повторил Даниельс. Его мысли путались. — Я посмотрю, что там. Оставайтесь на местах.

Он шагнул в кабину. Машинист откинул свой металлический стул и восседал на нем, качая головой.

— Доложите о происшествии, сержант, — приказал Даниельс. — Выясните, как скоро инженерный отряд сможет поставить вагон на рельсы или обеспечить нас другим транспортом.

— Команде ремонтников понадобится часа два, а то и больше, чтобы навести тут порядок, — заметил машинист. — А почему вы говорите мне «сержант»? Шеф, да у вас контузия!

— Хватит спорить, сержант. Включайте радио и докладывайте.

Он вышел в вагон и распахнул переднюю дверь. Когда Даниельс пригнулся, чтобы спрыгнуть вниз, сержант, который только что с ним разговаривал, спросил:

— Сэр, помощь не нужна?

Даниельс улыбнулся и покачал головой. Симпатичное новое поколение, испорченное автомобилями, напарниками и компьютерами. Они не понимают, что ветераны вели свои бои в одиночку и не испытывали при этом страха и не слишком остерегаясь стрелявших в них негодяев. Он спрыгнул на рельсы, едва не потеряв равновесия, но быстро выпрямился. Затем, заложив руки за спину, медленно и внимательно осматриваясь по сторонам, зашагал, чтобы принять свой бой.

Райдер

В первый раз после того, как они покинули вагон, Райдер молча посмотрел на Уэлкама, прислушался к доносившимся из туннеля звукам шелесту, скрипу, эху, легким вздохам сквозняка. Стивер с Лонгменом выжидательно смотрели на него.

— Повторяю, — произнес он. — Вынимаем магазины.

Почти одновременно со Стивером и Лонгменом он вынул свой магазин и положил его в левый карман плаща. Уэлкам, улыбаясь, покачал головой.

— Я уже готов, — сказал он. — Мы с автоматом — не разлей вода.

— Ты его не возьмешь, — все ещё мягко повторил Райдер.

— Мой друг останется со мной. Старый испытанный боец нам пригодится, если появится полиция.

— Главная задача нашего плана — в том, чтобы уйти отсюда незамеченными. С автоматом в руках тебе этого не сделать.

Этот аргумент, причем дословно, повторялся уже несколько раз за последние недели, и в конце концов Уэлкам уступил — или казалось, что уступил.

— Я не понесу его в руках. — Уэлкам взглянул на Стивера и Лонгмена, как бы ища подтверждения, что в споре он выиграл, — я спрячу его под плащ.

Снова завел старую пластинку, — подумал Райдер.

— Автомат под плащом не спрячешь.

— Это безумие! — взорвался Лонгмен. — Нужно сматываться.

Лицо Стивера оставалось безучастным, не выражало ни раздражения, ни поддержки. Лонгмен снова начал обливаться потом. Уэлкам, все ещё продолжая улыбаться, наблюдал за жесткими сузившимися глазами Райдера.

— Так ты оставишь автомат? — спросил тот.

— Нет, генерал, черт бы меня побрал.

Он ещё продолжал улыбаться, когда Райдер выстрелил через карман и попал ему в горло. Выстрел был почти беззвучным — его заглушил грохот взрыва в северной части туннеля. Уэлкам рухнул. Лонгмен привалился к стене. Уэлкам лежал на спине, ноги его дергались, он поднес левую руку к горлу, и пальцы окрасились красным. Его шляпа откатилась в сторону, длинные черные волосы упали на лоб. В правой руке он все ещё сжимал автомат, и Райдер пинком отбросил оружие в сторону. Потом наклонился, вынул магазин и положил его в карман. Лонгмен скорчился у колонны, его мучительно рвало.

Райдер наклонился ещё раз, чтобы ближе посмотреть на Уэлкама. У того глаза были закрыты, кожа стала цвета старой бумаги, дыхание частило. Райдер достал свой автоматический пистолет и приставил его к голове Уэлкама, взглянув при этом на Стивера.

— Он может прожить достаточно долго, чтобы все рассказать, — пояснил он и нажал курок. От удара пули голова Уэлкама дернулась, в сторону отлетел кусок окровавленной кости. Райдер снова заглянул в лишенное какого бы то ни было выражения лицо Стивера.

— Помоги Лонгмену взять себя в руки.

Сам он расстегнул плащ Уэлкама и отвязал жилет с деньгами. Края одного пакета обагрились кровью. Чтобы снять жилет, Райдеру пришлось потянуть его за один конец и перевернуть Уэлкама вниз лицом. К северу от них между путями и сводом туннеля висело тяжелое облако пыли и дыма.

Стивер придержал Лонгмена, обхватив рукой за талию, и вытер его плащ носовым платком. Лонгмен выглядел совершенно больным. Лицо его стало совсем бесцветным, покрасневшие глаза слезились.

— Расстегни ему плащ, — велел Райдер.

Лонгмен беспомощно стоял, пока Стивер сражался с пуговицами его плаща. Когда Райдер шагнул к нему с жилетом в руках, лицо Лонгмена исказилось от ужаса.

— Мне? — спросил Лонгмен. — Почему мне? — и Райдер понял, что его страх перешел все границы разумного и что сейчас он боится всего на свете.

— Ты из нас самый худой. Два жилета у тебя под плащом будут незаметны. Подними руки и расставь их в стороны.

Оборачивая жилет вокруг Лонгмена и завязывая тесемки, Райдер с величайшим трудом вынес запах рвоты и ужаса. Но продолжал методично работать, ощущая, как вздрагивает от прикосновений истекающее потом тело Лонгмена. Когда жилет был надежно закреплен, он застегнул Лонгмену плащ.

Чтобы что-нибудь сказать, Стивер произнес:

— А неплохо мы рванули поезд!

— Да, — Райдер оглядел Лонгмена. — Все в порядке. Думаю, нам пора выбираться наверх.

Начальник окружной полиции

— Меня беспокоит тот рывок, который они сделали к Юнион-сквер, — заметил начальник полиции. — Мы так не договаривались. Это меня беспокоит.

Они мчались в нижнюю часть города, выла сирена, машины спешно прижимались к бровке тротуара, освобождая им дорогу.

Комиссар продолжал развивать предыдущую мысль.

— Они понимают, что мы в состоянии проследить за каждым их движением. Знают, что на поверхности мы перекрыли каждый дюйм. Но складывается впечатление, что это их не беспокоит. Вряд ли они настолько глупы, скорее наоборот.

— Да, — согласился начальник полиции. — Именно это я и имел в виду. Рывок к Юнион-сквер. Якобы для того, чтобы избавиться от полицейской засады в туннеле. Но почему?

— Они не любят полицейских.

— Они прекрасно знали, что наши люди давным-давно в туннеле, и особенно не возражали. Но почему сейчас?

Начальник полиции замолчал так надолго, что комиссар нетерпеливо переспросил:

— Ну, и почему?

— На этот раз они не хотят, чтобы мы видели, что они делают.

— А что они делают?

— Они не обращают внимания на то, что мы их преследуем — правильно? Фактически они хотят, чтобы мы следовали за поездом всю дорогу — правильно?

— Хватит ходить вокруг да около, — буркнул комиссар. — Если у вас есть версия, выкладывайте.

— Моя версия, — продолжил начальник округа, — состоит в том, что в поезде их нет.

— Я так и думал. Но как может поезд двигаться, если их там нет?

— В том-то и хитрость. Если этого не считать, все остальное вполне разумно. Все преследователи мчатся на юг, а они остаются неподалеку от Юнион-сквер и выходят наружу через один из аварийных выходов. Как вам понравится такая мысль — трое сошли, один остался, чтобы вести поезд?

— Самоотверженный преступник приносит себя в жертву ради остальных? Чарли, вам когда-нибудь такие встречались?

— Нет, — признался начальник округа. — Логичнее предположить другое. Допустим, они придумали что-то такое, что позволяет поезду двигаться, когда в кабине никого нет.

— Если они это сделали, — возразил комиссар, — то проиграли. Даниельс преследует их в экспрессе. Он их заметит.

— А может быть и нет. Они могут спрятаться, пока он не проедет мимо, — начальник округа покачал головой. — Неожиданный ход.

— Ну? — спросил комиссар. — Вы хотите проверить свое подозрение?

— Да, сэр, — кивнул начальник округа. — С вашего разрешения.

Комиссар кивнул. Начальник округа наклонился к водителю.

— Остановись на следующем перекрестке. Развернись и поезжай обратно к Юнион-сквер.

Заговорило радио.

— Сэр, машинист поезда, в котором находится заместитель главного инспектора Даниельс, сообщает, что их поезд сошел с рельсов. В результате взрыва на путях.

Комиссар спросил о жертвах, ему доложили, что один полицейский ранен, но не слишком серьезно.

— Вот в чем была цель их рывка. Они не хотели, чтобы кто-нибудь был рядом, когда они минировали путь.

— Не нужно разворачиваться, — махнул начальник округа шоферу. — Езжайте дальше.

Старик

Вспомнив былое, старик поднял руку (ту самую руку, которая когда-то твердо правила, требуя послушания в доме и подхалимства на фирме):

— Тихо. Замолчите все.

Он немного помолчал чтобы насладиться ужасом на обращенных к нему лицах. Но прежде чем успел заговорить, снова потерял над ними контроль. Театральный критик неловко шагнул вперед и попытался повернуть ручку кабины машиниста. Потом принялся барабанить в дверь. Та дребезжала, но не поддавалась. Критик запыхался, плюнул и вернулся на место.

Они влетели на станцию. Была ли это Бликер-стрит? А может быть, уже Спринг-стрит, — он не успел прочитать название. Некоторые пассажиры опустили оконные стекла и кричали, умоляя толпу на платформе о помощи. Толпа что-то злобно орала в ответ. Кто-то швырнул свернутую газету, она ударилась об окно, развернулась и упала обратно на платформу, рассыпавшись дождем страниц.

— Друзья мои… — Старик встал и ухватился за металлический поручень. — Друзья мои, ситуация не так плоха, как вам кажется.

Негр фыркнул в окровавленный носовой платок (мой носовой платок, подумал старик), но остальные внимательно смотрели на него.

— Прежде всего, нам больше не нужно бояться этих мерзавцев. — Трое или четверо настороженно повернулись к двери кабины. Старик улыбнулся. — Как уже сказала нам юная леди, мерзавцы сошли с поезда. До свидания и удачи.

— Тогда кто же ведет поезд?

— Никто. Каким-то образом они заставили его двигаться.

— Но мы все погибнем! — истерично закричала мать двух мальчиков.

— Вовсе нет, — возразил старик. — Я должен признать, сейчас наш вагон стремительно мчится, но это только временно. Исключительно временно.

Вагон въехал в разворот и сильно накренился, колеса заскрежетали, сопротивляясь стремлению вагона сойти с рельсов. Пассажиры повалились друг на друга. Старика, отчаянно вцепившегося в поручень, приподняло над полом. Негр вытянул окровавленную руку и удержал его. Поезд вновь выехал на прямую.

— Спасибо, — кивнул старик.

Негр не обратил на него внимания. Наклонившись в проход, он ткнул пальцем в чернокожих посыльных. Их лица были пепельно-серыми.

— Братья, вам предоставляется последняя возможность показать себя мужчинами.

Подростки удивленно переглянулись, и один спросил:

— О чем это вы?

— Будьте черными мужчинами, братья. Покажите этим жалким людишкам, что вы — мужчины. Самое худшее, что может с вами случиться — всего лишь смерть.

Один из подростков так тихо, что голос его был едва слышен за грохотом поезда, сказал:

— А этого мало?

Девица в шляпке приподнялась над сидением.

— Ради Бога, прекратите пороть чушь, и выбейте кто-нибудь эту чертову дверь.

— Леди и джентльмены, — старик снова поднял руку. — Выслушайте меня. Так получилось, что я кое-что знаю о подземке и хочу сказать вам, что нам вовсе нечего беспокоиться.

Он понимающе улыбнулся, когда взволнованные, но вновь обретшие надежду пассажиры снова повернулись к нему. Именно так смотрели на него сыновья, когда просили новые перчатки для бейсбола, так смотрели его служащие, прося поддержки и защиты. В самом деле, как бы ни шли дела, но он никого не увольнял.

— Тормозные башмаки, — сказал он. — Наше метро любят называть самой безопасной дорогой в мире. На путях установлены тормозные башмаки. Когда поезд проезжает на красный свет, тормозные башмаки автоматически включаются и поезд останавливается. Вот так. Скоро мы проедем на красный свет, сработает автоматика и поезд сразу встанет.

Центральная диспетчерская

— Поезд Пелхэм Час Двадцать Три прошел станцию Кенел-стрит. Продолжает двигаться с прежней скоростью.

В звенящей тишине, нарушаемой только голосом миссис Дженкинс, Марино наслаждался неспешной профессиональной твердостью своего тона.

— Я вас понял, — подтвердил диспетчер из полиции Нью-Йорка. — Продолжайте держать нас в курсе.

— Роджер, — окликнул Марино. — Еще четыре станции, и они окажутся на Саут-Ферри.

Глава 22

Том Берри

При первых раскатах взрыва Том Берри скорчился, как младенец во чреве, и наставил себе ещё один фонарь. К тому же коленом он врезался во что-то твердое. Растирая колено, он приподнял голову на пару дюймов и заметил одного из бандитов, лежащего навзничь на путях. Это был итальянец, и Берри решил, что тот погиб во время взрыва. Потом увидел, как главарь возится с его плащом, и понял, что взрыв ту не при чем, просто вожак застрелил итальянца, выстрелив через карман.

Неожиданно с отчаянной надеждой Берри вспомнил о предмете, на который напоролся коленом. Он торопливо пошарил по грязному полу и нашел свой револьвер.

Теперь он перевернулся на живот, все ещё укрываясь за колонной, и прижал короткий ствол револьвера 38-го калибра к левому запястью. Хотел было взять на мушку главаря, но тот исчез. Потом появился снова и склонился над телом итальянца. Берри услышал, как он выстрелил, и увидел, как дернулась у бедняги голова. Главарь расстегнул плащ убитого и что-то снял с тела. Жилет с деньгами? Берри видел, как он пристроил жилет на плечи коротышке и закрепил его.

У Берри возникли проблемы со зрением. Он на мгновение закрыл глаза и крепко сжал веки, чтобы избавиться от застилавшей их пленки. Когда он вновь открыл их, маленький бандит уже исчез в отверстии в стене туннеля, коренастый сообщник готов был последовать за ним. Берри прицелился в его широкую спину и нажал курок.

Коренастый бандит конвульсивно дернулся, а потом опрокинулся навзничь. Том поспешно сменил прицел, разыскивая главаря, но тот исчез.

Анита Лемойн

Анита Лемойн, едва удерживаясь на ногах, направилась в голову вагона. За её спиной как новоявленный пророк продолжал разглагольствовать старик. Анита за что-то ухватилась, чтобы не упасть, и выглянула в окно. Рельсы, туннель, колонны проносились мимо, словно увлекаемые назад мощным пылесосом. Как оазис света мелькнула станция, забитая народом. Какое-то двойное название. Бруклин-бридж-Уорт-стрит? Еще три-четыре станции до конечной — Саут-Ферри. А что потом?

— Я никогда не думал, что эти штуки могут так мчаться.

Рядом с ней стоял театральный критик. Взъерошенный крупный мужчина тяжело дышал, словно поддерживать собственный вес ему удавалось с трудом. Лицо его заливал алкогольный румянец, голубые глаза смотрели одновременно невинно и понимающе. Что означает, — подумала Анита, — что невинность большей частью показная, а понимание не удается полностью скрыть.

— Боитесь? — спросил он.

— Вы же слышали, что сказал старик. Он в таких вещах, похоже, разбирается. По крайней мере, так он утверждает.

— Мне просто хотелось узнать… — глаза смотрели ещё невиннее, чем прежде, он слегка придвинулся. — Вы когда-нибудь работали в театре?

Ох уж эти мужики. Ну, ладно, может быть, это поможет скоротать время.

— Два года.

— Я так и подумал. — Дыхание немного успокоилось. — Мне много чего приходится видеть, но я знал, что видел вас на сцене. Только не знаю где.

— Вам случалось бывать в Кливленде, штат Огайо?

— Конечно. Вы там работали?

— Знаете маленький Театр драгоценностей? Я там служила. Билетершей и продавщицей поп-корна.

— Вы шутите.

Критик рассмеялся и воспользовался рывком вагона, чтобы отвесить ей солидный шлепок по заду. Чисто машинально она ответила легкой усмешкой, отчего он снова засопел.

— Кто в такой момент станет шутить? Через пять минут мы все можем отправиться на тот свет.

Он отшатнулся.

— Вы не верите старику? Что красный сигнал светофора нас остановит?

— Конечно, верю. — Она ткнула пальцем в окно. — И ищу красный сигнал. Но повсюду одни зеленые.

Анита приложилась задом к критику и поднажала. А почему бы и нет? Может быть, это вообще в последний раз. Она выгнула спину и ощутила ответную реакцию. Позволив пару раз себя пихнуть, чтобы собеседник заинтересовался, она продолжала смотреть на проносящийся мрачный ландшафт. Они миновали Фултон-стрит и снова нырнули в туннель. Впереди, насколько она видела, все светилось зеленым.

Полицейский Рот

Едва поезд миновал станцию Фултон-стрит, полицейский Гарри Рот позвонил в штаб-квартиру.

— Вагон только что промчался мимо.

— Ладно, спасибо.

— Послушайте, я хочу рассказать одну странную вещь…

— Как-нибудь в другой раз.

— Нет, я хочу сказать. Вы знаете, в чем дело? Я не увидел, кто ведет поезд.

— Какого черта, о чем вы?

— Я никого не видел в кабине машиниста. Похоже, лобовое стекло выбито, и в кабине никого нет. Я стоял на самом краю платформы и все равно никого не увидел. Вот так-то.

— Разве вы не знаете, что поезда сами двигаться не могут? Там есть специальное устройство блокировки в отсутствие машиниста.

— Да, и все таки…

— Вы в самом деле думаете, что в кабине никого не было?

— Может быть, он пригнулся.

— А, пригнулся… Конец связи.

— Я-то знаю, что я видел, — буркнул полицейский Рот. — Если мне не верят, то черт с ними. Жаль, конечно.

Райдер

Колонна служила надежным укрытием для обороны, но обороняться было не в правилах Райдера. Человека, который только что стрелял, нужно убрать, и причем быстро, если он собирается воспользоваться аварийным выходом.

Когда прозвучал выстрел, он действовал совершенно инстинктивно. Понимая, что не сможет сбросить тело Стивера и нырнуть в аварийный выход до второго выстрела, отскочил в сторону и скрылся за колонной. Стреляли с юга; на путях он никого не видел, так что разумно было предположить, что противник тоже прячется за колонной. Райдер не стал тратить времени на размышления о личности противника или предаваться угрызениям совести. Был тот полицейским или пассажиром, который, по мнению Стивера, спрыгнул с поезда, это не имело отношения к проблеме, которую предстояло решить.

Он взглянул в сторону аварийного выхода. Лонгмен стоял возле лестницы и смотрел на него. Райдер торопливо махнул в его сторону, потом жестами приказал подниматься наверх. Но Лонгмен продолжал смотреть на него. Он снова самым решительным образом повторил свой жест. Лонгмен ещё какое-то время поколебался, затем повернулся к лестнице. Стивер лежал там, где упал. Он рухнул на спину с такой силой, что мог сломать позвоночник, даже если пуля этого не сделала. Глаза его были открыты, и лишь они жили на непроницаемом лице, так что Райдер понял, что тот парализован.

Выбросив обоих из головы, он вернулся к своей проблеме. Противник точно знал, где он находится, а он — лишь приблизительно. Его местонахождение следовало выяснить, и не оставалось ничего другого, как пойти на риск. Он проверил оружие и решительно шагнул из-за колонны. Тотчас грохнул выстрел, и Райдер выстрелил на вспышку. Прежде чем укрыться за колонной, он успел выстрелить ещё дважды. Потом напряженно вслушивался, надеясь уловить хоть какой-то звук, но напрасно.

Не имея возможности проверить, попал он или нет, оставалось только снова рисковать. Второй раз противника таким же трюком не обманешь, а времени для маневров не оставалось. Он метнулся из-за колонны и кинулся к следующей. Выстрелов не было. Либо он попал, либо противник ждет подходящего момента, чтобы стрелять наверняка.

Райдер побежал к следующей колонне. Выстрела не было. Он перебежал к третьей, и теперь увидел своего врага. Тот растянулся на путях, только ноги закрывала колонна. Райдер понял, что тот ранен. Он не мог оценить, насколько серьезно, но, по крайней мере, тот находился в сознании и пытался поднять голову. Не следует ждать подарков от судьбы, нужно пользоваться сложившимся преимуществом. Такое преимущество у него сейчас было, так что следовало его использовать.

Он шагнул из-за колонны, вышел на середину путей и направился к противнику. Тот вытянул правую руку, и Райдер увидел его револьвер на полу туннеля в нескольких дюймах от вытянутых пальцев. Противник увидел или услышал его и пытался дотянуться до оружия, но не смог.

Револьвер находился вне пределов его досягаемости.

Старик

Когда поезд Пелхэм Час Двадцать Три миновал станцию Уолл-стрит, пассажиры вновь заволновались и собрались вокруг старика.

— Так где же красные огни?

— Мы не остановимся! Мы все погибнем!

Мамаша издала пронзительный вопль, который проник старику в самое сердце. Точно такой же крик он слышал шестьдесят или шестьдесят пять лет назад, так кричала его мать, когда его брата, его старшего брата, сбил троллейбус.

— Будет красный, — закричал он. — Должен быть красный!

Он повернулся к девушке, стоявшей в голове вагона. Та покачала головой.

— Поезд остановится, — нерешительно повторил старик и понял, что его жизнь кончена. Остальные погибнут в катастрофе; он уже мертв из-за своей неудачи.

Том Берри

Первая пуля угодила Тому Берри в поднятую руку и выбила револьвер. Вторая попала ниже груди. Удар отбросил его влево на пути, где он и лежал, ощущая, как вытекает какая-то жидкость, которую отказывался признать собственной кровью.

Снова он потерял оружие. Тут было что-то от Фрейда. Он терял его, потому что хотел потерять? На этот раз на самом-то деле он его не потерял. Револьвер лежал на путях всего в паре футов от его руки и был прекрасно виден, но с тем же успехом он мог его потерять. До него не дотянуться.

Том видел, как к нему спокойно и неторопливо приближается главарь. Дуло пистолета смотрело в его сторону. С какой скоростью он движется? От этого зависит время, которое ему осталось. Главарь мог остановиться, тщательно прицелиться и его прикончить (в конце концов, он уже дважды попал с большего расстояния). Но Берри решил, что тот одержимый педант. Он должен нанести с ним покончить традиционным способом, приставив пистолет к виску, как сделал это со своим покойным сообщником-итальянцем. Можно было рассчитывать, что все будет сделано профессионально, без суеты и спешки. Просто короткая ослепительная красная вспышка — а потом тишина и покой. Правда, что хорошего в покое? Что такого уж чертовски хорошего в таком покое?

Он всхлипнул, когда вожак остановился над ним, и увидел его немодные черные башмаки. Главарь наклонился, Берри закрыл глаза. Будет ли она плакать обо мне?

Где-то в туннеле прогремел выстрел.

Патрульный Северино

На станции Боулинг-стрит транспортный патрульный Северино стоял так близко к раю платформы, что поезд Пелхэм Час Двадцать Три буквально оттолкнул его назад, обдав форму пылью и грязью. Он заглянул прямо в кабину и его доклад в штаб-квартиру был таким четким, кратким и лишенным всяких эмоций, что никто не усомнился в его правоте.

— В кабине никого нет. Повторяю, в кабине никого нет. Окно выбито, и в кабине никого нет.

Заместитель главного инспектора Даниельс

Голова у Даниельса все ещё кружилась. Это началось, когда он влетел носом в стекло кабины. На какой-то миг он снова оказался в прошлом — на острове Иводзима со своей частью, старым надежным 77-м полком, и японцы, черт бы их побрал, яростно бомбили их, и его друзья кричали, когда их доставали осколки. В следующий миг он снова оказался в туннеле подземки и почувствовал на лице зловонный ветер.

Но все-таки он шел в свой старый бой. Это случилось на Третьей авеню, где-то в тридцатые годы. Вокруг там было множество ирландцев, но большинство все-таки составляли армяне. В аптеке командовал Док Баджаян, в бакалейной лавке — Менджес, в магазинчике, который торговал продуктами с Ближнего Востока, заправлял Марадян. Есть эту пищу было невозможно слишком много перца и пряностей. Нет, Мерджес был грек… Там было множество людей из самых разных стран, и слишком мало знакомых имен на ослепительном песке острова Иводзима. Однажды в журнале он видел фото: могилы храбрых американских солдат 77-го полка, погибших на Иводзиме…

Из раны на лбу текла кровь. Ничего серьезного, даже не больно. Это его достала японская пуля?

Впереди шел человек. Даниельс нахмурился и прибавил шагу. Теперь он снова был на путях в туннеле подземки, и перед ним к югу между рельсами пути, по которому ходили местные поезда, медленно шел человек. Он знал в лицо из своего отряда всех, но этого узнать не мог. Ему не понравилось, как тот шел. Что он здесь делает так поздно ночью? Вроде ничего подозрительного, но сработал старый инстинкт полицейского, за целую милю чующего нарушителя порядка. Задержать и проверить, кто такой.

Человек на путях. Что-то держит в руках. Пистолет? Может быть. На его участке никому не позволено иметь пистолет. На участке бравого честолюбивого полицейского, прошедшего все ступеньки служебной карьеры до звания заместителя главного инспектора. Он вытащил собственный пистолет из кобуры. Увидел, как человек остановился. Посмотрел вниз. Наклонился над кем-то…

— Эй! Стоять! Оружие на землю!

Человек резко развернулся, Даниельс увидел вспышку выстрела. Он выстрелил в ответ, от грохота, разнесшегося по безмолвным полуночным улицам, в голове у него прояснилось, и он окончательно сориентировался. Шла перестрелка с вооруженным бандитом, ворвавшимся в салон Паули Райяна…

Райдер

Райдер ни о чем подумать не успел. Он умер мгновенно, ощутив на языке металлический привкус от пули 38-го калибра. Та вошла чуть ниже подбородка, раздробила зубы и нёбо, прошла через носоглотку и вонзилась в мозг.

Даниельс

Славная перестрелка, — подумал Даниельс, — как тридцать пять лет назад, когда он свалил вооруженного бандита, пытавшегося ограбить салон Паули Райяна. Он вспомнил свою первую награду, полученную за это дело, не считая того, что с тех пор Паули на каждое Рождество посылал ему ящик виски. Старик делал это пятнадцать лет, пока не умер и его дело не унаследовал образованный сынок, набитый возвышенными идеями, но не пожелавший затруднять себя выполнением заветов отца.

Здорово, что ему снова удалось. Но какого черта он делает в туннеле подземки?

Он подошел к упавшему навзничь противнику. Мертвые глаза смотрели в потолок туннеля. Туннеля? Даниельс наклонился. Что тут можно было увидеть — мертвый мужчина, прилично одетый, с обезображенным и окровавленным лицом. Ну, этот уже больше не будет стрелять в офицера полиции.

Даниельс повернулся к его жертве. Та тоже была вся в крови, но шевелилась. Длинные русые волосы рассыпались по плечам, голые ноги в грязных открытых сандалиях, рассчитанных на городские тротуары. Он опустился на колени и сказал мягким успокаивающим голосом:

— Мисс, через несколько минут подъедет карета скорой помощи.

Лицо сморщилось от боли, глаза сузились, губы разошлись, и Даниельс наклонился поближе, чтобы разобрать шепот. Но вместо слов раздался смех, неожиданно куда более низкий и громкий, чем можно было ожидать от юной девушки.

Глава 23

Клайв Прескот

Прескот не понимал, как может поезд двигаться, если рука машиниста не лежит на специальной блокировке, но прекрасно понял беспокойство, звучавшее в голосе лейтенанта Гарбера. Он бросил телефонную трубку и с криком помчался через зал.

— Поездом никто не управляет! — крикнул он в лицо Коррелу. — Его нужно срочно остановить!

— Поезд сам двигаться не может, — возразил Коррел.

— Говорю вам, он движется сам по себе. Они каким-то образом справились с контроллером, поезд движется сам. Не спорьте. Он уже недалеко от станции Саут-Ферри, а после этого свернет в сторону Боулинг-грин и врежется в хвост поезда, стоящего на станции. Можно переключить светофоры на красный и затормозить его? Ради Бога, поторопитесь!

— Господи, — воскликнул Коррел, и Прескот понял, что тот поверил. — Мы попытаемся его остановить, если хватит времени. — Он повернулся к пульту управления, и в это время из динамика донесся голос диспетчера с Невинс-стрит.

— Пелхэм Час Двадцать Три только что прошел станцию Саут-Ферри, и со скоростью тридцать миль в час повернул на разворот.

Прескот застонал, но Коррел неожиданно загадочно усмехнулся.

— Не беспокойтесь. Я этого сукина сына остановлю. — Его физиономия расплылась в широкой улыбке, он закатал рукава, воздел руки в воздух и сказал: — Быстро! Поезд Пелхэм Час Двадцать Три, начальник дистанции приказывает тебе остановиться!

Прескот бросился на Коррела и стал его душить.

Понадобились усилия четырех диспетчеров, чтобы оторвать его пальцы от шеи Коррела, и новые подкрепления, чтобы повалить и прижать к полу. Потом, когда трое уселись на него, а ещё двое держали его трясущиеся руки, ему объяснили, что такое временной сигнал.

— В разворотной петле есть устройство, регистрирующее скорость движения, — спокойно объяснял седовласый диспетчер с потухшей сигарой во рту. — Если поезд движется по дуге разворота слишком быстро, оно переключает светофор на красный, включает тормозные башмаки, и поезд останавливается.

Откинувшись в своем кресле, ставший центром внимания Коррел растирал горло и хрипло ругался.

— Он это знал, — седой диспетчер показал на Коррела. — Просто решил немного пошутить.

Ярость Прескота ослабла, но ещё не прошла.

— Именно потому я и пытался его задушить, — буркнул он. — Не выношу его шуток.

Начальник полиции

— Управление включено, в кабине никого нет? — переспросил начальник окружной полиции только что полученное по радио сообщение.

— Да, сэр. Все правильно, сэр.

Начальник округа наклонился вперед к водителю.

— Поворачивайте к Юнион-сквер. Гоните вовсю и забудьте про правила.

Когда машина буквально на двух колесах свернула направо, он признался комиссару:

— Мне следовало лучше соображать, а не отмахиваться от предчувствий. Они там.

— Были, — вздохнул комиссар. — Они нас обманули, Чарли.

— Гони, гони вовсю! — кричал начальник полиции.

— До нас туда придет не меньше дюжины машин, — заметил комиссар. — Но они тоже опоздают.

Начальник округа так стиснул кулаки, что побелели костяшки пальцев.

Анита Лемойн

Кто-то кричал на старика, и когда Анита Лемойн оглянулась, чтобы понять, что происходит, по крайней мере дюжина пассажиров перебралась в конец вагона. Театральный критик все ещё жался к ней, но она вдруг почувствовала, как его бушприт стремительно обвисает. Мужчина что-то буркнул и отошел. Она смотрела вслед, как он шагает к остальным.

Старик сидел, понурив голову, губы его дрожали. Какого черта он плачет? Неужели о себе и так и не появившихся красных огнях светофора разве он не прожил достаточно долгую жизнь? Рядом с ним, выпрямив спину и задрав подбородок, восседал воинственного облика негр; он перекинул ногу на ногу и небрежно ей покачивал. Отлично. По крайней мере, он сохраняет лицо. Мы с ним, гордый чернокожий жеребец и стареющая белая задница. Ах, да, ещё старая пьянчужка, та все ещё похрапывала, вся в грязи, и мечтала о грядущей бутылке. Прекрасное трио.

Поезд влетел на станцию Саут-Ферри, где на платформе его встретила уже знакомая картина: толпа сжимала кулаки и посылала им проклятья. Они снова нырнули во тьму туннели. И что теперь? Она заметила, как впереди туннель сворачивает, и поняла, что это значит. Они мчались слишком быстро, чтобы повернуть. Колеса сойдут с рельсов, поезд врежется в стену, в колонны…

Она пошире расставила ноги, крепко уперлась — и тут впереди вспыхнул красный свет, а под ним белый. В конце концов, старик оказался прав. Но было слишком поздно, они уже пошли на разворот…

Тут под ногами раздался страшный скрежет, её швырнуло вперед. Потом скрежет и крики донеслись из вагона. Но в окне все ещё мчалось назад — рельсы, колонны, стены… Наконец, вагон накренился и остановился.

Растерянная тишина в конце вагона сменилась радостным хором голосов. Анита облегченно вздохнула: ну, что же, все остались живы. Она повернулась и выглянула в дверь. Старик смотрел на неё и пытался улыбнуться.

— Ну, что же, юная леди, разве я не говорил, что поезд остановится?

Воинственный негр сунул испачканный кровью платок ему в руку.

— Старик, тебе лучше его сжечь, ведь на нем кровь негра.

Пьяньчужка что-то пробормотала и открыла глаза.

— Это Сорок вторая улица?

Точка, — подумала Анита, — старуха дошла до точки. Она открыла сумочку, достала десятидолларовую бумажку и бросила ей на колени. Та тотчас исчезла в складках одежды.

Лонгмен

Через решетку аварийного выхода Лонгмен слышал шум города. Когда он начал поднимать крышку, кто-то едва не наступил ему на руку, и он в ужасе отпрянул назад. Человек прошел мимо. Лонгмен ещё немного поднялся по лестнице и обеими руками уперся в решетку. Ржавые петли заскрипели, и на него обрушился целый ворох мусора. Но он не отпустил решетку и навалился на неё всем весом. Когда его голова оказалась на уровне тротуара, позади внизу раздались выстрелы. На какой-то миг он замер, но потом двинулся дальше и наконец выбрался на тротуар.

Став лицом к стене парка, спиной к тротуару, Лонгмен медленно опускал решетку до тех пор, пока та не оказалась в дюйме от земли. Потом она с лязгом встала на место, подняв при этом облако пыли. Некоторые прохожие посмотрели в его сторону, но никто не остановился и не оглянулся. Знаменитое равнодушие обитателей Нью-Йорка, — с ликованием подумал он, перешел на восточную сторону улицы и влился в поток прохожих, двигавшийся мимо дома Клейна. Впереди в районе Семнадцатой улицы он заметил полицейскую машину. Человек, сидевший в ней, разговаривал через окно с одним из патрульных.

Не глядя по сторонам, Лонгмен прибавил ходу и свернул на Шестнадцатую улицу. Направляясь к востоку, он усилием воли заставил себя шагать неторопливо. На Ирвинг-плейс он повернул налево, пересек улицу и пошел вдоль выцветшей от времени и непогоды кирпичной стены университета Вашингтона Ирвинга. У входа стояла кучка подростков — китаяночка с чрезмерно накрашенными губами и в очень короткой мини-юбке, чернокожая красотка и два чернокожих парня в кожаных пиджаках.

Когда он проходил мимо, один из парней повернулся к нему.

— Послушай, дядя, не поможешь парой долларов прилежному студенту?

Лонгмен оттолкнул протянутую руку. Парень что-то буркнул и отвернулся. Лонгмен пошел дальше. Впереди показалась кованная решетка и подстриженные деревья парка Грамерси. Он подумал о Райдере и вспомнил выстрелы, которые слышал, когда поднимался по лестнице. С Райдером все будет в порядке, убеждал он себя и пытался выбросить эти мысли из головы.

Теперь он повернул к востоку на Восемнадцатую улицу, пересек Третью авеню, а затем и Вторую, где доминировали массивные розовые постройки Стювесант Тауна. Потом он оказался возле собственного жилища. Это был грязно-бурый каменный доходный дом с закопченным фасадом и обшарпанным подъездом; из окон выглядывали в равной мере скучающие люди и собаки. Миновав массивную дверь, он поднялся по лестнице на второй этаж. Нашарил в кармане ключи, повозился с тремя замками, открывая их по очереди снизу вверх, вошел внутрь и так же по порядку сверху вниз запер все три замка.

Потом прошел узкой прихожей на кухню и пустил воду. Пока он стоял со стаканом в руке, дожидаясь холодной воды, неожиданно его охватило чувство небывалого триумфа.

Анита Лемойн

Через пять минут после внезапной остановки Анита Лемойн заметила двоих мужчин, карабкавшихся в вагон через переднюю дверь. Первый, с нашивками машиниста, открыл своим ключом дверь кабины и нырнул туда.

Вторым был полицейский. Он поднял руки, чтобы остановить столпившихся вокруг пассажиров.

— Я ничего не знаю. Через несколько минут вас всех отпустят. Больше я ничего не знаю…

Вагон тронулся, буквально через несколько секунд подкатил к освещенной платформе станции Боулинг-грин и остановился. Анита выглянула в окно.

На платформе цепочка полицейских, взявшись за руки, пыталась остановить толпу нажимающих пассажиров. Человек в форме кондуктора подошел к вагону, держа в руках связку ключей. Двери со стуком распахнулись. Полицейских на платформе просто смяли. Они откатились в разные стороны, уступив неудержимому напору толпы, штурмующей вагон.

Глава 24

Клайв Прескот

Прескот вышел на улицу в половине седьмого. Уже стемнело, воздух был чистым, словно промытым, как бывает иногда в холодную погоду, темнота маскировала уродство улиц. Дома он засунул голову под кран, потом так основательно растерся полотенцем, что кожу начало пощипывать, но это не принесло облегчения и не сняло усталости. Из окон открывался вид на внушительные здания, доставшиеся округу от прошлого; большая часть их опустела и лишь слабо подсвечивалась уличными огнями. Юристы, законодатели, судьи и политики уже разошлись. На улицах оставалось совсем немного прохожих, а скоро исчезнут и они, и останутся только пьяницы, бандиты и бездомные, жертвы и охотники.

Магазины на Фултон-стрит уже закрылись — или закрывались — и скоро вся торговая зона, доставшаяся людям его цвета кожи и выскочкам из Пуэрто Рико в наследство от тех, кто предпочел потерять её, но не делить с другими, тоже опустеет. Универсальные магазины надежно запирали, их охрану приводили в состояние боевой готовности, включали охранные системы, призванные защитить от грабителей. Закрыла свой киоск даже торговка газетами — немало повидавшая на своем веку особа просто фантастического возраста и стойкости.

Он отвел взгляд от гигантских заголовков на первых страницах. Чернокожий паренек, казавшийся большим в ковбойской шляпе и красном пиджаке оленьей кожи, сунул что-то ему в лицо.

— Брат, купи газету Пантер.

Прескот покачал головой и прошел мимо. Паренек последовал за ним. Днем улицы кишели чернокожими мальчишками, продающими газету Пантер. Ему редко приходилось видеть, чтобы кто-нибудь её купил. Может быть, они продавали её друг другу? Нет, — резко оборвал он самого себя, — не отвлекайся. Разве тебе не о чем больше думать?

— Послушай, неужели тебе не хочется знать, о чем здесь пишут?

Он грубо оттолкнул руку с газетой, паренек посмотрел на него. Прескот сделал несколько шагов, потом остановился.

— Ладно, дай одну.

— Отлично.

Он сунул газету подмышку. На другой стороне улицы располагался магазин грампластинок. Двери его были закрыты, огни притушены, но из динамика в витрине неслись раскаты тяжелого рока. Может быть, хозяин забыл выключить? Неужели этот могучий бас и тягучие голоса будут греметь всю ночь и отравят даже предрассветную тишину?

Меня тошнит, — подумал Прескот, — тошнит от полицейских и преступников, жертв и свидетелей. Тошнит от того, что произошло сегодня и что случится завтра. Тошнит от белых и черных, от моей работы, друзей и семьи, от любви и ненависти. Прежде всего меня тошнит от того, что меня тошнит от несовершенств этого мира, который никто не пытается улучшить, даже если и знает, как это сделать.

Если бы только он мог подрасти на три дюйма, будь у него приличный внешний вид, будь он белым… Или по-настоящему черным.

Единственное, что у него не отнимешь — это умения играть в баскетбол. Он бесстрашно прорывался с мячом в центр площадки, презирая тех больших парней, что поджидали его, чтобы заломать, когда он будет в воздухе; и вот он ещё висит в воздухе, а мяч уже летит в корзину. Бум! И каждый раз он проделывал это, длинными прыжками прорываясь через стену поджидающих его больших парней.

Он скомкал газету Пантер в большой шар, прицелился, прогнулся и швырнул его в вывеску над входом в магазин. Два очка. Крученый мяч вернулся ему в руки и замер в смуглой ладони.

Прескот вздохнул. Завтра он почувствует себя лучше. Но что будет послезавтра и потом? Никто не знает. Завтра он будет чувствовать себя лучше, потому что хуже быть просто не может. Это уже неплохо.

Детектив Хаскинс

Детектив второго разряда Берт Хаскинс, судя по имени, был стопроцентным ирландцем. Когда-то он считал работу детектива самым привлекательным занятием для мужчины. Так он думал примерно неделю. А потом, выбросив из головы представления о блестящих дедуктивных размышлениях и столкновениях лицом к лицу с жестокими преступниками, погрузился в реальное дело, состоявшее из тяжелой изнурительной работы и терпения. Работа детектива заключалась большей частью в беготне, расследовании сотен тупиковых версий в надежде нащупать хотя бы одну реальную, хождении по лестницам, множестве звонков в дверь, бесед с перепуганными, воинственно настроенными, держащими рот на замке или просто тупоголовыми обывателями. Все опиралось на закон больших чисел. Правда, иной раз удавалось ухватить лакомый кусочек от какого-нибудь придурка, но главным образом приходилось корпеть и корпеть.

В транспортной полиции перерыли дела всех служащих метро и обнаружили сотни людей, уволенных по самым разным причинам. Розыски продолжались до позднего вечера. Чаще всего эти причины не имели ничего общего с преступностью. Тем не менее, следовало полагать, что любой уволенный может иметь основания для недовольства. Недовольства такой степени, чтобы захватить поезд метро? Это был уже другой разговор. Но как можно что-то выяснить, если не прилагать усилий?

Троих бандитов застрелили. На двоих обнаружили жилеты для денег, по четверти миллиона долларов в каждом. Таким образом, на свободе оставался один бандит, вместе с которым исчезло полмиллиона долларов. Официального опознания убитых террористов ещё не провели, так что если один из них и окажется обиженным отставным метрополитеновцем, это отнюдь не позволяло исключить из их числа исчезнувшего четвертого.

Хаскинс, его напарник и и ещё восемь пар детективов занимались этой проверкой. Если никому из них не повезет, работа может затянуться на много дней. Так что они поделили список и не откладывая принялись за дело, напутствуемые страстными призывами своего шефа: «Эти люди — безжалостные убийцы, под угрозой безопасность жителей нашего города, два человека уже стали их невинными жертвами…» В переводе на нормальный язык это означало: начальство давит на меня, я жму на вас, а вам, парни, нужно поворачиваться поживее. И они вертелись уже больше четырех часов.

Им в самом деле приходилось вертеться, давиться в автобусах и метро и сбивать ноги, карабкаясь по лестницам. Аксиомой их профессии стало то, что девять из десяти подозреваемых живут в домах без лифта. Это было вполне понятно. Бедняки чаще богатых совершают преступления. Или, если точнее, совершают больше преступлений, входящих в противоречие с уголовным кодексом.

— Хаскинс, ты, похоже, — коммунист.

Полчаса назад Хаскинс отправил домой своего напарника Скотта — того донимала больная печень, и его жалобы действовали на нервы. До ночи он вполне мог управиться с тремя оставшимися в списке фамилиями. Когда Скотт ушел, Хаскинс направился в небольшую химчистку, принадлежавшую бывшему работнику подземки. Шесть лет назад того уволили за то, что он плевал. Плевал на пассажиров. Он был дежурным по платформе станции Таймс-сквер и так ненавидел свою работу, что исподтишка плевал на спины пассажиров, заталкивая их в вагоны в часы пик. В конце концов после недолгой слежки его поймали, допросили и уволили. Когда оглашали приговор, он плюнул на пиджак секретарю.

Хаскинсу он заявил, что, во-первых, больше не испытывает ненависти к руководству транспортной компании, во-вторых, надеется, что вся чертова подземка в один прекрасный день провалится в тартарары и, в-третьих, что всю вторую половину дня провел в кресле у дантиста — тот раскромсал ему всю десну, вырывая всего пару корней. Этого мясника зовут доктор Шварц, его телефон…

Детектив Хаскинс пометил, что утром нужно позвонить доктору Шварцу, зевнул, посмотрел на часы, — четверть девятого, — и снова заглянул в свой список. До Поля Фитцерберта, жившего на Шестнадцатой улице к западу от Пятой авеню, и Уолтера Лонгмена на Восемнадцатой улице к востоку от Второй авеню, идти было примерно одинаково. Которого выбрать? Разницы никакой: кого бы он ни выбрал первым, все равно потом предстоит долго тащиться ко второму. Итак, кого же выбрать?

Нет, нелегка работа детектива. И совсем невмоготу заниматься ей без кофе; к счастью, рядом на углу оказалось небольшое кафе. Пожалуй, стоит зайти туда, выпить чашечку кофе, может быть, съесть кусок яблочного пирога. А потом, когда он подкрепится и прояснится голова, можно принять то важное решение, для которого так хорошо экипирован детектив (второго разряда).

Лонгмен

Лонгмен никак не мог заставить себя включить радио. Он видел в кино, как преступники выдают себя, скупая все газеты или делая из них вырезки. Конечно, это было глупо, ведь приемник никто не услышит, если сделать звук потише. Но как бы неразумно это ни было, он не мог себя заставить. И потому бессмысленно бродил по квартире, все ещё не снимая плаща и отворачиваясь каждый раз, когда проходил мимо маленького радиоприемника у кровати. Если Райдер погиб, зачем торопиться про это узнать?

Но в шесть часов он машинально телевизор и настроил его на новости. Захват поезда был главной темой дня, освещали его изумительно. Телевизионщики проникли даже в туннель и показали снимки сошедшего с рельсов экспресса, крупные планы поврежденных стен туннеля и искореженные пути. Потом показали участок туннеля, «где происходила перестрелка». Когда камера повернулась туда, где упал Стивер, Лонгмен вздрогнул и поморщился: он не хотел видеть тел, или, если те уже убрали, пятен крови. На экране видны были темные пятна, которые могли быть пятнами крови, но тел не было. Хотя позднее показали три тела на носилках, прикрытых простынями. Их выносили полицейские.

Никаких чувств, даже по отношению к Райдеру, Лонгмен не испытал.

Потом последовали интервью с различными чинами полиции, включая комиссара. Никто не сказал ничего существенного, но каждый называл случившееся «отвратительным» и «ужасным». Когда комиссара спросили про исчезнувшего бандита, Лонгмен почувствовал, как по телу прокатилась горячая волна. Но услышал только, что тот скрылся через аварийный выход. На экране появились две фотографии — на одной вид аварийного выхода с улицы, на другой — от подножия лестницы. Еще комиссар сказал, что полиция пока не установила личности трех убитых бандитов. Двое из них были убиты на месте. Третий, которому пуля попала в позвоночник, умер через несколько минут после того, как полиция его нашла. Его пытались допросить, но он не мог ответить: видимо, речевой центр был парализован вместе с остальными жизненно важными функциями.

Какими возможностями располагает полиция для поисков исчезнувшего террориста? В разговор вмешался начальник уголовного розыска и заверил, что к делу привлечено множество детективов, и что они будут им заниматься до тех пор, пока не схватят преступника. Но репортер не отставал: — Это означает, что у вас нет серьезных улик? На что начальник возразил: это означает, что отдел работает в соответствии с твердо установленными правилами, и он надеется уже в ближайшем будущем сообщить о достигнутых успехах.

Лонгмен почувствовал, как по телу снова прокатилась горячая волна, но немного расслабился, когда камера показала ироническую ухмылку репортера.

О проверке бывших служащих подземки даже не упоминалось. Он вспомнил, что Райдер в свое время говорил об этом. Но тогда он был не столько благодарен Райдеру за предусмотрительность и стремление предусмотреть все возможные варианты, сколько испуган этой мыслью.

— Меня не найдут, — сказал он Райдеру. — Я могу укрыться у тебя.

— Я предпочел бы, чтобы ты был дома. Стоит обнаружить что-то необычное, и немедленно возникнет подозрение.

— Нужно будет организовать алиби.

Райдер покачал головой.

— Тех, у кого найдется алиби, станут проверять тщательнее и детальнее, чем тех, у кого его не будет. У большей части людей, с которыми станут разговаривать, не будет алиби, и ты затеряешься в толпе. Просто скажи, что часть дня ты гулял, потом либо читал книгу, либо вздремнул. И не будь слишком точным, вспоминая время, когда занимался тем или другим.

— Я должен подумать, что следует говорить.

— Нет. Я не хочу, чтобы ты это репетировал и вообще про это думал.

— Я могу сказать, что услышал о захвате по радио и пришел в ужас…

— Нет. Нет нужды доказывать твою добропорядочность. Твое мнение их все равно не заинтересует. Им предстоит проверить сотни людей, это вполне обычная процедура. Просто все время помни, что ты всего лишь одна строка в длинном списке фамилий.

— Ты говоришь так, что все это выглядит очень легко.

— Это и в самом деле легко, — кивнул Райдер. — Сам увидишь.

— Все-таки мне хочется немного подумать.

— Совершенно не о чем тут думать, — отрезал Райдер. — Ни сейчас, ни потом, когда все будет кончено.

Он последовал совету Райдера и, действительно, только сейчас, спустя много недель после того разговора, впервые подумал об этом. Для полицейских это была всего лишь повседневная рутинная работа, а он — всего лишь один из бывших служащих метро в длинном списке из сотен фамилий. Он с этим справится.

Он прислушался, как шеф уголовного розыска, отвечая на вопросы, признал, что описания исчезнувшего мужчины слишком схематичны, что существует множество противоречащих друг другу версий, не позволяющих создать фоторобот, но что некоторым пассажирам будут в штаб-квартире полиции покажут его фотографии. Лонгмен бледно улыбнулся. Он не имел никаких дел с полицией, у них нет его фотографий.

Показаны также интервью с некоторыми пассажирами: девицей в модной шляпке, которая казалась полнее, чем он запомнил; с крупным мужчиной, оказавшимся театральным критиком, многословным, но сказавшим очень мало; с парой чернокожих пареньков и воинственным чернокожим типом, который отказался отвечать на вопросы на том основании, что они не имеют отношения к расовым проблемам, вместо этого поднял сжатый кулак и прокричал что-то, заглушенное голосом диктора.

Появление на экране пассажиров неожиданно вызвало у Лонгмена какой-то дискомфорт. Они смотрели прямо в камеру, и казалось, смотрят прямо на него.

Лонгмен выключил телевизор. Потом прошел в кухню и вскипятил воду. Присев за пластиковый кухонный столик, так и не сняв плаща, он перекусил печеньем с отрубями, макая их в стакан с чаем. Потом выкурил сигарету. Его удивило, что до этого момента не возникало желания закурить, хотя был он заядлым курильщиком.

Потом он отправился в спальню. Там включил приемник, но выключил его прежде, чем тот успел прогреться. Потом прилег и ощутил тупую боль в груди. Ему понадобилось немало времени, чтобы понять, что это не сердечный приступ, а давление жилетов с деньгами. Встав с постели, он подошел к входной двери, тщательно проверил все три замка и вернулся в спальню. Опустил темно-зеленые шторы как можно ниже, ниже подоконника, снял плащ и пиджак, а потом и жилеты с деньгами, и аккуратно разложил их на постели.

Уолтер Лонгмен, — сказал он про себя, — теперь ты стоишь полмиллиона долларов. Он повторил эти слова громким шепотом, и тут из его горла вырвался внезапный крик. Лонгмен зажал рукой рот, чтобы его заглушить.

Анита Лемойн

Аните Лемойн доводилось знавать в своей жизни плохие дни, но этот оказался настолько ужасен, что просто опускались руки. Словно мало было того, что она оказалась заложницей. Ей пришлось ещё добрых два часа изнывать от скуки, разглядывая фотографии. Это был настоящий парад жестоких и мерзких физиономий, которые все вместе напомнили ей всех мужиков, с которым приходилось иметь дело. Причем каждый считал, что за свои паршивые доллары имеет право на любовь — или может причинить ей любую боль.

Только в девятом часу вечера всех наконец-то отпустили. Они выбрались из старого здания, в котором помещалась штаб-квартира полиции, и растерянно сгрудились на тротуаре. В паре кварталов к югу по Кенел-стрит двигался сплошной поток машин, а на Центр-стрит было холодно и пустынно. Некоторое время все стояли молча. Потом старая пьянчужка подобрала свои юбки и неверным шагом исчезла в темноте. Мгновение спустя воинственный чернокожий нахлобучил свою шапку и решительно двинулся в сторону Кенел-стрит. Собственно, — подумала Анита, — они со старой пьянчужкой оказались единственными, на кого случившееся не произвело впечатления, оказалось никак не связанным с основным ходом их мыслей.

А что можно сказать об её основном ходе мыслей? Ладно, её основные мысли состояли в следующем: Анита, вали поскорее отсюда, хватай такси и отправляйся домой. Горячая ванна с хорошей порцией тех ароматичных солей, что ей привезли из Парижа, а потом, возможно, стоит проверить автоответчик…

— Я даже не знаю, где мы находимся, — раздался слезливый голос мамаши; мальчики, стоявшие возле нее, зевали и едва держались на ногах. — Не мог бы мне кто-нибудь объяснить, как отсюда добраться до Бруклина?

— Конечно, — кивнул старик. — Вам следует поехать на метро. Это самый быстрый и самый безопасный путь.

Он хихикнул, но ответом на шутку стали только несколько слабых улыбок. И снова никто не трогался с места, пока двое чернокожих посыльных, продолжавших сжимать пакеты, которые должны были доставить полдня назад, не пробормотали что-то и не зашагали прочь.

Старик закричал им вслед:

— Прощайте, ребята, удачи вам.

Пареньки обернулись и помахали в ответ, потом пошли дальше.

— По крайней мере можно сказать, что мы приобрели весьма необычный опыт.

Это сказал театральный критик. Она даже не взглянула на него. Он намеревался пригласить её поехать вместе на такси, а потом где-нибудь выпить. Ничего не выйдет. Она отвернулась от него и почувствовала, как замерзла. Холодный порыв ветра прижал её юбку и юркнул между ног. Она отвернулась. Еще не хватало простудиться и остаться без работы.

— У меня есть идея. — Это был старик, его морщинистая физиономия уже не розовела, а пижонская шляпа помялась. — После того, что нам довелось вместе пережить, будет стыдно, если бы мы просто распрощались и…

Одинокий старик, — подумала Анита, — боится, что умрет без одобрительных возгласов возле смертного одра. Она взглянула на лица окружавших её людей и подумала: завтра утром я не вспомню ни единого из них.

— …не встретились, скажем через год, а может быть, даже через каждые шесть месяцев…

Она зашагала в сторону Кенел-стрит. На углу её догнал театральный критик, наклонил к ней свою розовощекую физиономию и улыбнулся.

— Отстаньте, — буркнула Анита. Каблуки её звонко стучали в тишине улицы, она шагала к Кенел-стрит.

Френк Коррел

Френк Коррел отказался уступить место сменщику. Когда Прескот ушел, он вернулся в свое собственное кресло, демонстративно стер с него «негритянскую пыль» и приступил к работе (как выразилась однажды газета работников подземки «Перевозка»: «как одержимый, чья душа и тело посвящены тому, чтобы метро работало гладко, как по маслу»). Он непрерывно вопил, вертелся в кресле и выкрикивал указания своим диспетчерам. А когда кто-то по наивной своей простоте принес ему кофе, широким жестом смахнул чашку со стола. Постоянно, а порой и одновременно консультируясь с депо, оперативным отделом, производственным отделом, диспетчерскими и машинистами, он организовывал новые маршруты, отменяя старые и вообще творил чудеса, пока к восьми часам двадцать одной минуте все вновь не вошло в норму и все поезда не пошли по расписанию.

— Отлично, — сказал Коррел сменщику. — Возвращаю вам ваш пост.

Он встал, надел пиджак поверх пропотевшей рубашки, подтянул узел галстука под самое горло и набросил плащ.

Сменщик, заняв его место за пультом, сказал:

— Неплохая работа, Френк.

— Я сожалею только об одном, — сознался Коррел. — Что не смог исправить положение к часу пик.

— В таких обстоятельствах этого ни один человек не смог бы сделать, — развел руками сменщик.

— В таком случае я предпочел бы быть не человеком, — Коррел отвернулся, сунул руки глубоко в карманы и вышел.

— Красиво ушел, — вздохнул сменщик.

Возле информационного табло Коррел остановился и прислушался.

— Все движение было восстановлено к восьми часам двадцать одной минуте.

Это будет передано радиостанциями в последних известиях, а назавтра похоронено где-то в самом хвосте сообщений о захвате поезда, которые заполонят центральные газеты. Всего одна строка, — подумал он. Движение было восстановлено к восьми часам двадцать одной минуте. И ни слова о том, сколько это стоило крови, пота и слез.

— Прекрасная работа, — похвалил сотрудник информационного отдела.

Коррел пожал плечами.

— Обычная работа, — сказал он и вышел в тихий коридор. Если не считать обвинений, которые он предъявит чернокожему полицейскому, завтрашний день обещает быть чертовски скучным. Ну, да ладно, ведь нельзя же рассчитывать, что такие истории станут случаться ежедневно…

Том Берри

Старший хирург проводил носилки с Томом Берри из реанимационной и подождал, пока медсестра и санитар не переложили его на постель.

— Где я? — спросил Берри.

— В больнице Бет Израэль. Мы удалили вам две пули.

Том собирался спросить, не где он находится, а что с ним. Теперь он сказал.

— Я имею в виду, каково мое состояние?

— Все отлично, — заверил хирург. — Мы выпустили бюллетень, в котором сказано, что состояние у вас хорошее.

— Понадобился бюллетень? Я что, был при смерти?

— Газетчики хотели знать. Сейчас вы в хорошей форме. — Хирург выглянул в окно. — Прекрасный вид. Прямо на Стювесант-парк.

Берри обследовал себя. Рука была забинтована от плеча до локтя, тело перетягивала толстая повязка.

— Почему я не чувствую боли?

— Вам ввели обезболивающее. Когда немного заболит, не беспокойтесь. — Хирург с завистью добавил: — Мой кабинет почти в четыре раза меньше этой палаты, и окно выходит прямо на кирпичную стену. Зрелище совсем не вдохновляющее.

Осторожно ощупав повязку на теле, Берри спросил:

— Пуля попала в живот?

— Но не задела ни единого жизненно важного органа. Миновала где на миллиметр, а где на волосок. Герою повезло. Я загляну попозже.

Хирург ушел. А Берри занимала мысль, не лжет ли тот, не является ли его состояние критическим. Эти подонки никогда ничего не скажут, вечно напустят туману. Не верят, что человек может осознать такую сложную вещь, выживет он или умрет. Он попытался возмутиться, но почувствовал, что слишком слаб для этого, закрыл глаза и заснул.

Разбудили его голоса. Над ним склонились три человека. Одним был хирург. Двух других Том узнал по фотографиям: это были мэр и комиссар полиции. Он примерно догадывался о причине их появления и постарался изобразить удивление и скромность. Он же герой, как сказал хирург.

— Я полагаю, он проснулся, — сказал тот.

Мэр улыбнулся. Он в теплом пальто, закутан в огромный шарф, на голове меховая шапка-ушанка. Нос его покраснел, обветренные губы полопались. Комиссар тоже улыбался, но не слишком. Просто он был не слишком улыбчивым человеком.

— Примите мои поздравления, патрульный, э-э… — Мэр запнулся.

— Барри, — подсказал комиссар.

— Мои поздравления, патрульный Барри, — продолжал мэр. — Вы проявили необычайное мужество. Горожане перед вами в долгу.

Он протянул руку, и Берри с натугой её пожал. Рука была холодна, как лед. Потом он пожал руку комиссару полиции.

— Великолепная работа, Барри, — сказал комиссар. — Полиция вами гордится.

Теперь оба выжидающе смотрели на него. Конечно, нужно проявить немного скромности.

— Спасибо, но мне просто повезло. Я сделал то, что на моем месте сделал бы каждый полицейский.

— Вы скоро поправитесь, патрульный Барри, — сказал мэр.

Комиссар неумело попытался ему подмигнуть. Да, он не умел подмигивать. Но Берри понял, что сейчас последует.

— Мы все ждем вашего скорого возвращения на службу, детектив Барри.

Удивление и скромность, — напомнил себе Барри, потупил глаза и сказал:

— Благодарю вас, сэр, большое спасибо. Но я сделал только то, что любой полицейский…

Но мэр с комиссаром уже уходили. В дверях мэр сказал:

— Он выглядит лучше, чем я. Думаю, и чувствует себя лучше.

Берри закрыл глаза и снова заснул. Потом проснулся оттого, что хирург щекотал ему нос.

— Там к вам девушка, — сказал хирург. В дверях стояла Диди, и Берри кивнул. — Только десять минут, — предупредил хирург.

Он удалился, Диди вошла в комнату. Выглядела она весьма торжественно и готова была расплакаться…

— Врач сказал, что ты ранен не очень тяжело. Скажи мне правду.

— Небольшое ранение.

Из её глаз скатилось несколько слезинок. Потом она сняла очки и поцеловала его в губы.

— Со мной все в порядке, — заверил Барри. — Диди, я очень рад, что ты пришла.

— А почему бы я могла не прийти? — нахмурилась она.

— Как ты узнала, где я?

— Как узнала? Радио и телевидение только про тебя и твердят. Том, тебе очень больно?

— Герои боли не чувствуют.

Она поцеловала его и уронила на лицо несколько слезинок.

— Я не могу свыкнуться с мыслью, что ты страдаешь.

— Я ничего не чувствую. Обо мне очень заботятся. Выгляни в окно. Посмотри, какой вид!.

Она подняла его руку, прижала к щеке, поцеловала каждый палец и только потом отпустила и выглянула в окно.

— Великолепный вид, — сказал Берри.

Какую-то долю секунды она колебалась, но потом решилась:

— Я должна это сказать. Ты рисковал жизнью ради недостойного дела.

Я этого не делал, — подумал он и попытался её отвлечь.

— Недавно здесь были мэр с комиссаром полиции. Приходили меня навестить. Меня повысили. Теперь я детектив. Видимо, третьего класса.

— Тебя же могли убить!

— Это моя работа. Я — полицейский.

— Погибнуть ради того, чтобы спасти городу миллион долларов!

— Там же были люди, Диди, — мягко заметил он.

— Сейчас я не стану с тобой спорить. Не могу, когда ты ранен.

— Но?

— Но когда ты почувствуешь себя лучше, я намерена добиться от тебя обещания, что ты уйдешь из полиции.

— А когда я почувствую себя лучше, то намерен добиться от тебя обещания, что ты уйдешь из Движения.

— Если ты не понимаешь разницы между службой угнетателям и борьбой за свободу и права человека…

— Диди, не нужно речей. Я знаю, у тебя есть убеждения, но они есть и у меня.

— Свиньи? Это в них ты веришь? Ты же сам говорил, что у тебя миллион сомнений.

— Может быть, не миллион, но какие-то сомнения, конечно, есть. Но их недостаточно, чтобы меня обескуражить. — Он протянул к ней руку, Диди отшатнулась, но потом уступила. — Мне нравится моя работа. Конечно, не вся. В полиции есть очень грязная работа. Я ещё точно не представляю все пропорции.

— Тебя заманили, — глаза её потемнели, но руку его она не отбросила. — Тебе подсунули конфетку, и ты на неё купился.

Он покачал головой.

— Я намерен оставаться там, пока не разберусь, что к чему. А тогда я либо куплюсь, либо уйду.

В дверях появился врач.

— Мне очень жаль, но вам пора.

— Думаю, нам лучше перестать встречаться, — Диди заторопилась к двери, потом остановилась и оглянулась.

Он подумал о каких-то увещеваниях, может быть даже мольбах, но ничего не сказал. Игра закончилась. Закончилась изматывающая, восхитительная, но в конце концов детская игра, в которую они так давно играли. Результат был очевиден, противоречия оказались непримиримыми. Следовало посмотреть правде в глаза.

— Тебе решать, Диди, — сказал он. — Я хочу сказать только одно: прежде как следует подумай.

Он не увидел, как уходила Диди: врач закрыл дверь.

— Минут через десять-пятнадцать минут вы начнете ощущать боль, — предупредил он.

Берри подозрительно покосился на него, но потом понял, о чем речь. Врач говорил о физической боли.

Лонгмен

В конце концов в девять часов Лонгмен включил радио. Новости несколько обновились, но результатов не было, только одно упоминание об исчезнувшем бандите — полиция прилагает все усилия, чтобы его обнаружить. Он выключил радио и пошел на кухню, не для того, чтобы чем-то заняться, просто его обуревало беспокойство, и он непрерывно метался из комнаты в комнату. Он снова надел жилеты с деньгами — постель казалась не совсем подходящим местом для полумиллиона долларов. Потом надел сверху ещё и плащ, отчасти для того, чтобы спрятать жилеты, отчасти из-за того, что в квартире было холодно. Как обычно, экономили на отоплении.

Он взглянул на пластик кухонного стола и впервые заметил, насколько тот безобразен, как сильно вытерся, весь покрылся трещинами и порезами. Ну, хорошо, теперь он сможет себе позволить купить новый. Может позволить себе жить в любом другом месте, в любой части страны, которую выберет, в любой части света, если уж на то пошло. Это может быть Флорида, как он раньше планировал. Круглый год солнце, почти никакой одежды, рыбалка, может быть даже с какой-нибудь вдовушкой, ищущей развлечений…

Полмиллиона. Это слишком много для него. Ведь предполагалась только четверть миллиона. Так что же теперь, выбросить их, что ли? Он улыбнулся, наверное впервые за неделю. Но улыбка исчезла при воспоминании о трех телах, оставшихся в туннеле. Три небольших холмика, прикрытых простынями. Возможно, хотя камера этого не показала, продолжающих истекать кровью. Трое мертвых и один из всех оставшихся в живых — Уолли Лонгмен.

Он представил, как они лежат на холодных плитах морга. Но, если не считать Райдера, это его совсем не тронуло. Уэлкам был просто животным, а Стивер… ну, нельзя сказать, что он не любил Стивера, но тот тоже был животным, вроде послушной собаки, скажем так, доберман, выдрессированный, чтобы исполнять команды. Впрочем, про Райдера он тоже думал не слишком долго. Да, со смертью Райдера он потерял — но что? Не друга, они с Райдером никогда не были настоящими друзьями. Коллегу — вот, может быть, подходящее слово. Он испытывал большое уважение к Райдеру, восхищался его выдержкой, смелостью, хладнокровием. Но прежде всего, Райдер хорошо к нему относился, а таких людей было не так много.

Что стал бы делать Райдер, останься он в живых? Ну, наверняка не волновался, просто сидел бы и читал в своем жилище — большой безликой комнате, обставленной убого, как армейский барак. Ему не следовало тревожиться по поводу полиции, не было никакого досье, никаких отпечатков пальцев, никакого точного описания внешности, в живых не осталось ни одного сообщника, чтобы случайно его выдать. Он чувствовал себя в полной безопасности.

Ну, — подумал Лонгмен, — если он даже и нервничает в ситуации, в которой Райдер сохранял бы полное спокойствие, все равно он тоже неплохо устроился.

Испытал удовольствие при этой мысли, он вскочил. Почувствовал себя полным энергии и начал крутиться возле стола, освобождая его, прежде чем его радостные возгласы привлекут внимание соседей.

Он все ещё метался вокруг стола, когда в дверь постучали. Он окаменел от ужаса, и горячая волна вновь залила все тело.

Стук повторился, потом раздался голос:

— Эй, мистер Лонгмен? Это полиция. Я хотел бы с вами поговорить.

Лонгмен посмотрел на дверь. Покрытую толстым слоем краски её поверхность наполовину закрывал большой календарь, изображавшим симпатичную девицу в трусиках и без лифчика, скосившую глаза на собственные груди. Три замка. Три мощных замка, которые не открыть ни одному полицейскому. Что сделал бы Райдер? Райдер сделал бы то, что говорил, когда инструктировал его, как поступать в подобной ситуации. Открыл бы дверь и ответил на вопросы полицейского. Но Райдер не предвидел собственной гибели и того, что деньги окажутся здесь, а не на квартире Райдера, как планировалось.

Почему он не подумал про эти чертовы деньги? Господи, они все ещё были на нем. Деньги были надежно спрятаны под плащом, и он легко мог объяснить, почему он в плаще — в квартире было так холодно. Но как он объяснит, что не ответил на стук в дверь? Если он сейчас откроет, полицейский не может чего-нибудь не заподозрить, и с его стороны будет вполне разумно предположить, что он тянул с ответом, чтобы припрятать деньги. То, что он не ответил, могло его разоблачить. Он погорел…

— Мистер Лонгмен, это очень небольшое дело. Не могли бы вы открыть?

Он стоял у окна. Окно. Три замка. Не переступая, он протянул руку к столу, схватил серую шапку и надел её. За дверью все затихло, но он был уверен, что полицейский все ещё там, что он будет стучать снова. Лонгмен тихо повернулся к окну, взялся за створку и медленно её приоткрыл. В комнату ворвался холодный свежий ночной воздух. Он шагнул в окно на пожарную лестницу.

Детектив Хаскинс

Можно, конечно, представить, что если вы стоите перед закрытой дверью и кто-то начнет через неё стрелять, то вряд ли промахнется. Но глухая тишина внутри и плохая стыковка двери с косяком были так притягательны! Так что детектив Берт Хаскинс прижал ухо к неровной вертикальной щели и отчетливо расслышал скрип дерева по дереву. Немножко бы мыла, — подумал он, повернувшись и взглянув вниз по лестнице, — немножко бы мыла натереть петли, и он бы смог уйти. С другой стороны, если бы печенка не заставила Слотта остаться дома, он все равно попался бы — один из них перекрыл бы черный ход.

Хаскинс почти бесшумно спустился по лестнице. В работе детектива ему никогда не приходилось пользоваться увеличительным стеклом, но некоторым полезным вещам он научился. Например, носить туфли на резиновой подошве. Еще его учили внимательно осматривать то место, где он оказался, так что он знал, что под лестницей есть дверь, ведущая наружу, с обратной стороны здания.

У двери был пружинный замок. Хаскинс повернул задвижку и приоткрыл дверь как раз настолько, чтобы протиснуться. Потом проскользнул в неё и тихо прикрыл за собой. Он попал в небольшой двор. Темноту несколько рассеивал свет, падавший из верхних окон. Он заметил кожуру от фруктов, журнал, несколько газет и сломанную игрушку. Не так плохо. Вероятно, двор чистят не чаще раза в неделю.

Он укрылся в тени и посмотрел наверх.

Человек — Уолтер Лонгмен — почти прямо над ним сражался со скобой, соединяющей лестницу с страховочным поручнем пожарного выхода. Брось, Лонгмен, — подумал Хаскинс, — эти штуки всегда ржавые и не работают. Будет лучше, если ты оставишь её в покое и просто спрыгнешь с нижней ступеньки, здесь всего несколько футов.

Лонгмен предпринял последнюю попытку справиться со скобой и сдался. Хаскинс видел, как он неловко поднял ногу, перенес её через поручень и нашарил ногой ступеньку.

Очень хорошо, — подумал Хаскинс, — теперь вторую… отлично.

Лонгмен явно не был акробатом, двигался он, как старик. Ну, а разве ему не пришлось однажды ловить восьмидесятилетнего налетчика?

Лонгмен раскачивался, крепко вцепившись обеими руками в ржавый металл нижней ступеньки. Казалось, он не хочет её отпускать.

Постыдись, — подумал Хаскинс. — Такой крутой бандит, а боится спрыгнуть с высоты четырех футов?

Ноги Лонгмена болтались из стороны в сторону, костяшки пальцев побелели от напряжения. Теперь он держался за лестницу только одной рукой, но все ещё продолжал раскачиваться.

Хаскинс смотрел на правую руку, сжимавшую ступеньку. Когда пальцы разжались, он шагнул из своего укрытия.

Он прекрасно выбрал место. Лонгмен рухнул, и Хаскинс аккуратно принял его на себя. Лонгмен повернул голову, Хаскинс увидел бледное искаженное лицо, изумленные глаза, и спросил:

— Удивлены?

Примечания

1

жестокие глаза (итал.) — Прим. пер.

2

Ирландская республиканская армия — ирландская террористическая организация — Прим. пер.

3

имеется в виду широко распространенное прозвище американских полицейских — свиньи — Прим. пер.

4

Beakie, созвучно с beaky, «клювастый».

5

Игра слов, Мобуту произносит слово shit (дерьмо) на манер того, как его произносят в южных штатах, что совпадает по произношению со словом sheet (простыня) — Прим. пер.

6

имеется в виду восьмая коммунистическая армия Китая — Прим. пер.

7

мировоззрение (нем.) — Прим. пер.

8

ферри — паром. — Прим. пер.

Content

Джон Гоуди
Пелхэм, Час Двадцать Три

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания