Юрий Мальцев

Вольная русская литература

Юрий Владимирович Мальцев

Ростов-на-Дону, 1932 – Бербенно, 2017

Составление, публикация и научная редакция

Михаил Талалай

На обложке: Митинг памяти жертв репрессий 14 июня 1988 г. (выступает поэт Виктор Кривулин), Ленинград, Юсуповский сад. Фото Владимира Меклера (источник: портал Voci libere in URSS / a cura di C. Pieralli, M. Sabbatini, Firenze: FUP, 2021).

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Ю. В. Мальцев, наследники, 2023

© М. Г. Талалай, составление, научная редакция, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Вольная русская литература

Из Архива Института Восточной Европы при университете Бремена, Фонд Мальцева, FSO 01-030.039. Публикуется впервые

Предисловие автора

Достоинство литературы зависит, разумеется, не от того, подпольная она или официальная, и мысль написать историю современной подпольной литератула бы показаться надуманной и неоправданной, если бы не было к тому веских причин эстетического и идейного порядка.

В самом деле, сегодня в России мы наблюдаем явление беспрецедентное: существование двух разных и, даже более того, двух антагонистических культур – официальной и подпольной. Литература подпольная (или «вторая литература», как называет ее А. Синявский[1]) четко противостоит литературе официальной в своих художественных критериях, в своем формотворчестве, в своих мировоззренческих и философских позициях, и это дает право рассматривать подпольную литературу как явление самостоятельное. И в то время как литература официальная, располагающая мощным издательским и пропагандистским аппаратом, широко известна, наводняет собой рынок, рекламируется, рецензируется, каталогизируется и т. д., литература подпольная с трудом фиксирует себя. Она вынуждена совершать героические усилия (буквально героические, ибо как авторы, так и распространители платят годами лагерей, жизнью) для того, чтобы выжить, и часто не выживает (сколько рукописей похоронено в печах Лубянки и в тайных архивах КГБ!) и не имеет еще ни своих истолкователей, ни своих историков. И это несправедливо, ибо официальная литература последних десятилетий не может похвастать произведениями, которые хоть в какой-то мере могли бы соперничать с такими подпольными книгами, как «Доктор Живаго» Пастернака и «Семь дней творения» Максимова, как «Любимов» и «Голос из хора» Синявского, как «Раковый корпус» и «В круге первом» Солженицына, как «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» Войновича и «Опустелый дом» Л. Чуковской.

I. Рождение самиздата

Известно, что каждое действительно большое новое явление в жизни неизбежно находит свое отражение в языке. И вот сегодня в русский язык прочно вошло новое понятное всем слово – самиздат, и уже из языка русского постепенно проникает в иные языки[2].

Самиздат имеет свою предысторию. Подпольная литература в России существовала издавна. Первым самиздатовским произведением по праву может быть названо «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Радищева (1790 г.), с той, однако, лишь разницей, что Радищев имел в своем распоряжении типографию, тогда как сегодняшним самиздатовским авторам доступна лишь пишущая машинка с ее пятью-семью копиями.

В первой половине XIX века распространялись в списках некоторые неопубликованные стихи Пушкина, Лермонтова, комедия Грибоедова «Горе от ума», ходило по рукам письмо Белинского к Гоголю и т. д. Но всё это были явления маргинальные, никоим образом не менявшие общей картины, ибо литература оппозиционная была в общем-то равноправна литературе ортодоксальной: Некрасов, Белинский и Салтыков-Щедрин имели свои журналы и типографии наравне с Фаддеем Булгариным и Николаем Гречем. Более того, во второй половине XIX – начале XX века литература оппозиционная, прогрессивно-демократическая определяла собой главное направление русской культуры, прогрессисты и демократы задавали тон в обществе, они заставили замолчать на долгие годы великого поэта А. Фета. Премьеры революционных пьес Максима Горького были событиями, которые обсуждались всем тогдашним образованным обществом. Льва Толстого не без оснований называли «вторым царем» России. А. Чехов в письмах к своему издателю Суворину жалуется на то, что цензура вычеркнула из его мрачных рассказов несколько фраз – в те времена это казалось невыносимым произволом. А сатирический журнал Гржебина печатает злые карикатуры на правителей и даже на саму царскую особу.

После Октябрьской революции 1917 года подпольная литература продолжает свое спорадическое существование – первым значительным явлением послереволюционной подпольной литературы нужно считать, несомненно, сборник «Из глубины» (1918 г.)[3]. Затем следуют стихи Н. Гумилева; Е. Замятин публикует свой роман «Мы» за границей, многие выдающиеся русские писатели в 20-х годах печатают свои книги в Берлине. Андрей Платонов, Михаил Булгаков, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Михаил Зощенко долгие годы вынуждены писать «в стол». Широко ходят в списках неопубликованные стихи С. Есенина. Но самиздат как таковой, как масштабное явление, возникает лишь после смерти Сталина, или, еще точнее, после XX съезда КПСС, осудившего «культ личности». «Доктор Живаго» Б. Пастернака (1957 г.) открывает собой новую страницу в истории русской литературы. Он, как первый упавший камень, увлекает за собой целую лавину подпольной литературы. Процесс нарастает стремительно: если в 1964 году самиздатовская литература насчитывает лишь десяток-другой названий, то десять лет спустя, в 1974 году, из самиздатовской литературы можно составить большую библиотеку.

Сначала, в конце 50-х – начале 60-х годов, появились подпольные машинописные журналы в Москве, Ленинграде и других городах. В них – стихи, небольшие рассказы и большие повести, публицистика, философские эссе, пьесы, рецензии на самиздатовские произведения. Некоторые из этих журналов после выхода нескольких номеров (а иногда и лишь одного-единственного) и после ареста их редакторов сразу же прекращали свое существование, другим удавалось существовать дольше, несмотря на охоту полиции за авторами и редакторами. Вот некоторые из наиболее известных самиздатовских журналов: «Синтаксис», «Бумеранг», «Феникс», «Колокол», «Сфинксы», «Русское слово», «Сеятель», «Демократ», «Хроника текущих событий», «Общественные проблемы», «Политический дневник», «Вече», «Обозрение», «Литературная хроника», «Калейдоскоп», «Свободная мысль», «Коктейль», «Сирена», «Времена года», «Фонарь», «Мастерская», «Шея», «Молодость». Некоторые из этих журналов, или выдержки из них, изданы были затем на Западе[4].

Хотя самиздат затем перешел к иным формам (романы, большие эссе, сборники и т. д.), традиция создания машинописных журналов продолжает жить: в конце 1974 – начале 1975 г. в Москве начали выходить три новых журнала – «Земля»[5], «Московский сборник», «Двадцатый век» и готовится к выходу периодическое издание сборника «Будущее Советского Союза».

Рождение самиздата обусловлено особенностями русской общественной жизни последних десятилетий. После смерти диктатора, после отмены наиболее жестоких сталинских законов и реорганизации некоторых общественных структур, после реабилитации и освобождения из концлагерей миллионов заключенных Россия пробудилась от глубокого сна сталинской ночи. Наступила новая эпоха в истории России, резко отличающаяся от эпохи предыдущей. Повсеместное брожение умов, потребность осмыслить опыт последних пятидесяти лет (попытку создания нового общества, новой культуры, новой морали, нового человека), стремление выйти из культурной изоляции, искусственно оторвавшей страну на несколько десятилетий от всего остального цивилизованного мира, стремление усвоить созданные за это время Западом духовные ценности, потребность в новых идеях и новых формах их выражения – всё это, не находя себе места в рамках цензуры, вылилось в самиздат.

Слово «самиздат» очень точно выражает суть явления – спонтанное саморазмножение подпольной литературы. Отпечатанное на пишущей машинке в нескольких экземплярах произведение попадает сначала в руки ближайших друзей автора, которые, в свою очередь перепечатывая или перефотографируя рукопись, передают ее дальше, число экземпляров растет таким образом в геометрической прогрессии, и через несколько месяцев копии самиздатовской книги можно уже обнаружить в местах самых отдаленных и в кругах, никак не связанных с тем кругом лиц, с которым лично знаком автор.

Если произведение по-настоящему интересное, то оно тайными путями проникает за границу и там издается (всю сложную цепочку этих тайных путей не знает обычно ни сам автор произведения, ни публикующий его издатель; пишущему эти строки самому не раз приходилось быть одним из звеньев этой цепочки). Напечатанная за границей книга проникает, опять-таки тайными путями, обратно, в Россию, размножается фотоспособом и циркулирует наряду с машинописными копиями самиздата.

Изготовителей машинописных копий и изготовителей фотокопий арестовывают и сурово наказывают (как, например, машинистку Веру Лашкову[6] или московского рабочего В. Кожаринова, систематически занимавшегося изготовлением фотокопий и арестованного после того, как КГБ обнаружил тайник, где он хранил материалы). В последнее время начали уже появляться самиздатовские книги, отпечатанные типографским способом в России: либо в тайных типографиях, либо в государственных типографиях тайком от начальства. Таким образом напечатаны, например, «Архипелаг ГУ-Лаг» Солженицына и «О стране и мире» Сахарова.

Нужно сказать, что хотя тиражи самиздата, конечно, не могут сравниться с тиражами официальной литературы, издаваемой многочисленными советскими издательствами, это свидетельствует вовсе не о малой распространенности или малой популярности самиздата и о большей популярности официальной литературы, а лишь о техническом превосходстве государственной издательской машины над свободным и подпольным книгоиздательством. Что же касается популярности и читаемости, то дело обстоит как раз наоборот: одна машинописная копия или фотокопия самиздатовской книги прочитывается десятками, а иногда и сотнями людей, переходит из рук в руки, зачитывается до дыр. Часто такую самиздатовскую книгу удается получить лишь на один день или на одну ночь, потому что десятки других желающих ждут ее, и тогда тот, кому посчастливилось ее заполучить, вместе со всем своим семейством усаживается читать всю ночь напролет, читают, передавая друг другу по очереди драгоценные листочки. А многие советские книги, изданные многотысячными тиражами, годами пылятся на полках книжных магазинов и затем отправляются в макулатуру.

Духовное пробуждение русского общества и идейные и художественные поиски, находящие свое отражение в самиздате, – явление сложное, пестрое, разноплановое, и западные наблюдатели, желающие понять его, сталкиваются с большими трудностями. Его невозможно понять со стороны, не проникнувшись его духом, не живя жизнью сегодняшнего русского общества, ибо жизнь эта подспудна. Она скрыта от постороннего наблюдателя. Без легальных и общедоступных путей выражения она остается для постороннего наблюдателя загадкой или воспринимается им искаженно, поскольку услышанными оказываются чаще не те, кто серьезнее и глубже, а те, кто безрассуднее и смелее, не те, кто погружены в тихое творческое созидание, а те, кто суетятся в поисках популярности (правда, часто платя за эту популярность арестом, каторгой, страданиями).

В еще более глубокие заблуждения при оценке сегодняшней русской литературы впадают те, кто принимают за подлинную критику режима появляющиеся в официальной печати не совсем ортодоксальные произведения. В работах этих исследователей, посвященных советской литературе, можно найти глубокомысленные исследования сочинений Е. Евтушенко,

A. Вознесенского, В. Аксенова или В. Розова, которых в России никто не читает всерьез. Только человек, не живший в сегодняшней России, в атмосфере советского общества, может сказать, что в повестях В. Аксенова находят свое «искреннее и честное выражение чаяния и сомнения советской молодежи»[7] и что

B. Аксенов «дает нам свежие, чарующие образы современных советских молодых людей»[8], или что роман Ю. Бондарева «Тишина» является «значительным произведением, ставящим себе цель вскрыть страшные язвы сталинского периода» и «довольно убедительно обнажающим советскую действительность»[9].

Фальшивые, боязливо обходящие стороной самые серьезные проблемы, надуманные, неискренние книги Аксеновых[10] и Бондаревых с их полуправдой вызывают у сегодняшнего русского интеллигента гораздо большее отвращение, нежели откровенно лживые книги Софроновых и Кочетовых. Западных исследователей сбивает с толку критика, с которой обрушиваются в советской прессе на книги Аксенова или Евтушенко «догматики». Но «догматики» недовольны этими книгами потому, что их так же, как и мыслящую интеллигенцию, но только в другом смысле, не устраивает полуправда. Даже та половинка правды, которая есть в этих книгах, им неприятна. В результате эти писатели оказываются между двух огней, и Евтушенко в своих метаниях справа налево начинает походить на шута: его телеграммы протеста советскому правительству по поводу репрессий против писателей (отправленные с крымского курорта в перерыве между двумя попойками) вызывают в Москве лишь смех, а появляющиеся после этого вдруг в советской прессе его верноподданнические стихи никого не удивляют. Так же как никого не удивляет, что после романа «Тишина» («вскрывающего язвы сталинского периода») Ю. Бондарев начинает делать откровенно просталинские кинофильмы.

Стремясь объяснить нынешнее духовное брожение в понятных им терминах, западные наблюдатели придумывают схемы, соответствующие их собственным установкам. Левые объявляют советских оппозиционеров «правыми», врагами социализма и прогресса, не понимая того, что слова «левое» и «правое» меняют свой смысл при перемене угла зрения. Крайние левые, напротив, объявляют русское культурное возрождение возрождением подлинного марксизма, называют диссидентов борцами за настоящий социализм[11], и в этом мнении парадоксальным образом сходятся с крайне правыми или с людьми, которые, во всяком случае, никак не сочувствуют советской власти[12].

Но если столь затруднительна даже политическая характеристика советского движения протеста, то насколько труднее определить в западных понятиях идейные, духовные процессы, совершающиеся в недрах русского общества. Определенная часть русской интеллигенции («неославянофилы») даже намеренно отказывается мыслить в понятиях Запада, считая, что западные теории – марксизм и социализм – принесли слишком много зла нашей стране. Сегодняшняя подпольная литература очень точно отражает настроения русских людей, их сегодняшний образ мышления, в отличие от официальной советской литературы, которая вся построена на условностях и искусственно насаждаемых властью безжизненных шаблонах.

II. «Доктор Живаго»

«Доктор Живаго» Б. Пастернака — более чем книга. Это историческое событие. После долгих десятилетий молчания, когда русская литература фактически прекратила свое существование и сводилась лишь к скучным, казенным иллюстрациям партийных резолюций, вдруг раздался смелый и сильный голос живой России. Высокий интеллектуальный уровень, напряженный духовный поиск, темы и проблемы, характерные для великой русской литературы прошлого, выразительная сила слова – всё было неожиданным в этой книге, восстановившей порвавшуюся связь времен и поколений, перекинувшей мост через пропасть духовной пустоты и одичания от старой русской культуры к новой, возрождающейся и нарождающейся. Кажется невероятным, что в одной книге и в одной человеческой жизни совмещены столь разные и столь непохожие миры: старая Россия, старая Москва просторных интеллигентских домов с их хлебосольством, размахом, широтой, крепким здоровым бытом, основанным на веками освященных традициях, святочная Москва с дурачащимися ряжеными, елками, колокольным звоном, сердечностью в отношениях между людьми – и нынешняя советская Россия с «жилплощадью» («теперь это называется жилой площадью»[13]), трудовыми книжками, очередями в магазинах, проработками на собраниях и резолюциями, подозрительностью и страхом, жизнь с совсем иными масштабами и формами человеческого общежития. Пастернак, воспитанный и созревший еще в дореволюционную эпоху, представитель старой русской интеллигенции, большая и лучшая часть которой погибла в лагерях, затерялась в ссылках и эмиграции, оставил молодым, тогда еще только пробуждавшимся и едва начавшим осмысливать происходящее, свое завещание – «Доктор Живаго», плод зрелого опыта, долгого труда (первые наброски романа сделаны еще в 30-е годы) и многолетнего молчаливого (поневоле молчаливого) размышления. О «Докторе Живаго» написано много[14], и в этом нескладном хоре противоречивых голосов теряется главное: смысл романа, столь очевидный нам, русским, прожившим всю жизнь в советской России, и обусловленная им особенность формы этой необычной книги, которую невозможно верно оценить, оставаясь в кругу таких понятий, как традиционный роман, современный роман, антироман и т. п., и к пониманию которой скорее можно приблизиться, воспринимая ее, например, как Эудженио Монтале, назвавший «Доктора Живаго» «большой поэмой, со всех сторон открытой и дающей простор даже для символического истолкования»[15].

Смысл книги Пастернака можно понять лишь в контексте советской литературы и советской жизни, ибо вся она есть отталкивание от ценностей (или псевдоценностей), утверждаемых советской литературой и навязываемых человеку советской жизнью, вся она – протест, крик, боль. Когда мы читаем в «Докторе Живаго» рассказ о том, как ни в чем не повинных людей, первых встречных, хватают на улице и под конвоем отправляют в трудовую армию на принудительные работы (стр. 257–258), мы воспринимаем это как противовес схематизированному, плоскому, трафаретному изображению в советской литературе революционных лет как героической борьбы восставших народных масс с подлыми и жестокими эксплуататорами. Когда мы читаем о том, что Красная Армия расстреливает из пушек непокорные советской власти деревни (стр. 265); что советская власть берет заложниками женщин и стариков и безжалостно убивает их (стр. 523); что гражданская война превратила страну в пустыню, где «путник при виде путника сворачивал в сторону, встречный убивал встречного, чтобы не быть убитым», где «появились… случаи людоедства», где «человеческие законы цивилизации кончились» и «человеку снились доисторические сны пещерного века» (стр. 439); или что «изуверства белых и красных соперничали по жестокости, попеременно возрастая одно в ответ на другое, точно их перемножали. От крови тошнило, она подступала к горлу и бросалась в голову, ею заплывали глаза» (стр. 433), – всё это разрушает условное представление о революции, в течение десятилетий упорно насаждавшееся советской литературой, – в годы, когда даже такая книга, как «Конармия» Бабеля, сжигалась в печах Лубянки. Приходится только удивляться тому, что правдивое изображение революции Пастернаком шокировало многих на Западе, тогда как фальшивые и сусальные картинки советской литературы воспринимались спокойно, как нечто само собой разумеющееся. Пастернака укоряли как человека, устремленного в прошлое, восстающего против героической морали активных преобразователей мира, а между тем такое, как у Пастернака, изображение революции не есть нечто новое, подобный взгляд можно встретить и у рафинированного француза А. Франса («Боги жаждут»), и у прельстившегося революционными идеями американца Э. Хемингуэя («По ком звонит колокол»), и у немца, гениального юноши Г. Бюхнера («Смерть Дантона»), и у многих-многих других.

Советская пресса, начавшая травлю Пастернака после опубликования романа на Западе и присуждения Пастернаку Нобелевской премии, обрушила на писателя поток ругательств[16], но даже не попыталась провести серьезный анализ романа и показать, в чем именно Пастернак неправ. Вдаваться в подробности, вести конкретный разговор можно лишь имея в руках убедительные и неоспоримые аргументы. А аргументы сводились к следующему: Пастернак дал «в руки агентов холодной войны литературный материал антисоветского, антинародного свойства»; «Пастернак в своем романе откровенно ненавидит русский народ», «в нашей социалистической стране, охваченной пафосом строительства светлого коммунистического общества, он – сорняк»; «роман “Доктор Живаго”, вокруг которого поднята пропагандистская возня, обнаруживает только непомерное самомнение автора при нищете мысли, является воплем перепуганного обывателя»; «место Пастернака на свалке». Секретарь ЦК ВЛКСМ Семичастный, выступая на многолюдном собрании, назвал Пастернака свиньей, на таком же уровне проходили и выступления советских писателей во время обсуждения романа Пастернака в Союзе советских писателей: «и главные, и любые герои этого романа прямо и беззастенчиво проповедуют философию предательства»; «роман является апологией предательства»; «марксизм, идеями которого мы живем, они [герои романа. – Ю. М.] пытаются опровергнуть как науку»; «Пастернак передал рукопись итальянскому издателю Фельтринелли, который является ренегатом, перебежчиком из лагеря прогресса в лагерь врага»; «Пастернак окончательно разоблачил себя как враг своего народа и литературы»; «должна быть проведена очистительная работа, все мы должны понять, на какую грань нас может завести сочувствие к эстетическим ценностям, если это сочувствие идет за счет зачеркивания марксистского подхода»; «роман о докторе Живаго – плевок в наш народ»; произнести имя Пастернака – «это тоже самое, что неприличный звук в обществе»[17]. Подобные аргументы противников, пожалуй, красноречивее любой защиты говорят, на чьей стороне правда.

Пастернак не отрицает правды революции, правды ее порыва, ее устремлений, он отлично видит несправедливость старого общества, «нищету, поругание человека в труженике, поругание женщины» (стр. 533) и отмечает закономерность родившихся в XIX столетии социалистических и марксистских идей, искавших выход из этой несправедливости. Живаго с воодушевлением говорит не только о первых днях Февральской революции, о «с неба свалившейся свободе», когда каждый был «растерянно-огромен», «подавлен самим собою, своим открывшимся богатырством» (стр. 169), но и о большевистском октябрьском перевороте, называя его «простым, без обиняков, приговором вековой несправедливости» и видя в нем «что-то от безоговорочной светоносности Пушкина, от невиляющей верности фактам Толстого» (стр. 226). (И в этом Пастернак даже отходит от исторической правды, ибо достаточно почитать русские газеты тех дней, включая и газету социалистов-революционеров, чтобы убедиться в том, что всё образованное русское общество восприняло большевистский переворот совсем иначе – как нелепую и несвоевременную авантюру, как безответственный и гибельный шаг.) Но логика революции, говорит нам Пастернак, с ее насилием и нетерпимостью, к сожалению, ведет, как правило, совсем не к тому, чего хотели достичь.

Подобно тому, как человек не есть лишь физико-химический агрегат, так и жизнь общества человеческого не есть лишь производственные отношения и борьба классов. Упрощение жизни, ее примитивизация, стремление переделать ее по заранее составленным схемам ведет лишь к насилию над жизнью, за что она мстит своим тиранам, обманывая их надежды и приводя их к неожиданным жутким результатам. «Переделка жизни! Так могут рассуждать люди, хотя, может быть, и видавшие виды, но ни разу не узнавшие жизни, не почувствовавшие ее духа, души ее. Для них существование – это комок грубого, не облагороженного их прикосновением материала, нуждающегося в их обработке. А материалом, веществом жизнь никогда не бывает. Она сама, если хотите знать, непрерывно себя обновляющее, вечно себя перерабатывающее начало, она сама вечно себя переделывает и претворяет, она сама куда выше наших с вами тупоумных теорий» (стр. 395).

Восхищением перед жизнью, зачарованностью ее тайнами, ее красотой, ее непостижимой сложностью и гармонией исполнен весь роман, он весь являет собой как бы поэтический гимн жизни. (Именно этим, кстати говоря, объясняется то, что эта трагичнейшая и жуткая по своему содержанию книга вовсе не оставляет впечатления безысходности, а напротив, поражает светлой поэтической приподнятостью.)

«Историю никто не делает, ее не видно, как нельзя увидеть, как трава растет, – говорит нам Живаго. – Войны, революции, цари, Робеспьеры – это ее органические возбудители, ее бродильные дрожжи. Революции производят люди действенные, односторонние фанатики, гении самоограничения. Они в несколько часов или дней опрокидывают старый порядок. Перевороты длятся недели, много – годы, а потом десятилетиями, веками поклоняются духу ограниченности, приведшей к перевороту…» (стр. 527). И как горький итог глубоких размышлений над нашей русской историей звучат слова доктора Живаго: «Я был настроен очень революционно, а теперь думаю, что насильственностью ничего не возьмешь. К добру надо привлекать добром» (стр. 307).

Однако всё это лишь самый незначительный, самый поверхностный слой книги Пастернака. Он был далек от мысли написать политический роман, политика всегда вызывала у него отвращение – как мелочное, недостойное серьезного человека занятие. Смысл книги лежит гораздо глубже. Его критика, его отталкивание от советской действительности происходит на уровне куда более глубинном, на том же уровне, что и у крупнейших русских мыслителей начала века – Н. Бердяева, С. Булгакова, С. Франка, – задолго до революции с гениальной прозорливостью предсказавших в «Вехах»[18] всё, что затем случилось с Россией.

Главный стержень романа, которым в конечном счете определяется и его необычная форма, – персонализм. Персонализм, не имеющий ничего общего с тем индивидуализмом одиночки, якобы восставшего против исторического прогресса, в котором не раз упрекали Пастернака. Как верно отметил Федор Степун: «С точки зрения Пастернака, индивидуалист, в сущности, бездушен, потому что душа человека есть “человек в другом”. Индивидуалист же есть человек в себе. По терминологии Пастернака, человек в себе есть неизбежно человек обезличенный, так как мистерия личности питается христианством, а христианин живет любовью к ближнему. Ради защиты своих интересов индивидуалисты очень легко объединяются в коллективы, в которых, однако, каждый функционирует как вариант любого другого сочлена этого коллектива и в котором, защищая другого и других, каждый, в сущности, защищает только себя самого… этот западноевропейский индивидуализм является лишь обратной стороной большевистского коллективизма»[19].

Пастернаковское понятие жизни как жертвы тоже несовместимо с индивидуализмом. Тема жертвенности, проходя через весь роман, звучит в конце и в стихах Живаго:

Жизнь ведь тоже только миг,

Только растворенье

Нас самих во всех других

Как бы им в даренье

(стр. 611),

и еще раз в последних строчках романа:

Ты видишь, ход веков подобен притче

И может загореться на ходу.

Во имя страшного ее величья

Я в добровольных муках в гроб сойду

(стр. 633–634).

Ни у Живаго, ни у Лары, ни у кого из главных лучших героев книги нет страха смерти, мучащего обычно всех индивидуалистов. «Человек в других людях и есть душа человека. Вот что вы есть, вот чем дышало, питалось, упивалось всю жизнь ваше сознание. Вашей душою, вашим бессмертием, вашей жизнью в других, – говорит Живаго умирающей Анне Ивановне. – И что же? В других вы были, в других и останетесь. И какая вам разница, что потом это будет называться памятью. Это будете вы, вошедшая в состав будущего» (стр. 82). И очень характерно чувство, которое испытывают Живаго, Тоня и их друзья, поедая чудом доставшуюся им утку в голодной революционной Москве: «…оказалось, что только жизнь, похожая на жизнь окружающих и среди нее бесследно тонущая, есть жизнь настоящая, что счастье обособленное не есть счастье, так что утка и спирт, которые кажутся единственными в городе, даже совсем не спирт и не утка» (стр. 203).

Нет, не в защиту индивида восстает Пастернак, а в защиту личности как носительницы высших духовных богатств и смысла жизни, личности как единственной бесспорной ценности нашего мира, личности, в которой только и раскрывается вся полнота жизни. Именно здесь – центр пастернаковского отталкивания от советской действительности, построенной на безличном начале, где жизнь каждого существует не сама по себе, а «пояснительно-иллюстративно, в подтверждение правоты высшей политики». Это – антагонизм между абстрактностью плоских теорий и объемностью конкретной жизни, между подчиненностью, скованностью и свободой, творчеством; между гигантоманией исторических свершений и подлинным величием малых, но добрых дел; между прямолинейной несомневающейся ясностью невежества и таинственной непостижимой сложностью существования, между правдой жизни и ложью идолопоклонства. «Что же касается до понимания жизни, до философии счастья, насаждаемой сейчас, просто не верится, что это говорится всерьез, такой это смешной пережиток. Эти декламации о вождях и народах могли бы вернуть нас к ветхозаветным временам скотоводческих племен и патриархов…» (стр. 479).

Так, парадоксальным образом, говорит нам Пастернак, русская революция оказалась на самом деле регрессом, шагом назад, подлинная же революция свершилась много веков назад, когда зародилось христианство, когда кончилась «власть количества» и «личность, проповедь свободы» пришла ей на смену, когда «отдельная человеческая жизнь стала божьей повестью, наполнила своим содержанием пространство вселенной» (стр. 479).

Этим лежащим в основе книги персонализмом определяется и вся ее структура, только исходя из него можно понять и кажущуюся схематичность персонажей, их длинные монологи и неразговорные, неудобопроизносимые диалоги, и композиционную рыхлость (кажущуюся действительно недостатком, если книгу рассматривать как роман), и насыщенность повествования метафорами и сравнениями, и разнобой стилей («стилевой дуализм», как это называет Л. Ржевский[20], или контраст между стилем «журналистским» и «картинным», по определению Вилкока[21], или стилем «лирико-поэтическим» и стилем «эпикоописательным», по определению Марка Слонима[22]), и случайные встречи между персонажами, и наконец, заключительную семнадцатую стихотворную часть книги.

«Доктор Живаго» – это вовсе не роман в традиционном понимании, это раскрытие мира и личности через лирический монолог, хотя этот монолог и дается в третьем лице; это пропускание русской истории и русской жизни через призму восприятия богатой и сложной личности, ибо только личность, осмысливая действительность, придает ей цену, и бездушная бессмыслица фактов обретает смысл («фактов нет, пока человек не внес в них чего-то своего» – стр. 124). Но именно потому, что индивид не равен личности, пастернаковский роман-монолог не есть субъективный монолог новейших романов-исповедей, романов от первого лица, не есть субъективность, понимаемая как нечто частное, зыбкое, недостоверное. Это – субъективность как онтологический принцип персоналистически конструируемого бытия. Уяснить себе разницу нам помогает пастернаковское представление о сверхличной «родовой субъективности», разработанное им в его раннем философском трактате: «От каждой умирающей личности остается доля неумирающей, родовой субъективности, которая содержалась в человеке при жизни и которою он участвовал в истории человеческого существования»[23]

Все, что мы видим в книге Пастернака, дано взглядом изнутри, даже эпические эпизоды, если к ним внимательно приглядеться, вовсе не являются контрастом к субъективности лирических эпизодов, а даны в том же ключе, но при меняющемся характере объекта, разумеется, меняется и оптика созерцающего субъекта: предметы разной величины и разноудаленные нельзя рассматривать одинаковым образом.

Конечно, Пастернак мог бы вовсе не давать этих «объективных» эпизодов, как бы выпадающих из монологического контекста, но тогда роман его был бы слишком узок, камерен, модернистски искусствен, изощренно нарочит и лишен широты дыхания, а именно этого Пастернак стремился избежать. «Всю жизнь мечтал он об оригинальности, сглаженной и приглушенной, внешне неузнаваемой и скрытой под покровом общеупотребительной и привычной формы, всю жизнь стремился к выработке того сдержанного, непритязательного слога, при котором читатель и слушатель овладевают содержанием, сами не замечая, каким способом они его усваивают. Всю жизнь он заботился о незаметном стиле, не привлекающем ничьего внимания…» (стр. 511), – пишет Пастернак о Живаго, и слова эти могут быть целиком отнесены к нему самому, достаточно вспомнить признание, сделанное им в «Автобиографическом очерке»: «Я не люблю своего стиля до 1940 года… Слух у меня тогда был испорчен выкрутасами и ломкою всего привычного, царившими кругом»[24].

Но и здесь, в этих эпических кусках, сохранен всё тот же принцип субъективности. Когда мы читаем: «Все пассажиры поезда перебывали около тела [самоубийцы. – Ю. М. ]… Когда они спрыгивали на полотно, разминались, рвали цветы и делали легкую пробежку, у всех было такое чувство, будто местность возникла только что благодаря остановке, и болотистого луга с кочками, широкой реки и красивого дома… не было бы на свете, не случись несчастья» (стр. 23), – мы видим, что Пастернак наделяет толпу как бы сверхиндивидуальным одинаковым у всех субъектом восприятия («у всех было такое чувство»). И когда мы читаем: «Иван Иванович и Николай Николаевич обходили эту заросль снаружи, и по мере того как они шли, перед ними равными стайками на равных промежутках вылетали воробьи, которыми кишела калина. Это наполняло ее ровным шумом, точно перед Иваном Ивановичем и Николаем Николаевичем вдоль изгороди текла вода по трубе» (стр. 16), – то видим, что Пастернак говорит о чувстве, о восприятии очень индивидуализированном, но которое, тем не менее, относится к обоим персонажам сразу. То же самое и о восприятии революции: «как будто каждый подавлен самим собой, своим открывшимся богатырством» (стр. 169).

И даже когда мы читаем о терзаниях Комаровского, то восприятие им Лары: «Она была бесподобна прелестью одухотворения. Ее руки поражали, как может удивлять высокий образ мыслей. Ее тень на обоях номера казалась силуэтом ее неиспорченности. Рубашка обтягивала ей грудь простодушно и туго, как кусок холста, натянутый на пяльцы» (стр. 57), – это явно не его восприятие, не восприятие Комаровского, наглеца, циника, гурмана, а восприятие субъекта более чуткого и более высокого, нежели он. Или: «…солнце, тоже казавшееся местной принадлежностью, по-вечернему застенчиво освещало сцену у рельсов, как бы боязливо приблизившись к ней, как подошла бы к полотну [жел. дор. – Ю. М.] и стала бы смотреть на людей корова из пасущегося по соседству стада» (стр. 23), или: «одуряющее благоухание утра, казалось, исходило именно от этой отсыревшей тени [деревьев. – Ю. М. ] на земле с продолговатыми просветами, похожими на пальцы девочки» (стр. 25), или: «деревья с таким видом заглядывали в комнату, словно хотели положить на пол свои ветки в тяжелом инее, похожем на сиреневые струйки застывшего стеарина» (стр. 49), или: цветы у гроба «не просто цвели и благоухали, но как бы хором, может быть, ускоряя этим тление, источали свой запах, и, оделяя всех своей душистою силой, как бы что-то совершали» (стр. 571), – всё это не восприятие какого-либо конкретного субъекта, героя книги или автора (ибо автору романа не позволено вмешиваться в ход событий со своим субъективным восприятием, главное условие романа как жанра и есть как раз объективность вездесущего, всевидящего и всезнающего автора), – всё это у Пастернака утверждение субъективности как таковой, апофеоз личностного, субъективного восприятия мира и истории, противопоставляемого советскому якобы научному, объективному и безличному утверждению непререкаемых истин, исходящих сверху, от руководителей, и обязательных для всех советских людей. «…Пришла неправда на русскую землю. Главной бедой, корнем будущего зла была утрата веры в цену собственного мнения. Вообразили, что время, когда следовали внушениям нравственного чутья, миновало, что теперь надо петь с общего голоса и жить чужими, всем навязанными представлениями. Стало расти владычество фразы…» (стр. 469).

Вот отчего все эти «словно» и «как будто», все эти метафоры, так раздражающие некоторых критиков, считающих, что метафоры уместны лишь в поэзии[25]. Этим же персонализмом объясняется и кажущаяся бледность персонажей, их не-рельефность, ибо они показываются прежде всего изнутри. И этот изнутри идущий свет, разумеется, не дает того же освещения, что и яркая магниевая вспышка фотографа. Любопытно отметить, что второстепенные персонажи в романе выглядят ярче и рельефнее именно потому, что их рассматривают снаружи.

Поражает непонимание многими западными критиками образа Живаго и его судьбы. Говорят о Живаго как о пассивном, безвольном человеке, замкнутом в себе и в своей поэзии и почему-то (а почему, даже не дают себе труда задуматься!) опустившемся, впавшем в нищету. Какой нелепостью и каким кощунством для русского уха звучит, например, утверждение И. Кальвино о том, что Живаго опускается, «отказавшись от всего во имя кристальной духовной чистоты», и что он пополняет собой галерею литературных героев Запада, отказывающихся влиться в общество, галерею “etrangers”[26], только поведение западных “etrangers” обуславливается, по крайней мере, их «пограничной ситуацией», тогда как для Живаго И. Кальвино никакого оправдания не находит![27]

Да полно, уж не на другой ли планете прожил Кальвино все эти годы? Неужели он не слышал ничего о судьбе самых талантливых людей России? Неужели он не знает, что Н. Гумилев, И. Бабель, И. Катаев, С. Клычков и Б. Пильняк уничтожены, что Мандельштам, дважды побыв в ссылке, погиб в концлагере, что Есенин, Маяковский и Цветаева покончили с собой, что пошли в лагеря и ссылки Н. Заболоцкий, Н. Эрдман, Н. Клюев, что Андрей Платонов работал дворником, что Анне Ахматовой приходилось голодать, а Антон Ульянский умер от голода, что Зощенко, Булгаков, Пастернак тоже не могли печатать своих книг и вынуждены были пополнить собой галерею “etrangers”, что Бунин, Ремизов, Мережковский и Замятин ушли в эмиграцию? Это те, кто составляют гордость русской литературы XX века, не говоря о сотнях писателей менее известных. И такие же длинные списки можно составить из биологов, кибернетиков, лингвистов, философов, художников, врачей, инженеров и т. д.

Судьба Юрия Живаго – это типичная судьба русского человека, решившего остаться личностью и не давшего загнать себя в «узкие шоры нового революционного сверхгосударства» (стр. 260). Впрочем, не до конца типичная: Живаго умер рано и тем избежал ареста и лагеря, куда отправились впоследствии его друзья Дудоров и Гордон и его возлюбленная, Лара. Неужели западному читателю ничего не говорят такие детали, как, например, то, что едва Живаго посмел в своих лекциях говорить то, что он думает, а не то, что предписано сверху, как его обвинили в «идеализме, мистике, неошеллингианстве» (стр. 473), Или такая деталь: «В надежде на получение пенсии для детей, в заботе об их школьном будущем и из нежелания вредить положению Марины на службе отказались от церковного отпевания [Живаго. – Ю. М. ]» (стр. 570), А грустное признание Живаго: «От огромного большинства из нас требуют постоянного, в систему возведенного криводушия» (стр. 560), – неужели тоже остается незамеченным и непонятым? Так же как и предупреждение практичного делового Комаровского: «…никто так явно не нарушает этой [советской. – Ю. М.] манеры жить и думать, как вы, Юрий Андреевич… Вы – насмешка над этим миром, его оскорбление» (стр. 488). Интересно в этой связи посмотреть, что говорил Пастернак о другом, по общему мнению, безвольном герое – о Гамлете: «“Гамлет” не драма бесхарактерности, но драма долга и самоотречения… “Гамлет” – драма высокого жребия, заповеданного подвига, вверенного предназначения»[28]. И именно стихотворением «Гамлет» открывается цикл стихов Юрия Живаго, где Гамлет-Живаго говорит:

Я один, всё тонет в фарисействе.

Жизнь прожить – не поле перейти

(стр. 600).

Сохранить себя как личность среди враждебной обезличенной стихии с риском для собственной жизни, гордо идти своим путем до конца, приняв нищету, отверженность, унижение, но ни в чем не уступив, это ли безволие и бегство в чистую поэзию?

Но и сама поэзия, кстати, понимается и воспринимается нами, русскими, совершенно иначе. Как странно читать нам слова Вилкока, тонкого и чуткого литературного критика: «…то, что поэты стали писать прозу, быть может, есть следствие исчерпанности и бесплодности, присущей всем поэтическим формам, практиковавшимся до сих пор европейской цивилизацией»[29], читать это русским интеллигентам, у каждого из которых дома на письменном столе, как Евангелие, лежит томик Ахматовой, или Пастернака, или Цветаевой, или Мандельштама, наших пророков XX века, олицетворяющих собой сознание нашей эпохи, несущих в себе квинтэссенцию нашего мироощущения, помогающих нам возвыситься над собственными несчастьями и находить в себе силы, чтобы жить, в поэзии которых запечатлены с дивной силой наше горе, наша русская судьба, наша боль, и устами которых говорит наша совесть. Говорит до тех пор, пока не «зажмут измученный рот, которым кричит стомильонный народ» (как с полным правом сказала о себе Ахматова[30]).

Поэзия, поэтический талант «в высшем широчайшем понятии есть дар жизни», – говорит Пастернак. Дар проникновения в тайны жизни, способность проникаться духом жизни, чувствовать ее красоту, ее богатство[31], чувствовать глубинную суть существования, ибо этой глубине сопричастна творческая личность – самое большое чудо жизни – личность, входящая в непосредственное соприкосновение с тайнами бытия. Поэзия способна дать нам знание жизни более глубокое, нежели наука (ошибающаяся и путем преодоления ошибок движущаяся вперед в своем узком, четко ограниченном русле) и нежели философия с ее абстракциями.

Такой взгляд имеет глубокие корни в истории русской мысли. Эта традиция идет от Ивана Киреевского с его оригинальной философией цельного знания, целостного постижения бытия; ее мы находим у Вл. Соловьева, в его критике отвлеченных начал западной философии, и в обосновании интуитивизма у Н. Лосского, и в апологетике личности и свободы как основных философских категорий у Н. Бердяева.

«Вот это-то, бывало, и приносило счастье и освобожденье. Неголовное, горячее, друг другу внушаемое знание. Инстинктивное, непосредственное. Таким знанием была полна она [Лара. – Ю. М.] и сейчас, темным, неотчетливым знанием о смерти, подготовленностью к ней, отсутствием растерянности перед ней. Точно она уже двадцать раз жила на свете, без счета теряла Юрия Живаго и накопила целый опыт сердца на этот счет…» (стр. 580). Этим знанием полны и многие страницы книги Пастернака, говорящие не сухим рациональным языком прозы и даже как бы не словами вовсе, а некой внутренней музыкой, откуда-то из глубины идущим голосом. Многие страницы этой книги: бегство Лары и Живаго и их обреченная жизнь в заброшенном доме зимой, отъезд Лары и предсмертный разговор Антипова-Стрельникова с Живаго (часть XIV «Опять в Барыкине»), прощание Лары с Живаго (стр. 578–582), несомненно, со временем войдут в школьные христоматии; по силе чувства, напряженности переживания и высокой поэтичности они могут сравниться с лучшими творениями русской литературы прошлого. Как закономерный заключительный полнозвучный аккорд венчают эту удивительную книгу гениальные стихи, полные лиризма и печали, чистоты, одухотворенного трепета и музыки.

III. Первые голоса: Есенин-Вольпин, Нарица, Тарсис, Вельский

В 40-50-х годах ходили в списках стихи Сергея Есенина, некоторые из этих стихов так никогда и не появились в советской печати, другие печатались в 20-х годах, затем не переиздавались, и поэтому читатели, не имея возможности купить их, переписывали. В 50-60-х годах стали распространяться самиздатовским путем также и стихи сына Сергея Есенина – Александра Есенина-Вольпина, наследовавшего от своего великого отца страсть к поэзии. В 1949 году А. Есенин-Вольпин был арестован, как он сам говорит, за стихи «Никогда я не брал сохи» и «Ворон». «Об этих стихах доносили органам госбезопасности», затем он был «признан невменяемым, заключен в тюремную психиатрическую больницу в Ленинграде, а осенью 1950 года сослан на пять лет в Караганду, откуда, впрочем, был освобожден по амнистии, последовавшей за смертью Сталина»[32]. Любопытно отметить, что за несколько недель до того, как Есенин-Вольпин был арестован и признан невменяемым, он блестяще защитил кандидатскую диссертацию (его считают очень талантливым математиком как его советские коллеги, не раз выступавшие с коллективными письмами в его защиту, так и ученые за рубежом).

В 1959 году, опасаясь нового ареста, Есенин-Вольпин тайно переслал на Запад книгу своих стихов и «Свободный философский трактат», вскоре после этого он был арестован и снова помещен в психиатрическую больницу. Книга же вышла из печати в 1961 году в издательстве Прегер (Нью-Йорк) с параллельным английским переводом[33]. Впоследствии А. Есенин-Вольпин стал одним из наиболее известных участников так называемого Демократического движения в защиту прав человека в СССР, он автор многих самиздатовских статей и исследований по вопросам права (в частности, знаменитой «Юридической памятки для тех, кому предстоят допросы»[34]).

Основная тема стихов Есенина-Вольпина – защита свободы, неприятие диктатуры, навязывающей человеку насильно свою идеологию, идеологию, которую

суют как святой закон,

Да еще говорят: любите…

(стр. 48),

неприятие принудительного и общеобязательного марксистского учения:

Как-то ночью, в час террора, я читал впервые Мора,

Чтоб Утопии незнанье мне не ставили в укор.

В скучном, длинном описанье я искал упоминанья

Об арестах за блужданья в той стране, не знавшей ссор, —

Потому что для блужданья никаких не надо ссор.

Но глубок ли Томас Мор?

(стр. 52)

Стихи А. Есенина-Вольпина, особенно те из них, которые написаны в тюрьме, полны трагизма, страстного негодования и протеста.

Разбито сердце, забыта страсть —

Нас разделила чужая власть ‹…›

…Теперь ты в ссылке, а я в тюрьме,

Всю ночь при лампе, весь день во тьме,

Среди бандитов, среди воров,

Среди попов и профессоров.

…И нет вопроса: за что, к чему

Тебя – за Волгу, меня – в тюрьму!

(стр. 64–66)

…Не сказали мне солдаты, в чем причина,

И допрос не состоялся поутру…

Так за что же угрожает мне кончина —

Неужели за пристрастие к перу

(стр. 72)

Однако в них нет отчаянья, поэт приходит к стоическому

спокойствию и даже находит мужество, чтобы шутить:

Я доволен: ведь сегодня на Лубянке

Я увидел знаменитую тюрьму!

(стр. 74)

И утешается саркастической мыслью:

И меня не похоронят по ошибке

С коммунистами на кладбище одном!

(стр. 74)

Горькая ирония этих последних строк особенно нравилась бунтующей молодежи, именно эти две последние строчки очень любили цитировать. Мужество А. Есенина-Вольпина вызывает тем большее уважение, что он был одним из самых первых, еще немногих тогда и редких смельчаков, отваживавшихся среди всеобщей апатии и страха открыто высказываться. Его поведение достойно восхищения. Передавая свою книгу на Запад и ожидая за это новых репрессий, он писал: «В беспримерном всеобщем лицемерии состоит наша самая глубокая трагедия. Я не уклоняюсь от этой участи (ареста), потому что в нашей стране я только тогда бываю доволен своим поведением, когда чувствую, что мне удалось привести лицемеров и малодушных в замешательство» (стр. 4).

Книга Есенина-Вольпина заканчивается гордыми словами: «В России нет свободы печати – но кто скажет, что в ней нет и свободы мысли?» (стр. 170).

В августе 1960 года в ленинградском Эрмитаже 50-летний художник и скульптор Михаил Нарица попытался передать туристке-француженке пакет с рукописью своей повести «Неспетая песня». Но француженка испугалась и бросила пакет на пол. Оба были задержаны и допрошены милицией, но так как и Нарица, и француженка заявили, что им неизвестно, кому принадлежит пакет, их отпустили. Через некоторое время Нарица сделал еще одну попытку передать рукопись за границу, на этот раз удачную. Повесть Нарицы была опубликована на Западе сначала под псевдонимом М. Нарымов[35], затем под его собственным именем[36]. Вскоре после опубликования повести Нарица был арестован и заключен в тюремную психиатрическую больницу. Свой арест, допрос и помещение в тюремную психиатрическую больницу Нарица описал во впечатляющем очерке, озаглавленном «Преступление и наказание»[37].

Повесть М. Нарицы «Неспетая песня» – бесхитростный рассказ автора о своей собственной жизни, о пережитом им и выстраданном: детство в крестьянской семье на Псковщине, учеба в художественном училище в Ленинграде, «раскулачивание» дяди завистливыми соседями, уход из комсомола, арест, ночные допросы, размышления в тюрьме и беседы с сокамерником, помогающие ему осмыслить, что происходит в стране, затем лагерь. Повесть заканчивается тем, что к жене героя, отправленной в ссылку после ареста мужа, приходит вернувшийся из лагеря бывший сокамерник мужа и сообщает ей о его смерти. Сам же Михаил Нарица, однако, вернулся из лагеря, и мучения его окончились не так скоро, как мучения его героя. После того как Нарица отбыл пять лет в Ухто-Печерском лагере (с 1935 по 1940 г.), он был мобилизован в рабочий батальон, через полгода отпущен по инвалидности, в 1948 году выселен из Архангельской области, где он проживал с семьей; в 1949 году арестован во второй раз – год тюрьмы, затем ссылка в Караганду; в 1957 году реабилитирован и освобожден; в 1961 году – новый арест и заключение в спецп-сихбольницу на три года; после освобождения – скитания и травля со стороны КГБ.

М. Нарица – не профессиональный писатель, в его повести мы не найдем ни выработанного стиля, ни богатого языка, взяться за перо его заставила потребность высказать выстраданное, потребность тем более жгучая, когда о своих страданиях говорить запрещено и когда всё, что печатается в стране, служит тому, чтобы замаскировать эти страдания, скрыть их, замолчать. Вся вина героя повести в том, что он человек незаурядный, человек независимого поведения и собственных твердых взглядов. Против подавления человеческой индивидуальности восстает Нарица, против насилия над личностью.

«До сих пор не понята по-настоящему суть сталинщины, – пишет Нарица в своем завещании (в октябре 1973 года он решил написать завещание, так как в условиях постоянных преследований со стороны КГБ – вплоть до избиения – он считает, что с ним всё может случиться). – Это была (и есть), прежде всего, массовая оргия уничтожения всего, много или мало возвышающегося по уму над средним уровнем. Не забывайте, что эту истребительную работу завистливая посредственность делает охотно, когда это поощряется»[38].

Молодые поэты, печатавшие свои стихи в первых подпольных литературных журналах в начале 60-х годов, нашли себе друга, сообщника, помощника и в некотором смысле даже покровителя в лице Валерия Тарсиса, получившего большую известность как в СССР, так и за границей после того, как он в 1962 году передал на Запад несколько своих произведений, распространявшихся ранее в самиздате, был арестован и заключен в психиатрическую больницу. Случай с Тарсисом снова, как и во время «дела Пастернака», привлек внимание мировой общественности к положению писателей в Советском Союзе, о Тарсисе писали газеты, говорилось по радио.

Его первая опубликованная на Западе повесть – «Сказание о синей мухе»[39]. Это сатира на советских бюрократов-идеологов, работающих в философском научно-исследовательском институте. Герой повести Иоанн Синемухов сочиняет крамольный философский трактат, приходит в столкновение с коллегами по институту и с властями предержащими. Свое пребывание в психиатрической больнице Тарсис описал в повести «Палата № 7»[40]. В феврале 1966 года, перед самым началом процесса над Синявским и Даниэлем, Тарсис был выслан из Советского Союза.

Лично я не вижу особых художественных достоинств в книгах Тарсиса, но тем не менее я не могу не признать того, что Тарсис сыграл свою роль в деле борьбы за свободу.

Одновременно с повестями Тарсиса в самиздате циркулировало анонимное произведение «Откровения Виктора Вельского», исполненное подлинного таланта и глубины. Тарсис и «Вельский» как бы поделили роли: один взял на себя жизненную борьбу, другой – творчество. Очень может быть, что «Откровения Вельского» написаны кем-то из советских писателей, никем не опознанный, он, возможно, и по сей день пользуется всеми привилегиями и благами, которыми власть одаривает своих верных бардов, живет на роскошной даче в Переделкине и тихо посмеивается[41].

«Откровения Виктора Вельского» были включены Юрием Галансковым в издававшийся им подпольный литературный журнал «Феникс-66» и расценены им как «значительный памятник отечественной литературы». Составитель английского сборника самиздатовской литературы Майкл Скэммел[42] и английский исследователь Макс Хейворд, написавший предисловие к этому сборнику, рассматривают «Откровения Вельского» как одно из самых значительных произведений русской литературы тех лет. «Откровения Вельского» состоят из трех частей: первая часть – исповедь героя, его рассказ о своей жизни; вторая часть – это, как его называет сам Вельский, «мое Евангелие и мой Апокалипсис», так как «в принципе каждый человек имеет право на благую весть… ибо он с чем-то пришел в мир. У него есть свое Сретение, свои Страсти, свой Крестный путь, он молит, чтобы миновала его горькая чаша – неизбежная смерть, и распинается множество раз»[43]. Здесь – плод мучительных раздумий Вельского, его понимание жизни и мира, его философия, его откровение. И, наконец, третья часть – заметки Виктора Вельского, оставшиеся после его смерти.

История Вельского трагична. Его студенческие годы совпали с последними годами сталинского террора (атмосфера тех лет очень хорошо передана). Вельский был близок к кружку таких же, как он, свободомыслящих молодых людей. Когда один из друзей был арестован, Вельский понял, что его арест тоже неминуем. У него дома хранились рукописи одного из членов этой молодежной компании, некоего Р. Единственным способом избежать ареста было – отнести самому крамольные рукописи в МГБ. Вельский рассуждает так: «Следует разыскать Р. и отдать ему рукописи, но… 1) Р. куда-то исчез; 2) он, видимо, о чем-то догадывался и принес ко мне рукописи, чтобы скрыть их; з) следует рукописи уничтожить; 4) уничтожать рукописи бесполезно, так как о существовании их может сказать в МГБ сам Р., и тогда я пропал. Больше того, сжигая рукописи, я только усугубляю свою вину – станет очевидным, что, уничтожая улики, я веду себя как преступник; наконец 5) Р. мог быть провокатором, всучив мне бумаги, которые боится хранить сам; 6) в лучшем случае Р. просто дурак, который губит себя и других… Других выходов не было, надо было преступить. Надо было отнести рукописи в МГБ и рассказать всё, как есть. Тем самым я предавал всех и спасался сам… Ведь всё равно, так или иначе, все они погибнут… Значит, пусть спасается один» (стр. ю-11).

И Вельский совершает предательство, он спасает свою жизнь, но переживает глубокий душевный кризис, и когда МГБ предлагает ему стать тайным осведомителем, он отказывается, рискуя поплатиться за это тюрьмою и даже почти желая этого, желая этим искупить свою вину. Предательство спасает Вельского от ареста, но не от травли в университете на философском факультете, откуда он вскоре вынужден уйти. После смерти Сталина Вельский добивается разрешения защитить диплом, затем путем подкупа устраивается на работу в немецкую редакцию на радио, скрывает свои мысли и свои симпатии, старается ничем не выделяться – «Я перевоплощался до такой степени, что иногда ловил себя на том, что раздуваюсь самодовольно, как индюк, и становлюсь похожим на пошляка П…Жить такой двойной жизнью было страшно трудно…» (стр. 25–26) – и наконец, в результате четырехлетних усилий добивается цели – туристской путевки в ГДР.

В Берлине он намерен перейти в Западный сектор. Перед отъездом Вельский записывает: «Жить в своей стране я не могу, существующий порядок противоречит моим убеждениям, моему достоинству человека… В юности, самой святой поре человеческой жизни, мне оплевали душу, меня сделали предателем, меня сделали циником. Как и всякий нормальный человек, я родился с сердцем, открытым добру. Они же, как в сказке, вложили мне льдышку в сердце, и оно застыло. Я мог любить людей, а я возненавидел их. Я хотел работать в своем призвании, хотел мыслить и писать, мне же приходилось скрывать свои мысли и халтурить. Мне всегда был чужд марксизм, меня всегда интересовали более глубокие, вечные вопросы духа – здесь у меня бывали прозрения, но я не мог поведать их… Я не могу жить в обществе диктатуры, в обществе несвободном, где попраны все права мыслящего человека… мое место – в свободном мире. Там, где человеку не надо скрывать своих мыслей и поступков, где нет постоянного чувства страха и унижения… Я, родившийся при этом строе и живший при нем, поняв его и испытав на себе, стал его врагом… Мы все являемся свидетелями крушения гигантского социального эксперимента. Люди захотели жить лучше, а кончили полицейским государством. Идеи величайшей свободы обернулись величайшим угнетением. Идеи высочайшей справедливости привели к морям крови… Мне осталось одно – бежать… О, как я буду рад, что мне не придется больше читать ваших газет, слушать ваше лживое радио, лживые речи и восхваления, самому лгать и притворяться… Пусть найдут мою рукопись – будет поздно… Читайте и знайте, как наше, нет – ваше общество воспитывает своих врагов. И таких врагов, я знаю, немало, молчаливых, пассивных. Это сделали вы, ваши фразы, ваши культы, ваши терроры и тюрьмы. Задумайтесь, еще раз советую, задумайтесь над тем, как идеи величайшей справедливости обернулись величайшим насилием над людьми» (стр. 31–33).

До чего же это похоже на знаменитое письмо Союзу советских писателей Аркадия Белинкова, бежавшего на Запад в 1968 году и оставившего это письмо в Москве перед самым отъездом, письмо, потрясшее всех нас своей беспощадной прямотой и силой гнева:

«Страшно жить с вами рядом, читать ваши книги, ходить по вашим улицам. К счастью, единственная связь, которая существует между вами и мной, это пребывание в бесстыжей организации – Союзе писателей СССР, – которая вместе с вашими партийными архиереями, вашей охранкой… отравляла нищий, несчастный, жалкий, послушный народ. Эта связь, это единственное соприкосновение с вами вызывает у меня отвращение, и я оставляю вас восторгаться неслыханными победами, невиданными успехами, невидимыми урожаями, поразительными достижениями и умопомрачительными решениями – без меня, без меня»[44].

И на письмо писателя Анатолия Кузнецова, бежавшего в Англию в 1969 году:

«Я больше не могу там жить… Именно больше не могу. Если мне сейчас снова оказаться в СССР, я там сойду с ума… Пожалуй, трудно придумать самому себе худшее наказание: всю жизнь дрожать, юлить, жадно ловить указания, бояться ошибиться. О, Боже!.. Четверть века я мечтал о немыслимом для советского писателя счастье: писать <…> вольно, безбоязненно. Не думать о партийных указаниях, <…> не вздрагивать при каждом стуке в дверь. Не зарывать рукописи в землю, едва лишь просохнут чернила. О, сколько ямок я ископал, зарывая стеклянные банки с “опасными” и “сомнительными” рукописями… Надежным сейфом служила мне русская земля»[45].

И на заявления многих и многих других советских граждан, бежавших за границу часто с риском для жизни.

Вельский приезжает в Берлин, переходит в Западный сектор (тогда еще не было берлинской стены), несколько часов бродит по Западному Берлину, приглядывается к людям, наблюдает и… возвращается назад.

«Я не мог, я струсил, мне не хватило той великой убежденности, которая дает право перешагнуть рубеж… Не за лакомым куском я туда шел, а за спасением. За идеалом шел. Но где его было взять, если его не было во мне. Было одно озлобленное отрицание, но не было идеала, ради которого стоит жить и умереть… Я мог стать “гражданином свободного мира” и не стал. Нет для нас “свободного мира”, есть чужой мир, мир чужих, более благополучных людей, которые тоже по-своему несвободны… Пусть я попаду в участок, меня начнут допрашивать, проверять, потом отправят, видимо, в лагерь для перемещенных лиц… Я попадаю в механизм большой политической игры безликим винтиком, таким же, каким я был в нашем государстве. Я здесь ненужный и чужой… Всё настойчивее вставал образ Родины, нет, не мачехи, а кроткой, доброй, заботливой, но униженной матери. Неужели во мне так сильно было это чувство? Я и не предполагал, что оно у меня есть… Выходит, правда, не может русский человек жить без родины! А я русский человек!.. И в своем недовольстве – русский, и в жажде идеала и справедливости – русский!.. Это сознание своей нерасторжимой принадлежности к родине вспыхнуло как откровение… От этого умиленного, внезапно обретенного чувства у меня слезы стояли в глазах и всё мутилось. Я вдруг на какое-то время обрел что-то чистое и идеально-святое, чего уступить уже было нельзя» (стр. 33_35).

Эта длинная цитата, надеюсь, убедит читателя, что столь неожиданный поворот сюжета – не поиск эффекта и оригинальности, а психологически обоснованный и вполне закономерный шаг героя.

Столько идти к намеченной цели и затем от нее отказаться – значило очутиться перед пустотой. «Я сломлен. Я устал, устал, устал. Итог мой печален и жалок. Я не стою сам себя. Я не могу жить в этом сумасшедшем мире… Я не обрел того и не преступил… Я чем-то обманут… Они добили меня. Я задыхаюсь… Боже, если Ты есть, помоги мне! Я кончился! кончился! кончился!» (стр. 35).

Вельский замыкается в себе, уходит от мира, где царит отвратительная ему фальшь, суета и бессмыслица. Он почти не выходит из дому, живет на деньги, вырученные от продажи дядиной библиотеки, целыми днями размышляет над смыслом жизни, над тайной смерти, над загадками бытия. Во время этой суровой аскезы, в напряженном борении со своими страхами и сомнениями его озаряют откровения, которые он регистрирует в своем дневнике. Над этими откровениями можно, конечно, посмеяться. Как, впрочем, и над откровениями всех провидцев, ибо не логическая стройность и не доказательная убедительность делают откровения значимыми, а лишь интенсивность и искренность их переживания (а этого нельзя отнять у Вельского), да еще настроение умов, сочувствие окружающих, делающее откровение историческим фактом.

Основной вопрос, мучащий Вельского, – бессмысленность жизни перед лицом неизбежной смерти. Вопрос банальный, тысячу раз повторенный, но и вечно новый и тем более новый для советской литературы, где тема смерти – запретная тема (не только философствования на эту тему, но даже просто эпизоды, изображающие смерть, тщательно вычеркиваются советской цензурой). В этой подпольной книге русская литература снова открыто и прямо обращается к проблеме смысла жизни, смерти и существования Божьего.

Марксистская доктрина, определяющая характер советской литературы, игнорирует трагедию смерти. Отдельная личность, согласно марксизму, должна находить смысл своего существования в служении человечеству и прогрессу, но Вельский легко разрушает эту логику одним простым аргументом: человечество смертно и конечно, как и отдельный человек, наука даже установила уже точный предел существования солнечной системы и, следовательно, жизнь всего человечества так же обречена, трагична и бессмысленна, как и жизнь отдельного человека, если нет у нее иной цели, нежели временное ее улучшение и продление. Поскольку убедительного ответа на этот вопрос марксизм дать не может, поднимать этот вопрос в советской литературе запрещено; и Вельский, таким образом, восстает не против политики советских руководителей или недостатков советского общества, а против самих основ, на коих зиждется это общество.

«Я говорю: нельзя жить, пока существует смерть. Весь смысл человеческого существования уничтожается ею… Для человечества возможна одна великая альтернатива: либо оно победит смерть, либо смерть победит его. По закону природы, ответ предрешен, и всё же я верю – человечество будет стремиться победить смерть. Выше этой задачи для него ничего нет и не может быть. Здесь альфа и омега, здесь кончаются все религии и все науки, и начинается новая земля и новое небо – не постижимое воображением (стр. 48), – говорит Вельский.

– Атеисты, отвергая Бога, верят в идолов, называемых прогресс, коммунизм и прочее… Современному материальному человеку сказать, что Бога нет, очень просто, но он-то не понимает, что у каждого есть свой личный “божок”. Для одного – рай на небе, для другого – рай на земле, для третьего – его дело, занятие, для четвертого – семья, деньги и т. д.» (стр. 40–41).

Однако сам Вельский не исповедует никакой из существующих религий. Ему, воспитанному в атмосфере принудительного атеизма, сдававшему столько раз обязательные экзамены в университете по «научному атеизму», оторванному от религиозных традиций и духовных корней, приходится самому искать путь спасения: «Я ничего не знаю, я падаю духом, я мелок, жалок, я колеблюсь в своей истине, я мучаюсь и ищу» (стр. 57). «Я не атеист, потому что признаю наличие ценностей выше самого человека. Я не отступник, потому что я никогда не приходил к Нему… Я ничего не знаю… Я не скажу категорически “нет”, я говорю “не верю”. Это не то, что “ни да, ни нет”, это не чёртова середина. Это поиск души. Он говорит: “Я есть путь, истина и жизнь”. А я отвечаю: “не верю”; я ищу пути сам, самовольно, и не хочу, чтобы меня на него толкали силой или слабостью. Да, я люблю и проклинаю Бога как величайшую гипотезу, созданную человечеством, за то, что без нее обойтись нельзя» (стр. 59).

Конец Вельского трагичен, его столкновение с обществом кончается гибелью. Милиция начинает преследовать Вельского как «тунеядца», его собственная мать заявляет, что он сумасшедший, и просит запереть его в психбольницу. Автор не говорит нам, как именно погиб Вельский, уж, конечно, не на кресте при народе, а следовательно, не важно как. В одной из своих предсмертных записей Вельский говорит:

«Конец мой – не трагедия, он мелок и пошл, как современная жизнь» (стр. 107).

«Откровения Виктора Вельского» можно действительно назвать исповедью сына века, это человеческий документ, исполненный большой искренности, убедительности и достоверности.

Книги А. Есенина-Вольпина, М. Нарицы и В. Тарсиса – это далеко не лучшее, что дала нам подпольная литература. Если бы эти книги появились сегодня, когда можно видеть уже целое море самиздатовской литературы, когда идеи и течения самиздата так развились, усложнились и утончились, что высказывания Нарицы, Есенина-Вольпина или Тарсиса кажутся мне сейчас просто трюизмами, если бы книги эти появились сегодня, то их, возможно, просто никто бы не заметил. Но их значение во времени остается неизменным, как значение и заслуга всех пионеров, ибо если они и не лучшие, то первые. Постепенно расшатывая незыблемые запреты и пробуждая общественное сознание, они подготовили ту бурную реакцию общественности, которой сопровождался судебный процесс над писателями Синявским и Даниэлем, приобретший размеры грандиозного скандала.

IV. Синявский и Даниэль

Судебный процесс над писателями А. Синявским и Ю. Даниэлем (проходивший с 10 по 14 февраля 1966 г. в Москве), на котором писатели были приговорены соответственно к семи и пяти годам концлагерей строгого режима, обернулся великим поражением для тех, кто его затеял. Этот беспрецедентный судебный процесс (беспрецедентный, ибо никогда еще, как сказал Синявский в своем последнем слове на суде, «не привлекали к уголовной ответственности за художественное творчество»[46]), процесс, на котором оба писателя были осуждены за «изготовление» (как было сказано в приговоре) книг и опубликование их за границей под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак, процесс, в ходе которого писатели обвинялись в том, что они пытались «пересмотреть положения марксизма», выступали «против руководящей роли КПСС в советской культуре», называли коммунизм «новой религией», рассматривали советское общество «как насилие над личностью» и «зачеркивали все достижения советской литературы», и даже в таком фантастическом преступлении, как «клевета на будущее человеческого общества»[47], – процесс этот имел своей целью запугать оппозиционно настроенную интеллигенцию и показать писателям, что их ждет в случае, если они осмелятся «изготовлять» неугодные власти книги. Но привел он к прямо противоположному результату – неслыханному взрыву возмущения как в самом Советском Союзе, так и за границей (хлынул целый поток писем протеста в адрес советского правительства), и к тому, что оппозиция в Советском Союзе, до тех пор аморфная, выкристаллизовалась в «Демократическое движение по защите прав человека в СССР».

Впоследствии власти не решались уже проводить судебные процессы подобного рода, и неугодных писателей либо отправляли в сумасшедший дом, либо арестовывали под каким-нибудь иным предлогом (например, за нарушения паспортного режима, как в случае с А. Марченко), либо вынуждали уехать за границу, как А. Солженицына, В. Максимова, А. Галича, Н. Коржавина, В. Некрасова, Е. Кушева и самого Синявского, после того как он отбыл срок в концлагере. Впрочем, недавний суд в Ленинграде (9-11 сентября 1974 г.) над писателем М. Хейфецем, а до этого (май 1974 г.) во Владимире – над поэтом В. Некипеловым, арест писателя В. Марамзина (24 июля 1974 г.) и суд над ним (19–21 февраля 1975 г., Ленинград) указывают, быть может, на то, что период этот кончился, и репрессии против писателей снова принимают более откровенный характер.

А. Синявский (А. Терц) – несомненно, один из самых значительных ныне живущих русских писателей. Тонкий вкус, свободное владение широчайшим диапазоном языковых средств, яркость образов, оригинальность и глубина мысли позволяют ему занять совершенно особое место в современной русской литературе. «Терц – явление до такой степени важное, – говорит Михайло Михайлов, – что его значение можно сравнить только с тем значением, которое имел для европейской литературы середины этого столетия Франц Кафка»[48]. Это не совсем точно, потому что до Терца в русской литературе были уже А. Ремизов, А. Белый и Е. Замятин, но если вспомнить, что на несколько десятилетий русская литература погрузилась в небытие и затем вынуждена была как бы начинать всё сначала, чуть ли не на голом месте, то придется признать, что в этом утверждении Михайлова содержится большая доля истины.

Уже в первых коротких рассказах читатель находит характерную для Синявского напряженную интеллектуальную атмосферу. Такие, казалось бы, пустяковые темы, как быт коммунальной квартиры («Квартиранты»), как терзания бездарного советского писателя-неудачника («Графоманы») или как жажда роскошной жизни, приводящая простого парня к воровству («В цирке»), темы, которые дают, казалось бы, материал лишь для непритязательных жанровых картинок, наполняются вдруг у Синявского метафизической глубиной.

«Отправляясь от каких-то, ничего не говорящих “данных”, оно [искусство] – силой распаленного воображения – рисует вторую вселенную, где события развертываются в повышенном темпе и в голом виде. Художник должен любить жизнь ревниво, т. е. не верить наличной картине и, отталкиваясь от нее, подозревать за людьми и природой нечто такое, в чем никто другой не догадается их заподозрить», – говорит нам Синявский[49]. То есть писатель, по Синявскому, должен осуществлять не осуществившиеся в жизни глубинные возможности, должен давать иную реальность, отличную от видимой. И вот коммунальная квартира наполняется темными странными силами, кроющимися за обычными кухонными дрязгами («Квартиранты»), графомания оказывается свойственной не только писателю-неудачнику, но и в какой-то мере всякому творчеству и даже всякому феноменологическому проявлению вообще:

«Вдруг мне показалось, что я не сам иду по улице, а чьи-то пальцы водят мною, как водят карандашом по бумаге. Я шел мелким неровным почерком, я торопился изо всех сил за движением руки, которая сочиняла и записывала на асфальт и эти безлюдные улицы, и эти дома с непогашенными кое-где окошками, и меня самого, всю мою длинную-длинную неудачную жизнь. Тогда я <…> посмотрел исподлобья в темное небо, низко нависшее над моим лбом, и сказал негромко, но достаточно основательно, обращаясь прямо туда: – Эй, ты, графоман! Бросай работу! Всё, что ты пишешь – никуда не годится. Как ты всё бездарно сочинил. Тебя невозможно читать…» («Графоманы»)[50].

А цирк и воровство предстают в таком необычном освещении («В цирке»), что начинаешь верить, будто всё, «что осталось от сказки, теперь находится в цирке. Клоун-фокусник – вор: эволюция образа»[51], ибо «из чуда вышел фокус, цирковой трюк, восполнивший недостачу в магии обманом и ловкостью пальцев»[52]. Получается, что цирк и даже воровство (как фокус) реальнее обыденной жизни, ближе к ее истокам, обычно замутненным тусклой повседневностью.

Загадочность мира и его очарованность, быть может, выпуклее всего выступает в рассказе «Ты и я», наиболее трудном для расшифровки, или, вернее, наиболее теряющем при расшифровке, потому что начать говорить в четких рациональных терминах о соотношении «я – не я», о зависимости «я» от внешних сил (будь то силы всемогущей тайной полиции или силы Творца), значит обеднить смысл рассказа и, следовательно, исказить его. Таким образом, уже в этих мелких рассказах Синявский сумел воплотить свой принцип: «…если уж мы взялись рассказывать обыкновенные вещи, они должны воскреснуть в сверхъестественном освещении»[53].

Гораздо полнее эстетические и мировоззренческие позиции Синявского выявляются в повести «Гололедица». Фантастическая предпосылка – необычайная способность героя видеть будущее и давно прошедшее, способность увидеть длинный генеалогический ряд каждого человека, все его ипостаси и превращения – позволяет Синявскому образно передать свое жизненное ощущение. Человеческая личность, как и вся воспринимаемая нами реальность, эфемерна, обманчива, всё это лишь несущественная оболочка, наши «я» – это лишь гримасы вечного бытия, хрупкие и недолговечные мыльные пузыри.

Эти мысли встречаются и в прямых высказываниях Синявского: «Ты только форма. Содержание – не ты, не твое. Запомни, ты только форма!»[54] «Тебя нет. Понимаешь, тебя нет!»[55] «Возникает обратное солипсическим принципам чувство, когда всё вокруг меня более убедительно, нежели я сам. Мне легче допустить, что меня нет, а жизнь идет полным ходом»[56]. «В сущности, мое “я” меня нисколько не занимает. Так, подопытный кролик. Уловить в крови, в голове бродящие идеи, законы»[57]. «Границы человека стираются в прикосновении к бесконечному. Преодоление биографического метода и жанра»[58]. Поэтому-то, считает Синявский, в современной литературе исчезает характер (пресловутый «типический характер в типических обстоятельствах») и всё более заменяется состоянием. «Что такое характер в художественной прозе, имеющей определенную склонность в двадцатом веке сменить роман характеров на роман состояний? Не условная ли это фигура, такая же, допустим, как в классицизме олицетворенный порок, добродетель, аллегория и т. д.? Уже у Толстого характер перестает выступать в четко вычерченных границах характерности, позволявших лицу ходить в нарицательных именах, служа экспонатом какого-либо сословия, умонастроения, вроде Печорина или Базарова»[59]. «Не знаю, что такое характер. И в себе я больше чувствую не себя, а отца, мать, тебя, Егора, Пушкина, Гоголя. Целая толпа. Накладываются на восприятие, участвуют в судьбе <…>»\ – говорит Синявский, и в унисон с ним – герой повести «Гололедица»: «Мы привыкли, что <…> людские фигуры имеют видимость твердости и большой густоты. Вот эту равномерную плотность и законченность силуэта <…> мы ошибочно переносим на внутренний мир человека и называем это “характером” или “душой”. На самом же деле души – нет, а есть лишь отверстие в воздухе, и сквозь это отверстие проносится нервный вихрь разобщенных психических состояний, меняющихся от случая к случаю, от эпохи к эпохе»[60] [61].

Но не нужно думать, что взгляд Синявского совпадает с поверхностным и модным сейчас течением в современной психологии, сводящим всю внутреннюю жизнь человека к безличным, неиндивидуализированным психическим состояниям. Синявский разрушает характер не для того, чтоб унизить человека, а напротив, чтобы возвысить его, открыть в его глубине нечто большее, чем простую игру эмоций и психических состояний. Как за видимой шелухой повседневности кроется более значительная реальность, так и за эмпирической личностью человека кроется его светлая, прекрасная, нездешняя, трансцендентная душа.

Герой повести «Гололедица» говорит: «Глядя в зеркало, мы не перестаем удивляться: неужели вон то мерзкое отражение принадлежит лично мне? Не может быть!»[62] Нас поражает несоответствие между красотой и значительностью, раскрывающимися нам внутри, и нашей несовершенной оболочкой. Конечно, не у всех в равной мере эта внутренняя душа пробуждена и выявлена. «Может быть, жизнь состоит в выращивании души <…>. Точнее говоря, душа не растет, не развивается, но скрытно в тебе пребывает, пока ты созреваешь до того, что вступаешь с нею в более или менее тесный контакт <…>. Вряд ли у людей бывают скверные души. Распоследние негодяи уверены, что “в глубине души” они всё же хорошие.

А об окончательно плохом человеке говорят, что у него “души нет”. На самом деле душа, возможно, еще в нем остается, но уходит так глубоко, что уже не имеет к нему никакого касательства»[63].

Здесь же лежит и корень неприязни Синявского к «грязноте и мерзости людского быта», брезгливой неприязни к грязи секса, к физиологии совокуплений (воспринимаемой иногда как любопытство к этой стороне жизни и давшей пищу для многих глубокомысленных рассуждений о связи Синявского с западным модернизмом и для аналогий по одному лишь этому принципу).

Брезгливость и неприязнь к земному быту и к физиологии достигает апогея в рассказе о пришельце с иной планеты, страдающем от условий нашего существования («Пхенц»). Нужно признать, однако, что в то время как Синявскому удалось дематериализовать действительность, показать ее эфемерность, ничтожность, неприглядность, ему оказалось пока что не под силу сделать зримой эту внутреннюю душу, скрытую красоту мира и человека. От произведений Синявского веет печалью и безнадежностью. И суровой безжалостностью. С безжалостной, несправедливой неприязнью он говорит даже о самом себе: «Собственную душу мы знаем лучше других, и она рисуется иногда какой-то кучей червей, грудой мусора. Лишь посмотрев вокруг себя, успокаиваешься: не все такие!»[64] (Следует упрекнуть Синявского за непоследовательность в употреблении слова «душа», фигурирующего иногда скорее в смысле «характер».)

Боязнь пафоса, стыдливая скрытость, скованность душе-изъявления, прячущегося за спасительной иронией, граничащей иногда с цинизмом, делают фантастический мир его произведений мрачным, трагичным, безрадостным. И когда Синявский опубликовал свои дневниковые записи – «Мысли врасплох», – многих, в России и на Западе[65], поразил контраст между Синявским-человеком, религиозным, ищущим, устремленным ввысь, и Синявским-писателем, безжалостно ироническим, безнадежно пессимистическим. В последней книге Синявского (о которой речь впереди) намечается выход из этого противоречия.

Среди ранних произведений Синявского особняком стоит повесть «Суд идет» с ее необычной для Синявского прямолинейной однозначностью идеи и не менее необычной откровенно политической направленностью сюжета. Мысль о том, что высокая цель не оправдывает низкие средства, что цель вообще абстракция, а единственная реальность, с которой мы имеем дело, это – средства, проводится в повести с настойчивой последовательностью, преломляется через призму всех сюжетных ситуаций, отдается как эхо в поступках всех персонажей: прокурора Глобова, беспощадно карающего невинных людей ради достижения светлого будущего – коммунизма («пусть лучше пострадают десятки и даже сотни невинных, чем спасется один враг»[66]); адвоката Карлинского, стремящегося овладеть красавицей-женой Глобова, чтобы забыться и спастись от страха смерти, воспользоваться ею как средством от бессонницы; сына Глобова, Сережи, решившего основать подпольное общество, борющееся за подлинный неискаженный марксизм и коммунизм, при котором, однако, забывающих о высоких принципах этого общества будут расстреливать; жены Глобова – Марины, превратившей свою красоту в самоцель и отказавшейся от деторождения и даже от любви. И все они терпят крах: Глебов теряет сына, оказавшегося на скамье подсудимых и ставшего врагом того самого общества, на защиту которого Глебов потратил всю свою жизнь; Карлинский в долгожданный момент свидания с Мариной оказывается недееспособным; на Сережу доносит его слишком ревностная в своей идейности подруга по подполью, Катя; и сама Катя, любящая Сережу, теряет его, предает его во имя химерических целей; а Марина, лишившаяся поклонников, дурнеет, теряет красоту.

Смысл повести не сводится к простому разоблачению сталинизма или, вернее, коммунистической диктатуры, ибо автора в конце повести отправляют в концлагерь уже в 56-м году, три года спустя после смерти Сталина, в год «исторического» XX съезда, осудившего «культ личности»; суд идет не только в том зале, где произносит свои обвинительные речи прокурор Глобов, это даже и не пресловутый «суд истории» над деяниями, ограниченными рамками времени, а некий высший суд Истины и Совести над всеми нами.

Уходя от антисоветского штампа, Синявский рисует нам прокурора Глобова симпатичным человеком, простым крестьянским парнем, вышедшим из самых низов и поднявшимся на вершину общественной лестницы после революции, но сохранившим чистоту крестьянских нравов, и напротив, антисоветски настроенный интеллигент Карлинский рисуется трусливым себялюбцем и циником. Искренне преданный революции Глобов без колебаний пошел до конца по тому пути, на который увлекала его логика революции и в конце которого его ждала личная катастрофа. Поистине образ этот вырастает в трагическую фигуру. От имени таких, как Глобов, Синявский сказал в другом месте: «Мы освобождались без сожаления от веры в загробный мир, от любви к ближнему, от свободы личности и других предрассудков, достаточно подмоченных к тому времени и еще более жалких в сравнении с открывшимся нам идеалом <…> не только нашу жизнь, кровь, тело отдавали мы новому богу. Мы принесли ему в жертву нашу белоснежную душу и забрызгали ее всеми нечистотами мира <…>. Чтобы навсегда исчезли тюрьмы, мы понастроили новые тюрьмы. Чтобы пали границы между государствами, мы окружили себя китайской стеной. Чтобы труд в будущем стал отдыхом и удовольствием, мы ввели каторжные работы. Чтобы не пролилось больше ни единой капли крови, мы убивали, убивали и убивали» («Что такое социалистический реализм»)[67].

Все персонажи повести очерчены лаконичными точными штрихами, поданы в необыкновенно выразительном графическом рисунке, за исключением одного лишь Сережи, прокурорского сына. Его наивные пререкания с отцом, его глуповатые рассуждения, его нелепое поведение наводят на мысль, будто образ этот взят напрокат из фальшивых повестей В. Аксенова или пьес В. Розова. В советской жизни такие критически настроенные молодые люди гораздо умнее, серьезнее, глубже, они не лезут на стенку в бесплодных и опасных попытках переубедить ортодоксов, а молча с усмешкой посматривают вокруг, замкнувшись в кругу себе подобных. Но более соответствующее жизни изображение молодого человека сделало бы, пожалуй, его главным героем повести и нарушило бы всю ее композицию. Синявскому гораздо легче и удобнее для своих целей было воспользоваться этим манекеном.

В повести «Суд идет» находит свое наиболее яркое воплощение метод «фантастического реализма» Синявского. Действительность вся чуть-чуть смещена, пропорции слегка искажены, но изображение от этого становится только выразительнее и правдивее. Сочная метафора невольно перерастает в развернутый образ, образ естественно переходит в гротеск, а гротеск столь же естественно сменяется натуральной действительностью, которая вдруг начинает восприниматься как гораздо более фантастическая, нежели гротеск. Реальность и гротеск, соревнуясь меж собой и сменяя друг друга, приводят нас к фантастическому эпилогу, в котором Автора судят и отправляют в концлагерь за написание этой самой повести. Но последовавший за тем в действительности суд над самим Синявским затмил своей фантастичностью гротескный эпилог, снова восстановив таким образом равновесие между гротеском и реальностью и еще раз показав, что действительность наша наилучшим и наиадекватнейшим образом может быть выражена именно в гротеске.

Четкость исполнения, удивительное соответствие выразительных средств и замысла, прозрачная ясность, тонкость психологических мотивировок, острая ирония позволяют нам назвать эту повесть Синявского маленьким шедевром.

Самое большое и последнее из написанных до ареста произведений – «Любимов» – несомненно, и самое значительное из них. Рассматривать «Любимов» (подобно некоторым критикам) как пародию на историю Советского Союза, в которой кабинетный ученый прошлого века старик Проферансов, оставивший после себя магический трактат, – это Маркс; проштудировавший хорошенько этот трактат Лёня Тихомиров, загипнотизировавший с его помощью народ в городе Любимове и взявший таким образом власть в свои руки, – это Ленин, а наступившее затем разочарование населения, начавшего постепенно освобождаться от гипноза и видеть вещи такими, как они есть, и последовавший за этим крах Лёниного эксперимента – это вся послереволюционная история Советского Союза, – представляется не совсем верным.

Хотя многое в книге дает основание для такого прочтения, тем не менее богатство мыслей, буйные полеты фантазии и многообразие затронутых тем не позволяют втиснуть «Любимов» в узкие рамки такого истолкования. «Фокусы русской истории требуют гибкости, многослойного письма, – говорит Самсон Самсонович Проферансов Савелию Кузьмичу, решившему описать необыкновенные события, происшедшие в городе Любимове. – Помните – на раскопках, в монастыре, один исторический пласт обнажается за другим: подметки от восемнадцатого века, битые горшки от шестнадцатого? Так и тут. Нельзя же всё копать на одном уровне».

Сатира Синявского не похожа на политическую сатиру Орвелла или на многие произведения сегодняшней русской подпольной литературы, Синявский не обличает советскую власть, не обвиняет, не возмущается, не полемизирует с марксизмом, не проповедует крамольных теорий, марксизм остается просто в стороне, как нечто чуждое ему и лежащее вне его путей, он лишь изредка задевает его ироническими репликами, походя, не удержавшись; воздержаться от этого совсем все-таки выше его сил, трудно человеку вовсе игнорировать лежащую на нем давящим грузом догму, сковывающую все движения, мешающую дышать. Но мысль Синявского движется на ином, более глубоком уровне. Примитивная обнаженность политической сатиры ему глубоко чужда, как и всякая скудная прямолинейность вообще:

«Хуже нет, когда из-под слов торчит содержание. Слова не должны вопить. Слова должны молчать»[68].

На суде в своем последнем слове Синявский сказал: я не против, я – другой[69]. Быть против, значит находиться на том же уровне, мыслить в том же плане, быть против – значит быть тем же, но только с обратным знаком. В «Любимове» есть удивительные прозрения о характере русского народа; поражающие точностью и пластической выразительностью зарисовки народных сцен, заставляющие вспомнить Гоголя. И совершенно прав Эндрью Фильд, когда он говорит, что смысл этой книги могут полностью понять лишь те, кто хорошо знаком с русской литературой и русской действительностью[70].

В «Любимове» ярко выявляется незаурядный комедийный талант Синявского, причем здесь это уже не злая ирония, как в повести «Суд идет», а мягкий добродушный юмор, в котором намечается уже выход из беспросветного мрачного нигилизма первых работ к просветленной одухотворенности позднего Синявского. «Любимов» – это поэтическое размышление над нашей русской судьбой, над нашим русским характером, над нашими бедами и грехами.

Новая книга Синявского – «Голос из хора» – быть может, самая необычная во всей современной литературе. В ней всё необычно: необычна ее судьба, книга составлена почти целиком из писем Синявского к жене из концлагеря (ибо письма – единственный дозволенный в лагере вид письменности), и главы этой книги – это годы каторги: глава – год; необычна форма ее – сплав философского экскурса, литературоведческого и искусствоведческого эссе, дневника, зарисовки с натуры; необычна композиция – контрапункт авторского голоса и голосов других заключенных, их хора.

Книга была издана в Лондоне, после того как Синявский выехал за границу, и когда первые экземпляры ее тайно проникли к нам, в Москву, первой реакцией читателей было недоумение и разочарование: книга из лагеря, книга о лагере – и никаких тебе ужасов и разоблачений, единственный фигурирующий в книге охранник – старик – появляется на мгновенье перед нами в реплике: «Зачем фуфайку надел? По глазам вижу – бежать хочешь, а я стрелять не могу – душа не позволяет. Снимай фуфайку!»[71], – такой человечной реплике! И никаких тебе жалоб на скудный паек, на жестокость лагерной жизни, а лишь скупая, благодарная запись вдруг: «На день рождения мне сделали подарок. Какой-то, почти незнакомый зек подает кулечек, а в нем – трубочка для шариковой ручки (одна)… В бедности сильней доброта» (стр. 208).

И зэки вокруг не в развернутом повествовании о судьбе их горемычной, а вынырнет каждый лишь на мгновенье в одной фразе (но зато своим голосом, прямой речью) и снова спрячется в хоре. Всё это было необычно, неожиданно, а потому поначалу неприемлемо. Но вот вчитываешься в книгу, и она растет в своем значении у тебя на глазах, раздвигаются горизонты, открывается глубина. За бессвязными и, на первый взгляд, бессистемными репликами хористов-зэков (да как точно выхваченных в самом главном, в самом характерном) вдруг начинают вырисовываться живые фигуры, еще рельефнее вырисовываются, чем если б нам их долго описывали и долго о них рассказывали (срабатывает давно известный искусству закон недосказанности). Вот он вылез с замечанием: «А в магазине – что хочешь, только живой воды нет. Лишь бы – твои деньги», а другой поддакнул: «Батоны в пупырьях. Консервы “Крабы”: черви такие белые – в бумажках» (стр. 109), – и ты видишь их обоих. А этот, столкнувшись с начальником, в ответ на выговор: «Да я специально выпил – чтоб разговаривать с вами достойно?» (стр. ш) – и видишь выражение его лица и даже позу его в этот момент; и этого тоже: «Они еще пожалеют, что меня не убили»; и этого: «Западная культура – это чтобы сопли в кармане носить. Сморкнешь в платочек и носишь» (стр. 134).

И вот все они образуют постепенно на наших глазах колоритную, движущуюся, сквернословящую, смеющуюся и плачущую живую толпу. Хор звучит всё мощнее, и уже хочется воскликнуть вместе с автором: «О, этот поток существ!» (стр. 185). «Один все десять лет, проведенные в лагере, притворялся немым. Освобождаясь, сказал начальникам: – Ловко я вас одурачил!» (стр. 178). Это же прямо эпос, былина. Другой (эстонец) «…попав в лагерь, принял русскую ругань за норму языка. В больнице у старичка вышел конфуз» с доктором (стр. 117). Это же готовая юмореска, гиньоль[72].

Обладая тончайшим чутьем языка, Синявский схватывает мгновенно каждую колоритную фразу, любое играющее необычной гранью своей слово и бросает их нам, как жемчуга, так что вместе с ним хочется полюбоваться, поиграть этими фразами:

«…Речь должна быть душистой или лучистой. Чтобы к ней хотелось еще и еще вернуться. Чтобы фраза дышала тайным восторгом, азартом. Чтобы, читая, хотелось еще в нее поиграть» (стр. 112).

Через язык, через речь Синявский раскрывает нам этих людей, смешных, жалких, несчастных; в их неумелых, наивных, корявых, но «душистых и лучистых» выражениях вдруг касаемся мы фольклорной стихии и в ней – глубин народной души. И вместо ужаса, брезгливости, презрения, читая эту книгу, мы вдруг ощущаем: нет, не иссяк еще русский народ (напрасно отчаиваются сегодня многие изверившиеся интеллигенты) и не иссяк еще писатель на русской земле, если на концлагерь он смог ответить такой книгой. И нам понятен вывод Синявского: «…Россия – самая благоприятная почва для опыта и фантазий художника, хотя его жизненная судьба бывает подчас ужасна» (стр. 248).

Контрапунктом к хору всё время звучит солирующий голос автора, то контрастирующий хоровым репликам, то соглашающийся и сливающийся с ними, голос серьезного, вдумчивого, глубокого наблюдателя, отрешенно, со стороны созерцающего жизнь, любующегося выразительной фактурой бытия, сосредоточенно размышляющего о смысле жизни, о русской истории, о тайнах творчества и лишь иногда, невольно, скупо проговаривающегося о том, как ему трудно и как тяжело. Толкать вагонетку в мороз на голодный желудок под дулом автомата и при этом думать о Гамлете, о Пушкине, о Свифте, и придя вечером в барак усталым, найти еще в себе силы, среди шума и суеты, записать свои мысли – это ли не победа человеческого духа над унижающими его темными силами? Чем тяжелее испытание, тем яснее выявляет оно, чего стоит человек и что он собою представляет.

Мы видели уже в тюремных и лагерных дневниках приговоренного к смерти (и затем помилованного) Эдуарда Кузнецова, человека мужественного и умного, лагерь как отвратительную смердящую яму с копошащимися в ней гадами вместо людей, и это, конечно, есть в лагере. Неверующему скептику Кузнецову лагерь открылся именно этой своей стороной. И у Синявского мы находим тоже запись: «За эти годы так устал от людей, что, бывает, зайдешь в секцию, и по телу физически, волнами разливается блаженство: она – пуста!..» (стр. 245).

Для А. Марченко лагерь раскрылся как поле героической борьбы, мужественного вызова и противостояния ненавистной власти; в его книге «Мои показания» мы находим ужас насилия, ненависть, негодование, страстный протест. Но совсем иначе ответил Синявский на это великое испытание для души человеческой – погружением в глубины духа, разума, веры, и, коснувшись там, в самой глубине, светлых истоков жизни, он с восхищением и ласковой благодарностью смотрит на животных, птиц, людей, природу, и на предпоследнем, пятом, году заключения к нам доходит из лагеря его голос: «Чему учит жизнь, так это быть благодарным» (стр. 235). Мрачный, безрадостный фантастический мир раннего Синявского-Терца сменяется именно здесь, в самом аду, как ни парадоксально, просветленным, чудесным царством света и добра: «Глядя на леса, понимаешь, что в мире раскинуто громадное царство добра. Оно не там и не потом, а вот тут. Как град Китеж. Только его не видно, вернее – видны его вершинки, утопленные в глубине купола. Когда жена сказала мужу о беглом: – Если ты его выдашь, я тебя брошу! – мы поняли, что добро велико и правит нами невидимо, одетое в мантию зла ради сохранения тайны» (стр. 196). И уже не удивляет нас удивительный и парадоксальный итог: «Лагерь дает ощущение максимальной свободы» (стр. 279). Как перекликается это с «благословением тюрьме» из «Архипелага ГУЛаг» Солженицына[73]!

Говоря о Синявском, нельзя не упомянуть о том, что в его лице мы имеем сегодня одного из самых проникновенных литературных критиков. Глубоко вживаясь в исследуемый материал, он поражает иногда поистине сверкающими озарениями. Достаточно указать на его знаменитое предисловие к сборнику стихов Б. Пастернака (высоко оцененное самим поэтом), на статьи «Что такое социалистический реализм» и «В защиту пирамиды», на его блестящие лекции по русской литературе, прочитанные недавно в Сорбонне, и на вышедшие недавно из печати на Западе книги – «В тени Гоголя» и «Прогулки с Пушкиным».

Если Синявский занят проблемами религиозными, философскими, нравственными и с метафизических высот спокойно и отрешенно взирает на реальность, то Даниэль, напротив, весь погружен в злободневность, его целиком захватывают актуальные проблемы советского общества, искусство его насквозь полемично. Этот правдоискатель с темпераментом борца и с пламенной убежденностью в своей правоте разоблачает ложь, вскрывает замалчиваемые противоречия, обличает, обнажает подлинные конфликты советского общества и с документальной достоверностью стремится обрисовать советскую жизнь такой, какова она есть на самом деле. «О том, о чем я пишу, молчит и литература и пресса. А литература имеет право на изображение любого периода и любого вопроса. Я считаю, что в жизни общества не может быть закрытых тем», – заявил он на суде[74].

В повести «Говорит Москва» Даниэль поднимает вопрос о том, какое влияние оказал сталинский террор и массовые убийства на нравственность советского общества, на психологию людей, на всю общественную атмосферу[75]. Завязка сюжета – фантастическая предпосылка: по радио объявляют о новом Указе советского правительства:

«Говорит Москва. Передаем Указ Верховного Совета СССР от 16 июля 1960 года. В связи с растущим благосостоянием, идя навстречу пожеланиям широких масс трудящихся, объявить воскресенье 10 августа 1960 года Днем открытых убийств. В этот день всем гражданам Советского Союза, достигшим шестнадцатилетнего возраста, предоставляется право свободного умерщвления любых других граждан <…>»[76].

Уже в самой формулировке указа издёвка: «в связи с растущим благосостоянием, идя навстречу пожеланиям широких масс трудящихся» – это обычный демагогический штамп всех советских указов, даже когда речь идет о повышении цен на мясо и молоко. Предпосылка фантастична (впрочем, фантастична лишь по форме, а не по сути: достаточно вспомнить об организованных массовых демонстрациях в поддержку смертных приговоров «врагам народа», о показательных судебных процессах в громадных концертных залах, где замученные подсудимые просили для себя смертной казни под аплодисменты публики, или о показательных процессах над литературными героями в школах, на которых персонажам Толстого и Достоевского выносились смертные приговоры), дальше же всё развивается весьма реалистично и описывается с натуралистической скрупулезностью.

Раболепное, беспрекословное оправдание Указа слугами режима и испуганная настороженность и пассивность народа. Привыкшие ко всему запуганные люди покорно и молча принимают безумное постановление властей. В самый День открытых убийств почти все сидят дома, запершись, пережидая опасность. Герой повести Анатолий Карцев, однако, решает выйти на улицу, решает побороть в себе страх и противостоять безумию: «Я выйду на улицу и буду кричать: “Граждане, не убивайте друг друга! Возлюбите своего ближнего!”» (стр. 47).

Правда, на какой-то миг у него появляется соблазн расправиться с «этими, толстомордыми, заседающими и восседающими, вершителями наших судеб, нашими вождями и учителями» (стр. 30), но он подавляет в себе это чувство и понимает, что месть и насилие – не метод улучшения общества, что такой путь лишь заводит в безвыходный порочный круг насилий и крови. Настоящий выход – это преодоление страха, пассивности, покорности, рабской психологии.

По прочтении повести Даниэля, однако, остается некоторое чувство неудовлетворенности. Блестяще задуманный сюжетный ход заставляет ожидать столь же блестящей разработки, но несколько схематичное и прозаично-будничное повествование разочаровывает и наводит на мысль, что автору не хватило фантазии, воображения, находчивости, чтобы раскрыть все возможности, которые давал сюжет.

В рассказе «Руки» Даниэль затрагивает всё ту же тему насилия, террора. Это монолог-исповедь бывшего работника Чрезвычайной Комиссии Василия Малинина, приводившего в исполнение смертные приговоры. Этот рассказ – полемика с традиционным подходом советской литературы к революционному и послереволюционному террору, оправдывающим насилие как неизбежное и необходимое при революционной перестройке общества. Даниэль же, сын иной эпохи, скептически оглядываясь назад, в прошлое, с высоты нашего сегодняшнего опыта, говорит нам, что убийства – это всегда убийства, кровь человека – это всегда кровь, и никакие политические соображения не могут оправдать удушение человеческой жизни.

В рассказе «Человек из МИНАПа», как и в повести «Говорит Москва», фантастическая предпосылка дает возможность построить ситуации, в которых вполне реалистически обрисовываются быт и нравы советского общества. Студент МИНАПа (Московского института научной профанации) Владимир Залесский обладает необычной способностью – он «специалист по зачатию» младенцев нужного, запланированного заранее пола. Этой его способностью пользуется одна предприимчивая дамочка, она знакомит его с женами, которые желают подарить мужьям «мальчика» или разрешить иные семейные проблемы. Застигнутый одним из мужей, Залесский подвергается проработке за аморальное поведение, но затем талант его решают использовать в высших сферах. Атмосфера в МИНАПе, одном из тех научных институтов, в которых царят чиновники, лжеученые и дутые авторитеты (сам Даниэль думал об О. Б. Лепешинской и Т. Д. Лысенко, когда писал этот рассказ), обрисована точно и со знанием дела.

Повесть «Искупление» поднимает самый мучительный для сегодняшнего советского общества вопрос – вопрос вины. Героя повести Виктора Вольского вернувшийся из концлагеря его бывший друг Феликс Чернов обвиняет в том, что он, Виктор, стукач (тайный осведомитель), что он донес на Феликса и других арестованных товарищей. Все знакомые отворачиваются от Виктора, презираемый всеми, он заболевает душевным расстройством и попадает в психлечебницу. Даниэль хотел показать, как легко стать невинному виновным в обществе, где стерта грань между виновными и невиновными, где виновные (виновники массовых репрессий и убийств) не наказаны, а невиновные по сути виновны тоже, ибо они пассивные соучастники в общей вине всего общества, опустившегося до такой степени деградации и одичания.

«Нет никакой разницы: мы в тюрьме или тюрьма в нас?.. Правительство не в силах нас освободить!.. Выпустите лагеря из себя! Вы думаете, это ЧК, НКВД, КГБ нас сажало? Нет, это мы сами» (стр. 157).

Нужно сказать, однако, что столь острая для нынешнего советского общества проблема не нашла в повести достойного отображения, Даниэлю изменило его чувство реальности, он пошел по легчайшему пути и схематизировал, упростил конфликт, который в жизни гораздо сложнее. Предательство, «стукачество» – одна из глубочайших язв советского общества. Если б всё было так просто, как в повести Даниэля – все отвернулись от подозреваемого и запятнанного, непрестанные телефонные звонки разгневанных знакомых, бойкот сослуживцев и т. д.! Но сколько явных и всем известных стукачей живет себе преспокойно, бывает в интеллигентных компаниях, где все знают, что они стукачи, и сами стукачи знают, что про них известно, и тем не менее продолжают встречаться, улыбаться, беседовать: обличить стукача опасно, за это можно сурово поплатиться, да к тому же всегда остается сомнение, ибо этого нельзя никогда знать точно.

Сколько людей стало стукачами поневоле, с отвращением, по крайней необходимости, после страшных угроз и бесчеловечного давления, они страдают и мучаются, стараются выполнять свои фукции чисто формально и в самом минимальном объеме, такие люди вызывают скорее жалость, нежели ненависть. А сколько людей подозревают друг друга в стукачестве! – муж подозревает жену, отец – сына, приятель – приятеля, и часто мучаются, чувствуя взаимное недоверие. Феномен стукачества приобрел в обществе такой размах, что стал заурядной, обыденной, привычной вещью, утратил остроту злодейства и черноту предательства, но от этого стал еще страшнее, ибо подточил моральные устои общества, сделал цинизм, недоверие, нечестность и неискренность нормой человеческих отношений. К сожалению, всего этого не сумел передать Даниэль в своей повести, и важная тема осталась лишь слегка задетой, но не раскрытой.

Простота, ясность, непритязательность стиля и натуралистическая четкость этой повести делают неуместными некоторые фантастические отступления (как, например, разговор героя с рекламными плакатами или игра в шахматы Добра со Злом), они кажутся здесь инородным телом и воспринимаются как ненужная дань моде.

Находясь в тюрьме до суда, Даниэль написал несколько стихотворений, затем в лагере он продолжал писать стихи и поэму «А в это время». Чудом ему удалось сохранить эти стихи и передать на волю, где они распространялись самиздатом, а затем были изданы в Амстердаме Фондом имени Герцена[77]. Многих покорили искренность и сила чувства, бесхитростная прямота и простота этих стихов, некоторые из них были положены на музыку и пелись как песни на дружеских вечеринках.

V. Поиски форм

Суд над Синявским и Даниэлем не смог остановить всё нараставший поток подпольной самиздатовской литературы. Наоборот, он привлек внимание мировой общественности к положению русского писателя, и внимание это многих приободрило. В последующие годы целое море подпольной литературы наводнило советское общество. Дальнейшее хронологическое изложение становится невозможным и бессмысленным: во-первых, потому что часто невозможно с точностью установить, когда именно то или иное произведение начало циркулировать в самиздате (издание за границей этих книг происходит, как правило, с большим запозданием, а многие остаются вовсе неизданными на Западе), во-вторых, многие писатели боятся подписывать крамольные книги своим собственным именем (часто писатель каждую свою новую книгу подписывает новым псевдонимом), и когда имеешь дело с анонимными произведениями, решающим при их классификации оказывается не их авторство, а их характер; в-третьих, наконец, мы имеем дело с живым, актуальным и, можно сказать, находящимся еще в самом своем начале процессом. Многие из самиздатовских писателей еще молоды или, во всяком случае, еще не раскрылись до конца, и поэтому гораздо важнее проследить общие тенденции, находящие свое выражение в их творчестве, нежели присущую каждому из них в отдельности авторскую специфику.

Одно из побуждений, заставляющих писателя уйти в самиздат, – это стремление найти новые выразительные средства и новые формы передачи нашего нового, сегодняшнего опыта. Скучная монотонность и невыразительная серость социалистического реализма – художественного метода, обязательного для всего советского искусства – отталкивает писателя, заставляет его искать иных путей. Одни стремятся восстановить порвавшуюся связь с русским искусством начала века и там найти живые источники и стимулы для движения вперед, другие приглядываются к новаторским формам западного искусства.

Неверно думать, будто русскую литературу погубила цензура. При цензуре литература может существовать. В старой России была цензура, в одни периоды более строгая, в другие – более либеральная (был и вовсе бесцензурный период: в 1906 году была упразднена предварительная цензура, а Февральская революция 1917 года отменила всякую цензуру вообще; восстановлена снова она была после захвата власти большевиками), и тем не менее при цензуре великая русская литература продолжала существовать. Цензура запрещает писателю какие-то определенные вещи, отнимает некоторые возможности, но всё еще остается широкое, практически бесконечное поле иных возможностей.

В Советском Союзе нет цензуры в этом общепринятом смысле слова, ибо там писателю указывают не то, чего он не может писать, а то, что он должен писать. Поле возможностей сужается до невероятно узкой полосы, можно сказать, до одной прямой линии, предписанной заранее сверху. Не цензура, а обязанность писать предписанную сверху ложь убила русскую литературу. Писатель стал государственным чиновником, послушным служащим бюрократической организации – Союза писателей, – в полном соответствии с ленинским принципом партийности литературы.

Принцип партийности искусства приводит к тому, что в Советском Союзе даже такая форма художественного выражения, как музыка, оказывается объектом гонений и запретов. Достаточно указать на запрещение исполнять некоторые произведения Шостаковича и Прокофьева и на яростную их критику в ждановские времена и на гонения и запреты, которым подвергаются сегодня композиторы-авангардисты:

Ф. Гершкович, А. Караманов, Т. Майсурян, Э. Денисов, С. Губайдулина, В. Сильверстов, Л. Грабовский и другие. То же самое происходит с художниками: О. Рабин, Е. Рухин, Ю. Жарких, Е. Кропивницкий, В, Селянин, Н. Эльская, А. Тяпушкин, М. Одноралов, В. Немухин, Л. Мастеркова, В. Ситников, В. Пирогова и многие-многие другие подвергаются политическим репрессиям и всяческим формам давления. То же – в театре: группа молодых актеров в Москве создала подпольный театр и с огромным успехом дает представление на частной квартире не какой-нибудь крамольной пьесы с политической направленностью, а модернизированной инсценировки жития протопопа Аввакума.

Желание вырваться из мертвящих оков обязательного, предписанного побуждает многих писателей, даже далеких от политики и занятых поисками чисто эстетического характера, уходить в подполье.

При этом часто сами эти эстетические поиски становятся формой протеста, и нередко пропагандности и воспитательной нравоучительности советской официальной литературы противопоставляются формалистические ухищрения как самоцель, как своего рода стремление «эпатировать буржуа».

Чуткие к форме писатели понимают, что невозможно описывать сегодняшнюю советскую жизнь в старой манере: слишком изменилась страна, характер людей, их психология и быт. Эстетические принципы неофициальных писателей различны и их формальные поиски идут в самых разных направлениях.

В феврале 1966 года группа молодых поэтов, писателей и художников, назвавшая себя СМОГ (Смелость, Мысль, Образ, Глубина, или Самое Молодое Общество Гениев), выступила со своим манифестом[78]. В нем говорилось:

«Нас мало и очень много. Но мы – это тот новый росток грядущего, взошедшего на благодатной почве. Мы, поэты и художники, писатели и скульпторы, возрождаем и продолжаем традиции нашего бессмертного искусства <…>. Сейчас мы отчаянно боремся против всех: от комсомола до обывателей, от чекистов до мещан, от бездарности до невежества – все против нас»[79]. Группа СМОГ издавала подпольный журнал «Сфинксы»[80], а также выпустила ряд книжек и сборников подпольных авторов[81].

Традиции русского искусства, о которых говорили смогисты, – это прежде всего традиции авангардистского русского искусства начала века, насильственно оборванные в конце двадцатых годов. Отвращение к формам советского соцреалистического искусства у этой молодежи сочетается с отвращением к советскому быту, к советской партийной пропаганде, к стилю и духу советской общественной жизни, ко всему советскому вообще. Даже такие слова, как «СССР» или «Ленинград», им ненавистны, вместо них они пишут «Россия» и «Петроград». Бегство от «советского» и банального – вот основа их поисков. И это роднит их с другими молодыми неортодоксальными писателями, издававшими в предшествовавшие годы свои произведения в подпольных журналах «Синтаксис»[82] и «Феникс»[83].

Характерен, например, рассказ смогиста Александра Урусова «Крик далеких муравьев»[84], который сам автор называет даже не рассказом, а «изыском в двух частях». Сюжет рассказа очерчен лишь бледным контуром, пунктиром: двое бежали из лагеря, один из них ранен, и второй вынужден бросить приятеля по пути, чтобы спастись по крайней мере самому. Его мучат угрызения совести, хотя другого выхода у него не было, и умом он понимает, что ни в чем не виноват. Всё здесь туманно, зыбко, недосказанно, странно, таинственно; автор дает читателю широкий простор для домысливания, угадывания, интерпретирования. Писатель надеется на «соавторство» читателя. Он хотел бы, видимо, чтобы к нему самому можно было отнести слова, сказанные им о «рассказе, услышанном от человека, замурованного в стене» (то есть пойманного беглеца):

«Мысли и чувства, рожденные его рассказом, невозможно описать словом. Это нечто огромное, излучающее печальный свет» (стр. 9).

Всё сказанное выше можно отнести и к рассказу Марка Эдвина «Метампсихоз», помещенному в журнале «Сфинксы». Форма здесь еще более усложнена: ряд импрессионистских туманных картин, и сюжет (если здесь можно вообще говорить о сюжете) разъясняется лишь в самом последнем абзаце:

«В квартире сильно пахло газом, но он был еще жив. (Его душа переселялась в рыбу. Произошла ошибка.) Через месяц его выписали из больницы, и он прожил двадцать шесть лет» (стр. 75).

Иного плана другой рассказ в том же первом номере подпольного журнала «Сфинксы» – «Притча про техника Григорьева» (стр. 59) Аркадия Усякина. Это рассказ о том, как техник Григорьев, проснувшись утром, обнаружил, что у него нет правой руки (реминисценция кафковской «Метаморфозы»). Руку эту приносит ему в свертке старичок-электромонтер, Григорьев убивает старичка, идет на работу, а там все уже знают о случившемся и наказывают его: делают ему выговор за опоздание. Жуть и абсурдность, внесенные в повседневную жизнь, представляются здесь, однако, надуманными и несерьезными. Ибо автор не сумел найти органичного стиля и адекватного языка и то взмывает к поэтизированному метафорическому слогу:

«Было раннее утро. И была тишина <…> Суть каждой вещи как бы написана на ней. И вещи щеголяли своими ярлычками и тихо позвякивали ими, как медалями. В воздухе стоял благовест <…> И беззащитная тишина умерла. Тихо, как и подобает тишине. И все предметы сразу устыдились своей выпученной рельефной сути, спрятали ее куда-то в себя <…> И никто не заметил, как ушло от людей чувство утреннего покоя» (стр. 60), – то опускается до прозаического описательства.

Очень типичны миниатюрные рассказы Виктора Голявкина, помещенные в журнале «Синтаксис» № з[85]. Часто это всего лишь несколько строчек, например, рассказ «Удар животами»:

«Восемьдесят пять человек ударились животами друг о друга с такой силой, что тридцать пять человек в тот же миг умерло. Потом пятьдесят человек ударились животами с такой потрясающей силой, что в живых остался только один. Он съел огурец и пошел на край земного шара удариться с кем-нибудь животом» (стр. 174).

Озорство, абсурд, возведенный в норму, вызов общепринятому – всё это напоминает рассказы Даниила Хармса[86], влияние которого на смогистов огромно. В этом же духе написаны анонимные короткие рассказы из цикла «Человек», а также рассказы Кузьминского.

О молодых писателях-смогистах можно сказать, что при всей их жгучей потребности сказать нечто свое, у них нет своего слова. Есть томление по слову, жажда слова, но ничего собственного, созревшего и готового еще нет. Это лишь подступы к чему-то, незавершенный поиск.

Гораздо убедительнее «абсурдные» пьесы Музы Павловой п Андрея Амальрика. В пьесе «Ящики»[87] М. Павлова остроумно высмеивает абсурдность бюрократизма. Библиотечному работнику Белкину однажды утром грузчики доставляют на дом какие-то непонятные ящики. Белкин пытается убедить грузчиков, что это ошибка и ящики не его, но всё бесполезно: грузчики действуют как автоматы в соответствии с полученным предписанием. Комната Белкина превращается в склад, в ней помещается сторож с колотушкой. Белкин в отчаянии идет жаловаться начальству, но с ужасом обнаруживает, что у самого начальника половина кабинета тоже завалена такими же ящиками. В конце концов выясняется, что ящики, к которым все боялись даже прикасаться, оказываются просто тарой, пустыми ящиками.

В другой пьесе Павловой – «Крылья»[88] – рассказывается о том, как у нотариуса Замошкина неожиданно выросли крылья. Эта его необычность становится предметом ненависти и нападок со стороны соседей, сослуживцев и даже прохожих на улице. Наконец жена Замошкина, пока Замошкин спит, тайком отрезает ему ножницами крылья. Замошкин, проснувшись, с печалью обнаруживает, что он снова стал таким, как все и не может больше летать.

Смысл пьес Павловой очень прозрачен и прост, гротескный образ однозначен и легко поддается расшифровке, завязка действия фантастична, но после абсурдной предпосылки события развиваются логично, последовательно, диалог вполне реалистичен и создает иллюзию реалистичности нереалистической ситуации. Поэтому пьесы Павловой – скорее не театр абсурда, а сатирический гротеск.

В отличие от них, пьесы Андрея Амальрика[89] подлинно абсурдны, в них всё абсурдно: ситуации, диалог, развитие действия и даже авторские ремарки. Подтекст здесь гораздо сложнее, более того, он многослоен и позволяет плюралистическую интерпретацию, меняющуюся в зависимости от глубины пласта. Алогизм и парадокс пронизывают здесь всю фактуру; она настолько сложна, что невозможно пересказать содержание ни одной из этих пьес, попытка пересказать абсурд – абсурдна.

Амальрик считает, что нашу сегодняшнюю советскую действительность невозможно описать в манере старого реализма, отношения меж людьми усложнились и в то же время обесчеловечились (отчуждение), повседневная жизнь полна иррациональности, уродливости и абсурда, поэтому только новая, более сложная техника письма может справиться с задачей адекватного изображения сегодняшней жизни.

Амальрик тоже испытал на себе влияние Хармса и других обэриутов. ОБЭРИУ[90] (Объединение Реального Искусства) было создано в конце 1927 года; в него входили Даниил Хармс, Александр Введенский, Николай Заболоцкий, Игорь Бахтерев, Борис Левин, Константин Ватинов и другие. Обэриуты за тридцать лет до Беккета и Ионеско создали театр абсурда.

В1930 году ОБЭРИУ было разгромлено, почти все его участники были арестованы и отправлены в концлагерь или в ссылку. Большая часть произведений обэриутов никогда не была издана в Советском Союзе, и сегодня они распространяются самиздатом. В самиздате с Хармсом ознакомился и Андрей Амальрик, на которого Хармс произвел сильное впечатление. На Западе Амальрик известен главным образом как автор книжки «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?»[91], блестящего философско-социологического исследования, в котором дана очень интересная и глубокая характеристика сегодняшнего советского общества и не менее интересная, хотя и спорная, перспектива на будущее. За эту книгу Амальрик был арестован в мае 1970 года и в ноябре приговорен к трем годам лагерей. По истечении трех лет лагерный срок был продлен еще на три года, и лишь долгая голодовка Амальрика, его решимость умереть и энергичные протесты его друзей в Москве и за границей заставили власти заменить лагерь тремя годами ссылки в Магадан.

На суде в своем последнем слове, которое затем распространялось в самиздате и на многих произвело сильное впечатление, Амальрик мужественно заявил:

«Судебные преследования людей за высказывания или взгляды напоминают мне Средневековье с его “процессами ведьм” и индексами запрещенных книг. Но если средневековую борьбу с еретическими идеями можно было отчасти объяснить религиозным фанатизмом, то всё происходящее сейчас – только трусостью режима, который усматривает опасность в распространении всякой мысли, всякой идеи, чуждой бюрократическим верхам. Эти люди понимают, что поначалу развалу любого режима всегда предшествует его идеологическая капитуляция. Но, разглагольствуя об идеологической борьбе, они в действительности могут противопоставить идеям только угрозу уголовного преследования. Сознавая свою идейную беспомощность, в страхе цепляются за уголовный кодекс, тюрьмы, лагеря, психиатрические больницы. Именно страх перед высказанными мною мыслями, перед теми фактами, которые я привожу в своих книгах, заставляет этих людей сажать меня на скамью подсудимых как уголовного преступника».

Пьесы Амальрика мало известны за пределами России, хотя некоторые из них были показаны небольшими театрами в Голландии и Англии: «Сказка про белого бычка» и «Восток – Запад». Следует отметить также сделанную Амальриком интересную инсценировку повести Н. Гоголя «Нос». В этой инсценировке, озаглавленной «Нос! Нос? Но-с!», Амальрик сумел выявить захватывающий «модернизм» старого Гоголя.

В жанре «абсурда» работает также писательница А. Арбатова (видимо, псевдоним). Тема ее рассказов – конфликт личности с тоталитарным обществом. Подается она часто в жутком кафкианском ключе. В рассказе «Солнце» говорится о том, как жители, которым запрещено выходить на улицу, роют подземный ход, но первого же, кто выходит на свет, хватают. В рассказе «Бумажный кораблик» говорится о конспирации, абсурдной и нелепой, ибо абсурдно и нелепо вызвавшее ее распоряжение властей – запрещение делать детские кораблики. Смельчаки начинают делать их подпольно. Такое же абсурдное правило – обязательно есть в общественном месте – нарушает герой рассказа «Случай с Козловским». Поев однажды дома, он поплатился за свой антиконформизм. Абсурд бюрократизма хорошо передан в рассказе «Образовалась большая яма» (переписка жильцов дома, возле которого нужно заделать яму, с высшей инстанцией).

Интересный опыт абсурдной прозы мы находим также в романе Житинского[92] «Лестница». Герой романа, возвращаясь однажды ночью домой не совсем трезвым, попал в чужой дом. На ночь его приютила какая-то женщина. Когда же утром он пытается спуститься по лестнице и выйти наружу, он всё снова и снова попадает в квартиру к той же женщине. В действие включаются соседи (некоторые портреты мещан даны очень удачно). Проходят дни, идет время, а герой всё так и не может выбраться из безвыходного положения.

Абсурд с оттенком сюрреализма находим в рассказах Виктора Навроцкого, а в его повести «Пробуждение от бодрствования» – пожалуй, отголоски Роб-Грийе: тоже скрытый сюжет, с запутанными ходами, наталкивающими на разные возможные истолкования и дающими простор для догадок и фантазии.

Глубокое влияние, хотя и совершенно иного рода, нежели Хармс и другие обэриуты, оказывают на сегодняшнюю молодую русскую литературу книги Василия Розанова (избранные произведения его, переизданные недавно в Германии, тайно циркулируют в России; в самиздате распространяются также воспоминания о Розанове его дочери Татьяны Васильевны Розановой). Розановские «Опавшие листья» и «Уединенное» привлекают сегодня оригинальностью и изящной отточенностью формы, поразительной слитностью мысли и ее воплощения, удивительной свободой выражения и искренностью. Начатый Розановым в России жанр был продолжен А. Синявским-Терцем в его «Мыслях врасплох»[93] и затем подхвачен многими другими.

Особо следует отметить самиздатовскую рукопись, подписанную одним лишь именем Василий (быть может, с намеком на Василия Розанова; под этим же псевдонимом известны в самиздате пьесы-«мистерии» – «Чудеса химии» и «Наташа и Пивоваров», а также два тома «Суждений»; Василий, кроме того, редактирует подпольный журнал «Костры безумия») и озаглавленную «Смех после полуночи»[94]. Это – короткие записи, полудневники, полуисповедь, философские размышления, жанровые сценки, разговор, подслушанный в автобусе или в трамвае, анекдоты, рассказываемые в Москве, наброски и сюжеты, которые можно было бы развернуть в повесть или рассказ. С начала до конца проходит через всю книгу один персонаж – Смерть, с которой беседует автор. Записи эти не отличаются большой глубиной или оригинальностью мысли, но они очень характерны и, благодаря своей искренности, очень точно передают духовный мир сегодняшнего русского интеллигентного человека, атмосферу, в которой он живет, разговоры, которые он ежедневно ведет с другими, мысли, которые ему приходят в голову и которые как бы носятся в воздухе, настолько они типичны, распространенны. Вот он сидит на семинаре партийной учебы и думает:

«Невнимание к внутренней жизни человека, свойственное естественным наукам, обернулось презрением к ней в философии, захотевшей стать наукой, в марксизме. Зёрна лжи были посеяны в неразвитом сознании. Жить стало лучше: уже не убеждали, а расстреливали» (стр. 85).

Или вот повторяет высказываемую сегодня многими мысль:

«Я боюсь одного: свобода опаздывает, она может явиться, когда русская нация перестанет существовать.

Что связывает ныне русских?

То, что было сотворено: иконы, соборы, книги. Мы туристы в России, только экскурсия наша – во времени» (стр. 104).

Или, глядя на памятник Ленину, замечает:

«Что делать с бесчисленными статуями Ульянова, когда всё это кончится? Разрушить их, сломать… нет, нет, нельзя отказываться от прошлого, даже постыдного <…>

Нужно выбрать огромный пустырь и свезти туда разнообразные статуи: с протянутой рукой, по пояс, до колен и разные другие; все эти статуи и бюсты нужно расставить шпалерами <…>. Должно получиться что-то вроде парка-кладбища. Вдаль уходящие ряды изображений идола пусть напоминают о постыдном и пошлом безумии России и остерегают от подобного» (стр. 92).

У автора книги острый взгляд – в книжном магазине:

«– Что вы можете предложить мне? <…> – Да вот нет ничего, – говорит продавщица, стоя у заваленного книгами прилавка» (стр. 74).

И тонкий слух – после триумфальной высадки американцев на Луне, реплика одного из знакомых:

«Висит она над нами и беспрепятственно совершает идеологическую диверсию. Никак ее не убрать и не закрасить» (стр. 132).

К этому же жанру относятся «Раздумия» Н. Гребенщикова[95], анонимное произведение «Разрозненные мысли» (со славянофильским уклоном):

«В мире появилось много юмористов, насмешников, могут высмеять всё. Добро изобразить в таком виде, что станет смешно делать добро. <…> Могут посмеяться и над собой, лишь бы посмеяться. <…> Когда вижу смеющегося человека, мне хочется плакать. Плачь, русская земля, плачь! <…> Всё осмеяно, всё оплевано. <…> Кричим, суетимся. <…> А когда будем узнавать друг друга?»

«Дневник Н. В.» (с консервативной ориентацией):

«Уничтожьте перегородки, отделяющие людей друг от друга, и вы опуститесь до уровня дикаря, <…> нет, еще ниже, – до уровня Хама. <…> Потому что лишь определенный порядок, сочетающий замкнутость с открытостью, является человеческой культурой, а стремление всё уравнять, лишить человечество его естественных внутренних границ, есть по сокровенному своему существу нигилизм, тайное отрицание мира, сотворенного Богом».

А также «Пунктиры» Б. Максимова, оригинально мыслящего, религиозно настроенного писателя, пытающегося осмыслить нынешнюю ситуацию на философском уровне. Форма кратких афоризмов, лаконичных высказываний не утомляет, так как гибкая «розановская» манера выражения с искренней, ненадуманной интонацией придает книге характер задушевного разговора, непринужденной беседы. Основные темы Максимова: интеллигенция в сегодняшней России и ее отношение к миру, исторический путь России и Запада, возможность философского обоснования гуманизма в нынешнем абсурдном мире, будущее европейской цивилизации.

Несколько иной характер носит сборник миниатюрных эссе Бориса Вахтина «Дневник без имен и чисел». Здесь – размышления над возможностями языка (Вахтин – языковед, видный ленинградский китаевед), над психологией построения фразы, общефилософские рассуждения и т. д.

Жанр прозаических миниатюр вообще кажется сегодня многим очень перспективным. Старомодное, неторопливое, пространное изложение плохо сочетается с духом нашего времени. Тургеневские «стихотворения в прозе», долго одиноко стоявшие в стороне от русской литературы, сегодня нашли своих внимательных читателей. Но если у Тургенева всегда в центре остается всё же переживание самого автора, то у сегодняшних русских самиздатовских авторов главное – это желание поведать о виденном, пережитом, лаконично обрисовать какие-то яркие, чем-то поразившие и навсегда запомнившиеся эпизоды. Таковы «Простые рассказы», подписанные инициалами «И. В.».

Скупо, сдержанно рассказывается о том, как во время гражданской войны большевики пришли арестовать жену офицера, но попали к ее подруге. Подруга назвалась той, которую искали, и пошла на муки и смерть не только спокойно и бесстрашно, но даже с радостью. Она радовалась тому, что спасла подругу с детьми: «У нее двое детей, а я одна» («Положи душу свою за други своя»). Так же без всякой патетики, лаконично рассказывается о том, как на Ангаре в сороковых годах в районе Качуга расстреляли группу заключенных священников. Начальник конвоя вызывал заключенных по одному и спрашивал: «Ну, последний раз – говори, есть Бог или нет?» Если человек отвечал «да», его тут же расстреливали. Все шестьдесят священников ответили «да, есть» и все были расстреляны («Братская могила»).

Но непревзойденными в этом жанре остаются, конечно, «Крохотные рассказы»[96] А. Солженицына.

Оригинальный ленинградский писатель Александр Кондратов может быть назван создателем самиздатовского жанра «черной» прозы. (Как автор «черных» неореалистических рассказов известен также Севостьянов.) Такие рассказы Кондратова, как «Чарли убийца» (о Чарли, убивающем милиционеров и с удовольствием потрошащем их животы), или «Бред № 17» (картина Страшного суда и конца света в Ленинграде), или «Двадцать пять» (подробное описание визита к проститутке двух солдат), или «Консервы» (о правительственном запрете есть консервы и о тайных консервных оргиях населения), а также мрачный фантастический дневник «Здравствуй, ад (рукопись для клозета)» и др. несомненно являют собой реакцию на розовое, оптимистическое целомудрие советского официального искусства. В столь же мрачных тонах написана и его фантастическая повесть «Биты» (в которой явно чувствуется влияние замятинского «Мы»), социальная утопия о жутком царстве бит, разрушаемом в конце концов диссидентом-музыкантом Чарли Крейзи Ритмом. Ассоциация биты – большевики (газета «Истина» у битов – «Правда» у большевиков) сразу же приходит на ум, и поэтому повесть воспринимается не как вольная фантазия, а как сгущенное аллегорическое описание сегодняшней действительности.

Нечто среднее между «черной» прозой и детективом мы находим в повестях Сергея Довлатова — полууголовный мир, острые ночные ситуации, экзотические драматические сцены, динамичные сюжеты. Кое-что из своих произведений Довлатову удается печатать.

Возвращаясь же к фантастической повести Кондратова «Биты», нужно сказать, что она уводит нас в совершенно иной жанр – популярный сегодня жанр научной фантастики. В последние годы в русской литературе наметился переход от жанра научной фантастики развлекательно-поучительного характера к более серьезному жанру – философски-фантасти-ческому. Успех у читателя таких зарубежных писателей, как С. Лем и Брэдбери, побудил и некоторых советских авторов попробовать свои силы в этом жанре. Но вот едва братья Аркадий и Борис Стругацкие начали ставить серьезные философские вопросы в своей фантастике, как книги их оказались неприемлемыми для советской печати. Им удалось было напечатать свои повести «Улитка на склоне»[97] и «Сказка о тройке»[98] в провинциальных журналах («Байкал» № 1–2, 1968 г. и «Ангара» № 4–5, 1968 г.), но журналы эти были сразу же изъяты из обращения. Обе повести перепечатаны затем на Западе. «Сказка о тройке» – это история о том, как группа беспринципных сотрудников института НИИЧАВО захватила в нем власть и организовала Тройку по Рационализации и Утилизации Не-объясненных Явлений. В повести «Улитка на склоне» в образе «леса» показывается странный, непонятный, но чарующий и чем-то близкий нам мир.

Последняя книга Стругацких «Гадкие лебеди»[99] пошла в самиздат, а оттуда проникла на Запад, где была напечатана. В книге дается мрачная картина зашедшего в тупик, исчерпавшего себя современного общества.

«– Человечество обанкротилось биологически – рождаемость падает, распространяется рак, слабоумие, неврозы, люди превратились в наркоманов. Они ежедневно заглатывают сотни тонн алкоголя, никотина, просто наркотиков, они начали с гашиша и кокаина и кончили ЛСД. Мы просто вырождаемся. Естественную природу мы уничтожили, а искусственная уничтожает нас. Далее, мы обанкротились идеологически – мы перебрали уже все философские системы и все их дискредитировали, мы перепробовали все мыслимые системы морали, но остались такими же аморальными скотами, как троглодиты» (стр. 151).

Настоящие люди в этом обществе оказываются отверженными, они находятся в огороженном колючей проволокой лепрозории, живут они духовной пищей (один из них, лишенный на несколько дней книг, умирает с голоду); к ним в лепрозорий уходят дети города, не желающие жить так, как их отцы, и стремящиеся построить новый мир. В конце книги эти отверженные вместе с детьми изгоняют из города его старых обитателей и строят новую жизнь, но какова она, эта новая жизнь, неясно, обрисована она туманно, и каковы ее принципы – тоже непонятно.

В этом же жанре философской фантастики попробовал свои силы, хотя и с меньшим успехом, Дмитрий Эвус. В повести «Город солнца»[100] рассказывается о том, как на земле, завоеванной страшными восьминогими паукообразными существами, остались три последних человека, укрывшихся в неприступном доме-крепости. В конце люди гибнут из-за беспечности и неосторожности, торжествует жестокость, бездушность, сила.

К жанру интеллектуальной фантастики можно, пожалуй, отнести и современный евангельский апокриф – «Эпизоды грядущей войны» Б. Хаимовича (видимо, псевдоним). В некой абстрактной стране будущего, на земле, раздираемой враждой, ненавистью и рознью, войной всех против всех, развертываются в несколько видоизмененном виде события Нового Завета. Философская сатира переплетается здесь с психологизмом (мотивы предательства Иуды, встреча Иуды с Христом после Воскресения последнего и радость Иуды при виде Христа). Рационалистическое умонастроение автора, не позволяющее ему быть верующим христианином, не приводит его, однако, к иронизированию над христианством, напротив, он сожалеет, что христианские идеи не могут победить зло мира.

Огромным успехом пользовалась в России распространявшаяся в самиздатовских списках повесть Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки», на Запад она почему-то так и не проникла, но была всё же впоследствии напечатана в Израиле[101]. Успехом повесть обязана своей необычной форме. Это очень любопытный опыт сюрреалистической прозы, причем прием необычного искажения действительности и смещения пропорций обоснован весьма реалистически, он подан как восприятие пьяницы, как его полубредовые видения, что в особенности реалистично для сегодняшней России, где алкоголизм стал настоящим бичом общества и приобретает уже размеры национальной катастрофы. «Алкогольная» проза становится уже чуть ли не самостоятельным жанром в сегодняшней русской подпольной литературе.

Как еще на один пример, укажем на большую анонимную повесть «Никто. Дисангелие от Марии Дементной»[102]. В ней тот же сюрреалистический колорит и туманная неразбериха пьяного сознания, провалы памяти, изображаемые белыми пятнами в тексте. Автор экспериментирует, пробует разные приемы: кинематографическая перебивка и внезапная смена кадров, бредовый монолог, поток пьяного сознания, гротеск – Григорий Брандов, работающий «аплодисментщиком» на важных собраниях и учащийся в Высшей Аплодисментной школе и т. п. Однако всё это скорее на уровне эксперимента и пробы, любопытной, но не более того; автору не удалось еще выработать органичного стиля, который шел бы от содержания, раскрывал его, и потому серьезная тема книги – страшная судьба советского интеллигента, отказавшегося лгать и в результате этого лишившегося работы, всяких средств существования и гибнущего среди алкоголиков и проституток в мрачных подвалах на Таганке – тема эта не находит убедительного воплощения и воспринимается лишь как предлог для забавной фантасмагории и формалистических экспериментов.

Но вернемся к герою повести Ерофеева «Москва – Петушки». Он едет из Москвы в Петушки к своей возлюбленной, вернее, он выехал утром из Москвы в Петушки, захватив с собой чемоданчик с выпивкой, и вот поезд уже возвращается из Петушков в Москву, и на дворе уже вечер, а не утро, как думает захмелевший герой, а он всё едет и едет. Главы повести – это прогоны между железнодорожными станциями. Размышления и воспоминания героя перемежаются сценками в поезде, попытками героя завязать отношения с другими пассажирами и включиться в причудливо преломленную в его пьяном сознании действительность. По мере того как герой хмелеет, сгущаются сюрреалистические краски. Ерофеев обладает незаурядным юмором, и юмор его почти никогда (за редкими исключениями) не сбивается на «хохмачество», а сохраняет благородную сдержанность.

Его «алкогольный эпос» (повесть свою Ерофеев назвал поэмой) не только отражает печальный факт сегодняшней советской общественной жизни: здесь целая философия, стройная образная система и даже ироническая апологетика алкоголизма:

«О, если б весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив и был бы так же ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под небом – как хорошо бы! Никаких энтузиазмов, никаких подвигов, никакой одержимости! – всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам».

Хмель – это уход от лживого официозного оптимизма, от надоедливых призывов к ежедневным подвигам, жертвам и свершениям во имя «светлого будущего – коммунизма», от ограниченной и фанатичной уверенности советских идеологов в собственной непогрешимости и всеведении. Хмель – это даже как бы и путь к личному совершенствованию, к смирению, отрешенности от мира и чуть ли не к святости:

«Уже после двух бокалов коктейля “Сучий потрох” человек становится настолько одухотворенным, что можно подойти и целых полчаса с расстояния полутора метров плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет».

Тяга к опьянению порождается определенной жизненной установкой:

«Всё на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян».

И само опьянение, в свою очередь, рождает тоже созвучную экзистенциальную философию:

«Если уж мы родились – ничего не поделаешь, надо немножко пожить». За комизмом и иронией скрывается печальная правда и большая серьезность. Преломление всех жизненных проблем в свете «белой магии» (как назвал русскую водку Синявский) – здесь не просто формальный прием, а путь отказа, бегства, протеста и даже критики (интересна пародия на большевистскую революцию, данная в этом ключе).

Ерофеев – человек из народа, он сам работал на тех самых кабельных работах, которые описаны в повести. У него есть глубокая интуиция духа сегодняшней жизни русского рабочего люда и настоящее знание народного быта, психологии и языка. У Ерофеева мы находим живой нынешний разговорный язык не как экзотическое диалоговое обрамление авторского повествования, а как органичный способ самовыражения – и это, несомненно, большой вклад Ерофеева в сегодняшнюю русскую литературу. Вслед за ним многие другие самиздатовские авторы увидели в языковом новаторстве или, скорее, в неком «языковом реализме» или даже «языковом натурализме» самый прямой путь отражения нового колорита современной советской жизни и психологии.

Валерий Левашов[103] в своих рассказах о нынешней неприкаянной «потерянной» молодежи прибегает к характеристике прямой речью. Его герои – пьяницы, надломленные неудачники, проститутки – молодые люди без идеалов, без надежных корней, с мутным темным сознанием; при первом же серьезном столкновении с жизнью они ломаются и быстро опускаются на дно.

Ю. Ольшанский в повести «Кладбищенский двор» тоже дает образец живого народного языка. Три героя повести – студент, рабочий и некий пропойца, снимающие комнату у старухи-сторожихи на кладбище, раскрываются изнутри через их внутренние монологи, что дает автору простор для речевых характеристик.

Сюда же следует отнести энергичную, жесткую, грубоватую прозу Владимира Губина, реалистически описывающего жизнь мастерового люда и стилизирующего свой слог под косноязычие малограмотных рабочих. Его повесть «Бездождье до сентября» – прелестна. Она вся соткана из курьезнейших деталей и ярких мелочей («жизнь не беднее нисколько воображения. Неглавных событий в ней больше, чем главных, – она ими так и кишит»).

Но самым большим и интересным писателем, из тех, кто именно в модернизированном языке видят важнейший инструмент художественного открытия мира, является, несомненно, Владимир Марамзин. Советский язык и советский стиль кошмаром нависают над ним:

«Боюсь, что влияние стиля – их стиля – гораздо сильнее, чем можно подумать. <…> Кругом приложены миллионные усилия редактуры, власти, конформного сознания, деклассированных и пьяных окраин, чтобы лишить язык жизни»[104].

Духовное спасение он видит в первую очередь в уходе от мертвящих советских стилистических штампов языка и мышления. Упадок современной литературы Марамзин тоже видит в первую очередь в том, что писатель и читатель утратили вкус слова, фразы, стиля, что литература всё больше превращается в «описательство».

«Письменность стала чистейший обман, – говорит он в одном из авторских отступлений (цикл рассказов “Смешнее, чем прежде”), – она пытается скрыть, что она письменность, что ее, значит, пишут. Она притворяется действием, она хочет впрыгнуть в нашу голову сама собой, через глаз, и там притаиться картинкой из памяти <…> Каждый роман спит и видит себя на экране. Кто теперь читает буквы, кто видит слова, кто наслаждается их управлением? Все глотают страницы, пожирают абзацы и уже на кончиках ресниц превращают их в кадры».

Марамзин же действительно наслаждается словами и их сочетаниями, поиск языковой выразительности становится у него страстью. Тщательно подобранными словами он лепит свою прозу, тяготеющую к философской созерцательности, к психологичной углубленности. Даже давая, например, портрет случайного встречного в автобусе, он старается избежать плоской «описательности», стремится к углубленной объемности:

«Рот у него был закован в железные зубы, а лицо было особое лицо государственной важности. Чтобы завести себе такое лицо на лице, надо многие лета занимать себя чем-то вверху, у кормила – чем они там занимаются? Но как потом снова дойти, чтобы ездить автобусом, вот что неясно. После бритья он освежал себя какой-то туалетной водой парфюмерной торговли, от которой несло сыростью, мокрицами, глубоким духом влажного мороженого мяса. Хватит терпеть насмешек и пренебрежения, – говорил этот запах с оттенком угрозы. – Хватит терпеть, пора назад к кормилу».

В своих поисках Марамзин проделал уже сложную эволюцию, которая, судя по всему, еще не закончена и при успешном развитии своем, возможно, даст русской литературе действительно большого писателя. Ранняя повесть Марамзина «История женитьбы Ивана Петровича»[105] (1964 г.) написана вполне в традиционном реалистическом стиле с некоторой даже старомодной тяжеловесностью медлительного слога. Здесь лишь едва заметен налет экстравагантности в некоторых не совсем обычных для уха звучаниях. Экстравагантен, скорее, сам сюжет: девушка-работница, попавшая в денежное затруднение, идет на панель, приводит «клиента» прямо в комнату рабочего общежития, где «клиент» (Иван Петрович) соединяется с ней прямо в присутствии подружек, соседок по комнате; затем он встречается с ней еще раз и, наконец, женится на ней.

Здесь (как и в повести «Человек, который верил в свое особое назначение») секс – запретная тема советской литературы – уводит от стандартных шаблонов. Секс потому оказался под запретом, что не укладывается в рациональную схему человека-производителя, человека-строителя коммунизма. Иррациональные страсти, указывая на совершенно иной, более темный, загадочный и более сложный характер человека, вносят не учитываемый и не контролируемый элемент. В концепции общества, как совокупности производственных отношений и классовой борьбы, такой более сложный человек не находит себе места и потому разрушает ее. Герои же Марамзина именно в чувственности находят спасение от холода бездушной казенной жизни.

В рассказах Марамзина середины 60-х годов (цикл «Секреты») чувствуется влияние Хармса и других обэриутов. А большой рассказ «Тянитолкай»[106] того же времени – явное подражание Кафке: вызов автора в «Большой дом» и беседа там с полковником КГБ, обеспокоенным судьбой русской литературы и решившим взять ее в свои руки (вся эта кафкианская фантазия оказалась, впрочем, лишь предвосхищением допросов Марамзина в КГБ и последовавшего затем «кафкианского» судебного процесса над ним).

Повесть «Начальник» (1963–1964 гг.) – прямое копирование А. Платонова, его «Государственного жителя»[107] и «Усомнившегося Макара». Копирование его духа и стиля, строения фразы, манеры выражаться:

«Без лишних волос на крутой голове, он просторно шел внутри костюма и выглядел человеком, с самого детства готовившимся вырасти в значительного, крупного мужчину»; «он не был отвлечен умом от жизни на какие-то специальные, недоступные дела»; «ее беспокойство еще направлено не туда, что у всех» и т. д.

Влияние Платонова оставило глубокий след на всем творчестве Марамзина. И хотя в более поздних рассказах Марамзина (например, уже в цикле «Смешнее, чем прежде», 1970 г.) и особенно в повести «Блондин обеего цвета» (1973 г.) гораздо больше самостоятельности, – отпечаток Платонова всё же остается. И тут – та же необычная причудливая и неправильная манера выражаться, соединение слов не грамматическое, а смысловое: причастие не от того сказуемого, прилагательное не к тому определяемому, субъект на месте объекта и наоборот. Но формальная стилистическая схожесть с Платоновым у Марамзина сочетается с совершенно несхожим содержанием. Язык Платонова – его авторская речь, оригинальный способ самовыражения, яркая печать самобытного таланта, у Марамзина – это стилизация, пародирование чужой (то есть героя) речи, речевая характеристика персонажа. Герой рассказов Марамзина не имеет ничего общего с платоновскими героями, это скорее зощенковский герой, а еще точнее – эволюционировавшие с годами платоновский и зощенковский герои вместе, представшие теперь в облике сегодняшнего «простого советского человека». В одном из рассказов герой представляется нам:

«Рука привыкла делать железную деталь, хотя не часто. Специальность наладчик, но устроился нормально, больше сплю».

Корявость языка, неумелость, неправильность выражения (впрочем, всегда очень колоритная, яркая) отражает темноту неразвитого сознания, к тому же оболваненного, оглушенного и извращенного пропагандой. Очень хорошо это передано, например, в рассказе «Мой ответ Гоголю» – в рассуждениях героя после чтения газет. Почитав погромные статьи о Солженицыне, комментирует:

«Прочел статью: где ищет нобель какую-то премию. <…> Нашелся один длинноволосый, Салажонкин <…> Подрывает устои, которые не подрываются хоть лопни, с каким-то вместе Андреем Жидом, продались фашистам. <…> Только не понял новую установку: раньше жида называли сокращенно евреем <…> Этот Солоницын вызывает специально реакцию, прямо из Москвы на реакции пишет жиду и через шведов посылает нашу тайну заводов <…>».

Вывод из чтения очень характерный:

«Расстрелять этого Солоницына по высшей статье».

Штампы советской пропаганды в сочетании с неграмотностью героя дают довольно причудливые гибриды: «Город-герой имени ордена Ленина». Ирония Марамзина тонка, глубинна, она никогда не выпячивается наружу, не становится шаржем и никогда не переходит в «хохмачество».

Эволюция образа – от платоновского рабочего до нынешнего «работяги» – хорошо видна в рассказе «Не укради!», этой заповеди будущему сыну.

«Гайка, крышка, блестящая деталь, труба, доска или винт, без охраны ввинченные в город на общественном месте – всегда твои. <…> У личного народа не укради, а у государства бери всегда и всё, что можешь. <…> Материал или вещество в государственном виде всё равно пропадет и развеется ветром. <…> Что можешь на службе государства съесть в себя или выпить на ход ноги, то это сделай: обратно никогда не отнимут. <…> От разделения труда уклонись, если можешь. Бюллетень недомогания у врача возьми всегда, дать обязан, организм в нашей жизни всегда ущемлен, медицина содержана нашей копейкой. Когда сумел, то минуту поспи, а лучше час, а лучше день, вместо непрерывной работы, и это не кража: эксплуатация труда в одиннадцать раз выше получки зарплаты».

Наиболее характерное в этой эволюции – полное отчуждение от безликого, жестокого государства и, несмотря на оглушенность пропагандой, недоверие к ней, опасливое отношение к политике: «высшая опасность политики, ее сердить не надо, ударит большим криминальным законом».

В повести «Блондин обеего цвета» Марамзин пытался показать распад сознания русского интеллигента – опять-таки через язык. Здесь по-прежнему сильное влияние Платонова, а также кое-что от Андрея Белого – в конструкции фраз. Лаконизм достигает предела, грамматическая неправильность и разорванность, местами слишком нарочитая, всё же служит в основном (в платоновской традиции), как ни странно, большей выразительности и красочности. Основная часть текста повести – дневник или, вернее, записки «блондина», художника-конформиста, потерпевшего неудачу в своем искусстве (но зато научившегося зарабатывать в официальном искусстве большие деньги) и в своей личной жизни (его гомосексуальные наклонности остаются неудовлетворенными).

«Этот странный, вывернутый язык, – говорится в предисловии к запискам “блондина”, – это разложение сознания, заметьте, в принципе интеллигентного, но которое уже не способно управляться при помощи логики <…> – что это?» (стр. 8).

Но демонстрации разложения сознания не получилось. Интеллигентное сознание разлагается не так. Разложение советского интеллигента – это прежде всего оглупление, опошление, стандартизация, подчинение официальным штампам и казенному стилю в языке и мышлении (Марамзин как раз и начал уходом, бегством от этого стиля), то есть превращение в то, что Солженицын назвал «образованщиной» («полной приниженностью, духовным самоуничтожением»)[108]. Либо это (на другом полюсе) – изощренный цинизм, равнодушие ко всему, кроме собственной безопасности и благополучия, бесстыдное утверждение относительности и бессмысленности всего на свете. В повести Марамзина перед нами не интеллигентное сознание, а по-прежнему, как и в рассказах, темное неразвитое сознание, рвущееся к свету, к осмыслению своего опыта, и стремящееся выразить себя, да и выражающее себя, кстати говоря, очень ярко и самобытно.

Для разлагающегося сознания это слишком талантливо. Марамзин увлекся стилистическим изыском, игрой языка, эстетическим любованием языковыми красками, он хотел решить поставленную себе задачу через язык, но язык поглотил задачу. Однако если отвлечься от этой провозглашенной в подзаголовке и намеченной в предисловии задачи (показ распада российского сознания) и рассматривать повесть не в свете того, чем она хотела быть, а чем она стала на самом деле, то можно признать ее большой удачей автора. Тонкий юмор, блестящая афористичность, остроумные каламбуры, сочность и выразительность неправильного, но оригинального слога, делают ее заметной вехой на путях стилистического обновления русской прозы.

Поиски совсем иного рода и совсем иной мир открывается нам в произведениях современных подпольных писателей-мистиков, в их «метафизическом реализме». Религиознофилософские искания, будучи под запретом, в сегодняшней России принимают подчас самые странные формы. В Москве, Ленинграде, Тбилиси и других больших городах существует довольно интенсивное «мистическое» подполье. Очень популярны мистические учения Гурджиева и Успенского. В кругах «мистов» можно встретить и интеллигентов, поглощенных религиозными и философскими проблемами, и чудаков, и пророков, и оккультных лекарей, и ясновидцев, и провозвестников эзотерических учении, и юродивых, и исследователей тайных глубин человеческой души и сверхчувственного трансцендентного мира и т. д.

Одни сконцентрированы на себе, на собственном духовном опыте, другие стремятся к общему знанию, изучают мифы, метафизические системы, проблемы космоса и т. п. В области литературы всё это проявляется в отказе от реалистического метода как метода плоского, скользящего по поверхности явлений. Учителями признаются Гоголь, Ф. Сологуб, а также Достоевский. Объектом изображения становится либо сам эзотерический мир «мистов», либо нейтральная действительность, рассматриваемая, однако, в свете метафизических идей. Наиболее интересными писателями этого направления являются, на наш взгляд, Юрий Мамлеев и Аркадий Ровнер.

В произведениях Мамлеева, как бы к ним ни относиться, нельзя не признать яркого отпечатка своеобразной художественной индивидуальности. Это, несомненно, зрелый художник, хотя для многих и неприемлемый. У Мамлеева около ста рассказов, два романа, сборник стихов, философские статьи. Его произведения не распространялись обычным для самиздата способом, формой его общения с публикой были чтения, сначала в его квартире в Южинском переулке, а затем на вечерах во многих московских домах. Распространялись также магнитофонные записи его чтений. У Мамлеева было много почитателей среди молодых московских писателей и учеников, так что можно даже говорить о «школе» Мамлеева.

Произведения Мамлеева двуплановы. Один план – это изображение определенных сторон современной русской жизни: патологический быт коммунальных квартир, душевные надломы, секс, скука и жестокость убогого бессмысленного существования. Другой план – изображение скрытых метафизических ситуаций, некоторые герои оказываются даже не людьми, а монстрами или сверхчеловеческими существами. Исследование феномена человека, говорит Мамлеев, ведет в трансцендентную область к потусторонней модели человека, к «невидимому человеку».

В одних произведениях более выражен первый план, это, по сути, довольно тонкие психологические исследования, как, например, рассказ «Жених»: о том, как молодой водитель грузовика Ваня Гадов задавил насмерть девочку, а родители девочки решили Ваню взять на поруки из тюрьмы и усыновить, так как, «прикоснувшись» к их дочери, он оказался как бы «связан» с нею некими глубокими узами, некой «тайной», он как бы «жених» ее; Ваня, воспользовавшись ситуацией, становится маленьким тираном в семействе. Или рассказ «Отношения между полами»: о том, как рабочий парень изнасиловал девку Нюру, которая и без того готова была ему уступить, и как парня неожиданно для них обоих приговорили к расстрелу, о нелепости их отношений, о темноте их сознания, пребывающего как бы во сне.

Эти психологические исследования обычно направлены на тайное, темное, странное в жизни людей (характерен рассказ «Не те отношения» – о противоестественных, странных отношениях профессора и студентки). Либо объектом рассмотрения оказываются странные люди, томящиеся тоской и бессмысленностью бытия, недоумевающие над его загадками (в рассказе «Когда заговорят?» герой внимательно всматривается в тела животных, стараясь разгадать их «тайну»: «…Чувствуя, что по-настоящему проникнуть в тайну выше сил человеческих, он прибегал к странным, нелепым, черным ходам. Вставал на четвереньки, <…> пытался разговаривать с коровой, <…> полюбил испражняться перед кошкой, как будто опускаясь до ее уровня»), либо – люди, заинтересованные смертью: герой рассказа «Утро» любит не людей, а мертвецов, любит процесс смерти и его осознание, особое удовольствие ему доставляет смерть близких друзей или родственников; а врач Неля в рассказе «Последний знак Спинозы», привыкшая видеть ежедневно тяжелобольных и умирающих, «мир рассматривала как придаток к смерти», «представление о непостижимом после смерти так расшатало ее сознание, что она <… > стала видеть саму жизнь как неадекватное и как обрамление смерти».

Вообще тема смерти и небытия – одна из основных тем творчества Мамлеева.

В других произведениях, напротив, более выражен второй план, и вперед выступает «метафизическая ситуация». Появляются странные, сверхъестественные существа, как Шиш (в повести «Шишы»), что-то вроде кикиморы и нечистой силы, одновременно человек и нечеловек, существо с сознанием, кардинально отличным от человеческого, не могущее никак договориться с людьми. Или как «небожитель» в рассказе «Голос из ничто». Герой этого рассказа в своем безграничном эгоизме, в своем стремлении достичь всего столкнулся с невозможностью достичь Абсолюта и возненавидел Абсолют. Его грызет мысль:

«В чем бы сравняться с Абсолютом или отомстить Ему. <…> Отомстить за всё: за воспаленные глазки мои, за обреченность желаний моих, за слабоумие, за то, что во дворе холодно, когда мне этого не хочется». Наконец он приходит к заключению: «Нуль, Нуль, Абсолютный Нуль – вот мое божество, вот цель моего вожделения. Ведь в “ничто” все равны: и Бог, и гений, и человек, и червь. Нуль – это мое мщение Богу, нуль – это мое величие, ибо если всё – весь мир и Бог – разрушится и превратится в ничто, только тогда, в этом бездонном нуле, я сравняюсь с Абсолютом. <…> Я возжаждал сам низвести себя до “Нуля”, убивая таким образом не только себя, но всё то, что еще существовало в моей душе: и Бога, и всё высшее, и все взлеты, – говорит герой рассказа. – Истерично давил я и милых кошечек, попадающихся мне на глаза, и всё прекрасное и абсолютное в себе. <…> Одно только мучило меня, как стать погаже и поомерзительней».

Он издевается над собственной матерью и пробует всевозможные способы самоуничижения, пока, наконец, не встречает пьяного, грязного, опустившегося человека, который оказывается бывшим «небожителем», добровольно спустившимся на низшую ступень бытия. Небожитель объясняет:

«Абсолют, в котором заключено всё высшее знание, как вам сказать, <…> скучает <…> – не то слово. <…> Скажем просто: от полноты абсолютного бытия своего стремится к своей единственной противоположности, к абсолютному Нулю, к Ничто, которое притягивает Абсолют как единственная реальность вне Его. Итак, самоуничтожение – единственный вид деятельности для Абсолюта, но так как перейти от полного бытия к нулю немыслимо даже для Творца, то <…> Его стремление к самоуничтожению выражается в том, что Он низводит Себя на низшие ступени духа. <…> Появляемся мы, ангелы, потом вы – человечество, а отсюда недалеко и до всяческих вшей и минералов. <…> Творцу трудно прийти к Своей цели еще потому, что каждая отчужденная ступень Его творения <…> испытывает в бреду своей души по Нему томление и стремится опять вверх, к Абсолюту. <…> Творец – самоубийца, и мир этот существует только потому, что стремление Бога к самоуничтожению уравновешивается отчаянной жаждой тварей – мутных частиц Его самого – подняться обратно вверх, и таким образом в мире поддерживается относительное равновесие, а отнюдь не гармония. <…> Гармонии – нет, не было и быть не может! А отсутствие гармонии ведет к патологии, к уродству. Поэтому вечная дисгармония, разлад есть первый признак жизни, особенно духовной. Патология – суть мира. <…> Патология должна быть символом веры сколько-нибудь мыслящих существ».

Небожитель раскрывает герою рассказа эзотерический путь превращения в низшие существа, причём, чем совершеннее существо, тем легче проделать ему этот путь:

«Наиболее божественные индивидуумы так очень даже быстро в вонючки превращаются, за какие-нибудь два-три дня».

Герой, следуя по этому пути, превращается в трупную вошь, живет в могиле и, наконец, становится «слоновьим калом большого индийского слона, кланяющегося людям в светлом и шумном цирке». Кончается же рассказ неожиданно фразой: «Но я еще хорошо запомнил улыбку Бога на себе…» Это перекликается с другим утверждением: «зло – это иллюзия, и на самом деле мир по-настоящему справедлив» («Последний знак Спинозы»).

В романе «Шатуны» Мамлеев описывает подпольную жизнь московских мистиков, малоизвестный подпольный мир поэтов, философов, беспризорных, неприкаянных «шатунов» и т. п.

В отличие от Мамлеева, идущего в своем творчестве от «черных мифов», Аркадий Ровнер[109] (у которого, правда, встречаются и герои мамлеевского плана, в рассказе «Гуси-лебеди», например, или «Что есть истина?», изображаемые, впрочем, всегда с отвращением и ужасом) пишет в основном о людях добрых, но слабых и страдающих, ищущих истину не на проторенных дорожках. Поиск истины часто становится основным содержанием жизни его героев. В талантливых и необычных рассказах Ровнера бегство от пошлости и бессмыслицы жизни предстает как отказ от банальных изношенных форм традиционного повествования. Его герои, жалкие маленькие люди, бегут от беспросветной скуки повседневного существования в мечты и фантазию (как, например, Орляшкин в рассказе «Гости из области», витающий в мечтаниях и наказываемый за это странными пришельцами из трансцендентной области) или живут как бы в полусне, пребывают в постоянной дреме (как, например, Коля в рассказе «Дурак» или Порочкин в рассказе «Шинель», которого, однако, и во сне и наяву преследуют кошмары). Кошмар жизни советского интеллигента, живущего в постоянном страхе репрессий, в условиях слежки, шантажа и угроз, передан кафкианской атмосферой рассказа «Казаринские дворики».

Вообще Ровнеру удается в небольших рассказах экономными средствами создать настроение, своеобразную фантастичную, полубредовую атмосферу, ощущение непонятной запутанности жизни, таинственной непостижимости ее глубин. Ровнер обладает даром рассказчика, именно завораживающая речь его с интересной мелодикой фразы, музыкальностью, с тщательным подбором свежих и метких слов составляет прелесть его рассказов, к сожалению, не всегда одинаково удачных. Часто письмо его темно, аллегории непонятны, нагромождение всяческой чертовщины создает впечатление надуманности и воспринимается неподготовленным читателем как лишенные смысла капризы причудливой фантазии.

В романе «Обезьяна на дереве», как и в романе Мамлеева, описывается «эзотерическая» жизнь «мистов». Герой романа, двадцатилетний юноша, пытается проникнуть в суть вещей, вскрыть их пружину, понять принцип, «пробраться в середину». Но он ищет то, что сам напридумывал, а не то, что есть и что можно найти. Поэтому, раздосадованный, он начинает злиться и ругать мистиков, эту «эзотерическую шоблу». А между тем те люди, к которым он старался приблизиться, живут своей непридуманной жизнью. Вихляниям и выкрутасам мысли человеческой, блужданиям дурной фантазии и воображения противопоставляется цельность подлинного внутреннего духовного опыта.

Иную фантастичность, уже без мистического плана, а, скорее, с сюрреалистическим оттенком и с тягой к литературе «потока сознания» мы находим в рассказах Федора Чирскова. То же влияние западного модернизма и в рассказах Д. Крымского: подробнейшая разработка психологии, детальнейшее вживание в ситуацию, фиксация мгновенья, статика вместо динамики.

Любопытна сюрреалистическая пьеса самиздатовского поэта-авангардиста Генриха Худякова — «Лаэртил». Это поэтическая композиция (с широким охватом от Древней Греции до современной Москвы) по мотивам легенды о Гамлете, модернизированной и осовремененной.

Иногда трудно понять, почему скромное формотворчество того или иного писателя, не касающегося острых социальных проблем, вдруг оказывается неприемлемым для советской печати. Такова, например, стилизация под Хемингуэя Сергея Вольфа (сборник рассказов «Зачарованные поместья»). В советской же печати Вольф фигурирует лишь как детский писатель. Детская литература и переводы – распространен-нейшая сегодня в России форма существования многих писателей, не имеющих возможности печатать свои серьезные произведения.

Всего лишь несколько своих рассказов удалось напечатать в советской прессе Борису Вахтину, пишущему своеобразной ритмической прозой, сказовым слогом. Широко известны в ленинградских кругах его повести (своеобразная трилогия) – «Летчик Тютчев испытатель», «Ванька Каин» и «Абакасов», а также повесть «Одна абсолютно счастливая деревня» и цикл рассказов – «Сержант и фрау». Колорит вахтинских произведений, как правило, светлый (симпатичные люди, любование природой, любовь к родине, к жизни людей и к их судьбе), у него мы находим удачные образцы «лубочной» прозы. Что именно показалось советским цензорам чуждым, угадывается с трудом. Это, пожалуй, некий оттенок независимости, чрезмерная самостоятельность в суждениях, слишком личный, собственный взгляд на вещи.

Вахтин вместе с тремя другими ленинградскими писателями – Марамзиным, Губиным и Ефимовым – пытался создать самостоятельную писательскую группу «Горожане», наподобие творческих групп, существовавших в двадцатых годах. Было составлено два сборника произведений группы, которую пытались легализовать. Но даже такая невинная попытка создать некую независимую форму писательской организации показалась властям опасной. Группа не была утверждена, а на печатание их произведений был наложен запрет.

Обращение к сказовому слогу мы находим также в анонимном цикле сказов «Черная книга»[110]. Собственно, это не сказы, а сказки – перенесение некоторых сказочных сюжетов в новую советскую действительность, традиционные темы русских старинных сказок (столкновение доброго и злого) в новом обрамлении.

Сказки иного рода – философски-романтические, интеллектуальные (в духе Сент-Экзюпери) пишет поэт Р. Вогак, которому не всегда удается избежать порока, присущего почти всей литературе этого рода – безжизненной абстрактности.

Особо следует остановиться на новых тенденциях, появившихся в последнее время в области романа. Обновлением этого жанра русская литература обязана самиздату. Прежде всего, это усвоение опыта западноевропейского романа XX века (Джойс, Пруст, Кафка, Бютор, Роб-Грийе), переносимого на советскую почву. Под явным влиянием Джойса пишет Сергей Петров (наиболее известный из его монументальных романов – «Календарь»). Бесконечный внутренний монолог с огромным количеством мелких деталей, подмеченных иногда с большой наблюдательностью, усложненный язык, отсутствие чёткого сюжетного действия.

Тот же джойсовский поток сознания – в прозе Виктора Кривулина, а также отчасти у интересной писательницы И. Паперной. Ее книга «Чьи-то злые забавы» – история неудачной любви двух молодых людей на фоне неприглядного быта захолустного провинциального городка, описываемая в общем реалистически, получилась бы почти в традиционном духе, если б в этот реалистический фон не был вкраплен поток сознания героев – разорванный, нервный, дерганый, несколько даже ненормальный.

Другая характерная тенденция сегодняшнего романа – сильная сюрреалистическая струя. Очень любопытен в этом отношении роман Александра Баскина — «Художник». На своем убогом чердаке умер художник, друзья хоронят его, неожиданно он сам живой появляется на своих похоронах, но на него никто не обращает внимания. Художник снова приходит к себе на чердак. Отвратительные типы пошлых обывателей-соседей, убожество их жизни. Обуреваемые комплексами, изломанные, болезненные интеллигенты. Реализм деталей и сюрреализм ситуаций. Среди действующих лиц – старуха-процентщица из «Преступления и наказания» Достоевского. Последняя часть романа написана стихами в прозе – картины современного Ленинграда в мрачных тонах.

Сюрреализм с оттенком кафкианства – в анонимном романе «Одиночество в Москве». Герой, ученый-физик Ф., просыпается утром неожиданно в «ином измерении», внутри некоего «турбулентного гриба». Москва оказывается обезлюдевшей (вернее, представляется ему таковой), он ходит по ней один в сопровождении некоего таинственного существа, приставленного к нему, чтобы опекать его на каждом шагу, следить за его поступками, мыслями и даже подсознанием (символическое отображение службы КГБ). В конце, героя, подобно кафковскому Иосифу К., вызывает на суд некая таинственная инстанция.

Очень интересный опыт нового романа дает нам Евгений Кушев. Кушев дебютировал в самиздате стихами в 1964 году. За сотрудничество в подпольном журнале «Тетради социалистической демократии» и за участие в демонстрации в защиту писателей Синявского и Даниэля он был арестован в январе 1966 года, исключен из Московского университета, где он учился, и заключен на полтора месяца в психиатрическую больницу. В 1966 году в подпольном журнале «Русское слово»[111]были помещены некоторые его стихи. В 1967 году он был снова арестован вместе с В. Буковским и В. Делоне и приговорен к году тюрьмы.

На Западе вышли отдельной книжкой его стихи и повесть «Феодал»[112]. Однако как стихи эти, так и повесть (рассказывающая о любви простого паренька из рабочей семьи к дочери секретаря райкома в одном провинциальном городке и о конфликте этого паренька с местной советской правящей элитой), представляют собой незрелые юношеские опыты, что позволило, тем не менее, многим поспешно составить себе категорические суждения о его таланте. Тем более приятным сюрпризом оказалась последняя работа Кушева – «Отрывки из текста», отрывки, ибо весь текст, по мнению автора, могли бы написать лишь сами герои произведения (часть романа была напечатана в виде повести в «Гранях» № 91 за 1974 г.).

В романе – картины московской богемной жизни, писатели, артисты, журналисты, неприкаянные, разочарованные в жизни молодые люди, советские «разгневанные». Все три героя книги, молодые люди совершенно разного социального происхождения – студент, питающий глубокое отвращение к окружающей пошлости, лжи и лицемерию, рабочий паренек и бездельник элитарного происхождения – кончают жизнь самоубийством. Каждая глава романа состоит соответственно из трех кусков – «я», «ты» и «он». В этой новой книге Кушева – окрепшая уверенность в почерке, владение формой, вполне зрелый писательский язык. В отличие от большинства нынешних молодых модернистов, чересчур крикливо выпячивающих свое «я», Кушев более уверен в своих силах, что дает ему сдержанность. Его описания точны, диалог выразителен, подтекст всегда доходит. Во внимании к деталям, к вещам, к предметности мира есть что-то от техники «нуво роман». Но «вещность» – лишь один из аспектов. Другой аспект – внутренний монолог, поток сознания. Целые страницы, данные единым дыханием без точек и запятых, как кинолента, прокручиваемая на повышенной скорости, дают ощущение безысходной тоски и бессмысленности жизни, безысходности и бессмысленности, доводящей до отчаяния незаурядного по своим задаткам героя.

Другие самиздатовские авторы разрабатывают, напротив, чисто русские традиции. Многое от М. Булгакова в тематике и в языке есть в романе М. Харитонова — «Этюд о масках». Необычен герой романа – масочник, изготовляющий маски человеческих лиц, выставляющий их, рассуждающий по их поводу и пытающийся в них и через них вскрыть суть человеческой природы. Необычны истории, происходящие с героями романа – с художником-абстракционистом Андреем, нарисовавшим в общественной уборной удивительный силуэт, после чего уборная эта стала местом паломничества в Москве; с философом Шерстобитовым, проповедующим терпение и стоицизм («нужно затаиться и ждать»); с преуспевающим журналистом, под влиянием масочника начинающим испытывать отвращение к своей профессии и нечто вроде угрызения совести.

Отдаленные реминисценции Достоевского мы находим в романах Александра Морозова — «Сестры Козомазовы» и «Чужие письма». «Чужие письма» – это как бы современные «Бедные люди», это тоже роман в письмах, герой – тоже кроткий маленький забитый человек. Но только ужас советского быта, конечно, не идет ни в какое сравнение с бедностью героев Достоевского. Кошмарные бытовые условия, ад коммунальной квартиры, нищета, задавленность маленького человека тяжелой жизнью – всё это описывается досконально, подробнейшим образом, с микроскопическим всматриванием в детали быта. Морозов создает что-то вроде нового своеобразного микронатурализма, сверхнатурализма. Герой, не пьющий, как почти все люди его круга в России, а старающийся вести трезвую, «добропорядочную» жизнь, совершенно не может отключиться от бесконечных мелких материальных проблем. Борьба с нищетой и трудностями жизни поглощает все его силы, он совершенно не может уже ни о чем другом думать, кроме как об очередях, дырявых ботинках, проблеме, как купить пальто, прописке, пенсии и т. д. Жизнь рисуется Морозовым жёстко, трезво, без слезливости, без сентиментальности и даже, пожалуй, без жалости.

Тема «маленького человека» в советском обществе развивается и в романе Морозова «Философ Жеребилло». Стремясь уйти от окружающей реальности, доморощенный деревенский философ Жеребилло придумывает себе иной, фантастический мир, в который всецело и уходит.

Известный талантливый поэт Лев Халиф, хотя и редко, всё же печатался в СССР. Особенно популярно было его стихотворение «Черепаха»:

Из чего твой панцирь, черепаха?

Я спросил и получил ответ:

Он из пережитого мной страха,

И брони надёжней в мире нет.

Л. Халиф в 1973_1974 годах написал два романа, которые не только не были допущены к печати, но за которые он даже был исключен из Союза советских писателей в октябре 1974 года. Циркулируют они пока что лишь в узком кругу литераторов, а также читаются в КГБ, ибо Халиф был задержан на улице милицией и обыскан; рукописи, которые он имел при себе, были конфискованы. Первый роман – «Молчаливый пилот». Лаконичное начало:

«Вместо пролога: Земля! Земля! Я – борт 75250. Двигатели отказали. Пассажиры спят…»

И дальше всё «действие» романа совершается в эти немногие минуты падения самолета – модный сегодня принцип концентрации действия доведен до предела, всё концентрируется, можно сказать, в одной точке. Остальное (а остальное это и есть основной текст романа) – это лишь отступления; главы так и называются: «Отступление первое», «Отступление второе», и т. д. – в них биографии пассажиров, их воспоминания, их сны, их длинные воображаемые диалоги друг с другом и короткие, происходящие в действительности сценки. Самолет, терпящий бедствие, – прозрачный символ России:

«Какой у нас длинный самолет! Там у пилотов уже утро, а у нас еще ночь!» – «Недосягаемые Диспетчеры, запустившие нас, пробуют на нас рискованную высоту своих авантюристических планов», «пассажиры первого салона (привилегированные) вцепились в поручни кресел двумя руками, потому что боятся потерять место. Настолько боятся, что даже перестали думать».

И пассажиры подобраны характерные – здесь представители разных слоев советского общества: ответственный работник, ведающий антирелигиозной пропагандой; православный поп; бывший зэк и бывший конвоир; токарь Захаркин, участвовавший в расстреле царской семьи, а на последних выборах в Верховный Совет вычеркнувший кандидатов, написавший всё, что он о них думает, и поплатившийся за это; поэт, исключенный из Союза писателей за то, что стихи его были напечатаны за границей; вулканолог Штернберг, мечтающий стать космонавтом; маститый кинорежиссер и молодая актриса; капитан дальнего плавания («А мне всё равно, под чьим флагом плавать») и народная судья «с телефонным аппаратом в совещательной комнате»; колхозник Антипкин, возящий с собой клопов в баночке и только с их помощью получающий место в гостиницах, потому что он грозит администраторам в случае отказа выпустить клопов; Бевс, адъютант сына Сталина; физик Лихошерстных; «человек, летящий не в ту сторону», под охраной двух сопровождающих в штатском, и «неизлечимо передовой человек», профессиональный стукач, усугубляющий озабоченность ответработника:

«Ведь есть же где-то здесь записывающее устройство. Не может же в людном месте его не быть!.. Что-то явно сидит в самолете и выуживает мысли… Да не просто мысли – откуда их взять? А твою подноготную, твою суть, так сказать. Может, это проверка лояльности!»

И ответработник помалкивает, как помалкивает и «молчаливый пилот», хотя знает, что настал конец, хотя многое мог бы и хотел бы сказать, но после падения самолета на земле найдут «черный ящик» с последней магнитозаписью, а у него остается жить семья. К сожалению, стремление всё охватить привело к схематичности, безжизненности. Большинство персонажей очерчено бегло и бледно, это, скорее, символы, нежели живые люди. Очень интересен стиль Халифа, он в прозу перенес язык стихов. Проза его ритмична, иногда даже рифмована, язык афористичен, экспрессивен, метафоричен:

«По бокам дернулись обнаженные породы небесного грома. Гром не перекрикивал двигателей, где расплавленным вальсом кружил керосин».

Экспрессии и динамики он добивается также и за счет аномального синтаксиса, выделяя придаточные предложения и деепричастные обороты в отдельные фразы, и даже за счет зрительного восприятия необычно размещенного на странице текста.

Портрет персонажа Халиф рисует, например, так:

«Мокроты его глаз соединялись в переносье. Образуя застывшую каплю упадающего носа. Линия рта перегораживала, будто запрещала носу падать дальше. И тут лицо его резко кончалось. Вместо подбородка взад-вперед бегал кадык – расторопный посыльный меж головой и телом. Наконец, средь лиловой тишины его губ появилось расщепленное, как язык змеи, слово».

Второй роман Халифа называется «Цэ-Дэ-эЛ» (ЦДЛ – Центральный Дом Литераторов в Москве). Это роман-памфлет, в нем краткая история советской литературы в анекдотах, документальные эпизоды и гротескные сцены, гневное обличение и задумчивые размышления, зарисовки завсегдатаев ЦДЛ – поэта Михаила Светлова и всем известного стукача критика Эльсберга, Сергея Михалкова, мечтающего о том, чтоб его именем был назван океанский лайнер, и несчастного, спившегося Юрия Олеши, Евгения Евтушенко, «испросившего разрешения быть смелым», и многих-многих других. Атмосфера ЦДЛ и Союза советских писателей обрисована со смелой беспощадностью: зависть и интриги, засилье карьеристов и бездарностей, трусость и ложь, доносительство и предательство.

«В музыке надо иметь слух и знать ноты. В футболе – ноги. В живописи – глаз и набитую плакатами руку», советская же литература – это «всего-навсего должность, призрачность, дающая реальность жить безбедно. Всем, кроме родившихся поэтами». ЦДЛ – это «гадючник, открыть бы здесь донорский пункт змеиного яда».

Язык этого романа тоже густо насыщен образами, экспрессивный, динамичный, так сказать, вздыбленный, взвихренный слог. Вот как обрисован М. Светлов:

«Добряк-бичеватель. Даже внешне чем-то схожий с Вольтером. Полумесяц лица – нос и подбородок, бегущие навстречу друг другу. И посередине прорезь рта – копилкою острот».

А так дан Илья Эренбург:

«Он смотрел на меня, заметно мигая глазами. <…> Не в меру влажные – они мертво тускнели, устало перебиваясь безволосыми веками. Будто мигая, он сбрасывал увиденное в подглазные сморщенные мешки. И снова впивался в собеседника белесыми зрачками. Досасывая остатки».

И в этом романе Халиф часто рифмует свою ритмическую прозу: «Видно не даром – живут наделенные даром!» «Но вернемся в ЦДЛ, хоть и дюже надоел». «На стенах храма – автограф хама». И каламбурит: «Здесь замысливаются строки. И сроки». «Не каждый был певцом. Но отличным пивцом – был каждый!» «День поминовения мертвых и повиновения живых!» «Тлеет ЦДЛ. Тлетворчество». «Сдался… и издался!» И сыплет афоризмами: «Любую колыбель, даже революции, – надо раскачивать!» «Микрофон – коллективное ухо моего поколения». «Разрядка – это разрядить пистолеты друг в друга».

В своей экспрессивной, метафоричной прозе Халиф, несомненно, следует прозаической традиции таких поэтов, как Марина Цветаева и Осип Мандельштам. Их необычная, удивительная проза, изданная недавно в Америке, сегодня в России на вес золота (один том стоит 100–150 рублей на черном рынке), их книги фотокопируются, перепечатываются на пишущей машинке и в таком виде циркулируют в самиздате.

Очень интересную прозу пишут также Евгений Шиффере (фундаментальный культурософский роман «Смертию смерть поправ»), Рид Грачев (рассказ «Адамчик» и др.), Инга Петкевич, Генрих Шеф (оригинальнейшие рассказы «Фигурончик», «Митина оглядка», «Моя история с тополем»), Олег Григорьев (повесть «Летний день. Рассказ детеныша»), Валерий Холоденко (повесть «Сильный ловец перед Господом»), Игорь Ефимов (интеллектуальный роман «Зрелища»), Борис Иванов (роман «Подонок»), Вадим Федосеенко, Вадим Нечаев, Борис Сергуненков (роман «Скотогоны»), Алексей Леонов (роман «Генеральский сад» и рассказы о русской деревне), Леонард Данильцев, Игорь Иг, Виктор Славкин (экстравагантные пьесы «Плохая квартира», «Оркестр», «Мороз»), Феликс Камов, Валерий Попов, Лапенков (авангардистская сюрреалистическая повесть «Большая военкоматская сказка»), Виктор Калугин, Кирилл Сарнов.

В заключение хочется сказать о большом таланте Андрея Битова, о писателе, далеком от идеологических битв нашего времени, целиком погруженном в свой внутренний мир, занятом проблемами психологического, философского, эстетического характера и тем не менее тоже не уместившемся в рамках официальной советской литературы. Первое крупное и поистине значительное произведение Битова – роман «Пушкинский дом» – было отвергнуто всеми редакциями. В журнале «Звезда»[113] был напечатан лишь маленький отрывок из этого романа, подчищенный, подправленный, «кастрированный» (например, дядя Митя, главный персонаж этого куска, в оригинальном тексте возвращается в Ленинград после многих лет лагерей, в журнальном же тексте он возвращается после длительной командировки). Текст этого романа еще не проник на Запад, да и в России известен пока что лишь в писательских кругах.

Роман Битова – невероятно сложное по своей структуре, само себя анализирующее, само себя поправляющее и постепенно углубляющее произведение. Начинается оно финальной сценой (бездыханное тело героя, Лёвы Одоевцева, лежит на полу в пустом Пушкинском доме-музее, разбитое окно, поваленная мебель, старинный дуэльный пистолет в руке Лёвы, другой пистолет, разряженный, валяется поодаль), далее следует объяснение того, почему роман начинается с конца, и дается чрезвычайно интересное авторское отступление о теории романа, о природе литературы, размышление об условности общепринятой литературной формы и о возможностях выхода из этой условности. Автор и дальше остается на страницах романа, он то выступает на первый план, то прячется; экспериментирует, вмешивается в действие, анализирует уже написанное и взвешивает различные возможные варианты дальнейшего развития действия и характеров, пробует их, заменяет одни другими. Грустное признание того, что литература это несерьезно, что роман – это не жизнь, а игра, и мучительное желание выйти из этой несерьезности, фиктивности, сделать писательское дело, которому жертвуется жизнь, поистине высоким и нужным занятием, придают этой книге печальную прелесть и даже некий трагизм. Размышления о природе литературы иногда вкраплены и в самую ткань романа. Лёва, после смерти дяди Мити, с удивлением узнает, что тот пописывал рассказы, и с огромным интересом приступает к их чтению.

«Внезапно наткнувшись на страничку человека, хорошо знакомого или даже близкого, мы тут же начинаем знать о нем как бы во много раз больше, чем знали до сих пор путем общения. И не в каких-либо секретных или ревнивых фактах дело. Доказателен как раз пример, когда подобных фактов для любопытства или ревности мы бы на этой страничке не нашли. Именно в этом случае нам ничто ничего не заслоняет, и мы узнаем про автора еще больше. Та непобедимая любознательность, с которой мы поднимаем при случае подобную страничку, есть не что иное, как жажда узнать “объективную” тайну – тайну жизни “без нас”. Что же мы узнаем из этого листка, если в нем нет сплетни? Стиль. “Тайну”, о которой мы говорили, несет в себе стиль, а не сюжет (“ревнивые факты”). Кроме задач и фактов, поставленных автором к изложению, получившаяся проза всегда отразит более его намерений, проявившись самостоятельно от автора, иррационально, чуть ли не мистично, как некая субстанция. Человек, впервые взяв перо в руки <…>, уже столкнулся с феноменом литературы: хочет или не хочет – он выдает свою тайну. Потому что стиль есть отпечаток души столь же точный, столь же единичный, как отпечаток пальца есть паспорт преступника. И здесь мы приходим к давно любезной нам мысли, что никакого таланта нет – есть только человек. Никакого такого отдельного “таланта”, как рост, вес, цвет глаз, не существует, а существуют люди: добрые и дурные, умные и глупые, люди и нелюди. Так, хорошие и умные – талантливы, а плохие и глупые – нет. <…> Писать – вообще стыдно. Профессионал защищен хотя бы тем, что давно ходит голый и задубел и закалился в бесстыдстве. Он так много о себе уже сказал, разболтал, выдал, что уже как бы и сократил полную неожиданность информации о человеке, которая есть литература. И мы снова о нем ничего не знаем. Человек всегда имеет цель быть не видимым (защита) другими, и к этому есть лишь два способа: абсолютная замкнутость и полная открытость. Последнее – и есть писатель. О нем мы знаем всё и ничего».

Самая замечательная часть книги та, в которой повествуется о возвращении из лагеря деда Лёвы, в прошлом – прославленного ученого с мировым именем. Лёва с волнением готовится к встрече с дедом, который не пожелал, возвратившись из концлагеря, жить вместе с Лёвиными родителями, конформистами и трусами, изменившими деду и предавшими его. Тщательный туалет Лёвы, его топтание вокруг дома деда, чтоб появиться точно в назначенный час, минута в минуту, изумление Лёвы при виде пустой нищенской и грязной комнаты деда и самого деда, старого лагерника, «заблатненного», неряшливого, бесцеремонно-грубого, но в то же время мудрого, видящего Лёву насквозь, наивность и неловкость Лёвы, пытающегося завязать с дедом отношения на основе ошибочного, заранее составленного в уме представления о нем, всё это описано с блестящим мастерством.

Встреча Лёвы с дедом – удивительный образец виртуозного психологизма; тонкости психологического рисунка, богатства нюансов, глубины и точности мотивировок. Все эти качества заставляют вспомнить аналитическую прозу Пруста или Музиля. Отношения Лёвы с любовницей описаны откровенно в прустовском ключе. Некоторой надуманностью и манерностью, к сожалению, отдает финал романа – дуэль на старинных пистолетах в Пушкинском доме, где Лёва работает и где остается на ночь дежурить.

В центре внимания Битова всегда внутренняя жизнь человека, человеческая психология, и потому основным героям всегда присуща интроспекция:

«Он подумал, что всё какая-то кошмарная, кромешная подтасовка, подмена всех желаний, чувств, мыслей, и там, где мы – он думал о себе во множественном числе – осознаем, что чего-то хотим, то уже и не хотим, а хотим лишь, пока не понимаем еще, что с нами происходит. Что желание – и не есть желание в том смысле, в котором можно рассказать о нем и изложить его, а что-то вовсе другое. Что желание теряется где-то на полдороге и чуть ли не при первом шаге».

Даже общественные явления он стремится понять прежде всего с их психологической стороны:

«Нынешняя система образования – более серьезная вещь, чем я думал. Я просто думал – хамская и невежественная. Но ведь нет! Попробуй, научи человека не собственно пониманию, а представлению о том, что он понимает и разбирается в происходящем – это потрясающий педагогический феномен!»

Этот примат внутреннего над внешним приводит Битова к утверждению того, что реально только внутреннее, что реально существует не «реальность», а представление о реальности, ее образ (один из рассказов Битова так и называется – «Образ»). И поэтому размышления Битова о природе литературы естественно перерастают в размышления о познавательных возможностях вообще как таковых. Всё оказывается зыбким, непознанным, неразгаданным, притягательно таинственным и изменчивым. Изменчивы мы сами, изменчиво всё вокруг, изменчиво даже прошлое:

«До чего же переменчиво прошлое! Казалось бы, я сам меняюсь, переменился, можно сказать, взгляд. Но это всё оттенки, не существенность – прошлое, неподвижное по фактам, остыло навсегда, в позах непоправимости замерли там люди, прошедшие в моей жизни. Но нет! Не только один лишь взгляд, само прошлое изменилось. Совсем другие люди населили его. <…> Господи! Мимо каких друзей и каких возлюбленных прошел я не заметив, а теперь разглядываю там и приближаю. <…> Вот человек, которого в моей-то жизни будто и вовсе не было. Однако вдруг сейчас его стало много больше тех, с кем я было проводил годы и время. <…> Этот человек возвращает меня в то время, на котором застрял, и я различаю там фигуру, которой как-то не придал значения в то время или еще не был способен придать. Но сейчас он более отчетлив, чем был тогда, хотя его давно уже нет».

Большое влияние оказал на Битова Владимир Набоков. Набоковскую изящную законченность фразы, эстетское любование словом, чувство слова, сочность определения, красочность эпитета, рельефную выпуклость описания – всё это мы находим и у Битова.

«Взгляд его метался рассеянно и скользко и всё время как-то умудрялся обогнать Лёву, не попасть в глаза, и Лёве показалось, что взгляд этот оставляет как бы вьющийся по комнате след, цвета белка, резиновый жгут. <… > В самом углу прислонена была раскладушка, сложная, как сороконожка. <…> то, что она все-таки раскладывалась, было каким-то детским чудом: когда из охапки палок вдруг растягивалось гармошкой многоногое, ажурное, как арочный мост, трепетное и шаткое, как костер, сооружение, а на него натягивался, на палках и крючочках, некий киплинговский брезент, состоящий из заплат, над старательностью которых расплакалась бы любая вдова».

Но с Набоковым Битов смог познакомиться лишь нелегально, через самиздат, и здесь, в который уже раз, мы снова сталкиваемся с феноменом, которому надо было бы уделить особое место и которому мы посвящаем следующую главу.

VI. Ожившие тени

Как уже не раз указывалось, самиздат – это не только подпольная сегодняшняя русская литература. Самиздатом распространяются книги некоторых зарубежных авторов, неизданные в СССР, например роман Артура Кестлера «Тьма в полдень» или «Скотский хутор» и «1984 год» Джорджа Орвелла. Причем существуют даже два перевода «1984 года»: один сделан кем-то бескорыстно, анонимно и тайно в Москве, другой – за границей. Мог ли Орвелл предположить, что еще до наступления 1984 года его книги будут переписываться вручную и читаться украдкой с риском угодить в тюрьму?!

Циркулируют в самиздате некоторые книги Сартра, Камю, Кафки, Музиля, Джойса, а также книги русских писателей, оказавшихся в эмиграции: Владимира Набокова, Алексея Ремизова, Евгения Замятина, Михаила Осоргина, Марка Алданова, Федора Степуна, Бориса Зайцева, Ивана Шмелева, проза и поэзия Марины Цветаевой и даже некоторые работы Ивана Бунина, неизданные в СССР («Окаянные дни», некоторые рассказы и куски романа «Жизнь Арсеньева», вычеркнутые советской цензурой).

Но наибольший интерес вызывают произведения замечательных русских писателей, живших в послереволюционные годы, имевших еще живую связь с предшествовавшей им русской литературой и являвших собой ее продолжение и развитие: Андрея Платонова, Бориса Пильняка, Исаака Бабеля, Михаила Зощенко, Осипа Мандельштама, Михаила Булгакова. Судьба этих писателей и их книг трагична и удивительна. После удушения русской литературы, свершившегося в конце двадцатых – начале тридцатых годов, одни расплатились жизнью, другие, загнанные в подполье, писали «в стол» безо всякой надежды когда-либо напечатать свои книги (или замолкали вовсе, как Юрий Олеша).

Проходили десятилетия, имена их исчезали даже из литературоведческих статей, упоминать их было запрещено, книги их были сожжены, выросло целое поколение, которое никогда ничего даже не слышало о них, и вдруг произошло невероятное: умершие и заживо погребенные стали оживать, сожженные книги восстали из пепла, чудом сохранившиеся неизданные рукописи (сохраненные немногими самоотверженными людьми, прятавшими их, рискуя собственной жизнью) начали размножаться и растекаться по стране. Свершилось поистине чудо воскресения.

Интерес читателей к этим заново открытым сокровищам русской литературы был столь велик, что официальные советские издательства были вынуждены тоже кое-что издать

– отчасти для того, чтобы создать впечатление либерализации советской общественной жизни (что речь идет именно о создании иллюзии либерализации, показывает тот факт, что недавно изданные книги М. Булгакова, О. Мандельштама, А. Ахматовой не могут купить советские люди – за исключением немногих наиболее лояльных членов Союза писателей,

– но их может легко купить любой иностранец либо в специальном магазине в Москве, либо выписав из-за границы через советскую экспортную организацию «Международная книга»), отчасти же для того, чтобы, сделав общедоступными некоторые из этих книг, отвлечь внимание от других, более опасных, циркулирующих в самиздате.

Так, спустя несколько десятилетий после написания был опубликован наконец роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» с цензурными купюрами (и купюры эти, отдельно собранные, стали распространяться в самиздате), но так и не были изданы его повесть «Собачье сердце» и пьесы «Зойкина квартира», «Багровый остров», «Адам и Ева», «Батум», они стали циркулировать в самиздате вместе с «Дьяволиадой» и «Роковыми яйцами», которые хотя и были изданы в 20-х годах, но стали уже библиографической редкостью, как, впрочем, и большинство книг того времени, которые были бы совершенно недоступны сегодняшнему читателю, если б не самиздат. Распространяются в самиздате запретный «Реквием» и «Поэма без героя» Анны Ахматовой[114], некоторые неизданные рассказы И. Бабеля, Б. Пильняка, Д. Хармса, роман Е. Замятина «Мы», повесть М. Зощенко «Перед восходом солнца», многие неизданные стихи О. Мандельштама, А. Ахматовой, Н. Гумилева, Б. Пастернака, М. Цветаевой, повести А. Платонова «Котлован», «Ювенильное море», пьесы «Шарманка», «Четырнадцать красных избушек», ряд рассказов и роман «Чевенгур», проза М. Цветаевой, Б. Пастернака и О. Мандельштама и даже книга «первого пролетарского писателя», «буревестника революции» М. Горького – «Несвоевременные мысли».

Влияние этих писателей сегодня в России огромно, вчитываясь в их книги, сегодняшняя молодежь старается восстановить порванную связь с русской культурой прошлого, приобщиться к утраченным ценностям, вновь подняться на завоеванные однажды высоты духа. И из всех, пожалуй, пользуется самой большой популярностью и оказывает самое большое влияние Андрей Платонов[115], лишь сегодня, наконец, по заслугам оцененный и признанный, хотя значительная часть его творчества остается не изданной в СССР, и ознакомиться с ней можно лишь в самиздате (а рукопись повести «Путешествие в человечество» утрачена навсегда).

Всякого, кто впервые открывает книгу А. Платонова, уже через несколько строк охватывает недоумение: кто это – чудак или гений? И чем дальше углубляешься в чтение, тем больше растет изумление, словно вступаешь в доселе неведомый и ни на что непохожий мир, загадочность этого писателя делается всё мучительнее и тревожнее. Во всей русской литературе, пожалуй, один лишь Гоголь стоит перед нами такой никем не разгаданной до конца загадкой.

Огромность Андрея Платонова (1899–1951) как писателя очевидна и бесспорна, это один из самых выдающихся русских писателей XX века, но творчество его полно противоречий, а сам его микрокосм, своеобразный, причудливый, странный мир его книг, исполнен глубокой тайны и загадочной значительности. Но если для нас, русских, Платонов велик и загадочен, то для иностранцев он, видимо, просто непонятен. Почти все западные исследователи современной русской литературы уделяют Платонову лишь несколько строк в перечислении, среди прочих авторов, тогда как писателям незначительным и даже просто ничтожным отводится по многу страниц. Л о Гатто, например, в своей «Истории русско-советской литературы» лишь вскользь упоминает Платонова как автора хроники «Впрок» (которая названа почему-то романом) и нескольких рассказов военного времени – самого слабого и незначительного из всего, что написано Платоновым[116]. Бледность и скучное убожество этих последних платоновских рассказов удивительно контрастирует с обычно яркой, сочной плотью прозы Платонова, можно подумать, что ему не хватило профессионализма для того, чтобы овладеть чуждой ему темой (рассказы написаны, в общем-то, по обязанности, в бытность его военным корреспондентом), но в то же время он продемонстрировал уже раньше виртуозное мастерство на материале еще более далеком (историческая повесть «Епифанские шлюзы»).

Такое же впечатление непрофессионализма возникает поначалу и от языка Платонова, корявого, безграмотного языка самородка-самоучки, но при более внимательном чтении замечаешь, что неправильность речи нарочита и продумана, что оригинальный стиль его не так уж спонтанен, как кажется вначале, а тонко разработан, сознательно выработан, хотя в то же время спонтанная естественность и непроизвольность его творчества тоже не подлежит сомнению, так что истинность известного разделения искусства на «наивное» и рассудочное, проделанного в свое время романтиками и в ином обличии бытующего в литературной критике нашего времени, кажется, находит здесь свое опровержение, и приходит мысль о возможности синтеза, казалось, несовместимых начал.

За колоритной фольклорной фактурой угадывается глубоко запрятанное подлинное авторское «я» тонкого психолога и незаурядного мыслителя с цельной философской системой, продуманным мировоззрением и четкой шкалой ценностей. Из фольклорной платоновской стихии вырастает не просто колоритный народный быт, подобный причудливой лубочной картинке, но прорывается вдруг странный, даже химерический, порой сюрреалистический, чуть ли не бредовый образный строй, нелепый, но закономерный в своей странности, призванный не столько поражать и интриговать, сколько раскрывать необычную мировоззренческую концепцию автора. А концепцию эту понять не так просто: рядом с сердечным юмором, жизнелюбивой добротой, трогательной влюбленной ласковостью к каждому человеку, рядом с пантеистическим умилением перед каждым живым существом, каждой былинкой, каждым растением и даже камнем – странная жестокость, безжалостное, как бы отрешенное от мира спокойствие, равнодушие к гибели и смерти. Его герои, уставшие от жизни, часто тяготятся ею и почти жаждут смерти. Противоречива и судьба самого Платонова: сын революции, вышедший из народных низов, воевавший в рядах Красной армии, преданный революции и воспевавший ее, он был отвергнут этой революцией, подвергся гонениям и обреченный на молчание влачил полуголодное существование вне изгнавшего его общества. В его книгах – прославление коммунизма и одновременно злейшая сатира на коммунизм.

Косноязычная крестьянская речь, неправильная и смешная, поначалу просто забавляет. Вот наугад первые попавшиеся фразы: «Люди шли без чувства на лице, готовые неизбежно умереть в обиходе революции». «Из радио и прочего культурного материала мы слышим линию, а щупать нечего. А тут покоится вещество создания и целевая установка партии – маленький человек, предназначенный состоять всемирным элементом». Разыскивая профсоюзного начальника, Жачев («Котлован») приходит в театр: «Жачеву пришлось появиться на представлении, среди тьмы и внимания к каким-то мучающимся на сцене элементам, и громко потребовать Пашкина в буфет, останавливая действие искусства». Сам Платонов в одном месте («Сокровенный человек») говорит о своих персонажах: «Люди грубо выражались на каком-то самодельном языке, сразу обнажая задушевные мысли».

Но этот неправильный «самодельный» язык Платонова по своей выразительной силе не знает себе равных во всей современной русской литературе. Ломая грамматические правила, он по кратчайшей линии устремляется прямо к цели, одним скупым штрихом зримо, свежо являя нам то, на что другому литератору потребовалось бы несколько длинных периодов. В только что процитированной фразе Платонов двумя словами заменяет два придаточных предложения: «среди тьмы и внимания к каким-то мучающимся на сцене элементам» [курсив всюду мой. – Ю.М.].

Приглядываясь к неправильностям платоновского языка, замечаешь, что неправильности эти имеют свою закономерность. В основе их лежит нарушение привычных, устоявшихся логико-грамматических связей, соединение для краткости в одном понятии сразу двух, перемешивание, перепутывание отношений подчинения или последовательности и особенно часто – подмена объекта субъектом (что имеет, как мы увидим потом, глубокую философскую подоплеку):

«Слышен был наслаждающийся скрежет ногтей по закоснелой коже». «Она слышала храпящий сон сторожа». «Наше дело неутомимое». «Ощущал тот тревожный восторг, который имеют дети в ночном лесу: их страх делится пополам со сбывающимся любопытством». «Умные части (машины)». «Чистоплотные руки». «Похохотал умным голосом». «Шел на расправу покорными ногами». «Старик говорил недумающим, рассеянным голосом». «Ребенок гонится на непривычных, опасных ногах». «Грустно опустил свою укрощенную голову». «К нему кто-то громко постучал беспрекословной рукой».

Стихия народного языка, народного говора – питательная почва Платонова. Сын слесаря, сам тоже слесарь и машинист, получивший лишь техническое образование, Андрей Платонов знает просторечье как свой первый, родной язык, литературный же язык для него позднейшее приобретение, в отличие от большинства профессиональных писателей, для которых, наоборот, фольклорная стихия – это предмет исследований. Но когда в речи Платонова корявость и неумелость прорывается как рудиментарный остаток его материнского языка, а где эта шершавость и неправильность умышленна? Понять это очень трудно. Ясно, что язык не выдумывается нарочно, у всех новаторов языка неизбежно бывает что-то искусственное, надуманное, натужное, и если Платонову удалось создать свой оригинальный, неповторимый, колоритный язык, не значит ли это, что он, двигаясь в родной ему фольклорной стихии и ища ярких выразительных средств, интуитивно имитировал в создаваемых им формах простонародные обороты, сам, быть может, до конца не сознавая механику этого процесса?

Необычность, странность не всегда – синоним выразительности. Но выразительное всегда необычно. Принцип «отстранения» у Платонова присутствует во всем, всюду и постоянно. Даже самые обычные вещи говорит он необычно: «Поезд робко прекратил движение» (вместо обычного – остановился). «На вокзале сидели на полу и надеялись на поезд» (вместо обычного – ждали). «Японец прекратил беспокойство Копёнкина» (вместо обычного – успокоил).

Однако странность, необычность служит не просто большей выразительности, странностью пронизана вся структура произведений Платонова, и корни ее лежат гораздо глубже. В первой же строке «Сокровенного человека» мы узнаем, что «Фома Пухов на гробе жены вареную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки». К раненому Дванову («Чевенгур») подошел стрелявший в него анархист, «попробовал Дванова за лоб: тепел ли он еще? Рука была большая и горячая. Дванову не хотелось, чтоб эта рука скоро оторвалась от него, и он положил на нее свою ласкающуюся ладонь». Тот же Дванов ради любви к своей девушке Соне овладевает случайно встретившейся ему женщиной – вдовой: «Вы – сестры, – сказал Дванов с нежностью ясного воспоминания, с необходимостью сделать благо для Сони через ее сестру. Сам Дванов не чувствовал ни радости, ни полного забвения». Отец же Дванова утопился из любопытства: бездна, смерть притягивали его своей неизвестностью и ему захотелось «пожить в смерти». Сербинов овладевает двановской Соней на свежей могиле только что похороненной им матери. Действительно, возникает такое чувство, как у Чагатаева («Джан»): «Всё было странно для него в этом существующем мире, сделанном как будто для краткой насмешливой игры. Но эта нарочная игра затянулась надолго, на вечность, и смеяться никто уже не хочет, не может». Поставленный в почетный караул подле двух убитых в деревне рабочих, Козлова и Сафронова, Чиклин («Котлован») поговорил с ними вслух, как с живыми, а затем «лег спать под общее знамя между Козловым и Сафроновым, потому что мертвые – это тоже люди».

Все эти странности у Платонова – не причудливая игра обильной художественной фантазии, они неотъемлемая характерная черта платоновского микрокосма, его миросозерцания, его философии. Всё творчество Платонова насквозь философично. Его герои философствуют, ищут смысла жизни. Поиском смысла заняты Вощев и Прушевский в «Котловане», Дванов и Сербинов в «Чевенгуре», их поиски – основной стержень этих двух наиболее значительных произведений Платонова. Вообще же, мы никогда не видим героев Платонова в семейном кругу, в уюте собственного дома, но всегда в поисках, в движении, в странствиях, на природе или в убогой избушке, служащей скорее временным пристанищем, логовищем, нежели домом. Беспокойные, неудовлетворенные, неприкаянные, неустроенные, они постоянно куда-то стремятся, часто тоскуют, «проживая жизнь как ненужную», и почти о каждом из них можно сказать, как о крестьянине из рассказа «Записки потомка»: «Это был уже пожилой мужик, однако его надо было постоянно удерживать от немедленного начала кругосветного путешествия».

Ищущие герои Платонова – лишь одна из ипостасей философски углубленного, задумчивого авторского «я». Это пристальное авторское око с напряженным вниманием приглядывается ко всему: к природе, к животным, к человеческому лицу и жесту. С удивительной точностью и проникновением Платонов передает душевные движения, психологические состояния человека.

Однако, если мы внимательнее присмотримся к психологизму Платонова, то увидим, что психологизм этот не индивидуализирован, безличен, как бы философски обобщен: Платонов показывает нам не психологию отдельного конкретного человека, а человеческую психологию как таковую, скорее психологическую ситуацию, нежели индивидуализированное психологическое переживание, скорее некий человеческий тип, нежели конкретный характер. Эта укрупненность плана, обобщенность соответствует медлительно-раздумчивому эпическому платоновскому повествованию, и сама эта эпичность – результат своеобразной философии Платонова, его понимания человеческого общества и отдельного человека, его места в мире, в природе и в обществе, его связи со вселенной.

Психологические штрихи точны, но применимы почти ко всякому человеку в определенной ситуации. «Сербинов сидел с тем кратким счастьем жизни, которым нельзя пользоваться – оно всё время уменьшается». Слова: «с тем счастьем» – подчеркивают, что это ощущение распространенное, общеизвестное, а не лично Сербинову присущее. Это наблюдение над человеческой душой как таковой, над различными психологическими движениями. «Соседний старик [даже неизвестно, кто такой, просто старик в постоялом доме. – Ю. М.\ хотя и спал, но ум у него работал от старости сквозь сон». Так же сказано о старости вообще: «В избе пахло чистотою сухой старости, которая уже не потеет и не пачкает вещей следами взволнованного тела».

То же самое можно сказать о платоновском портрете. Портрет всегда очерчен обще, не индивидуализирован, но тем не менее выразителен и ясен. И как правило, портрет всегда тоже философизирован, подан в раздумчивом его созерцании. «Там [на фотографии] был изображен человек лет двадцати пяти – с запавшими, словно мертвыми глазами, похожими на усталых сторожей. Сербинову показалось, что этот человек думает две мысли сразу и в обеих не находит утешения, – поэтому такое лицо не имеет остановки в покое и не запоминается».

Так же дается и пейзаж: скупым штрихом, но внимательным осмысливающим взором. Особенно внимательно и любовно присматривается Платонов к животным, к птицам, рисуя их, как людей, как человеческих братьев, живущих в единой большой семье живых существ. Он наделяет их человеческой психологией и человеческим разумом. «Какое-то далекое, небольшое животное кротко заскулило в своем укрытии; должно быть, оно дрожало там от испуга собственного существования, не смея предаться радости своего сердца перед прелестью мира, боясь воспользоваться редким и кратким случаем нечаянной жизни, потому что его могут обнаружить и съесть безмолвные хищники». Но в то же время нередко со спокойной жестокостью описывает Платонов человеческую смерть, убийства, кровавые сцены. Это спокойное равнодушие к смерти становится объяснимым и понятным, лишь когда поймешь философию Платонова, когда проникнешься ее духом.

Антропоморфизмом проникнуты также и описания неживой природы – растений, земли, воды и даже звезд. Вся вселенная близка человеку, составляет одно целое, целое, в котором главное – человек. «Цветы походили на печальные предсмертные глаза детей: они знали, что их порвут потные бабы». «Если б не братские терпеливые травы, похожие на несчастных людей, степь была бы неприемлемой». «Солнце с индивидуальной внимательностью осветило худую спину японца». «Копёнкин щупал воду и думал: тоже течет себе куда-то – где ей хорошо!» «Вещество одинаковое: что я, что звезда, – думал Яков Титыч».

Мироощущение Платонова трудно понять сразу, тем более это трудно тому, кто не знаком с философией Н.Ф. Федорова (1828–1903), отпечаток которой лежит на всех произведениях Платонова, философией столь же необычной и причудливой, как и книги Платонова.

Еще сто лет назад Федоров задумывался над проблемами, которые только сегодня стали актуальными для мира, над проблемами экологии, народонаселения, освоения космоса и т. п. В своей «философии общего дела» Федоров старался ответить на вопрос: как можно улучшить и перестроить жизнь, удалить вражду и все несчастья человеческого существования. Он считал, что для этого нужно прежде всего изменить не отношения между людьми, а отношение человека к природе и природы к человеку, причем под природой он понимал не только окружающий нас мир, но и инстинкты и подсознание человека. Федоров восставал против пассивного отношения к природе, против слепого фатализма современного человека. «Общим делом» всего человечества он называл активную деятельность всех, направленную на то, чтобы обеспечить всем здоровье и счастливое существование, чтобы устранить голод, болезни, несовершенства человеческого организма, старость и наконец самое смерть. Лишь тогда, когда будет достигнута эта цель, будут устранены причины зла и вражды между людьми, лишь тогда утвердится естественная основа морали и людского братства.

Федоров считал, что невозможно улучшить человеческую жизнь путем какой-либо перестройки общества, ибо корни зла лежат гораздо глубже, они – в самой природе, в неосмысленном, бессознательном характере природы. Человечество – уникальное явление во всей вселенной – должно уподобиться Самому Создателю и переделать мир, каждый отдельный человек должен жить не для себя и не для других (альтруизм), а для всех (братство); лишь добровольное объединение всех людей для общего дела может справиться с этой грандиозной задачей. Человечество должно преодолеть смерть, а также исполнить свой долг по отношению к умершим, воскресить их, но воскрешение это должно быть не чудом, а естественным результатом познания и преодоления слепой, умертвляющей силы природы. Человек должен научиться управлять всеми молекулами и атомами мира, чтобы рассеянное собрать, разложенное соединить, то есть сложить в тело отцов. Мораль должна распространиться на всю природу. Воскресить мертвых – значит отменить историю, эволюцию, прогресс, процесс становления и умирания, ибо вся история до сих пор – это взаимоуничтожение. Земля, поглотившая столько поколений, управляемая знанием и сыновней любовью, начнет отдавать тех, кого она поглотила. Это будет полной победой над временем и пространством. Человек, познав материю и скрытые в ней силы, перестроив свое тело, воскресив мертвых, начнет заселять звездные миры, которые не будут уже больше, как сегодня, глядеть на нас издали бездушно, холодно, загадочно и враждебно.

Если у Достоевского центральный пункт – страдание человека, невозможность примириться с миром, где страдают невинные, то у Платонова, как и у Федорова, – это невозможность примириться с миром, в котором умирают, неприятие смерти и слепой бессмысленности мира. Тоска человека в этом неустроенном мире («Лучше б я комаром родился: у него судьба быстротечна, – полагал Вощев») передана Платоновым с изумительной силой, она ощущается в атмосфере его книг, в тягучем, задумчивом ритме его прозы, в отсутствии сюжетности. Динамично построенный сюжет создает иллюзию целенаправленности существования и придает ему искусственный смысл, тогда как ослабление сюжетных связей и вдумчивая, созерцательная погруженность в фактуру бытия выявляет подлинный его характер, его мертвящую бессмыслицу.

Вдумчивое, философское отношение к жизни характерно для всех героев Платонова (некоторые критики склонны даже рассматривать, например, «Чевенгур» как философский роман идей, где каждый персонаж является носителем и олицетворением определенной идеи). Даже когда они заняты простым физическим трудом, ничего общего с какими-либо интеллектуальными проблемами не имеющим, они находят пищу для глубоких размышлений. Например, простой стрелочник в рассказе «Среди животных и растений» «подымал на пути после прохода поезда какую-то вещь и долго смотрел на нее и вникал в ее значение. Затем он воображал человека, которому эта вещь принадлежала… Благодаря пустой папиросной коробке, ключу для консервных банок или комку ваты, ему приходилось думать о характере, лице и даже о цели жизни того человека, который только что миновал его в поезде».

«Общая грусть жизни» и «тоска тщетности» делает многих героев Платонова пессимистами; созерцая этот неустроенный, «сделанный будто для краткой насмешливой игры» мир, «спрятавший в своей темноте истину всего существования», они отчаиваются и жаждут смерти или живут, «терпя жизнь лишь из жалости к ней самой, несчастной», как метко сказано в одном месте самим Платоновым («Из генерального сочинения»).

Платонов очень далек от того, чтобы давать готовые рецепты решения жизненных проблем, и в то время как философия Федорова исполнена оптимизма и энергичного миссионерского духа, многие книги Платонова оставляют впечатление мрачной безысходности. Вощев, обретший было в конце повести смысл существования, повергается снова в отчаяние смертью девочки Насти. «Зачем ему теперь нужен смысл жизни и истина всемирного происхождения, если нет маленького, верного человека, в котором истина стала бы радостью и движением?» И построивших у себя в городе коммунизм чевенгурцев приводит в сомнение смерть мальчика: действительно ли это у них коммунизм? У Достоевского слезы невинного ребеночка ставят под сомнение мировую гармонию, у Платонова смерть ребенка говорит о неприемлемости и бессмысленности этого мира, в котором господствует смерть и слепые силы (природы и человеческих страстей).

Здесь же – философское обоснование неправильности платоновского языка: нарушения грамматических норм разрушают иллюзорную осмысленность мира, а слияния разноплановых элементов, перестановки, при которых субъект и объект меняются местами, дают почувствовать взаимосвязанность всего в мире, глубоко скрытую и долженствующую проявиться в будущем братскую общность человека и природы. Отсюда же и очеловечение зверей, птиц, растений, земли, воды, ветра, звезд. «Вощев подобрал высохший лист… – Ты не имел смысла жизни, – со скупостью сочувствия полагал Вощев, – лежи здесь, я узнаю, за что ты жил и погиб. Раз ты никому не нужен и валяешься среди всего мира, то я тебя буду хранить и помнить». Много таких мертвых, потерянных, ненужных предметов сложил уже Вощев в свой мешок, «куда он собирал для памяти и отмщения всякую безвестность», «всякую несчастную мелочь природы, как документы беспланового создания мира, как факты меланхолии любого живущего дыхания». Понятна в таком контексте и странная речь мужика: «Я под кленом дубравным у себя на дворе, под могучее дерево лягу. Я уж там и ямку под корнем себе уготовил, – умру, пойдет моя кровь соком по стволу, высоко взойдет!» А бредовое, на первый взгляд, заявление чевенгурского коммуниста, оказывается, исполнено скрытого смысла: «Скот мы тоже скоро распустим по природе, он тоже почти человек: просто от векового угнетения скотина отстала от человека. А ей человеком тоже быть охота!» И далее: «Лопух тоже хочет коммунизма».

Отсюда же – и странное отношение к смерти и к мертвым. Если помнить о философии Федорова, то не таким уж диким и странным кажется намерение Захара Павловича («Чевенгур») через каждые десять лет откапывать сына из могилы, «чтобы видеть его и чувствовать себя вместе с ним». Культ отцов, любовь к мертвым, чувство своей вины перед ними и своего долга, с одной стороны, и отсутствие страха смерти у платоновских героев, встречающих смерть спокойно, равнодушно, вяло и часто даже охотно, с другой стороны, – имеют своим источником одну и ту же предпосылку: если смерть неизбежна, то жизнь бессмысленна и не нужна, умереть немного раньше или немного позже – не имеет никакого значения, если же смерть можно побороть, то это должно быть всеобщим завоеванием живых и мертвых, мертвые представляются как несчастные, обиженные и даже страдающие.

Смерть можно принять лишь как временное расставание с братьями по человечеству, иначе она невыносима. «Смерть действовала с таким спокойствием, что вера в научное воскресение мертвых, казалось, не имела ошибки. Тогда выходило, что люди умерли не навсегда, а лишь на долгое, глухое время» («Сокровенный человек»). Иногда любовь к мертвым, чувство виновности перед ними берут верх над любовью к жизни, тем более что выхода из порочного круга – рождение-смерть – пока не предвидится, и тогда человек добровольно уходит к мертвым, чтоб разделить их участь, как уходит на дно озера вслед за своим отцом Дванов в конце романа «Чевенгур».

Но не все герои Платонова таковы, многие из них одержимы желанием немедленно переделать мир и всю жизнь свою самозабвенно посвящают борьбе за такую перестройку, как, например, Копёнкин, странствующий рыцарь революции, разъезжающий на своем коне по прозвищу Пролетарская Сила с зашитым в шапке портретом своей дамы – Розы Люксембург – и сокрушающий всюду остатки контрреволюции.

Здесь мы подходим к основной теме творчества Платонова – теме революции. Революция для Платонова – начало новой жизни, новой эры, он понимает ее не только в социально-политическом смысле, а широко, космически, в духе Федорова, как начало общего дела человечества по улучшению мира.

Несправедливость старого общества связана у Платонова с несправедливостью слепой, бездушной природы и смерти. «Чагатаев знал, что всякая эксплуатация человека начинается с искажения, с приспособления его души к смерти». Революция понимается как завершение и конец истории. Чепурный, ударным порядком учредивший в городе Чевенгуре коммунизм, заявляет: «Теперь, братец ты мой, путей нету – люди доехали в коммунизм жизни… история уже кончилась, а ты и не заметил». Дальше остается лишь решить задачу воскрешения мертвых: «Он [Пухов] находил необходимым научное воскрешение мертвых, чтобы ничто напрасно не пропадало и осуществилась кровная справедливость. Когда умерла его жена… Пухова сразу прижгла эта мрачная неправда и противозаконность события. Он тогда же почуял, куда и на какой конец света идут все революции и всякое людское беспокойство» («Сокровенный человек»). Затем – преображение природы («лопух тоже хочет коммунизма»). Нередко Платонов говорит о революции в терминах христианства: «сочельник коммунизма», «искупление в коммунизме», «коммунизм – светопреставление». И наконец – как последнее свершение – подчинение всей вселенной, ее обживание. «Эти люди, – говорил Дванов про бандитов [анархистов], – хотят потушить зарю, но заря не свеча, а великое небо, где на далеких тайных звездах скрыто благородное и могучее будущее потомков человечества. Ибо несомненно – после завоевания земного шара – наступит час судьбы всей вселенной, настанет момент страшного суда человека над ней».

В такой грандиозной революции неизбежные насилия и жестокости понимаются как вполне закономерные, необходимые и естественные явления. «Трава растет, тоже разрушает почву: революция – насильная штука и сила природы», – говорит Дванов. С удивительным спокойствием и бессердечным равнодушием отец говорит вернувшемуся с гражданской войны сыну: «Ну как там буржуи и кадеты?.. Всех их побили иль еще маленько осталось?.. Все-таки ведь целый класс умертвили, это большая работа была» («Река Потудань»). Как скучной, утомительной работой, занят убийством врагов социализма и Копёнкин, он убивает спокойно, равнодушно, без злобы и ненависти, «он убивал с тем будничным тщательным усердием, с каким баба полет просо».

Отдельный человек ценен лишь как сознательный член людского братства, и для достижения этого братства можно и нужно убивать тех, кто мешает наступлению этого светлого будущего, не щадя при этом и своей собственной жизни, не дорожа ею. «Бояться гибнуть – это буржуазный дух, это индивидуальная роскошь» («Впрок»). Поэтому-то и вдаваться в описания конкретного человека, присматриваться к мелким подробностям его облика и душевного склада – слишком ничтожное занятие для Платонова. В этом он верный сын своего времени, своей революции и своего класса, если угодно, ибо подобное отношение к отдельной человеческой личности характерно не столько для умонастроения той эпохи, но и для простого народа вообще как такового.

Но такое широкое понимание революции, разумеется, не было созвучно делам и идеям деятелей социалистического государства. Платонову большевики могли бы ответить примерно так, как отвечают они, «злостно улыбаясь», его герою Пухову, рассуждающему о научном воскрешении мертвых: «У тебя дюже масштаб велик, Пухов; наше дело мельче, но серьезней». И тут возникает самый спорный вопрос: является ли расхождение Платонова с советской властью лишь недоразумением или же оно вызвано, действительно, разочарованием Платонова в революции и отходом от нее?

После появления в 1929 году в журнале «Октябрь» рассказа «Усомнившийся Макар» Платонова подвергают яростной критике, а после публикации в «Красной нови» крестьянской хроники «Впрок» в 1931 году Платонову почти совсем запрещают печататься. Его самые крупные и самые значительные произведения – повесть «Котлован» (1930 г.) и роман «Чевенгур» (1929 г.) оказываются неприемлемыми для советской печати и находятся под запретом в Советском Союзе до сегодняшнего дня. Советская цензура усматривает в них сатиру на коммунизм, но так ли это на самом деле?

Платонов, действительно, проявил себя как писатель, наделенный огромным сатирическим талантом и редким остроумием. Его повесть «Город Градов» – блестящая сатира на новый правящий класс, на советскую бюрократию, на тех, кто наделен «административным инстинктом» и призван руководить несознательными массами. Почти во всех других его произведениях встречаются гротескно-сатирические эпизоды, комические ситуации и персонажи. Ирония Платонова – это не остроумное порхание по поверхности Ильфа и Петрова и не едкая насмешливость Зощенко, его сатира достигает поистине щедринского размаха и глубины. Но разочаровался ли Платонов в революции или же он критикует лишь уродства людей, незаслуженно присвоивших себе роль носителей революции, и недостатки, быть может, неизбежные, при внедрении революции в жизнь? На этот вопрос нет прямого ответа. Произведения Платонова полифоничны, сложны, в них нет персонажей, которые были бы платоновским alter ego. Он позволяет им спорить, действовать в соответствии со своими убеждениями, волноваться, убивать друг друга, но сам, невидимый, остается в стороне.

Платонов рисует жуткую картину насильственной коллективизации: голод, насилия над крестьянами, абсурдность и бессмысленность этого насилия. Терроризированные, отчаявшиеся крестьяне живут в постоянном страхе и ненависти к новой насильственной власти. Удивителен образ запуганного, отчаявшегося мужика («Котлован»), который не только жил в страхе, но даже и «не быть боялся», чтоб смерть его не истолковали как враждебный контрреволюционный акт. Поистине щедринскими красками обрисован «Организационный Двор» в колхозе («Котлован»), этот концлагерь в миниатюре, которых в те годы было уже достаточно на русской земле: «Одни находились на Дворе за то, что впали в мелкое настроение сомнения, другие – что плакали во время бодрости и целовали колья на своем дворе, отходящие в обобществление, третьи – за что-нибудь прочее, и наконец один был старичок, явившийся на Организационный Двор самотеком, – это был сторож с кафельного завода: он шел куда-то сквозь, а его здесь приостановили, потому что у него имелось выражение чуждости на лице».

Но в конце повести, после того как приходит новая директива из центра о нежелательности перегибов и «переусердины» в проведении коллективизации (намек на знаменитую статью Сталина «Головокружение от успехов»), Чиклин убивает активиста, проводившего коллективизацию, и таким образом, справедливость торжествует хотя бы в условно-абстрактной форме.

С едким сарказмом изображаются общественные перетряски не только в деревне, но и в городе: принудительный труд, бессмысленные репрессии против «непролетарских элементов», алчность новых выскочек, рвущихся к власти, их нетерпимость и узколобая уверенность в своей правоте и непогрешимости. Растет сомнение в возможности насильственного, диктаторского устроения новой счастливой жизни, согласно заранее установленной «научной» теории. «Чепурный видел слишком много разнообразных людей, чтобы они могли следовать одному закону… наука только развивается, а чем кончится – неизвестно».

Председатель колхоза («Впрок») в колхозный устав наряду с посевной и уборочной кампанией записывает также и «едоцкую кампанию»: «Он угрюмо предвидел, что дальше жизнь пойдет еще хуже. По его выходило, что скоро людей придется административно кормить из ложек, будить по утрам и уговаривать прожить очередную обыденку». А в коммуне «Дружба бедняка» («Чевенгур») все уже так привыкли голосовать поднятием рук «одновременно и вертикально», что пришлось выделить одну девку для постоянного голосования против «для усложнения общей жизни».

И вот кажется, что это уже своим собственным голосом заговорил Платонов: «Все грехи общежития растут от вмешательства в него юных разумом мужей». «Явится еще кто-нибудь – расчешет в культяпной голове глупую выдумку и почнет дальше народ замертво класть! А это всё, чтоб одной правде все поверили». Не усомнился ли он, действительно, в правоте революции? Но вот они, самые симпатичные его герои – Копёнкин, Дванов, Чепурный, Пашинцев. Одержимые страстной жаждой новой жизни, недовольные медленным ходом истории и бюрократическим окаменением революции, они учреждают в уездном городе Чевенгуре коммунизм. Платонов смеется над их нелепыми преобразованиями и в то же время сочувствует им. Сочувствует бедному Пашинцеву, изгнанному из своего «революционного заповедника», где он хотел законсервировать революцию, сочувствует ему, когда он со слезами говорит: «Ты помнишь восемнадцатый и девятнадцатый год?.. Теперь уж ничего не будет… Всему конец: закон пошел, разница между людьми явилась – как будто какой черт на весах вешал человека… Возьми меня – разве ты сроду узнаешь, что тут дышит? – Пашинцев ударил себя по низкому черепу… – да тут, брат, всем пространствам место найдется. Также и у каждого. А надо мной властвовать хотят! Как ты всё это в целости поймешь? Говори – обман или нет? – Обман, – с простой душой согласился Копёнкин». (Ведь федоровское «общее дело» возможно, лишь когда оно действительно общее, то есть каждого, а не предписываемое и не направляемое извне.)

И конечно же, симпатичен председатель ревкома Чепурный, который «объезжая площадь уезда, убедился в личном уме каждого гражданина и упразднил административную помощь населению… Живой человек обучен своей судьбе еще в животе матери и не требует надзора». Он самоустранился. Исполком был распущен, так как «все уже было исполнено». Для того, чтобы учредить в Чевенгуре коммунизм, на городской площади собирают всю мелкую буржуазию и расстреливают ее, так как при живых еще «буржуях» коммунизм невозможен. Жуткая сцена расстрела полна двусмысленности. Исполнители и жертвы чуть ли не сотрудничают меж собой. В сцене этой не чувствуется ни осуждения, ни оправдания, Платонов отстраненно, отрешенно живописует ее, как стихийное явление, и непонятно, принимает ли он всё это как неизбежность классовой борьбы или отвергает как противоестественную бесчеловечность. Каждый волен прочесть ее и понять по-своему.

Чевенгурский самовольный коммунизм уничтожается карательным отрядом. Копёнкин, Пашинцев и другие гибнут в сражении, а Дванов отправляется в свои родные места и кончает с собой в том самом озере, в котором когда-то утопился его отец. Так заканчивается чевенгурская утопия, и конец ее с печалью описан Платоновым. Но сожалеет ли он о том, что чевенгурцы избрали такой нелепый утопичный путь, что они были так нетерпеливы и, не считаясь с обстоятельствами, спешили поскорее к коммунистическому раю, или же сама мечта о счастливой, бесконфликтной, безмятежной, безбедной жизни кажется ему утопией? Потому ли покончил с собой Дванов, что их попытка немедленно устроить новую жизнь не удалась, и, не желая больше ждать, предоставив другим исполнить эту задачу, он удалился к своему «мучающемуся» в смерти отцу? Или же его отчаяние гораздо глубже, универсальнее, безнадежнее? Воды озера сомкнулись над его головой и молча хранят тайну.

Влияние Платонова велико. Например, «Любимов» Синявского несомненно написан под влиянием «Чевенгура», и не без сознательной ассоциации с платоновским «Котлованом», возможно, сказано о позорном конце тихомировских преобразований в городе Любимове: «Мужик с угрюмым спокойствием, откровенно, у всех на виду, мочился в котлован с незаполненным бетонным фундаментом»[117].

Влияние Платонова – в духе, в подходе к жизненному материалу, в котором Платонов учит вскрывать глубинные пласты, но, конечно, и в языке. Сильное влияние Платонова ощущается в языке интересного самиздатовского прозаика Владимира Марамзина – то же стремление к лаконичной выразительности за счет грамматических неправильностей и необычного словоупотребления – а также в языке таких оригинальных молодых писателей, как Н. Боков и В. Губин. После Платонова нельзя уже писать как прежде, Платонов – это завоевание русской литературы, ее новый этап. Сегодняшний писатель поставлен в трудное положение, он не смеет уже опуститься ниже достигнутого однажды уровня.

VII. Сатира

Всякая тирания порождала всегда сатиру – как ответ мыслящих и не утративших внутреннего достоинства людей на насилие. В страшные годы сталинской диктатуры сатира приобрела единственную возможную в то время форму – форму передававшегося из уст в уста анекдота. Среди мрака и одичания лишь эти короткие остроумные анекдоты, как вспыхивающие искорки, свидетельствовали о том, что не всё еще умерло и кто-то живой есть там, в темноте.

Хорошо сказано об анекдотах у Синявского: «Лишь анекдот в недавние времена сохранял ту исключительную, спонтанную жизнестойкость, которая присуща искусству и знаменует что-то большее, чем свобода слова. Сколько на анекдот ни дави (за него в свое время давали и по пяти, и по десяти лет – “за язык”!), он от этих репрессий только набирается силы, причем – не силы злобы, но – юмора и просветления. Анекдоты в течение тридцатилетней ночи и до сих пор сияют, как звезды, в ночной черноте. Да еще доносилась с окраин России блатная песня. Два жанра русского фольклора пережили расцвет в двадцатом столетии – в самых безысходных условиях – и исполнили в некотором роде (когда ничего еще и не грезилось) миссию Самиздата, предполагающего ведь не один только факт публикации на пишущей машинке, но – и это важнее – идею преемственности, традиции, развития, когда один человек что-то скажет, напишет, а второй это сказанное подхватит и продолжит. Будущее русской литературы, если этому будущему суждено быть, вскормлено на анекдотах, подобно тому как Пушкин воспитался на нянюшкиных сказках. Анекдот в чистом виде демонстрирует чудо искусства, которому только на пользу дикость и ярость диктаторов…»[118].

И сегодня, в пору расцвета самиздата, анекдот продолжает свое неукротимое существование, только темы изменились. Раньше рассказывали анекдоты о Сталине, о колхозах, об

арестах и расстрелах (был даже анекдот об анекдоте: в тюремную камеру входит новичок. «За что посадили?» – спрашивают его заключенные. «За анекдот» – «Да ну! За какой? Расскажи!» Новичок рассказывает, и ему оформляют новое дело и дают дополнительный срок), сегодня же рассказывают анекдоты о Хрущеве, о Брежневе, о «растущем благосостоянии», о коммунизме, о марксизме и особенно много анекдотов о Ленине, целый цикл, так называемая «Лениниана», постоянно пополняемая.

Не могу удержаться от того, чтоб не пересказать здесь несколько.

На землю возвращается Карл Маркс и приходит на Московское телевидение с просьбой разрешить ему выступить. Ему отказывают: «у нас и так каждый день много передач о Марксе». Маркс настаивает, просит позволения сказать хоть несколько слов. Наконец ему уступают, но разрешают произнести лишь одну-единственную фразу. Маркс подходит к микрофону и говорит: «Пролетарии всех стран, простите меня!»

В магазин заходит старушка. Над пустыми полками лозунг: «Коммунизм – это изобилие!» Старушка вздыхает и говорит: «Ну ничего, голодуху пережили и изобилие тоже как-нибудь переживем».

Никсон и Брежнев совершают прогулку на вертолете в окрестностях Москвы. Брежнев кокетливо замечает: «Конечно, мы вас еще не догнали, но кое-чего все-таки достигли». Никсон (глядя на бараки и сараи с телевизионными антеннами на крышах): «Нет, господин Брежнев, вы не только догнали нас, но даже перегнали – у нас в свинюшниках еще телевизоры не установлены».

В родильный дом приходит комиссия, чтоб определить качество продукции. Все еврейские младенцы получают высшую оценку – отличное качество. Русские матери возмущены. Им отвечают: ведь еврейские младенцы идут на экспорт.

Брежнев говорит Косыгину: требуют, чтоб мы открыли границы, но боюсь, если мы позволим свободно выезжать, то в стране нас останется только двое. Косыгин спрашивает: «А второй кто?»

Если б собрать все анекдоты, то получилось бы много объемистых томов, и в томах этих нашли бы свое яркое отражение все сколько-нибудь значительные события и явления советской жизни, это была бы самая точная история советского государства. Николай Олин собрал некоторые, к сожалению далеко не лучшие, анекдоты в книжке «Говорит Радио Ереван» (Мюнхен: Логос, 1970).

Некоторые самиздатовские авторы обрабатывают это фольклорное творчество, пишут по мотивам анекдотов короткие рассказы. Таковы, например, два рассказа Н. Карагужина, помещенные в подпольном журнале «Феникс-66» – рассказ «Сталинская улыбка» о том, как Сталин велел арестовать жену своего личного секретаря Поскребышева и дал ему новую, и рассказ «Сталинское обаяние» о том, как молодая балерина на одном из приемов в Кремле была очарована Сталиным.

Подобных историй рассказывается множество, все они выдаются за достоверные, но степень их достоверности проверить, разумеется, невозможно. Впрочем, если почитать юбилейный сборник статей и воспоминаний о Сталине, выпущенный в 1940 году в честь его шестидесятилетия, особенно рассказ того самого Поскребышева или рассказ композитора А. Александрова, которые выглядят буквально как анекдоты (неспроста эта книга сегодня представляет собой исключительный раритет), то все эти истории выглядят вполне возможными и правдоподобными.

Близок к анекдоту жанр сатирической пародии. Большим успехом в России пользовалась, например, остроумная пародия известного литературного критика Зиновия Паперного «Чего же он кочет?» на роман сталиниста и ортодокса Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?» (1969 г.). Пародия эта стала поистине самиздатовским бестселлером и автор ее, Паперный, был исключен из партии. Кочетов в своем скандальном романе изобразил советскую оппозиционную интеллигенцию как сброд отщепенцев, предателей и мерзавцев, и даже итальянский коммунист Витторио Страда (в романе – Спада), долгое время живший в Москве, представлен как изменивший подлинному марксизму-ленинизму ренегат.

Паперный, остроумно пародируя казенный стиль Кочетова, зло высмеивает убожество и лживость этой книги, «более роялистской, чем сам король». Вторая остроумная пародия на эту книгу Кочетова – «Чего же ты хохочешь?» – приписывается С.С. Смирнову, она ходила в самиздате за подписью Смирнова, но скорее всего это всё же мистификация.

Не меньшим успехом пользовались и пародии-памфлеты Владимира Гусарова, особенно его памфлет «В защиту Фаддея Венедиктовича Булгарина», в котором пародируется аргументация и образ мышления советских ортодоксов и охранителей государственных интересов.

Сюда же следует отнести и памфлет Сугробова «Крепостная зависимость» о новом законе, по которому советским правительством берется огромный денежный выкуп с лиц, желающих эмигрировать из СССР.

Тонкой, умной иронии исполнена повесть Е. Кориной «Структуралисты», рассказывающая об убогой и удручающе бесплодной жизни советской академической интеллигенции. Мелочные интриги, смешные споры и склоки вокруг пустяковой статьи, борьба структуралистов и антиструктуралистов, которой заполнена вся жизнь этих «ученых мужей», – всё это оказывается пустым и ненужным, так как вопрос о том, печатать работу или не печатать, решают всё равно не они, а высшая партийная инстанция, которой подчинена вся жизнь и вся работа научной интеллигенции. В повести этой скорее не сатира, а мягкая ирония.

Напротив, с жестким сарказмом написана сатирическая пьеса «Мутное пятно». Автор этой пьесы, как сказано в предисловии, – старая большевичка Нинель Евлампиевна Скуфейчик, отдавшая всю жизнь делу строительства коммунизма в нашей стране. В преклонном возрасте, пенсионеркой, она решила совершить путешествие на Амур и во время этого путешествия исчезла. Воды Амура выбросили на китайскую территорию портфель с ее размокшими бумагами, среди них была и рукопись предлагаемой читателю «драмы с хорами и апофеозом». Остальные рукописи находятся в стадии расшифровки. Действующие лица пьесы: Климент (Клим) Онуфриевич, заслуженный писатель на заслуженном отдыхе; Петр Павлович, крупный советский инженер, отдыхающий без отрыва от производства; Джакомо Зверелли, американец итальянского происхождения; Леня Решетников, доктор физико-математических наук (на сцене не появляется); говорящая канарейка и хор из двадцати четырех мужчин в штатском. У абсолютно засекреченного физика Лени Решетникова Клим Онуфриевич и Петр Павлович хотят выкрасть (каждый со своими корыстными целями) чертежи некоего «плазмонового движителя», имеющего «государственное значение». Физик Леня настолько засекречен и так охраняется 24-мя кагебешниками в штатском, что не только увидеть его на сцене нельзя, но даже когда в темноте меж ним и женой Клима Онуфриевича происходит любовное свидание, едва Леня хочет сказать что-то, как кагебешники-хористы включают глушилки, и вой сирен покрывает голос Лени, ибо даже голос его засекречен и услышан быть не должен. В конце кагебешники арестовывают всех действующих лиц и всех приговаривают к расстрелу (говорящую канарейку, в частности, – за сионизм, скотоложество и за то, что «слишком много знает»). Джакомо же Зверелли оказывается не шпионом, а агентом КГБ и провокатором. Пьеса написана очень живо, динамично и полна откровенной издевки над нравами полицейского государства и над самой тайной полицией.

Большим успехом пользовалось сатирическое произведение – «Николай Николаевич. Мини-роман». Автор его известен в кругу московских литераторов, но по понятным причинам здесь его лучше не называть; в самиздате произведение циркулировало как анонимное[119]. Это роман-исповедь, от первого лица. В длинном монологе герой его, Николай Николаевич, повествует о своей жизни, обращаясь к некоему воображаемому собутыльнику. Язык героя весьма красочен, сдобрен крепким русским матом, автор продемонстрировал подлинное знание жаргона, на котором говорят сегодня русские «работяги». Николай Николаевич рассказывает о том, как в годы борьбы с «антимарксистской лженаукой» генетикой он работал донором в институте генетики, поставляя для медицинских опытов свою сперму. Разгром генетиков, наукообразная демагогия, политическая борьба поданы в таком необычном ракурсе: политика низводится до уровня порнографии, смешивается с непристойностью, похабщиной, осмеивается с таким сарказмом и таким остроумием, что нужно быть совершенно невосприимчивым к искусству человеком, чтобы за шокирующей скабрезностью не почувствовать смелого и оригинального приема. И это отличает «Минироман» от других подпольных произведении порно-сатирического жанра (как, например, «Приключения Октябрины»), которые оказываются уже вне литературы.

Несомненно, большим комедийным талантом обладает также и автор другой анонимной сатиры – «Смута новейшего времени, или Удивительные похождения Вани Чмотанова»[120]. Герой повествования, Ваня Чмотанов, удивительно похожий на Ленина, почти двойник, учился в хлебопекарном техникуме и работал на хлебозаводе. Желая поправить свое бедственное материальное положение, Ваня ежедневно выносил под платьем с завода дрожжи и продавал их. «Теплый запах дрожжей окружал Ваню, но отравленные самогоном вахтеры (они варили его “на конус” тут же, в своей будке, переделав электропечь “Чудесницу”) не слышали духа выносимого продукта. Однажды “Чудесница” сломалась. Вахтеры стояли трезвые и злые, и наивному обогащению Вани пришел конец»[121]. Ваню судят и отправляют в лагерь. Там он «проходит свои университеты» и, выйдя из лагеря, становится профессиональным вором. Однажды, щупая карманы провинциалов, стоящих в очереди к мавзолею Ленина, Ваня нечаянно и сам вместе с очередью заходит в мавзолей. Внезапно его осеняет блестящая идея – выкрасть голову Ленина и продать ее за границу. На следующий день, вооружившись среди прочего хирургической пилкой, Ваня прячется в мавзолее и ночью совершает кражу. Но, к его великому изумлению, пилка ему не понадобилась: голова сама отвалилась при первом же прикосновении от набитого толченой пробкой мешка-туловища; череп Ленина, слегка загримированный, со вставными деревянными глазами и гофрированными картонными ушами, оказывается непригодным для продажи. Между тем в Кремле начинается переполох, всю ночь заседает правительство, срочно вызывают актера Роберта Кривокорытова, не раз исполнявшего роль Ленина, и поручают ему временно лечь в мавзолее вместо Ленина, пока того будут реставрировать. Ему придется воссоздать на этот раз неживой образ «вечно живого». Кривокорытов, не удержавшись, чихает, лежа в саркофаге. В толпе разносится весть о том, что Ленин воскрес. Весть эта быстро облетает Москву и другие города, население надеется, что воскресший Ленин наведет порядок, прогонит бюрократов, повысит зарплату, улучшит снабжение продуктами и т. д. В Кремле начинается паника. К столице подтягиваются танковые дивизии.

«Генерал Глухих сразу разгадал маневр генерала Слепцова, двинувшего танки в столицу. “Ага! Вот тебе и хунта! Врешь, не проедешь!” – подумал он, но позвонил на всякий случай Слепцову.

– Что-то ты поехал, Григорий Борисыч? – медовым голосом спросил он.

– Генсек приказал, – уклончиво ответил Слепцов.

– А мне вот почему-то не приказал! – радостно засмеялся Глухих.

– Значит, не та фигура…

– Да? Ну, будь здоров, Григорий Борисыч».

Глухих выдвинул фланги и ударил на дивизию Слепцова (стр. 17). В сражении гибнут оба генерала. Между тем, в Ване Чмотанове толпа узнает воскресшего Ленина. В городе Волоколамске, где Ваня очутился после кражи, свергают местных правителей, и править городом начинает Ваня. Однако его тоже вскоре избивают разочарованные его правлением граждане, и, наконец, выловленный милиционером Ваня попадает в Кремль на конкурс ленинских двойников. Умерщвленного Ваню укладывают в саркофаг вместо Ленина, и успокоенные граждане снова дефилируют перед мавзолеем, умиленно созерцая дорогие черты «самого простого и гениального человека».

«Смута» написана с тонким пониманием психологии толпы, гротеск всё время остается в рамках правдоподобия; нравы общества обрисованы довольно рельефно и убедительно.

Говоря о сатире, нельзя не упомянуть талантливого писателя и критика Аркадия Белинкова. В буквальном смысле сатирическим может быть названо, пожалуй, лишь одно его небольшое произведение – «Печальная и трогательная поэма о взаимоотношениях Скорпиона и Жабы, или роман о государстве и обществе, несущихся к коммунизму»[122] (сатирическая сказка, напоминающая сказки Салтыкова-Щедрина, где под видом Скорпионов выведены сегодняшние правители России, а под видом Жабы – покорный, терпеливый и трудолюбивый народ). Однако и все другие книги Белинкова (а судьба их столь же трагична, как и судьба самого Белинкова) тоже проникнуты сарказмом, высоким и страстным негодованием, тем, что Константин Леонтьев, говоря о Щедрине, удачно назвал «гениальной бранчливостью».

Судьба А. Белинкова настолько драматична и эмблематична, что на ней следует остановиться подробнее. В 1944 году двадцатидвухлетний Белинков был арестован за написание романа (признанного антисоветским) и после 22-месячного следствия, во время которого он подвергался пыткам, был приговорен к расстрелу (а роман был уничтожен). Смертный приговор заменили затем лагерем. После восьми лет лагерей, за два месяца до освобождения новый приговор: 25 лет лагерей за три книги, написанные в лагере, которые Белинков пытался передать на волю и которые, разумеется, тоже были уничтожены. Освобожденный осенью 1956 года (но не реабилитированный), Белинков начинает читать лекции в Литературном институте в Москве, и в 1960 году по недосмотру цензуры в московском издательстве «Советский писатель» выходит его книга «Юрий Тынянов».

Недосмотр вполне объясним: в книге ничего не говорится о советском обществе, а лишь об исторических романах Ю.

Тынянова и о прошлом России, которому эти романы посвящены. Но завуалированный подтекст книги Белинкова оказался настолько доходчив, что это литературоведческое исследование получило вдруг славу совершенно необычную для такого рода книг. Ободренный этим Белинков свою новую книгу – «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша» – пишет уже как «литературоведческий роман». Однако этой книге не удается пройти сквозь цензурные сети, она становится достоянием самиздата. Лишь два небольших отрывка с хвалебным предисловием К. Чуковского были напечатаны в далекой провинции журналом «Байкал» в 1968 году, но сразу же последовали разгромные статьи в «Литературной газете» и дальнейшая публикация отрывков была запрещена.

В этом своем «литературоведческом романе» Белинков, как точно отметил К. Чуковский, сочетает «строгую научность с блестящим артистизмом». Судьба замечательного писателя Юрия Олеши, не сумевшего сохранить свою личность в условиях тоталитарной диктатуры, служит Белинкову материалом, на котором он с поразительным проникновением в психологию творчества и поистине философской глубиной обобщения развертывает картину мучительной жизни советского интеллигента. В этой книге ирония Белинкова достигает подлинного великолепия, это именно ирония, не гротеск, не гипербола, не сарказм, а тонкая ирония, дающаяся едва заметным поворотом фразы, интонацией и еще чем-то таким, что неопределимо словами, но что живо ощущается, как результат некоего удивительного и необъяснимого искусства. В 1968 году Белинкову удалось бежать за границу и даже вывезти свои неопубликованные рукописи (оставленное им перед отъездом из Москвы письмо Союзу советских писателей уже цитировалось нами ранее). На Западе Белинков задумывает издавать журнал «Новый колокол» (по примеру герценовского), но надорванное непосильными испытаниями сердце отказывает, и Белинков умирает еще до выхода первого номера. Надо надеяться, что оставшиеся рукописи писателя будут наконец опубликованы на Западе.

VIII. Правдоискания

Основная причина, породившая самиздат, – это, конечно, невозможность сказать правду в официальной печати, стремление коснуться запретных тем, рассказать о выстраданном опыте, высказать собственные умозаключения, не совпадающие с официальной и общеобязательной точкой зрения. И среди всех запретных тем самая волнующая и самая притягательная – это, конечно, тема массового террора, лагерная тема. Раскрытие этой темы у всех связано с именем Александра Солженицына, несомненно, выразившего ее с наибольшей силой и наибольшей глубиной проникновения, но до Солженицына и одновременно с ним на эту тему писали книги и другие самиздатовские авторы, в основном, конечно, мемуары, но некоторые – также и художественные произведения, достойные упоминания.

В официальной литературе лагерная тема мелькнула ненадолго и поднята она была боязливо, робко, неискренне. Собственно, появилось лишь одно-единственное произведение, ставившее эту тему открыто и честно – повесть «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, напечатанная по личному разрешению самого Хрущева, занятого в тот момент борьбой со своими противниками на верхах и проводившего эту борьбу за власть под лозунгом антисталинизма.

Все же другие авторы, затрагивавшие эту тему, обязательно должны были указывать, что лагеря и террор были следствием ошибок одного лишь Сталина и что в то время, как Сталин ошибался, весь народ и партия (среди лагерей и застенков МГБ) продолжали неуклонно строить коммунизм, охваченные энтузиазмом и верой в непогрешимость марксизма-ленинизма. Этот абсурдный тезис никак не подтверждался, а напротив, опровергался любым более или менее правдивым рассказом о действительных событиях, и поэтому вдаваться в подробности было нежелательно.

Даже верноподданнический и конъюнктурный автобиографический роман «Смерч» Галины Серебряковой, проведшей много лет в лагерях и заявившей затем о своей преданности партии и о недрогнувшей вере в правоту марксизма-ленинизма, запрещено было печатать, и он стал распространяться самиздатом. Любое упоминание о лагерях сразу же наводило на нежелательные размышления и неизбежно влекло за собой целый ряд опасных вопросов: как могло случиться, что в «стране победившего социализма», где впервые была осуществлена не «буржуазная лжедемократия», а подлинная народная демократия, где были уничтожены эксплуататоры и частная собственность, где власть перешла в руки народа, – в концлагерях оказались миллионы ни в чем не повинных людей, а в следственных тюрьмах применялись средневековые пытки? Постановка этих вопросов подрывала основы всей советской системы как таковой, и поэтому лагерная тема очень быстро оказалась запретной. Писателям было сказано, что «ошибки» Сталина уже преодолены, что вопрос этот уже исчерпан и возвращаться к нему больше незачем.

В начале 60-х годов стали распространяться в самиздате «Колымские рассказы» (три толстых машинописных тома) Варлама Шаламова[123], поэта и писателя, проведшего в лагерях двадцать лет. Это была, можно сказать, энциклопедия лагерной жизни. В романах Солженицына главное внимание сосредоточено на внутренней жизни заключенных, лагерная тема берется более в ее моральном и философском аспекте, у Шаламова же русский читатель нашел подробный отчет о буднях лагерей, документальное бытописание лагерной жизни, обстоятельный рассказ о том, как жили, страдали и умирали люди в советских концлагерях.

Здесь читатель впервые зримо увидел изможденных, одетых в рваное тряпье, грязных, вшивых советских заключенных с кровоточащими цинготными беззубыми деснами, с шелушащейся от пеллагры кожей, с черными отмороженными щеками, копающихся в мусорных кучах в поисках каких-нибудь съедобных отбросов, постоянно избиваемых конвоирами, бригадирами, старостами, нарядчиками, дневальными и больше всего, конечно, блатарями. Здесь читатель увидел, что такое грязь и теснота лагерной больницы, куда, однако, мечтают попасть все заключенные, чтоб освободиться от непосильного сводящего в могилу каторжного труда. Здесь лежат люди, которые отрубили себе пальцы на руках, чтоб попасть в больницу, или оторвали себе взрывом ногу («вставив капсуль прямо в валенок и подожгя бикфордов шнур у собственного колена»), одноруких заставляли «топтать дорогу» в глубоком рыхлом снегу на лесозаготовках полный рабочий день, и тогда заключенные стали калечить себе ноги. Здесь больные по ночам отматывают свои повязки и подсыпают грязь с пола, расцарапывают, растравляют свои раны, чтоб подольше задержаться в больнице, здесь лежат люди, изуродованные надзирателями и конвоирами, с раздробленными носами, со сломанными ребрами, с проломленными черепами.

В рассказах Шаламова читатель увидел, что такое жестокость и самоуправство лагерной администрации: заключенного, ступившего на один шаг за зону оцепления в лесу, чтоб сорвать ягоду, немедленно пристреливают, даже не дав предупредительного выстрела, как положено по уставу; арестанта, опоздавшего на развод, привязывают за ноги к конским волокушкам и волокут по земле, по камням на место работы; за ничтожную провинность (или просто по капризу начальства) заключенного сажают в ледяной карцер, вырубленный в скале, в вечной мерзлоте («достаточно было там переночевать – и умереть, простыть до смерти… много заключенных, побывавших в этом карцере только одну ночь, навсегда простились со здоровьем»). Заключенных расстреливают целыми бригадами за невыполнение нормы, выполнить которую не под силу здоровому сытому молодому человеку; расстреливают «за оскорбление конвоя», то есть за то, что выругался, когда конвойный избивал, «за нападение на конвой», то есть за любой неосторожный размашистый жест вблизи конвоя и т. д.

Здесь, в рассказах Шаламова, русский читатель увидел, что такое каторжный труд советских лагерей – по двенадцать-шестнадцать часов в день без выходных на пятидесятиградусном морозе под окриками конвоя, под палкой бригадира. Шаламов сравнивает этот труд с каторжными работами в царское время. Декабристам в Нерчинске (по «Запискам Марии Волконской») давали урок – три пуда руды на человека. Норма советского заключенного – 800 пудов. К этому еще надо добавить, что на царской каторге на бараках не висели лозунги со словами вождя о том, что «в нашей стране труд стал делом чести, славы, доблести и геройства», на царской каторге политических заключенных, пытавшихся свергнуть самодержавие, не называли «выродками» и «мерзавцами», их не морили голодом, их не заставляли ходить после работы на политзанятия для «перевоспитания», а членов их семей не отправляли в ссылку и не репрессировали.

Шаламов повествует скупо, сдержанно, точным ярким языком; рассказываемые им эпизоды живо встают перед глазами. Мы видим жуткие и почти фантастические сцены: перед строем заключенных, ночью при свете фонарей на снегу, офицер зачитывает список приговоренных к расстрелу, оркестр играет бравурный туш; в бухту Нагаева приходит пароход «Ким» с тремя тысячами обмороженных заключенных – в пути заключенные подняли бунт, и начальство залило все трюмы водой при сорокаградусном морозе. Войска окружили мол и выгрузка началась. Мертвых бросали на берегу, еще живых развозили по больницам. Даже заведующий хирургическим отделением Кубанцев, недавно прибывший из армии, с фронта, где он повидал немало ужасов, был потрясен зрелищем этих людей.

Мы живо представляем себе барак на пересыльном пункте, набитый так тесно, что можно спать стоя, видим лагерную баню – описание ее по своей яркости не уступает знаменитому описанию бани в «Записках из мертвого дома» Достоевского. Запечатляется в памяти поразительная картина лагерной братской могилы, на склоне горы – склон осыпался и могила отверзлась. Мертвецы ползли по склону, тысячи окоченевших в вечной мерзлоте трупов, мертвецов, не гниющих в каменной холодной могиле. «Все было нетленно: скрюченные пальцы рук, гноящиеся пальцы ног – культи после обморожений, расчесанная в кровь сухая кожа и горящие голодным блеском глаза… Нетленные мертвецы, голые скелеты, обтянутые кожей, грязной, расчесанной, искусанной вшами кожей… Гора оголена и превращена в гигантскую сцену спектакля, лагерной мистерии… Вечная мерзлота хранит и открывает тайны. Каждый из наших близких, погибших на Колыме, каждый из расстрелянных, забитых, обескровленных голодом может быть еще опознан, хоть через десятки лет. Трупы ждут в камне, в вечной мерзлоте».

При чтении рассказов Шаламова проходят перед глазами сотни людей: юноши и старики, прославленные ученые и неграмотные крестьяне, рабочие, в свое время делавшие революцию, и украинские или литовские националисты, боровшиеся с оружием в руках против распространения этой революции на их земли, солдаты и офицеры, попавшие в плен во время войны и затем прямо из немецких лагерей переправленные в советские; проститутки и интеллигентные изящные женщины, арестованные вместе с мужьями как члены семьи «врага народа» – многоликая, пестрая толпа несчастных, попавших под колеса железной машины – государства.

Они проходят страшной вереницей, как грешники дантова ада, оставляя чувство ужаса и сострадания. Но некоторые лица выделяются из толпы, запоминаются: как Федя Щапов, получивший десять лет за то, что заколол одну овцу (убой скота был запрещен законом); как студент Савельев, осужденный за антисоветскую агитацию и создание антисоветской организации (организация состояла из двух лиц, его самого и его невесты, а агитацией были письма жениха и невесты друг к другу); как Дмитриев, арестованный за то, что он был членом религиозной секты «Бог знает» и, конечно, как майор Пугачев и его друзья-фронтовики, разоружившие конвой, ушедшие в тайгу и погибшие там в бою с окружившими их отрядами, погибшие свободными людьми, предпочевшими смерть рабству.

Некоторые рассказы Шаламова великолепны по своему художественному выполнению, по сюжетной архитектуре, как, например, прекрасный рассказ «Тифозный карантин»: история о том, как больной и истощенный заключенный, попавший в тифозный карантин и затерявшийся среди тысячи других заключенных, не откликается во время перекличек на свое имя, чтобы задержаться здесь, в карантине, как можно дольше, выздороветь, окрепнуть. Ему удается задержаться дольше всех, но под конец его вместе с кучкой таких же, как он, «саботажников» отправляют в летней одежде на Крайний Север навстречу надвигающейся зиме. Эта трагическая история о тщетной борьбе маленького человека с неумолимой судьбой, о негаснущей среди мрака отчаяния надежде, – пожалуй, одно из самых волнующих произведений самиздата.

О побегах заключенных из лагерей и о жестоких расправах конвоя над пойманными беглецами рассказывает Варлам Шаламов в своем большом очерке «Зеленый прокурор».

Одновременно с «Колымскими рассказами» в самиздате распространялись шаламовские «Очерки блатного мира», в которых он разоблачает миф о блатных как о благородных разбойниках, этаких робингудах, живущих по своему особому кодексу чести. Шаламов показывает, что законы блатного мира жестоки, аморальны и бесчеловечны, что этот преступный мир, достигший огромных масштабов в 30-40-е годы, – страшная язва общества. Блатные не только распоряжались и хозяйничали в лагерях, но их духом оказалось заражено всё советское общество. Когда около десяти процентов всего взрослого населения оказалось в концлагерях, когда практически не было в стране такой семьи, которая так или иначе не соприкоснулась бы с миром лагерей, эта зараза отравляла всё общество, всё советское общество оказалось «заблатненным». «Я знаю много интеллигентов, да и не только интеллигентов, которые именно блатные границы сделали тайными границами своего поведения на воле. В сражении этих людей с лагерем одержал победу лагерь… Примеров растления много. Моральная граница, рубеж очень важны для заключенного. Это – главный вопрос его жизни: остался он человеком или нет».

Хотя наиболее известные и опасные блатари были уничтожены в лагерях в 40-50-х годах, преступный мир всё еще велик в советском обществе, язва эта продолжает подтачивать здоровье общества; по подсчетам академика Сахарова, сегодня в Советском Союзе в концлагерях находится около двух миллионов заключенных, по подсчетам других исследователей – около четырех миллионов.

Наблюдая людей в чудовищных, нечеловеческих условиях, Шаламов приходит к пессимистическим выводам: возвыситься душой в страданиях, сохранить человеческое достоинство в страшных испытаниях (подобно героям Солженицына) способны, по мнению Шаламова, лишь редкие единицы, исключительные люди. Невыносимые лагерные условия растлевают душу человека и превращают его в дикое животное, говорит Шаламов. На последней грани ужаса, на пределе страдания в человеке умирает всё человеческое. «Дружба не зарождается ни в нужде, ни в беде. Те “трудные” условия жизни, которые, как говорят нам сказки художественной литературы, являются обязательным условием возникновения дружбы, просто недостаточно трудны. Если беда и нужда сплотили, родили дружбу людей – значит, это нужда – не крайняя и беда – не большая. Горе – недостаточно остро и глубоко, если можно разделить его с друзьями». «Когда переходится последняя граница, за которой уже ничего человеческого нет в человеке, остается только недоверие, злоба и ложь». «Лагерь был великой пробой нравственных сил человека, обыкновенной человеческой морали, и девяносто девять процентов людей этой пробы не выдержали». «Лагерный опыт – целиком отрицательный до единой минуты. Человек становится только хуже, и не может быть иначе. В лагере есть много такого, чего не должен видеть человек. Но видеть дно жизни – это не самое страшное. Самое страшное – это когда самое дно жизни человек начинает (навсегда) чувствовать в своей собственной душе, когда его моральные мерки заимствуются из лагерного опыта». Опускаясь на это дно, человек доносит на соседа и обрекает его на смерть за миску супа или даже за окурок, опускаясь на это дно, человек равнодушно смотрит, как избивают бессильных стариков или как сифилитик насилует женщину».

Исполняя свой долг свидетеля, Шаламов делает это с беспокойным сознанием: «То, что я видел – человеку не надо видеть и даже не надо знать».

Такой же мрачный взгляд на лагеря – в талантливом самиздатовском романе «Пятая печать», циркулировавшем под псевдонимом Татаринцев. Картина лагеря – апокалипсическая (отсюда название): ужасы и страдания превращают людей в отвратительное стадо жестоких, бессовестных, эгоистичных животных. Причем автор не акцентирует внимания на эксцессах и чрезмерных ужасах, напротив, он рисует монотонную, беспросветную, безнадежную атмосферу серых лагерных будней. Жена одного из заключенных, приехавшая на свидание с мужем, никак не могла представить себе реально по рассказам мужа, что же такое лагерь. Однажды она подошла к колючей проволоке, окружавшей лагерь, и увидела, как из барака вышел на крыльцо заключенный в одних кальсонах и среди бела дня, ни на кого не обращая внимания, стал спокойно мочиться прямо с крыльца. И тогда женщина вдруг поняла, почувствовала, что такое лагерь.

Главные герои романа – молодые студенты, арестованные за вольные разговоры. Они приходят в тюрьму со множеством иллюзий, с юношеской верой в человека, с верой в правоту марксизма. Следующие затем лагерные годы это путь постепенного разочарования, утраты иллюзий, возмужания характера и созревания ума. Наблюдая людей вокруг себя, размышляя, слушая рассказы о жизни самых разных людей, начиная от тех, кто был арестован еще в 20-е годы при Ленине, и кончая теми, кто пришел в лагерь уже после смерти Сталина (поток «поздравителей», людей, получивших пять лет за поздравления со смертью Сталина), они постепенно начинают узнавать действительную жизнь страны, в них созревает убеждение, что корень всех бед – в самых изначальных, основополагающих посылках марксизма, стремящегося насильственным путем переделать мир и дышащего непримиримостью к любым противникам. Они приходят к выводу, что лагеря – это лишь логическое завершение всей советской системы; вся страна представляется им огромным концлагерем, огороженным неприступными границами; у тех, кто сидит в лагере, просто на один ряд колючей проволоки больше. «Воля – это большая зона оцепления».

Некоторые части романа, пожалуй, перенасыщены интеллектуальными диалогами, что придает им некую сухость и безжизненность, присущую, впрочем, в какой-то мере всем интеллектуальным романам.

Великолепна заключительная часть романа – «Бунт». Это потрясающий рассказ о восстании в лагере и о жестокой расправе над восставшими заключенными (их загоняют на хрупкий лед озера, лед под их тяжестью проламывается, и все они идут ко дну).

Интересен также анонимный очерк «Операция баня» – о борьбе заключенных женщин-«религиозниц» с лагерной администрацией: начальство после бани решило переодеть женщин в арестантскую одежду, женщины вернулись в барак голыми в сорокаградусный мороз, но не уступили.

Глубоко и интересно поставлена лагерная проблема в романе Василия Гроссмана «Все течет…»[124]. К сожалению, до нас не дошел подлинный текст романа, КГБ произвел обыск в доме Гроссмана, рукописи романа «Все течет» и второй части романа «За правое дело» были конфискованы. Писатель не перенес этого удара и вскоре умер. После обыска и конфискации Гроссман попытался по памяти восстановить текст романа, работе над которым он отдал много лет, но ему это, по-видимому, не совсем удалось. В варианте романа, которым мы располагаем, чувствуется какая-то незавершенность и несовершенство, это несовершенство есть в рыхлости композиции – отдельные сюжетные линии романа никак не связаны друг с другом, некоторые главы кажутся просто случайными вставками; не найдено органического включения в роман философски-исторического эссе о русской революции, о Ленине и о сталинизме (размышления главного героя), и, пожалуй, хорошо, что писатель не стал втискивать это в текст романа, а дал в конце отдельно, как поступил в свое время (после неудачных проб) и Лев Толстой с историософскими главами «Войны и мира».

Основная сюжетная канва чрезвычайно проста: после двадцати девяти лет лагерей в Москву возвращается Иван Григорьевич. Еще молодым человеком, многообещавшим талантливым студентом, он был арестован за то, что спорил с преподавателем диалектического материализма в университете и выступал против диктатуры. Теперь, проведя всю жизнь в лагере и состарившись там, он едет к двоюродному брату, Николаю Андреевичу. Но встреча оказывается тягостной для обоих – слишком разной была их жизнь, и непохожий жизненный опыт сделал их разными людьми.

Встреча с братом бередит совесть Николая Андреевича, благополучно пережившего все чистки и аресты и даже сделавшего карьеру в биологической науке в то время, как наиболее талантливые ученые, осужденные как «вейсманисты», «менделисты», «низкопоклонники и космополиты», исчезли с горизонта. Вместо радости он при встрече с братом Иваном испытывает чувство неловкости и отчужденности. Иван Григорьевич едет в Ленинград, где он в молодости учился в университете, и на улице встречает своего университетского товарища Пинегина, он-то и предал Ивана в свое время. Пинегин думает, что Иван ничего не знает о предательстве, благодушно предлагает ему помощь, но Иван Григорьевич «без упрека, с живым печальным любопытством посмотрел в глаза Пинегину, и Пинегину на секунду показалось: и ордена, и дачу, и власть, и силу, и красавицу-жену, и удачных сыновей, изучающих ядро атома, – всё, всё можно отдать, лишь бы не чувствовать на себе этого взгляда».

Следуют интересные размышления о доносах, о стукачестве, представляется воображаемый судебный процесс над стукачами с участием защитника и обвинителя. И всё это, конечно, гораздо глубже и серьезнее, нежели у Даниэля (о чем уже говорилось ранее). «Знаете ли вы, что силовые поля, созданные нашим государством, тяжелая, в триллионы тонн, масса его, сверхужас и сверхпокорность, которые оно вызывает в человеческой пушинке, таковы, что делают бессмысленными любые обвинения, направленные против слабого, незащищенного человека? – говорит защитник. – Знаете ли вы, что самое гадкое в стукачах и доносчиках? Вы думаете – то плохое, что есть в них? Нет! Самое страшное – то хорошее, что есть в них, самое печальное то, что они полны достоинств, добродетелей. Они любящие, ласковые сыновья, отцы, мужья. Они любят науку, великую русскую литературу, прекрасную музыку, смело и умно некоторые из них судят о самых сложных явлениях современной философии, искусства… Вот это и страшно: много, много хорошего в них, в их человеческой сути. Кого же судить? Природу человека! Все виновны… Но почему так больно, так стыдно за наше человеческое непотребство?» Хотя автор не идентифицирует себя с защитником, всё же в романе не раскрыта проблема личной ответственности, и природа человеческой свободы и совести человеческой, как нам кажется, представляется упрощенно.

Иван Григорьевич едет на юг, селится в небольшом городке и устраивается работать слесарем в инвалидную артель, занимающуюся производством замков и пайкой посуды. Он сближается с Анной Сергеевной, хозяйкой, у которой он снимает комнату. Сближение этих двух немолодых уже и много выстрадавших людей, с нежностью и состраданием относящихся друг к другу, к сожалению, не выписано с той тщательностью, какой оно заслуживало бы, а, можно сказать, лишь бегло намечено (вероятно, в силу тех причин, о которых говорилось выше).

В городке, где поселился Иван Григорьевич, царит коррупция, взяточничество, казнокрадство. Рабочие, получающие зарплату, на которую невозможно прокормить семью, вынуждены по ночам дома заниматься нелегально кустарным ремеслом и торговать своей продукцией на черном рынке, за что их преследуют. Всё это наводит Ивана Григорьевича на мысль, что свобода – это не только свобода слова, печати и совести, как он думал в молодости, та свобода, за которую он боролся и пострадал. «Свобода – она вся жизнь, всех людей, она вот: имеешь право сеять, что хочешь, шить ботинки, пальто, печь хлеб, который посеял, хочешь, продавай его и не продавай; и слесарь, и сталевар, и художник живи и работай, как хочешь, а не как велят тебе».

Со страниц романа не сходит всё время лагерная тема – упоминания о лагерных порядках, воспоминания. Замечателен рассказ о судьбе Маши Любимовой, отправленной в концлагерь «за недонесение на мужа». Тяжелая, непосильная для женщины работа, голод, насильничанье надзирателя и, наконец, «освобождение» (Машу выносят из лагеря в гробу, мертвой, после того, как она, утратив всякую надежду, потеряла способность сопротивляться) – всё это описано с такой болью, с такой пронзительной жалостью, что кажущееся поначалу назойливым авторское присутствие, наконец, становится понятным, простительным и убеждает, как искренний, рвущийся из груди крик ужаса и сострадания.

Самое сильное место романа – рассказ Анны Сергеевны о страшном голоде 1930 года, вызванном насильственной коллективизацией. Это потрясающее и пока что единственное в русской литературе описание последствий «раскулачивания». После того как «кулаки», то есть наиболее трудолюбивые и знающие мужики, были уничтожены или сосланы (сверху спускался план – цифра на район, определявшая количество «кулаков», подлежащих ликвидации), рассказывает Анна Сергеевна, урожай резко пал, а государство требовало поставок хлеба, отобрали даже семенной фонд, в деревне начался голод. Люди ели мышей, крыс, гадюк, воробьев, муравьев, земляных червей, подошвы, траву, корни. Появились случаи людоедства, обезумевшие люди варили мертвых, убивали и съедали собственных детей. «Я одну женщину видела, в райцентр ее привезли под конвоем – лицо человечье, а глаза волчьи». Вокруг городов поставили заставы, чтоб голодные крестьяне не могли пробраться в города. Но кое-кому удавалось пробраться, по улицам ползали на четвереньках голодающие и умирали на тротуаре. Болели и умирали дети. «Головы, как ядра тяжелые, шеи тонкие, как у аистов. <…> А лицо у детей старенькое, замученное, словно младенцы семьдесят лет на свете уже прожили, а к весне уже не лица стали: то птичья головка с клювиком, то лягушачья мордочка – губы тонкие, широкие, третий, как пескарик – рот открыт. Не человеческие лица. А глаза, Господи! Товарищ Сталин, Боже мой, видел ли ты эти глаза?» А советская пропаганда продолжала рассказывать Западу о счастливой жизни в советской стране, говорила, что крестьянские дети едят куриный суп и рисовые котлеты. «Убивают, значит, натихоря миллионы людей и весь свет обманывают! Куриный суп, пишут! Котлеты! А тут червей всех съели», – негодует Анна Сергеевна.

Обдумывая бессонными ночами страшный опыт своей страдальческой жизни, Иван Григорьевич формулирует некоторые общие выводы, эта заключительная историософская часть романа представляет большой интерес, особенно если на нее взглянуть в исторической перспективе.

Когда Гроссман писал свой роман (1955–1963 гг.), большая часть советской интеллигенции еще пыталась осмыслить сталинизм как самостоятельное явление, как особый период, связанный с личностью Сталина, отрывая его от предшествовавшего ленинского периода. Интеллигенция осуждала Сталина, но еще пыталась спасти Ленина. Именно против этого и выступает Гроссман: последние главы романа посвящены развенчанию Ленина.

Гроссман без обиняков объявляет Ленина диктатором, душителем свободы, задушившим всю некоммунистическую прессу, «ликвидировавшим все революционные партии, кроме одной, казавшейся ему самой революционной, ликвидировавшим Учредительное собрание, представительствовавшее от всех классов и партии послереволюционной России». Дело здесь, разумеется, не в характере Ленина, ненависть и нетерпимость были свойственны в той или иной мере всем революционерам. Но это были не их личные черты, не черты их характера, а черты, глубоко коренящиеся в самой природе революционного насилия, черты, присущие, если можно так сказать, самой психологии революции. «Сердца этих людей, заливших землю большой кровью, так много и страстно ненавидевших, были детски беззлобны, это были сердца фанатиков, быть может, безумцев. Они ненавидели ради любви». Но диалектика ненависти-любви, свободы-нетерпимости привела к тому, что то, что казалось главным – цель, идеальное общество – оказалось вдруг поглощенным второстепенным – насильственными средствами, бесчеловечной нетерпимостью на пути следования к идеалу.

«Государство, казавшееся средством, оказалось целью. Люди, создавшие это государство, думали, что оно средство осуществления их идеалов. А оказалось, что их мечты, идеалы были средством великого грозного государства. Государство из слуги обратилось в угрюмого самодержца». И великие сталинские стройки коммунизма, на которых легли костьми миллионы заключенных, оказались нужными не людям, не народу, а страшному молоху-государству. И здесь, повторяя (быть может, невольно) известный тезис Ключевского о том, что прогресс – понятие вовсе не однозначное, что прогресс государственный, промышленный рост, рост мощи государства может сопровождаться регрессом, ухудшением условий человеческого существования, упадком свободы («государство пухло, народ хирел»), и утверждая, что «нации и государства могут развиваться во имя силы и вопреки свободе», что прогресс, развитие может сопровождаться «не ростом свободы, а ростом рабства», Гроссман подходит к главному вопросу: был ли массовый террор необходимым и закономерным следствием советской системы, созданной Лениным, или же он был «бессмысленным проявлением бесконтрольной и безграничной власти, которой обладал жестокий человек».

Гроссман отвечает: массовый террор, пролитая кровь были необходимы диктатуре, новому государству, насильственная противоестественная тоталитарная система могла удержаться только с помощью постоянного подавления недовольства населения, с помощью массового террора и погашения любого проявления свободы. «Без этой крови государство бы не выжило. Ведь эту кровь пролила несвобода, чтобы преодолеть свободу…»

Хотя сегодня большая часть русской интеллигенции уже не испытывает ни малейшей симпатии к Ленину и нашла уже гораздо больше аргументов против него, нежели Гроссман, и аргументы эти более обстоятельно обоснованы и документированы, за Гроссманом остается заслуга застрельщика, вырвавшегося вперед и увлекшего за собой многих.

Весьма спорным представляется умозаключение Гроссмана о том, что такой итог есть следствие именно русской революции и русского характера, «русской души», о которой Гроссман говорит, что она – «тысячелетняя раба», что ее особенности «рождены несвободой». («Пора понять отгадчикам России, что одно лишь тысячелетнее рабство создало мистику русской души».) Наблюдения над всеми революциями, от Великой французской до недавней кубинской, показывают, что Гроссман здесь не прав, а такие общепризнанные черты русской души, как удаль, бесшабашность, широта, разгульность никак нельзя вывести из рабства (убедительные аргументы против концепции Гроссмана можно найти в статье Аркадия Столыпина[125], указывающего на то, что трюизмы о тысячелетнем рабстве русского народа основываются на незнании или игнорировании элементарных фактов русской истории).

В самиздате стала известной и другая книга Гроссмана. К счастью, кому-то из друзей писателя удалось спасти от изъятия один экземпляр рукописи второго и третьего тома романа Гроссмана «За правое дело» (первая часть была опубликована в 1952 году в «Новом мире» и подверглась резкой критике со стороны партийных идеологов). И таким образом, это, считавшееся погибшим, произведение вскоре станет достоянием русского читателя, вопреки всем усилиям КГБ похоронить его.

Тема террора, хотя и совсем в иной плоскости, ставится и в двух повестях Лидии Чуковской — «Софья Петровна (Опустелый дом)» и «Спуск под воду». Это книги о жизни русских женщин, оставшихся дома, продолжавших жить в советском обществе после того, как их мужья или дети пошли в концлагеря. Лидия Чуковская, дочь знаменитого писателя Корнея Чуковского, воспитанная в среде лучшей русской интеллигенции, человек высокой культуры, яркого таланта и редкого бесстрашия, сумела показать нам изнутри (как женщина) трагедию русской женщины в сталинское время. Легкая прозрачность и чистота языка, поистине женская элегантность и тонкое чувство меры, искренняя печаль придают ее книгам чарующую прелесть. Это, пожалуй, лучшие образцы «женской» литературы в России.

Повесть «Софья Петровна (Опустелый дом)» была написана в 1939–1940 годах. «Никакой надежды увидеть свою повесть в печати я, разумеется, не питала, – говорит Л. Чуковская. – Трудно было надеяться даже на то, что школьная тетрадь, куда была мною набело переписана повесть, избегнет уничтожения и сохранится. Держать ее в ящике письменного стола было рискованно. Однако и сжечь ее у меня не поднималась рука. Я смотрела на нее не столько как на повесть, сколько как на свидетельское показание, уничтожить которое было бы бесчестно»[126]. Чужие люди долгие годы хранили у себя эту повесть, а в 60-х годах она стала, наконец, достоянием русского читателя – начала циркулировать в самиздате, причем циркулировать очень широко, так как она пользовалась большим успехом. Чуковская не стала ничего исправлять и оставила повесть в таком виде, в каком она была написана двадцать лет назад.

«Пусть она прозвучит сегодня как голос из прошлого, – говорит она, – как рассказ очевидца, добросовестно пытавшегося, вопреки могущественным усилиям лжи, разглядеть и запечатлеть то, что свершалось перед его глазами». Именно это и отличает повесть Чуковской от других самиздатовских произведений, говорящих о терроре 30-х годов ретроспективно, уже с позиций сегодняшнего дня, соединив знание непосредственное, уже потускневшее от времени, со знанием сегодняшним и с позднейшим опытом. Повесть же Лидии Чуковской с большой непосредственностью и живостью воспроизводит атмосферу тех лет, оптимизм и энтузиазм многих простых людей, еще веривших тогда в недалекое счастливое будущее страны, в близкие и неизбежные успехи социализма. И сама Софья Петровна, и ее сын Коля, и друг его Алик целиком поглощены работой, с радостью отдают все силы своему делу: Софья Петровна – в машбюро одного из крупных ленинградских издательств, Коля и Алик – на Уралмашзаводе, куда они поехали после окончания машиностроительного института и где стремятся ввести новую технику.

Но постепенно сгущаются тучи. Пока репрессии обрушиваются на других, Софья Петровна, Коля и Алик стараются ничего не замечать, они не могут понять причин происходящего и поэтому стараются не думать над этим. Но вот арестовывают Колю, Софья Петровна лишается работы, и хотя машинистки повсюду нужны, ее не принимают нигде. Постепенно открываются глаза даже у тех, кто непосредственно сам не пострадал. Те, кто действительно были преданы советской власти и могли бы составить ее опору (а ведь это были хотя и недалекие, но честные и чистые люди, такие, как Софья Петровна, Коля, Алик), теряют веру, замыкаются в себе, как Софья Петровна, парализованная страхом, боящаяся всех – соседей, управдома, милиционера, – или кончают с собой, как Наташа Фроленко, сослуживица Софьи Петровны, или следуют в концлагерь при малейшем проявлении недовольства, как Алик. Повесть рассказывает о крушении оптимизма. В ней нет анализа событий тех лет, но восприятие этих событий простым советским человеком дано с изумительной силой.

Вторая половина повести, где рассказывается о многочасовых, многодневных стояниях Софьи Петровны в очередях в приемной НКВД, в тюрьме, в прокуратуре среди тысяч других таких же несчастных женщин в тщетной надежде узнать хоть что-то об арестованном сыне (хотя бы – за что он арестован), о страданиях Софьи Петровны, о ее растущем отчаянии, приводящем почти к помешательству (когда она начинает уверять знакомых, что сын ее признан невиновным и отпущен на свободу, и постепенно начинает сама в это верить), эти главы исполнены высокого трагизма, который поддерживается благородной сдержанностью повествования.

В повести «Спуск под воду» – та же трагическая судьба русской женщины, потерявшей мужа в сталинских чистках 30-х годов, но только здесь события происходят уже в послевоенные годы, в гнетущей атмосфере уже сформировавшегося и окостеневшего полицейского государства, в атмосфере всеобщей покорности и молчания, лжи, страха, подозрительности и недоверия. Героиня повести, Нина Сергеевна, литератор, приезжает в подмосковный писательский Дом творчества отдохнуть и поработать в тишине, а главное, побыть немножко одной, наедине со своей скорбью, своими воспоминаниями и снами. Один сон всё время преследует ее, «Алешина смерть на допросе» – так называет она для себя этот сон о пытках, допросе и смерти мужа. Впрочем, в смерти его она не уверена, ей объявили, что муж осужден на десять лет без права переписки, с момента его ареста она не имеет от него больше никаких вестей, она ничего не знает о его судьбе, и именно эта неизвестность мучительнее всего, для нее это как бы «ужас без цвета и запаха». Поэтому, когда она узнает, что ее сосед по столику в столовой Дома творчества писатель Билибин был тоже в концлагере (он один из немногих редких людей, кому удалось в те годы выйти из лагеря), она с жадностью начинает расспрашивать его о том неведомом ей лагерном мире, и из его осторожных, скупых слов старается понять и представить себе, что пережил ее муж. Теперь, после смерти Сталина, мы знаем, что приговор «десять лет без права переписки» на самом деле означает, что человек был расстрелян. Билибин с его лагерным опытом понял уже тогда, что мог означать такой приговор, и сказал об этом Нине Сергеевне прямо, не таясь. «Итак, они его просто убили. И все мои тогдашние очереди в Ленинграде и в Москве были зря, – думает Нина Сергеевна. – И заявления. И письма. И просьбы о пересмотре дела. Всё было – поздно. Когда я еще моталась от одного окошка к другому, Алеша давно уже лежал в земле. Где они его закопали? Убив его, они продолжали лгать мне долгие годы»[127].

Повесть пронизана глубоким лиризмом, который моментами достигает высот настоящей поэзии. И контрастом к этому высокому и печальному строю души героини выступает низменный и ханжеский мир советских писателей, обитателей Дома творчества, живущих в роскоши среди нищеты народа и платящих за свои привилегии «писанием трафаретной лжи».

И в этой повести тоже поражает тонкое чувство языка, стиля. (Л. Чуковская, работавшая много лет в издательствах, заслуженно считается одним из лучших редакторов художественной литературы в России).

В последние годы Лидия Чуковская часто выступает как публицист, в своих статьях и открытых письмах, распространяемых самиздатом, она с той же прямотой и смелостью, что и в своих книгах, говорит правду. В открытом письме Михаилу Шолохову она с негодованием обличает ту постыдную роль, которую взял на себя Шолохов в деле подавления свободомыслящих писателей; в статье «Не казнь, но мысль, но слово» говорит о тенденции возврата к сталинизму в послехрущевской России, в статьях «Ответственность писателя и безответственность “Литературной газеты”» и «Гнев народа» восстает против травли Александра Солженицына, против той лжи, которая нагромождается советской прессой вокруг имени Солженицина. За свои статьи Л. Чуковская в январе 1974 года была исключена из Союза писателей СССР.

Следует отметить также очень интересные «Записки об Анне Ахматовой», писавшиеся Чуковской в течение многих лет по свежим впечатлениям от общения с Ахматовой. Они не только дают бесценный материал для исследователей русской поэзии, но и живо рисуют жизнь советской интеллигенции в последние десятилетия. Часть этих записок опубликована недавно в Париже в сборнике, посвященном Анне Ахматовой[128].

В совершенно неожиданном и необычном аспекте ставит тему сталинизма Александр Бек в своем романе «Новое назначение»[129]. Это роман о крупных сталинских сановниках. С большой убедительностью, с большим знанием дела Бек описывает работу сталинского государственного аппарата. Герой романа – председатель Государственного комитета по делам металлургии и топлива Совета Министров СССР Александр Леонтьевич Онисимов; под этим именем, видимо, выведен сталинский министр черной металлургии Тевосян, для маскировки (Бек надеялся напечатать роман в советском издательстве) имя Тевосяна дано в романе другому персонажу (за которым скрывается, возможно, Микоян); академик-металлург Бардин фигурирует в романе как академик Челышев, а писатель Фадеев – под именем Пыжова. Бек очень хорошо знает этот мир, еще в 1931 году по поручению редакции «История фабрик и заводов», возглавлявшейся М. Горьким, Бек начал писать историю Кузбасса. В течение многих лет Бек работал над этой темой, им написано много повестей, рассказов и очерков о советской металлургии. На страницах романа не раз появляются Сталин и Берия, и можно сказать, что это, пожалуй, самое реалистическое изображение Сталина во всей русской литературе. У Солженицына Сталин дан в сатирическом ключе, в других самиздатовских произведениях он – либо изверг и чудовище, либо ничтожество, облеченное властью, и только здесь, у Бека, мы видим по-настоящему живого Сталина: его поведение, его слова, позы, жесты, поступки описаны так, что возникает ощущение документальной достоверности[130].

Онисимов показан в романе как человек, исполненный всяческих достоинств, он трудолюбив, честен, принципиален, предан своему делу, он практически всю свою жизнь отдает работе, и для личной жизни у него просто не остается времени.

В список своих дел он вынужден даже заносить такую запись для памяти: «Побыть с Андрюшей (сыном)». Он находит этому место среди своих дел лишь потому, что он человек долга, и не может игнорировать свои обязанности по воспитанию сына. Онисимов – человек незаурядной воли и необыкновенной выдержки. Когда обнаруживается, что завод «Электро-металл» не справляется с заданием правительства (выплавка особой жаростойкой стали для реактивных двигателей), он, прервав лечение своей болезни (эндартериит – онемение ног), едет на завод и часами простаивает на рабочей площадке печи, «не разрешив себе даже чувствовать боль». Онисимов – железный человек, типичный положительный герой советской литературы, каких мы видели десятки в советских книгах сталинского и послесталинского времени. Именно поэтому некоторые критики (например, В. Морт[131]) восприняли роман Бека как обычное «соцреалистическое» произведение и чуть ли не как апологетику Сталина.

Но такое впечатление может возникнуть лишь при беглом просматривании книги, достаточно прочитать ее внимательно, чтобы убедиться, что в книге дается, напротив, развенчание «железных людей», осуждение диктаторских методов руководства страной и жизнью людей, раскрывается неэффективность такого метода, когда дисциплина, приказы и послушание заменяют самодеятельность, инициативу и чувство ответственности.

«Железный человек» Онисимов, взявший себе за правило в отношениях с подчиненными два принципа: «держать аппарат в напряжении» и «доверился – погиб», а в отношениях со Сталиным и другими вышестоящими сановниками – беспрекословное подчинение (даже когда речь идет о явно абсурдном распоряжении, как в случае с заведомо губительным распоряжением Сталина начать строительство сталеплавильных печей по якобы новаторскому, а на самом деле неосуществимому способу инженера Лесных), этот «железный «человек, этот «солдат партии» в свои 54 года имеет «сосуды и сердце семидесятилетнего старика».

Врач, лечащий Онисимова, видит в этом результат частых «ошибок» (по терминологии академика Павлова), то есть столкновения «двух противоположных импульсов-приказов, идущих из коры головного мозга. Внутреннее побуждение приказывает вам поступить так, вы, однако, заставляете себя делать нечто противоположное. Это в обычной жизни случается с каждым, но иногда такое столкновение приобретает необычайную силу и возникает болезнь»[132]. Эта «коллизия приказа с внутренним убеждением» (стр. 113), это подавление в себе личности ведет не только к болезни, но и к страшному моральному недугу. Так создается новый человек-робот, на котором, собственно, только и держатся все тоталитарные государства (не будь таких людей, тоталитаризм не смог бы существовать). И страшно то, что тоталитаризм способен производить таких людей: даже из такого достойного и симпатичного человека, как Онисимов, система делает монстра.

Бек мастерски рисует нам атмосферу в кругах правящей элиты, читатель как бы сам вдыхает воздух кремлевских покоев, министерских кабинетов. Правдиво показана оторванность руководящих верхов с их спецдачами, машинами, спецраспределителями и спецбуфетами от жизни простых людей – замечателен эпизод, в котором рассказывается, как Онисимов и его первый заместитель Головня, оказавшиеся случайно без машины и вынужденные ехать через Москву в метро, чувствуют себя как бы марсианами, беспомощными и нелепыми, в этой незнакомой им жизни простого народа.

Однако Бек не смог (или побоялся) проанализировать до конца этот новый тип людей, созданный советской системой («избегая банальностей, автор всё же обязан здесь повторить ходячую истину, что людей такого склада в истории еще не было», – стр. 76), людей, вытравивших в себе всё человеческое и превратившихся в четко действующие механизмы, в «колесики и винтики» (любимое выражение Сталина) государственной машины. Бек осмелился на критику именно тогда, когда само советское руководство, обеспокоенное неэффективностью существующей системы, начало говорить о необходимости перемен в характере управления, и довел он свою критику только до той границы, до которой она допускалась самим советским руководством.

Отсюда и противоречия у Бека: он, например, говорит о «блестящем созвездии директоров, выдвинувшихся в начале 30-х годов и затем совсем недавно, со сталинской безжалостностью, почти сплошь истребленных», о хаосе и расстройстве работы промышленности «после того, как все директора, да и многие соратники, безвестно сгинули, скошенные арестами» (стр. 175–176), о понижении производительности труда, и в то же время говорит о «чуде первых пятилеток» (стр. 227), повторяя тем самым противоречивую, фальшивую и неправдоподобную официальную советскую версию феномена сталинизма. Тот факт, что даже в таком виде роман не был допущен к печати в Советском Союзе, показывает, насколько неискренней, вынужденной, вызванной внешними обстоятельствами была критика сталинизма со стороны руководства партии.

Трудно решить, является ли это противоречие между реалистической обрисовкой мира советской элиты и беспомощностью анализа у Бека результатом его собственной ограниченности, или же оно вызвано осторожностью, нежеланием перейти недозволенный рубеж.

Нужно сказать, что таких «промежуточных» произведений, то есть таких книг, которые, хотя и не дают до конца открытой и смелой критики советской системы, но тем не менее рассматриваются советской цензурой как опасные и недопустимые, в сегодняшней русской литературе немало. Одно время такие правдиво бытописующие, но не углубляющиеся в осмысление «фотографируемых» явлений произведения печатались в «Новом мире» (это «неореалистическое» направление выдвинуло такие имена, как В. Быков, С. Залыгин, А. Яшин, В. Семин, В. Солоухин, В. Тендряков, Ф. Абрамов, Б. Можаев, А. Гладилин и др.), однако после суда над Синявским и Даниэлем таких книг печатается всё меньше и меньше, а к моменту высылки Солженицына из Советского Союза их уже и вовсе не видно в печати.

Снова, как в худшие ждановские времена, советская литература – это сплошь одна лишь серая масса безжизненных, казенных писаний. Еще лет 8–9 назад могла бы быть напечатана в Советском Союзе такая книга, как «Прогноз на завтра» А. Гладилина, сегодня же она циркулирует лишь в самиздате. Гладилин – это один из тех писателей, которые сегодня стоят перед трудным выбором: сменить курс, начать писать откровенно конформистские произведения, в предписываемом сверху духе, или же продолжать писать как прежде (а может, и еще более откровенно, чем прежде, раз терять всё равно уже нечего), пуская свои книги в самиздат.

Средний путь оказывается уже невозможен и неприемлем ни для власти, ни для писателя: противоречия в советском обществе слишком обострились и обнажились, полюса слишком разошлись и напряжение меж ними достигло максимальной интенсивности. Если изгнание Пастернака и Солженицына из Союза советских писателей были случаями исключительными, то сегодня это стало уже обыденным явлением, всё больше и больше писателей вступают в конфликт со стоящими у власти идеологами и изгоняются из Союза писателей, и это как раз самые талантливые и честные писатели, такие, как Л. Чуковская, В. Войнович, В. Максимов, Л. Копелев, В. Корнилов, Л. Халиф, А. Галич и др. При этом надо помнить, что идя на риск исключения из Союза, писатель не только сразу же попадает в разряд политически неблагонадежных граждан, но и лишается всяких средств к существованию: печатать его перестают, ни на какую работу, связанную с идеологией (преподавание, журналистика, редактирование и т. п., а какую еще работу может делать писатель?), его не берут. И это еще не все. Лишившись работы и статуса члена Союза писателей СССР, писатель сразу подпадает под закон «о тунеядцах», может быть судим и отправлен в тюрьму как «паразит», как «человек, ведущий нетрудовой антиобщественный образ жизни».

И если многие писатели находят в себе сегодня мужество пойти навстречу всем этим испытаниям (В. Корнилов и Л. Халиф даже сами заявили о своем выходе из Союза), это свидетельствует о том, как остро ощущается сегодняшней мыслящей русской интеллигенцией необходимость говорить правду.

Почему роман А. Гладилина «Прогноз на завтра»[133] был запрещен советской цензурой? Гладилин, видимо, надеялся его напечатать, об этом свидетельствует оптимистический конец романа, все противоречия в конце разрешаются: герой книги, молодой физик Владимир Мартынов, после мучительных поисков, разочарований и падений (одно время он даже работает оркестрантом в ресторане) добивается успеха и признания

в интересующей его области долгосрочного прогнозирования погоды; любовный треугольник разрешается, как и требуется в советской литературе, победой долга над чувством – Мартынов разлучается с любовницей и остается с женой. По своему духу и степени проникновения в суть явлений (по «уровню правды», так сказать) – это типично советский роман, из тех, что печатались в свое время в «Новом мире».

Но теперь уже нельзя говорить даже такой доли правды. Нельзя говорить о том, что в советском научно-исследовательском институте ученые, скованные бюрократическими правилами, государственными планами, директивами, лишенные инициативы и возможности экспериментировать, фактически большую часть рабочего времени проводят впустую. «Какое решение вы предлагаете? Безработицу? – спрашивает директор Мартынова. «Да. Лучше официальная безработица, чем неофициальное ничегонеделание», – отвечает тот (стр. 151). И этого, конечно, никакой советский цензор пропустить не может. Халатность, безразличие, наплевательство, ставшие настоящим бичом советского общества, сначала критиковались в печати в рамках кампании за искоренение «недостатков», но теперь всем уже стало ясно, что это не «недостатки», а коренные пороки общественной системы, и говорить об этом теперь уже нельзя. Как нельзя говорить и о том, что неустроенность быта, нехватка товаров, высокие цены и низкая зарплата делают жизнь простого советского человека мучительной и ужасной.

«Человек, который после работы стоит полчаса в очереди за помидорами (и они кончаются перед ним), потом полчаса за полуфабрикатами (и они тоже исчезают перед самым его носом), потом десять минут в очереди за яблоками… и продавщица возвращает ему чек, потому что чек пробит в другой отдел (что ж делать с чеком? – Подпишите у заведующей. – Где заведующая? – Вышла! – Когда придет? – Гражданин, вы мне мешаете!), – так вот, я со всей ответственностью утверждаю, что этот человек социально опасен: он может запросто броситься на публику и начать кусаться», – рассуждает герой книги Владимир Мартынов (стр. 150–151).

И еще в другом месте:

«Когда я еще увлекался литературой, я обратил внимание, что герои советских авторов совершенно не думают о деньгах… Признаюсь честно, я всё больше и больше думаю о деньгах. По-моему, с ними происходит что-то непонятное. Раньше, до реформы, если у меня была в руках сотня, я считал себя богатым человеком. Сегодня, как пойдешь в магазин – так нет десятки. [А ведь советская пресса утверждает, что при социализме нет инфляции и быть не может. – Ю. М. ] Я получаю прилично. Сто пятьдесят в месяц. На руки – 135 рэ… То, что мы покупали раньше, покупаем и сейчас. Без роскоши и кутежей. Самое необходимое… – 11 рэ за два дня. Умножить на пятнадцать – 165 рэ в месяц только на еду» (стр. 88).

Этого признания о том, что советский ученый-физик получает зарплату, которой не хватает даже на питание маленькой семьи из трех человек – муж, жена и маленькая дочка – разумеется, тоже никакой цензор пропустить не может. И того, что все советские города-новостройки монотонны, безлики, по-казенному стандартны, уродливы и одинаковы: «Налюбовался одним городом – в другой не захочешь. Всё одинаково. Главная улица – имени Ленина. Параллельно – Коммунистическая, Советская, Красноармейская. На домах лозунги и призывы: “Да здравствует коммунизм – светлое будущее всего человечества”, “Дело Ленина победит”». И того, что иностранный турист, тщательно ограждаемый от реальной советской жизни «натренированно улыбающимся» персоналом, помещаемый в особые гостиницы, провозимый по особым маршрутам, не может узнать правды о нашей стране, – всего этого тоже цензура пропустить не могла.

Однако и здесь, в романе «Прогноз на завтра», в котором Гладилин, видимо, старался быть как можно более правдивым, ему не удалось избежать фальшивых интонаций, неискреннего заигрывания с читателем, недоверия к нему. Он никак не может попасть в верный тон и то относится к читателю как к глупому, недалекому человеку, на которого надо действовать дешевым эффектом, то начинает говорить явно не своим голосом, фальшивым, натужным, в надежде на то, что читатель этого не заметит, либо сочтет это за простительную и необходимую дань сильным мира сего, либо, наконец, пытаясь убедить в своей искренности, заменяет саму искренность усилиями доказать ее, что вызывает лишь недоверие.

В начале 1976 года Гладилину удалось добиться выезда на Запад. Здесь он опубликовал уже ряд своих не пропущенных советской цензурой рукописей, в которых гораздо меньше чувствуется зависимость от штампов советского мышления. Но удастся ли ему освободиться от них совсем, вопрос этот не так прост, как кажется, ибо мешает писателю не только страх, но и глубоко укоренившиеся в его сознании привычки, штампы мышления, привитые ему советской печатью, самоцензура, вошедшая уже в плоть и кровь всякого, кто пишет в советских условиях.

Эта самоцензура, бессознательно, на уровне подсознания проводимое затормаживание и устранение некоторых импульсов в ходе творческого процесса, деформирует личность писателя и часто разрушает в нем всякую способность писать свободно и искренне.

О самоцензуре хорошо говорил Анатолий Кузнецов после того, как он бежал на Запад[134]. Сам он очень остро переживал эту проблему, и его творческая судьба – быть может, самый яркий пример того, как уродуется писательская душа идеологическим контролем и как трудно ей потом излечиться. Где граница между искренностью, полуискренностью с вынужденным умолчанием, но без лжи, и полуискренностью с маленькой необходимой ложью? Как должен насиловать себя писатель, постоянно искажая свой внутренний голос в поисках этих границ! Где та грань, что отличает дозволенную правду от недозволенной? Кузнецов, опубликовав на Западе полный первоначальный текст своего романа «Бабий Яр»[135] (куски, изъятые цензурой, и цензурные исправления выделены курсивом) показал, как трудно иногда понять мотивы, которыми руководствуются цензоры, и что считается у них недопустимым. Этот двухслойный текст романа дает очень интересный материал для тех, кто хотел заняться исследованием работы советской цензуры, так же как и текст большого рассказа Кузнецова «Артист миманса», тоже опубликованного им на Западе в полном первоначальном виде вместе с интересным авторским послесловием[136].

При этом нужно помнить, что вычеркиваниям и правке подвергаются лишь вещи, уже одобренные в принципе для печати, отвечающие партийным установкам на данный момент, то есть вещи, уже прошедшие предварительно самоцензуру писателя, отлично знающего, что можно предложить для печати и чего нельзя, и первую цензуру младшего редактора.

Кузнецов считает, что самоцензура в той или иной мере присуща сегодня всем русским писателям, даже тем, кто пишет для самиздата, ибо давая читать свои произведения друзьям или даже просто складывая их в свой письменный стол, писатель постоянно думает о том, какая мера наказания грозит ему за то или иное высказывание в случае, если рукопись будет найдена при обыске, и поэтому, как правило, воздерживается от наиболее опасных суждений, производя таким образом операцию самоцензуры даже при написании произведений, не предназначенных для печати.

Бежав на Запад, Кузнецов надеялся начать писать по-новому: с полной отдачей, излечившись от страшной душевной травмы, выйдя из того ужасного состояния, в котором он пребывал последние годы: «во мне всё одеревенело, душа как бы заледенела от моего собственного внутреннего цензора, я почувствовал себя как в каменном мешке… Цензура губит не одни книги – порождая вынужденную самоцензуру и торговлю совестью, она губит души. Губит художников. Губит людей. Лично я на этой дороге сдачи и гибели дошел до грани, за которой, чувствовал, не то кончают самоубийством, не то сходят с ума»[137].

Но оказалось, излечиться от этой травмы не так легко. Прошло уже шесть лет с тех пор, как Кузнецов бежал на Запад, а анонсированные им его новые книги до сих пор еще не вышли. Андрей Амальрик, человек совсем иного душевного склада, редкой силы воли и исключительного мужества, упрекал Кузнецова, в своем открытом письме к нему, в недооценке «внутренней свободы» и в слишком большой зависимости от внешней несвободы. Сам Амальрик пожертвовал здоровьем и едва не лишился жизни (он находился уже при смерти, без сознания, в тюремной больнице и лишь чудом выжил), но ни в чем не покривил душой и оставался свободным человеком в условиях несвободы. Однако такой героический путь, разумеется, удел лишь немногих. Немногие способны на это, а большинство мучается и страдает, как Анатолий Кузнецов.

Другую запретную и больную тему поднял в своем «романе-документе» – «Заложники» – Григорий Свирский. На примере своей собственной семьи Свирский показывает, что такое государственный антисемитизм и каково положение евреев в Советском Союзе. Роман написан в 1967 году (с эпилогом, датированным 1970-м годом), рукопись была тайно переправлена на Запад и здесь уже после выезда Свирского из СССР опубликована. Однако Свирский не захотел ничего менять, он оставил ее такой, как она была написана в Москве и какой ее читали там друзья. «Как бы мне хотелось ныне “подправить” свой “роман-документ”… – говорит он. – Увы, из песни слова не выкинешь. Как было – так было!»[138].

Он не захотел подправлять правду, ибо именно в правде сила и смысл этого романа-документа. «Все приведенные в нем факты и фамилии – подлинны. Опираются на письменные свидетельства. Здесь нет места слухам. Пишу лишь о том, что видела и испытала моя семья»[139]. А испытала она многое. Ужас войны, препятствия, чинимые советскими властями евреям при поступлении в высшие учебные заведения, невозможность найти работу после окончания университета (знаменитый «пятый пункт» в анкетах – национальность), голод, нищета, преследования после смелой речи Свирского на собрании писателей в Москве (1968 год) – всё это описано обстоятельно, точно, детально.

Свирский подробно останавливается на травле евреев во время кампании против «космополитов» и наделе евреев-врачей, «агентов шпионской сионистской организации Джойнт», на истории своего столкновения с писателем Василием Смирновым (по иронии судьбы занимавшим пост редактора журнала под названием «Дружба народов»), которого Свирский обвинил в антисемитизме и спор с которым разбирался в Комиссии партийного контроля Московского городского комитета КПСС (1966 г.), причем Смирнова взял под свое покровительство секретарь Московского комитета партии Егорычев. Свирский говорит о новом поколении советских евреев, об озлобленной и отчаянно ненавидящей советскую систему еврейской молодежи, о «еврейском взрыве» последних лет в Советском Союзе.

Усиливающийся государственный антисемитизм, с одной стороны, и усиливающийся еврейский национализм (да и не только еврейский, а также и других малых народов Советского Союза и даже русский национализм) Свирский объясняет тем, что «социальное [то есть коммунистическая доктрина] обанкротилось – надобно хорониться в национальном». Тут Свирский повторяет выражение, ставшее сегодня ходячим, и ничего сенсационного в этом открытии нет. Вовсе не надо обладать особой прозорливостью, чтобы заметить этот явный процесс усиления национализма (всех толков) и угасания социально-политической идеологии сегодня в Советском Союзе.

В конце романа приведены документы о судебном процессе, возбужденном Международной Лигой по борьбе с антисемитизмом и расизмом против журнала «СССР», издаваемого советским посольством в Париже. Журнал был обвинен в пропаганде расовой ненависти. Свирский выступал на этом процессе свидетелем обвинения (апрель 1973 г.).

Следует отметить также написанные с большим реализмом «Полярные рассказы» и повесть «Задняя земля»[140] Свирского, в которых обрисовывается мрачная картина тяжелых условий жизни советских людей на Крайнем Севере.

Невозможно перечислить всех самиздатовских авторов-правдолюбцев, пишущих сегодня короткие реалистические рассказы из советской жизни, количество их невозможно установить даже приблизительно, так как многие рассказы циркулируют как анонимные. В этих рассказах – картины тяжелой жизни нищей русской деревни и беспросветная унылая жизнь рабочего люда, заливающего тоску водкой, искалеченные сталинским террором семьи и новая советская молодежь, утратившая всякие идеалы и надежды, разъедаемая цинизмом и скепсисом, предающаяся разврату, пьянству и погоне за наслаждениями. Часто мелькает и религиозная тема – уход в христианство наиболее чистой, идеалистически настроенной части молодежи.

Здесь хочется напомнить только о трагической судьбе молодого писателя Владимира Буковского. Его короткие рассказы, циркулировавшие в самиздате в начале 60-х годов, позволяли предполагать в нем немалый талант, которому, однако, не суждено было развиться. За последние двенадцать лет – а Буковскому всего 34 года (род. в 1942 г.) – он лишь два года в общей сложности находился на свободе, а остальные десять – в тюрьмах, концлагерях и психиатрических больницах. В первый раз, в 1963 году, он был арестован за чтение книги Милована Джиласа «Новый класс», во второй раз – за выступление в защиту арестованных писателей Синявского и Даниэля (1965 г.), в третий раз – за протест против ареста литераторов Гинзбурга и Галанскова (1967 г.), в четвертый раз – за составление сборника документальных материалов о заключении инакомыслящих в психиатрические больницы (1971 г.). В момент, когда пишутся эти строки, Буковский умирает от голода в холодном и темном каземате Владимирской тюрьмы.

Трагически оборвалась жизнь и другого подававшего большие надежды самиздатовского писателя – Анатолия Бахтырева. Двадцатилетним юношей Бахтырев был арестован за вольные разговоры в студенческой компании, провел около шести лет в концлагерях и после смерти Сталина, в 1954 году, был освобожден и реабилитирован. Работал рабочим на заводе, потом грузчиком, подсобным рабочим в археологической экспедиции, а до ареста, еще мальчиком, – проводником на железной дороге, так как после смерти матери у него не было возможности продолжать образование. Бахтырев всегда бедствовал, часто жил впроголодь.

Несмотря на то, что Бахтырев был самоучкой, это был человек глубокой культуры; его яркая личность притягивала людей, он на многих оказал сильное влияние, уже двадцатилетним юношей он был душою молодежного кружка, почти все члены которого были арестованы вместе с Бахтыревым. В 60-е годы Бахтырев пишет короткие, очень лаконичные, но емкие рассказы («я излагаюсь несколько уплотненно», говорит он о себе). Эта «уплотненность» часто делает сложным понимание: напряженность мысли, концентрация смысла в сочетании со сложным, скупым на слова слогом требуют от читателя больших усилий. Его жизненное и эстетическое кредо: «Не наклонюсь ни для ливреи, ни для понятости. У слова унижаться только один смысл – унижаться».

В этих рассказах Бахтырева – выразительные точные зарисовки, интересные размышления, воспоминания о лагерной жизни, о родной деревне, о путешествиях по России. В них тяга к обнаженной, последней, непреложной правде. «Нет большего наслаждения, чем правда. А правда… если ты знаешь правду и еще жив, это мужество, а мужество – это эстетика», – писал Бахтырев в своем дневнике. Эта правда – не простая верность фактам, не копирование, а некий высший моральный и эстетический принцип. «Есть ли другая форма познания, кроме сочувствия?»

В 1968 году Бахтырев неожиданно скончался при странных обстоятельствах, заставляющих предполагать либо самоубийство (некоторые его дневниковые записи подтверждают эту версию: «Серьезным образом думаю об удавке», «Что же мне делать?», «Впереди не вижу хорошего». «Но черт, как будет дальше? Дальше шага ступить не могу. Ах, тихая гавань одиночной камеры на Лубянке»), либо убийство (отравление). Друг Бахтырева П. Гольдштейн, эмигрировавший недавно в Израиль, собрал некоторые рукописи Бахтырева, к сожалению, далеко не всё, и издал их в Иерусалиме[141].

Можно сказать, что о превращении самиздата в самостоятельную область культуры свидетельствует, пожалуй, и тот факт, что появилась уже, так сказать, «вторичная» самиздатовская продукция, некая самиздатовская «субкультура», которая, паразитируя на теле самиздата, рождает подражательные, манерные произведения, в которых некоторые темы, развиваемые самиздатом, берутся, словно готовые клише. Пример такой литературы представляет собой маленький роман Булата Окуджавы «Фотограф Жора». Всё здесь как будто правдиво, как будто из жизни: и невзгоды талантливого кинооператора Жоры, его неустроенность в жизни, его неудовлетворенность; и преуспевающий халтурщик Пузырьков; и печальная судьба Тани Трубниковой, дочери репрессированных родителей, воспитывавшейся в детдоме, и т. д. Но всё это настолько безжизненно, искусственно, бледно, без оригинальных штрихов, без биения собственного пульса, что заставляет думать о некоем «соцреализме наоборот», о соцреализме с обратным знаком, в котором антиортодоксальность оказывается чуть ли не единственным движущим началом.

Окуджава – талантливый и очень популярный автор песенного самиздата. Его песни знает вся Россия. Однажды напетые на магнитофон, эти песни переписываются затем сотни раз, переходя из рук в руки. Но в прозе Окуджаву постигла неудача. Лирическая грусть, искусственно культивируемая, перенесенная из песен в прозу, воспринимается здесь как поза, как слащавая манерность; деланный лаконизм «телеграфного» слога и ложно задушевные, якобы разговорные интонации еще более усиливают фальшь надуманных условных ситуаций, неживых условных образов, которые возможны в песне, где совсем иная система координат и иные принципы поэтики, но не приемлемы в прозе, желающей, к тому же, казаться реалистической.

В заключение следует сказать, что реализм сегодняшних русских писателей-правдоискателей – это не просто продолжение традиций русской реалистической литературы прошлого, он вызван специфической современной ситуацией русского общества, это – реакция на официальную ложь, отравляющую всю жизнь страны, это – потребность донести до людей истину сквозь все захлестывающие потоки казенной литературы, фальсифицирующей прошлое и искажающей настоящее, это – потребность сохранить подлинные свидетельства о нашем времени и о нашей жизни.

IX. Мемуары

Та же потребность восстановить истину, сохранить хоть капли правды среди моря лжи, породила огромную мемуарную литературу самиздата. Именно из этих книг потомки будут узнавать о нашей жизни, по этим книгам историки будут изучать наше время. Самые разные люди – начиная от никому неизвестных заключенных и ссыльных и кончая самим главой советского правительства Никитой Хрущевым (чьи опальные мемуары тоже тайно читаются в СССР) – оставили свои свидетельские показания.

Среди подлинных мемуаров самое большое место занимают, разумеется, мемуары людей, побывавших в советских концлагерях, тюрьмах и психиатрических больницах. Об этих книгах можно повторить то, что было уже сказано выше о лагерной литературе. После того как Хрущев выступил с разоблачением Сталина, многие, пострадавшие от сталинского террора, поверили, что настало уже время, когда можно рассказать всю правду. Как сказал потом сам Хрущев, редакции советских журналов и издательств получили около 10 тысяч воспоминаний, романов и повестей на лагерные темы. Некоторые мемуары были опубликованы, самые интересные из них, пожалуй, мемуары генерала армии А.В. Горбатова.

Но во всех опубликованных мемуарах очень мало места отводится конкретным описаниям ужасных условий жизни и порядков в советских концлагерях и, напротив, очень настойчиво пропагандируется всё та же неправдоподобная легенда об «ошибках» Сталина, о мудрости партии, неуклонно ведшей вперед советский народ от победы к победе по пути строительства коммунизма, восхваляется мужество коммунистов, сохранивших в лагере веру в правоту марксизма-ленинизма, и т. д. Печатались, разумеется, мемуары одних лишь коммунистов, и рассказывалось в них в основном о коммунистах, попавших в лагеря. Судьба же всех остальных пострадавших обходилась молчанием. Причем все эти мемуаристы дружно уверяли читателей в том, что они не таят никакой обиды на советскую власть и что хотя их собственная жизнь искалечена и загублена – это всё ничего, ибо главное – это то, что восторжествовало великое дело Маркса-Энгельса-Ленина. Но вскоре даже такие мемуары печатать было запрещено, и лагерная тема совсем исчезла со страниц советской печати.

Среди книг, написанных для советской печати, но к печати не допущенных, наибольший интерес представляют, пожалуй, мемуары коммунистки Евгении Гинзбург — «Крутой маршрут», которые распространялись тайно самиздатом. Хотя Е. Гинзбург в своих мемуарах тоже заявляет о своей недрогнувшей вере в партию и в «великую ленинскую правду», но именно потому, что эти заявления вступают в противоречие с реалистическими описаниями чисток 30-х годов и жизни лагерей, опубликовать эти мемуары было особенно опасно.

Е. Гинзбург сумела сохранить удивительно ясную память. Яркость восприятий, чистота и непосредственность их передачи делают ее книгу одним из самых впечатляющих рассказов о сталинской эпохе.

Гинзбург рассказывает о волне арестов 34–37 годов, об этой вакханалии, оргии террора, о многолюдных собраниях, на которых всякий, кто осмеливался хоть чуть усомниться в мудрости партийного руководства, объявлялся сразу же «врагом народа», а всякий, кто испытывал сострадание к преследуемым, обвинялся в «гнилом либерализме»; рассказывает о возникновении в провинции своих маленьких Сталиных. «В 1933 году портреты Разумова [секретаря Казанского обкома партии] носили с песнопениями по городу, а на сельхозвыставке эти портреты были выполнены инициативными художниками из самых различных злаков – от овса до чечевицы»[142]. Это, конечно, трудно согласуется с утверждениями о том, что коммунистическая партия всегда была выразительницей интересов народа и боролась за социалистическую (то есть подлинную, а не буржуазную) демократию.

Очень любопытны портреты других коммунистов: Гинзбург говорит о них с симпатией, но против ее воли реалистические зарисовки оборачиваются обвинением против них. Муж Гинзбург – Аксенов, высокопоставленный партийный работник, член правительства (!), при виде массовых арестов лишь беспомощно лепечет: «Особый этап в развитии нашей партии… На партию не обижаются» (стр. 40–41). А о детях высоких партийных сановников, об «ответственных» детях, об удушающей атмосфере ханжества и высокомерия в кругах партийной элиты и сама Гинзбург говорит с отвращением. Коммунисты, привыкшие на своих закрытых собраниях решать всё за народ и от имени народа, вершить судьбы народа в тайне от него самого, привыкшие к своей кастовой избранности, не могут отделаться от этой привычки и в тюрьме. «Аня маленькая» (описываемая Гинзбург с большой симпатией), возвращаясь после допросов «с посеревшими губами», рассказывает об издевательствах следователя и при этом шепчет Гинзбург: «Тш-ш-ш, Женя… Чтобы не слыхали беспартийные» (стр. ио).

То же самое отношение к беспартийным как к людям второго сорта, как к несмышленышам, недостойным знать всю правду, – и в арестантском вагоне во время пересылки. А к арестантам, принадлежавшим ранее к другим политическим партиям (собственно, в живых остались уже лишь члены бывших социалистических партий), – непримиримая ненависть. К социалистке-революционерке Дерковской, например, сидящей в одной тюремной камере с коммунистами, – отношение как к «классовому врагу», и при виде мучений несчастной старухи одна лишь мысль: «Жалости нельзя поддаваться» (стр. ИЗ). Этот же кастовый душок, как ни странно, прорывается даже в словах самой Гинзбург, в предисловии к своей книге она говорит: «Я старалась всё запомнить в надежде рассказать тем хорошим людям, тем настоящим коммунистам, которые будут же, обязательно будут когда-нибудь меня слушать» (стр. 7). Оказывается, хорошие люди – это только коммунисты, и только коммунистам Гинзбург хочет рассказать правду о пережитом!

С большим талантом (ибо и автобиографический рассказ тоже требует писательского таланта) Гинзбург рассказала о своем аресте, о «конвейере», то есть непрерывном многосуточном допросе («они меняются, а я остаюсь всё та же. Семь суток без сна и еды», всё время на ногах, после долгой «стойки» адские боли в ногах); рассказала о жутких «бутырских ночах», о ночных пытках в Бутырской тюрьме: «Не один, а множество криков и стонов истязуемых людей ворвались сразу в открытое окно камеры… Над волной воплей пытаемых плыла волна криков и ругательств, изрыгаемых пытающими… Третьим слоем в этой “симфонии” были стуки бросаемых стульев, удары кулаками по столам и что-то неуловимое, леденящее кровь» (стр. 160). Немка Клара, «побывавшая в гестапо, уверяла, что орудия пыток безусловно вывезены из гитлеровской Германии» (стр. 160) и что «тут не обошлось без освоения опыта. Чувствуется единый стиль» (стр. 157). А позже, в лагере, Катя Ротмистровская, увидев номер газеты «Правда» с полным текстом очередной речи Гитлера и с «весьма уважительными комментариями», а также с фотографией Молотова и Риббентропа, замечает: «Чудесный семейный портрет» (стр. 378). Катю расстреливают за «антисоветскую агитацию» в бараке.

Вокруг мемуаров Гинзбург было много споров среди русских интеллигентов. Одни считали, что Гинзбург сохранила веру в «подлинный коммунизм» потому, что всё ею пережитое воспринималось ею лишь как искажение марксизма-ленинизма и отклонение от верного пути, что она, в силу своей ограниченности, не сумела проанализировать свой опыт и увидеть логическую закономерность всего случившегося, другие считали, что преданность коммунистическим идеям у Гинзбург – просто слепая, бессознательная и вполне естественная защитная реакция, защитное приспособление психики, сформировавшейся в определенном духе и избегающей гибельной ломки и мучительной переоценки ценностей. Внимательный анализ книги Гинзбург показывает, однако, что дело обстоит несколько сложнее.

Гинзбург вовсе не осталась такой твердокаменной и ортодоксальной, как кажется, сознание этой женщины, сформировавшейся в среде партийных «аппаратчиков», в результате трагического опыта претерпело глубокие изменения, хотя сама Гинзбург не отдает себе в этом отчет до конца и продолжает повторять стандартные советские штампы. «Уж если демагогические навыки, привитые мне всем воспитанием, пустили в моем сознании такие глубокие корни, что я не могу сейчас дать самостоятельного анализа положения в стране и партии, то буду руководствоваться просто голосом совести… не верить никаким софизмам, оправдывающим ложь и братоубийство» (стр. 78), – размышляет Гинзбург в тюрьме. И это – уже отступление от советской коммунистической доктрины, в которой нет места такому понятию, как совесть, и вся мораль которой сводится к утверждениям: «если враг не сдается, его уничтожают» и «кто не с нами, тот против нас». (Ленин в свое время сформулировал это еще более кратко: морально то, что полезно диктатуре пролетариата. Совесть же он назвал «буржуазным предрассудком».)

«Много раз за восемнадцать долгих лет наших “страстей” мне приходилось быть наедине с подошедшей совсем вплотную Смертью… Каждый раз – всё тот же леденящий ужас и судорожные поиски выхода… И каждый раз возникало какое-то спасительное стечение обстоятельств, на первый взгляд абсолютно случайное, а по сути – закономерное проявление того Великого Добра, которое, несмотря ни на что, правит миром» (стр. 426). «Страсти», «Добро» с большой буквы – это далеко не марксистские термины. Продолжая называть себя коммунисткой, Гинзбург на самом деле незаметно для себя превратилась в «стихийную» христианку. Во время этапа в Магадан, в страшном пароходном трюме, в нечеловеческих условиях, среди хрипов и стонов умирающих, сама тяжело больная, в полубреду, почти в предсмертных муках Гинзбург вдруг начинает молиться. Слова молитвы помимо воли рвутся из ее груди: «Господи, ну подожди до Магадана! Пожалуйста, Господи, молю Тебя… Я хочу лежать в земле, а не в воде, я – человек. А Ты ведь сам сказал: “Из земли взят и в землю”»… (стр. 369).

А дальше уже не слова, а дела. В магаданский лагерь, где находилась Гинзбург, пришел из тайги этап, «люди, отработанные на приисках, живой человеческий шлак», люди, уже негодные для работы и пришедшие умирать. Среди этих измученных полуживых людей вдруг оказался майор Елыпин, следователь, допрашивавший в свое время Гинзбург и мучивший ее голодом (он ставил перед голодной женщиной вкусные блюда и предлагал ей подписать показания). И теперь, встретив его умирающим от голода, Евгения Гинзбург отдает ему свой хлеб. Этим христианским жестом заканчивается ее эволюция и окончательный уход из того мира, где единственной реакцией на страдания инакомыслящих оказывается правило: «жалости нельзя поддаваться». Продолжая твердить слова о верности марксизму-ленинизму, Гинзбург на самом деле давно уже перестала быть марксисткой-ленинисткой. (Обсуждение вопроса о совместимости или несовместимости марксизма с христианством увело бы нас слишком далеко от темы, но несовместимость христианства с Лениным, предложившим – письмо в Политбюро 19 февраля 1922 г. – расстреливать священников всех подряд и в как можно большем количестве, во всяком случае, не подлежит сомнению.)

Очень интересно сопоставить с мемуарами коммунистки Гинзбург мемуары антикоммунистки Екатерины Олицкой, тем более, что Олицкая в силу странного стечения обстоятельств в какой-то момент оказалась рядом с Гинзбург в одном арестантском вагоне по пути в концлагерь на Дальний Восток и описывает тех же самых заключенных-коммунисток, что и Гинзбург. Характеристика коммунисток Олицкой беспощадна и зла. Она описывает эпизод, о котором умалчивает Гинзбург: на одной из остановок конвоир согласился купить заключенным зеленого лука, и все женщины передали ему деньги, у кого сколько было. Олицкой поручили разделить принесенный конвоиром лук, она разделила весь лук на равные кучки. Поднялся ропот, оказывается, заключенные хотели, чтобы лук был разделен пропорционально собранным деньгам (а у кого не было денег, не давать вовсе). «Сперва я не поняла, – пишет Олицкая. – Потом растерялась. Всего, кажется, я могла ждать от заключенных со мной каких ни каких, а все-таки коммунисток, но этого! Кажется, на глазах у меня даже выступили слезы… Я злилась, что из-за этого паршивого лука плачу. Только чтобы справиться со слезами, я стала гневно говорить о том, как раньше жили в тюрьмах социалисты: как делились каждой крошкой, как не считались с тем, чьи деньги, и учитывали больных и ослабевших»[143].

Олицкая – дочь народовольца, и сама она и ее муж были членами партии социалистов-революционеров. Первый раз Олицкая была арестована в 1924 году за намерение издавать подпольную студенческую газету и затем почти всё время до смерти Сталина (около 30 лет) провела в тюрьмах, концлагерях и ссылках. Книга «Мои воспоминания» Олицкой представляет собой ценнейший исторический документ, ибо Олицкая – одна из тех очень немногих выживших людей, кто помнит еще лагеря 20-х годов. В книге Олицкой – подробное описание Соловецкого концлагеря, куда были отправлены Лениным социалисты-революционеры, социал-демократы, анархисты и избежавшие еще расстрелов представители других, не социалистических партий. Олицкая рассказывает о расстреле политзаключенных социалистов в Соловецком лагере 19 декабря 1923 года, о судебном процессе над эсерами 1922 года, на который ей удалось попасть и который мало чем отличается от позднейших сталинских политических процессов; о чистках среди студентов и профессоров «по классовому принципу» в 20-е годы.

Воспоминания Олицкой – это волнующий рассказ о драматической и мало кому известной судьбе партии социалистов-революционеров, партии, получившей наибольшее число голосов на свободных выборах в Учредительное Собрание в 1917 году и постепенно уничтоженной в концлагерях. Об этом уничтожении, о глухой, безнадежной, неведомой борьбе эсеров в тюремных стенах за свои права политических заключенных, права, завоеванные эсерами в царских тюрьмах и теперь отнятые большевиками, о героических массовых голодовках эсеров, об их сплоченности, солидарности и об их медленной гибели в этой неравной борьбе Олицкая рассказывает обстоятельно, любовно, с сознанием своего долга – долга последнего свидетеля. «Почему все они должны были погибнуть, а я одна выжила, не умеющая даже толком рассказать о них?» (т. 2, стр. 64) – восклицает она с болью и горечью.

Некоторые интересные детали лагерной жизни можно узнать также из мемуаров К. Вадот «В женском рабочем лагере» и особенно – из талантливых «Воспоминаний» Ольги Адамовой, многие годы проведшей в разных концлагерях, с горечью рассказывающей об этом опыте, о своем полном разочаровании в коммунизме как идеологии и общественной системе и предвосхищающей некоторые обобщающие выводы А. Солженицына о том, что концлагеря и массовый террор – это закономерный плод большевизма.

О порядках и условиях жизни в колониях для малолетних преступников рассказывает в своей книге «Детство в тюрьме» ПетрЯкир. Вторая часть мемуаров Якира, к сожалению, была конфискована во время обыска у него в квартире и не успела попасть в самиздат.

Петр Якир, сын командарма Ионы Якира, расстрелянного в 1937 году, был арестован, когда ему было всего 14 лет, как сын «врага народа». Вместе с Якиром в тюрьме оказались не только многие другие дети репрессированных родителей, но и некоторые мальчики, заключенные за собственные «политические преступления», как, например, тринадцатилетний калмычонок, «который на первых выборах в Верховный Совет в декабре 1937 года выстрелил из рогатки в портрет Сталина. Его обвиняли по статье 58-8 (террористические намерения)»[144]. Основную же массу малолетних заключенных представляли, конечно, беспризорные, воры, хулиганы, и они-то формировали в течение долгих лет вкусы, нормы поведения и морали у Якира и других ни в чем не повинных юношей.

О жизни в ссылке людей, высланных в Сибирь из оккупированных Советским Союзом перед Второй мировой войной территорий (Латвии, Бессарабии, Западной Белоруссии), рассказывает Елена Ишутина в книге «Нарым»[145].

Это дневник, который Ишутина вела в течение многих лет для себя самой, чтоб потом когда-нибудь всё перечесть и вспомнить, без мысли о том, что кто-то другой будет читать эти записи, без всякого расчета на это. Отсюда – подкупающая простота, скромность и искренность этих лаконичных записей. День за днем Ишутина фиксирует все мельчайшие детали жизни в ссылке: тяжелая работа, теснота, грязь, голод, бесправие.

Очень большим успехом пользовались широко ходящие в самиздате экстравагантные мемуары Владимира Гусарова «Мой папа убил Михоэлса». Здесь сарказм и даже некоторый комизм перемешиваются с глубокой скорбью и горечью, абсурд описываемой действительности подчеркивается гротескностью выражения.

В. Гусаров – сын высокопоставленного сталинского партийного чиновника, занимавшего важный пост в Минске, где по приказанию Сталина был убит известный еврейский актер и режиссер Соломон Михоэлс. Очень выразительно обрисовывает Гусаров атмосферу, царившую в кругах партийной верхушки – лицемерие, ложь, рабское преклонение перед обожествленным вождем. Поиски правды приводят Гусарова в Лубянскую тюрьму. Отец добивается того, что Гусарова отправляют не в лагерь, а в Казанскую спецпсихбольницу, он старается представить это как заботу о сыне, на самом же деле стремится избежать скандала и спасти свою карьеру. Однако у отца не хватает бесстыдства совсем отречься от сына, он ездит к нему на свидания, в нем борются противоречивые чувства, и в результате карьера его все-таки пострадала – его понизили в должности. Психологический рисунок этих взаимоотношений вольномыслящего сына и родителя-ортодокса весьма любопытен, как любопытны и описания встреч с разными людьми в тюрьме и в психбольнице.

Гусаров – автор многих самиздатовских эссе полумемуарного-полупублицистического характера. Особой популярностью пользовался его очерк «И примкнувший к ним Шепилов» (эта фраза – газетный штамп периода кампании против «антипартийной группы», разгромленной Хрущевым). Гусарову удалось познакомиться с Шепиловым, когда тот находился в ссылке, и затем сохранить эту связь в Москве. Он дает много любопытных наблюдений, описывая этого впавшего в немилость партийного сановника и жизнь правящей элиты.

Следует отметить здесь также книгу Димитрия Панина «Записки Сологдина»[146]. Эти мемуары, хотя и написаны Паниным уже после того, как он выехал на Запад в 1972 году, однако книга вызвала большой интерес в России и распространяется там самиздатом (как и обстоятельнейшие лагерные мемуары А. Шифрина «Четвертое измерение»[147], написанные им после выезда из СССР в 1970 году, а также роман А. Варди «Подконвойный мир»[148], тоже написанный после выезда за границу). Интерес объясняется главным образом тем, что Панин – это прототип одного из главных персонажей романа Солженицына «В круге первом» (Сологдина), – он рассказывает о тех самых людях, которые описаны Солженицыным, и о самом Солженицыне, рассказывает и о том лагере, который изобразил Солженицын в повести «Один день Ивана Денисовича».

Однако книга Панина интересна и другим: в ней с большой откровенностью и четкостью выражены взгляды, широко распространенные сегодня в России, – резко отрицательное отношение к большевистской революции, яростное неприятие советской системы, ненависть к правящей элите. Те, кто с легкостью рассуждает о возможностях и путях демократизации в Советском Союзе и кто видит основное препятствие на пути демократизации лишь в косности советских руководителей, прочтя эту книгу, быть может, поймут, что препятствие самое серьезное, как ни странно, не на верхах, а в низах. Демократия – это компромисс, мирное сосуществование антагонистических групп, но когда антагонизм этот, когда взаимная ненависть достигает такой степени накала, что страна живет как бы в состоянии «холодной» гражданской войны, очень трудно говорить о демократии.

«Мы были бы согласны даже на первоначальную форму капитализма девятнадцатого века. Все-таки рабства тогда не было, труд был добровольным, с капиталистами можно было бороться, парламент и филантропы помогали. “Язвы капитализма” не шли ни в какое сравнение с открывшейся перед нашим взором системой “победившего социализма”, которая породила голодную жизнь, принудительный труд, людоедство в деревне, погром духовной культуры, свирепые нравы, тотальный террор, сыск, доносы…» (стр. 24). «Огромная, в основном христианская, страна превратилась в питомник выращивания новой породы людей, сформированной в обстановке тотального террора и массового безбожия. Принципиально новая нелюдь начала карежить и разрушать всё человеческое и духовное, топить жизнь в зверствах. Выкристаллизовалось новое общество, управляемое питекантропами» (стр. 25).

Опыт людей, прошедших через сталинские лагеря, подвергается теперь анализу, осмыслению во многочисленных самиздатовских эссе исторического, социологического и философского характера. Итог и вершину всей этой сложной работы представляет собой несомненно грандиозный труд Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛаг». (А его книга «Бодался теленок с дубом» – блестящий образец литературных мемуаров.)

Имеется уже большая мемуарная литература и о нынешних, послесталинских концлагерях и тюрьмах. Самая известная из этих книг – наделавшие много шума «Мои показания»[149] молодого рабочего Анатолия Марченко. В 1958 году после драки и поножовщины в рабочем общежитии, где жил Марченко, он был арестован, хотя в драке не участвовал и был схвачен по ошибке вместе с другими, осужден и отправлен в концлагерь. Ему не было тогда и двадцати лет. Эта несправедливость разбудила сознание Марченко и ускорила его политическое созревание. Он бежит из лагеря и пытается перейти иранскую границу, но его снова арестовывают, обвиняют в «измене родине» и отправляют в мордовские лагеря, на этот раз как политического заключенного.

После новой неудачной попытки бежать из лагеря Марченко отправляют в страшную Владимирскую тюрьму, он заболевает менингитом, его не лечат, он чудом выживает, но навсегда теряет слух. В ноябре 1966 года Марченко выходит из лагеря с загубленным здоровьем: глухота, страшные головные боли, кровоточащий кишечник. Ему приходится работать грузчиком, хотя тяжелый физический труд запрещен врачами, но другого выхода нет – иной работы ему не дают. Выйдя из лагеря, Марченко пишет книгу «Мои показания», она начинает распространяться самиздатом и попадает за границу. Разоблачения Марченко были столь страшны и опасны властям, что его снова арестовывают и отправляют в лагерь на один год, а по истечении года приговаривают дополнительно еще к двум годам лагерей строгого режима. В 1971 году Марченко выходит из лагеря, но его не оставляют в покое, ему запрещают жить в крупных городах, он находится под милицейским надзором, ему запрещено выходить из дому после восьми часов вечера, запрещено посещать общественные места. В феврале 1975 года Марченко снова арестовывают и приговаривают к ссылке якобы за нарушение «режима надзора», на самом же деле – за заявление об отказе от советского гражданства.

Книга Марченко – самое детальное и наиболее документированное описание условии жизни заключенных в нынешних советских тюрьмах и лагерях. «Сегодняшние советские лагеря для политзаключенных так же ужасны, как сталинские. Кое в чем лучше. А кое в чем хуже, – пишет Марченко (стр. 7). – Когда я сидел во Владимирской тюрьме, меня не раз охватывало отчаяние. Голод, болезнь, а главное, бессилие, невозможность бороться со злом доводили до того, что я готов был кинуться на своих тюремщиков с единственной целью, чтобы погибнуть. Или другим способом покончить с собой… Меня одно останавливало, одно давало мне силы жить в этом кошмаре: надежда, что я выйду и расскажу всем о том, что сам видел и пережил. Я дал себе слово ради этой цели вынести и вытерпеть всё. Я обещал это своим товарищам, которые еще на годы остались за решеткой, за колючей проволокой» (стр. 5).

Принимаясь за написание этой разоблачающей книги, Марченко понимал, что его ждет, но желание рассказать правду так сильно в нем, что он готов снова предстать перед своими тюремщиками. У него готов ответ для них: «Я сделал всё, что было в моих силах. И вот я опять у вас» (стр. 8).

Марченко обладает большой наблюдательностью и способностью рельефно, зримо передать свои наблюдения. Читая книгу Марченко, читатель видит, что такое вагонзак, где в одно купе втискивают пятнадцать человек и дают им есть лишь кусок соленой селедки без воды; что такое тюремная камера во Владимирке, где на двенадцати квадратных метрах содержатся пять заключенных – в полумраке (день и ночь при тусклой электрической лампочке), в холоде (чайник с кипятком на полу застывал через пятнадцать минут), в голоде (их пища – черная гнилая капуста, тухлая килька, мороженая картошка, но и это всё в мизерных количествах). В лагере, где условия несколько лучше, чем в тюрьме, собака, охраняющая заключенных, получает мяса в девять раз больше, чем его содержит дневная норма заключенного. Некоторые, не выдержав лагерного режима, идут на колючую проволоку, чтобы их пристрелил часовой.

Марченко обладает немалым литературным дарованием, он умеет очень точно и выразительно воспроизвести диалог. Характеристика персонажей дается у него через прямую речь, при чтении его диалогов перед глазами встают, как живые, надзиратели, заключенные, лагерные начальники.

Те, кто побывал в сталинских лагерях, узнают из книги Марченко кое-что новое для себя, кое-что такое, чего не было в прежних лагерях. Например, о получившей теперь распространение в лагерях странной и жуткой форме протеста: заключенные делают себе наколки на лбу, на щеках – «Раб КПСС», «Раб СССР» или «Ленин – палач», «Коммунисты – палачи». Заключенных с наколками отправляют в больницу и вырезают кусок кожи без анестезии (чтоб больнее было).

Вслед за мемуарами Марченко стали появляться свидетельства других заключенных, вышедших из лагеря или еще находящихся там, но сумевших тайно передать свои записи на волю. Среди этих книг, проникших сквозь решетки и колючую проволоку, самую большую сенсацию вызвали «Дневники»[150]приговоренного к расстрелу Эдуарда Кузнецова. Сам факт написания и передачи на свободу этих дневников кажется невероятным: рядом с Кузнецовым в камере сидел специально подсаженный к нему осведомитель («наседка»), и писать можно было, лишь когда тот уходил на прогулку (Кузнецов отказывался от прогулок и свежего воздуха, чтобы остаться одному и писать), поминутно в «глазок» камеры заглядывал надзиратель. Записи Кузнецов хранил в остроумно придуманном тайнике. Потом за передачу этих дневников на Запад были арестованы и осуждены поэт В. Хаустов и литературный критик Г. Суперфин (март-май 1974 года).

Э. Кузнецов вместе с десятью друзьями был арестован 15 июня 1970 года в аэропорту «Смольное» в Ленинграде по доносу провокатора, сообщившего о намерениях Э. Кузнецова и его друзей угнать самолет и бежать за границу (среди них был один летчик). Кузнецов был приговорен к расстрелу, но затем после многочисленных протестов, под давлением мировой общественности, Верховный Суд РСФСР заменил расстрел пятнадцатью годами концлагерей.

«Дневники» Э. Кузнецова не только захватывающий документ, рассказывающий о жизни в «камере смертников» приговоренного к расстрелу заключенного, но это и произведение большой художественной силы, исповедь очень умного, глубокого человека, с предельной искренностью обнажающего свой внутренний мир на грани гибели, перед лицом смерти. «Для меня дневник – это форма сознательного противостояния невозможному быту» (стр. 166). Прямота и мужество этого человека покоряют всякого, кто читает его записи, и придают каждому написанному слову особую силу и убедительность.

Кузнецов и его друзья знали, что их попытка бежать за границу окончится неудачей, они замечали слежку за собой, видели безнадежность своего предприятия и всё же пошли на этот самоубийственный шаг, чтобы привлечь внимание общественности к проблеме свободы выезда из страны. Их жертва не была напрасной, после этого скандального судебного процесса (этого, по выражению Кузнецова, «пинка в мозолистую совесть кремлевских демагогов, публично отрицающих сам факт существования эмиграционной проблемы» – стр. 189) советские власти допустили, наконец, массовую эмиграцию евреев из Советского Союза. Право на эмиграцию Кузнецов считает самым важным для тех, кто, как он, не приемлет советского строя и не верит в возможность его улучшения (стр. 58). Именно сознание невозможности выехать из страны натолкнуло Кузнецова впервые на размышления о природе существующей в СССР общественной системы: «…однажды, еще школьником, доподлинно узнав, что весь мир для меня закрыт, начал я внимательно приглядываться к лозунгам, ища их изнанку» (стр. 188).

Большой психологический и фактологический интерес представляют записи Кузнецова о методах следствия, о подготовке процесса и всей закулисной стороне дела; портреты прокуроров и следователей – таких, как, например, капитан Савельев, готовящий Кузнецова «в покойники» и заявивший ему, что «по отношению к нашим врагам ничто не может быть достаточно жестоким» (стр. 56). Любопытен вывод Кузнецова из этих наблюдений: «ЧК теперь далеко не та, что раньше. Я уж не говорю о 30-40-х годах, когда следователи с воодушевлением забивали людей до смерти – ради построения коммунизма. Но даже и десять лет назад [в 1961 году Кузнецов был арестован по делу подпольного журнала «Феникс-61» и приговорен к семи годам лагерей усиленного режима. – Ю. МД не было нынешнего цинизма – цинизма недавних самозабвенных служителей кровавого культа, а ныне всего лишь чиновников в храме, покинутом их божеством. В кабинете следователя теперь уже не услышишь о высоком счастье быть советским гражданином, о светлом будущем человечества, для которого можно и должно многое претерпеть и т. п. (какова тут доля искренности – вопрос другой); ныне в следовательском кабинете тебя обрабатывают, как на кухне коммунальной квартиры: “Плетью обуха не перешибешь”, “Зачем высоко летать? – живи себе потихоньку…” и т. д. В датском королевстве попахивает гнильцой» (стр. 202). «Режим, знающий не только свою силу, но и правоту, не карает истерически жестоко» (стр. 66).

Как и Шаламов, Кузнецов отрицательно относится к лагерному опыту: «Лагерь – это предельно низменная среда, это сознательное конструирование таких условий, чтобы человек, вновь и вновь загоняемый в угол, усомнился в нужности служения своим истинам и уверовал в то, что есть лишь правда биологии – приспособление» (стр. 166). Он тоже не верит в то, что «постижение глубинных истин и очищение даются преимущественно через страдание» (стр. 73).

Удалось передать из лагеря на свободу свои записи также поэту Александру Петрову-Агатову. В его книге «Арестантские встречи»[151] можно найти интересные рассказы о людях, находящихся сегодня в советских концлагерях. Петров-Агатов – автор очень популярной песни военных лет «Темная ночь». После войны он был арестован и пробыл в лагерях двадцать лет (с 1947 по 1967 год), но уже в 1968 г. Петров-Агатов был арестован снова и приговорен к семи годам лагерей за стихи о бериевском произволе.

Очень живо и умно написаны очерки известного церковного и общественного деятеля, религиозного писателя Анатолия Левитина-Краснова — «Мое возвращение»[152]. Эти очерки написаны им сразу же по выходе из тюрьмы в августе 1970 года, вскоре после этого Левитин был снова арестован (уже в четвертый раз, первый арест в 1934 году) и отправлен в концлагерь.

Особенно интересны наблюдения Левитина-Краснова над простыми русскими людьми в тюрьме, уголовными, а не политическими заключенными. «Какой вывод напрашивается сам собой даже при самом беглом знакомстве с русскими людьми в тюрьме? Прежде всего, вывод следующий: русский человек до смешного не переменился со времен Достоевского и Л. Толстого. “Записки из мертвого дома” и страницы из “Воскресения”, посвященные тюрьме, вспоминаются каждую минуту. Это всё тот же русский человек, безграмотный и невежественный, но в голове у него – светлый ум, быстрая сметка, острая наблюдательность, живой интерес ко всему новому, честному, героическому» (стр. 52). «Великоросс удивительно отличается от украинца, прибалта, кавказца (это я наблюдал на тысяче примеров) своей щедростью, великодушием, широтой. Украинец, получив передачу, положит сало под подушку… Прибалт будет резать сало тоненькими кусочками, точно рассчитав, сколько времени оно может лежать и не испортится; кавказец поделится со своими близкими друзьями. Русский сразу, сходу раздает всю посылку, щедро одарив каждого (в том числе и того, кому вчера морду бил и кто ему морду бил). Русскому совершенно чужда мелочность, осмотрительность, расчетливость. Русскому точно так же чужда злопамятность: я видел, будучи в лагере и в тюрьме, очень много русских парней, бьющих друг другу физиономии, осыпающих друг друга самой отборной бранью, но я не видел двух русских парней, которые бы дулись друг на друга более одного дня… И по-прежнему живет в народе русская удаль, и рука об руку с ней шагает русская бесшабашность. В этом отношении поразительна живучесть в наши дни такого явления, как бродяжничество. Для меня было неожиданно наличие такого огромного количества бродяг (в тюрьме их называют “скирдятники” – от слова “скирда”)» (стр. 56).

Среди прочих самиздатовских мемуаров и очерков о сегодняшних тюрьмах и лагерях следует отметить еще такие, как книга Юрия Белова «Репортаж из мрака» (за попытку переправить ее за границу Белов получил новые пять лет лагерей особого режима), как анонимный очерк «Город Владимир» о Владимирской тюрьме, как «Репортаж из заповедника имени Берия» и «Первый день в тюрьме» украинского публициста Валентина Мороза, как записки Ив. Русланова «Жизнь в тюрьме» и как очерки «По обитаемым островам Архипелага» Анатолия Радыгина, морского офицера, отбывавшего десять лет (1962–1972 гг.) в тюрьмах и лагерях за попытку бежать за границу.

О сибирской ссылке очень интересную книгу написал Андрей Амальрик. Его «Нежеланное путешествие в Сибирь»[153] рассказывает о системе принудительного труда в Советском Союзе. В мае 1965 года Амальрик был арестован и осужден, согласно закону о «тунеядцах», на два с половиной года ссылки с обязательным привлечением к физическому труду, так как будучи студентом исторического факультета Московского университета, он написал работу «Норманны и Киевская Русь», в которой высказывал неортодоксальные взгляды на историю возникновения Русского государства, был исключен из университета и не мог нигде устроиться на постоянную работу. Суд не принял во внимание ни тот факт, что Амальрик брал работу на дом по договорам (переводы, корректура), ни то, что он должен был постоянно ухаживать за тяжелобольным отцом. В пересыльной тюрьме Амальрик знакомится с другими «тунеядцами»: с крестьянином-печником, с сапожником – работая по вольному найму они, разумеется, тоже не имели справки с постоянного места работы; знакомится с «повторными тунеядцами», то есть с людьми, попавшими в заколдованный круг советской юрисдикции: возвращаясь из ссылки домой, они не могли устроиться на работу, так как у них не было прописки, а прописку им не давали, так как у них не было работы.

Амальрика отправляют в Сибирь в глухую деревню Гурьевка, где он работает в колхозе: роет ямы для столбов, пасет скот, вывозит навоз из коровника на тачке и т. п., получая на трудодень литр молока и одно яйцо, либо, по желанию, деньгами тридцать копеек («я почти целую неделю работал по десять часов в сутки, чтобы купить килограмм масла» – стр. 156). Столько же получали и все другие крестьяне-колхозники, с той лишь разницей, что у каждого из них было свое маленькое личное «подсобное» хозяйство, которое в основном и кормило их. «Они не голодают, но зато обречены как бы на непрерывное служение собственной скотине. Едва они освобождаются от работы в колхозе, как тут же надо доить корову, кормить поросенка, окучивать картошку для того же поросенка и так далее» (стр. 166).

Эта книга, – пожалуй, самое детальное, самое впечатляющее и яркое повествование о нынешней советской деревне. Амальрик рассказывает о тоскливой, беспросветной, тяжелой жизни советских крестьян, подневольных, бесправных (не имеющих до сих пор ни паспортов, ни возможности уйти из деревни). Он внимательно анализирует принудительный, а потому непроизводительный труд крестьян на государство. «Я буду доволен, – пишет Амальрик, – если моя книга, пусть в самой незначительной степени, будет содействовать пересмотру взгляда, что насилием можно достичь каких-то положительных результатов» (стр. 3).

Эти его наблюдения над жизнью простого народа во многом способствовали созреванию взглядов, высказанных им затем в книге «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?», о которой уже была речь выше.

Возвращаясь из ссылки или из концлагеря в родные места, человек, однажды осужденный, остается клейменным на всю жизнь, власти чинят ему всяческие препятствия: ему не позволяют устроиться на работу, его не прописывают и т. д.

Обо всем этом рассказал в своих воспоминаниях «В поисках крыши» Владимир Осипов. Интересен также его очерк «Площадь Маяковского, статья 70-ая»[154], в котором Осипов рассказывает о возникновении кружков молодых поэтов в конце 50-х годов в Москве, о чтении своих стихов этими поэтами на площади Маяковского, об издании подпольных литературных журналов и об аресте наиболее активных молодых оппозиционеров (среди них – и самого Осипова) и суде над ними. Отбыв срок в лагере, Осипов начал издавать новый подпольный журнал «Вече» и снова был арестован.

Довольно много появилось уже свидетельств о советских психиатрических больницах, куда помещают инакомыслящих. Рассказы людей, побывавших в этих больницах, наводят ужас: глумления врачей и санитаров, избиения, принудительное применение сильнодействующих лекарственных препаратов, разрушающих психику и превращающих здоровых людей в полусумасшедших, невыносимая атмосфера сумасшедшего дома, где здоровые люди вынуждены жить среди буйных маньяков, невменяемых, слабоумных, полное бесправие (гораздо большее, нежели заключенных в концлагерях) и произвол администрации. Наиболее известные из этих рассказов и свидетельств: книга Г. Шиманова «Записки из Красного дома», книга братьев Жореса и Роя Медведевых «Кто сумасшедший?», записки генерала Петра Григоренко, «Бесплатная медицинская помощь», поэтессы Наталии Горбаневской и ее воспоминания в документальной книге «Полдень» (белой книге о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади против вторжения советских войск в Чехословакию), книга В. Севрука «В силу самого факта», очерк «Преступление и наказание» М. Нарицы, «Мое заключение и “лечение” в советской психиатрической больнице» В. Файнберга, «Не могу молчать!» П. Патрушева, дневник В. Гершуни, очерк художника Ю. Иванова «После 16 лет лагерей – психбольница», «Репортаж из сумасшедшего дома» Ю. Мальцева[155], очерк Ю. Иофе «Семь раз Казань»[156].

О репрессиях совершенно иного характера, быть может, менее жестоких, но не менее абсурдных, рассказывает литератор Ю. Айхенвальд в своей «мемориальной записи» – «Как нас увольняли». Ю. Айхенвальд рассказывает, как его и его жену В. Герлин уволили из школы, где они преподавали литературу, за то, что они поставили свои подписи под коллективным письмом в защиту арестованных литераторов Гинзбурга и Галанскова (1968 г.). Их уволили, так как они «не заслуживали доверия по своим идейным и политическим взглядам»: «Человек, который колеблется или сомневается, не может быть проводником нашей идеологии, не может быть воспитателем, не может работать в нашей школе», – заявила на профсоюзном собрании директор школы[157].

Рассказ об этом собрании и о заседании объединенного месткома Москворецкого района представляет собой уникальный документ, с необыкновенной точностью воспроизводящий атмосферу нетерпимости, подозрительности и лжи, царящую в советских воспитательных заведениях. Когда копии этого документа стали циркулировать в Москве, они были буквально нарасхват. Некоторые места читались вслух в товарищеских компаниях и встречались дружным хохотом – настолько нелепы, почти анекдотически абсурдны слова и поступки начальственных особ и некоторых рядовых «преданных партии» учителей. «Раньше никто в школе не знал и не говорил ни об Андрее Белом, ни о Саше Черном, ни об Ахматовой, ни о Гумилеве. А теперь? Откуда они услышали про них?.. Меня очень насторожил случай на диспуте, когда девятиклассник спросил, почему нельзя считать геройством смерть Гумилева», – говорит один из них. А другой подхватывает: «В самом их (Айхенвальда и Герлин) педагогическом процессе кроется преступность… Самостоятельность! Мысль! Дух у них не тот, вот что. Самостоятельного мышления на уроках захотелось! Прежде правильно надо мыслить, а потом можете и самостоятельно» (стр. 75).

И как результат такого воспитания – очень выразительная финальная сценка в школе на уроке: «Десятиклассник пишет на листке: история с Айхенвальдом меня многому научила. – Соседка пишет: чему? – Тебя ничему, если ты думаешь, что я тебе отвечу! – И тут же комкает лист и прячет себе в карман» (стр. 89).

Определенными литературными достоинствами отличается и другой очерк Айхенвальда – «Ангел, Сталин и третий лишний», в котором он рассказывает о своем детстве: арест отца за «бухаринский уклон», когда мальчику шел пятый год, потом в девять лет – арест матери, жизнь с бабушкой, массовые аресты вокруг (почти каждый день кто-нибудь из детей приходил в школу с заплаканными глазами), травмированное детское сознание, ранняя горечь и раннее созревание.

Об аналогичном опыте детства (опыте, пережитом в России миллионами детей) повествует в своем «Рассказе о родителях» Жорес Медведев[158].

Те, кто хочет знать, как возник и как работает самиздат, с интересом прочтут книгу Р. Пименова, талантливого молодого ученого, доктора математических наук, – «Один политический процесс». Пименов рассказывает о возникновении молодежных оппозиционных кружков после смерти Сталина, о брожении среди мыслящей молодежи. В августе 1957 года Пименов и его друзья были судимы за «антисоветскую пропаганду»; о подготовке этого процесса и о самом суде Пименов подробно рассказывает в своих воспоминаниях. Впоследствии Пименов стал одним из самых активных распространителей самиздата, за что и был снова арестован (1970 г.).

Религиозное возрождение, наблюдающееся сегодня в России, массовое обращение интеллигентной молодежи к христианству (как реакция на скомпрометировавшую себя материалистическую и атеистическую официальную доктрину) породило большую подпольную религиозную литературу, так называемый религиозный самиздат. В октябре 1974 года семеро молодых людей были арестованы за печатание Евангелия в подпольной типографии на хуторе Лигукалис в Литве (до ареста им удалось отпечатать 30 ооо экземпляров Евангелия).

Среди этой самиздатовской религиозной литературы есть и интересные книги мемуарного характера – автобиографические рассказы о том, как воспитанные в атеистическом духе в стране всеобщего и обязательного атеизма люди приходят к вере.

Наиболее широкую известность получили «Весенние мысли и воспоминания» Вадима Шаврова. Сын старого большевика, активного участника Октябрьской революции, крупного военного деятеля, генерал-лейтенанта, «воинствующего безбожника, с отвращением относившегося ко всему, что хотя в самой отдаленной степени напоминало “поповщину”, старавшегося привить детям материализм и атеизм», В. Шавров ведет в молодости разгульный образ жизни, пьянствует, развратничает, дебоширит. После войны, в которой он участвовал будучи еще совсем молодым человеком, Шавров учится в привилегированном высшем учебном заведении, готовящем дипломатов, – Московском институте международных отношений. Перед ним раскрывались возможности блестящей карьеры. «Но уже тогда меня не удовлетворяла полностью материалистическая философия, – пишет Шавров. – Я не мог сформулировать точно, почему именно она меня не удовлетворяет… Однако всякий раз, когда я углублялся в ее изучение – я чувствовал где-то в глубине сердца: “Не то! Нет, нет! Совсем не то!” Я инстинктивно чувствовал бессилие этой мертвенной схоластической философии, которая не может ответить на самые заветные вопросы человеческой души: в чем смысл жизни? почему человеку свойственно стремление к правде, добру, красоте?» Окончательное обращение свершилось после ареста, в концлагере.

Шавров говорит, однако, что не поиски утешения привели его к религии, а «сама жизнь»: «Там, в заключении, среди бесчисленного количества самых разнообразных людей, соединенных в причудливый калейдоскоп, находясь в самой гуще жизни, я твердо понял, что единственная сила, которая может преобразовать, обновить, одухотворить даже эту массу людей, есть любовь – Божественная любовь, принесенная на землю Иисусом Христом. И я без колебания и сомнения принял Его

Евангелие в свое сердце и сразу почувствовал такое неизъяснимое счастье и радость, которых до того не знал… Я всё больше убеждался, что вера в Бога является главным источником радости, жизненной энергии и духовного благородства».

Здесь же следует упомянуть и чрезвычайно ценную для исследования истории русской церкви в советское время книгу воспоминаний Левитина-Краснова «Закат обновленчества»[159]о русской обновленческой Церкви, о ее разгроме, о таких церковных деятелях, как митрополит Н.Ф. Платонов и первоиерарх обновленческой церкви Александр Введенский, учитель, наставник и друг Левитина-Краснова.

О нравах и атмосфере, царящих в советских артистических кругах, рассказывает в своей книге «Генеральная репетиция» известный поэт и драматург, автор популярных «подпольных» песен Александр Галич[160].

Интересно сравнить эту книгу с «Записками музыканта» скрипача М. Гольдштейна[161], в которой также с большой прямотой и смелостью говорится о противоестественных условиях существования советских деятелей искусств, находящихся под постоянным контролем партийных бюрократов, о расцветающей в советском искусстве «халтуре».

Большую сенсацию и большие споры в России вызвала книга дочери Сталина Светланы Аллилуевой «Двадцать писем к другу»[162], правда, широкую известность книга получила лишь после того, как она была издана на Западе и стала тайно проникать в Россию, до этого же ее читали в Москве лишь близкие друзья Аллилуевой. Интерес к книге Аллилуевой был вызван не любопытством к интимной жизни тирана, а очень больным для всех русских интеллигентов сегодня вопросом: какова роль личности в истории – действительно ли история движется согласно законам, как говорят марксисты, и личность, даже обладающая государственной властью, не может что-либо изменить существенным образом?

История России последних пятидесяти лет, насильственные изменения, совершенные людьми, целиком преобразившие лицо страны и жизнь народа, приводят многих к выводу, что именно людская воля – основной двигатель истории. А если так, то огромное значение приобретают личные черты и моральный облик человека, стоящего у власти. Взгляд этот очень хорошо выражен в эссе «Нравственный облик исторической личности» Григория Померанца[163], популярного автора «подпольных» философских и социологических эссе, очень широко ходящих в самиздате. Такой, казалось бы, пустяк, с точки зрения законов истории и исторической необходимости, как нравственность, оказывается вдруг, как говорит Померанц «той бабочкой Бредбери, на которую второпях наступили», обстоятельством, определяющим весь ход процесса.

С. Аллилуева, быть может, – единственный человек на свете, который с любовью может говорить о Сталине, как об «одинокой душе, этом одиноком старом, больном, всеми отринутом и одиноком на своем Олимпе человеке» («Двадцать писем к другу», стр. 9), старается вспомнить, об отце всё хорошее, что только может: он прост с прислугой, аскетически непритязателен, не любит шумных проявлений поклонения. Она старается переложить часть вины на Берия, «лукавого царедворца, опутавшего отца». Но даже сквозь этот исполненный печали и сострадания рассказ проступают вдруг отталкивающие и страшные черты тирана: «…пятерых из своих восьми внуков он так и не удосужился ни разу повидать» (стр. 8). «Доведенный до отчаяния отношением отца» Яша (сын Сталина от первой жены) пытался застрелиться, но неудачно. «Отец нашел в этом повод для насмешек: „Ха, не попал!“ – любил он поиздеваться» (стр. 97). Нетерпимость Сталина проявляется даже в отношениях с самыми близкими людьми, «если он уже переводил в своей душе человека в разряд “врагов”, то невозможно было заводить с ним разговор об этом человеке» (стр. 54_55) И как окончательный приговор звучат слова старушки-матери Сталина, не пожелавшей переехать жить к нему в царские хоромы в Кремле, матери, пославшей его некогда в духовную семинарию: «А жаль, что ты так и не стал священником…» (стр. 145).

Обращение самой Светланы Аллилуевой к религии после того, как она по совету отца окончила исторический факультет, где из нее не получилось «образованного марксиста», как ему хотелось, а «получилось что-то совсем наоборот, именно благодаря изучению истории общества» (стр. 173), – это уже удар отцу не только как человеку, но и как вождю и идеологу первого в мире социалистического государства.

Поражают воображение некоторые картинки из жизни правящей верхушки. Отгороженные крепостной кремлевской стеной от города правители по вечерам отправлялись в кинозал, устроенный в помещении бывшего Зимнего сада: «…я шествовала впереди длинной процессии в другой конец безлюдного Кремля, а позади ползли гуськом тяжелые бронированные машины и шагала бесчисленная охрана» (стр. 137). Правда, гораздо больше таких красочных сцен можно найти во второй книге Аллилуевой «Только один год»[164]. Чего стоит, например, одно лишь описание обедов правительства в квартире Сталина: «Обычно в конце обеда вмешивалась охрана, каждый “прикрепленный” уволакивал своего упившегося “охраняемого”. Разгулявшиеся вожди забавлялись грубыми шутками… на стул неожиданно подкладывали помидор и громко ржали, когда человек на него садился. Сыпали ложкой соль в бокал с вином…» Страшно становится при мысли, что эти люди распоряжались жизнью двухсотмиллионного народа. И невольно приходит на ум мысль о некоем «естественном отборе», благодаря которому при этой общественной системе поднимались наверх люди определенной категории.

Книгой, которая останется как памятник литературы нашего времени, являются, несомненно, мемуары Надежды Мандельштам[165], жены одного из величайших поэтов XX века – Осипа Мандельштама. Мемуары эти дают богатейший материал для изучения жизни и творчества поэта, раскрывают многие загадки его весьма сложной поэтики, рассказывают много нового об Ахматовой, Гумилеве, Пастернаке, Хлебникове, Бабеле и других представителях русской культуры. Но не только в этом их значение. Этот монументальный труд – два толстых тома – плод размышлений очень умного, глубокого, много выстрадавшего и много думавшего человека. Н. Мандельштам, рассказывая о своих конкретных наблюдениях и давая картинки жизни советской интеллигенции в разные годы, незаметно подводит нас к глубоким выводам философского и социологического характера. Анализ советской системы и мысли об эволюции советского общества в послереволюционные годы не являются у нее мозговой, путем логических выкладок сконструированной системой, а предстают как органичное, из глубины жизни идущее убеждение.

Вопреки упорно распространяемому советской печатью мифу о 20-х годах, идеализируемых и представляемых как «золотое время», как период расцвета всех творческих сил и торжества свободы, период, который лишь в 30-е годы вдруг неожиданно сменился мрачной диктатурой, Н. Мандельштам утверждает, что именно 20-е годы были периодом «капитуляции», когда были преданы вечные ценности и восторжествовала новая бесчеловечная идеология. Именно в 20-е годы «были сделаны все заготовки для нашего будущего: казуистическая диалектика, развенчание ценностей, воля к единомыслию и подчинению» («Воспоминания», стр. 176); «именно люди 20-х годов разрушили ценности и нашли формулы, без которых не обойтись и сейчас: молодое государство, невиданный опыт, лес рубят – щепки летят. Каждая казнь оправдывалась тем, что строят мир, где больше не будет насилия, и все жертвы хороши ради неслыханного “нового”» (стр. 175).

«Это был период массовой капитуляции… Для огромного числа неофитов никаких ценностей, истин и законов больше не существовало, кроме тех, которые нужны были сейчас и назывались для удобства классовыми. Христианская мораль с легкостью отождествлялась с буржуазной, а вместе с ней древняя заповедь “не убий”. Искусство, а тем более литература, только и делали, что выполняли заказ своего класса – из этого прямой вывод: писателю следует с полным сознанием и пониманием дела перейти к новому заказчику. Из обихода исчезло множество слов – честь, совесть и тому подобное» (стр. 173). «Проповедь исторического детерминизма лишила нас воли и свободного суждения» (стр. 47). Идолам «прогресса» и «исторической необходимости» такие люди, как Осип Мандельштам, противопоставляли идею истории «как пути испытания, действенной проверки добра и зла» (стр. 268). «Историю нельзя начать, – говорил О. Мандельштам. – Единства не создать, не выдумать, ему не научиться. Где нет его, там, в лучшем случае, “прогресс”, а не история, механическое движение часовой стрелки, а не священная связь и смена событий… Такое движение равнозначно неподвижности» (стр. 265–266). Сохраняя верность своим убеждениям среди массового капи-тулянства, Мандельштам сознавал свою обреченность. Гибель его была неизбежна и закономерна. «Смерть художника не конец, а последний творческий акт», – писал О. Мандельштам (стр. 182). И он выбрал себе смерть с «гурьбой и гуртом», участь миллионов простых русских людей, павших жертвами нового насильственного режима.

Именно в 20-е годы, пишет Н. Мандельштам, началось разрушение естественных, общественных связей, приведшее к параличу общества, к всеобщей апатии, страху и покорности. «В середине 20-х годов люди вдруг начали избегать общения друг с другом… наступило онемение, появились первые симптомы летаргии» (стр. 48). Кладбищенское однообразие, мертвящая монолитность стали характеристикой советского общества. «Мы живем, под собою не чуя страны», сказал О. Мандельштам в стихе, за который он поплатился жизнью и который сегодня знает каждый культурный человек в России. Уверенность марксистских вождей в том, что они обладают «научной» и абсолютной истиной, позволяющей им «предвидеть будущее и менять по своему усмотрению течение истории» (стр. 171–172), уверенность в своей непогрешимости, нетерпимость по отношению ко всем несогласным или сомневающимся логически привели к созданию того тоталитарного строя, который существует в Советском Союзе и по сей день. И хотя сегодня репрессии не носят столь массового характера, как прежде, хотя «аппарат уничтожения, обновленный и смазанный, сейчас бездействует, но он может быть пущен в ход в любой момент, – говорит Н. Мандельштам, – ибо изменилась лишь тактика, но никак не принципы».

Омертвению, окостенению советского общества во многом способствовало страшное явление «стукачества»: «…у людей развились две болезни: одни подозревали во всяком человеке стукача, другие боялись, что их примут за стукача» (стр. 93). Много любопытных страниц посвящено наблюдениям того, как вербуются стукачи, как они себя ведут, какова их роль в обществе.

Нужна была удивительная смелость, чтобы с такой прямотой и ясностью высказывать все эти мысли, свойственные сегодня подавляющему большинству русских интеллигентов, но редко выражаемые с такой откровенностью даже в подпольных самиздатовских книгах. Прожив всю жизнь в страхе и молчании, Н. Мандельштам решила хотя бы в старости, перед смертью, заговорить в полный голос. «Я уже ничего не боюсь», – говорит она, бросая вызов властям. И выполняет свой долг свидетеля, долг, важность которого она понимает хорошо: «Страна, в которой истребляли друг друга в течение полувека, боится вспоминать прошлое. Что ждет страну с больной памятью? Чего стоит человек, если у него нет памяти?» («Вторая книга», стр. 186).

Вызывает восхищение подвиг Надежды Мандельштам, подвиг, равный которому трудно найти во всей истории мировой литературы: в ужасных условиях, казалось бы безо всякой надежды на будущее, в течение двадцати лет она ночами твердила наизусть стихи убитого поэта, чтоб не забыть их, чтобы сохранить их для людей. «Не знаю, всюду ли, но здесь, в моей стране поэзия целительна и животворна, а люди не утратили дара проникаться ее внутренней силой. Здесь убивают за стихи – знак неслыханного к ним уважения, потому что здесь еще способны жить стихами. Если я не ошибаюсь, если это так и если стихи, которые я сохранила, чем-то нужны людям, значит я жила не зря» (стр. 15).

Много интересных наблюдений над творчеством О. Мандельштама и А. Ахматовой также в глубоком очерке Н. Мандельштам «Моцарт и Сальери».

Острый анализ становления советской идеологии и эволюции советского общественного сознания дается также в «Опыте поэтической биографии» известного поэта Наума Коржавина[166]. Сам Коржавин начал в молодости с увлечения «мировой революцией» и пришел в конце концов, в результате того опыта, который был проделан им самим и всей страной, к неприятию всякой революционности. «Профессиональный революционаризм в духе Че Гевары (а ведь именно о нем я мечтал в детстве) мне теперь глубоко противен, как самый крайний, дорогостоящий (для других) и безапелляционный вид эгоизма, наиболее простой и дешевый способ (дешевый для себя, да и это только кажется) удовлетворения гордыни и духовного вакуума <…>» (стр. 207).

Сторонник марксизма, тщательно изучавший его в молодости, Коржавин приходит с годами к выводу, что именно марксистская философия «заставляла нас мириться с ужасами сталинизма как с объективно исторической необходимостью» (стр. 259). «Эта забота об истории и ее необходимостях была не более, чем духовным извращением. История сама о себе позаботится, если что-либо будет ей необходимо. Мы же должны заботиться только о добре и красоте. И, конечно, правде» (стр. 261). Результатом столкновения его юношеских марксистских представлений с реальной жизнью оказывается такой вывод Коржавина: «Вряд ли я теперь марксист. В марксизме меня не устраивает претензия на абсолютное понимание жизни и ее ценностей, вообще претензия на абсолютное знание, а также то <…>, что он рассматривает человека только как производителя и потребителя» (стр. 259).

Эта глава была бы, конечно, гораздо более исчерпывающей и давала бы более полное представление о многих проблемах, если б в ней говорилось также о таких документальных свидетельствах, как, например, серия документальных очерков «Преступление и наказание», в которых прослежены вплоть до сегодняшнего дня судьбы бывших сталинских прокуроров, следователей, концлагерных начальников и т. п.; белая книга о судебном процессе над Синявским и Даниэлем, белая книга «Процесс четырех», «Полдень», «Дело Леонида Плюща», «История одной голодовки» и т. д. Но это увело бы нас в безбрежное море политического самиздата и сделало бы невозможным дальнейшее следование избранному в самом начале принципу.

X. Поэзия

Число подпольных самиздатовских поэтов намного превосходит число прозаиков. Недавно в Ленинграде был выпущен подпольный сборник «144 поэта», в который включены стихи ста сорока четырех ленинградских поэтов, не меньше подпольных поэтов наберется и в Москве. А сколько их всего по России, сказать невозможно. Как говорится в шутливом стихе Василия Бетаки:

Уже осенних песен столько спето —

Колеблет землю свист.

Уже приходится по два поэта

На каждый лист.

Объясняется это, быть может, не в последнюю очередь, техническими причинами: большей легкостью изготовления и размножения.

Самиздат начинался поэзией – наиболее непосредственным и простым (технически) способом самовыражения (а в условиях, когда на слово наложен запрет, потребность высказаться становится особенно острой, отсюда – и количество пишущих), и по мере роста самиздата число подпольных поэтов возрастало в геометрической прогрессии по отношению к числу прозаиков.

В рамках одной главы можно, разумеется, дать лишь беглый и поверхностный очерк всей этой огромной поэтической продукции.

О молодых поэтах, выступивших со своими стихами в начале 60-х годов в подпольных литературных журналах, таких, как Владимир Воскресенский, Евгений Кушев, Игорь Голубев, Татьяна Смольянинова, Надежда Солнцева, Ирина Владимирская, Владимир Батшев, Владимир Бурич, Юрий Кублановский, Сергей Морозов, Макар Славков, Юрий Стефанов, Сергей Чудаков и др.[167], можно сказать то же, что уже было сказано выше о прозаиках группы СМОГ: неудовлетворенность и жажда нового слова, томление по слову, бунтарство и протест при общей незрелости дают в результате художественную продукцию, удивляющую своей неровностью и неоднородностью. Отдельные удачи и проблески таланта перемежаются с неуклюжей ученической неумелостью и грубой безвкусицей. Общий колорит их стихов мрачен: отвращение к советскому быту, убогой скуке его и серости, и к советскому строю, основывающемуся на насилии («где осколком затвердевшей крови в мостовую впился мавзолей» – Е. Головин), сочетается у одних с общемировоззренческим пессимизмом, тоской, отчаянием при виде бессмысленности жизни и зла мира и ожиданием нового «грядущего каменного века» (Ю. Стефанов), у других же – с поисками Бога и жаждой веры:

Стоят церквушки по Руси

Забытые, забитые,

Стоят церквушки по Руси

Ничем не знаменитые.

…

Стоят церквушки по Руси

И ожидают Бога

(П. Владимиров).

Большинство этих поэтов в поисках новизны и выразительности тянутся к усложненной экстравагантной модернистской форме: бессюжетная, алогичная (при подразумевающейся скрытой логике) смена образов, причудливые ассоциации, эффектные метафоры, часто рождаемые не смысловой близостью, а звуковым звучанием слов («я стеклянный нарыв на ливрее лгуна». – Л. Губанов). Слышатся отзвуки имажинистских приемов и чувствуется сильное влияние Хлебникова.

Ясностью выражения, простотой и смелой прямотой, искренним лиризмом, свежестью образов, лишенных всякой надуманности и искусственности, светлым жизнелюбивым колоритом своих стихов выделяется Аркадий Михайлов.

Из группы «Феникса» выдвинулась Наталия Горбаневская, проделавшая, пожалуй, наиболее сложную эволюцию и сумевшая выработать свой оригинальный и органичный поэтический язык, оставаясь в то же время всегда сама собой.

«Я стихослагатель, печально не умеющий солгать», – справедливо сказала она о себе[168].

А в другом месте еще – очень трогательно:

И в слабом женском горлышке гуляет между строк

вселенной ветерок

(стр. 133).

Печаль и скорбь в ее поэзии смягчены горячим религиозным чувством, которое придает некую мягкость грусти даже в самых скорбных ее стихотворениях, там, где вера не выражена ясно:

В моем родном двадцатом веке,

где мертвых больше, чем гробов,

моя несчастная, навеки

неразделенная любовь

средь этих гойевских картинок

смешна, тревожна и слаба,

как после свиста реактивных

иерихонская труба

(стр. 102).

Горбаневская – активный участник оппозиционного и преследуемого Демократического движения, член Инициативной группы по защите прав человека в СССР, и за эту свою деятельность не раз подвергалась заключению в психиатрическую больницу. Она также один из участников демонстрации на Красной площади против советского вторжения в Чехословакию (25 августа 1968 г.).

Гражданские мотивы звучат и во многих стихах Горбаневской: «В сумасшедшем доме выломай ладони…», «Страстная, насмотрись на демонстрантов…» и т. д. Сознание неизбежности страданий и, быть может, гибели в неравной борьбе с властью придают некоторым стихам колорит трагической обреченности:

Вот и взвидишь ты небо в алмазах,

как посыплются искры из глаз и,

кровавые слезы размазав,

ты качнешься в якутскую грязь

(стр. 93).

Не удалось развиться подававшему надежды поэту, редактору подпольного журнала «Феникс», Юрию Галанскову[169]. Он погиб в концлагере в 1972 году тридцати трех лет от роду. Незадолго до смерти, после пяти лет заключения, он писал из лагеря: «Я болен язвенной болезнью двенадцатиперстной кишки. Из пищи, которую я получаю в заключении, я могу есть только незначительную часть, поэтому изо дня в день я не доедаю. И в то же время условиями строгого режима я фактически лишен какой-либо реальной возможности получать необходимые мне продукты питания от родных и близких. Я недоедаю и недосыпаю уже пять лет. При этом я работаю по 8 часов в сутки… В результате систематического многолетнего недоедания, недосыпания и нервного перенапряжения процесс язвенной болезни осложнился заболеванием печени, кишечника, сердца и т. д. Пять лет меня мучили в заключении – я терпел и молчал. Оставшиеся два года – меня будут убивать…» И его действительно убили: сначала не оказывали медицинской помощи, потом, когда стало уже слишком поздно, оказали ее таким образом, что Галансков скончался после двухнедельной агонии в лагерной больнице в результате непрофессионально сделанной операции.

В поэзии Галанскова чувствуется сильное влияние Маяковского, от Маяковского – ритмика, интонации, образы и сам радикальный, бунтарский дух его стихов.

Люди,

уйдите, не надо…

Бросьте меня утешать.

Все равно среди вашего ада —

мне уже нечем дышать!

…

Вставайте!

Вставайте!

Вставайте!

О, алая кровь бунтарства!

Идите и доломайте

гнилую тюрьму государства!

Но только, в отличие от Маяковского, Галансков, несмотря на всё его бунтарство, надежды возлагает не на социальную революцию, а на духовное обновление человечества, на увлекающую за собой красоту христианской жертвы:

словно грома раскаты

и словно явление миру Христа,

восстала

растоптанная и распятая

Человеческая Красота!

…

Это – я,

законом закованный,

кричу Человеческий Манифест, —

и пусть мне ворон выклевывает

на мраморном теле

крест.

Другой погибший и не успевший развиться до конца талант – Илья Габай. После того как Габай отбыл три года в концлагере за участие в движении за гражданские права и вышел на свободу физически надломленным человеком, его начали вызывать на многочасовые допросы в КГБ, где его понуждали дать показания на друзей, угрожая новым арестом ему и его жене. Не выдержав давления, Габай покончил с собой в октябре 1973 года.

Стихи его исполнены задушевности и тихой грусти:

Как мало смысла, много злобы

На нашу маленькую жизнь!

и скромной простоты:

Зачем мне не людской, не птичий

Язык надрывного величья?

Самоубийством покончил также подававший надежды тридцатилетний ленинградский поэт Леонид Аранзон, писавший красивые лирические стихи и довольно интересную прозу. Уже в начале советской эры Есенин, Маяковский, а затем Цветаева, доказали, что российская атмосфера чересчур тяжела для хрупких нервов поэта.

Определенный интерес представляют импрессионистские стихи Геннадия Айги; анализирующая и рефлексирующая поэзия Германа Плисецкого; острая ироничность Владимира Уфлянда; причудливая цветастость Алексея Бердникова; певучая лиричность Юлии Вишневской; экстравагантные и умные стихи Музы Павловой; эзотерический сюрреализм Михаила Еремина; интеллектуальные стихи Юрия Айхенвальда и Григория Подъяпольского; гражданская поэзия Юрия Иофе; спокойно классические стихи Давида Самойлова; философичные стихи Петра Брандта; «ученая» поэзия скептика и схоласта Анри Волохонского; эзотерическая поэзия Ильи Бокштейна; поэзия быстрорастущего, идущего от поверхностной политичности к самоуглублению, молодого поэта Вадима Делоне; изящные старомодные стихи Александра Тимофеевского; оригинальные стихи Станислава Красовицкого, изысканная, утонченная и изощренная поэзия большого и серьезного поэта Виктора Кривулина; стихи талантливого лирика Олега Охапкина и талантливой поклонницы Ахматовой Елены Шварц; стихи искреннего «самоизливающего», хотя еще и незрелого поэта Бориса Куприянова; экзистенциальная, порой мистическая лирика Александра Баскина; строгие стихи сторонника канонической формы Ростислава Вогак; свежие, очень своеобразные по звуковому строю и острые по содержанию стихи Василия Бетаки, а также стихи П. Вегина, Н. Селихова, Л. Мерцалова, А. Цест, 3. Дубнова, Т. Глушковой, И. Карамова, Н. Браун, Л. Владимировой, А. Ясколка, В. Ковшина, А. Онежской, А. Аронова, Н. Глазкова, В. Хромова, Н. Устиновой, А. Аврусина, В. Шестакова, Н. Бялосинской, С. Калашникова, Э. Котляр, Н. Котрелева, С. Кулле, А. Кушнера, Н. Слепаковой, В. Гусева, Б. Дубина, А. Миронова, Л. Мака, Л. Школьника, А. Якобсона, Е. Кропивницкого, О. Чухонцева, Ю. Мориц, Л. Губанова, В. Алейникова, Л. Черткова, А. Сергеева, В. Хромова, В. Ковенацкого, Л. Иоффе, В. Корнилова, Е. Игнатовой, М. Векслера, С. Стратановского, Л. Шварца, А. Ожиганова[170].

Любопытны экспериментальные поиски группы ленинградских поэтов: Константина Кузьминского, Владимира Эрля, Алексея Козырева, Петра Чейгина и поэта, пишущего под псевдонимом Шир-Али[171], а также опыты поэтов-абсурдистов, находящихся под явным влиянием обэриутов (есть кое-что и от Северянина, и футуристов), остроумного и веселого Генриха Сапгира, экстравагантного юмориста Эдуарда Лимонова и таких модернистских поэтов, как В. Лен и И. Холин[172].

Из ленинградцев наибольший интерес представляют, пожалуй, ученики Ахматовой, «ахматовские сироты» – Дмитрий Бобышев, Анатолий Найман, Евгений Рейн и Иосиф Бродский.

Натурфилософская поэзия Дмитрия Бобышева испытала, конечно, большое влияние Заболоцкого. В самиздате ходят два сборника его стихов «Партита» и «Де профундис», а также поэмы «Почти молчание» и «Новые опыты доктора Фауста». Бобышев – поэт, хотя и с философическими устремлениями, но очень искренний, свежий и сильный. Проблемы времени и России он склонен решать в глубоком мировоззренческом плане, избегая поверхностной публицистичности:

и примешь чисто русский способ

брести к свободе в душу, вглубь.

К сожалению, в последних его стихах эта философская углубленность, облекаясь во всё более сложную форму, приводит к некой схоластической сухости:

По вечной сердцевине

и вдоль изнанки век

мой замысел и выверт

скользил навылет вверх,

где сдавленные ткани

и веющая высь

свернулись завитками

в одну и ту же мысль,

что мы с тобой на память

вселенная – близнец,

живыми черепами

срослись в один венец,

в один блаженный ужас.

Напружась, ум свивал

цветущую окружность,

где центром – идеал.

Анатолий Найман в течение многих лет был личным секретарем Анны Ахматовой, им написаны воспоминания об Ахматовой – «Какая есть» (излюбленный ответ самой Ахматовой на разные укоры) и замечательные стихи «Памяти Анны Ахматовой» (цикл стихов, написанный совместно с Д. Бобышевым). В самиздате ходит сборник стихов Наймана «Сентиментальный марш» и поэмы «Стихи по частному поводу» и «Сентябрьская поэма». Отточенные стихи Наймана – замечательный образец неоклассической поэзии, пронизанной глубоким и подлинным поэтическим чувством. Иногда явно проскальзывают пастернаковские нотки:

И перед тем как отойти,

пойми, что мы – не мы, а позы

обнявших в навек прости,

чтоб наши смешивались слезы.

Евгений Рейн, напротив, более склонен к модернистским экспериментам. В ранней юности он начал писать стихи под сильным влиянием Рембо, затем испытал воздействие акмеизма и резко эволюционировал. Широко известна в самиздате его поэма «Глаз и треугольник». Рейну, как и большинству сегодняшних поэтов, присуще трагическое мироощущение, чувство беспокойства и неустроенности:

Зачем из прелестей необщих

куется роковая цепь,

где каждое звено на ощупь

предоставляет жизни цель.

А воедино, воедино

все это только темный груз…

Иосиф Бродский[173], по мнению многих (в том числе и самой Ахматовой), мнению, пожалуй, справедливому, считается крупнейшим поэтом нового поколения. Хотя стихи его далеки от политики и вскрывают бытие в совсем ином разрезе, необычайная серьезность, скорбная ирония и трагический стоицизм его необыкновенно своеобразной и глубокой поэзии оказался неприемлем для советской печати, и так как Бродский не был членом Союза писателей СССР, он в 1964 году был отдан под суд как «тунеядец» и сослан на север в Архангельскую область возить навоз в совхозе. Известные поэты К. Чуковский и С. Маршак, а также композитор Д. Шостакович тщетно пытались помешать расправе. Суд над Бродским приобрел скандальную известность и лишь способствовал популярности поэта. Недавно, уже после того как Бродский эмигрировал на Запад, в Ленинграде было подпольно издано пятитомное полное собрание сочинений Бродского с подробнейшими комментариями. За составление этих сборников был арестован и судим ленинградский литератор М. Хейфец (сентябрь 1974 г.).

Бродский в основном использует традиционные ритмы и формы. «Я заражен нормальным классицизмом», – говорит он о себе. Его чарует прелесть старых поэтов:

Сияние русского ямба,

Огромней и жарче огня,

Как самая лучшая лампа

В ночи освещает меня.

Но, при кажущейся старомодности формы, Бродский – поэт очень современный, в традиционных формах у него раскрывается сложнейшее сознание человека нового времени. У него нет чеканных строк, синтаксис его очень свободен и гибок:

…греческий принцип маски

снова в ходу. Ибо в наше время

сильные гибнут. Тогда как племя

слабых плодится, и врозь, и оптом.

Прими же сегодня, как мой постскриптум

к теории Дарвина, столь пожухлой,

эту новую правду джунглей.

Слитность стихотворного потока подкрепляется разговорными интонациями и выражениями, намеренными прозаизмами (иногда даже грубыми вульгаризмами), одним словом, непринужденной свободой дыхания:

Сегодня ночью я смотрю в окно

и думаю о том, куда зашли мы?

И от чего мы больше далеки:

от православья или эллинизма?

К чему близки мы? Что там, впереди?

Не ждет ли нас теперь другая эра?

И если так, то в чем наш общий долг?

И что должны мы принести ей в жертву?

Это намеренное снижение плана, уход в разговорность – не столько стремление быть современным, сколько боязнь сентиментальности и пафоса, стыдливая скрытность чувств.

Ты, несомненно, простишь мне этот

гаерский тон. Это – лучший метод

сильные чувства спасти от массы

слабых.

Но иногда эти сильные чувства всё же прорываются откровенно, и тогда перед нами большой лирический поэт с захватывающей пронзительностью и чистотой переживания —

Прощай,

позабудь

и не обессудь.

А письма сожги…

Как мост.

Да будет мужественен

твой путь,

да будет он прям

и прост.

…да будет удач у тебя впереди

больше, чем у меня…

или:

О, как ты пуст и нем! В осенней полумгле

сколь призрачно царит прозрачность сада,

где листья приближаются к земле

великим тяготением распада.

О как дожить до будущей весны

твоим стволам, душе моей печальной,

когда плоды твои унесены,

и только пустота твоя реальна.

А горький юмор, парадоксализм, ирония часто сменяются серьезным признанием:

И скажет смерть, что не поспеть сарказму

за силой жизни.

Медлительный, раздумчивый, тягучий стих Бродского по точности и остроте деталей иногда приближается к высшим образцам реалистической прозы; у Бродского нет поэтических туманностей, каждое слово выговаривается прямо, четко, весомо.

Наверно, тем искусство и берет,

что только уточняет, а не врет,

поскольку основной его закон,

бесспорно, независимость деталей.

Даже ранние юношеские стихи Бродского поражают часто спокойной мудростью и зрелостью; это верный признак большого таланта, ибо талант – это интуиция, непосредственное знание, а не накопленный опыт. Одно из значительнейших произведений Бродского – большая поэма «Горбунов и Горчаков», написанная классическими децимами с пятистопным ямбом. Два героя ее – интеллигенты, сидящие в сумасшедшем доме. Такая злободневность тематики и погруженность в советский быт у Бродского, однако, встречается редко. Его мысль обычно движется на ином, более глубоком уровне, он ищет иной, более истинный план бытия. Его занимают мысли о смысле и цели человеческой жизни, о Боге, о тщете бытия, ему всё слышится

в городском гаме, плеске и стоне

тоненькая песенка смерти.

Его томит непостижимость мира:

и мир течет в глаза сквозь решето,

сквозь решето непониманья.

Он всё силится за эмпирической эфемерностью угадать подлинную суть.

Жизнь отступает от самой себя

и смотрит с изумлением на формы…

Интерес Бродского к метафизике и мистике – не дань моде, а глубокая потребность его души. Широко известна его «Большая элегия», посвященная английскому метафизическому поэту XVII века Джону Донну.

На примере Бродского особенно ярко видна разница между официальными советскими поэтами, такими, как Евтушенко, Вознесенский и т. п., и поэтами подпольными. У первых – эстрадность интонаций, рассчитанных на публику, ориентированность вовне, оригинальничанье, натужность и, в конечном счете, неискренность и фальшь, тщательно маскируемые, но неустранимые. У вторых – самоуглубленность, не заботящаяся об эффекте, ориентированность вовнутрь и в глубину, герметичность интонации и, как результат, полное самораскрытие личности, а именно личностью поэта и измеряется ценность поэзии.

У всех сколько-нибудь талантливых советских поэтов есть непечатные, подпольные стихи. Даже у самого А. Твардовского, члена ЦК и редактора «Нового мира» (в самиздате распространялась его поэма «По праву памяти»). Особенно много стихов в самиздате у талантливой поэтессы Беллы Ахмадулиной. Стоит поэту отойти от бодрого оптимизма и идиотической уверенности в непререкаемости раз и навсегда установленных истин, стоит ему задуматься самостоятельно над роковыми проблемами и тайнами бытия, как стихи его оказываются неприемлемыми для советской печати. И вероятно, кому-то из официальных советских поэтов принадлежат ходящие в самиздате анонимные стихи:

Лакирую действительность

Исправляю стихи.

Перечесть удивительно:

И смирны и тихи,

И не только покорны

Всем законам страны —

Соответствуют норме!

Расписанью верны!

Чтоб дорога прямая

Привела их к рублю,

Я им руки ломаю,

Я им ноги рублю.

Выдаю с головою,

Лакирую и лгу.

Все же кое-что скрою,

Кой-кого сберегу,

Самых сильных и бравых

Никому не отдам.

Я еще без поправок

Эту книгу издам![174]

Пример другого талантливого ленинградского поэта Глеба Горбовского, показывает, как тускнеет талант, как скудеют стихи, когда поэт, желая печататься, начинает приспосабливаться к канонам советской официальной литературы. У Горбовского стихийный, почвенный, «нутряной» талант есенинского размаха, иногда встречаются даже явные заимствования и подражания Есенину:

Кожу неба болью свело,

ниже снежная пена корчится…

До чего же порой тяжело,

даже звать никого не хочется.

О, вдаль уплывшие года,

на каждом – родины квиточек…

О, дни, лишенные стыда,

на каждом ротике – замочек.

Как и Есенин, Горбовский – поэт бурной биографии, он переменил много профессий, исколесил всю страну, он тоже поэт-бродяга, беглец из больших городов, неприемлющий обезличивающий и бесчеловечный технический прогресс. Широко ходит в самиздате его стихотворение «После войны», об атомной катастрофе, принесшей гибель земле, на которой умерло все:

последним умер вирус рака…

и только между Марсом, правда,

и между умершей Землей

еще курили астронавты

и подкреплялись пастилой;

сидели молча, как предметы,

с Землей утратившие связь,

и электрического света

на пульте вздрагивала вязь…

Ходят в самиздате поэмы Горбовского – «Мертвая деревня», о нищей и страшной жизни советского крестьянства, и «Морг». Некоторые стихи Горбовского, с воровской тематикой и «отверженным» героем, положенные на музыку, стали популярными народными песнями (тоже подпольными, разумеется), как, например, песня «Когда качаются фонарики ночные», которую поют в разных концах страны, даже не подозревая, кто ее автор. (Как известно, некоторые стихи Есенина тоже вошли в репертуар блатного фольклора; немногие стихи русских поэтов удостаивались такой чести – стать частью фольклора, и это, быть может, высшая награда для поэта.)

Обратный путь – от официальной литературы к самиздату – проделал известный поэт Наум Коржавин[175]; художник активного темперамента, захваченный всегда борьбой, полемикой, злободневностью, он от увлечения «мировой революцией» пришел к отрицанию марксизма и к резкой критике советской системы. Начав с критики сталинизма (оправдывающих преступления сталинского времени он высмеял в широко известном четверостишии:

Был общим страх у нас, и грех был общим.

…

Летим, как в клубах пыли,

Топча весь мир… За что? Зачем?.. Забыли!

Но нас – несет!.. И всё нам мало! Мало!

И гибнет всё, на чем бы жизнь стояла,

И гибнем мы, зверея, как стихия,

И лжем, – чтоб думал мир, что мы – другие,

И спятил мир, обманут нашей ложью,

И доверяясь нам, звереет тоже…

Кем были мы? Не всё ль равно, кем были?

Мы все черты давно переступили.

И – нет конца. Всё лжем, зовем куда-то.

И с каждым днем всё дальше час расплаты…

И всё страшней, и возвращенья нету,

И верят нам, и – хуже топи это…

(Поэма греха).

Стихи Коржавина представляют собой редкий пример того, как политически насыщенная, злободневная поэзия может, тем не менее, быть настоящей поэзией.

«Несмотря на то, что в моей жизни даже в творчестве прямые взаимоотношения с временем, с его духом, надеждами, преступлениями занимали слишком много места, были едва ли не основной чертой моей духовной биографии, – говорит Коржавин, – несмотря на это, я… считаю критерием поэзии то, что называю – пушкинским началом. Под этим я подразумеваю свободное и обобщенное гармоническое мироощущение, когда поэтическая суть жизни – пусть печальной, пусть даже трагической – открывается без всякого внешнего напряжения, свободно и легко, в самом простом и обыденном, во всем. Разумеется, такая поэзия выражает и время, но это происходит чаще всего как-то попутно, далеко не всегда становясь темой и никогда – главной творческой задачей, сутью внутреннего замысла… Хотя политический факт никак не может быть сутью художественного произведения, он вполне может стать его темой, ибо коренные закономерности и связи бытия проявляются в нем, как во всяком другом факте жизни».

Именно потому, что общественные проблемы составляют стержень духовной жизни Коржавина (не исчерпывая ее, однако), и именно потому, что гражданские мотивы пронизаны у него сильным лиризмом и искренней взволнованностью (примеры подобного слияния можно найти разве что в поэзии Некрасова), ему удалось создать этот редкий образец политической поэзии.

Вообще же политические темы очень часто фигурируют в подпольной поэзии, но редко это бывают хорошие стихи. Исключение представляет, быть может, лагерная тема, которая в подпольной поэзии, как и во всей самиздатовской литературе, очень широко представлена. Здесь следует упомянуть таких поэтов, прошедших через концлагеря или по сей день еще там находящихся, как В. Шаламов, П. Востоков. И. Авдеев, И. Пашков, Г. Черепов, Л. Бородин, Н. Колосов, В. Соколов, Юрий Домбровский (талантливый писатель, автор известной повести «Хранитель древностей», опубликованной – но не целиком – в «Новом мире» в 1964 году, и многих неопубликованных прозаических произведений), Даниил Андреев, сын Леонида Андреева, высоколирический поэт (во время его ареста в 1947 году была конфискована и уничтожена рукопись его романа «Кремль»), Анатолий Радыгин, написавший во Владимирской тюрьме (в 1971–1972 гг.) несколько интересных «Венков сонетов», Александр Петров-Агатов, осужденный в 1969 году во второй раз (первый раз отбывал в лагерях двадцать лет: с 1947 по 1967 г.) на семь лет за свои стихи (откровенность приговора была необычной для советского суда, стремящегося всегда создать хотя бы видимость «подрывной деятельности» обвиняемого или «злостной клеветы»: Агатову вменялись в вину его стихи «К Богу», «Колымский тракт», «Все будет так», «Все мечутся», «Московский Кремль», «Зачумленный», «На смерть Сталина», «Плач жены», «Предсказание», «Ванино»).

Известны даже целые рукописные поэтические сборники, составленные подпольно в лагерях заключенными-поэтами (как, например, альманах «Троя-68» и «Пятиречье», в которых участвовали П. Антонюк, Л. Чертков и другие).

Много существует анонимных лагерных стихов, наиболее известные из них: «Мы шли этапом, и не раз…», «Он был в такой глубокой тьме…», «Когда я буду умирать…», «Дорога в Каргополь» и др.

В самиздатовской поэзии находит свое отражение переживаемое сегодня Россией религиозное возрождение. Циркулируют среди верующих и неверующих подпольные стихи священника Дмитрия Дудко. Тему Бога, моральные проблемы, решаемые в христианском духе, разочарование в марксизме и отвращение к материализму – всё это можно встретить почти у всех русских поэтов сегодня, но у некоторых это приобретает специфический славянофильский оттенок, например, у А. Березовского, В. Козичева, С. Нестеровой, В. Ковшина, А. Барковой, И. Авдеева, Н. Рубцова, В. Соколова, А. Васюткова и др. Православие и национализм, сливаясь с неприятием сегодняшней советской действительности, соединяют идеализируемое прошлое России с надеждами на ее будущее:

Я не такой тебя хочу.

И будь я правый,

Будь я вольный,

Я предпочел бы кумачу

Печальный гомон колокольный…

…Я весь в ушедшем и неставшем,

В том, до чего не доживу.

(А. Березовский)

При оценке поэзии гораздо в большей степени, нежели при разборе прозы, проявляется субъективность восприятия, и поэтому, не имея возможности дать здесь детальный разбор творчества огромного числа поэтов, мы, вероятно, лишь бегло упомянули или даже вовсе пропустили кого-то, кто, на иной взгляд, заслуживает гораздо большего внимания. Утешиться можно лишь надеждой на то, что кто-то возьмет на себя труд написать большую книгу о сегодняшней русской неофициальной поэзии.

XI. Менестрели

Необычайные уродливые условия существования культуры в сегодняшней России порождают и необычные, неизвестные другим странам в нашем веке формы искусства: искусство подпольных поэтов-певцов и подпольный же, неофициальный песенный фольклор. Контроль над всяким творческим самовыявлением и давление власти на творческую личность, лишающее ее возможности пользоваться современными средствами массовой культуры, возвращают искусство к гомеровским, доисторическим формам, к устному творчеству. Это устное творчество, впрочем, имеет и свои преимущества, оно рождает подлинное общение и единение людей, восстанавливает нарушенные прямые и естественные человеческие связи, оно, собственно, и вызвано потребностью в таком общении. При господствующих в обществе двоемыслии и фальши, при уродливой двойной жизни, когда ложь становится необходимой нормой общественного поведения, люди испытывают сильную потребность уйти от официальной лживой «показухи» в недосягаемый для власти свой укромный подпольный мирок, где можно быть самими собой. Но по мере того как официальная идеология всё более разлагалась и утрачивала последнее доверие, власть чувствовала невозможность заставить людей верить официальной пропаганде и требовала от них уже лишь соблюдения внешнего декорума, правил игры, так сказать, а люди становились всё смелее.

Если раньше люди осмеливались говорить откровенно лишь в узком кругу друзей, то сегодня уже рассказывают антисоветские анекдоты прямо на работе, за спиной у начальства; на молодежных многолюдных вечеринках подпольные певцы поют свои песни, и молодежь подпевает им хором. Проходя в воскресенье мимо какого-нибудь рабочего или студенческого общежития, можно слышать через открытые окна громко звучащие песни кого-нибудь из «менестрелей», записанные на магнитофон. Если становится известным, что у кого-то в гостях в определенный день будет Галич или Высоцкий, то набивается полная квартира народу, буквально битком, люди, стоя вплотную друг к другу, слушают целый вечер песни с огромным вниманием, с большим эмоциональным напряжением. Песня, больше чем любой другой вид искусства, воздействует эмоционально, рождает чувство общности, близости. Когда звучит голос поэта-певца, обращающегося прямо к присутствующим, или когда все хором подхватывают припев безымянной лагерной песни, создается атмосфера свободы, люди начинают дышать вольно, они начинают чувствовать себя смелыми, достойными, они громко бросают вызов деспотической власти.

Югославский писатель Михайло Михайлов, побывавший однажды в Москве на одной из таких молодежных вечеринок, был потрясен. «Я себе никогда не представлял, что нечто подобное существует в СССР. Это были всех видов песни заключенных: и веселые, и полные отчаяния, и циничные. Но все они были потрясающими. Ими говорила Россия, та, которую мы знаем по произведениям Толстого и Достоевского, это было подлинное почвенное, глубинное народное творчество, не стилизованное, не то, которое транслируется советскими радиостанциями, а сырое, иногда наивное, но всегда глубокое, очень мелодичное и трагическое <…> Это, без сомнения, самое значительное народное творчество нашей эпохи, и понятно, почему оно создавалось именно в России. Десятилетия концлагерей <…>, без сомнения, представляли собой подходящую почву для народного поэтического творчества <…>. Эти песни, с того момента, когда они получат официальное право на существование, будут петь, несомненно, еще целое столетие ‹…›»[176].

Россия, конечно, единственная страна в мире, где сегодня интеллигенты – доктора наук, профессора и т. д., – собравшись вместе, поют тюремные песни. Это дань погибшим и замученным в лагерях, это солидарность с гонимыми и преследуемыми и это также в известной мере и самовыражение, ибо любой свободомыслящий человек в России сегодня чувствует себя преследуемым, угнетенным, чувствует себя потенциальным обитателем концлагеря. И авторы подпольных песен пользуются такой большой популярностью не потому, что они какие-то из ряда вон выходящие таланты, поражающие своим искусством как откровением, а именно потому, что они выражают созревшие в обществе умонастроения и чувства, находят для них удачную словесную и эмоциональную форму. Индивидуальное творчество поэта-певца поэтому носит в известном смысле коллективный характер и рассчитано на соучастие аудитории. Поэтому-то некоторые популярные песни этих «менестрелей», если их не слушать, а прочесть как стихи, иногда вовсе не производят никакого впечатления, и даже становится непонятным, в чем причина их успеха.

Наиболее популярный автор подпольных песен – Александр Галич[177]. Его песни знает вся страна, напетые им самим на магнитофон, они переписываются затем тысячи раз и распространяются этим «магнитофонным самиздатом».

Основная эмоция песенного творчества Галича – негодование. Он негодует оттого, что все покорно молчат и не имеют смелости восстать против угнетения и против всеобщей лжи:

И не веря ни сердцу, ни разуму,

Для надежности спрятав глаза,

Сколько раз мы молчали по-разному,

Но не против, конечно, а за!

Где теперь крикуны и печальники?

Отшумели и сгинули смолоду…

А молчальники вышли в начальники,

Потому что молчание – золото.

Промолчи – попадешь в первачи!

Промолчи, промолчи, промолчи!

…

Вот как просто попасть в первачи,

Вот как просто попасть в палачи.

Промолчи, промолчи, промолчи

(«Старательский вальсок»[178]),

негодует на равнодушие живущих «в сонности» слабых духом людей, на привычку мириться с подлостью, несправедливостью и насилием:

Ни гневом, ни порицанием

Давно уж мы не бряцаем:

Здороваемся с подлецами,

Раскланиваемся с полицаем.

…

Живем мы, в живых не значась…

Непротивление совести —

Удобнейшее из чудачеств!

(«Поезд»),

с негодованием говорит о духовной деградации общества, где бессовестность, трусость и ложь стали господствующими чертами:

А нам и честь, и Бог, и черт —

Неведомые области!

А нам признанье и почет

За верность общей подлости!

(«Век нынешний и век минувший»),

негодует на засилье «чиновной дряни новомодного образца», которая командует в обществе, распоряжается жизнью людей, пользуется привилегиями и живет в роскоши на «государственных дачах» под охраной «мордастой ВОХРы», охраняющей этих «безликих вождей» от своего собственного народа; негодует на то, что:

Рвется к нечистой власти

Орава речистой швали

(«Кадиш»),

негодует и на слуг этого режима, таких, как Евтушенко, эта «деревянная кукла, притворяющаяся живой», которая, «по-собачьи виляя хвостом», крутит то налево, то направо («Евгению Евтушенко»), и как те, кто травил Пастернака:

Мы не забудем этот смех…

Мы поименно вспомним всех,

Кто поднял руку!

(«Памяти Б.Л. Пастернака»),

негодует на то, что в стране, где миллионы людей замучены в концлагерях, никого не привлекают за это к ответу, что «слезы и кровь забыты», что жертвы и их мучители спокойно сожительствуют рядом и что в то время как в Освенцим и Бухенвальд наносят торжественные визиты известные общественные и политические деятели,

Где бродили по зоне КаЭры,

Где под снегом искали гнилые коренья,

Перед этой землей – никакие Премьеры,

Подтянувши штаны, не преклонят колени!

Над сибирской тайгою, над Камой, над Обью,

Ни венков, ни знамен не положат к надгробью!

(«Баллада о вечном огне»).

Но негодование сменяется часто жалостью к слабым, несчастным людям, бессильным что-либо изменить в существующем порядке вещей, обманутым, покорным, к тому самому «простому народу», о котором гремит ежедневно гигантская советская пропагандная машина:

Я люблю вас, глаза ваши, губы и волосы,

Вас, усталых, что стали до времени старыми,

Вас, убогих, которых газетные полосы

Что ни день, то бесстыдными славят фанфарами

(«Объяснение в любви»).

О судьбе этих маленьких людей в некоторых песнях рассказывается не только с жалостью, но и с подлинным трагизмом. Как, например, в песне о несчастном отце семейства («Фарсгиньоль»), доведенном до отчаяния нищетою

Надо и того купить, и сего купить,

А на копеечки-то вовсе воду пить,

А сырку к чайку или ливерной —

Тут двугривенный, там двугривенный,

А где ж их взять!

и покончившим с собой после того, как в кассе взаимопомощи ему отказались дать денег

Подмогнула б тебе касса, но

Каждый рупь – догнать Америку!

Посему тебе отказано,

Но сочувствуем, поелику…

Или как в песне о ссыльной женщине («Песня-баллада про генеральскую дочь»), заброшенной к чужим ей людям, живущей в атмосфере жестокого эгоизма, всеобщей взаимной подозрительности и недоброжелательства (любовник ее, выходя из комнаты в туалет, берет с собой пиджак, где у него кошелек с деньгами).

Есть у Галича и замечательные лирические песни, такие, как «Облака», «Песня о прекрасной даме», «Когда-нибудь дошлый историк», «Слушая Баха» и т. д.

Но особенно удаются Галичу сатирические песни. Здесь им созданы действительно шедевры. Неприглядность и серость советского быта, обман, жульничество и хитрые проделки – как способ преуспеяния в утомительной тяжелой борьбе за существование, – дикие представления о действительности у обманутых официальной пропагандой обывателей и их нелепые нравы, типы партработников, стукачей, чиновников, рабочих, кагебистов, несчастных бедняков, оглушенных суровой безрадостной жизнью, – всё это изображено им с изумительным остроумием. Меткость деталей, хлесткая афористичность выражения и комическая выразительность неожиданной рифмы придают необыкновенную яркость рисуемым им сценкам. Сюжеты его песенок-историй драматичны, увлекательны (Галич – профессиональный драматург, в 40-50-х годах многие его пьесы шли в театрах страны), персонажи очерчены очень выразительно, с тонким проникновением в психологию, они даются часто от первого лица с индивидуализированной прямой речью, изобилующей характерными словечками и типичной фразеологией. Одна из лучших песен этого рода – «Красный треугольник», песня о том, как жене прислали «анонимочку» про измену мужа, как она требует, чтоб он рассказал о своей измене на общем собрании. На собрании

Первый был вопрос – свободу Африке! —

А потом уж про меня – в части «разное», —

рассказывает герой, —

Ну, как про Гану – всё в буфет за сардельками,

Я и сам бы взял кило, да плохо с деньгами,

А как вызвали меня, я свял от робости,

А из зала мне кричат – давай подробности!

Но смышленый герой знает, что требуется отвечать в подобных случаях:

И в моральном, говорю, моем облике

Есть растленное влияние Запада…

Потом секретарь райкома партии мирит героя с женой, и они идут в ресторан выпить «за советскую семью, образцовую». Советская пропагандная «борьба с аморальным поведением» предстает здесь во всей своей чудовищной аморальности.

Замечателен цикл песен «Истории из жизни Клима Петровича Коломийцева, мастера цеха, кавалера многих орденов, депутата горсовета». В песне «О том, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира» раскрывается вся механика организации «народного единодушного» волеизъявления. Климу Петровичу по ошибке дали не ту бумажку с речью, и он выступил с «гневным осуждением» от имени женщин, но никто даже не заметил грамматической неувязки – такой степени формализма достигла уже вся эта «показуха», которую никто давно не воспринимает всерьез.

В другой песне рассказывается «О том, как Клим Петрович добивался, чтобы его цеху присвоили звание “цеха коммунистического труда”, и не добившись этого, запил». А не добился он этого по той простой причине, что цех его выпускает колючую проволоку «на весь наш соцлагерь». В песне «О том, как Клим Петрович восстал против экономической помощи слаборазвитым странам» поразителен конец: Клим Петрович, образцовый рабочий, преданный советской власти, «кавалер многих орденов, депутат» и прочее, рассказывая о поездке с официальной делегацией в Алжир, вдруг проговаривается:

И вся жизнь их заграничная – лажа!

Даже хуже, извините, чем наша…

«Даже хуже»! Феномен двоемыслия, о котором так хорошо писал Орвелл и который так глубоко проанализирован самиздатовским философом Д. Нелидовым[179], показан здесь с удивительным психологизмом. И вообще образ рабочего Клима Петровича, этого нового советского человека, порожденного советской эпохой, невежественного, обманутого пропагандой, преданно служащего «своей» власти и в то же время инстинктивно чувствующего всю ложь и всю несправедливость этой власти, обрисован с большой выразительной силой и убедительностью.

Колебания советской политики в вопросе «десталинизации», вся ее половинчатость и непоследовательность раскрываются в трагикомической «Балладе о том, как едва не сошел с ума директор антикварного магазина № 22 Копылов». Старушка приносит в комиссионный магазин пластинки с речами Сталина, директор, которому

И взять нельзя, и не взять нельзя —

То ли гений он, а то ли нет еще?!

Тут и в прессе есть расхождения,

И, вообще, идут толки разные, —

находит всё же выход: он покупает пластинки за свои собственные деньги. Но весть об этом быстро разносится, и к нему приходят целые толпы с такими же пластинками.

Советский антисемитизм высмеивается в песне «Рассказ, который я услышал в привокзальном шалмане» – о том, как коммунист Егор при по лучении паспорта в шутку попросил записать «в пункте пятом», что он еврей, и о последовавших за сим трагических для героя последствиях.

Песня «Отрывок из репортажа о футбольном матче между сборными командами Великобритании и Советского Союза» раскрывает изнанку советского спорта, политизированного и используемого в целях пропаганды.

Жизнь советской правящей элиты, живущей «за семью заборами» под охраной, в окружении многочисленной прислуги, и пользующейся всевозможными привилегиями, с едким сарказмом изображается во многих песнях Галича («За семью заборами», «Тонечка» и т. д.).

Огромной популярностью пользуются также песни Булата Окуджавы[180], воскресившего традицию «городского романса». В отличие от Галича, витийствующего, актерствующего, Окуджава задумчиво напевает вполголоса свои грустные лирические песенки о ночной Москве, о московских старых переулках и двориках, где висит на веревке белье и «где рыжая по крышам жесть», о печальных и одиноких людях. Герой Окуджавы —

Человечек задумчивый,

Всем наукам печальным и горьким обученный.

Окуджава поэтизирует и романтизирует повседневный быт:

У Москвы у реки, в переулке Глубоком,

Дульцинеи взирают из окон,

Ждут, когда возвратятся с работы

Донкихоты.

Это стремление уйти от серости и неприглядности жизни, приукрасить ее, найти в ней какую-то скрытую красоту и даже таинственность —

О, Москва на рассвете

Чудесами полна, —

стремление это находит горячий отклик у не очень притязательной части публики, которой не знакомы иные пути облагораживания постылой действительности или бегства от нее. Поэтизация действительности у Окуджавы дается не только через задушевную лиричность и романтическую грусть, но и через туманную недосказанность, многозначительность, полупрозрачный подтекст. Многозначными иносказаниями и метафорами полны такие его популярные песни, как «Черный кот», «Солдат бумажный», «Замок надежды», «Ночной разговор», «Как научиться рисовать», «Магическое два» и т. д.

Таким же недосказанными намеками даются у Окуджавы и политические темы, впрочем, довольно редкие у него. Например, о трагедии Польши:

Пройдут недолгие века – напишут школьники в тетрадке

Все то, что нам не позволяет писать дрожащая рука.

Или: «Хватило бы улыбки, когда под ребра бьют», – о необходимости терпеть преследования властей. А пошлая ложь официальной демагогии и непоследовательность советской пропаганды так изображена в знаменитой «Песенке о дураках»:

Вот так уж ведется на нашем веку —

На каждый прилив по отливу,

На каждого умного по дураку,

Всё поровну, всё справедливо.

…

На каждого умного по ярлыку

Повешено было однажды.

Давно в обиходе у нас ярлыки,

По фунту на грошик на медный.

И умным кричат: «Дураки! Дураки!»

А вот дураки не заметны.

Война была сильным испытанием в жизни Окуджавы, попавшего семнадцатилетним юношей на фронт. Эти переживания занимают большое место в его творчестве, у него много военных или, скорее, антивоенных песен, как, например, популярнейшая «Возьму шинель и вещмешок и каску»:

Иду себе, играю автоматом —

Как просто быть солдатом, солдатом!

А если что не так – не наше дело.

Как говорится, – «Родина велела!»

Как славно быть ни в чем не виноватым,

Совсем простым солдатом, солдатом!

Эта песня использовалась советской пропагандой в рамках кампании «борьбы за мир». Но только автора заставили назвать ее «Песней американского солдата», чтобы слушатели, чего доброго, не подумали, что слова эти можно отнести также и к советскому солдату. Вообще же в отношении Окуджавы власти старались действовать и кнутом и пряником. На него то обрушивались с преследованиями, то презрительно осмеивали его «гитарно-гуманную поэзию», то старались приручить его, убрав неуместный и неприятный пессимизм.

Точно так же поступали и в отношении другого популярного автора песен – Владимира Высоцкого. Но в то время как Окуджава всегда остается самим собой и не меняет своих тем и своего стиля, у Высоцкого его изданные в Советском Союзе песни представляют собой откровенную «халтуру» и резко отличаются от его подпольных песен, принесших ему славу, ибо в отличие от печального Окуджавы, которого достаточно лишь немного подправить, чтоб он оказался приемлемым, песни Высоцкого совершенно немыслимы в рамках советского официального искусства. Герои его песен – изгои, люди советского дна, люди с изломанными жизнями, люди надломленные, проститутки, воры, пьяницы, картежники, неприкаянные бродяги, базарные торговки, заключенные, попавшие в тюрьму ни за что, как, например, тот несчастный, что разоткровенничался в купе поезда с соседом, который оказался стукачом («Песня про попутчика»), или как другой несчастный, посаженный в сумасшедший дом («Песенка о сумасшедшем доме»). Высоцкий, ведя речь от первого лица, умеет с большим мастерством передать интонации, манеру выражаться, психологию людей этого мира.

Сижу я в одиночке, жду от силы пятерик,

Когда внезапно вскрылось это дело,

Пришел ко мне Шапиро, мой защитничек-старик,

Сказал: «Не миновать тебе расстрела».

Бесшабашность и отчаянная удаль в безвыходных ситуациях, мужественная стойкость и мрачный «оптимизм висельника», бодрость в несчастье, энергичный тон придают песням Высоцкого привлекательность, притягивающую особенно молодежь. Даже в тех песнях, в которых Высоцкий говорит об усталости и разочарованности во всем, не слышится ни жалобы, ни ноющей тоски, а есть скорее некий «надрыв»:

Сыт я по горло, сыт я по глотку.

Ох, надоело мне петь и играть!

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

Чтоб не могли запеленговать.

В. Высоцкий, быть может, наиболее многосторонний по темам и жанрам поэт-песенник: широко известны его остроумнейшие сатирические песни, в которых он предстает перед нами смелым гражданским поэтом («Валютный магазин», «Антисемиты», «Песня про уезжающих за границу и возвращающихся»… и т. п.), интересны его песни-сказки («Сказка про дикого вепря», «Про нечисть» и т. п.).

В других своих песнях, таких, как, например, «Тихорецкая», «Песня о нейтральной полосе», «Холода», – В. Высоцкий как лирик достигает высот подлинной поэтичности.

Тщательной отделкой деталей и тонкой нюансировкой отличаются песни популярного поэта Юлия Кима. Горечь, уничтожающая ирония и необыкновенная смелость высказываний придают его песням исключительную остроту, отчего многие из них долгое время распространялись как анонимные (предосторожность далеко не лишняя).

Негде яблочку упасть среди родного блядства.

Эх, советская ты власть, равенство и братство!

Политические репрессии властей – одна из основных тем Кима:

Судье заодно с прокурором

Плевать на детальный разбор.

Им лишь бы прикрыть разговором

Готовый уже приговор.

(«Юридический вальс»).

Об обысках в домах интеллигентов говорится в остроумной песне «Шмон», о суде над Гинзбургом и Галансковым – в песне «Мороз трещит, как пулемет»:

На весь на образованный

Культурный легион

Нашлась лишь эта горсточка

Больных интеллигентов

Вслух выразить, что думает

Здоровый миллион.

Более общие и более глубокие размышления о сегодняшней России – в замечательной песне «Моя матушка Россия пошла утром на базар».

Ким умеет дать совершенно неожиданный и эффектный поворот фразе, и эти остроумные проделки его неизменно вызывают дружный хохот аудитории, как, например, неожиданный поворот известной детской песенки:

Тра-та-та, тра-та-та

Волокли в тюрьму кота,

Чижика, собаку,

Петьку-забияку,

Обезьяну, попугая,

Вот компания какая!

Вот кампания какая

Была проведена.

Очень широко известны песни Иосифа Алешковского, но гораздо менее известен сам автор, ибо многие его песни распространяются как анонимные. Так, например, вся страна знает его знаменитую «Песню о Сталине», но мало кто знает, что Алешковский ее автор, и песня эта считается народной, фольклорной:

Товарищ Сталин, вы большой ученый,

Во всех науках знаете вы толк,

А я простой советский заключенный,

И мне товарищ только брянский волк.

За что сижу, воистину не знаю,

Но прокуроры, видимо, правы.

…Я это всё, конечно, понимаю,

Как обостренье классовой борьбы.

То дождь, то снег, то мошкара над нами,

А мы в тайге с утра и до утра.

Вы здесь из «Искры» раздували пламя,

Спасибо вам, я греюсь у костра.

Живой юмор, этакий швейковский, делает эту песню действительно похожей на народную и популярной как народная. Очень популярна также остроумная ироническая песня Алешковского «Советская пасхальная»:

Смотрю на небо просветленным взором,

Я на троих с утра сообразил.

Я этот день люблю, как «День шахтера»,

Как праздник наших Вооруженных сил.

Под колокольный звон ножей и вилок

В лицо ударил запах куличей,

Как хорошо в таком лесу бутылок

Увидеть даже морды стукачей.

Поиздевавшись над казенными, мертвыми официальными советскими праздниками, автор заканчивает неожиданно светлой пафосной нотой, видя возрождающуюся в обществе христианскую человечность:

Так расцелуемся с тобой, прохожий,

…Мы на людей становимся похожи.

Давай еще: «Воистину Воскрес!»

Популярны песни Алешковского «Окурочек» и «Лесбиянская».

Широко известны также песни подпольных поэтов Е. Клячкина, Ю. Визбора, М. Анчарова, А. Городницкого, А. Егорова, Л. Фрайтера, Ю. Кукина, А. Дулова. Огромно количество молодых, еще малоизвестных поэтов-менестрелей, и число их всё время растет. Они поют как свои собственные песни, так и песни народные, современный советский фольклор. В первую очередь – остроумные и злые народные частушки. В этих частушках, как и в анекдотах, раскрывается народное сознание, отношение народа к власти и степень понимания происходящего. Чего стоит, например, лаконичное и насмешливое определение своего отношения к новому правителю:

С неба звездочка упала,

Чистая, хрустальная,

Мы Хрущева полюбили,

Как родного Сталина.

И затем в другой частушке, сочиненной после его падения:

Удивили всю Европу,

Показали простоту,

Десять лет лизали жопу,

Оказалось, что не ту.

Но народ не унывает,

Терпеливо съезда ждет,

Знает, партия родная

Ему новую найдет.

Или отношение к советскому режиму вообще:

Всем хорош советский герб:

Есть в нем молот, есть и серп —

Хочешь жни, а хочешь куй,

Все равно получишь х…

Но центральное место в сегодняшнем советском фольклоре занимают, конечно, лагерные песни. Для понимания русской народной души, для понимания судьбы русского народа этот фольклор дает неоценимый материал. Многие из этих песен, разумеется, далеки от художественного совершенства, но именно в этом их прелесть. В этой безыскусственной неуклюжести непосредственно и искренне раскрывается характер простых многострадальных русских людей. Когда слушаешь песню:

Как вспомню тот Ванина порт

и вид пароходов угрюмый,

как шли мы по трапу на борт

в холодные мрачные трюмы… —

…

так и слышишь голоса певших ее, тех миллионов, что отправлялись в пароходных трюмах умирать на Колыму.

Подлинного, сурового трагизма исполнена песня:

Идут на Север срока огромные,

Кого не спросишь – у всех Указ.

Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,

Взгляни, быть может, в последний раз…

Лихое отчаяние и неунывающая удаль в песне:

Ах, приморили гады, приморили,

И загубили молодость мою…

Или в песне:

Это знает только темный лес,

Сколько там творилося чудес:

На пеньки нас становили,

Раздевали и лупили.

Ах, зачем нас мама родила!

Бодрый комизм и юмор слышится в песне «А на дворе чудесная погода» или в знаменитой сатирической песне «Отец мой – Ленин, а мать – Надежда Крупская».

Но в большинстве песен, конечно, безысходная печаль и горькая жалоба:

Новый год, порядки новые,

Колючей проволокой наш лагерь окружен,

Со всех сторон глядят глаза суровые,

И смерть голодная нас всюду стережет.

Новый год – Москва во мраке спит,

А я по пояс в снегу обледенел…

И как редкий проблеск надежды – вдруг энергичная, захватывающая своим мужественным порывом песня, придававшая силы несчастным и обреченным:

Это было весною, зеленеющим маем,

Когда тундра одела свой лиловый наряд,

Мы бежали с тобою, опасаясь погони,

Ожидая тревоги и криков солдат.

По тундре, по широкой дороге,

Где мчится скорый Воркута – Ленинград.

Дождь мне капал на руку и на дуло нагана,

ВОХРа нас окружила: «Руки кверху!»– кричат,

Но они просчитались, окруженье пробито,

Кто на смерть смотрит смело, того пуле не взять.

Мы теперь на свободе, о которой мечтали,

О которой так много в лагерях говорят.

Мы теперь на свободе, нас теперь не поймают,

Нас теперь не настигнет автомата разряд…

В некоторых песнях известно, в каких местах они возникли и где первоначально пелись. Таковы, например, «Колымский гимн» («Я живу близ Охотского моря»), «Тайшетский гимн» («Привезли на бан и сгрузили там») и знаменитая песня о Таганской тюрьме:

Таганка – все ночи, полные огня,

Централка – за что сгубила ты меня?

Таганка – я твой бессменный арестант

Погибли юность и талант в стенах твоих.

Современный советский фольклор как нельзя лучше говорит о том, что за фальшивым фасадом подспудно теплится народный дух и народное творчество. Но это – тема другой книги. Исследование современного русского фольклора, всех его жанров, всех вариантов одной и той же песни, по-разному звучавшей в разные годы и в разных местах, – такой труд рассказал бы нам многое о подлинной, неумирающей жизни народа.

XII. К вершинам

Десять лет назад, когда самиздат еще только набирал силы, подавляющее большинство западных критиков относилось к нему скептически, утверждая, что если и не по темам и идеям, то во всяком случае по своему художественному уровню подпольная литература мало чем отличается от бесцветных официальных соцреалистических произведений.

Питер Бенно, например (в сборнике «Soviet Literature in the Sixties», New York, 1964), уверенно предрекал, что в ближайшее время в самиздате вряд ли можно будет увидеть выдающиеся и оригинальные произведения. Его выводы были логичны и разумны: за 5-10 лет литература не создается. Но жизнь опрокинула эти расчеты. Россия, давшая в прошлом одну из величайших литератур мира, пробудилась от оцепенения и снова начала свое восхождение к вершинам. Страна стала осмысливать свой трагический пятидесятилетний опыт. Сильное духовное брожение охватило русское общество. О том, насколько сильно стремление осмыслить прошлый опыт и найти выход из тупика, насколько сильна тяга к иным, запретным духовным и культурным ценностям, к иным идеям, можно судить хотя бы по такому простому факту: на черном рынке в Москве одна книга Бердяева или Франка стоит 50–80 рублей (более чем полумесячная зарплата среднего врача или инженера), изданный в Нью-Йорке трехтомник Мандельштама стоит 450 рублей (четырехмесячная зарплата!), Библия – too рублей и т. д.

Русская литература снова заговорила в полный голос, вновь обрела размах и широту дыхания, она снова вернулась к своим старым и извечным темам – смысл человеческой жизни, место человека в мире и в обществе, грех и искупление, преступление и наказание, слепота и прозрение, свобода и плата за нее, добро и зло как моральные и онтологические категории. Разумеется, книги, которые поднимают эти темы и решают серьезно и глубоко основные проблемы, стоящие перед сегодняшним русским обществом, не могут появиться в официальной советской печати, скованной мертвящим догматизмом и многочисленными нелепыми табу. Всё, что есть значительного и выдающегося в сегодняшней русской литературе, циркулирует подпольно в самиздате, и в первую очередь это такие книги, как роман Максимова «Семь дней творения», роман Войновича «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», романы Солженицына «В круге первом» и «Раковый корпус».

Когда на Западе был опубликован роман Пастернака «Доктор Живаго», западные коммунисты, чтобы преуменьшить значение этой книги и уйти от обсуждения по существу поставленных в ней проблем, заявляли, что Пастернак не показал в романе простого русского человека, рабочих и крестьян, что роман не отражает всей широты народного опыта, а посвящен лишь узкой проблеме – судьбе русской интеллигенции. При этом игнорировался и тот факт, что один из главных героев романа Антипов-Стрельников – большевистский комиссар, выходец из рабочей среды, и то, что гибель русской интеллигенции, на протяжении почти целого столетия бывшей движущей силой русского общества и совестью его, – одна из важнейших, если не самая важная, тема для России сегодня.

Но теперь о романе Владимира Максимова «Семь дней творения»[181] они уже этого сказать не могут, ибо это роман о простом русском народе, написанный человеком из народа, впитавшим народный опыт и выразившим его с удивительной глубиной. Максимов, быть может, как никакой другой русский писатель сегодня, знает народную жизнь и умеет показать мир простого русского рабочего человека.

Максимов родился в рабочей семье, воспитывался в детской колонии, работал каменщиком на стройках, объездил всю Россию – от Черного моря до Ледовитого океана. Простой люд в романах Максимова говорит на своем настоящем языке, нравы, быт и образ мыслей сегодняшних людей из народа изображены с предельным реализмом.

На книгах Максимова, как пишет самиздатовский критик Н. Антонов в своих интересных статьях о творчестве Максимова, лежит «отблеск Истины, которая незримо наполняет всякое творение, родившееся в глубинах общенародного бытия»[182]. Антонов считает, что в своем романе «Семь дней творения» Максимов продолжает традицию полифонического, диалогического романа Достоевского, противостоящую монологическому принципу Толстого. Причем Максимов, быть может, впервые, по мнению Антонова, по-настоящему воспринимает ее, ибо русская литература последних десятилетий в основном развивала монологическую традицию, в которой «множественность психологического и логического планов покрывается единой смысловой установкой» (стр. 233), а литература Запада восприняла наследие Достоевского лишь поверхностно, ибо там «формообразующий принцип диалогического романа был отождествлен с идеологической системой, в результате оказалось, что идея – знак выродилась в аллегорический образ, психологическая структура – в “самодостаточность” психологического пласта, изоляция диалектического принципа привела к тому, что художественное его воплощение замкнулось в авторской системе» (стр. 238).

У Максимова же, как и у Достоевского, мы видим «иную организацию материала, предполагающую множество смысловых пластов». «В подобном романе не событийный ряд, ни психологический не может быть “аллегоризирован”, ибо аллегории во всех видах предполагают единый центр. Я думаю, – говорит Антонов, – Максимову как раз удается достичь того параллелизма сознаний, который и является формообразующим принципом» (стр. 233–234).

Нам кажется, что Антонов прав лишь отчасти. Роман Максимова «Семь дней творения», действительно, поражает размахом и широтой рисуемой картины, перед читателем проходят разные судьбы, в исповедях и в спорах персонажей раскрываются непохожие, часто полярные и несовместимые типы сознания. Но хотя сознание героев, еще неустановившееся, «неотвердевшее», меняющееся, мучительно идущее от слепоты к свету, делает всю образную систему открытой, незавершенной, тем не менее на ином уровне, на уровне авторского сознания и авторского замысла роман представляет собой закрытую, замкнутую систему. И в этом он отличается от целиком открытых и незамкнутых систем в романах Достоевского.

У Максимова система не замкнута лишь на уровне сознания персонажей, ибо центр их лежит вне них, они лишь стремятся к нему, скользят, так сказать, к нему по разным граням, которые они в себе и отражают, но центр этот, тем не менее, лежит в рамках самого романа (у Достоевского же – вне него), центр этот – сознание самого автора и его идейная установка, выраженная четко, ясно и не допускающая множественного истолкования. Поэтому-то подлинной «диалогичности» у Максимова нет. Диалога не получилось, потому что противной стороне нечего сказать. У таких людей, как партсекретарь Воробушкин, как хищник Парамошкин, приспособивший революцию для своих нужд и примазавшийся к новой власти, или как кагебешник Никишкин, нет никаких аргументов. Максимов отказывает им в правоте и, быть может, в этом он не так уж неправ: хотя большой художник должен с предельной, некой даже сверхчеловеческой, объективностью выставлять правоту любого живущего человека, тем не менее страшный полувековой опыт России настолько красноречив и однозначен, что писателю трудно игнорировать эту, само собой напрашивающуюся как итог трагического народного опыта, единую и общеобязательную правоту. Значение романа Максимова поэтому не в том, что он попытался вскрыть глубины диалектической и антиномичной проблематики, а в том, что он дал яркое художественное воплощение со страданием добытой сегодня русскими людьми истине.

Описываемая в романе история семьи рабочих Лашковых, делавших революцию, отстаивавших затем «завоевания революции» в борьбе с бесчисленными «врагами» и, наконец, разочаровавшихся в революции, пришедших к выводу, что революция была ошибкой, что устремления ее были ложны, а жестокая борьба – ненужной и бессмысленной, и мучительно ищущих теперь иных идеалов и настоящей истины, – история эта как бы в миниатюре изображает историю и путь русского народа за последние пятьдесят лет. И именно поэтому обретают символическую значительность многие эпизоды романа (вопреки утверждениям Антонова, «аллегоричность» оказывается возможной здесь в монологическом авторском контексте).

Значение символа, например, обретает сцена с картонным окороком: во время революции 1905 года Петр Лашков, еще юношей, под пулями, рискуя жизнью, врывается в разбитую витрину купеческой лавки, прельщенный копченым окороком, который, к величайшему его разочарованию, оказался фальшивым, муляжным. На протяжении романа Петр Васильевич не раз возвращается к этому воспоминанию, и фальшивый окорок становится как бы символом соблазнительного, но ложного принципа маммоны, материальных благ, ради скорейшего достижения которых и была сделана революция. Этот принцип, вытеснив всё остальное, опустошил души, сделал жизнь унылой и серой, превратив ее в мрачное бессмысленное существование, заполненное низменными заботами о куске хлеба. «Высвободили в смертном его звериную суть, инстинкты животные. <…> Вместо мечты о вечной жизни подкинули обещание всемирного обжорства и ничегонеделания», – говорит Гупак Лашкову (стр. 81). Да к тому же и путь к этим материальным благам был избран неверный: не путь созидания и умножения богатств, а путь экспроприации, перераспределения: «Переделить добытое, конечно, куда легче, чем умножить его. И к тому же для этого требуется терпение и труд. А терпения-то и нет, и работать не хочется. И пошло: «Бей, громи, однова живем!» – говорит Храмов Василию Лашкову (стр. 250).

Аллегоричен и смысл всего замечательно написанного эпизода с эвакуацией колхозного скота во время войны. Андрею Лашкову поручено перегнать в тыл всё поголовье района, партийное начальство назначило его «пастырем» порученной ему скотины и приставленных к ней людей. И как для начальства, так и для выполняющего его поручение Лашкова «государственная собственность» гораздо важнее приставленных к ней людей. Причем к людям у новых вождей, у этих новых «пастырей», отношение – как к бессловесной твари («они людей на миллионы считают», стр. 214). Глубоко символична сцена поругания храма, когда Лашков, чтобы спасти скот от непогоды, велит загнать его в церковь, не слушая возражений своих подчиненных, говорящих ему, что «храм на вечные времена, в нем душа всенародная соблюдается» (стр. 135). В результате, Лашков довел до места скот, но растерял людей. И директор совхоза говорит ему: «Без людей мне твой скот лишний. Скот у меня есть. Людей нету» (стр. 157).

Значение символа приобретает и сцена на строительстве в Средней Азии, когда рабочие вдруг узнают, что они строили всё время не что иное, как новую тюрьму. Символичен образ старухи Шоколинист, бывшей владелицы дома, в котором дворником был Василий Лашков. «Мог кто-нибудь в доме думать, что <…> она – его основательница и хозяйка – стольких переживет? К тому же Василий Васильевич определенно знал, что ей дано пережить и его, если не самый дом. И во всем этом заключался для старика какой-то почти нездешний смысл» (стр. 170). Неумирающая старуха – образ незыблемости и живучести неких старых жизненных устоев, которые никакая революция не в силах уничтожить, ибо революция скользит по поверхности, не затрагивая глубин человеческого бытия. Да и весь двор, где живет Лашков, – это в миниатюре русское общество и его судьбы: здесь и рабочие, и интеллигенты, и воры, и кагебешники, и офицер старой гвардии, и немецкий коммунист, свадьбы, смерти, аресты… и доминирующая надо всем атмосфера «давящей отчужденности, общего и молчаливого одиночества» (стр. 169).

Многозначительна и борьба честного лесника Андрея Лашкова с расхитителями леса – ничьей собственности. Это – символ безответственного, безразличного, варварского отношения к казенным, государственным, «ничьим» богатствам социалистического государства, государства без собственников.

Символичными выглядят и некоторые персонажи. «Где, когда, почему уступил он – Петр Васильевич Лашков – свою правду Гупакам, Воробушкиным, Гусевым?» – думает Лашков (стр. 88). Для Лашкова, рыцаря революции, делавшего революцию с самыми светлыми намерениями, Гупак – символ возрождающейся в России религии, уводящей от марксизма и коммунизма даже самых близких Лашкову людей, даже дочь его Антонину; Воробушкин – символ новой партийной элиты, нового класса, отгородившегося от народа, эксплуатирующего народ и правящего этим народом из своих закрытых кабинетов; а Гусев – символ беспринципного обывателя («по мне, какая ни есть власть, всё одно» – стр. 85), преуспевающего при новой власти с таким же проворством, как и при старой.

Конечно, ни один из этих символов не есть символ или аллегория в полном смысле слова. Все образы у Максимова полнокровны и жизненны, все ситуации правдивы, поступки – реалистичны, но именно потому, что Максимов не скользит по поверхности, не фотографирует разрозненные явления сегодняшней русской жизни (как это делают писатели-«неореалисты» из «Нового мира»), а в мощном целеустремленном движении своего беспокойного анализирующего ума рассекает их до самой сердцевины, изображаемые им картины обретают глубокую многозначительность и концентрированную яркость символа. Кто-то другой при чтении романа воспримет как символы многие иные сцены и образы, ускользнувшие, быть может, от нашего внимания, ибо вся ткань романа пронизана этой весомой многозначительностью.

Основной вывод, к которому приводят Максимова наблюдения над русским народом: разочарование в практических результатах коммунистической революции и полный крах марксизма как идеологии. «Надзиратели только сменились. Да прежний-то надзиратель, хоть, царство ему небесное, дело знал. А теперь всё глоткой норовят, <…> лодырь с ярманки в революции первый человек, а я как сидел в забое, так и сижу, только получать втрое меньше стал. Потому как развелось вас дармоедов – дальше некуда», – говорит шахтер Махоткин Лашкову (стр. 266). Отдавший свою жизнь бескорыстному служению революции Петр Лашков, центральная фигура романа, пересматривая свою жизнь и подводя итог прожитому «с испепеляющей душу трезвостью должен был сознаться себе, что век, прожитый им, – прожит попусту, в погоне за жалким и неосязаемым призраком» (стр. 497). Идеалы оказались ложными, и суть происшедшей революции с обнаженной простотой выразил еще в самом начале ее председатель уездной ЧК Аванесян: «Кто – кого, вот и вся философия» (стр. 441).

У Максимова хватило такта и реализма, чтобы не представлять нам Лашкова переродившимся и прозревшим. Последняя, седьмая часть книги оставлена незавершенной. Написана лишь первая фраза: «И наступил седьмой день – день надежды и воскресения…» Разочарованность и ощущение пустоты у Лашкова сменяется лишь первыми смутными предчувствиями иных идеалов и иных надежд. Он начинает сознавать себя как частицу некоего высшего единства, выходящего за рамки простых материальных связей, и ощущать свою полноту через причастность к нему. Он прельщается красотой и скрытой значительностью мира, который он хотел ломать и перестраивать. «Наедине с собой Петр Васильевич не боялся признаться себе, что жизнь свою он заканчивал тем, с чего бы ее ему начинать следовало. Перед ним во всей полноте и объеме, словно проявленные на темном до этого снимке, определились причины и связи окружающего его мира, и он, пораженный их таинственной целесообразностью, увидел себя тем, чем он был на самом деле: маленькой частицей этого стройного организма, существующей, может быть, лишь на самой болезненной точке одного из живых пересечений этого организма. Осознание своего “я” частью огромного и осмысленного целого дарило Петра Васильевича чувством внутреннего покоя и равновесия» (стр. 506).

Ясное сознание кризиса, переживаемого сегодня Россией, кризиса, несущего сомнения, разочарования и поиски, не позволяет Максимову наделить его героев четкой целеустремленностью и неколебимой уверенностью. «Вера нашего народа, по сути, только начинается», после того, как он прошел через «великое сомнение» и «даже через кровавую прелесть» (стр. 492). Но каковы идеалы самого Максимова и каков для него истинный путь, тем не менее, в книге можно увидеть довольно отчетливо. «Любая человеческая жизнь – это Божий мир заново. Как же можно своим глубоко личным знанием постичь другого человека, да еще и заставить его жить по-своему? Человек должен себя менять к лучшему, а не обстоятельства. А вы именно с обстоятельств-то и начали. Обстоятельства вы изменили, а душа человеческая, как была для вас за семью печатями, так и осталась» (стр. 432).

И именно потому, что истинный путь для Максимова – это путь внутреннего преображения, а не социальных преобразований и потрясений, он вкладывает в уста одного из своих героев резкие суждения по адресу той части нынешних советских диссидентов, которые стремятся насильственным путем уничтожить несправедливость и гнет новой власти, стремятся к еще одной революции. «Ничему вас, дорогой, история не научила <…> Неужели трудно понять, что если всегда “око за око”, то кровь никогда не кончится. Попробуйте хоть раз простить – самим легче станет». – «Слыхали мы эти песни! Владимирская тюрьма битком набита, а вы всё о Промысле блажите… Дважды история не повторяется. Мы учтем опыт» – «Может быть. Но так как ваш новый эксперимент влетит России в новую кровавую копеечку, я – против. Поэтому, если вы начнете, я сяду за пулемет и буду защищать этот самый порядок, с которым не имею ничего общего, до последнего патрона» (стр. 391–392).

Второй роман Максимова – «Карантин»[183] – задуман не менее значительным, но замысел здесь нашел гораздо менее убедительное воплощение. В этом романе, построенном по принципу мозаики, где разноплановые и разномастные куски связаны меж собой лишь общей идеей, сложность архитектуры лишает роман стройности и доходчивости. Нужны большие усилия со стороны читателя, чтобы уловить связь на первый взгляд ничем не связанных меж собой разрозненных глав. Чтобы скрепить плотнее эту непрочную и разваливающуюся конструкцию, Максимов вводит сквозные символы, но здесь они, лишенные живой плоти, выглядят сухими схемами, в отличие от символов первого романа. Не совсем ясен и малоубедителен даже основной символический персонаж книги – Иван Иванович Иванов, – долженствующий олицетворять собой, видимо, житейскую мудрость и опыт многострадального русского народа.

Тема романа – восхождение человека (на примере героев романа Марии и Бориса Храмова) от непросветленного бессмысленного животного существования к одухотворенному осмысленному бытию, раскаяние в грехе, осознание собственного греха и преодоление его. Как и у Петра Лашкова, у Бориса Храмова это восхождение начинается с осознания своей глубинной связи с остальным миром, с «исторических снов» Бориса, в которых он видит своих предков: от Ильи, дворового мастера киевского князя Владимира, до революционера Валентина Храмова. Через чувство рода идет путь к осознанию мира не как хаотического и бессмысленного соединения механических сил (себя же самого – как бессмысленной частицы в бессмысленном хаосе), а как исполненного таинственной прелести и смысла космоса.

Противопоставление хаоса и космоса в «Карантине» выявляется рельефнее и глубже, чем в «Семи днях творения». Хаос низменных страстей, материальных интересов, преступных деяний противостоит душевной чистоте, самоотверженной любви, спокойной мудрости и светлой беззлобной радости, дающейся касанием незыблемых неизменных и вечных первооснов бытия. «Наверное, все люди, сколько их есть, это всего лишь два человека – Адам и Ева, многократно отображенные во времени и пространстве» (стр. 250). Касаясь этих вечных первооснов бытия, человек обретает чувство покоя и полноты существования, а отпадение от истины, утрата живительного источника ведет к пустоте и злобе, ведет к «воровской вакханалии» революции, которую «почему-то упорно называют борьбой за лучшее будущее» и во время которой «убивают по любому поводу и без всякого повода, во всяком случае пенсне или чистые руки – достаточное основание для безнаказанного убийства» (стр. 239).

Это прикасание к первоосновам бытия, как правильно отмечает Антонов, дается здесь не через осмысление социальной жизни, а через самоуглубление. «В потоке событийного действия индивидуальности [герои] как бы концентрируются, насыщаются собственной судьбой, то, что казалось бессмысленным, случайным, давно забытым в их жизни, вновь возвращается к ним, создавая реальную почву для покаяния; они еще не в силах глубоко почувствовать греховность своей индивидуальности, так как было затерто и утеряно чувство самой личности, ценности собственного бытия. И как это ни может показаться странным, “знаменосец и герольд” индивидуализм – их первый шаг на долгом пути покаяния. Самоутверждение героев поможет им полюбить свои несчастные судьбы, исполниться той amor fati [любви к судьбе], которая в начале религиозной жизни должна противопоставить их бессмыслице, разврату, безлюбовной тягостной атмосфере, в которой они пребывают»[184]. Этот процесс самоуглубления и прозрения показан в некоторых эпизодах с большой силой (например, в рассказе о жизни большевистского деятеля Валентина Храмова, которому перед смертью мерещатся погребальные свечи расстрелянных им в 20-м году крестьян, или даже в «апокрифе» об Иосифе Сталине, спорном, но не лишенном интереса).

В романе не дается психологическая протяженность процесса преображения героев, читатель, привыкший к тонким психологическим мотивировкам современных романов и к подробной разработке внутренних душевных процессов, возможно, будет разочарован. От эпизодов и сцен, никак сюжет-но не связанных с главными героями (Марией и Борисом), но подготавливающих финал не в психологическом и сюжетном, а смысловом плане, разрабатывающих идею вглубь, а не вширь, – автор сразу переходит к их духовному «выздоровлению» и уходу из карантина. Но в этом есть своя логика и художественная правота, ибо перерождение героев лежит не в психологическом, а совсем в ином, гораздо более глубоком плане. Меняется не психология героев, а их взгляд на самих себя и на весь мир, это не медленное созревание и эволюция, а внезапный переход от ослепленности к прозрению, от скованности и томления – к свободе и свету. «Меж ними как бы растворилась прозрачная, но непроницаемая стена, обрекавшая их до сих пор на глухоту и безъязычие», и еще вчера тяготившиеся друг другом, надоевшие друг другу любовники, «сделались частью друг друга, уже не мыслимые раздельно» (стр. 360–361), и на смену неприязни и раздражению пришла душевная чуткость, восторженное изумление и любовь.

После того как оба романа Максимова через самиздат проникли на Запад и были там напечатаны, Максимов был исключен из Союза писателей СССР (26 июня 1973 г.) и вскоре был вынужден эмигрировать из СССР. Надо сказать, что до этого по отношению к Максимову власти проявляли долгое время необычайную терпимость; объясняется это, быть может, тем, что Максимов – писатель из рабочих, не «гнилой интеллигент», а человек, вышедший из самой гущи народной. Опубликованные ранее в Советском Союзе повести Максимова выделяются необычайной для советской прессы тематикой и фактурой. Неприкаянные герои (беглецы из лагеря, воры), реалистические описания тяжелого быта простых людей, смелость некоторых высказываний – всё это было необычно. Всего этого не позволяли другим писателям. И даже когда Максимов, наконец, решил заговорить в полный голос, когда первый роман его «Семь дней творения» уже циркулировал в самиздате, его всё еще долгое время не решались репрессировать.

Сразу же после написания романа «Карантин», еще в России, Максимов приступил к работе над новым романом «Прощание из ниоткуда», и работа эта еще не закончена, так как вышедшие на Западе четыре первые части романа представляют, по замыслу Максимова, лишь начало большой книги. «Прощание из ниоткуда» – автобиографический роман. Здесь автор делится своим поистине огромным жизненным опытом. Детство в Сокольниках, война, гибель отца, бегство из дома и бродяжничество, детские колонии, сумасшедший дом, Сибирь и Крайний Север, люди, забредшие туда в поисках приключений и «длинного рубля», работа на кирпичном заводе на Кубани, работа в совхозном клубе, жизнь провинциальных газетных редакций, целая вереница разнообразнейших людей, характернейшие судьбы, любопытнейшие истории – всё это проходит перед читателем как красочная картина сегодняшней России.

В литературе бывало уже не раз, что писатель принимался за книгу со скромными замыслами, садился писать «Дон Кихота» или «Будденброков», даже не предполагая, на какую вершину вынесет его неожиданно им самим не осознанная сила собственного таланта. Так и Владимир Войнович, поспешив дать скромный подзаголовок своей книге «Роман-анекдот», видимо, сам не предполагал, какой могучий монумент ему удастся воздвигнуть. И хотя из задуманных пяти частей романа «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина»[185] известны (и уже опубликованы за границей) лишь две, а третья циркулирует пока что только в узком кругу друзей автора в Москве, можно уже сказать, что «Солдат Чонкин» явление исключительное в сегодняшней русской литературе, и даже не будет слишком большим преувеличением сказать, что после «Мертвых душ» Гоголя произведения в таком духе не появлялось.

Войнович изобразил нам сегодняшний русский народ, народ в самом прямом смысле: тех, кто живет у земли и землею, русских крестьян, народную массу и стихию народную. Насколько глубоко и проникновенно это изображение, можно понять даже хотя бы бегло сравнив роман Войновича с «деревенской» литературой советских «правдивых» писателей из «Нового мира» или с ранними произведениями самого Войновича, печатавшимися в свое время в «Новом мире» – «Мы здесь живем», «Расстояние в полкилометра».

Там – легкий юмор с примесью фальшивого оптимизма, шутовское «хохмачество» по поводу нелепостей деревенского житья-бытья или мрачный натурализм, не переходящий, разумеется, за рамки дозволенного и концентрирующийся более на малозначительных деталях быта. Здесь, в «Чонкине», – русский человек во весь рост, характер русского человека «во всей красе», сам дух жизни народной, передаваемый не подслушанным народным говором, не подсмотренными картинками нравов, не реализмом деталей, а чем-то таким, что и определить словами нельзя, – каким-то разлитым в книге ароматом, каким-то излучаемым ею светом, который мы назовем (не найдя иных определений) мощью авторской интуиции и мерой его проникновения в характер народа. Может быть, поэтому книга эта непереводима на другие языки, как, в общем-то, непереводимы и «Мертвые души» Гоголя; иностранцы не могут (это наше глубокое убеждение) до конца понять и по-настоящему почувствовать дух Гоголя.

На какую высоту сумел подняться Войнович в «Чонкине», можно видеть также, если сравнить этот роман с поздней, уже не допущенной к печати, «подпольной» повестью Войновича «Путем взаимной переписки»[186]. В этой замечательной повести Войнович тоже рисует нам отлично знакомую ему жизнь деревни, жизнь простого народа. Рисует с беспощадным реализмом, разнообразя его, правда, некоторыми гротескными фиоритурами, никогда не теряя при этом, впрочем, чувства меры. Но при чтении этой повести становится страшно – такой мрак открывается нам в этой сегодняшней народной жизни. Массовый террор и лживая дешевая пропаганда, меняющая свои лозунги от случая к случаю, лагеря и голод, бессовестная демагогия и несправедливость, прикрываемая пышными фразами, десятилетия жестокой диктатуры сделали свое дело, и вот перед нами ее результаты: нищета, невежество, взаимное недоверие, подозрительность и враждебность, опустошенность, утрата всякой веры, всяких идеалов, всяких моральных устоев и культурных традиций.

Временами испытываешь жалость то к герою повести, младшему сержанту Ивану Алтыннику (хотевшему познакомиться «путем переписки» с девушками для приятного времяпрепровождения, но неожиданно попавшемуся в ловушку и вышедшему из нее уже в цепях супружества), то к героине, деревенской фельдшерице Людмиле, вынужденной пускаться во все тяжкие, чтоб добыть себе мужа. Жалко этих несчастных темных людей (изумительно передает Войнович темноту, хаос и неразбериху их неразвитого непросветленного сознания в их монологах, где нужное и ненужное, важное и мелкое, верное и нелепое – всё выплескивается подряд, без разбора, без отсева, в одном мутном засоренном потоке). Но в итоге всё же остается гнетущее впечатление безнадежности и горечи, оттого, что так изуродовали народную душу и довели ее до такой степени одичания.

Совсем иную атмосферу находим мы в романе. Неверно называть этот роман сатирой, как это делают многие критики, или даже сатирой на русский народ – в чем поспешили обвинить Войновича в Союзе советских писателей. Назвать его сатирой было бы так же неверно, как назвать сатирой «Мертвые души» Гоголя. В сатире движущая эмоция – злость, сатира исполнена неприятия, полемического задора, сатира отталкивает нас от изображаемого предмета, не оставляя в нем места для иных красок, кроме черной. Не то в «Чонкине». Здесь не злорадный и убийственный смех, или смех беспечный и насмешливый, а гоголевский «смех сквозь слезы», много печали в этом смехе рядом с веселостью, много удивления и даже восхищения рядом с негодованием и много любви рядом с ненавистью. Или скорее не ненавистью, а осуждением, ибо мудрое спокойствие этой книги, ее просветленная доброта и зрелая снисходительность несовместимы с ненавистью. В повести – безлюбовный мрачный и холодный взгляд объективного наблюдателя, в романе – не взгляд, а проникновение, не зрение, а прозрение, которое дается только сочувствием и любовью.

Обычно комизм есть результат отклонения от нормы в сторону абсурда, за норму же принимается здравый смысл и реальная действительность. Комизм же «Чонкина» – совершенно иного рода. Поэтому-то, кстати говоря, нам кажутся столь поверхностными сопоставления «Солдата Чонкина» с «Солдатом Швейком»: вся схожесть их, на наш взгляд, ограничивается одним лишь созвучием заглавий. В «Чонкине» абсурд, порождающий комизм, соотносится не с действительностью как нормой, а с абсурдом самой же действительности, и абсурд является нормой. Невероятная, неестественная (или, скорее, противоестественная) советская действительность делает единственно возможной нормой поведения абсурдное поведение. Швейк, хитрец, притворяясь простаком, стремится бежать в абсурд, чтоб уйти от правил игры, от нормальной действительности. Чонкин, простак, даже не пытающийся в своей простоте притворяться хитрецом, на абсурдную действительность отвечает нормальным поведением, что оказывается нарушением правил игры в том мире, где абсурд стал нормой. Очутись Швейк на месте Чонкина, оставленного на посту в степи у сломавшегося самолета и забытого там всеми, он быстро сообразил бы, что ему следует делать, и уж во всяком случае сбежал бы при первом приближении карательного отряда кагебешников, а не стал бы отстреливаться до последнего патрона, как Чонкин, сохраняя верность военной присяге и уставу. Швейк – автономный образ, он легко может быть вынут из той образной системы, в которой он живет, и перенесен совсем в иное место. Более того, Швейк – центр, сам создающий сюжет. Чонкин же – неотъемлемая часть единой неделимой образной системы, единого силового поля, равнонапряженного и равнораспределенного, не имеющего центра, он мыслим лишь в этом определенном контексте.

Он явление типично русское, его прямой предшественник – герой русских народных сказок Иванушка-дурачок. В народном творчестве этот сказочный образ был выражением веры русского народа в то, что простота и прямота, в конечном счете, побеждают зло, лукавство и любые хитросплетенные козни. У Войновича простота и прямота Чонкина оказываются силой, которая побеждает советский абсурд. Противоестественная система абсурда оказывается вдруг бессильной перед наивной естественностью и простотой, как бессильным оказывается вдруг всемогущий капитан тайной полиции Миляга перед простым и, казалось бы, ничего не значащим фактом: старичок, которого он допрашивает, избивает и готовится отправить в концлагерь, оказывается, носит фамилию – Сталин. Если узнают, что капитан арестовал и бил Сталина, пусть даже не того Сталина, а просто однофамильца, ему самому не миновать расстрела. Абсурд, наталкиваясь на непредвиденную и непокорную прямоту факта, оборачивается двойным абсурдом, и грозный капитан Миляга вынужден заискивать и унижаться перед жалким старикашкой.

Но прямота и открытость в условиях жестокого и мрачного абсурда – есть принадлежность либо личности героической и исключительной, либо детски чистой и наивной, как Чонкин, то есть опять-таки исключительной. Чонкин, как и сказочный герой Иванушка-дурачок, есть скорее выражение той чистоты и правоты, которая сохранилась еще в русском народе, нежели персонаж реальный. Реальный же русский человек, смекалистый и практичный, вовсе не расположен лезть на рожон и рисковать своей головой, он (в соответствии с русскими пословицами: «Плетью обуха не перешибешь», «Стену лбом не прошибешь», «Только вороны прямо летают» и т. д.) увиливает от опасности, петляет, ходит кривыми дорожками и на абсурд жизни отвечает не менее абсурдным поведением даже тогда, когда в этом нет необходимости, а уж просто из желания «себя показать», пофантазировать, проявить хоть таким нелепым и единственно возможным образом свою личную свободу и независимость. Поэтому реальные герои в романе – это не Чонкин, а балагур Плечевой, председатель колхоза Голубев, вызывающий симпатию и добрый смех, и многочисленные эпизодические персонажи романа, из которых и складывается перед нашим взором постепенно живой образ России.

Нужно сказать, что абсурд и странность как характерные черты русского человека сегодня – это лишь доведенная до крайности нынешней абсурдной советской жизнью извечная иррациональность русской души. Ключевский, гениальный исследователь России, находит эту иррациональность и странность уже у самых истоков великорусской нации, при возникновении северо-восточных русских княжеств, только тогда эта иррациональность была ответом не на суровость власти, а на суровость природы. «Расчетливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на есть безнадежное и нерасчетливое решение, противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский “авось”. <…> Природа и судьба вели великоросса так, что приучили его выходить на прямую дорогу окольными путями. Великоросс мыслит и действует, как ходит. Кажется, что можно придумать кривее и извилистее великорусского проселка? Точно змея проползла. А попробуйте пройти прямее: только проплутаете и выйдете на ту же извилистую тропу»[187].

Максимов, изображая простой рабочий люд, идентифицируется с изображаемым объектом, он показывает этих людей изнутри, как равных себе, обладающих собственной индивидуальностью и собственным внутренним миром. Войнович, при всем своем проникновении в суть объекта (или, вернее, именно благодаря ему), не может идентифицироваться со своим объектом, ибо та степень понимания, которую мы находим в романе, возможна лишь как взгляд извне на бессознательную, естественную, почвенную народную жизнь.

Народная жизнь – это стихия, это как бы своего рода явление природы и именно в бессознательности, непосредственности, натуральности вся ее прелесть. Войнович великолепно описывает бессознательные анархические проявления этой стихии, иногда уродливые, иногда смешные (свалку возле мешка бабы Дуни, например). Любить народ – это не значит идеализировать его. Бесстрашно и прямо смотреть правде в глаза гораздо труднее, чем льстить народу и обманывать его.

За свою смелость и свою прямоту Войнович был исключен из Союза советских писателей (20 февраля 1974 г.). Он не явился на заседание секретариата Союза писателей, на котором должен был решаться вопрос о его исключении, в своем открытом письме в Секретариат он писал: «Я не приду на ваше заседание, потому что оно будет происходить при закрытых дверях втайне от общественности. <…> Нам не о чем говорить, не о чем спорить, потому что я выражаю свое мнение, а вы – какое прикажут. <…> Я готов покинуть организацию, которая превратилась из Союза писателей в союз чиновников, где циркуляры, написанные в виде романов, пьес и поэм, выдаются за литературные образцы, а о качестве их судят по должности, занимаемой автором. Защитники отечества и патриоты! Не слишком ли дорого обходится отечеству ваш патриотизм? Ведь иные из вас за свои серые и скучные сочинения получают столько, сколько воспеваемые вами хлеборобы не всегда могут заработать целым колхозом. <…> Я готов полемизировать с вами на любом открытом собрании писателей, а, если хотите, рабочих, от имени которых вы на меня нападаете. В отличие от большинства из вас, я сам был рабочим. Одиннадцати лет я начал свою трудовую жизнь пастухом колхозных телят. Мне приходилось пахать землю, месить на стройке раствор, стоять у станка на заводе. Четыре года я прослужил солдатом Советской Армии…»[188]

Имя Войновича уже довольно известно за границей, и это дает надежду на то, что власти воздержатся от новых более тяжелых репрессий по отношению к нему, и он сможет благополучно завершить свой замечательный роман.

В мае 1975 года Войновича дважды (4 и 11 мая) вызывали на собеседования в КГБ. Во время второй «беседы» ему угрожали «внезапной смертью», и он вернулся домой с сильным отравлением (подвергся действию какого-то газа). Но писателя это не сломило и не запугало. «Убийство – тоже неплохая оценка писательского труда, – написал он в письме в КГБ, – я не боюсь угроз, за меня отомстит солдат Чонкин».

Следует упомянуть также документальный рассказ В. Войновича «Иванькиада», в котором мастерски изображен типичный представитель советского правящего «нового класса» Иванько, обрисованный с большой рельефностью и с глубоким сарказмом.

Имя Александра Солженицына давно уже обрело значение символа. Для одних он – олицетворенная совесть России, голос русского народа, замордованного, замученного, задавленного, героическая личность и гениальный писатель. Для других – враг номер один, подрыватель основ, возмутитель сладостного спокойствия. С одной стороны, восторженная любовь и преклонение, с другой – яростная ненависть. Равнодушных нет. И это само по себе уже свидетельствует о величии писателя. О чем бы он ни писал, он никогда не снижает тона, не уходит в безответственную «литературщину», никогда не теряет из вида важнейшего, существеннейшего в сегодняшней русской жизни. Даже в крохотном рассказе на одну страничку несколькими штрихами рисуется картинка, которая раскрывает сразу так много в нынешнем советском обществе: новые правители, ложь их заявлений о равенстве и социалистической собственности, принадлежащей якобы народу («Озеро Сегден»), бездуховность, пустота, бессмысленность сегодняшней советской жизни («Мы-то не умрем» и «Путешествуя вдоль Оки») и т. д.

Беспристрастное, объективное суждение о творчестве Солженицына смогут вынести лишь потомки, но они никогда не поймут, что значил для нас, современников, Александр Солженицын. Лишь перечитывая письма читателей, потоком пошедшие в редакции после того, как Твардовский контрабандой, в обход цензуры, заручившись согласием Хрущева, опубликовал первые рассказы Солженицына, быть может, угадают они и почувствуют нечто[189]:

«Обильные слезы заливали мое лицо, и я их не вытирала, я не стыдилась их, ибо это всё, что уложилось в несколько страниц журнала, моё, кровное моё…» «Я счастлив. Повесть подтверждает великую истину несовместимости искусства и лжи. После появления такой повести <…> ни один прохвост не сможет обелить необелимое». «Чувство счастья, которое испытываешь, читая, трудно передать словами. Счастье – странно звучит рядом с содержанием написанного, но именно им я наполнилась от правды, от соков земли, от давно невиданной настоящей человечности, от того, что вступила в недра большого ума и таланта, от того, что есть изумительный человек, который всё знает, всё понял». «Книга заставила нас с особенной радостью почувствовать – жива Россия! Жива! После долгого мертвящего оцепенения жива! <…> Связь времен восстановлена – нить, связующая нашу литературу с Чеховым и Толстым». «Повесть для меня и мне подобных – последняя надежда на то, что есть где-то правда, что еще не сгинула она, не зачахла до смерти». «Спасибо за твой великий подвиг, спасибо от всей души. Ничего тебе не жалко отдать, ничего». «В пятый раз прочитал про Матрену. Сами Вы тот человек, без которого не стояла бы земля наша. И от этого так хочется в пояс, по-русски, низко-низко поклониться Вам за всю нашу землю, за всех русских людей». «Чтоб не упали совсем мы духом от стыда, посланы в Россию Вы». «Вашим голосом заговорила сама немота. Я не знаю писателя более долгожданного и необходимого, чем Вы. Где не погибло слово, там спасено будущее. Ваши горькие книги ранят и лечат душу. Вы вернули русской литературе ее громовое могущество».

«Ваша жизнь уже не принадлежит Вам одному. Ведь Вы даже не понимаете, вероятно, кто Вы и кем Вы стали для нас». Один лишь Лев Толстой в прошлом имел такой вес в обществе.

На Западе первые работы Солженицына были встречены с восторгом левой интеллигенцией, давно уже испытывавшей неловкость и стыд за серость и убожество литературы в первой стране социализма. Солженицына они восприняли как мужественного и смелого борца за «социализм с человеческим лицом». Велико было затем их разочарование, и злобная неприязнь сменила первые наивные восторги. Случай с Солженицыным показывает, до какой степени западная интеллигенция далека от понимания процессов, происходящих внутри советского общества.

Замечательный пример искаженного толкования, более того, прочтения наоборот, «наизнанку», произведений Солженицына дает Витторио Страда[190]. В каторжном рабском труде заключенных он видит «образ построения социализма» (I’immagine della costruzione del socialismo), потому лишь, что Шухов выполняет работу споро и охотно, и совершенно не замечает того, что неиспорченный, наивный человек от земли, крестьянин Шухов работает споро и охотно не потому, что он строит некий мифический социализм, а потому, что он в первобытной своей наивности «так устроен по-дурацкому, и никак его отучить не могут: всякую вещь и труд всякий жалеет он, чтобы зря не гинули[191]». Работа для него, трудового человека – это способ забыться, это единственный способ в лагере почувствовать еще себя живым человеком, а не вещью за номером «Щ-854». И совсем анекдотически звучат итоговые умозаключения Страды, основывающиеся на этом многозначительном отрывке из Солженицына: «К вахте сходятся пять дорог. <…> Если по этим всем дорогам да застраивать улицы, так не иначе на месте этой вахты и шмона в будущем городе будет главная площадь. И как теперь объекты со всех сторон прут, так тогда демонстрации будут сходиться» (стр. 89). Совершенно явная и очевидная для каждого русского издевка Страдой остается незамеченной и наоборот воспринимается им как апофеоз Истории, неуклонно шагающей к социализму, и как выражение «внутренней социальности» (1’intrinseca socialita), не разрушенной в людях безумием «культа».

Вся страна превращена в огромный концлагерь, говорит нам здесь Солженицын, лагерь, в котором сидит Шухов, – это крошечный кусочек советского мира, в котором, как в фокусе, собраны черты, присущие этому миру, а принципы этого мира доведены до окончательного логического завершения. По дорогам, по которым сегодня к шмону шагают колонны заключенных, завтра будут шагать колонны «вольняшек», принудительно сгоняемых на демонстрации с лозунгами, заранее утвержденными высшим начальством и согласованными «с Москвой», сгоняемых для духовного «шмона», для проверки их лояльности и покорности начальству.

Эти мысли Солженицыным выражены не раз и в других произведениях, но наиболее ясно и четко – в «Архипелаге ГУ-Лаг»: «Что была та страна, которая десятками лет таскала в себе Архипелаг? Наша страна постепенно вся была отравлена ядами Архипелага. И избудет ли их когда-нибудь – Бог весть. Сумеем ли и посмеем ли описать всю мерзость, в которой мы жили (недалекую, впрочем, и от сегодняшней), <…> попробуем коротко перечислить те признаки “вольной” жизни, которые определялись соседством Архипелага или составляли единый с ним стиль. Постоянный страх, прикрепленность, скрытность, недоверчивость, всеобщее незнание, стукачество, предательство как форма существования, растление, ложь как форма существования, жестокость, рабская психология»[192].

Эта всеобщая скрытность и недоверие, страх и ложь разрушили всякую «внутреннюю социальность» в обществе, где предатель был признан образцом «социального поведения» и национальным героем (Павлик Морозов), от социальности не осталось и следа; если и сохранилось еще что-то, что противостояло небывалой разобщенности и отчужденности людей (да и то не всегда, как показывает пример того же Павлика Морозова), так это древние узы крови, темный (и благословенный) инстинкт рода. «В годы всеобщего недоверия и продажности кровное родство дает уже ту первую надежность, что этот человек не подослан, не приставлен, но путь его к тебе – естественный. Со светлыми разумниками не скажешь того, что с кровным родственником, хоть и темным», – размышляет Иннокентий Володин в «Круге первом»[193].

Попытки сделать из Солженицына социалиста продолжались на Западе и после выхода за границей его романов «Раковый корпус» и «В круге первом» (этот последний вышел на Западе в «облегченном», сокращенном виде, в таком виде, в каком он предлагался Солженицыным в редакцию «Нового мира» – 87 глав; полная редакция романа – 96 глав – до сих пор не издана). Они показывают, что западная интеллигенция даже не представляет себе, до какой степени страшный полувековой опыт России оттолкнул русские умы не только от марксизма-ленинизма, но и от всякого социализма вообще. (Достаточно вспомнить последние выступления академика А. Сахарова или почитать недавнюю работу академика И. Шафаревича «Социализм»[194], в которой он доказывает, что социализм не есть нечто новое и исключительно присущее нашему времени, а, напротив, является одной из универсальных сил, действующих на протяжении всей истории человечества, и есть не что иное, как проявление инстинкта смерти. Другие самиздатовские авторы рассматривают социализм как общественную энтропию, как упрощение и обеднение всей жизни, как монополизацию всей жизненной энергии и, следовательно, ее затухание, третьи, наконец, говорят о том, что утопическое стремление построить совершенное общество путем насилия логически приводит к противоположному результату: к созданию ада на земле вместо земного рая.)

Впрочем, повод к тому, чтобы считать его социалистом, дал и сам Солженицын: в «Раковом корпусе» (написанном в спешке, со специальной целью смягчить резкую прямоту «Круга первого», выиграть время и напечатать еще хоть что-то в «Новом мире») Шулубин говорит о «нравственном социализме» как об идеале, к которому должно стремится общество. Но тут же в завуалированной форме и опровергается идеал Шулубина ссылкой на Владимира Соловьева как якобы на сторонника такого нравственного социализма, тогда как всякому, кто помнит классическое произведение русской философии – монументальную книгу Соловьева «Оправдание добра», ясно, что Соловьев не только не был сторонником социализма, но, напротив, доказывал несовместимость социализма с построением общества на нравственных основаниях:

«Отличительный характер человеческого общества (от общества муравьев и прочих общественных животных) состоит в том, что каждый человек, как таковой, есть нравственное существо, или лицо, имеющее независимо от своей общественной полезности безусловное достоинство. <…> Никаких самостоятельных экономических законов, никакой экономической необходимости нет и быть не может, потому что явления хозяйственного порядка мыслимы только как деятельности человека, – существа нравственного и способного подчинять все свои действия мотивам чистого добра». «Диаметральная противоположность между социализмом и христианством <…> лежит в нравственном отношении к богатым…» «Господствующее положение в социализме достается началу материальному, ему всецело подчиняется область отношений экономических <…>, которая затем признается главною, основною, единственно реальною, всеопределяющею в жизни человечества. В этом пункте исчезает внутреннее различие между социализмом и враждебною ему буржуазною экономией». «Для истинного решения так называемого “социального вопроса” прежде всего следует признать, что норма экономических отношений заключается не в них самих, а что они подлежат общей нравственной норме, как особая область ее приложения»[195].

Таким образом, «нравственный социализм» Шулубина есть нонсенс, contradictio in adj ecto[196], ибо нравственное построение общества означает, что нравственность ставится на первое место, предшествует всему другому и доминирует надо всем остальным, социализм же означает, что социализация (то есть экономика и государственное устройство) ставится на первое место и предшествует всему иному. Солженицын, прикрывшись спасительным словом «социализм», тщетно пытался еще раз высказаться в легальной советской печати, донести близкие ему мысли: «Явить миру такое общество, в котором все отношения, основания и законы будут вытекать из нравственности – и только из нее! <…> Не к счастью устремить людей <…>, а ко взаимному расположению. Счастлив и зверь, грызущий добычу, а взаимно расположены могут быть только люди! И это – высшее, что доступно людям!»[197] Противоречие этих слов Шулубина с его же экзальтацией социализма в образной системе романа воспринимается как сумбурность, незаконченность, незрелость сознания этого измученного жизнью человека.

На пресс-конференции Солженицына в Стокгольме во время получения им Нобелевской премии (декабрь 1974 г.) один из журналистов еще раз вернулся к вопросу «социализма Солженицына», и тот ответил:

«Западная критика и пресса, когда год за годом там появлялись мои книги, жадно хотели, чтобы я был социалистом, во спасение социалистической идеи. Вот, например, в “Раковом корпусе” разговаривают Костоглотов и Шулубин. Шулубин, который всю жизнь отступал, гнул спину и сотрудничал с режимом, со страхом выражает как последнюю надежду, что может быть существует нравственный социализм. И это место критика отметила как то, что Солженицын выражает социалистическое мировоззрение. Но Шулубин совершенно противоположен автору»[198].

Когда не стало уже никакой возможности сделать из Солженицына социалиста, западные критики начали называть его реакционером и крайним правым, забывая, что при взгляде с Запада на Восток правое и левое меняются местами. Как нечто в России само собой разумеющееся пишет Александр Тулыгин в самиздатовском сборнике, посвященном творчеству Солженицына: «По общему мнению, быть левее Солженицына уже никак невозможно, <…> быть правее Шолохова уже никто, видимо, не в силах, хотя такие попытки и делаются В. Кочетовым и И. Шевцовым, до изнеможения “правеющих”»[199].

Наш анализ невольно сместился в область политики, но с Солженицыным это неизбежно, потому что для него писательство – не «литература», а сама жизнь, он одержим своим призванием, как миссией, и, быть может, являет собой последний и, казалось, в нашем веке уже невозможный образ писателя-пророка. Кто еще из писателей может сказать сегодня без рисовки и позы такие слова, брошенные Солженицыным в лицо жестокой власти: «Я спокоен, конечно, что свою писательскую задачу я выполню при всех обстоятельствах, а из могилы – еще успешнее и неоспоримее, чем живой. Никому не перегородить путей правды, и за движение ее я готов принять и смерть»[200].

Но это-то и раздражает тех, кто хочет отгородить беспокойные мутные и грязноватые волны жизни, требующей наших решений и нашего выбора, от тихой заводи изящного искусства. Сегодня в Москве в домах многих эстетов, прикрывающих отсутствие гражданской смелости соображениями тонкого вкуса, можно слышать, что величайший современный русский писатель – это Набоков и что по сравнению с его виртуозной живописью Солженицын – просто грубый маляр. Очень похожие голоса раздаются и на Западе (К. Кассола, например).

Здесь мы видим грубый методологическим порок: попытка оценить произведение с помощью критериев, чужеродных ему и потому не объясняющих его, а, напротив, дающих искаженное о нем представление. Творчество Солженицына отличается редкой цельностью, слитностью, неподдельной естественностью, спонтанностью и простотой, и рассекать это живое тело на мертвые пласты (по эстетическим категориям) – значит безнадежно удаляться от его понимания. На трупе можно изучить и понять строение человеческого тела, но невозможно понять жившего в этом теле человека.

И разве не смешно было бы, если б Солженицын взялся описать один день Ивана Денисовича виртуозной набоковской прозой? Не только смешно, но нелепо, несерьезно и даже оскорбительно для Иванов Денисовичей. То, что поражает в Солженицыне, что выделяет его из всех ныне живущих писателей, – это удивительная интенсивность и мощь духовных сил, необыкновенный накал переживания важнейших кардинальных проблем России и сегодняшнего мира вообще, прозрачная нравственная чистота и – как результат всего этого – некий чудесный и чудодейственный порыв в кульминационных пунктах повествования, захватывающий всякого непредубежденного читателя и увлекающий его ввысь в своем мощном взмывающем движении, редко встречающемся в литературе и присущем скорее музыке. Этот музыкальный порыв, возвышающий и просветляющий душу, не есть ли признак великого искусства? И только великое искусство и великая душа может создать такие светлые образы, как Нержин, Костоглотов, старички Кадмины, Спиридон, Матрена, Воротынцев, ибо положительные образы любого писателя есть всегда материализация идеалов самого писателя – по ним видно, какой идеал по силам писателю и какова мера его человеческой глубины. Болконский и Безухов – мера человечности Толстого, Мышкин и Алеша Карамазов – мера души Достоевского.

Что же касается техники письма Солженицына, то нужно сказать, что Солженицын продолжает не стилистическую традицию Толстого, как можно было бы ожидать, а скорее традицию Лескова – Ремизова, на что уже не раз указывалось многими критиками, а по мнению Вячеслава Завалишина[201], – даже не столько традицию орнаментального ремизовского сказа, сколько крестьянского нео-орнаментализма Сергея Клычкова и Артема Веселого, более тесно связанного с фольклором и с живой разговорной речью.

Сказовая традиция, действительно, ясно видна в стиле Солженицына: непринужденная, свободно обращающаяся прямо к читателю речь, с вольным, как в разговоре, порядком слов и синтаксисом, «нелитературная» свежесть и искренность интонаций (тоже как при «сказывании», при устном ведении речи) и даже некоторая напевность, музыкальность фразы. Нельзя не отметить также большой работы Солженицына по обогащению и освежению русского языка (из современных русских писателей, пожалуй, нет никого, кто столько бы работал над словом и кому удавалось бы достигать такой выразительности отдельного слова – не всей фразы, а именно отдельного слова).

Обогащение языка у Солженицына достигается введением малоупотребительных народных слов (и даже диалектизмов), полузабытых архаических выражений, новых «советизмов», а также собственных новообразований. Гибкий и выразительный синтаксис его, используя преимущества русской грамматики, иногда позволяет себе большие «вольности», но никогда не теряет естественности и не переходит в экстравагантность. Нужно сказать, что язык Солженицына сильно меняется от произведения к произведению в зависимости от характера действующих лиц и объекта повествования, это необычайно гибкий, полифоничный язык (включающий в себя разноплановые голоса – советский разговорный язык, жаргон, высокий литературный стиль, простонародное наречье и т. д.), но для всех произведений Солженицына характерна энергичность изложения и мужественная прямота.

Первой книгой Солженицына, начавшей распространяться в самиздате, после того как был наложен запрет на ее публикование, стал «Раковый корпус». И здесь русский читатель нашел первое и пока что непревзойденное изображение «нового советского человека», человека новой формации, представителя совершенно новой породы людей, созданной советским строем (в будущем русская литература, несомненно, еще не раз будет возвращаться к этому типу). Солженицын показал совершенно новый тип сознания, никогда ранее не существовавшим и присущий этому новому «гомо советикус», как назвал его Михайло Михайлов, с удивительной и необычной для иностранца прозорливостью сумевшего подметить это явление[202] и даже описать некоторые его характерные черты: наивную способность верить даже в собственную ложь, добровольное подавление собственной индивидуальности и беспрекословное подчинение официальному авторитету, способность внутренне оправдать любое насилие и любую ложь.

Павел Николаевич Русанов несомненно войдет в русскую литературу как первое художественное воплощение этого типа, как историческое свидетельство чудовищного искажения человеческой природы и ужасного обеднения человеческой личности, выросшей в противоестественной атмосфере тоталитарного государства, затормаживающей человеческое мышление, сужающей его и как бы погружающей в летаргию, ибо мышление оказывается уже как бы и лишним в этой системе «мудрых руководителей», «мудрого всепобеждающего учения», ведущего народ «от победы к победе», указывающего «исторические задачи», дающего готовый ответ на любой вопрос, дающего единственно верное объяснение прошлому, настоящему и будущему.

Читателям будущих времен Русанов, его жена Капитолина Матвеевна и дочь Авиета будут казаться, вероятно, какими-то неправдоподобными монстрами. В самом деле, как это можно верить в то, что в стране построено новое счастливое социалистическое общество и в то же время не доверять каждому, подозревать каждого во враждебности этому обществу, верить в необходимость «проверять» каждого и даже сделать своей профессией эту проверку лояльности граждан? Как можно верить в то, что новое социалистическое общество – это общество равенства и братства, и в то же время пользоваться многочисленными привилегиями (специальными магазинами, санаториями, «бронями», «литерами», пропусками, допусками и т. д.) и даже упорно добиваться этих привилегий (привилегии попасть в особую больницу или хотя бы в особую палату), А сына своего предостерегать от неравного брака с какой-нибудь девушкой «из простых»? Как это можно верить в то, что ты выполняешь свой гражданский долг, донося на своего товарища и забирая себе его квартиру после его ареста? Как это можно верить в то, что служишь народу, и в то же время испытывать неприязнь и брезгливость к этому народу? («Русановы любили народ – свой великий народ, и служили этому народу, и готовы были жизнь отдать за народ. Но с годами они всё больше терпеть не могли – населения. Этого строптивого, вечно уклоняющегося, упирающегося да еще чего-то требующего себе населения»[203].)

И так спокойно взирать на контраст между абстрактной газетной пропагандой и конкретной действительностью? Как это можно сегодня с жаром поддерживать одни заявления своей партии, а завтра, столь же искренне, – прямо противоположные, ни на минуту не поколебавшись? («Если был бы разнолад, если бы одни говорили по-старому, а другие по-новому, заметно было бы, что что-то изменилось. А так как все сразу начинают говорить по-новому, без перехода – то и незаметно, что поворот» (стр. 320). То же – в «Круге первом»: «освобожденный» секретарь парторганизации Степанов был «освобожденным также и от сомнений и блужданий во тьме. Довольно было объявить по радио, что нет больше героической Югославии, а есть клика Тито, как уже через пять минут Степанов разъяснял это решение с таким настоянием, с такой убежденностью, будто годами вынашивал его в себе сам»[204].)

Все эти противоречия в сознании «гомо советикус», в сознании тех, кто составляет опору советского режима и на ком он только еще и держится, сегодня можно понять и объяснить, лишь исходя из представления о «двойном мышлении», «двойном сознании». Явление двоемыслия довольно глубоко и подробно проанализировано в самиздатовской философской литературе. Этот анализ, несомненно, представляет собой очень важный вклад самиздата в дело изучения психологии советского общества. О. Алтаев в статье «двойное сознание интеллигенции и псевдокультура» дает такое определение двоемыслия: «Двойное сознание – это такое состояние разума, для которого принципом стал двойственный взаимопротиворечивый, сочетающий взаимоисключающие начала этос, принципом стала опровергающая самоё себя система оценок текущих событий, истории, социума. Здесь мы имеем дело с дуализмом, но редкого типа. Здесь не дуализм субъекта и объекта, не дуализм двух противоположных друг другу начал в объекте, в природе, в мире, добра и зла, духа и материи, но дуализм самого познающего субъекта, раздвоен сам субъект, его этос. <…> Оставаясь непреодоленным в разуме, разлад, тем не менее, преодолевается экзистенциально, в особого рода скептическом или циническом поведении, путем последовательного переключения сознания из одного плана в другой и сверхинтенсивного вытеснения нежелательных воспоминаний. Психика, таким образом, делается чрезвычайно мобильной: субъект непрерывно переходит из одного измерения в другое, и двойное сознание становится гносеологической нормой»[205].

Блестящий анализ феномена двойного сознания дал Дмитрий Нелидов в эссе «Идеократическое сознание и личность»[206]. Определив советское общество как «идеократию», Нелидов говорит, что в этом обществе господствующая обязательная, так сказать, «правящая» идеология носит безличный характер, она «отчуждена от всякого индивидуального сознания. Она принадлежит всем вместе и никому в отдельности. Она есть просто “объективная реальность, данная нам в представлении”, с которой каждый гражданин государства вынужден в той или иной мере считаться. Как бы ни был он предан этой идеологии или как бы безоговорочно ни отвергал ее, – она всегда есть для него нечто внешнее, то, что соединено с ним, независимо от его личного фанатизма или неверия. Содержание этой идеологии есть исповедание веры государства» (стр. 187–188).

Эта идеология обязательна для каждого. «Однако практически нет и, наверное, не может быть человека, убеждения которого целиком бы укладывались в эту систему и описывались этим языком. И поэтому всякое “идеологическое соучастие” <…> неизбежно выправляет индивидуальное сознание ради безличного отчужденного сознания, олицетворяющего собой всю сумму государственной веры» (стр. 189). Идеология «в качестве абсолюта» пронизала «все формы общественного бытия, противопоставив себя относительному сознанию индивида». И обесценив, принизив это индивидуальное сознание, она «ставит людей в положение ребятишек из детского сада, которых воспитывает безликое идеологическое “Оно”» (стр. 193). Идеократия принципиально отличается от всех других видов тирании, ибо «при всех возможных персонификациях, при всех культах никакая личность по сути дела не может управлять тоталитарным обществом. Не Сталин был абсолютным диктатором, но обожествленная истина. <…> Правит не личность, но идеологический джинн, выпущенный из бутылки. <…> Так называемый культ личности был только одной из кульминаций безличностного, по сути идеологического культа» (стр. 193–194).

Нелидов отмечает любопытный парадокс идеократического общества: «Находясь под властью идей, человек перестает жить идеями в чистом виде. Он живет комплексами идей – инстинктами, которые в нем особым образом воспитываются постоянным идеологическим давлением» (стр. 194). И действительно, мы видим, что Русанов у Солженицына не рассуждает, а просто как бы инстинктивно реагирует на чужие высказывания и мысли. Разговоры о совести или религии вызывают у него готовые ответы: «религия – опиум для народа», совесть – «идеалистический бред», всякое нелояльное высказывание – это «идеологическая диверсия» и т. д.

Всё отношение индивида к внешнему миру в идеократическом обществе есть как бы пародия на кантовское трансцендентальное познание – «человек воспринимает мир посредством априорных заданных форм», говорит и мыслит стереотипами, судит обо всем по готовым и обязательным шаблонам. Личные убеждения и совесть в этой системе оказываются совершенно чуждыми и неприемлемыми понятиями. «Когда великая мировая литература прошлых веков выдувает и выдувает нам образы густочерных злодеев, – и Шекспир, и Шиллер, и Диккенс, – пишет Солженицын, – нам это кажется отчасти уже балаганным, неловким для современного восприятия, <…> чтобы делать зло, человек должен прежде осознать его как добро или как осмысленное закономерное действие. Такова, к счастью, природа человека, что он должен искать оправдания своим действиям. У Макбета слабы были оправдания – и загрызла его совесть. Да и Яго – ягненок. Десятком трупов обрывалась фантазия и душевные силы шекспировских злодеев. Потому что у них не было идеологии»[207]. Русанов, не испытывая ни малейших угрызений совести, доносил, «изобличал врагов», отправлял на смерть и ходил при этом «с достойно поднятой головой», потому что «тогда и не считалось вовсе, что здесь чего-то надо стыдиться!» (стр. 215). Не считалось! И всё. Возможности же личного чувства стыда Русанов как бы и не допускает вовсе.

Идеология, предписывающая индивидуальному сознанию исчезнуть, отменяющая его суверенность и заставляющая его подчиниться заданному шаблону, продолжает Нелидов, «накладывается на личность, пытаясь раствориться в ней и в то же время поглотить ее целиком. Но это оказывается принципиально недостижимым, что приводит к феномену двоемыслия» (стр. 200). Идеология «хочет править вами изнутри. Вот это проникновение в ваш разум и волю отчужденного от вас разума и воли, ваше приспособление к ним и подыгрывание им, ваш отказ от собственного духовного выбора и ответственности за него, от собственных ваших мыслей и веры, нельзя назвать иначе как попранием человеческой сущности, дегуманизацией» (стр. 203–204). Двоемыслие – это духовная болезнь, болезнь, которая свидетельствует о предельной человеческой падшести и падшестью именно – о неистребимой духовности. Двоемыслие возникает от того, что люди, как бы безраздельно ни отдавались они идеологической рефлексологии, как бы ни лгали, притворялись, гримасничали, как бы ни хитрили и ни обманывали себя, всё же остаются людьми» (стр. 201).

И Русанов, хотя он сам себе не отдает в том отчета и не сознает этого, чувствует ложь и неправоту того государства и той идеологии, которым он преданно служит, отсюда и ужас его перед реабилитированными, страх перемен, и в поступках своих он то и дело отступает от прямой линии поведения кристально чистого советского человека. Русанов сам не сознает своего отступничества или сознает лишь смутно, не до конца, и в этом как раз и особенность двоемыслия – искреннего совмещения несовместимых начал. В этом пункте мы расходимся с Нелидовым, который считает, что «схематично можно указать на две основные формы двоемыслия, на два его полюса. Условно будем называть их глупостью и цинизмом. Глупость есть минимальная степень отделенности своего “я” от социально-идеологического манекена. Цинизм указывает на максимальную степень» (стр. 201).

Нелидов, таким образом, замазывает ту резкую грань, которая отличает двойное сознание как принципиально новое явление, присущее именно идеократическому обществу, от обычного лицемерия, всегда существовавшего во все времена и в любом обществе. Циник, сознающий ложь своих собственных слов и поступков, вызванных необходимостью, имеет цельное, а не двоящееся сознание. Он ясно понимает, где правда, а где ложь, и цинизм его в том-то и состоит, что он соглашается уступать лжи. Человек же с двойным сознанием в одно и то же время верит и не верит, знает и не знает, разрушение личности как раз в том-то и состоит, что человек постоянно заглушает голос собственного разума и собственной совести и противоестественным образом примиряет их внутри себя с бессмыслицей и бессовестностью. Внутри него постоянно идет эта им самим не сознаваемая глухая борьба между слабыми, но неистребимо теплящимися искорками сознания правды и справедливости и могущественной властной идеологией, диктующей ему, что следует считать правдой и справедливостью. И даже не в море крови и не в миллионах смертей, а в этой дегуманизации, в этом разрушении человеческой личности состоит величайшее преступление тоталитарного идеократического государства.

Академик А. Сахаров, полемизирующий с Солженицыным по некоторым вопросам, считает необходимым отметить свое согласие с ним именно в этом пункте: «Так же, как Солженицын, я считаю ничтожными те достижения, которыми наша пропаганда так любит хвастать, по сравнению с последствиями перенапряжения, разочарования, упадка человеческого духа, с потерями во взаимоотношениях людей, в их душах»[208].

В произведениях Солженицына мы находим целую галерею портретов людей этой новой породы, всех этих майоров Шикиных и Мышиных, но самым выразительным из них остается всё же Русанов.

Автор ставит Русанова в ситуацию, в которой двойное сознание подвергается величайшему испытанию, он ставит его перед страшной проблемой – проблемой смерти, которую ему приходится решать самостоятельно, так как идеология не может ему здесь ничем помочь, ибо идеология бессмертна, а смерть маленького отдельного человечка для нее не имеет никакого значения. («Смерть <…> подходила к нему осторожно. <…> А Русанов, застигнутый этой подкрадкой смерти, не только бороться с нею не мог, а вообще ничего о ней не мог ни подумать, ни решить, ни высказать, <…> не было правила, не было инструкции, которая защищала бы Павла Николаевича» (стр. 288–289.) Идеология не может подсказать ему никаких ответов, вернее, она дает ему ответы, но они никак не могут удовлетворить живого человека, не может живой человек смириться с тем, что жизнь его была лишь крохотным винтиком в огромной машине истории, необходимым до тех пор, пока он не износился, не сработался, а износившегося его выбрасывают прочь на свалку, как не нужный уже хлам. Русанов, блуждая во тьме, погружается в бездну ужаса и отчаяния. Но в сознании его, зашедшем в тупик и впервые, быть может, утратившим веру во всеведение «Мудрого Учения», так и не происходит никакого сдвига, оно оказывается растленным уже окончательно и безвозвратно.

Иначе действуют испытания на Рубина («В круге первом») – здесь двоемыслие дает трещину. Рубин, предавший своего брата, когда этого потребовала партия, моривший голодом крестьян во время коллективизации и согласившийся помочь КГБ в поимке неизвестного смельчака, предупредившего по телефону профессора Доброумова об опасности («Этот человек, решивший звонить в осажденную квартиру, этот смельчак был симпатичен Рубину. <…> Но объективно этот человек, пожелавший сделать как будто добро, на самом деле выступал против положительных сил истории. <…> Рубин <…> посмотрел на угрюмого Смолосидова, на бессмысленного чванливого Бульбанюка. Они были ему отвратительны, смотреть на них не хотелось. Но здесь, на этом маленьком перекресточке истории, именно они объективно представляли собою ее положительные силы»[209].

Рубин, человек более умный и более чувствительный, чем Русанов, начинает испытывать угрызения совести. Воспоминания мучат его. В двойном сознании возникает разрыв, и если само двойное сознание есть расколотость человека, давшего трещину под чудовищным давлением идеократии, то раскол уже самого двойного сознания есть результат роковой трещины самой идеократии, есть свидетельство близкой гибели идеократического государства или, во всяком случае, начало его конца. Ложь, ставшая слишком очевидной, разрушает идеологию, а двойное сознание распадается на свои две составные части: правда и ложь, добро и зло, уродство и красота, справедливость и несправедливость не могут уже дальше по-прежнему слитно сосуществовать в противоестественном единстве. И двоемыслие становится простым лицемерием. Ася («Раковый корпус») рассказывает Демке, как они в школе пишут сочинения на заданные темы: «Сашка Громов спрашивает: а можно я напишу всё не так, а как думаю? Я тебе дам, – говорит [учительница. – Ю. 7И.], – “как думаю”! Я тебе такой кол закачу!» (стр. 150).

Иннокентию Володину не пришлось пройти ни через какие особые испытания, жизнь его была гладкой и благополучной, но и здесь двойное сознание дало трещину. В результате размышлений и самоуглубления Иннокентий освобождается от идеологического наваждения. И даже подполковник Климентьев на мгновение освобождается от него, поддавшись естественному влечению чувства (случайная встреча с женой Нержина в метро, стр. 216–217).

Как и в «Раковом корпусе», в «Круге первом» почти все персонажи ставятся в «предельную ситуацию». Происходит испытание человека на прочность. И хотя в книге показан в основном лишь первый круг советского ада (да еще краешком девятый, где в ледяном одиночестве правительственной дачи томится сам люцифер), того ада, который, по замыслу его создателей, должен был быть земным раем, тем не менее через пересечения судеб и людских отношений, умелым плетением разветвленной сети побочных сюжетов и второстепенных линий Солженицыну удается дать широкую картину всего сталинского общества. И каждый, живущий в этом тоталитарном обществе, вовлечен в страшную борьбу на смерть – борьбу добра и зла. Никто не может уклониться от выбора, от решения (даже перед мимолетно мелькающей на страницах романа беспечной и далекой от политики и мужской борьбы студенткой Музой, которую вербуют в стукачи, этот выбор ставится в драматичной форме).

В этой неравной борьбе, в мире, где внешне торжествует зло, для человека остается только путь личной жертвы. Победа достижима лишь ценой гибели. Либо духовная победа и физические страдания и гибель, либо духовная смерть и материальный триумф – третьего не дано. Эта дилемма особенно четко вырисовывается Солженицыным в диалектике счастья-несчастья и свободы-несвободы. Парадоксальным образом самым свободным человеком оказывается утративший всё заключенный. Инженер Бобынин спокойно и бесстрашно отвечает грозному всемогущему министру госбезопасности Абакумову (зловеще предупреждающему: «Если я с вами мягко, так вы не забывайтесь…»): «А если бы вы со мной грубо – я б с вами и разговаривать не стал, гражданин министр. Кричите на своих полковников да генералов, у них слишком много в жизни есть, им слишком жалко этого всего. <…> У меня ничего нет, вы понимаете – нет ничего! <…> Свободу вы у меня давно отняли, а вернуть ее не в ваших силах, ибо ее нет у вас самого. Лет мне отроду 42, сроку вы мне отсыпали 25, на каторге я уже был, в номерах ходил, и в наручниках, и с собаками, и в бригаде усиленного режима, – чем еще можете вы мне угрозить? Чего еще лишить? <…> Поймите <…>, что вы сильны лишь постольку, поскольку отбираете у людей не всё. Но человек, у которого вы отобрали всё, – уже не подвластен вам, он снова свободен» (стр. 118–119).

Так же диалектично и зыбко счастье. Полковник Яконов со своей «превосходной квартирой», со всем своим благополучием и всеми своими привилегиями и майор Ройтман со своим семейным счастьем мучимы неуверенностью, страхом всё потерять. Несчастный же узник Нержин в легкой беспечности, в светлом душевном спокойствии как раз и находит подлинное чувство счастья, и даже Руська Доронин, уезжающий в тюрьму на следствие с окровавленным лицом, но в приподнятом настроении, довольный и гордящийся самим собою, быть может, намного счастливее тех, кто его будет допрашивать.

Таким образом, и в этом романе Солженицына пружинами действия, столбами, на которых зиждется концепция романа, опять оказываются нравственные категории. Это вовсе не значит, что романы Солженицына нравоучительны и что сам он – моралист (в худшем, низком смысле этого слова). Просто он считает, что вне нравственности немыслимо рассматривать и описывать жизнь людей и общества, как немыслима жизнь людей без воздуха. «Серьезными, научными теперь признаются лишь те исследования обществ и государств, – пишет Солженицын, – где руководящие приемы экономический, статистический, демографический, идеологический, двумя разрядами ниже – географический, с подозрительностью – психологический, и уж совсем считается провинциально оценивать государственную жизнь этической шкалой. <…> Почему оценки и требования, так обязательные и столь применимые к отдельным людям, семьям, малым кружкам, личным отношениям – уж вовсе сразу отвергаются и запрещаются при переходе к тысячным и миллионным ассоциациям? <…> Не может человеческое общество быть освобождено от законов и требований, составляющих цель и смысл отдельных человеческих жизней. <…> какие чувства преимущественно побеждают в людях данного общества – те и окрашивают собой в данный момент всё общество, и становятся нравственной характеристикой уже всего общества. И если нечему доброму будет распространиться по обществу, то оно и самоуничтожится или оскотеет от торжества злых инстинктов, куда бы там ни показывала стрелка великих экономических законов»[210].

Нержин на своем пути страданий, испытаний и тяжких раздумий приходит к выводу: «Цели общества не должны быть материальны! <…> Форма собственности имеет значение десятое, и неизвестно какая лучше <…> (это, насмотревшись на социалистическую собственность) – прогрессом я признал бы не материальный избыток, а всеобщую готовность делиться недостающим!»[211]

Выход из того тупика, в который зашло советское общество, герои Солженицына, как и сам Солженицын, видят не в социально-экономических преобразованиях («Социально-экономическими преобразованиями, даже самыми мудрыми и угаданными, не перестроить царство всеобщей лжи в царство всеобщей правды: кубики не те»[212]) и не в революционном перевороте («Устранение привилегий – задача нравственная, а не политическая. <…> У нас их уже свинцом и огнем “запрещали”, но из-под руки они тут же поперли опять, лишь хозяев сменили. Привилегии устранимы только всеобщею перестройкой сознания, чтоб они для самих владетелей не манящими стали, а морально отвратительными»[213]), а в перевороте внутреннем, в «нравственной революции» («Поворот к развитию внутреннему, перевес внутреннего над внешним, если он произойдет, будет великий поворот человечества, сравнимый с поворотом от Средних веков к Возрождению. Изменится не только направление интересов и деятельности людей, но и самый характер человеческого существа, тем более – характер человеческих обществ»[214]).

Этот «перевес внутреннего над внешним» в самих произведениях Солженицына можно лучше увидеть, если сравнить их с другими книгами о лагерях, с рассказами Шаламова, например, или с романом Татаринцева. Там – страшная, документально регистрируемая действительность, испуг и уныние, усталость и безнадежное неверие в то, что этот ужас можно чем-то остановить, падение человеческое – чем-то нейтрализовать. Беспощадный реализм этих книг не оставляет никаких иллюзий, никаких надежд.

Реализм же Солженицына более напоминает «реализм» Средневековья. Л. Ржевский называет его «знаменательным реализмом»[215], а М. Окутюрье «эпическим реализмом» (в отличие от реализма «анекдотического»)[216]. Реализм, который старается идти дальше видимой оболочки вещей и угадывать их более глубокий смысл, старается не только описать мир, но и понять его. Это не значит, что Солженицын не способен рисовать сочные живые картины жизни: в его романах, в частности в «Круге первом», на котором мы остановились, есть изумительные страницы, на уровне величайших образцов «картинного» реализма: арест и «обработка» Иннокентия Володина на Лубянке, например, или свидание Нержина с женой в тюрьме.

После того как роман «В круге первом» стал широко ходить в самиздате и был опубликован за границей, советская печать начала атаку против Солженицына. Но тщетно мы будем искать в советских газетах и журналах критический анализ произведений Солженицына, аргументированные возражения или хотя бы ясное указание на то, что именно советская печать считает в них неприемлемым. То была организованная кампания клеветы и травли. Журналисты в своих статьях и партийные пропагандисты на собраниях говорили о том, что Солженицын – шизофреник и его надо посадить в сумасшедший дом; что он сидел в лагере не как политический заключенный, а как уголовный преступник; что он был в плену и сотрудничал с немцами; что он родился в богатой дворянской семье и испытывает врожденную, инстинктивную ненависть к советской власти, и тут же в прямом с этим противоречии – что он еврей и что его настоящая фамилия Солженицер и т. д. Но до полного абсурда эта пропаганда дошла, когда появился роман Солженицына «Август Четырнадцатого». В этом исключительном по силе патриотического чувства произведении, проникнутом огромной любовью к России (сравнимом в этом смысле разве лишь с «Войной и миром» Толстого), советская пресса нашла прославление германского оружия и обвинила автора в том, что он написал антипатриотическую книгу, направленную против русского народа.

«Август Четырнадцатого» – это лишь первая часть огромной многотомной эпопеи о русской революции, этой «главной теме нашей новейшей истории»[217]. Книга задумана Солженицыным уже очень давно, еще в 1936 году, и он понимает ее «как главный замысел своей жизни» (стр. 572). Поэтому всякое категорическое суждение об «Августе Четырнадцатого» пока что преждевременно, и многие недостатки этой книги (как, например, некоторый схематизм многих персонажей, пока что еще только намеченных, так сказать, «наметанных») объясняются именно тем, что это лишь начало большого труда, и автор здесь еще только набирает дыхание. Но уже эта первая часть вызвала огромнейший интерес русской публики.

В самиздате вышел целый сборник читательских отзывов – «Август Четырнадцатого читают на родине». Этот интерес объясняется очень сильным в сегодняшнем советском обществе стремлением узнать правду о недавней русской истории, правду, сокрытую в секретных архивах и библиотеках и подмененную фальсификациями советской пропаганды. Через узнавание и понимание недавней нашей истории люди надеются прийти к пониманию сегодняшних проблем. «В оцепенении стоим мы перед открывшимся нам кровавым кошмаром недавних десятилетий, – пишет один из читателей, – всё существо наше потрясено болью, стыдом, отчаянием, мы проклинаем этот страшный мир, мы отрекаемся от него, и заодно отрекаемся и от всей нашей истории, пришедшей к такому горькому результату. Но большинство из нас бессильно понять, что именно привело нас к нему, ибо основное условие такого понимания – историческая память и историческое чувство – у нас отсутствует, <…> нас приучили слепо доверять плоскому принципу “исторической неизбежности”, <…> тема исторического беспамятства вырастает в моем сознании до размера национальной катастрофы, в преддверии которой, несмотря на начавшееся пробуждение, всё еще стоит наша страна. Мы должны понять <…>, что обретение памяти для нас сейчас равносильно обретению исторического будущего. <…> Ни одна из проблем, стоящих сегодня перед очнувшейся русской мыслью, не может быть ни разрешена, ни даже правильно поставлена без учета нашего тяжкого исторического опыта»[218].

Солженицын как раз и ставит себе задачу – осветить прошлое России. Но задача эта двойственна и в двойственности этой противоречива, она означает: во-первых, восстановить факты, во-вторых, осмыслить взаимосвязь этих фактов, степень их важности, распутать клубок причин и следствий. Решить первую задачу в форме художественного произведения многим кажется невозможным. Восстановить давно ушедшее во всей зримой полноте не по силам, быть может, никакому гению. И исторический роман, возможно, – это всегда лишь проекция настоящего в прошлое (как отмечалось многими критиками, в «Войне и мире» Толстой изобразил современное ему общество, а не общество времен Наполеона и Александра Первого). Кроме того, восстановление фактов предполагает уже их отбор и их расстановку, то есть делает вторую задачу – анализ и осмысление – не итогом, а предпосылкой. Какое решение этих двух задач даст Солженицын, судить пока что преждевременно. Можно лишь отметить, что введение обзорных (документальных) глав и монтаж печатных материалов того времени представляют, пожалуй, удачный и верный ход. Художественному, картинному изображению должен помогать «киноэкран», но эффективность этого приема (по крайней мере, в этой первой части эпопеи), на наш взгляд, весьма спорна. Несомненной художественной удачей представляется образ генерала Самсонова, он вырисовывается здесь как трагическая, почти шекспировская фигура.

Что касается второй задачи – анализа и осмысления, то уже в этом первом «узле» эпопеи намечены некоторые основные концептуальные линии. Солженицын полемизирует как с историческим фатализмом Льва Толстого – после того как горсточка сплоченных фанатиков, захватив власть (в момент революции в России, стране со стопятидесятимиллионным населением, большевиков было всего несколько тысяч человек), радикальным образом изменила лицо России и, в конечном счете, всего мира, трудно уже согласиться с тем, что воля отдельных людей тонет в стихии истории, – так и с фатализмом марксистского исторического детерминизма.

Солженицын указывает на личную ответственность каждого и на значение индивидуальной свободы. «…Если бы жизнь личности действительно определялась материальной средой. Это бы и проще: всегда виновата среда, всегда меняй среду. <…> Но еще есть и духовная жизнь отдельного человека, а потому, хоть и вопреки среде, личная ответственность каждого

– за то, что делает он, и что делают при нем другие. <…> Ведь вы могли помочь, могли помешать, могли руки умыть», – говорит профессор Андозерская революционно настроенным студентам (стр. 504). Но у них на это готовый ответ: «Мы – молекулы среды» (стр. 504).

Солженицын сталкивает эти два мировоззрения, которые при своем развитии приводят к парадоксальным, на первый взгляд, результатам: исторические детерминисты стремятся к активным действиям, делают революции, а персоналисты испытывают отвращение к революции. «Разумный человек не может быть за революцию, потому что революция есть длительное и безумное разрушение. Всякая революция прежде всего не обновляет страну, а разоряет ее, и надолго. И чем кровавей, чем затяжней, чем больше стране за нее платить – тем ближе она к титлу Великой» (стр. 536).

Это противоречие есть следствие кардинально различных исходных предпосылок. Материалисты-марксисты считают, что им известны законы истории, что они могут «научно» предвидеть будущее, и отсюда искушение «делать» это будущее, искушение, входящее в противоречие с собственной детерминистской концепцией. Персоналисты же считают, что: «лучший [общественный] строй не подлежит нашему самовольному изобретению, <…> законы истории, может быть, нам вовсе не доступны. Во всяком случае – не на поверхности, где выклюет первый горячий умок. Законы лучшего человеческого строя могут лежать только в порядке мировых вещей. В замысле мироздания. И в назначении человека» (стр. 376–377).

Внешнему поверхностному устроению, да к тому же проводимому насильственно за счет чужой крови, Солженицын противопоставляет медленное созидание, основывающееся на любви к жизни и на почтительном сосредоточенном вдумывании в тайну человека и его предназначения. Солженицын напоминает о бурном экономическом развитии России в начале века, забытом и затемненном пропагандой «успехов социализма», и с симпатией рисует образы таких тружеников и созидателей, как инженер Ободовский, вынужденных жить между двух огней, между правым и левым экстремизмом, толкающими по очереди Россию в пропасть. «С этой стороны – черная сотня! С этой стороны – красная сотня! А посредине десяток работников хотят пробиться – нельзя! Раздавят! Расплющат!» (стр. 539). Не в том ли беда вся была, что работников всего лишь «десяток», а остальные – либо революционеры, либо жандармы? – задает нам вопрос Солженицын, мучимый болью за Россию.

Любовь к России, к русскому мужику, к русскому человеку вообще, к родине в этой книге прорывается как доминирующее чувство, но это не мутный мистический национализм и не животная привязанность, а очень светлое возвышающее поэтическое чувство. Патриотизм Солженицына, как очень верно заметила Розет Ламон в своей интересной работе[219], не имеет ничего общего также и с политическим патриотизмом, это духовный национализм, для которого народный дух – носитель смысла жизни и высших ценностей, для которого подлинная культура – та, что уходит корнями в народную почву, а не та, что конструируется в стерильном вакууме абстрактного интеллектуализма.

Для Солженицына Россия – не географическое место, а духовная реальность, конкретный образ и проявление универсального духа, быть русским – для него единственный способ быть христианином и быть личностью. Россия – внутри человека, а не снаружи, это определенный способ чувствовать, мыслить и жить. А русский язык – определенный способ выражать этот образ мышления и чувствования. Поэтому в «Августе Четырнадцатого» Солженицын особое внимание уделяет языку, здесь особенно ярко проявляются его стилистические и языкотворческие поиски. Об удачах и неудачах в этой области (а также о верных и неверных деталях быта эпохи) хорошо говорит Роман Гуль в своей умной статье «Читая Август Четырнадцатого»[220].

Трудно сказать, какой получится эта грандиозная эпопея, которую Солженицын считает своим «главным замыслом жизни», и какое место она займет в русской литературе. Но то, что другая книга Солженицына – «Архипелаг ГУЛаг» – останется как одна из значительнейших вех нашего времени, не подлежит сомнению. Кажется невероятным, что одному человеку оказался по силам такой титанический труд, и еще более невероятным кажется то, что один-единственный человек смог нанести такой сокрушительный удар могущественнейшему в мире тоталитарному государству. И ведь ничего сенсационно нового Солженицын в этой книге не открыл.

Мы знали, что концлагеря были созданы не Сталиным, а Лениным, а еще точнее – самой революцией (правда, Солженицын конкретно указывает день рождения советских концлагерей – 23 июля 1918 года, всего лишь девять месяцев после Октябрьской революции[221]), знали мы и то, что террор был результатом «научной теории революции» (правда, Солженицын, широко цитируя Маркса, Энгельса и Ленина с беспримерной обстоятельностью и редким красноречием доказывает, что именно уверенность в «научной обоснованности» своей доктрины и в «научной» непогрешимости «целесообразных» действий, противопоставляемой сомнительным «субъективным» критериям добра и зла, привели к ужасам тоталитарной диктатуры), – и, следовательно, не в фактах и не в разоблачениях тут дело, а в том, что Солженицын силой своего таланта сумел заставить нас почувствовать осязаемо, конкретно жизненные ситуации, «влезть в шкуру» тех абстрактных миллионов, от имени которых он говорит и которым не дано было рассказать о себе. Человек необыкновенной нравственной чистоты и силы, он сумел открыть нам глаза на такие стороны зла и бесчеловечности, которые нами, быть может, не до конца сознавались.

В книге «Архипелаг ГУЛаг», названной Солженицыным в подзаголовке «Опыт художественного исследования», наиболее наглядно и четко проявляется писательский метод Солженицына. Распространенное на Западе мнение, будто творчество Солженицына традиционно, даже архаично, и целиком вписывается в традицию толстовского романа, основано на чистом недоразумении. Конструкция солженицынского романа не так проста, как кажется на первый взгляд. Простота – цель Солженицына, но она у него – результат далеко не простого процесса. Даже поверхностного чтения достаточно, чтобы заметить, что разрушение временной последовательности – одна из характернейших черт его романов. Действие, сам, так сказать, сюжет концентрируется, как правило, в очень сжатом промежутке времени: в «Иване Денисовиче» – это один день; в «Круге первом» – те несколько дней, которые проходят с момента рокового телефонного звонка Володина до его ареста; в «Раковом корпусе» – пребывание Костоглотова в больнице; в «Августе Четырнадцатого» – те несколько августовских дней, в которые совершается разгром армии генерала Самсонова.

Солженицынский хронотоп очень своеобразен. (Понятие «хронотоп», предложенное М. Бахтиным для определения пространственно-временных отношений в романе, причем в это отношение включается не только время и пространство изображаемой реальности, но и пространственно-временной объем самой книги, очень помогает разобраться в специфике романов Солженицына.) Исследование солженицынского хронотопа показывает, каким путем Солжецын идет к единой, целиком владеющей им цели – «сказать правду». Амбивалентность, более того, трехвалентность русского слова «правда» (правда как факт, правда как истинность, подлинность и правда как справедливость) здесь очень точно выражает суть. Солженицынский роман – это опыт, эксперимент. Подобно тому, как научный опыт путем тщательной констатации всех мельчайших условий и обстоятельств стремится найти универсальный закон, так и Солженицын путем скрупулезнейшего микроскопического исследования бытия (эта документальная тщательность, эта избыточность мельчайших признаков советского бытия ускользают от западного читателя, не знающего нашей жизни) идет к нахождению и утверждению существенной и универсальной правды жизни. А художественная интуиция и воображение придают документальному материалу впечатляющую наглядность. Течение романа идет не вширь, а вглубь. Мгновение замирает, и в этом подобии стоп-кадра мы можем внимательно разглядеть его, мгновение отступает назад, возвращается к прошлому, и в этой ретроспективе мы начинаем понимать его подлинный сиюминутный смысл.

Как только появился «Архипелаг ГУЛаг», с критикой его сразу же выступил историк Рой Медведев[222], один из немногих оставшихся еще в России искренних марксистов. Он признал силу и величие книги: «Думаю, мало кто встанет из-за стола, прочитав эту книгу, таким же, каким он раскрыл ее первую страницу. В этом отношении мне просто не с чем сравнить книгу Солженицына ни в русской, ни в мировой литературе» (стр. 211). Он подтвердил, что «все основные факты, приведенные в книге, а тем более все подробности жизни и мучений заключенных от их ареста и до смерти <…> полностью достоверны», (стр. 212) и что все цитаты из Маркса и Ленина верны. Подтвердил, что «в годы революции [1905–1907 гг.] и в годы последующей реакции царские палачи расстреливали за год столько же <…>, сколько в 1937–1938 годах расстреливалось в нашей стране или умирало в лагерях <…> в течение одного дня» (стр. 216), и что советским заключенным царская тюрьма или ссылка «представлялась чем-то вроде дома отдыха» (стр. 216).

Однако Рой Медведев отрицает то, что тоталитарная диктатура и террор были следствием политики Ленина и марксистского учения. Отрицает, но ни одного аргумента в защиту своего отрицания не приводит. Ассоциация американских издателей выразила готовность опубликовать исторические материалы, которые советское правительство захотело бы противопоставить «Архипелагу ГУЛаг», но материалов таких не оказалось. Кампания клеветы и ненависти в советской прессе достигла своего апогея, но стала принимать уже фарсовый оттенок: советские газеты не только не решались сказать, о чем книга Солженицына (слишком больна эта тема для них, проще было сказать, что у Солженицына якобы три автомобиля, и тем вызвать ненависть к нему завистливых обывателей), но даже не могли указать название книги, ибо уже в самом названии таилась взрывная сила.

Более же всего нас, русских, поразила неспособность (или нежелание) западных «левых» серьезно и открыто встретить вызов. Вместо обстоятельного анализа поставленных в книге проблем они предпочли нападки (совершенно необоснованные) на личность самого Солженицына, стараясь скомпрометировать его, рассказывая о том, сколько денег он получил за свои книги на Западе, и умалчивая о том, что почти все свои деньги он отдал в фонд помощи советским политическим заключенным. Солидные коммунистические газеты не погнушались даже рекламой нечистоплотной, состряпанной в КГБ книжки первой жены Солженицына Наталии Решетовской.

В этой накаленной атмосфере, когда писатель каждый день мог ждать ареста или убийства из-за угла, он направил «вождям Советского Союза» свое знаменитое письмо, вызвавшее столько дискуссий в России и за границей. Впрочем, споры вызвала лишь позитивная часть письма – программа Солженицына, что же касается анализа сегодняшнего положения в стране, то он всеми признавался очень ясным и верным. «Все погрязло во лжи и все это знают и в частных разговорах открыто об этом говорят, и смеются, и нудятся, а в официальных выступлениях лицемерно твердят то, “что положено” и так же лицемерно, со скукой читают и слушают выступления других, – сколько же уходит на это впустую энергии общества! <…> Это всеобщая обязательная, принудительная к употреблению ложь стала самой мучительной стороной существования людей в нашей стране – хуже всех материальных невзгод, хуже всякой гражданской несвободы <…> и именно после того, что наше государство по привычке, по инерции всё еще держится за эту ложную доктрину, – она и нуждается сажать за решетку инакомыслящего. Потому что именно ложной идеологии нечем ответить на возражения, на протесты, кроме оружия и решетки»[223].

Ответом властей был арест. Солженицына отвезли в Лефортовскую тюрьму, ему предъявили обвинение в «измене родине» (статья 64 Уголовного Кодекса РСФСР, предусматривающая среди прочих наказаний также и смертную казнь). Но непреклонная твердость Солженицына, отказавшегося идти на какие бы то ни было компромиссы, возмущение и протесты в России и за границей побудили власти на этот раз прибегнуть к небывалому (со времен Троцкого) виду наказания – насильственной высылке за границу.

Эти полные драматизма дни красочно описаны Солженицыным в его книге воспоминаний «Бодался теленок с дубом». Эта книга дает не только очень ценный материал для понимания самого Солженицына и его творчества, но и очень живо рассказывает о том, какая жизнь ждет писателя, который, отказавшись от правила советской официальной литературы «не говорить главной правды», уходит из литературы советской в русскую подпольную литературу. Кажется невероятным, сколько усилий нужно было делать нобелевскому лауреату, чтобы спрятать написанное от чужих глаз, чтобы сохранить написанное от уничтожения: запечатывать рукописи в бутылки и зарывать их в землю (А. Кузнецов зарывал в банках), сжигать все наброски, планы и промежуточные редакции, разрабатывать целую систему того, как максимально использовать поверхность одной страницы, прятаться в загородных домах своих знакомых, скрываться от слежки агентов КГБ. «Никогда ни на ночь я не ложился, не проверив, всё ли спрятано и как вести себя, если ночью постучат»[224]. Жизнь русского писателя напоминает мрачную фантастику в духе Орвелла: подслушивающие микрофоны и «письменные разговоры» с друзьями – как способ укрыться от них, – петляния по ночным переулкам с подменой одежды, чтобы уйти от слежки, визиты милиционеров домой и угрозы, анонимные письма и непрерывные телефонные звонки, провокации КГБ и клевета в печати и невозможность ответить на эту клевету.

Очень интересны страницы, где Солженицын говорит о том, как были напечатаны первые его рассказы в «Новом мире», какова была атмосфера и порядки в этом самом либеральном советском журнале в самое либеральное время, и чего стоит этот «либерализм».

Оторвать такого писателя, как Солженицын, от родной почвы – значило нанести жестокий удар ему, а следовательно, и русской литературе и русскому читателю. Покидая родную землю, Солженицын оставил свое завещание русскому народу – «Жить не по лжи» («Насилию нечем прикрыться кроме лжи, а ложь может держаться только насилием. <…> И здесь-то лежит пренебрегаемый нами, самый простой, самый доступный ключ к нашему освобождению: личное неучастие во лжи!»[225]).

XIII. Поток нарастает

Как сообщает «Архив Самиздата» (Мюнхен), за шесть лет, с 1968 по 1973 год, на Запад проникло 1540 различных произведений и документов самиздата, а за один лишь 1974 год – 455. И это несмотря на то, что «охота за рукописями» усилилась. Но власть уже ничего не может поделать с этим процессом. Небывалое стеснение человеческой свободы вызвало небывалый в истории феномен – массовую подпольную литературу. Обостряющиеся с каждым годом противоречия внутри советского общества заставляют власть расширять круг запретных тем. Всякое сколько-нибудь правдивое описание советской жизни оказывается недозволенным, серьезная постановка проблем – недопустимой. Всё безжизненней и лживей становится официальная литература, всё большее число писателей уходит в подполье, и всё резче становится разрыв. В Москве в шутку говорят: чтобы заставить сегодня молодого советского человека прочесть что-нибудь, например, «Войну и мир» Толстого, нужно перепечатать ее на пишущей машинке (как говорится в одном секретном докладе, ставшем достоянием самиздата, в СССР из магазинов и складов ежегодно отправляют в макулатуру непроданные книги на миллионы рублей).

Пока писались предыдущие главы этой книги, стали известны новые имена, стали циркулировать новые, только что написанные, произведения или рукописи, лежавшие припрятанными до поры. (При этом нужно помнить, что хронология здесь всегда относительна, ибо некоторые произведения до того, как получить широкую известность, иногда довольно долго циркулируют в каком-то узком замкнутом кругу.) Стали известны в последнее время лагерная повесть Шибанова «Оглянись», лагерная повесть Б. Хазанова «Глухой, неведомой тайгою…» и повесть А. Гаврилова «Братск – 54», тонкие психологические рассказы Александра Суконика и воспоминания о Пастернаке А. Гладкова, книга Виктора Некрасова «Записки зеваки», роман «Книга судеб» Осипа Черного, повесть Анны Герц «К вольной воле заповедные пути» (о сегодняшней жизни советской интеллигенции и о диссидентских кругах, это уже, так сказать, самиздат о самиздате); интереснейшая повесть Е. Лобаса «Раз в жизни», рельефно и выразительно рисующая мрачную жизнь провинциального захолустья; повесть «Палата № 8», подписанная инициалами А. З.[226] (о советской психбольнице и принудительном лечении здесь рассказывается не в обычной для такого рода сюжетов реалистической манере, а в совершенно неожиданном экспрессионистски-гротескном ключе, ярким своеобразным и необычайно выразительным языком); мемуары Л. Копелева (известного переводчика и друга А. Солженицына, Копелев – прототип Рубина в романе «В круге первом») «Хранить вечно»; «Воспоминания о моем детстве» Гюзель Амальрик; «Случайные заметки о личной жизни: впечатления и размышления Николая Ивановича Тетенова и его сына Александра»; новая книга А. Марченко «От Тарусы до Чуны», в которой он с леденящими душу подробностями повествует о своих новых мытарствах (арест, голодовка, ссылка в поселок Чуна Иркутской области)[227].

Уже несколько лет ходила анонимно повесть «Верный Руслан», в которой тема лагерей раскрывается в неожиданном и оригинальном разрезе: герой повести – бывшая караульная концлагерная собака, оставшаяся без «работы». Теперь автор повести, Георгий Владимов (писатель, приобретший известность нашумевшей в свое время повестью «Большая руда»), переработал ее, отредактировал и открыто пустил в самиздат под своим именем[228].

Ширится поток литературы славянофильского и православного толка. Таковы, например, роман С. Дашковой «Лебединая песня» (роман-летопись о жизни русской интеллигенции в период диктатуры Сталина), анонимная повесть «Отчизна неизвестная» (о трагической жизни русского священника) и сборник рассказов А. Добровольского «Десять мин» (десятикратный плод одной не зарытой в землю, как в евангельской притче, мины – таланта, дара Божьего).

Стало известно имя молодого талантливого писателя Николая Бокова, автора интересной повести «Страды Омозолелова»[229]. Он пишет острую, едкую, изобилующую выдумкой прозу, а также философско-психологическое эссе, из которых наиболее широко ходят в самиздате два: «Философия обвиняемого философа»[230] и «Контакт с КГБ как психосоциологический феномен». Автор анализирует этический климат советского общества и считает, что он порождает стандартное поведение, обусловленное страхом, запретом свободного высказывания и волеизъявления. В этой атмосфере «физическое существование переживается как высшая ценность и вытесняет из сознания смысл существования».

После смерти известного писателя Бориса Ямпольского (1973 г.) остался его архив – его многочисленные неопубликованные произведения. Сейчас некоторые из них начали распространяться в самиздате, в частности, интересные воспоминания о Василии Гроссмане («Последняя встреча с Василием Гроссманом») и о Юрии Олеше («Да здравствует мир без меня»)[231].

Ямпольский рассказывает о последних месяцах жизни В. Гроссмана, замечательного писателя, аскетичного, серьезного, печального, одинокого, одержимого своей работой человека. Рассказывает, как конфисковали роман Гроссмана: пришли двое, предъявили ордер на обыск, сказали: «Нам поручено извлечь роман». («Извлечь»! Как сказано!) Забрали не только все копии, но и черновики, и материалы, и даже у машинисток, перепечатывавших роман, забрали ленты пишущих машинок. «Что же должен был пережить, передумать писатель, – пишет Ямпольский, – когда забирали у него то, чем он жил десять лет, все дни и ночи, с чем были связаны восторги и страхи, радости, печали, сны».

К этому нужно добавить, что Гроссману еще повезло: если б он не был столь известным писателем, то вслед за своим романом отправился бы на Лубянку, а затем в лагерь и он сам. Он же посмел даже жаловаться в высшую инстанцию – в ЦК – где ему сказали: «Мы не можем сейчас вступать в дискуссии, нужна или не нужна была Октябрьская революция, напечатан роман может быть не раньше, чем через 200–300 лет».

«И самое удивительное, – пишет Ямпольский, – что это было время, когда были опубликованы “Один день Ивана Денисовича”, “Матренин двор”, <…> именно в эти дни в нашем чудовищно путаном обществе арестовали роман Гроссмана, негласно репрессировали его имя». Ямпольский говорит о мало кому известном и потрясающем, на его взгляд, рассказе Гроссмана – «Мама»: дочку расстрелянных родителей из детдома взял и удочерил сам Ежов. Страшны, говорит Ямпольский, были последние дни Гроссмана в его одинокой комнате, в окружении стукачей, подслушивающей и подсматривающей аппаратуры, «в постоянном чувстве чуткого, недремлющего, неустающего электронного уха, которое слушает и слушает день и ночь и кашель, и хрипы, и крики боли, и кажется даже мысли, кажется, всё знает».

Замечателен также вырисовывающийся в воспоминаниях Ямпольского портрет Юрия Олеши, большого писателя, проведшего большую часть своей жизни в нищете, забвении, затравленности, среди обид и огорчений, и тем не менее не утратившего ясности ума и светлого юмора. Как-то уже незадолго до смерти встретил Олеша в кафе «Националь» бездарного, но преуспевающего и почитаемого советского писателя. «Мало пишешь, – сказал он Олеше, – я ведь за одну ночь могу прочитать то, что ты написал за всю жизнь». – «А я в одну ночь могу написать то, что ты написал за всю жизнь», – ответил Олеша. Когда после двадцатилетнего перерыва был переиздан наконец однотомник произведений Олеши, весь тираж был распродан в течение нескольких часов. «Чем молва презрительнее, тем выше положение и официальное признание, – говорит Ямпольский, – чем ужаснее и страшнее официальное проклятие, тем восторженнее народный интерес».

Посмертно обрело известность имя Дмитрия Витковского, написавшего интересные воспоминания, озаглавленные – «Полжизни». Сразу же после окончания университета, в 1926 году, Витковский был арестован «по облыжному доносу». И хотя было ясно, что Витковский ни в чем не виноват, он был отправлен в ссылку в Сибирь. «Мы знаем, что вы не виноваты и ничего не сделали плохого, – сказал следователь. – Но вы немного неустойчивы, вам лучше пожить вне Москвы… Так утверждался новый принцип наказания за еще не совершенные преступления».

Однажды попавший в поле зрения карательных органов человек уже никогда не мог освободиться из их цепких лап. Витковского, едва он выходил на свободу, арестовывали снова и отправляли в другой концлагерь. Он побывал на Соловках, в 1931 году (где заставляли «спать не жердочках», ставили зимой переливать ведрами воду в море, из одной проруби в другую, «пока всю не перельете», и откровенно заявляли заключенным: «Вы присланы сюда не для исправления, а для уничтожения»), затем на строительстве Беломорканала, в лагере на Туломе и в других местах. Интересны наблюдения Витковского над тем, как менялся характер и психология людей по мере того, как усиливался режим диктатуры и террора. В 20-е годы попадались еще надзиратели, жалевшие арестантов и не боявшиеся оказать им помощь. «В то время люди были еще живыми людьми, – пишет Витковский, – даже в ГПУ. Еще не вывелись традиции человечности». Но уже десять лет спустя отчужденность, бездушие, страх, ненависть и подозрительность стали нормой.

Стала известна вторая часть романа Василия Гроссмана «За правое дело». В свое время она была, как уже говорилось выше, конфискована, однако текст романа чудом сохранился. «За правое дело» – монументальное и, по мнению многих, самое глубокое произведение о Второй мировой войне. Это широкая картина жизни советского общества в те годы, поражающая основательным знанием разных сторон жизни, меткостью зарисовок, живостью образов, разнообразием красок и глубиной размышлений.

Известный поэт Владимир Корнилов выступил в последнее время как прозаик. Уже стали известны две его повести «Без рук, без ног» и «Девочки и дамочки», а также роман «Демобилизация»[232]. В повести «Без рук, без ног» удачно и свежо изображена Москва 1945 года, атмосфера и настроения того времени. Всё показывается через восприятие юноши-десятиклассника, и именно это придает повествованию свежесть. Повесть «Девочки и дамочки» описывает наступление немцев на Москву зимой 1941 года. И здесь тоже время взято в довольно узком, но характерном срезе – история одной женской ополченской бригады, посланной на фронт рыть окопы и оказавшейся незащищенной, лицом к лицу с немецкими танками.

Роман «Демобилизация» – очень интересная книга, интересна она не столько своими художественными достоинствами (хотя есть в ней и очень яркие страницы), сколько тщательным воспроизведением советской жизни 50-х годов нашего века. Читая эту книгу, как бы вдыхаешь московский воздух тех лет, ощущаешь атмосферу той жизни. В медлительном и несколько монотонном, детальнейшем повествовании живо вырисовывается и быт московской интеллигенции, и быт советской армии, и духовный климат интеллигенции тех лет. Можно сказать, что свою задачу – сохранить для потомков уже ушедшую навсегда жизнь, тот характерный и неповторимый способ существования, и дать им пищу для размышлений и сравнений – Корнилов выполнил блестяще.

Иосиф Богораз начал писать еще в конце 50-х годов, но только сейчас его произведения стали известны русскому читателю. На Запад проникли его роман «Отщепенец» и повесть «Наседка»[233]. Повесть «Наседка» – произведение, видимо, во многом автобиографическое. В ней рассказывается о массовых арестах среди партработников в 1937 году. Атмосфера в тюремной камере, разговоры заключенных, не доверяющих друг другу, подозревающих друг в друге «наседку» (провокатора, стукача), недоумение арестованных коммунистов и их неспособность понять смысл происходящего – всё это обрисовано очень реалистично и детально. Любопытно обрисована психология арестованного партработника, у которого не оказывается никаких твердых внутренних оснований для осуждения всего происходящего и, наоборот, очень легко – для оправдания: «У меня пропала всякая уверенность, самые бесспорные, казалось бы, истины стали лопаться, как мыльные пузыри. Представления о долге, о чести, об ответственности – всё вдруг пропало, повернулось в новом свете… В частности, понятие о непреднамеренности и субъективной ответственности. Как разграничить: ошибки, так называемое отсутствие умысла, и – преступления явные, караемые по всей строгости закона? Притупление бдительности, например: как прикажете трактовать? Промах? Или соучастие? Антипартийное высказывание: заблуждение? Или выпад, камень за пазухой? Вообще, просчеты всякие – и антигосударственная практика: где, собственно, грань? Весьма скользко, не правда ли? Принимая во внимание специфику нашего строя» (стр. 34).

Стали известны повести Светланы Шенбрунн. Повесть «Двадцать четвертая городская клиническая» – это документальный репортаж о пребывании в обычной московской больнице, не «закрытого» типа, не для привилегированных, а для всех. Низкий уровень профессионализма (особенно при установлении диагноза), теснота и антисанитарные условия, бездушие и грубость обслуживающего персонала – так обрисовывается «бесплатное медицинское обслуживание», которое, к тому же, и не бесплатное: «Я всю жизнь подоходный налог платила», – замечает одна из больных.

Вторая повесть Шенбрунн «Как на речке на Оке» – это очень живое, выразительное, легко и увлекательно написанное повествование об одной маленькой деревушке на Оке. Очень характерны, точно схвачены типы сегодняшних мужиков и баб. Контрастируют с ними реалистично изображенные два интеллигента, приехавшие отдыхать из Москвы в деревню.

И, наконец, следует сказать несколько слов о только что вышедшем на Западе романе молодого журналиста Саши Соколова «Школа для дураков»[234]. Герой романа (от лица которого ведется повествование и который обращается не к читателю, а к самому себе на «ты», к самому «себе другому», к себе двоящемуся) – ученик школы для слабоумных, страдающий сильным нервным расстройством, потерей памяти (у него «выборочная память», хранящая лишь то, что ему хочется сохранить), утратой чувства времени («наши календари слишком условны и цифры, которые там написаны, ничего не означают и ничем не обеспечены, подобно фальшивым деньгам») и потерей чувства собственной идентичности («доктор это называет растворением в окружающем»).

Это поток сознания, причем сознания больного, неупорядоченного и тем самым интересного, ибо такой ракурс, снимая контроль рассудка, позволяет писателю отдаться чистой стихии спонтанного мышления и чувствования (той стихии, о которой еще на заре русской литературы замечательно сказал Пушкин в своем знаменитом стихе «Не дай мне Бог сойти с ума»), освобождает полет его ничем не ограниченной фантазии, наводит его на самые неожиданные (и очень эффектные) ассоциации, творит причудливую (и впечатляющую) игру образов, игру слов, игру звуков и знаков. Чувствуется влияние фолкнеровского «Шум и ярость» (тех глав, где события показаны глазами дурачка), но это не подражание, а скорее усвоение технических достижений современного мирового романа (в том числе Джойса и Бютора). Это самостоятельное талантливое самовыражение сильной и яркой индивидуальности, это искреннее и местами достигающее подлинного трагизма полноценное художественное произведение. Роман Соколова – еще один интереснейший образец того направления неофициальной литературы, которое движется в русле «чистого искусства», далекого от политики и злободневности и занятого поисками новых форм, новых эстетических ценностей и нового способа выражения собственного духовного опыта. Не надо забывать, однако, что в стране, где «чистое искусство» преследуется как ересь и как отклонение от общеобязательного курса, такая аполитичность есть сама по себе акт политического протеста.

XIV. Заключение

Когда говорят о подпольной литературе в СССР, то часто не отдают себе по-настоящему отчета в том, что это означает на самом деле. Само слово «подпольная» сбивает с толку, ибо заставляет думать о некоем ограниченном и даже незначительном явлении, находящемся в противоречии с общепринятыми нормами, тогда как в действительности дело обстоит как раз наоборот: живая и подлинная русская культура (ибо «подпольной», запрещенной сегодня в России является не только литература, но и живопись, и музыка, и философия, и социология, и история, и религия), то есть то, чем на самом деле духовно живут русские люди сегодня, что выражает их жизненный опыт, их способ мышления, их мироощущение, находится под запретом, тогда как официальная советская культура, та, которую можно узнать из советских книг и журналов, из кинофильмов и радиопередач, есть лишь мертвая оболочка, есть псевдокультура, ибо основывается на ценностях (или псевдоценностях), в которые давно уже никто не верит.

Трудно найти этому историческую аналогию, ибо никогда еще не было такого тотального контроля над всеми формами творческой деятельности и ни одно общество в прошлом не жило в такой степени двойной жизнью. В советском обществе за фальшивым, искусственно поддерживаемым фасадом бурлит подспудно подлинная, но «подпольная» жизнь целого народа. Этой-то подлинной, но подспудной жизни народа сопричастна сегодня русская подпольная литература. Количество подпольных произведений неисчислимо. Трудно найти сегодня интеллигентного человека в России, который бы не соприкасался с литературным подпольем и не читал бы запрещенных книг.

Целью этой работы было показать размах явления, показать всё разнообразие неофициальной литературы. Важно отметить, однако, что при всем многообразии и при всех различиях подпольных авторов, все они, тем не менее, живут в одном и том же духовном климате и есть у них общие изначальные, принимаемые как аксиомы, исходные посылки, которые всех их объединяют. Именно эти аксиомы сегодняшнего русского сознания остаются непонятыми и незамеченными посторонними наблюдателями. Несмотря на весь интерес к России, сегодня подлинная жизнь русского общества остается неизвестной. Переведены книги Солженицына, Синявского, Максимова, но о них судят как об изолированных явлениях, не понимая того, что они – органическая часть целой культуры, а некоторые идеи этих писателей обсуждаются так, как будто это их исключительные, часто экстравагантные и спорные суждения, тогда как на самом деле это само собой разумеющиеся для каждого русского сегодня «общие места», идеи, которые «носятся в воздухе», которыми пропитана атмосфера русского общества.

Опыт русского народа последних пятидесяти лет породил сознание полной несостоятельности официальной доктрины, а тотальный и общеобязательный характер этой доктрины воспринимается сегодня русскими как насилие над разумом и совестью. Поэтому первым побуждением было стремление уйти от тоталитаризма, требование права на сомнения и даже требование равноправия двух разных правд, более того, права и на заблуждение (вспомните стихи Есенина-Вольпина о Томасе Море). Очень распространен скептицизм – как результат банкротства громогласно провозглашенных «конечных» истин. Всякие категорические утверждения вообще, претендующие на истинность, ставятся под сомнение уже по одному тому, что они категоричны. Любая доктрина рассматривается лишь как система недоказуемых гипотез. Волна авторов-«абсурдистов» есть отчасти выражение этой тенденции, так же как и прагматизм «вещизма», тяга к технике «нового романа». Отталкивание от обанкротившихся истин официальной доктрины ведет разных художников в разные направления и именно потому, что отталкивание является у них общим, легче проследить общие тенденции отрицания, нежели утверждения.

Идеология, объявившая себя наукой и претендующая на установление «научных» истин в таких областях человеческой жизни, в каких они заведомо никак установлены быть не могут, породила сильное отвращение ко всякой авторитарности вообще и ко всяким авторитетам. (Попытка Вельского создать собственное Евангелие, до всего дойти самому, всё открыть самому заново и с начала в этом смысле весьма симптоматична.)

Стремление к самостоятельному, независимому мышлению породило самиздатовскую струю «розановской» литературы (сочетающей эссе с беллетристикой), а философская углубленность таких писателей, как Синявский и Солженицын, – это тоже прорыв скованности и желание выразить новое, выстраданное, свое собственное отношение к важнейшим проблемам бытия.

Попытка создать жанр своеобразных «мистерий» (удачные или неудачные – это другой вопрос), такие, как «Дисангелие от Марии Цементной», как пьесы-мистерии Василия, как рассказы, циркулирующие под псевдонимом A.Z., как некоторые рассказы Аркадия Ровнера и т. д., тоже идут отсюда же. Искусство понимается здесь как эстетическое созерцание сущностей, то есть внутреннего во внешнем.

Персонализм как утверждение личностного начала есть, быть может, наиглавнейшая и существеннейшая черта неофициальной культуры. Линия эта проходит от пастернаковского «Доктора Живаго» через всю нонконформистскую литературу. В официальной марксистской доктрине, рассматривающей общество как соотношение производительных сил и производственных отношений (абстрактная схема, дающая примитивную и в конечном счете искаженную картину общества), а человека понимающей как продукт общественной среды и видящей в нем всегда лишь объект, а не субъект, в доктрине этой нет места проблемам личности и даже самому понятию личности как основной ценности, как микрокосма, равноценного мировому космосу и заключающего в себе всю полноту бытия.

Персонализм, то есть утверждение примата личности над всем остальным, освобождение личности от подчиненности всяческим политическим, идеологическим, экономическим задачам, так называемым «историческим задачам» (излюбленный термин советской пропаганды), персонализм этот в той или иной степени присущ всем самиздатовским авторам. Проблема пробуждения личности от сна бездуховности, например, стоит в центре творчества Владимира Максимова. А этическая проблематика, как уже указывалось выше – стержень всего творчества Александра Солженицына.

Тяга к христианству, религиозное возрождение, наблюдаемое сегодня в русском обществе, и религиозные мотивы в творчестве неофициальных писателей объясняются всё тем же персоналистическим бегством от безличностной и бездуховной официальной доктрины, насквозь материалистичной и детерминистской и, как считают многие из новообращенных христиан, неспособной обосновать абсолютную и бесспорную ценность человеческой личности, а следовательно, и гарантировать ее неприкосновенность.

Усиленное внимание к внутренней жизни человека, подчеркивание необычности ситуации, обстановки, характеров (метод «остранения»), подчеркнутая оригинальность стиля и формы (а иногда даже оригинальничанье) и в конечном счете отвращение к плоскому реализму («описательству», которое заменяется либо документальностью правдоискателей, либо углубленным «знаменательным реализмом» солженицынского типа) – всё это имеет в основе своей всё то же утверждение личностного, индивидуального начала, противопоставляемого обезличенности и непререкаемости общеобязательных догм.

Хотя среди нонконформистов очень распространены скептицизм и эстетизм и хотя это кажется противоречием (при более внимательном анализе это противоречие исчезает, ибо это лишь две разные формы протеста), не менее распространен среди нонконформистов тип писателя-подвижника, писателя-правдолюбца, озабоченного судьбой своего народа. В условиях, когда список запрещенных тем во много раз длиннее списка разрешенных, не удивительно, что каждый, касающийся запретного, чувствует себя первооткрывателем. Солженицынский пафос правды («говорить правду») есть лишь наиболее яркое выражение того чувства, которое движет многими самиздатовскими авторами.

Следует отметить также тот факт, что в поле нашего зрения попали некоторые «полуофициальные» и «полуподпольные» авторы. Антагонизм двух культур внутри советского общества делает трагичной жизнь многих талантливых писателей, которые не способны избрать жертвенный путь борцов и мучеников, а хотят печататься и писательством зарабатывать себе на жизнь, хотят «и честь соблюсти, и капитал приобрести». Они вынуждены мучительно выискивать щели в монолитной конструкции официального искусства, куда бы можно было просочиться живому слову. Другие, отчаявшись найти такие щели, или недостаточно ловкие, чтобы в такие щели протиснуться, вынуждены раздирать свое творческое «я» на две непохожие части, иметь два лица: явное официальное и тайное, анонимное, подпольное.

Таким образом, осмысление горького и необычного полувекового опыта России, привело к «переоценке ценностей», к сильному духовному брожению, к коренному и уже необратимому повороту в умах русских людей. Этот процесс, выражением которого, в частности, является и творчество самиздатовских писателей, еще не оформился окончательно (частично и потому, что замкнутости и авторитарности официальной культуры намеренно противопоставляются открытость и гипотетичность как исходные принципы), но его основные черты уже и сегодня просматриваются довольно явственно, и их-то мы и старались нащупать в нашем анализе.

* * *

Эта книга неизбежно окажется неполной. Она не может быть исчерпывающей в силу самого характера своего предмета – тайного, нелегального, преследуемого, прячущегося. Я постарался собрать все сведения, какие только мог, прочитать всё, что только удавалось (и часто чтение это в России было небезопасным – за такую любознательность можно было поплатиться несколькими годами концлагеря). Очень может быть, что где-то сокрытые в тайне лежат сейчас замечательные произведения, которые когда-нибудь будут считаться шедеврами нашего времени, как лежали сокрытые десятилетиями романы Михаила Булгакова и Андрея Платонова, которыми сейчас все восхищаются.

Самиздат – это не организация, как думают некоторые на Западе, это стихийный спонтанный процесс. Есть множество маленьких тайных групп, кружков в разных городах, никак не связанных меж собой и часто ничего не знающих друг о друге и имеющих свой собственный маленький самиздат. И есть много писателей-одиночек, не связанных ни с какими кружками и группами, ни с какими тайными каналами распространения самиздата, а пишущих «в стол». Но всё вместе это – подлинная духовная жизнь сегодняшней России, подспудно бурлящая под тонкой омертвевшей коркой официальной культуры. Разорвать этот поверхностный мертвый нарост и явить миру подлинное лицо России стремятся сегодня те, кому дорога истина, и если нашей книге хоть в малейшей мере удалось способствовать этим попыткам, то работа не была напрасной.

Репортаж из сумасшедшего дома

Публикуется по: Нью-Йорк: Издание Нового журнала. 1974.

Повестка

Офицеру запаса Мальцеву Ю. В. явиться 17-го октября 1969 г. к 94. утра в райвоенкомат по адресу ул. Островского д. 31, в комнату № 3, имея при себе паспорт и военный билет.

Когда я обнаружил эту серенькую открытку в своем почтовом ящике, я не мог даже вообразить, что меня ждет там, в военкомате, в этот день 17-го октября. Утром по дороге в военкомат я беспечно строил планы на этот день, предполагая часов в десять быть уже свободным после какой-нибудь очередной пустяковой формальности.

В военкомате майор, начальник третьей части, дал мне «медицинскую карту», в которой было написано, что офицер запаса Мальцев Ю.В. направляется на медкомиссию для установления годности к военной службе в целях воинского учета, и сказал мне, чтобы я поехал на Люсиновскую улицу, где заседает медицинская комиссия.

– Там будет военком, вы пройдите прямо к нему, чтобы не сидеть в очереди с призывниками. Скажите, что вы офицер.

Я так и сделал. Полковник, военком, видимо, знал о том, что я должен прийти. Когда я назвал свою фамилию, он попросил меня посидеть в коридоре и немножко подождать. Чего именно я должен был ждать, я не понял, но подчинился. Вокруг толпились юноши, призывники, проходившие медкомиссию.

Минут через двадцать с улицы вошли высокая женщина средних лет и молодой человек с очень характерной внешностью – я достаточно видел таких среди дружинников, оперативников, комсомольских активистов и т. п. Я узнаю их с одного взгляда. Затрудняюсь определить словами, в чем состоит эта характерность. Пожалуй, в ясно читаемом на их лицах отсутствии какой бы то ни было внутренней жизни, самостоятельного содержания – это серийные люди-автоматы. По тому как оба они – женщина и молодой человек – окинули меня взглядом, проходя мимо, я понял, что они приехали специально по моему делу.

Через несколько минут – время как раз достаточное для того, чтобы снять пальто и надеть халаты – меня пригласили в кабинет невропатолога. Женщина и молодой человек, оба в белых халатах, сидели за столом.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала женщина и указала на стул, который стоял перед столом и был почему-то привязан к нему за ножку веревкой. – Вы подавали заявление о выезде за границу?

– Какое это имеет отношение к моему здоровью? – спросил я.

Такого контрвопроса она не ожидала и опешила, не находя, что сказать.

– Ведь вы врач, не так ли? Почему же я должен отвечать вам на такой вопрос? – сказал я.

– Потому что психиатра должно интересовать всё, что касается вашей жизни, – ответила она. – Вы обращались когда-нибудь раньше к психиатру?

– Нет.

– Вы служили в армии?

– Нет, не служил. Я проходил военную подготовку будучи студентом Университета.

– Скажите, как вы себя чувствуете, какое у вас настроение? Плохое, да?

– Нет, я бы не сказал, что плохое. Настроение у меня сейчас спокойное и ровное.

– Почему же вы хотели уехать за границу? Подумайте только, вам уже тридцать семь лет, а вы еще до сих пор не женаты! Вам тридцать семь лет, а у вас ни кола, ни двора своего. У вас высшее образование, а вы работаете почтальоном на телеграфе. Ну представьте себе, вот я, врач, вдруг пошла бы работать санитаркой, на что это было бы похоже?

– А если бы вас не принимали на работу врачом, что бы вы тогда делали? – спросил я.

– Вы считаете, что вас уволили с вашей работы за то, что вы написали заявление?

– Да, я так считаю.

Она промолчала.

– Ну, а как у вас настроение сейчас, поганое, не так ли? – снова спросила она. Ей непременно хотелось, чтобы я сказал, что у меня плохое настроение. Я, разумеется, этого не сказал.

– Вы совершенно неприспособленный к жизни человек, – продолжала она, – а еще хотели уехать за границу. Если вы здесь устроиться не можете, там бы вы вообще погибли. Вы знаете, что такое капиталистическая действительность! Вы бы там не смогли жить.

– Очень может быть. Но чтобы сравнивать, нужно иметь возможность попробовать. А раз такой возможности у меня нет, нечего об этом и говорить.

– Как это так, бросить свою страну и уехать?! Вы понимаете, что это ненормально? Вы ненормальный человек.

– По-вашему, всякий, кто уезжает из своей страны ненормален? В таком случае вам придется признать ненормальным, например, Ленина. Ведь он уехал из России.

Она промолчала.

– Расскажите мне о своих взглядах.

– Говорить с вами об этом я считаю бессмысленным, – сказал я.

– Что вас привлекает за границей?

– Хотя бы уже одно то, что там человек может ехать куда ему угодно, и его за это не вызывают на допрос к психиатру.

Я посмотрел на нее с нескрываемой ненавистью. Она долго молча наблюдала за мной, потом сказала:

– Идите, и подождите там.

Я вышел и снова стал ждать в коридоре. Теперь мне было всё ясно. Всего лишь несколько недель назад меня вызывали на допрос в КГБ, где я отказался дать показания об «Инициативной группе по защите прав человека в СССР», членом которой я был и репрессии против которой начались сразу же после опубликования на Западе обращения в ООН. Заявление же о выезде из СССР я подал еще в 1964 году, долгое время власти пытались его просто игнорировать, когда же я стал заявлять о своем праве уехать всё громче и настойчивее, они меня начали преследовать как тунеядца, так как я не состоял на штатной государственной службе, а жил литературным трудом (делал переводы, писал небольшие рецензии и т. п., большего мне не позволяли). Но когда я устроился на работу почтальоном, эта возможность привлечь меня к суду как тунеядца отпала. Допрашивавшая меня женщина, разумеется, всё это знала и ее соболезнования по поводу моей неустроенности и ее недоумение были не чем иным, как чистейшим садизмом. Непосредственным поводом для этого вызова к психиатру было, конечно, не то мое давнее заявление, а наше недавнее обращение в ООН.

Я ждал в коридоре довольно долго. Наконец появился военком, он дал мне бланк анкеты и чистый лист бумаги и попросил заполнить анкету и написать автобиографию. Я написал и пошел к нему. В комнате кроме него находился молодой человек, присутствовавший при допросе (женщины уже не было), и председатель медкомиссии.

– Вот что, Юрий Владимирович, вы знаете хорошо итальянский язык. И французский тоже. Мы хотим послать вас в заграничную командировку, как переводчика куда-нибудь. Например, в Египет. Не возражаете?

Я усмехнулся.

– Ни в какую заграничную командировку меня не пустят.

– Не беспокойтесь, если военкомат попросит, то пустят.

– Действительно, вы – молодой парень, почему бы не проехаться, не посмотреть мир? – поддакнул председатель медкомиссии.

Оба они говорили фальшивыми голосами, как незадачливые дилетанты на любительской сцене, и мне стало стыдно, что я должен участвовать в такой дешевой комедии.

– Только нужно подъехать тут еще в одно место, показаться врачу, – сказал военком.

– Жаль только машины сейчас нет, – подал свою реплику председатель медкомиссии.

– Как нет? – вел свою партию военком. Он изобразил удивление так, как его изображают все плохие актеры. – Да возьмите мою и быстренько смотайтесь туда и обратно.

– Пойдем, – сказал молодой человек.

Мы вышли в вестибюль. Гардеробщик отказался выдать мне мое пальто:

– Велено не давать.

Но молодой человек сказал, что он меня сопровождает и распорядился выдать мне пальто. Мы вышли на улицу. У дверей стоял другой молодой человек с не менее характерной внешностью. Наверно, если бы я вздумал бежать, он схватил бы меня здесь. Они оба подвели меня к машине – зеленому военному газику – и, пропустив меня вперед, сели затем сами с двух сторон. Машина тронулась. Мы поехали по Люсиновской, выехали на Загородное шоссе и потом, когда остановились на минутку перед железными воротами, ожидая, пока их откроют, я успел прочесть рядом с воротами табличку: «Психиатрическая больница им. Кащенко».

Мы подъехали к приемному покою. Один из молодых людей провел меня внутрь и сразу же ушел. Двери захлопнулись за моей спиной, щелкнул замок.

– Садитесь сюда, – сказала мне черноглазая женщина в белом халате, указав на кресло с высокой спинкой. Я сел и за моей спиной сразу же выросли два дюжих санитара, выжидая, не прикажут ли меня хватать за руки. Я чувствовал на своей спине их взгляды – ощущение не из приятных.

Появилась другая женщина, видимо, подчинявшаяся первой: держалась она не с таким апломбом как первая. Она раскрыла толстую книгу и стала записывать туда сведения обо мне: фамилия, имя, отчество, год рождения, место работы и т. д.

– Просили вам выделить место получше, положить вас в хорошую палату, – сказала первая женщина.

– Я не собираюсь ложиться ни в хорошую палату, ни в плохую, – сказал я. – Мне военком сказал, что я должен просто подъехать на несколько минут показаться врачу.

– Военком не решает, сколько времени должно длиться обследование.

– А мое слово здесь что-нибудь значит?

– Нет. На вас выписана путевка районным психиатром. Вам придется здесь остаться.

– На какой срок?

– Не меньше чем на две недели.

– Но я не нуждаюсь ни в каком обследовании и не хочу ложиться в больницу. Какое вы имеете право держать меня здесь насильно?

– Вы подавали заявление о выезде за границу? – спросила она вместо ответа.

– Это не имеет никакого отношения к тому, о чем мы с вами говорим, и я не буду отвечать на этот вопрос.

Она посмотрела на меня с неприязнью и я понял, что, если бы даже от нее зависело выпустить меня отсюда или нет, она бы меня ни за что не выпустила.

– Кто полномочен распорядиться о том, чтобы меня отсюда выпустили? – спросил я.

– Старший врач.

– Я хочу говорить с ним.

– Для этого нужно пройти в отделение, а мы туда не пускаем в своей одежде. Вам нужно переодеться. (Это была слишком наивная уловка – достаточно накинуть сверху белый халат, чтобы пройти в любое отделение любой больницы).

– Юрий Владимирович, – мягко увещевала меня другая, – давайте лучше я запишу сначала все данные о вас.

Она говорила с терпеливой снисходительностью, так, как разговаривают с капризными детьми или с тяжело больными.

Она, видимо, искренне верила в то, что я болен. Я представил себе, сколько раз в день она, должно быть, наблюдает подобные сцены и как она, должно быть, привыкла видеть эти последние беспомощные судороги людей, не желающих расставаться со свободой.

Я попросил лист чистой бумаги и написал заявление на имя старшего врача. (Собственно, имени я так и не узнал, женщина сказала, что она его не помнит! Приемы типично кагебешные, хоть она и в белом халате. И чистой бумаги она мне тоже не дала: сунула клочок с какими-то зачеркнутыми пометками и кляксами). Я указал в заявлении, что меня обманом завезли в больницу и требовал, чтобы меня либо немедленно выпустили, либо ясно объявили по какому праву меня насильно задерживают.

– Пока не получу ответа, – сказал я, – я не разденусь и не пройду в больницу.

– Хорошо, отвезите его в отделение прямо так, в пальто, – сказала женщина санитарам.

Два санитара усадили меня в санитарный фургон и мы поехали по огромной территории больницы в 5-е буйное отделение. И здесь то же, едва я ступил в вестибюль, дверь за моей спиной захлопнулась на замок. Все двери здесь были на замке, у каждого санитара свой ключ.

Меня ввели в небольшой коридор, тускло освещенный двумя матовыми лампами – день был пасмурный и, если бы не эти лампы, то здесь было бы совсем темно. Три окна с левой стороны коридора выходили в маленький внутренний дворик, с двух сторон ограниченный зданиями, а с двух других обнесенный высоким сплошным забором из бетонных плит. На окнах решетки, выкрашенные белой краской. С правой стороны коридора две двери вели в две небольшие палаты, тесно уставленные койками. По обеим сторонам коридора вдоль стен тоже стояли кровати. В нос мне ударил тяжелый запах. Такого зловония мне не приходилось встречать еще ни в одной из больниц. Неужели мне придется дышать этим смрадом? – подумал я в отчаянии.

– Это что еще за новость? – спросил один из местных санитаров. – Что это вы его прямо одетым притащили?

– Отказался переодеваться, – ответил один из привезших меня санитаров.

Другие санитары собрались посмотреть на меня. Пришла молоденькая медсестра, посмотрела на меня и фыркнула:

– Господи, что у вас здесь происходит? Это что еще за номера?

Наконец, появился старший врач отделения, пожилой человек в очках с небольшими черными усиками.

– Вам придется остаться здесь, – сказал он. – Я не имею права вас выпустить. Раз вас сюда доставили, уже никто вас не может выпустить, пока не будет заключения врачей. Если вы будете сопротивляться, мы вынуждены будем прибегнуть к силе.

– Если я не ошибаюсь, – сказал я, – по закону вы принудительно помещать в больницу можете только буйных больных, представляющих опасность для окружающих?

– Ошибаетесь, – сказал он.

– И спокойных тоже?

Он кивнул.

– А если вы сочтете меня больным, вы также принудительно сможете держать меня здесь дальше и лечить?

– Да. Если мы найдем нужным проводить какое-нибудь лечение, мы будем проводить его принудительно.

– Сколько же мне придется пробыть здесь? – спросил я.

– Обследование продлится не меньше двух недель. Если вы будете хорошо себя вести, я переведу вас отсюда в более спокойную палату. Вечером сможете выходить в зал смотреть телевизор, опять-таки, если будете хорошо себя вести.

– Каким образом я могу сообщить домой родным о том, где я?

– Вы можете написать им письмо и отдать его дежурной сестре.

Мне не оставалось ничего другого как подчиниться. Я разделся, сдал часы, авторучку, деньги, паспорт. Надел больничную пижаму, утешая себя мыслью, что я всё же попал в Кащенко, а не в спецбольницу, куда обычно помещают политических и об ужасах которой я был наслышан.

Как та женщина, что строго допрашивала меня в военкомате, так и та, что говорила со мной в приемном покое, походили скорее на твердолобых чиновниц, рьяно исполняющих полученные приказания, чем на врачей. Этот мужчина, старший врач, был первым, кто внушил мне некоторое доверие.

Санитар показал мне мою койку в палате. В палату вела толстая железная дверь со смотровым окошком, в двери замок. Как я потом убедился, единственной здесь не запирающейся дверью была дверь, которая на воле как раз обычно запирается изнутри – дверь в уборную. И в ней тоже было смотровое окошко. Не было такого уголка, где бы больной мог уединиться. Каждый больной должен постоянно находиться в поле зрения санитаров – таков принцип этой больницы. Когда наступало время принятия пищи, санитары выводили всех больных из палаты в столовую, а пустую палату запирали. После обеда всех больных снова перемещали в палату, а двери столовой запирали.

Я вошел в палату. Небольшая комната была сплошь уставлена кроватями – не оставалось места даже для маленькой тумбочки. На окне решетка. Матовая лампа под потолком излучает тусклый желтый свет. Слева мою кровать отделяет от соседней узенький проход шириной в ладонь. Справа другая кровать придвинута вплотную к моей, на ней сидит молодой человек с тяжелой дегенеративной челюстью и, устремив взгляд куда-то вдаль, чертит в воздухе рукой какие-то непонятные знаки. Не придушил бы он меня сегодня ночью, мелькает у меня мысль. Я замечаю у него на груди и на руках наколки, какие обычно можно видеть у блатарей. На других койках лежат навзничь люди с неподвижными бледными лицами. Они спят каким-то нездоровым мертвецким сном.

Потом я увидел, что эти люди спят так почти весь день непрерывно, находясь под действием лекарств, а в остальное время вяло передвигаются, медленно говорят, с опозданием и как бы нехотя на всё реагируют. Воздух в палате был еще более тяжелым, и я вышел обратно в коридор, сел на скамейку у двери. Время тянулось медленно и тоскливо. За окном совсем стемнело. Я начинал терять чувство реальности. Мне начинало казаться, что всё это лишь кошмарный сон. В желтом свете плавали клубы дыма (больные курили прямо в палате). Вырастая из дыма ко мне медленно приближалась странная фигура в желтой пижаме с желтым мрачным лицом в глубоких морщинах. Лицо было неподвижно и на нем словно застыло выражение душевной муки. Густые, давно не чесаные волосы торчали во все стороны. Он остановился рядом со мной и устремил на меня неподвижный тяжелый взгляд.

Другой человек, с красной физиономией, подбегает ко мне и спрашивает:

– Ну как там, много еще свеклы осталось?

Я смотрю на него и ничего не отвечаю. Он обижен моим молчанием:

– Эх, сволочь ты, сволочь! Мало здесь без тебя тунеядцев, еще тебя к нам прислали!

Санитар отгоняет от меня обоих, садится рядом со мной на скамейку и спрашивает:

– О чем задумался?

– Думаю, скоро ли удастся отсюда выбраться.

– А ты как сюда попал?

Я рассказал. Он удивленно качает головой.

– Это что-то странное, – говорит он. – Недавно у нас тут лежал тоже один переводчик. Семь языков знал в совершенстве. Очень образованный человек был. Он написал письмо в ЦК с просьбой разрешить ему осуществить построение коммунизма в одном доме. Ну, его, конечно, к нам и привезли. Он убеждал, что сможет построить коммунизм уже сегодня в одном отдельном доме. Так вот кажется, действительно, бред сумасшедшего – коммунизм в одном доме. А вы бы послушали, как он об этом говорил, так он бы и вас убедил. Ей-Богу. Замечательно говорил!

– И долго его здесь держали?

– Месяца два, не то три.

Рядом на койке неподвижно сидит человек, сложив руки на коленях, и бессмысленно смотрит перед собой застывшим взглядом. У него неестественно вытянутая голова, как чар-джуйская дыня. К нему подходит санитар:

– Ложись!

Человек продолжает неподвижно сидеть и бессмысленно смотреть в одну точку.

– Ложись, говорю! – раздраженно повторяет санитар. Человек не реагирует. Санитар ударом в скулу укладывает его в постель. Человек некоторое время остается лежать неподвижно, потом поднимается как «ванька-встанька» и сидит в прежней позе.

На другой койке беспокойно ворочается изможденного вида человек и что-то бормочет. Он привязан к кровати двумя полотенцами за руки. Лежит он на клеенке, такой, какую кладут обычно в кроватку маленьким детям. Кальсоны его мокры.

Делая мне знаки украдкой от санитаров, меня отзывает в сторону пожилой мужчина с испитым измученным лицом и, глядя на меня лихорадочно блестящими глазами, заговорщически спрашивает:

– Ты знаешь, где мы находимся?

– В пятом отделении.

– Чего? Какое там пятое! Мы на Смоленской площади, на четырнадцатом этаже. Понял? Только тссс! Тихо!

– А ну, живо на место! – кричит на него санитар и пинками прогоняет его прочь.

Я вспоминаю, что единственный дом на Смоленской площади, в котором есть четырнадцатый этаж – это Министерство иностранных дел. Странная мысль! Это – типичная белая горячка на почве алкоголизма. Потом этих белогорячечников я увидел столько, что перестал им удивляться. Один, на вопрос как он сюда попал, отвечал: «Да представляешь, прихожу я домой, захожу к себе в комнату, смотрю – а там полно тигров!» Другой, ползая на четвереньках, ловил медвежонка. Третий отыскивал у себя в постели змей и швырял их на пол. Санитар спокойно наблюдал за ним, пока тот не начинал вытаскивать резинку из брюк – «змея заползла в штаны» – но на этом санитар всякий раз пресекал его деятельность.

Почти каждый день привозили кого-нибудь с белой горячкой. После больших праздников ежедневно привозят по несколько человек. Если вспомнить, что больница им. Кащенко обслуживает лишь один район Москвы и что в городе еще несколько таких больниц, то картина вырисовывается довольно мрачная.

Наконец, нас пригласили в столовую. На ужин молочная лапша. В мутного цвета жидкости, отдаленно напоминающей молоко, плавает на донышке несколько лапшинок. Я целый день ничего не ел и, чтобы хоть как-то утолить голод, съедаю почти весь хлеб, который лежит на столе и предназначается для четырех человек – благо соседи не возражают. Один из них даже дает мне два кусочка сахара.

Подоконник в столовой весь исцарапан и исписан. Надписи все одного содержания. «Домой хочу!» (Меня поразила эта эмоциональная инверсия: не «хочу домой», а «домой хочу!»). Рядом кто-то приписал: «Ия тоже!» Как видно, все здесь думают об одном. Но вот другая надпись, загадочно непонятная: «Дайте ХБ!» Смысл ее мне разъяснился позже.

Настает ночь. Я ложусь на свою койку. Прямо в глаза светит всё та же никогда не гаснущая матовая лампа. Чтобы спастись от нее, натягиваю на лицо одеяло. На соседней кровати пожилой мужчина, похожий на толстую старуху – есть в нем что-то дряблое, бабье – мечется во сне, громко стонет и что-то бормочет. Заснуть не удается. Вдруг сосед просыпается и громко восклицает:

– Секир башка!

– Секим башка значит: золотая голова, – неожиданно отзывается лежащий в другом конце палаты татарин.

После небольшой паузы мой сосед снова с горячим пафосом восклицает:

– Секир башка!

– Секим башка значит: золотая голова, – снова говорит татарин.

– Секир башка! – еще громче восклицает мой сосед. К нему подходит санитар.

– А ну замолчи сейчас же и спи!

– Не могу же я круглые сутки спать! Я уже выспался.

– Тогда лежи тихо и молчи, не мешай другим.

– Ая не мешаю.

– Замолчи, говорю!

– «Молчи, молчи». Чего молчать?

– Ты замолчишь или нет, сволочь?

Раздается звук пощечины.

– Чего дерешься? Я встать хочу.

– Лежи тихо!

Сосед протягивает руку и кладет ее мне на плечо.

– А ну, не лезь к нему! Убери руку!

Снова раздается пощечина.

– Я думал, ты человек, а ты – дерьмо, – говорит санитар. – Сейчас получишь укол сульфазина.

Угроза действует. Сосед замолкает. Я думаю, что теперь, наконец, смогу заснуть. Но не тут-то было. В углу на лавке усаживаются два санитара и начинают разговаривать в полный голос. Они громко смеются и курят, отравляя и без того вонючий воздух. Более всего меня удивило то, что санитары курят прямо в палате. Но потом я еще больше удивился, когда увидел, что многие санитары приходят дежурить в ночную смену (когда не бывает врачей) навеселе. Так что не будет ничего странного в том, если однажды кто-нибудь из санитаров придет сторожить белогорячечников сам с белой горячкой.

Я, наконец, не выдерживаю и прошу санитаров дать мне снотворное. Один из них нехотя идет к дежурной медсестре и через несколько минут возвращается с лекарством. Я выпиваю его. Вскоре приятная дремота сковывает меня и я засыпаю.

Утром я просыпаюсь оттого, что чувствую на себе чей-то взгляд. Я открываю глаза. Надо мной стоит смуглый черноволосый молодой человек (цыган, как я узнал после) и, глядя на меня, смеется. Спросонья я не могу понять, в чем дело. Молодой человек продолжает смотреть на меня и смеяться. Я смущаюсь, но всё еще не могу понять в чем дело. Осматриваю свое одеяло, постель – что он видит во мне смешного?

– А ну, перестань смеяться! Отойди от него! – говорит санитар.

Молодой человек послушно отходит от меня, но, отвернувшись к стене, продолжает смеяться. Потом я часто наблюдал, как на него ни с того, ни с сего находили приступы смеха.

После завтрака меня вызывают в кабинет врача. Там меня принимает тот самый старший врач отделения, с которым я объяснялся накануне. Как я уже узнал, его зовут Константин Максимович. Он делает вид, что мы видимся впервые (проверяет мою память), но я, разумеется, сразу же напоминаю ему о вчерашнем нашем разговоре. Мне кажется странным, что он старается добросовестно исполнять весь ритуал врачебного освидетельствования. Разве ему не ясно, почему меня привезли сюда? Он подробно расспрашивает меня, чем я болел, чем болели мои родные, где я работал и чем занимался в своей жизни, каков я в отношениях с людьми. Особенно выделяет вопрос о том, были ли у меня периоды душевной подавленности и бывали ли у меня мысли о самоубийстве. Потом стучит молоточком мне по коленкам, просит закрыть глаза и вытянуть руки с растопыренными пальцами и т. п. В заключение он спрашивает:

– Ну вот, скажите мне теперь, как вы думаете, почему вы попали к нам?

– Я думаю, и если вы не дадите мне другого убедительного объяснения, буду думать и впредь, что причины моего помещения в больницу чисто политического характера.

– Нет, вы ошибаетесь. Так не бывает.

– Мне известны многие случаи, когда людей помещали в психиатрические больницы за политические высказывания. Например, я близко знаком с генералом Григоренко, знаю его как человека вполне здорового, и всё же он больше года находился в психиатрической больнице за выступление против политики Хрущева.

– Мне неизвестно то, о чем вы говорите, – сказал Константин Максимович, – но думаю, что такого не может быть. Ведь решает вопрос не один врач, а целая комиссия. Не могут же все они работать на КГБ? (почему не могут? – подумал я – не только могут, но должны).

– Я не знаю, помещали ли кого-нибудь из политических к вам в Кащенко, но мне известно, что существуют специальные больницы, где подобран соответствующий персонал, – сказал я.

Константин Максимович с сомнением покачал головой.

– Вы забываете, что у врача есть еще и совесть.

– Видите ли, врачу в этих случаях очень легко успокоить свою совесть. Ведь человек, который вступает на путь единоборства с властью, вынужден вести такую трудную жизнь, он постоянно живет в таком напряжении, что это, разумеется, не может не сказаться как-то и на состоянии его психики.

– Наша задача как раз и состоит в том, чтобы определить, что же здесь причина, а что следствие. Ну, хорошо, на сегодня всё, – сказал Константин Максимович. – Я лично не нахожу в вас ничего ненормального. Но, вы понимаете, что решаю вопрос не я один. Вас посмотрят другие врачи. Покажем вас профессору и тогда решим. А пока идите.

Я сказал ему, что не спал почти всю ночь, потому что мне попался беспокойный сосед, и попросил его, если можно, перевести меня в другую палату. Он сказал, что сейчас же распорядится, чтобы меня перевели на спокойную половину, так как он уже убедился, что я человек вполне здравомыслящий. Мне хотелось верить, что он честный человек. Но, если даже он человек честный, думал я, он, наверно, дорожит своим местом и, конечно, сделает всё, что ему прикажут сверху.

Так называемая «спокойная половина», где находились менее тяжелые больные или больные, заканчивающие лечение, и куда меня перевели, состояла из точно такого же небольшого коридора с тремя окнами и примыкающими к нему двумя небольшими палатами, густо уставленными кроватями. Она соединялась с беспокойной половиной общей для них столовой. И здесь тоже кровати в коридоре вдоль стен, решетки на окнах. И тот же тяжелый вонючий воздух. И те же никогда не гаснущие матовые лампы, и двери на замках. А выздоравливающие больные, как я вскоре убедился, ничуть не тише беспокойных, а наоборот еще более шумливые. Но только здесь не санитары, а санитарки и поэтому зуботычины на этой половине не практикуются. Бедным санитаркам остается только чисто словесное воздействие, и приходится им нелегко. Больные, пользуясь своим положением «психов», которым всё простительно, без всякого смущения поносят женщин матом. «Пошла ты на х…» – слышится то и дело. Но санитарки не остаются в долгу и без стеснения отвечают тем же. За словом в карман не лезут.

Я стал знакомиться с окружающими людьми. Прежде всего мне бросилась в глаза экзотическая фигура негра с темной гривой вьющихся волос и необыкновенно красивыми, такими «нездешними» глазами, подернутыми томной поволокой, с отливающими синевой белками. Этот как здесь очутился? Я спросил, откуда он. Мне сказали, что из Сомали.

Сомали бывшая итальянская колония. Я подошел к нему и спросил по-итальянски:

– Простите, вы говорите по-итальянски?

– Да, говорю очень хорошо, – обрадованно сказал он. И мы стали беседовать по-итальянски. Мы проговорили с ним почти весь день, сидя на койке. Это было очень пикантно: попасть в Кащенко за то, что хотел уехать в Италию, и говорить здесь по-итальянски! Я расспрашивал его об Африке. Он охотно рассказывал. Его отец – владелец банановой плантации. Он приехал сюда три года назад учиться в сельскохозяйственной академии. Он не раз бывал в Риме, Венеции, Неаполе, Милане – объездил всю Италию, был во Франции, в Германии, в Польше. Он приехал из страны, где не употребляют спиртных напитков и не знают, что такое алкоголизм (Коран запрещает), и здесь за три года допился до белой горячки.

– Как относятся сейчас в Африке к Советскому Союзу? – спросил я.

– Чешские события оттолкнули от вас очень многих. По-моему, это была огромная ошибка вашего правительства, которая будет еще иметь серьезные последствия.

– Ну, а до этого как относились к нам? Ведь ваше правительство, если не ошибаюсь, занимает антизападную позицию?

– Да, антизападную, но и не просоветскую. Мы хотим быть самостоятельными и идти своим путем. Я видел очень многих африканцев, которые жили в Советском Союзе и учились здесь, но я не встречал ни одного такого, который говорил бы, что ему здесь понравилось и что он хотел бы для своей страны того же, что он увидел здесь.

– Ну, это интеллигенция, а как простой народ? Наверно, они верят, что здесь у нас рай?

Он отрицательно покачал головой.

– Мне помнится один смешной случай, – сказал он. – Как-то советский посол поехал на своей машине в окрестности столицы, сбился с дороги и застрял в песке. Вокруг машины собрались крестьяне. Они сразу узнали в нем русского. «Помогите мне выехать на дорогу», – попросил посол. «Хорошо, садитесь в машину, мы будем толкать». Посол сел за руль. Крестьяне сгрудились вокруг машины и стали кричать: «Вперед! Поможем другу! Мы всё делаем для наших друзей!» Но машина не двигалась с места. «Что ж вы не толкаете?» – спросил посол. «Как?! Мы помогаем вам изо всех сил! Мы всей душой с вами! Мы ваши самые верные друзья!» – кричали крестьяне, повторяя стандартные лозунги московского радио, вещающего на Африку. Посол знал сомалийский язык и всё понял. Он молча отправился пешком к ближайшему телефону. Вообще, русских у нас не любят. Те русские, которые приезжают к нам, как правило, люди очень несимпатичные. Они замкнуты, недоверчивы и неискренни. Ходят всегда группами по несколько человек, никогда не бывают в домах у сомалийцев. Почти все они не знают языков и говорят всегда через переводчика. К тому же, они очень жадны: закупают в магазинах массу вещей и при этом всегда долго торгуются… Скажите, синьор Юра, у вас если человек хочет поехать работать в Африку, например, к нам в Сомали, он легко может завербоваться?

Я усмехнулся.

– У нас власти сами решают кому и куда ехать, кого можно посылать, а кого нельзя. Человеку предлагают, и он, конечно, соглашается, потому что за это хорошо платят и можно привезти много заграничных вещей. Именно потому что власти решают, кому можно ехать, и сами подбирают людей, вы и видите у себя русских людей лишь одного определенного сорта.

Он удивился:

– Ая думал, все они просто сами приезжают к нам. А знаете, китайцы гораздо хитрее, чем вы. Они умнее ведут себя. Почти все приезжающие к нам китайцы говорят по-английски или по-французски, а некоторые даже по-сомалийски. Они ходят в гости к сомалийцам. Держатся очень приветливо и любезно.

– Вы можете свободно читать любые газеты? Можно, например, подписаться на «Таймс» или «Монд»? – спросил я.

– Конечно, мы можем читать любые газеты.

– И Би-би-си у вас не глушат?

Он засмеялся.

Привлеченные необычным звучанием чужой речи, вокруг нас собрались любопытные.

– Не люблю я этих черных, – сказал один из них, молодой парень, шофер (как я узнал потом). – Наш хлеб жрут паразиты.

– Я плачу за ваш хлеб, – отозвался Осман (так звали сомалийца).

– Чего там ты платишь! – оборвал его другой парень, рабочий, какого-то завода. – И учат тебя бесплатно. Место занимаешь. А вот я, попробуй поступи – черта с два!

– И за учение я плачу. Я за всё плачу, – пытался уверить их Осман.

– Ребята правду говорят, – вмешалась санитарка, – понаехало их столько, что все места позанимали в институтах. А наши вот ребята, такие как он, из-за них поступить не могут. Оставайся простым работягой. Он, конечно, учиться может: у него отец богач. А бедный человек не может к нам приехать. Вот он выучится и поедет эксплуатировать. Ты бы лучше часть денег отдал бедным, помог им. А то сам, небось, в роскошном доме живет, а бедняков змеи жалят. Я видела по телевизору, сколько крестьян погибает от змей, просто ужас! Потому что живут в хижинах. А вы хоть бы больницу им построили. Вам и дела до них нет, пусть их змеи едят!

– Вот ты скажи мне, ты, негр, женишься на русской? – спросил шофер, глядя на Османа с ненавистью.

– А почему бы нет?

– Врешь ты! Вы только гуляете с нашими девчонками. А потом бросаете.

– Верно, – поддакнул рабочий. – Знаешь, сколько ваших черных вешают в парке Горького? Каждую ночь какого-нибудь негра ловят с девчонкой и вешают.

– Чушь ты говоришь! – воскликнул Осман.

Все вокруг зашумели, заспорили. Большинство защищало молодых парней – шофера и рабочего.

Совсем молоденький паренек с живыми умными глазами и приятным лицом подошел ко мне знакомиться.

– Вы военный или штатский? – спросил он.

Я удивился такому вопросу.

– Штатский. А что?

– Я так спросил потому, что здесь половина военных, – сказал он. – Все солдатики-самоубийцы: вешаные, резаные. Кого здесь только нет! Вы увидите. Неплохая характеристика нашей армии, не так ли? – он засмеялся. – Я тоже солдат. Вешался. Успели снять вовремя. (Я потом говорил с некоторыми из этих солдат, молодыми ребятами лет по девятнадцать-двадцать. Почти все они симулировали самоубийство, то есть совершали заведомо неудачную попытку самоубийства, чтобы освободиться от армии. Впрочем, были и не самоубийцы: один, например, обстрелял из автомата свой собственный штаб, который его поставили охранять. Другой, когда его позвали на собрание, заявил: «Е…ал я ваш комсомол!» Все они сходились на том, что армия – это ужасно. Еще хуже, чем Кащенко: плохо приготовленная пища на искусственных жирах (ко второму году службы почти у всех больные желудки, у многих язвы), недостаточный сон, тяготы службы, а главное – непрерывная муштра и постоянное унижение человеческого достоинства со стороны всех вышестоящих).

Этот-то юноша и объяснил мне, что означает загадочная надпись на подоконнике: «Дайте ХБ!» ХБ – так называют солдаты свою форму (она из хлопчатобумажной ткани). В ней они поступают сюда и в ней же, комиссованные, выходят отсюда и едут домой. Так что «дайте хб!» – значит: «Дайте свободу!»

Узнав, что я литератор, юноша (его звали Ян) очень обрадовался. Он поступал на филологический факультет, но не прошел и попал в армию. Мы потом подолгу говорили с ним о литературе. Я читал ему наизусть стихи Цветаевой, о которой он только слышал, Пастернака, которого он знал плохо, и Мандельштама, который был ему вообще неизвестен. Он же, в свою очередь, читал мне стихи Евтушенко и Вознесенского, а я доказывал ему, что всё это дешевка. В конце концов, кажется, мне удалось его убедить.

Я расспрашивал Яна (я не буду называть ничьих фамилий, так как не хочу повредить этим людям) неужели ему не было страшно вешаться.

– Нисколько. В том-то и весь ужас, что это так легко сделать, – сказал он. – Самое страшное, что это совсем не страшно. Смерть кажется желанным избавлением, а жизнь – отвратительной и невыносимой.

– Я всегда думал, – сказал я, – что человек, кончающий самоубийством, должен обладать большой силой воли. Ведь побороть страх смерти – это нелегко.

– Нет, это совсем не так. Смерть не страшна, когда жизнь невыносима.

– У меня тоже бывали очень тяжелые моменты в жизни, когда я не видел для себя впереди никакого выхода, – возразил я, – когда жизнь казалась просто ненужным бременем, и всё же даже в эти моменты смерть казалась мне страшной.

– Это наверно потому, что вы нормальный человек, – сказал Ян, – а ведь я все-таки закрученный. («Закрученный» на кащенском жаргоне означает помешанный).

Ко мне подошла старшая медсестра:

– А, новенький! Ну, идите сюда, давайте знакомиться. Вы как к нам попали?

– Я хотел уехать за границу.

– Ааа, ну ничего, полежите у нас, вас вылечат, – сказало она успокаивающе. Я посмотрел на нее с удивлением.

Вылечат от желания поехать за границу? Кто же из нас двоих сумасшедший: я или она? Нездоровым ли считать человека, который хочет поехать в страну, которая его интересует, или же нездорова обстановка в стране, где такое желание считается преступным?

Через день меня снова вызвали во врачебный кабинет. Там были все врачи отделения, человек пять или шесть, но говорил со мной некий упитанный и лощеный молодой человек – по виду молодой преуспевающий карьерист какого-нибудь привилегированного заведения (таких можно видеть в МИД’е, в Академии внешней торговли, в Министерстве культуры и т. п.) Как я узнал потом, это был ассистент профессора Морозова. Он попросил меня подробно рассказать, каким образом я попал к ним в больницу. Я рассказал.

– Но кто же была эта женщина, которая допрашивала вас в военкомате, не из КГБ ли она? – спросил он с деланным сочувствием и заговорщически переглянулся с другими врачами.

Неужели он считает меня таким дурачком? – подумал я и ответил:

– Мне не сказали, кто она такая, и мне об этом ничего не известно.

– Ах, ну да, конечно, – спохватился он, словно случайно, по ошибке задал мне такой нелепый вопрос.

Впоследствии я имел возможность убедиться, что многие больные считают себя преследуемыми со стороны КГБ, утверждают, что их помещение в психбольницу – дело рук КГБ. Там, где в их памяти оказываются провалы и они не могут найти логической связи между предшествовавшим и последующим, находится простое объяснение: козни КГБ. (Например, один инженер объяснял вмешательством КГБ тот факт, что, когда он, находясь в командировке в другом городе, почувствовал себя плохо, и какие-то незнакомые люди посадили его в первый попавшийся поезд, в Москве на вокзале его встречала жена, непонятным образом узнавшая о его приезде, а его записная книжка, которую, как он точно помнил, он оставил в номере гостиницы на столе, оказалась почему-то у жены. Другой больной, графоман и шизофреник, рассказывал мне, что КГБ не только не допускал печатания его стихов, которыми он непрерывно наводнял редакции, но и установил за ним такую слежку, что даже когда он, например, опускал монету в телефон-автомат и монета проскакивала мимо копилки и выпадала обратно, то в трубке раздавался нормальный гудок – это КГБ хотел проверить: воспользуется он этим, чтобы позвонить таким недозволенным способом или не воспользуется. Разумеется, КГБ ко всем этим историям совсем не причастен, но любопытно мнение об этой организации, которое живет в умах.)

Но вернусь к разговору с ассистентом профессора.

– Скажите, пожалуйста, – спросил он, – а вы, прежде чем подать ваше заявление о выезде, справлялись о том, какие существуют законы на этот счет?

– Да, я специально интересовался этим. Советские законы обходят этот вопрос молчанием. Они не говорят ни да, ни нет. Зато в подписанной советским правительством Декларации прав человека ясно говорится, что каждый человек имеет право уехать из своей страны и изменить подданство.

– Вы, наверно, очень остро переживаете несправедливость?

– Да, я не выношу несправедливости. Так же как и неволи, – я показал на решетку.

– К сожалению, мы ничем не можем облегчить вашу участь. Вам придется пробыть здесь по крайней мере месяц. Потому что ваш случай очень сложный и вас будет смотреть сам профессор.

Сложность моего случая, видимо, состоит в том, подумал я, что во мне пока что не находят ничего ненормального, а найти требуется.

– Официально считается, что вы находитесь у нас на военной экспертизе, – прибавил ассистент, – и времени на такое обследование дается месяц.

– Когда же меня будет смотреть профессор? – спросил я.

– В самый ближайший из его смотровых дней. Обычно он приходит в это отделение по вторникам.

У меня стали брать всевозможные анализы: анализ крови, мочи, кровь из вены и т. д. Прошло несколько дней и меня вдруг снова позвали в процедурную и стали брать кровь на анализ.

– У меня ведь уже брали кровь, – сказал я.

– Это для другого анализа, – ответила сестра.

Я украдкой заглянул в бумажку, на которой она писала мою фамилию, там значилось: анализ крови на сахар. Я стал расспрашивать больных, брали ли у них анализ крови на сахар. Оказалось, что ни у кого не брали. Тогда я подошел к другой сестре и стал выпытывать у нее, для чего берут анализ крови на сахар. Она сказала, что обычно анализ крови на сахар берут у них тогда, когда собираются колоть инсулин.

Я уже заглядывал в инсулиновую палату и видел, что это такое. Один бьется в судорогах с закатившимися глазами. Он привязан к кровати за ноги и за плечи, но тело его всё равно судорожно изгибается, и два санитара садятся на него верхом, придерживают ему язык щипчиками. Другой, тоже привязанный к кровати, смотрит вокруг безумно вытаращенными глазами и всё время кричит. «Ну, падлюки, гады, что же вы со мной делаете, а?! Совсем убить меня хотите, да? Ну ладно, ладно… Дура, ты, дура! (Это, глядя на стоящую рядом молоденькую сестру.) Я такую как ты е…ал. И вот такую тоже. Я многих баб е…ал!..Пустите меня сейчас же, б…ди!.. Кто из вас читал Руставели? Никто! Я один читал Руставели!» Неожиданно он начинает петь. Я спрашиваю у сестры, понимает ли он, что с ним происходит, и отдает ли себе отчет в том, что он говорит. Нет, всё это бессознательно, отвечает она. А между тем, он видит окружающих его людей и даже отвечает на вопросы.

Какое странное состояние сознания! И какая возможность, при желании, вытащить из человека всё, что таится у него в душе. Я потом, когда он приходил в сознание, расспрашивал этого больного: помнит ли он хоть что-нибудь из того, что он только что кричал или о чем его спрашивали? Он говорил, что ничего не помнит. Уколов инсулина делают более сорока, по одному уколу в день. И каждый день судороги, каждый день вопли. Я стал припоминать всё, что я слышал раньше о шоковой терапии: бывают смертельные случаи, (человек не выходит из шока), бывает, что человек остается слабоумным (не знаю, насколько верны эти сведения). Неужели мне придется пройти и через это? Страх холодом прошел у меня по спине. Я начал нервно ходить по коридору, как пойманный зверь в клетке.

Снаружи постучали по водосточной трубе. Пришли мои друзья, Петр Якир и Юлий Ким. – Они стояли под окном. Им удалось, наконец, узнать, где я. Свидания здесь разрешаются лишь раз в неделю: по воскресеньям с 11 до 13 часов.

Я взобрался на подоконник, открыл форточку и сквозь решетку прокричал друзьям самое необходимое. Упомянул, конечно, и о возможности уколов инсулина. Они заверили меня, что немедленно начнут действовать. Потом я узнал, что в тот же день кто-то из них встретился со знакомыми иностранными журналистами. Мой случай получил огласку. Если не ошибаюсь, о нем стало известно также генеральному секретарю Европейского объединения писателей Джанкарло Вигорелли, с которым я виделся однажды здесь в Москве.

Через несколько дней весь медперсонал вдруг переполошился – в отделение пришел главный врач больницы. Он быстро прошел по коридору, бросив общее «здравствуйте, товарищи», заглянул в процедурную и скрылся во врачебном кабинете. Через несколько минут туда позвали меня. Главный врач спросил меня, как я себя здесь чувствую. Был очень любезен и заботлив. Когда я вышел из кабинета, удивленные санитарки стали осаждать меня вопросами: почему меня вызывали и зачем. Что же я за важная птица такая, если мною персонально занимается сам главный врач больницы! Но я не хотел откровенничать с ними: все они были простые и добрые женщины, но в их обязанности входило давать отчет о том, как ведет себя больной и что он говорит.

Прошел вторник, но профессор не пришел смотреть меня. Медленно тянулись дни один за другим, а профессор всё не появлялся. Неподвижная жизнь в небольшом запертом помещении и отсутствие свежего воздуха (за всё время, что я находился в больнице, санитары выводили нас погулять во внутренний огороженный дворик всего четыре раза) действовали расслабляюще. Непрерывный шум: больные всё время громко разговаривали, кричали, гремели костяшками домино, иногда дрались между собой – не давал ни минуты покоя. Самые беспокойные из больных не переставали шуметь часов до одиннадцати-двенадцати ночи, и в пять-шесть утра начинали шуметь снова.

Всю ночь горевшие лампы тоже мешали заснуть. Мне удавалось поспать всего часов пять-шесть. Я чувствовал, что слабею с каждым днем. Ноги подкашивались от слабости. Сказывалось, конечно, еще и то, что я жил в постоянной тревоге, ожидая всё новых неприятностей (вроде инсулина) и совершенно не зная, что меня ждет в будущем.

Как-то вечером санитарка натирала паркет в коридоре и во врачебном кабинете. Я вызвался ей помочь. Я зашел в кабинет и, растирая пол щеткой, стал внимательно осматривать всё вокруг, надеясь подсмотреть что-нибудь для меня интересное. Но все бумаги были спрятаны в столы и заперты на ключ. На стене над умывальником висело большое зеркало. Я заглянул в него и впервые за много дней увидел, как я выгляжу: осунувшееся, пожелтевшее лицо, обросшее густой щетиной. Типичный вид узника.

– Как у нас здесь душно и тесно, – пожаловался я как-то одной из санитарок.

– Эх, милок, это разве душно! Ты бы побыл вон там, – она показала на второй этаж, где помещались хронические больные, – тогда бы говорил. Палату, вот эту, там в семь утра запирают на весь день и все больные по коридору так и ходют стопочками. Потому что сесть негде. А народу там столько, что на ночь в столовой ставят тридцать раскладушек, и во всех проходах тоже – в коридоре, вот здесь и в палатах. А днем они вот прямо стопочками так и ходют по коридору, так и ходют.

Я представил себе эту фантастическую картину: по коридору, который всего метров пятнадцать длины и три ширины, целый день прохаживаются несколько десятков человек «стопочками»!

Вечером, после ужина, правда, отпирали дверь в зал – довольно большую комнату с четырьмя столами, за которыми больные играли в шашки, в домино или в шахматы. Я всегда первым устремлялся сюда, чтобы глотнуть хоть немного относительно свежего воздуха: целый день здесь почти никого не бывало, лишь врачи вызывали сюда по одному своих подопечных больных для бесед. Но минут через двадцать воздух в зале перемешивался с вонючим воздухом, идущим из коридора и палат, к тому же сюда сразу сбегались больные, и дышать здесь становилось так же трудно, как и в палате.

Телевизор, о котором упомянул в первый день Константин Максимович, находился в ремонте. Его заменяло другое развлечение: санитары извлекали из шкафа допотопный патефон и стопку старых заезжанных пластинок. Одна пластинка была особенно интересна: воронежский хор исполнял бравурно патриотическую песню сороковых годов, и удивительным было то, что иголку всякий раз заедало на слове Сталин. Если мембрану не подтолкнуть рукой, то пластинка продолжала до бесконечности крутиться на одном месте и хор гремел: Сталинсталинсталинсталинсталинсталинсталин… Эта пластинка служила источником своеобразного развлечения. Больные приглашали кого-нибудь из санитарок «послушать музыку» и заводили эту пластинку. Санитарка, послушав некоторое время это удручающе монотонное славословие мертвого вождя, наконец, не выдерживала и просила передвинуть иголку.

– А-а-а! Нервы не выдержали! – ликовали больные. – Ее тоже лечить надо. В палату ее, к больным. Снимайте с нее халат!

Когда телевизор принесли, наконец, после ремонта, все больные жадно сгрудились вокруг него, как изголодавшиеся по вестям с земли люди, заброшенные на какой-нибудь необитаемый остров. Это был старый телевизор с крохотным экраном. Он поработал минут двадцать и умолк. Его попробовали починить своими силами. Он заработал, но работал плохо: изображение мутнело, искажалось, исчезало совсем, потом появлялось испещренное полосами и т. д.

Ян сказал мне, что здесь, среди нас, есть еще один литератор – Женя с телестудии. Он познакомил меня с ним. Женя повздорил в ресторане с каким-то человеком и обругал его нецензурными словами. Человек оказался следователем прокуратуры и решил возбудить против Жени уголовное дело. Боясь, как бы дело это не кончилось для него очень плохо, Женя воспользовался тем, что однажды лежал уже в психиатрической больнице и сам пришел в Кащенко. Это был высокий молодой человек крепкого телосложения, с веселыми голубыми глазами и рыжей бородой. Бороду он отрастил уже здесь, в больнице, отказываясь бриться. Мудрость этого решения я постиг позже, когда через неделю пришла парикмахерша брить нас. Она должна была быстро побрить здесь около ста человек и успеть еще в другое отделение. Когда она поспешными размашистыми движениями стала тупой безопасной бритвой снимать с моих щек недельную щетину, мне показалось, что вместе с щетиной она снимает и всю кожу.

Женя обычно с благодушной улыбкой, лениво, вразвалочку, этаким увальнем, прохаживался по коридору и, казалось, чувствовал себя вполне уютно за решетками Кащенко.

– Юра, вы меня удивляете, – говорил он, развалясь на своей койке и выкуривая одну сигарету за другой. – Мне дико видеть человека, который имеет убеждения и придерживается каких-то принципов. В наше время, когда всё так меняется… – он взглянул мне в лицо и расхохотался. – Вижу, вижу, о чем вы думаете: «Вот типичный представитель советской интеллигенции. Циничная продажная сволочь». Так ведь? Ха-ха-ха!.. Нет, серьезно, о каких принципах может идти речь, когда приходится рвать кусок друг у друга из глотки? Ведь что такое современный автор? Вы видели этих современных авторов? У них вид боксеров. Если вы его не пустите в эфир или не напечатаете, так он вам морду набьет. А вы, должен вам сказать, ведете себя совершенно неправильно. Нужно писать то, чего требует рынок. Конечно, приятнее писать то, что думаешь. Я понимаю. Ну, а если нельзя, почему бы не заняться просто литературным ремеслом. Ведь литература, сам литературный процесс – это, в конце концов, преодоление неких чисто технических трудностей. Вы знаете, как адски трудно писать интересно о том, что тебе не интересно. Сколько я на это потратил сил!.. А вы просто даете им топтать себя. Когда я услышал, что вы разносите телеграммы на почте, я чуть не заплакал. Честное слово! Ну вот хотите, я переделаю любой ваш рассказ так, что он пойдет? Я выверну его наизнанку, там, где черное, сделаю белое, мрачное станет веселым, конец сделаю началом, и он пойдет. Ей Богу! Не верите?..

– Вы думаете, что вы нормальный человек? Юра, вы заблуждаетесь, – говорил он в другой раз. – Все мы здесь ненормальные. Нормальных людей вообще не существует. Нормальный человек – это абстракция. Вот увидите, они найдут у вас тут тысячу болезней.

А когда я удивлялся тому, как легко и спокойно переносит он жизнь в Кащенко, он мне говорил:

– Чем развитее человек, чем он умнее, тем больше он понимает, что разница между свободой и несвободой в высшей степени относительна.

Но я не мог с ним согласиться. Я очень тяжело переносил неволю. И пребывание в Кащенко только укрепило мое давнее убеждение, что неволя – это худшее из зол, неволя – это самое худшее, что может случиться с человеком, неволя хуже нужды и лишений, хуже болезни, хуже любого несчастья.

В один из долгих кащенских вечеров Женя рассказал мне очень забавную историю о том, как американцы снимали в сотрудничестве с нашим телевидением документальный фильм «По Волге». Сотрудничество состояло в том, что наши изо всех сил старались помешать американцам снять что-нибудь неприглядное и для нас нежелательное. Американцы же со своей стороны старались изо всех сил обмануть своих советских сотрудников и снять именно что-нибудь «нежелательное». Разумеется, победа осталась за американцами, потому что нежелательного вокруг было столько, что стоило нацелить объектив наугад в любую точку, как получался нежелательный кадр. В окончательный вариант фильма вошел даже такой уникальный кадр: на экране показывается ссора на базаре, как вдруг объектив перекрывает чья-то пятерня. Голос диктора говорит: «А это рука нашего советского сотрудника, помогающего нам в нашей работе».

Был в 5-ом отделении и еще один представитель художественного мира – Володя, наркоман. «Художник с Мосфильма, а жена из бардака», – как он сам рекомендовался. «Привел мне раз приятель б…дь, я по пьянке и женился». Собирая вокруг себя слушателей, Володя с увлечением рассказывал о том, какими способами он любил свою жену-б…дь. Некоторые из этих способов он даже наглядно демонстрировал, производя соответствующие телодвижения и беря себе моделью кого-нибудь из слушателей. Таких способов, как он утверждал, они с женой практиковали около пятидесяти. Вот как выгодно иметь жену-б…дь, заключал он.

Володя всегда находился в непрестанном движении. Этот человек жил в темпе Allegro vivace. Он непрерывно двигался, говорил без умолку, при этом разговаривая с одним человеком, он успевал в то же время вставлять реплики в чей-нибудь чужой разговор, принимался за какое-нибудь дело и тут же бросал его, хватался за другое. Когда спал этот человек и спал ли он вообще, я не знаю. Поздно вечером, засыпая, я слышал его голос, а на рассвете меня будило шарканье, раздававшееся у меня под самым ухом – это Володя натирал щеткой паркет в коридоре (моя кровать была в коридоре). Санитарки благоразумно решали: чем пропадать зря такой неиссякаемой энергии, лучше использовать ее производительно, и давали ему щетку.

С Мосфильма же был и Лева Н. Странная мысль засела у него в голове. Ему казалось, что его матерью, в молодости, овладел Сталин, и что он, Лева, не кто иной, как сын самого Иосифа Сталина.

Как-то я бродил в задумчивости по коридору, и при каждом повороте сталкивался с молодым человеком, который так же, как я, прохаживался из конца в конец – коридор, уставленный кроватями, был слишком узок, чтобы в нем могли разойтись двое, и мы на поворотах чуть не стукались лбами. В отличие от меня молодой человек был, видимо, в веселом расположении духа и беспечно напевал что-то. Я прислушался и с удивлением услышал, что он веселым голосом пел: «… горе горькое по свету шлялося и на нас невзначай набрело». Я заговорил с ним. Он работал разметчиком на заводе «Красный пролетарий». Его привезли в Кащенко прямо с завода, где он, в цеху, стал призывать людей верить в Бога.

– А давно ли вы сами верите в Бога? – спросил я.

– Да в общем, с детства. Меня мать в детстве всегда водила в церковь. Но как-то особенно сильно я почувствовал, что Бог есть, после смерти матери. Не знаю почему, но появилось у меня такое чувство. А тут, понимаете, пошел я в Донской монастырь. Мне говорили, что там есть чудотворное распятие Христа. Я расспросил старушек, где оно. Они мне показали. Подошел я к распятию и стал молиться. Я просил Бога, чтоб он дал мне голос. Петь хотелось. А потом, ночью – я еще не спал, а так лежал и дремал – вдруг почувствовал его рядом, Бога. Видеть я его не видел, но чувствовал и слышал его голос. Он мне сказал, что даст мне голос и чтоб я пошел с этим голосом по Руси петь и просить милостыню. Нет, побираться я не буду, сказал я ему. Это стыдно. Утром я встал и чувствую вдруг, что голос у меня появился. Дал он мне голос, да какой замечательный голос! Я запел, и теща похвалила меня. Сказала, что очень хорошо пою. Я шел на завод и всем людям, встречным говорил: «Бог есть! Верите вы в это или не верите, а он есть». Пришел я на завод и стал петь в цеху. Ах, как я пел! Даже слезы у меня по щекам текли. А потом стал говорить всем: «Люди, верьте мне, Бог есть!» Ну, они взяли меня и привезли сюда. На следующий день голос у меня пропал. Только один день и был. Но какой голос!.. А теперь врач говорит мне: пока не перестанешь верить в Бога, не выйдешь отсюда. А я никогда не перестану. Я верю в него и всегда буду верить.

– Ну, так обманите врача, чтобы выйти отсюда, – сказал я ему. – Скажите, что перестали верить.

– Ну нет, этого говорить я не стану. Зачем? Я верю и всё…

Перед сном он обычно крестился и шептал молитву, глядя в окно на далекую звезду. Соседи замечали это и смеялись над ним.

Другой молодой человек, тоже рабочий, рассказал мне, что, придя домой с работы, он вечером почувствовал сильную головную боль. Он лег и заснул каким-то тяжелым нездоровым сном. Утром он проснулся с таким ощущением как будто, пока он спал, прошло много много лет, как будто он прожил уже целую жизнь, и всё уже испытано, всё познано. И всё уже не нужно. Всё казалось ему пустым, тщетным и неинтересным. Он чувствовал недомогание и пошел в поликлинику. Попросил бюллетень. Бюллетень ему не давали. Тогда он стал требовать. Его привезли сюда…

– Юра, а вам не кажется, что вы ждете профессора, как те двое у Беккета ждали Годо? – сказал мне однажды Женя. – Вы тоже можете написать пьесу: «В ожидании профессора». Нет, серьезно, ваш профессор, по-моему, такая же мифическая фигура как Годо, который никогда не приходит. Вы будете его ждать, а между тем, в вашей истории болезни появится новая запись: «ждет профессора». Симптом болезни: всё ждет какого-то профессора.

Мы оба расхохотались. Проходившая мимо сестра покосилась на нас – «психи веселятся».

Теперь каждое утро, встречаясь со мной, Женя, смеясь, спрашивал:

– Ну как, Годо не пришел еще? Всё ждете? Ну ждите, ждите.

Но Годо всё же пришел. Однажды утром меня вызвали к врачу. Сопровождавшая меня санитарка сказала, что пришел профессор Морозов.

В кабинете собрались все врачи отделения. Они сидели полукругом, все в белых халатах, только один Морозов был без халата – больничные правила писаны лишь для простых смертных. На нем был дорогой костюм. Он сидел на стуле у стены, положив ногу на ногу, и, откинувшись на спинку, устало проводил рукой по глазам с видом человека, который давно всё понял и которому всё ужасно надоело. Он пригласил меня сесть и задал мне сначала несколько ничего не значащих вопросов: где и с кем я живу и т. п. Потом он спросил:

– Скажите, когда вы подавали ваше заявление, представляли ли вы себе как-нибудь реально, куда бы вы поехали и как бы вы жили за границей?

– Да, конечно. У меня есть друзья в Италии. Они помогли бы мне первое время устроиться, – сказал я.

– А чем бы вы жили?

– Переводами и публикацией своих работ, которые мне не удается печатать в Советском Союзе.

– Что это за работы?

– Например, меня интересуют современные течения в искусстве, о которых у нас можно писать лишь в ругательных тонах. Недавно я написал исследование о Микельанджело Антониони. Редактора нашли его интересным, но несмотря на это, оно не было напечатано по идеологическим соображениям.

– Вы, должно быть, очень серьезно относитесь к своему делу? – спросил профессор.

– Да. Иначе моя жизнь была бы просто лишена всякого смысла.

– Ну, а переводы вам удавалось печатать здесь?

Я перечислил свои переводы с итальянского, опубликованные в советских издательствах.

Профессор помолчал, устало закрыв глаза. Потом попросил меня рассказать, какие ответы получал я на свои заявления о выезде и куда меня вызывали.

– Скажите, а сейчас как вы относитесь к этому вашему поступку? – спросил он.

Я понял, какой ответ ему нужен, и сказал:

– Если бы можно было начать всё сначала, я бы не стал так поступать. Это было бессмысленно.

– И давно вы пришли к такому выводу?

– После того, как прошел через все эти инстанции в МВД.

– Значит, сейчас вы уже не думаете над тем как уехать?

– Нет. Это нереально.

– Правильно. И не надо думать.

До чего же хорошо это придумано – отправлять таких людей, как я, в психбольницу, а не в тюрьму. Следователю и прокурору в таких случаях как мой просто не за что зацепиться: ведь все законы на моей стороне, и я добиваюсь только того, что формально гарантировано мне законом. Врач же вовсе не обязан обращаться к законам, он апеллирует к здравому житейскому смыслу и с этой точки зрения расценивает мое поведение, а здравый житейский смысл, как известно, выражается поговоркой: «Дурак ищет правды, а умный покоя». Но тем самым создается довольно парадоксальная ситуация: человека за то, что он добивается свободы (в моем случае свободы выезда) отправляют к психиатру, и тот, исходя из явно антисоветской предпосылки, а именно: что свободы у нас нет и добиваться ее это безумие – наказывает этого человека как антисоветчика. Тут есть над чем поразмыслить.

Профессор стал спрашивать меня о моих склонностях, привычках, о моем отношении к людям. Из моих ответов у него, видимо, складывалось впечатление обо мне, как о натуре созерцательной и самоуглубленной. Он задумался, снова устало закрыл глаза, потом, после долгой паузы, спросил:

– Скажите, ведь вы, насколько я понимаю, по характеру своему не борец, как же вы решились на такой шаг?

– На этот вопрос не так просто ответить, – сказал я. – Дело в том, что в житейских ситуациях, в быту, я, действительно, человек скорее пассивный. Но когда речь заходит о моих коренных убеждениях, здесь я совершенно непреклонен и готов идти на любые жертвы.

– На любые жертвы? – спросил профессор, оживившись, и внимательно посмотрел на меня. Он, видимо, придавал особое значение этому моему ответу и хотел услышать его еще раз.

– На любые жертвы, – повторил я твердо.

– Ну что ж, у меня больше нет вопросов. Вы можете идти, – сказал он.

На следующий день я подошел к Константину Максимовичу, когда он делал обход, и спросил:

– Скажите, обследование, ради которого я нахожусь здесь, теперь кажется закончено. Могу я узнать решение комиссии?

– В общем, в двух словах я могу вам об этом сказать. Профессор объяснил ваши поступки свойствами вашего характера и некоторой склонностью к сверхценным идеям. Иными словами, есть некоторые вещи в жизни, которые вы ставите превыше всего, а это мешает вам иногда правильно оценивать обстановку. Сейчас, перед праздником, мы никого не выписываем из больницы (речь шла о празднике 7 ноября и я знал, что перед этим праздником революции всех подозрительных, всех, кто мог устроить контрдемонстрацию и тем нарушить «единодушное ликование трудящихся», обычно запирали на несколько дней в КПЗ или в психушки). Но сразу же после праздника, вы сможете пойти домой. А пока, мы будем давать вам галл опери дол небольшими дозами.

Я подумал: если я принадлежу к категории людей, которые определенные духовные ценности ставят выше любых материальных благ и готовы идти за свои идеи на любые жертвы, то каким образом меня излечит от этого галлоперидол? Но тяжесть свалилась с моей души. Мне не приписали того, что обычно приписывают политическим и чего я опасался – вялотекущую шизофрению. Через несколько дней я буду свободен!

Но вот миновал праздник. Прошел день, другой, третий, четвертый… Других больных выписывали и они уходили домой. А меня и не думали выпускать. Я начинал подозревать, что от меня что-то скрывают.

Между тем, три раза в день мне стали давать галлоперидол в таблетках. Я знал, что это лекарство имеет очень вредные побочные действия, кажется, разрушает печень. Я не имел ни малейшего желания начинять свой организм подобной дрянью и, когда медсестра давала мне таблетку, я клал ее в рот и засовывал незаметно под язык, после чего «запивал» водой. Сестра, убедившись, что я выпил лекарство, уходила, а я выплевывал его. А что бы я делал, если б мне назначили уколы?

Снова потянулись тоскливые, бесконечно длинные кащенские дни. Появлялись новые больные. Как-то рано утром, часов в пять или шесть, меня разбудило громкое пение – кто-то, нещадно фальшивя, срывающимся голосом пел Интернационал. Это был новый больной, студент Дима. С этого дня каждое утро начиналось пением Интернационала. На Диму кричали, прогоняли его прочь, и тогда он уходил в уборную, и оттуда доносились приглушенные звуки пролетарского гимна. Днем Дима сидел где-нибудь в углу и долго, с большим вниманием читал какую-то вырезку из газеты. Я однажды заглянул ему через плечо и прочел заглавие статьи: «Кризис современного капитализма».

В другой раз меня разбудил чей-то незнакомый голос: человек громко говорил кому-то, стоя рядом с моей кроватью:

– …ну, так значит договорились. Встретимся в крематории. Как только выпишешься, сразу приходи в крематорий.

– Вы что это? Нашли место для свидания! – сказала санитарка.

– Да я там работаю, в крематории.

Вот, в нашей коллекции прибавился теперь еще и гробовщик, подумал я, и открыл глаза, чтобы взглянуть на представителя столь экзотической профессии. Это был невысокий человечек, на голове его топорщился вихор, как-то по-мальчишески несолидно. Представитель столь мрачной профессии оказался большим весельчаком и балагуром. Он болтал без умолку обо всем на свете. И изрекал обо всем очень авторитетным тоном несусветную чушь.

– …нет, Крупская я не знаю, где похоронена, – раздавался его голос. – У них с Лениным не было детей. Вообще у всех великих мыслителей не было детей. У Ленина не было детей, у Наполеона не было, у Гитлера не было… – он хотел назвать еще кого-нибудь, но его сведения о «великих мыслителях», видимо, этим исчерпывались.

– Вы уверены, что у Наполеона не было детей? – спросил я.

– А что, разве не так? – он испуганно посмотрел на меня и поспешил перевести разговор на другую тему. Через минуту он всё тем же авторитетным тоном рассуждал о трудностях освоения космоса.

Я собирался познакомиться еще с одним недавно поступившим больным, который казался мне человеком симпатичным и неглупым. Как вдруг он сам подошел ко мне. Он счастливо улыбался и ему, видно, хотелось с кем-то поделиться своей радостью.

– Сегодня выписываюсь, – сказал он мне.

– Как? Ведь вас совсем недавно привезли сюда. Сколько вы здесь пробыли?

– Неделю.

– И уже выпускают? Такого случая тут, по-моему, еще не было.

– Дело в том, что я вообще оказался здесь совсем случайно. Напился я после получки. Пятнадцать рублей пропил. Но пятьдесят еще оставалось. Ну, и вместе с другими угодил в вытрезвитель. Просыпаюсь утром – карманы пусты, денег ни копейки. Я говорю милиционерам: «Что, решили отпраздновать День милиции на мои денежки? (Это было как раз в День милиции). Так вы, сволочи, говорю, хоть бы рубль мне оставили на дорогу». Ну, они меня пинками под зад спустили с лестницы. Я встал и пошел к ним опять правды добиваться. Тогда они меня избили и привезли сюда. Теперь я эту милицию буду ненавидеть люто.

– А здесь врачи что у вас нашли? Белую горячку?

– Нет, ничего не нашли. А то бы они меня еще лечили.

– Вы где работаете?

– Бригадиром монтажной бригады на стройке.

Его позвали переодеваться, он радостно побежал в раздевалку.

Как-то вечером привезли нового больного – юношу, студента физмата. У него были гладко причесанные темные волосы до плеч, как у немецких романтиков прошлого века, тонкий профиль, выразительные руки с длинными изящными пальцами. В нем чувствовалась натура утонченная и хрупкая. Он с тоской озирался вокруг. Это новое окружение, видимо, вызывало у него отвращение и страх. Было как раз время ужина. Позвали в столовую. Он сел в углу, уперся острым локтем о стол и закрыл лицо рукой. Он был очень живописен. Видно было, что он сильно мучится. Мне стало жаль его. Я подошел к нему и спросил:

– Недавно привезли?

Он с испугом посмотрел на меня, но, убедившись, что я человек вполне нормальный, сказал:

– Да, сегодня.

– Тоскуете?

– Очень.

– Это пройдет. Привыкнете.

Потом мы с ним разговорились. Родители, недовольные тем, что он целыми днями сидел дома, занимаясь математикой и философией, послали его на консультацию в клинику профессора Снежневского. Там его посмотрели и положили насильно в больницу, в 32-е отделение. (32-е отделение отличалось более легким режимом – больные там свободно выходили погулять во двор и даже, кажется, ходили в своей собственной одежде). Юноша сбежал оттуда, его сразу же поймали и перевели к нам, в 5-е отделение, с замками и решетками. Я спросил его, какие именно вопросы философии интересуют его больше всего. Он сказал, что его, как математика интересует, конечно, больше всего гносеология.

– В таком случае вы, должно быть, внимательно читали Канта? – спросил я.

– Нет, к сожалению, я читал только статьи о нем, а самого Канта у нас достать трудно.

Я разуверил его.

– Недавно вышло собрание сочинений Канта и, следовательно, его легко можно получить в любой солидной библиотеке.

Он очень удивился.

– Неужели? Как только выйду из больницы, пойду в библиотеку и прочту его.

Привыкнув к тому, что всякая немарксистская мысль у нас запрещена, он был уверен, что Канта тоже нельзя достать и даже не пытался это сделать.

Он попросил меня рассказать ему подробнее о философии Канта. Я изложил ему, как мог, вкратце систему критического идеализма Канта. Разъяснил ему, что значит «вещь в себе» и «вещь для нас». Потом он рассказал мне о своих собственных взглядах на теорию познания. Он говорил о консубстан-циональности субъекта и объекта, как непременном условии всякого познания вообще. То, что он говорил, напомнило мне интуитивизм раннего Лосского. И я посоветовал ему прочесть (если он сумеет достать) написанную еще до революции блестящую книгу Н. Лосского «Обоснование интуитивизма». Он взял листок бумаги и старательно записал на нем названия тех книг, которые я посоветовал ему прочесть. Через несколько дней его перевели обратно в 32-е отделение, и на этом, к сожалению, наши философские беседы оборвались.

Между тем, в старых больных, тех, с которыми я познакомился уже давно, я с течением времени обнаруживал вдруг черты, которых сначала и не предполагал в них, и они представали передо мной в совершенно новом свете. Я думал: как же врачи, которые появляются в палатах лишь на несколько минут во время обхода, которые, побеседовав с больным каких-нибудь полчаса уже устанавливают диагноз, как они могут со спокойной совестью брать на себя право распоряжаться судьбами этих людей: держать их за решеткой, предписывать им сильнодействующие и часто опасные лекарства? Ведь, чтобы узнать человека с ним надо пуд соли съесть.

Особенно удивил меня Сережа, тот самый молодой человек с наколками, который сидел на кровати и чертил в воздухе рукой какие-то знаки, когда меня привезли. Он оказался вовсе не таким страшным. Он был совсем как ребенок. Стоя у окна, он подражал карканью ворон. Когда ему говорили: «Сережа, пой!» Он начинал петь. Ему говорили: «Сережа, бегом!» И он послушно начинал бегать, смешно задирая ноги в огромных спадающих тапочках. Обычно он ходил по коридору, прижав руки к туловищу, прямо держа голову на как бы окостеневшей шее и смотрел куда-то вдаль задумчивым взглядом, всё время улыбаясь каким-то своим мыслям. Однажды, прохаживаясь по коридору, он неожиданно заплакал навзрыд.

Я подошел к нему.

– Сережа, ты что?

– Да я вспомнил одну артистку, – ответил он дрожащим голосом.

– И что?

– Умерла она. Первая любовь моя.

– Давно?

– Пять лет назад, – он вытер слезы кулаком.

Другой больной подошел и сказал мне:

– Не обращай внимания, он часто плачет. Стоит иногда в уборной у окна и плачет. Его спросишь: «Ты что?» А он: «Домой не выписывают».

Через несколько дней я наблюдал, как Сережа, счастливо улыбавшийся, сидел на койке и беседовал с санитаркой.

– Ты что такой веселый? – спрашивала санитарка.

– Завтра выписывают!

– Вот как хорошо, – сказала санитарка, вовсе не собираясь его разуверять. (Интересно, однако, было бы узнать, что именно дало ему такую надежду, почему он решил, что завтра его выпишут?)

– Сколько же ты у нас пробыл? – спросила санитарка.

– Двадцать первого числа будет ровно десять месяцев. (Оказывается, он тоже считал дни!)

– Ну, и что же ты будешь делать, когда выпишешься? – спросила санитарка.

– Буду работать. У меня очень хорошая профессия. Я штукатур. На любую стройку возьмут. Вот выйду и пойду устраиваться. Деньги у меня есть.

– Да что ты! И много у тебя денег?

– Вот они, все здесь у меня, в коробочке. – Он достал откуда-то из-за пазухи коробочку из-под сигарет, открыл ее и вынул оттуда носовой платок, аккуратно завязанный узелочком. В платке позвякивали монеты. Он стал развязывать узелок.

– Не надо, не развязывай, – сказала санитарка, – он у тебя так хорошо упакован. Сколько же у тебя денег?

– Рубль двадцать пять копеек, – сказал Сережа, радостно улыбаясь.

На следующий день он стоял в уборной у оконной решетки и плакал – «Не выписывают». И эта надежда рухнула.

Другой больной, молодой человек с широкими азиатскими скулами и подслеповатыми глазами, сидел обычно целыми днями на лавке и угрюмо молчал. В один из дней я вдруг увидел, что он сидит рядом с молодой санитаркой и с большим увлечением ей что-то рассказывает. Я прислушался.

– …а разбился Комаров совсем рядом с нашей частью. Его капсула как врезалась, так вошла в землю метра на два.

– Какой Комаров? Космонавт? – спросил я.

– Ага, – сказал он и продолжал. – Первым прибежал туда один пастух. Еще пиропатроны рвались.

– Что это за пиропатроны? – спросил я.

– Ну как же! В любом самолете, а тем более на спутниках, есть секретная аппаратура. В каждом приборе пиропатрон, чтобы в случае аварии прибор взорвался и не попал кому-нибудь в руки. Я, когда на аэродроме служил, раз чуть не взорвался на таком пиропатроне. Мы обслуживали самолеты, проверяли их. А я ни черта не знал еще, чуть-чуть не подорвался. Хорошо, меня механик вовремя остановил… Ну вот, подняли нас всех, весь полк, среди ночи, заставили надеть парадную форму, надраиться, начиститься. Потом повезли и выстроили вдоль всей дороги, по которой его гроб везли. А в гробу только кучка костей, да мяса – всё, что от него осталось. Всю ночь не спали и весь день маялись из-за него. Ну и проклинали же мы все его тогда!..

Другой раз, тоже обычно молчаливый солдат – «самоубийца», Саша, вдруг разговорился. Он до армии работал бухгалтером в магазине, потом ревизором.

– …поймали их в то время, как они делили три ведра денег, – услышал я, как он говорил кому-то.

– Это кого же поймали? – спросил я.

– Да механики, что с автоматами газированной воды работают, знаешь что делают? Устраивают так, что монета падает мимо копилки. А они приходят потом, дверцу отпирают и денежки себе. В этот момент их обычно и ловят. Вот эти на двоих три ведра медяков делили. В ведре 10 килограммов – то есть сто рублей. А дома у них под кроватями нашли мешки медных денег. В каждом мешке умещается меди примерно рублей на тысячу.

– Как же они меняли все эти деньги? – спросил я.

– Да очень просто. У тех старушек, что сидят у автоматов, разменивают деньги. Сунут ей на лапу пятерку – много ли ей, старушке, надо – она и обменяет им. Вообще интересные вещи творятся у нас в торговле. Одна тетка, завмаг, сумела за несколько лет растратить больше ста тысяч – это миллион старыми деньгами! Ее к расстрелу приговорили. А она на суде в последнем слове сказала: «Я, говорит, по крайней мере, уже пожила в коммунизме. А вы когда-то еще к нему придете!»… А на складе тары у директора недостача была в сто пятьдесят тысяч рублей. Казалось бы, ну чем там можно поживиться, на этой таре – пустые ящики, да бочки, и всё. А пойди эту бочку достань! К нему из деревень приезжали мужички, бочонки покупали – капусту солить, огурчики. Очень нужная вещь в хозяйстве. Обычно они, кто работает там, как почувствуют, что скоро ревизия, так устраивают пожар у себя на складе. Чтоб все концы в воду. Но этот не успел… А один молодой парень, директор магазина, каждую субботу летал на самолете в Сочи, в море искупаться. Ну, у этого была небольшая недостача. Всего тысячи полторы или две. Его даже не посадили, а просто заставили выплачивать.

– Странно, почему же во многих магазинах объявления висят, что требуются продавщицы? – спросил я. – Ведь это такое прибыльное дело.

– Эх-эх, вы не знаете, что такое продавцом работать. Иметь-то он имеет. Да как это всё достается. Вот вы все думаете: продавцы-сволочи. Обманывают, обвешивают. А ведь иначе нельзя. Я-то знаю. Завотделом всю естественную убыль берет себе, ну, конечно, и с директором делится. А у нас, кстати, по нормам дается довольно большая естественная убыль на все товары. В большом магазине заведующий ежемесячно имеет на этом сотни рублей. А продавец как хочешь, так и выкручивайся. Конечно, приходится обвешивать.

– Ну, а если продавец не согласится отдать заведующему убыль? Скажет, не хочу и всё. И будет по-честному работать? – спросил я.

– Не согласится?! Ну, тогда он может сразу писать заявление об уходе. Жить ему там не дадут. Что ты!.. Или вот, например, приносят продавщице товар и там ящик сгущенки, аккуратно запечатанный, всё как надо. Она его принимает по накладной, расписывается. А потом, когда открывает – в нем банок пяти сгущенки не хватает. Это рабочие, что грузят ящики, вынули банки, а ящик аккуратно снова закрыли. Вот как хочешь, так и выкручивайся. В торговле волчьи законы. Тут кто кого обманет – тот и живет.

Вспоминается мне еще один очень любопытный разговор, вернее обрывок разговора – начала я не слышал, а подошел в тот момент, когда санитарка объясняла одному больному, что значит слово «инакомыслящий».

– Понимаешь, инакомыслящий, – говорила она, – это значит такой человек, который думает не так, как все. Он видит всё не так, как мы, понимает всё не так, неправильно. Думает не так. Одним словом, он Инакомыслящий. Понимаешь? Поэтому его помещают в больницу.

Откуда она сама этого набралась? – подумал я. От кого слышала? Неужели слово «инакомыслящий» уже из области политической перекочевало в область медицинской терминологии?

Между тем дни проходили, и мне было совершенно непонятно, почему меня продолжают держать в больнице, раз меня признали фактически здоровым. По-прежнему более всего тяготила меня невозможность побыть одному, а также отсутствие свежего воздуха. Всё вокруг надоело до тошноты – обстановка больницы, постоянное безделие и шатание из угла в угол, пошлая и глупая болтовня больных и санитаров, убивающих скуку пустым «чесанием языков». Тягостным было и вынужденное общение с некоторыми больными. Больными по-настоящему. Особенно одолевал меня один графоман. Узнав, что я литератор, он при каждом удобном случае ловил меня, загонял куда-нибудь в угол и начинал подолгу читать свои стихи (если только это можно назвать стихами!). Потом он долго рассказывал мне о слежке, которую установили за ним КГБ и Православная церковь (он написал однажды антирелигиозный стишок). Пристально глядя на меня блестящими глазами (этот блеск одержимости в его глазах я запомню на всю жизнь), он допытывался у меня, как сделать, чтобы стихи его напечатали. Ведь, опубликовав свои стихи, он мог бы сильно повлиять на развитие русской литературы, значительно поднять ее уровень…Послушав его полчаса, я обалдевал и мне начинало казаться, что я сам схожу с ума.

Отравлял мне жизнь и больной цыган, тот самый, от смеха которого я проснулся в первое утро. Не раз он подходил ко мне в то время, как я спал, и будил меня дергая за нос (отвратительное пробуждение, надо сказать). Вступать с ним в конфликт (все конфликты здесь немедленно переходят в драку), разумеется, было нельзя. КГБ только этого и ждало от меня. Приходилось терпеть. Сильно действовали на нервы также и отвратительные сцены, которые приходилось видеть ежедневно: зайдешь, например, в туалет и вдруг видишь, как кто-то из больных с жадностью пожирает собственные экскременты или во время обеда за столом кто-то вдруг начинает биться в судорогах и блевать прямо в тарелки соседям.

Вдруг в один из дней приехал некий полковник медицинской службы комиссовать закончивших лечение солдат. Их по одному вызывали в кабинет врача. Все они очень волновались. Если комиссуют – это значит освобождение от дальнейшего прохождения военной службы. Домой, на свободу. Если нет – военный трибунал за симуляцию или умышленное членовредительство.

Неожиданно вызвали в кабинет и меня. Полковник устремил на меня строгий взгляд сквозь поблескивавшие стекла очков и спросил:

– Скажите, теперь вы уже оставили эту вашу мысль уехать за границу?

– Я оставил эту мысль как нереальную и неосуществимую, – ответил я.

– Но вам всё же хотелось бы поехать в Италию, не так ли?

– Конечно. Это вполне естественное желание человека, который посвятил многие годы своей жизни изучению итальянского языка и итальянской культуры.

– Почему вы работаете почтальоном?

– У меня не было другого выхода. Я потерял свое место в Университете. А милиция начала преследовать меня как тунеядца.

Полковник задал мне еще несколько вопросов и отпустил меня.

Вечером мне удалось уговорить одну из сестер посмотреть, что написано в моем деле. Она рисковала быть за это уволенной, но всё же сделала это. Когда все улеглись спать, она незаметно прошла во врачебный кабинет, открыв его своим ключом, и разыскала мое дело. Там было записано: «Психопатия. Держать под наблюдением районного психиатра». Это значит, что впредь меня в любой день могут снова запереть в психбольницу. Стоит только мне сказать или написать что-нибудь неугодное властям. А именно это я уже и совершаю в данный момент, делая эти записи.

Через несколько дней Константин Максимович сказал мне, что завтра я буду выписан из больницы. Прошел месяц с тех пор, как меня привезли сюда. По кащенским понятиям это совсем маленький срок. Почему меня выпустили так быстро? Потому ли что мне удалось убедить врачей, что я здоров? Или потому, что КГБ нашел не целесообразным сейчас принимать по отношению ко мне более жестокие меры ввиду огласки моего дела и того шума, который поднялся вокруг меня? Или их цель на этот раз состояла просто в том, чтобы поставить меня на учет в районном психдиспансере? Не знаю.

На следующее утро я позавтракал последний раз осточертевшей вареной треской, безвкусной, как тряпка. Предстояло еще прожить в лихорадочном нетерпении до обеда – выписка из больницы производилась с двух часов дня. Наконец, меня позвали переодеваться. Я надел свой костюм. Он показался мне необыкновенно удобным и красивым. Мне выдали больничный лист, в котором было записано, что я находился в больнице им. Кащенко на военной экспертизе. В графе «диагноз» стоял просто прочерк. Я не имел права знать, чем я болен! Я вышел на улицу. С наслаждением вдохнул свежий воздух и сразу же опьянел. Закружилась голова, я чуть не упал. Вокруг ходили люди – нормальные, здоровые люди в нормальной человеческой одежде. Деревья – с остатками пожелтевших листьев. Можно подойти и потрогать рукой. У ног скакали воробушки.

Жизнь. Свобода. Надолго ли?

Декабрь 1969 г.

От редакции «Нового журнала»:

В 1968 г. в 90-й кн. «Нового журнала» мы напечатали, полученные с оказией из Москвы, «Обращение советского литератора Ю. В. Мальцева к ген. секретарю г-ну У-Тану», а также два письма Ю. В. Мальцева к «Председателю Президиума СССР т. Н. В. Подгорному». В обращении к г-ну У-Тану Ю.В. писал: «Еще 15 декабря 1964 г. я заявил Верховному Совету СССР о моем отказе от советского гражданства и о намерении эмигрировать из Сов. Союза. Я хочу уехать из этой страны, т. к. будучи литератором, я лишен возможности заниматься здесь своим делом. Я не приемлю официальной советской идеологии, я не верю в коммунизм… и поэтому в стране, где провозглашен обязательный принцип коммунистической партийности в искусстве, я обречен на духовное уничтожение». О том же своем желании покинуть СССР Ю. В. писал в своих двух письмах т. Подгорному. Мы тогда же переслали, в переводе на английский, обращение Ю.В. Мальцева – г-ну У-Тану. Но от этого «прогрессивного» господина не получили даже подтверждения о получении им нашего письма, которое было послано заказным. К счастью, через друзей-иностранцев нам удалось напечатать тогда обращение Ю. В. Мальцева к г-ну У-Тану в нескольких иностранных газетах. Какой «ответ» получил Ю. В. Мальцев на свое заявление от товарища Подгорного, он рассказывает в печатаемой нами его рукописи «Репортаж из сумасшедшего дома». К счастью, Ю. В. Мальцев из СССР все-таки вырвался и сейчас живет в Италии. Мы от души желаем Юрию Владимировичу после всех мытарств счастливо устроиться в любимой им стране – в Италии.

Статьи

Экспериментирования и поиски в современном русском романе[235]

Публикуется впервые

Экспериментирования и напряженные поиски новой композиционной и повествовательной техники, столь характерные для новейшего романа, в России начались в самом начале XX века и носили необычайно оригинальный и яркий характер. (Выражение «эксперимент» и «экспериментальный роман», разумеется, следует понимать здесь не как четкий литературоведческий термин, а лишь как указание на чувствительность того или иного автора к проблемам формы, на его склонность к поискам новых выразительных средств.)

Многие рассматривают подобные поиски и эксперименты как свидетельство кризиса романа, исчерпанности этого жанра. Другие, напротив, утверждают, что такая гибкость формы и способность к обновлению свидетельствуют о жизненности этого жанра. Как отмечает М. Бахтин, «жанры, которые упорно сохраняют свою каноничность, приобретают характер стилизации. Всякая вообще строгая выдержанность жанра помимо воли автора начинает отзываться стилизацией»[236]. Через всю историю романа тянется последовательное пародирование господствующих модных разновидностей этого жанра, говорит Бахтин, – пародия на рыцарский роман, на пастушеский роман, на сентиментальный роман. Самокритичность романа – замечательная его черта. Эта самокритичность, или вернее самоанализ становится, даже основным формообразующим принципом у некоторых современных молодых русских писателей, например, у Андрея Битова, у которого сам процесс нахождения сюжетных ходов и стилистических вариантов оказывается открытым, совершающимся в ходе самого повествования, и читатель приглашается в нем участвовать.

Подвижность, незавершенность и неопределенность романа как жанра[237] позволяет мне, я думаю, здесь пренебречь терминологическим различием, существующим в русской литературе между романом и повестью (термин «повесть» переводится на Западе как «короткий роман» или «длинный рассказ»), тем более, что новейший западный роман как своим камерным характером, так и своими размерами приближается скорее как раз к русской повести.

Важнейшими вехами, от которых начинает свое летоисчисление русский современный «экспериментальный» роман, являются, несомненно, романы двух символистов – «Мелкий бес» (1905) Федора Сологуба и «Петербург» (1912) Андрея Белого – и романы Алексея Ремизова, оригинальнейшего, по-своему гениального писателя, оказывающего до сих пор глубокое влияние на русскую прозу. Хотя метафизическое и мистическое мировоззрение символистов в этих двух вышеназванных романах облекается в совершенно разные формы, тем не менее, сам этот взгляд на мир как на систему символов, или метафор, или обманчивых феноменов, за которыми кроется иная, подлинная, лишь смутно угадываемая нами реальность, взгляд этот прочно обосновался в литературе и был воспринят затем другими русскими писателями, уже не связанными непосредственно с течением символистов. Сегодня мы встречаем его в творчестве Синявского-Терца, в его методе «фантастического реализма», в котором символизм, совершенно по-новому и оригинально переосмысленный, является выражением напряженнейшего интеллектуального усилия проникнуть в суть наблюдаемых вещей, в смысл русской истории, стремления подняться над плоским «описательством» и слепым догматизмом «социалистического реализма», с его фальшивым и примитивным оптимизмом, с его лицемерным увиливанием от постановки серьезнейших и актуальнейших проблем сегодняшней России.

«Мелкий бес», написанный очень ясно и просто, с формальной стороны, кажется, не несет в себе особенных новшеств. Но эта его традиционность и реалистичность обманчивы. Действие глубоких, невидимых сил, бурлящих как расплавленная магма под тонкой коркой повседневного бытия и готовых в любую минуту прорваться наружу, передано здесь не столько внешними стилистическими приемами, сколько необычной психологической атмосферой, искусно и незаметно создаваемым странным, болезненным внутренним миром главного персонажа романа – Передонова, душа которого, подавленная темными силами, мучима беспокойством, томится, корчится в муках и в конце концов приходит к безумию. Низок, мрачен, пошл, зол и жесток скорее не сам Передонов, он предстает скорее как выражение тех злых сил мира, которые поселились в его душе. Он – одержимый бесом, но, конечно, не сам бес.

«Петербург» Белого, напротив, – настоящая революция в области романной формы и повествовательной техники. Это самое оригинальное и органичное выражение в прозе эстетики и философии символизма. Язык превращен здесь в виртуозное и, можно сказать, магическое орудие дематериализации действительности. Главный герой романа – город Петербург, предстает здесь как зыбкий, туманный и загадочный призрак. Скрупулезное описание материальных деталей у Белого, как ни странно, создает ощущение нематериальности целого, в описании тонко подмеченных видимых и осязаемых признаков вещей сами вещи превращаются лишь в странные комплексы этих свойств, красочное описание облика людей парадоксальным образом делает из них манекенов, а детальное воспроизведение их психологии приводит к ощущению неконтролируемого механического автоматизма и призрачности их внутреннего мира. Как сказано об одном из героев: «и были какие-то рои себя мысливших мыслей, и мыслил не он, себя мыслили мысли, мозговая игра». И даже авантюрная фабула, которая, казалось бы, должна увлечь читателя (сын-террорист, устраивающий покушение на сенатора-отца), отступает на второй план и утрачивает всякую увлекательность перед захватывающим интересом формы. Интересен сам процесс, его течение, а не его результаты. Интереснее, в конечном счете, оказывается как сказано, а не что. Самой фонетической стороне языка и его ритмике, сложной музыкальной партитуре повествования придается огромное значение, и в некоторых местах именно эта музыка оказывается основным выразительным средством, творящим атмосферу.

Такое же, если еще не большее, внимание к языку мы находим у А. Ремизова. У него язык превратился поистине в магический инструмент художественного открытия мира. Неисчерпанные возможности русского языка, гибкость русского синтаксиса, многообразие префиксно-суффиксных конструкций, допускающее тончайшее нюансирование – позволили Ремизову создать свою оригинальнейшую прозу, возможно, не имеющую себе эквивалента во всей мировой литературе. По этому пути, кладущему в основу выразительность языка и образность слова, пошли затем многие интересные русские писатели. Удивительный язык Андрея Платонова и сегодняшние языковые экспериментирования Владимира Марамзина – ярчайшие тому примеры. А ремизовский «сказовый» слог, необычную свободу речи и разговорные интонации, вкус к отдельному удачно найденному слову (и как следствие этого обильное введение архаизмов и неологизмов) мы находим сегодня у Александра Солженицына.

Западная критика часто упрекает русский роман за отсутствие в нем «интриги» и за банальность конструкции. Нужно признать, что русские писатели, действительно, всегда рассматривали интригу и искусство сюжетопостроения как ненужный для серьезного писателя пустяк. И если в прошлом веке великие русские романисты сосредотачивали всё свое внимание на психологии героев, то в XX веке главный интерес многих сконцентрировался на выразительных возможностях языка (хотя нельзя игнорировать и того, что такие писатели как Б. Пильняк, И. Шмелев, М. Булгаков, А. Битов дали интереснейшие образцы необычного структурного построения романа).

Наиболее характерный в языковом отношении роман Ремизова – «История Ивана Семеновича Стратилатова» (1909), а его роман «Пруд» (1907) некоторые считают предтечей кафковского «Замка». Странный ракурс, завораживающая атмосфера, необычная логика некоторых ремизовских произведений, интерес к иным, невидимым слоям бытия, интерес к снам и притчам, всё это действительно заставляет думать о некотором родстве с Кафкой.

Двадцатые годы принесли новый расцвет романа. Романы Е. Замятина, Б. Пильняка, А. Платонова, Ю. Олеши, К. Вагинова поражают всё еще и сегодня своим новаторством, своей «модернистской» техникой и блистательным артистизмом. Евгений Замятин, вдохновитель группы «Серапионовы братья», углубляя дальше языковые поиски Белого и Ремизова, создал свой необыкновенно отточенный и разработанный экспрессионистский стиль. Тщательно продуманная система метафор и не менее тщательно продуманная «инженерная» конструкция его произведений (Замятин по профессии инженер-кораблестроитель) делают его прозу, пожалуй, самой «ученой» и рафинированной во всей русской литературе. Однако крупнейшее его произведение – роман «Мы» (до сих пор запрещенный к публикации в Советском Союзе) стилистически отличается от всего прочего и своей рациональной обнаженностью напоминает скорее «конструктивизм» той эпохи. Роман «Мы» (1922) – первая великая утопия нашего века, предшественник прославленных утопических-фантастиче-ских романов Орвелла и Хаксли.

Замятин первым сумел угадать и описал страшные болезни двадцатого века – тоталитаризм и идеократию. Того описанного им в романе тоталитарного государства (где все граждане ходят в одинаковой униформе и носят на груди номера, заменяющие им фамилии, граждане с лицами «неомраченными безумием мысли», государства, где уже «преодолено дикое состояние свободы» и каждый человек в своих поступках и в своих мыслях строго регламентирован, где дети уже «перестали быть частной собственностью» и воспитываются государством – детоводство стало отраслью хозяйства вроде скотоводства или птицеводства, где мудрое правительство дает каждому гражданину «математически-безошибочное счастье», а тех, кто не понимает этого счастья, «заставляют быть счастливыми»), государства этого в те годы еще не было ни в России, ни в Германии, и поражает прозорливость Замятина, сумевшего по некоторым лишь намечавшимся в те годы тенденциям предугадать сталинский и гитлеровский тоталитаризм. Этот жанр социально-философской фантастики продолжают сегодня в России такие писатели, как братья Стругацкие (повесть «Гадкие лебеди»), Н. Боков (повесть «Город Солнца»), Б. Хаймович (роман «Эпизоды грядущей войны), А. Кондратов (повесть «Биты»)[238], все эти произведения, как и замятинское «Мы», запрещены в Советском Союзе и циркулируют в самиздате[239].

Борис Пильняк внес свой оригинальный вклад в русский роман двумя произведениями – повестью «Третья столица» и романом «Голый год». В «Третьей столице» и «В голом годе» мы находим в зародыше все, или почти все формальные приемы, разрабатывавшиеся затем в западном «модернистском» романе: параллельное соединение разных уровней информации (и повествования) – газетно-документальных материалов, чужих художественных текстов, сухого репортажа с самим автором Пильняком, фигурирующим среди прочих описываемых лиц, импрессионистских картин, интеллектуального комментария и философического рассуждения, – находим столкновение разных версий одного и того же события, видимого и понимаемого по-разному разными людьми, находим композиционную калейдоскопичность, а не линейную протяженность, разрыв сюжетного течения и перескакивание через ступеньки сюжетного ряда, о пропуске которых читатель сам должен догадываться (отсюда большой удельный вес подтекста) внутренний монолог и т. д.

Фраза длинною в целую страницу, с неправильным разорванным синтаксисом, с неправильностью грамматических согласований, с многочисленными вводными предложениями, как бы стремящаяся собой охватить неуловимую, стремительную и не укладывающуюся в слова действительность, поражает еще и сегодня своей необычной и эффектной конструкцией. Роман «Голый год» (1920) в момент своего появления был совершенно не понят публикой и критикой, его рассматривали просто как неудачное и хаотическое нагромождение ничем не связанных меж собой эпизодов, с массой мелькающих, появляющихся на миг и исчезающих персонажей. Отдельные описания бурлящей, взбудораженной революцией, голодной, разоренной России признавались очень яркими и сочными, но в целом роман отказывались считать законченным и цельным произведением. Лишь сегодня внимательные критики вскрыли глубокую структурную продуманность романа, вплоть до математической рассчитанности чередования в четных и нечетных главах соответствующего материала. Если герой романа Андрея Белого – город, то герой романа Пильняка – год (время, эпоха). В гибкой многоплановой и хаосообразной структуре романа Пильняка отразилась его концепция революции, как естественной стихии, как взрыва глубинных подлинно русских национальных сил, восставших против поверхностной чуждой западной «рациональной» государственности. Хаос, жестокость и разгул революции – это проявление стихийной изначальной народной жизни, возврат к вечным и живым истокам. Коммунистические идеи Пильняка мало интересовали. «Россия меня интересует гораздо больше», – говорил он, и за такую ересь поплатился впоследствии жизнью: вслед за запретом печататься, последовали арест и расстрел.

Удивительная личность Андрея Платонова остается, подобно Гоголю, одной из самых загадочных фигур в русской литературе. Является ли его неправильный, «неграмотный», корявый, но такой свежий и выразительный язык продуманным стилем, результатом сознательной работы в этом направлении или же это спонтанное проявление причудливой, кровно связанной с землей, с фольклором личности, органичное самовыражение вышедшего из народных низов самоучки? Два романа Платонова «Котлован» и «Чевенгур» (до сих пор неизданные в СССР и малоизвестные на Западе) представляют собой удивительные образцы современного философского романа.

Удивительно то, что философия выражена здесь не интеллектуальными рассуждениями, не столкновением идей, не наглядной иллюстрацией тех или иных философских утверждений, а самой необычной фактурой повествования, самим способом выражения, неким задумчивым углубленно-созерцательным строем фразы, внимательным разглядыванием вещей, людей, их отношений. Атмосферой философствования проникнута вся проза Платонова, философична, так сказать, сама ее ткань, необычная и причудливая, как необычна и причудлива философия Платонова, идущая от «Философии общего дела» Николая Федорова. И хотя в «Котловане», в строительстве нового дворца для пролетариата, легко можно уловить иносказательный философский смысл, так же как и в «Чевенгуре», в странствованиях рыцаря революции Копёнки-на, разъезжающего на коне по имени «Пролетарская сила», с портретом «дамы сердца» Розы Люксембург, хранимым в подкладке шапки, как и в попытках Копёнкина и его друзей построить немедленно коммунизм в уездном городе Чевенгур.

Несмотря на это, романы эти никак нельзя назвать «идеологическими» или интеллектуальными. Идеи здесь глубоко запрятаны в далеко не прозрачном контексте, и романы эти вполне можно принять просто как увлекательное чтение, отвлекаясь от их идейного значения. Подобно тому, как двойное чтение и прочтение (философское и развлекательное) допускает другой великий роман о странствующем рыцаре – «Дон Кихот» Сервантеса. (Столкновение идеала и действительности, принципов и эмпиризма, интерес проблематике этого конфликта тоже роднит эти романы.)

Андрей Платонов сегодня – один из наиболее читаемых в России писателей: его плотная, насыщенная и сочная проза представляется наиболее удачным и наиболее современным способом выражения. Внимательное изучение платоновского странного, трудного, поражающего и впечатляющего языка ясно ощущается в прозе Владимира Карамзина, одного из самых оригинальных сегодняшних молодых писателей.

Особенности социальной атмосферы конца 20-х годов нашли свое очень оригинальное отражение в парадоксальном, исполненном противоречий творчестве двух талантливых писателей – Константина Вагинова и Юрия Олеши. Повесть Олеши «Зависть» и повесть Вагинова «Козлиная песня» (уже в самом названии заключена ирония: «козлиная песня» – буквальный перевод греческого слова «трагедия») представляют собой редчайший, а быть может, и единственный в мировой литературе пример того, как автор под давлением господствующего и кажущегося несокрушимым умонастроения, испытывая гнетущий комплекс неполноценности, самобичуясь и самоуничижаясь, выставляет дорогих ему и близких героев как жалких и достойных осмеяния никчемных, ненужных людей, а героев неприятных и несимпатичных – как достойных уважения и подражания «новых людей», которым принадлежит будущее.

Такая противоречивая, запутанная и двусмысленная концепция наложила свой отпечаток на не менее противоречивую и странную структуру этих романов. Ирония, усмешка, беспощадный самоанализ и изощренный интеллектуализм, пронизывая ткань этих произведений, становясь их климатом и их определяющей тональностью, в то же время вступают в конфликт с проповедью непререкаемой простоты и несомневающейся ясности. Интеллектуализм стиля и изысканность формы сталкивается с утверждаемым с их помощью «здоровым» антиинтеллектуализмом нового, нерассуждающего, примитивного и делового племени, считающего, что один из самых страшных грехов – это индивидуализм и субъективизм. Но именно свежее, индивидуальное и субъективное, видение мира позволило преобразить повседневность (обязательный объект реалистического «объективного» изображения), сделать ее увлекательной и исполненной прелести. Соотношение: автор – материал, столь интересовавшее русских формалистов, находит здесь необычайнейшее и чрезвычайно интересное выражение. Это губительное противоречие в методе и в мировоззрении затормозило творчество этих двух талантливейших писателей[240], которые, начав столь блистательно, не смогли впоследствии создать больше ничего (Вагинов, впрочем, вскоре умер)[241].

В конце 20-х – начале 30-х годов началось удушение русской литературы. Помня о том глубоком общественном и идеологическом значении, которое литература всегда имела в России, новая власть решила не только обезвредить для себя эту мощную силу, но сделать ее своим послушным орудием. Литератор был превращен в профессионального лжеца. Видя нищету народа, он должен был воспевать «новую счастливую жизнь», видя массовый террор, он должен был славить новую «подлинную» демократию. Стилистические и формальные экспериментирования изгонялись как несовместимые с общеобязательным для всех методом «социалистического реализма». В таких условиях, разумеется, никакое искреннее (и следовательно, полноценное) произведение не могло появиться. Наиболее талантливые и свободолюбивые писатели погибли в концлагерях (известны имена шестисот репрессированных писателей, число же молодых, еще не успевших утвердиться, никому не дано знать). Лишь среди тех, кто успел уйти в эмиграцию, раздавались еще живые голоса – Михаил Осоргин, Иван Шмелев, но особенно Владимир Набоков внесли свой важный вклад в русскую литературу.

Романы Набокова его первого «русского» периода (написанные еще до того, как он стал американским писателем) – «Защита Лужина», «Приглашение на казнь» и «Дар» – явились сегодня (после того как «железный занавес» несколько приподнялся и проникновение книг с Запада стало не столь затруднительным, как прежде) для русского читателя настоящим открытием. По мнению многих, Набоков – один из самых блестящих русских стилистов двадцатого века и самый современный из них, внесший изысканность и динамизм в русский литературный стиль, остававшийся вследствие долгой оторванности от Запада и недоступности попавшей под запрет литературы 20-х годов старомодно медлительным и тяжеловесным. (В этом отношении с Набоковым может сравниться лишь яркая кипучая и стремительная проза Марины Цветаевой.)

В то же время, в 30-е годы, в России Михаил Булгаков, без всякой надежды на опубликование писал свой шедевр «Мастер и Маргарита». Запоздавшее на 30 лет опубликование романа (к тому же с цензурными искажениями) ставит перед литературоведом важную методологическую проблему: к какому времени относить этот роман – к тому, когда он был написан и атмосферой которого он проникнут, или к тому, когда он стал достоянием публики и следовательно литературным фактом и вошел как важная новость в совсем иной общественный контекст.

Многоплановая структура романа «Мастер и Маргарита» трудна для понимания. Рассматривать соотношение трех разных планов как реалистическое (повседневная московская жизнь), романтическое (проделки Воланда и приключения Маргариты) и этически-символическое (вставной роман об Иисусе Христе) изображение действительности представляется малоэффективным, ибо реалистического плана в романе нет: московская жизнь и населяющие ее люди, рассматриваемые через призму иронии, выглядят скорее как буффонада, как нелепый фарс и гораздо менее реальны в своем абсурде, нежели фантастический мир Воланда или эстетизированный мир вечных идеалов. Этот мир жалких трусов, нечистоплотных аферистов, тупых догматиков и подлых карьеристов – не серьезен, и современному читателю, не способному принять всерьез реальность иного нематериального мира – мира магических сил добра и зла и мира этических ценностей, трудно найти реальность в этой книге, в которой всё – игра, всё – фантазия, всё – гримаса. Реальность оказывается где-то в трудноуловимой и нематериализованной межплановой точке, это фокус, находящийся в пересечении воображаемых силовых линий и лежащий вне страниц книги. Но излучаемые этими страницами нереальные силовые волны создают реальный смысл, а веселый смех предстает вдруг как большая серьезность. Сложная личность Булгакова, верующего скептика и веселого трагика, – нашла в этой книге свое великолепное выражение.

Сегодня русская литература, пробудившись после долгих десятилетий тяжелого летаргического сна[242], напряженно ищет новые пути и в этих своих поисках вдохновляется заново открытым, долго бывшим в запрете и неожиданно представшем перед изумленным взором во всем своем богатстве и разнообразии миром русского искусства начала века[243].

Сегодняшнее бурное развитие разнообразнейших тенденций, зарождение литературных групп и «школ» ждет своего серьезного и тщательного исследования. В этой статье, разумеется, невозможно не только дать анализ всех этих явлений, но даже поименовать всех молодых экспериментаторов. Огромную трудность для исследования представляет тот факт, что все эти произведения новых писателей запрещены в Советском Союзе, циркулируют там лишь в самиздате, а за границей издаются выборочно и с большим запозданием. Попробуем бросить беглый взгляд на творчество хотя бы некоторых наиболее интересных писателей.

Несколько лет назад огромным успехом у русских читателей пользовалась повесть Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки» (опубликованная недавно в Израиле). Это любопытный опыт сюрреалистической прозы, причем прием необычного искажения действительности и смещения пропорций обоснован весьма реалистически, он подан как восприятие пьяницы, как его полубредовые видения, что в особенности реалистично для сегодняшней России, где алкоголизм приобретает уже размеры национальной катастрофы. «Алкогольная» проза становится уже чуть ли не самостоятельным жанром в сегодняшней русской литературе. Ерофеев обладает незаурядным юмором и в повести мы находим не только причудливо преломленную в пьяном сознании действительность, но целую шутовскую философию алкоголизма, стройную образную систему и даже ироническую апологию алкоголизма. Преломление всех жизненных проблем в свете «белой магии» (как назвал Синявский русскую водку) здесь не просто эксцентрический формальный прием, а способ протеста и критики современного русского общества.

Ерофеев – человек из народа, в прошлом рабочий, и у него есть глубокое знание сегодняшней жизни русского простого рабочего люда. У Ерофеева мы находим сегодняшний живой разговорный язык простонародья, не приукрашенный и не стилизованный. Вслед за Ерофеевым многие другие молодые писатели увидели в «языковом реализме» или даже «языковом натурализме» самый прямой путь отражения нового духа сегодняшней советской жизни, советского быта и советской психологии. В. Левитов, Ю. Ольшанский, В. Губин, Н. Боков, В. Марамзин (чтоб назвать хотя бы некоторых) идут этим путем.

Сюрреализм у многих молодых авторов тесно переплетается с «абсурдизмом». «Театр абсурда» и «роман абсурда» очень распространены. Один из наиболее ярких представителей абсурдизма Андрей Амальрик говорит, что нашу сегодняшнюю советскую действительность невозможно описать в манере старого реализма, отношения между людьми усложнились и в то же время обесчеловечились, повседневная жизнь полна иррациональности, уродливости, абсурда, только новая более сложная техника письма может справиться с задачей адекватного изображения сегодняшней жизни. Абсурдизм, смешанный с сюрреализмом, мы находим в романе Жилинского «Лестница», в повести Виктора Навроцкого «Пробуждение от бодрствования» (сюжет с запутанными ходами, наталкивающими на разные возможные истолкования и дающими простор для догадок и фантазии), в повести Лапенкова «Большая военкоматская сказка», в романе Александра Баскина «Художник» (реализм деталей и сюрреализм ситуаций, среди действующих лиц старуха-процентщица из «Преступления и наказания» Достоевского), в анонимном романе «Одиночество в Москве» и в романе М. Харитонова «Этюд о масках», в котором, впрочем, больше чувствуется влияние булгаковской фантастичности.

Сильное джойсовское влияние чувствуется в романах «потока сознания» некоторых новых прозаиков, таких как Виктор Кривулин, например, или Сергей Петров (роман «Календарь» – бесконечный внутренний монолог с огромным количеством мелких деталей, отсутствие четкого сюжета).

Интересный роман написал молодой поэт Евгений Кушев. В его романе «Отрывки из текста» – очень колоритные картины московской богемной жизни, характерные фигуры писателей, артистов, журналистов, неприкаянных и разочарованных молодых людей, советских «разгневанных». Все три героя книги, молодые люди, принадлежащие к совершенно разным слоям советского общества, кончают жизнь самоубийством. Во внимании к деталям, к вещам, к предметности мира есть что-то от техники «нуво романа».

Отдаленные реминисценции Достоевского мы находим в романах Александра Морозова «Сестры Козомазовы» и «Чужие письма». «Чужие письма» – это как бы современные «Бедные люди», это тоже роман в письмах, герой – тоже кроткий маленький забитый человек. Кошмарные бытовые условия, ад коммунальной квартиры, нищета, задавленность маленького человека тяжелой жизнью описываются досконально, подробнейшим образом, с микроскопическим всматриванием в детали быта. Морозов создает что-то вреде своеобразного микронатурализма или сверхнатурализма.

Известный талантливый поэт Лев Халиф в 1973–1974 годах написал два романа – «Молчаливый пилот» и «Цэ-Дэ-эЛ» (Центральный дом литераторов): в своей экспрессионистской прозе Халиф следует прозаической традиции таких поэтов, как Марина Цветаева и Осип Мандельштам, как и они, он в прозу перенес язык стихов. Его проза ритмична, иногда даже рифмована, язык афористичен, экспрессивен, метафоричен. Экспрессии и динамики он добивается также за счет аномального синтаксиса: выделяя придаточные предложения и даже деепричастные обороты в отдельные фразы, и даже за счет зрительного восприятия необычно размещенного на странице текста. Роман «ЦДЛ» – это очень своеобразный роман-памфлет, в нем краткая история советской литературы в анекдотах.

Огромное впечатление на литературную публику Москвы и Ленинграда произвел роман Андрея Битова «Пушкинский дом» (лишь маленький отрывок из этого романа, да и то подправленный и подчищенный цензурой, был напечатан в журнале «Звезда»)[244]. Роман Битова – невероятно сложное по своей структуре, само себя анализирующее, само себя поправляющее и постепенно углубляющее произведение. Начинается оно финальной сценой (бездыханное тело героя, Лёвы Одоевцева, на полу в пустом Пушкинском доме – то есть музее и Институте литературы Академии наук СССР – разбитое окно, поваленная мебель, старинный дуэльный пистолет в руке Лёвы), далее следует объяснение того, почему роман начинается с конца, почему автору показалось более выгодным такое начало, дается чрезвычайно интересное авторское отступление о теории романа, о природе литературы, размышление об условности общепринятых литературных форм и о возможностях выхода из этой условности. Автор и дальше остается на страницах романа, он то выступает на первый план, то прячется, экспериментирует, вмешивается в действие, анализирует уже написанное и взвешивает различные возможные варианты дальнейшего развития действия и характеров, пробует эти варианты, заменяет одни другими.

Грустное признание того, что литература – это не серьезно, что роман – это не жизнь, а игра и мучительное желание выйти из этой несерьезности, фиктивности, сделать писательское дело, которому жертвуется жизнь, поистине высоким и нужным занятием, придают этой книге печальную прелесть и даже некий трагизм. В этом своем наиболее зрелом произведении Битову удалось достичь поистине виртуозного психологизма. Тонкость психологического рисунка, богатство нюансов, глубина и точность мотивировок заставляют вспомнить аналитическую прозу Пруста или Музиля. В центре внимания Битова всегда внутренняя жизнь человека, даже общественные явления он стремится понять прежде всего с их психологической стороны. Этот примат внутреннего над внешним приводит Битова к утверждению, что реально только внутреннее, что реально существует не «реальность», а представление о реальности, ее образ. Однако образ Битова – это совсем не то, что образ символистов. У Битова чувства и мысли обладают подлинной реальностью, единственной важной и ценной реальностью в этом мире; образ, творимый нашим «я» внутри нас, а не загадочный образ таинственной и неведомой трансцендентной сути, находимый нами во внешнем мире – вот то, что утверждает он своим «интроспективным» реализмом.

В советском литературоведении много говорилось и говорится о так называемом «производственном» романе. Поскольку производство, согласно марксистской теории, есть основа всякого общества, то жизнь человека на производстве, его работа, должна стать основной темой литературы «социалистического реализма». Длинный ряд бесцветных скучнейших и безжизненных «производственных» романов лучше всякой критики показал несостоятельность этой теорий. И вот когда, казалось, с производственным романом было уже покончено, вдруг появился удивительный живой и увлекательный «производственный» роман Александра Бека «Новое назначение».

Это роман о работе сталинского государственного аппарата, о крупных сталинских сановниках (герой романа – председатель Государственного комитета по делам металлургии и топлива Совета министров СССР). На страницах романа не раз появляются также Сталин и Берия, и можно сказать, что это, пожалуй, самое реалистическое изображение Сталина во всей русской литературе. С большим мастерством Бек показывает нам, как создаются люди-роботы, «новые железные люди», «солдаты партии». «Людей такого склада в истории еще не было», – говорит Берс, – людей, вытравивших в себе всё человеческое и превратившихся в четко действующие механизмы в «колесики и винтики» (любимое выражение Сталина) государственной машины.

Таким образом, жанр производственного романа вдруг оказался жизненным, когда мертвые догмы были заменены живой и плодотворной идеей, нашедшей свое органическое выражение.

Многие эпизоды этого романа Бека (как, например, уже упоминавшиеся сцены со Сталиным) создают впечатление документального воспроизведения реально имевших место событий, и в этом «производственный» роман Бека очень схож с популярным сегодня жанром «документального романа» или «романа-документа». Наиболее известные из этих документальных романов – роман Анатолия Кузнецова «Бабий Яр» (о массовом расстреле в Бабьем Яру, близ Киева во время последней войны) и «роман-документ» Григория Свирского «Заложники» (о положении евреев в Советском Союзе).

В заключение хочется указать еще на то, что общепринятое на Западе (в частности из-за очень плохих переводов) мнение, будто творчество Солженицына традиционно, даже архаично и целиком вписывается в традицию толстовского романа, основано на чистом недоразумении. Прежде всего, язык Солженицына – это необычайно современный язык, гибкий, полифоничный (включающий в себя разноплановые голоса – советский разговорный язык, жаргон, высокий литературный стиль, контрапункт неологизма и архаизма и т. д.). Солженицын очень многое взял от «сказовой» традиции Лескова-Ремизова. Его фраза воспринимается всегда как фраза звучащая, произнесенная, наполненная интонацией, обращенной к читателю. Во-вторых, конструкция солженицыновского романа не так проста, как кажется на первый взгляд. Простота – цель Солженицына, но она у него – результат далеко не простого процесса. Даже поверхностного чтения достаточно, чтобы заметить, что разрушение временной последовательности, одна из характернейших черт его романов. Действие, сам, так сказать, сюжет концентрируется как правило в очень сжатом, коротком промежутке времени: в «Иване Денисовиче» это один день, в «Круге первом» – те несколько дней, которые проходят с момента рокового телефонного звонка Володина до его ареста, в «Раковом корпусе» – пребывание Костоглотова в больнице, в «Августе 14-го» – те несколько августовских дней, в которые совершается разгром армии генерала Самсонова. Солженицыновский хронотоп очень своеобразен. (Понятие «хронотоп», предложенное М. Бахтиным для определения пространственно-временных отношений в романе, причем в это отношение включается не только время и пространство изображаемой реальности, но и пространственно-временной объем самой книги, очень помогает разобраться в специфике романов Солженицына.)

Исследование солженицыновского хронотопа показывает, каким путем Солженицын идет к единой, целиком владеющей им цели – «сказать правду». Амбивалентность, более того трехвалентность, русского слова «правда» (правда как факт, правда как истинность, подлинность и правда как справедливость) здесь очень точно выражает суть. Солжени-цыновский роман – это опыт, эксперимент[245]. Подобно тому, как научный опыт путем тщательной констатации всех мельчавших условий и обстоятельств стремится найти универсальный закон, так и Солженицын путем скрупулезнейшего микроскопического исследования бытия (эта документальная тщательность, эта избыточность мельчайших признаков советского бытия ускользает от западного читателя, не знающего нашей жизни) идет к нахождению и утверждению существенной и универсальной правды жизни. Течение романа идет не вширь, а вглубь. Мгновение замирает, и в этом подобии стоп-кадра мы можем внимательно разглядеть его, мгновение отступает назад, возвращается к прошлому, и в этой ретроспективе мы начинаем понимать его подлинный сиюминутный смысл.

В Солженицыне незаметность, приглушенность формальных моментов, умышленная простота и кажущаяся обычность есть крайнее выражение общей всем талантливым русским писателям тенденции: художественный эксперимент, творческий поиск подчинять иным, более важным и неформальным задачам, идти в своих новаторствах от желания выразить новое по-новому, а не от жажды новаторства.

Истоки и мотивы диссидентства в литературе

Доклад на Венецианской Биеннале 1977 года

Публикуется впервые[246]

Хронологические изыскания истоков нынешней русской диссидентской культуры несложны: едва появилось то, что вызывало несогласие, появилось и диссидентство. Едва большевики захватили власть в октябре 1917 года, и в стране родилась и стала утверждаться новая реальность – новый взгляд на человека и на общество, новый образ жизни и новая мораль – сразу же стали раздаваться диссидентские голоса, и первым из них был голос Максима Горького.

Горький в своих «Несвоевременных мыслях» (публиковавшихся в его газете «Новая жизнь»), как и старик Короленко (в своих известных письмах к Луначарскому) с позиций «старого» гуманизма и «старых» понятий о морали критиковал нетерпимость, самоуверенность, жестокость «новых революционеров», убежденных в своем праве насильственно перекраивать общество в соответствии со своими теориями и оценивать людей единственно по их принадлежности к социальному классу и на основе этого критерия назначать жить им или умереть. Не удивительно, что голоса эти принадлежали крупнейшим представителям левой интеллигенции, ибо интеллигенция «буржуазная» уже не имела голоса; ирония заключается в том, что кличка «слуга капитализма» (впоследствии решившая судьбу стольких писателей) впервые была брошена в лицо человеку, который во всех учебниках литературы фигурирует как «первый пролетарский писатель».

Если даже газета Горького была закрыта, то легко понять, что все органы печати «буржуазной», то есть немарксистской, интеллигенции были подавлены с самого начала – уничтожение «буржуазной» печати было одной из первых акций нового правительства. Впрочем, интеллигенция эта успела высказать свои взгляды в пророческом сборнике «Вехи» (1909) еще до того, как новая реальность восторжествовала, угадав ее основные черты по тем зародышам, которые уже довольно четко обрисовывались. Продолжатель «Вех» – сборник «Из глубины» был отпечатан в 1918 году, пролежал три года на складе и затем (в 1921 году) тайно распространялся рабочими типографии Кушнарева. Эти идеи нашли сегодня свое развитие в сборнике «Из-под глыб», распространяемом самиздатом.

Но если в сфере философской и общественно-политической мысли все немарксистские течения были подавлены сразу же и самым решительным образом, в области художественной «диссиденты» и «согласные» продолжали некоторое время свободно конкурировать. Правда, крупнейшие русские писатели дореволюционного поколения ушли в эмиграцию, одни – добровольную, другие – вынужденную: беспрецедентная акция правительства – насильственная высылка в 1922 году около 200 выдающихся представителей русской культуры – выбросила за пределы страны цвет России.

В литературе тоже шли разговоры о необходимости «диктатуры искусства» (подобной диктатуре пролетариата в сфере общественной), на эту диктатуру в искусстве и на право называться «пролетариями искусства» претендовали одновременно и футуристы, и пролеткультовцы и рапповцы[247], но установлена была в конце концов эта диктатура ни теми и ни другими, а государством.

Столкновения и споры между разными художественными течениями и группами проходили по многим вопросам. Но главным спорным пунктом между «пролетарскими» писателями и «попутчиками» был вопрос о «классовости» литературы и искусства. В то время как «попутчики» настаивали на автономии искусства, ортодоксальные «пролетарские» писатели в соответствии с марксистской теорией о классовой борьбе и теорией «исторического материализма» объявляли искусство «надстройкой» над экономическим базисом и продуктом отдельных классов. Пушкин и Толстой объявлялись «дворянскими» писателями, Достоевский – «буржуазным», предлагалось отправить их всех на свалку, музеи уничтожить, Рафаэля сжечь, ибо всё это совершенно ни к чему пролетариату, ничему он у них не может научиться. Искусство не должно было больше служить таким ценностям, как истина, красота, справедливость, свобода, добро, человечность, ибо сами эти ценности объявлялись относительными, «классовыми», а само искусство – частью социального «революционного» действия.

Утилитаристский принцип «социального заказа» нашел затем свое логическое завершение в ждановском принципе «партийности», а все оппозиционные по отношению к этому принципу течения для простоты были объединены термином «формализм». Толстой и Пушкин, правда, не были отправлены на свалку (в отличие от Достоевского, который и по сей день рассматривается как писатель «чуждый», и как раз сейчас в Москве приостановлено издание полного собрания сочинений Достоевского), но воспринято их творчество было лишь самым поверхностным образом: вся духовная проблематика сведена к критике старого «эксплуататорского» общества, а их художественный метод – к примитивному «реалистическому» правдоподобию.

Отвращение к принципу «классовости» искусства и «социального заказа» сегодня характерно для всех русских писателей-диссидентов, хотя оно и находит свой выход в двух прямо противоположных тенденциях. С одной стороны, отвращение ко всякой социологичности у таких писателей как, например, Ровнер, Мамлеев и поэты-авангардисты (Лимонов, Бахчанян, Всеволод Некрасов, Худяков, Лен и др.)

Ответ «Серапионовых братьев» (на обращенный к ним вопрос: «С кем вы в классовой борьбе?») – «Мы с пустынником Серапионом!» – находит у этих сегодняшних писателей-диссидентов самое глубокое сочувствие, как и девиз Замятина: «Наше кредо – ересь!.. Подлинная литература творится отшельниками, еретиками, мечтателями, бунтарями и скептиками!», – так же, как и утверждение формалистов, что художественная ценность писателя не имеет ничего общего с его социальной оценкой. Объявленные «буржуазными» психологизм, эстетизм, иррационализм как раз и вызывают у них наибольший интерес.

С другой стороны, классовой сознательности и социальному заказу противопоставляется служение иного рода, служение не классу, не партии, не доктрине, а тому, что диктует собственная совесть в соответствии с вечными и неизменными идеалами человечества. Творчество таких писателей, как Солженицын, Максимов, Синявский, Войнович, Чуковская, Зиновьев, конечно же, в высшей степени «ангажированное», но это «ангажированность» не классовая, а прямо противоположного свойства: социальной революции (которая, как показал опыт, не достигает своих целей) противопоставляется революция моральная, то есть переориентировка сознания с внешних и призрачных целей на подлинные и глубокие ценности.

Таким образом, марксистской доктрине сегодня, как и в первый послереволюционный период, противопоставляются, с одной стороны, вызывающая аполитичность, антиидеологизм, антисоциальность, с другой стороны, самоотверженное служение иным идеалам и иным ценностям.

Материалистический детерминизм, определяющий свободу лишь как «познанную необходимость», отвергается диссидентами как доктрина, отрицающая свободу в принципе (в общественной жизни, как и в частной, в сфере практики, как и в сфере духовного творчества) и дающая теоретическое обоснование рабству: так называемыми «законами истории» и «исторической необходимостью» оправдываются величайшие преступления, а страшный феномен «дереспонсабилиза-ции» личности[248] начинает разъедать общество.

В противовес детерминизму, диссиденты утверждают, что величайшая трагедия сегодняшней России – это трагедия не реализовавшихся возможностей.

Тотальная и всеобъемлющая доктрина, претендующая на «научное» объяснение всех явлений жизни с помощью рациональных схем, признается несостоятельной именно в силу своего абстрактно-рационалистического характера. Не сводимое ни к каким схемам богатство жизни, ее красота и непостижимость ее глубин вызывают благоговение и почти мистический восторг. Этот восторг мы находим как у предшественников «диссидентства» – Пастернака, Цветаевой, Ахматовой, Бунина, Зайцева, так и у самих диссидентов: Солженицына, Максимова, Бродского, Волохонского, Айги, Охапкина, Бобышева, Наймана, Рейна и т. д. А иррационализм обериутов[249], переходящий в абсурд и в сюрреализм, воспринятый сегодняшними абсурдистами и сюрреалистами, стал одной из самых сильных струй в диссидентской культуре (пьесы Амальрика и Павловой[250], романы Ерофеева[251], Жилинского[252], Навроцкого, Баскина[253], Лапенкова[254], Бокова[255], «заумь» авангардистских поэтов). Что же касается «фантастического реализма» Андрея Синявского, то он, конечно же, уходит корнями в метафизический символизм Андрея Белого.

Абстрактность рационализма вызывает отвращение многих диссидентов еще и потому, что в ней – источник демагогии, заполняющей собой сегодня советскую прессу. Всё нивелирующей абстрактности противополагается предельная конкретность, разъятие мира на составные части (вещизм Владимира Казакова[256], Е. Кушева[257] и группы «Конкрет»[258]), а обесцвечиванию и плоскости противопоставляется экстравагантная яркость и загадочная таинственность. Замятинская автономия детали, отшлифованной до совершенства и никогда не сводимой к подсобной роли в глобальной картине целого, изысканный герметизм Мандельштама, метафоричность имажинистов, где каждое слово («малый образ») получает необыкновенную весомость, эстетическое любование гармонией мира у акмеистов, вызывающая самостоятельность слова-звука кубофутуристов и даже дадаистические причуды «ничевоков» – всё это внимательно изучается сегодняшними диссидентами.

Но борьба с абстрактным и плоским рационализмом, вырождающимся в пустословие и демагогию, а в плане художественном – в банальную примитивность и серую невыразительность, идет и в другом, прямо противоположном направлении. Протест выражается не только в иррационализме, но и рационализме иного рода – в утонченном интеллектуализме и аналитической изощренности, достаточно указать на философский роман Зиновьева «Зияющие высоты», на прозу Битова, Шифферса[259], Ефимова[260], Суконика[261] и др. У одних чувствуется родство с интеллектуальной прозой раннего Пастернака, у других – с аристократическим скепсисом Михаила Булгакова, у третьих, наконец, с рафинированной прозой Владимира Набокова, в котором многие видят современнейшего русского прозаика; а у авторов философско-фантастической прозы (Эвус[262], Кондратов, Стругацкие, Хаймович[263]) – прямая связь с романом Замятина «Мы». Пустоте догм и абстрактных лжетеорий противопоставляются добытые напряженным раздумьем подлинные идеи.

И таким образом, «научности» безличной доктрины противопоставляется истина, добытая личным усилием.

«Буржуазный индивидуализм», объявленный главным грехом «попутчиков» 20-х годов, оказался неистребимым свойством человеческой личности. Наивные попытки революционеров истребить его вызывают сегодня смех: в 20-е годы пытались, например, даже заменить индивидуальное творчество писателей творчеством коллективным: известна пьеса, написанная взводом пулеметчиков, а героев литературного произведения должен был заменить новый «герой-масса», как, например, в «Железном потоке» Серафимовича. Коллективизм воспринимался как нечто высшее по сравнению с индивидуализмом даже такими глубоко индивидуалистичными по своей сути писателями, как Маяковский, который считал своим долгом «наступать на горло собственной песне» (положив начало разрушительному принципу самоцензуры). Но именно его бунтарский индивидуализм воспринят сегодняшними поэтами, и в первую очередь трагически погибшим в лагере Юрием Галансковым.

Конфликт коллективизма-индивидуализма остро переживали и такие писатели, как Олеша («Зависть»), К. Вагинов («Козлиная песнь»), В. Каверин («Художник неизвестен»), но у них возобладал принцип самоцензуры, и неверие в свою правоту привело к комплексу неполноценности, поэтому их опыт воспринимается сегодняшними диссидентами как негативный, приведший к ужасу стадности, к безответственности, к понижению душевного и духовного уровня, к уничтожению интеллигенции. И восхищение, напротив, вызывают такие писатели, как Гумилев, героически встретивший смерть, верный своим принципам, и Михаил Булгаков, не отступивший и не уступивший.

Однако конфликт этот сегодня уже воспринимается большинством не как конфликт индивидуализма-коллективизма, а как конфликт бездуховной обезличенности и духовного персонализма. Не случайно первым ярким проявлением нового диссидентства был именно «Доктор Живаго» Пастернака с его утверждением христианского персонализма, с его возвратом к подлинности Человека и его заново открытой судьбы – его жизни и его смерти. Поэтому в своем протесте против марксистской дегуманизации человека, сводимого к частичке класса, объявляемого «продуктом среды» и с неизбежной логичностью растворяемого в «массе», оболваниваемой пропагандой и руководимой вождями-демагогами, нынешние диссиденты смыкаются не с «попутчиками», не сумевшими твердо обосновать свои позиции, а с христианским персонализмом Бердяева и с крупнейшими представителями первой эмиграции – Ремизовым, Буниным, Зайцевым, Мережковским, Шестовым, Франком, С. Булгаковым, Ильиным. Личность понимается как единственная и незаменимая ценность. Только в ней и через нее проявляется вся полнота жизни (отсюда примат личности над любыми политическими, идеологическими, экономическими, то есть так называемыми «историческими» задачами).

Лишь наименее интересные среди новых писателей-диссидентов противопоставляют бесчеловечному коллективизму столь же бездуховный индивидуализм, самоутверждающийся в нигилизме, в анархизме, в сексе (тема секса, так же как и тема смерти, была изгнана из советской литературы вместе с индивидуализмом).

Проблема персонализма тесно связана с проблемой «нового человека». Социальная революция ставила своей целью не только переделку общества, но также и переделку человека, и литература была призвана «воспитать» нового человека (писатели, как известно, были названы «инженерами человеческих душ»). Риторике и фальши советской литературы, изображавшей «новых людей», как суперменов, не знающих человеческих слабостей, самоотверженно и без колебаний служащих Великой Цели, указанной Научным Учением о преобразовании мира, честные писатели противопоставляли правдивое описание того типа людей, который вышел на авансцену после революции: Бабель и Зощенко, Пантелеймон Романов и Замятин, Бунин и Шмелев дали нам впечатляющие и страшные портреты этих «новых людей», носителей новой «классовой» морали, но эмблематический синтез этого сорта людей был дан Михаилом Булгаковым в запрещенной, не напечатанной в СССР повести «Собачье сердце». Имя Шарикова стало сегодня нарицательным, и термин «шариковщина» вошел прочно в обиход для обозначения нового типажа – представителей советской правящей касты: свободных от всякого груза прошлой культуры человечества («буржуазной» культуры), активно отказывающихся от нее, невежественных, самоуверенных, нетерпимых, жестоких, беспринципных, вернее, признающих лишь один принцип своей эгоистической (или «классовой», «партийной») пользы. Этот тип нового человека («гомо совьетикус», как окрестил его Михайло Михайлов) в следующих поколениях, сохранив все свои основные черты, достиг своей окончательной завершенности и полной законченности. Тип этот замечательно описан новыми писателями-диссидентами Синявским, Марамзиным, Гладилиным, Войновичем, Лобасом, Зиновьевым, но с особой силой Солженицыным: Русанов («Раковый корпус») – не только чеканный образ «нового человека», но также и блестящая иллюстрация нового феномена «двойного сознания», этой смертельной болезни человеческого духа, вызванной идеократической диктатурой, подавляющей индивидуальное сознание, – отсюда способность не замечать противоречия, видеть зло, но не анализировать его, а находить ему оправдания, слепая вера в мудрость партии и беспрекословное подчинение ее авторитету, убежденность, что цель оправдывает средства, и уверенность, что по отношению к «классовым врагам» всё позволено, любая жестокость и любое коварство, презрение к отдельной человеческой жизни и боготворение абстрактных идолов «исторического прогресса».

Эта писательская честность побудила лучших писателей 20-х годов запечатлеть страшные и потрясающие картины новой действительности (мы находим их в рассказах Бабеля, в романах Пильняка, Платонова, Артема Веселого, в поэмах Клюева и т. д.), в этом обнажении страшной истины они находили как бы своего рода катарсис (обнажить и запечатлеть уже как бы означало освободиться).

Но их попытки оправдать эту свою честность необходимостью искренности в искусстве были сломлены, всем писателям был навязан силой «социалистический реализм», предписывавший изображать жизнь не такой, как она есть, а такой, какой она должна была бы быть («описывать действительность в ее революционном развитии», «отображать не правду факта, а правду века», «давать положительных [т. е. выдуманных] героев»).

Одним из первых импульсов нового диссидентства была всё та же неистребимая в писателе потребность говорить правду (не случайно «оттепель» началась со статьи, озаглавленной «Об искренности в литературе»[264]). И опять своего рода катарсис писатель находит в беспощадном и бескомпромиссном обнажении самой жуткой правды. У таких писателей, как Боков, Шаламов, Мамлеев, Левятов[265] присутствует даже некоторое упоение жестокостью – вызов лжи и триумфализму. Ложь воспринимается как главное зло. Человечность общества определяется степенью правдивости, допускаемой этим обществом.

Метод «художественного анализа», выдвинутый Солженицыным, в отличие от «научного» анализа общества, дающего нам пустые абстракции, открывает правду в ее конкретности, и в этой системе отсчета главным оказываются не «производственные отношения», а такие простые вещи, как честность, доброта, благородство, чуткость, свобода, правда, справедливость.

Реализму изображения в плане лингвистическом соответствует языковой реализм или скорее даже «языковой натурализм». Разговорный язык остается той единственной областью, в которой всё еще возможно свободное народное творчество, и оно развилось здесь неудержимо. Можно сказать, что сегодня существуют два русских языка: официальный язык фикций и живой народный язык, язык подлинных реальностей. Масса народных неологизмов с точностью отражает новые реальности советской жизни и отношение к ним народа. Писатели-диссиденты наряду с жестокой обнаженностью правды жизни дают нам также реалистическое воспроизведение сегодняшнего народного говора и с тем вместе – новой советской психологии. Жестокости деталей соответствует циническая резкость выражений.

В тщательной разработке языка многие новые писатели находят свой оригинальный путь в искусстве, и язык превращается у них в поистине]уни1еский инструмент художественного открытия мира. По этому пути идут Марамзин, Боков, Губин, Вахтин, Ерофеев, и др., следуя традиции ремизовского сказа, зощенского фольклора, орнаментализма Сергея Клычкова и Артема Веселого, и в особенности удивительной прозы Андрея Платонова, гениально продемонстрировавшего выразительные возможности русского языка.

Уже в первые же послереволюционные годы такие писатели, как Пильняк, Клюев, Есенин, Романов разрушительной риторике «мировой революции» и интернационализма противопоставляли традиционные национальные ценности. Ленинскому заявлению: «На Россию мне наплевать!», противостоят столь же решительные декларации Пильняка о том, что ему наплевать на коммунизм и что Россия его интересует гораздо больше. Плач Есенина и Клюева о русской деревне и о России, уничтожаемой большевиками, сегодня воскрес в поэзии Рубцова, Горбовского, Нестеровой, Козичева[266], Березовского, в «деревенской прозе» Абрамова, Можаева, Яшина, Распутина, Астафьева, Белова, Шукшина и, конечно же, в славянофильстве Максимова и Солженицына. В этом неославянофильстве (принимающем иногда уродливые формы некоторых участников группы «Вече», что и дало повод многим на Западе по отрицательным чертам этих экстремистов судить пренебрежительно обо всем движении), нет никакого «реакционного мистицизма» и никакого «шовинизма», а есть здоровое стремление найти спасение общества, опустошенного материализмом, утратившего всякие идеалы, в возврате к духовным ценностям, даваемым национальной традицией, памятью народной, хранящей мудрость предков, в припадании к живым и вечным источникам земли, одним словом, к подлинной культуре, чуждых мертвящих схем царствующей доктрины, насилующей жизнь.

В специфической области искусства это насилие проявляется в подавлении всякого эксперимента, всякого свободного личного поиска и в сведении всего искусства к пропаганде («служить делу построения коммунизма», изъясняться в «форме понятной народу»). Поэтому даже те писатели, которые совершенно чужды политики и заняты лишь проблемами чисто эстетическими, вынуждены стать «диссидентами поневоле». Чтобы защитить свое право на аполитичность им, как это ни парадоксально, приходится вступать в политическую борьбу. Начатая в послереволюционные годы борьба формалистов против теории «отражения» в искусстве, подхваченная и «Серапионовыми братьями» («искусство преображает мир, а не копирует его»), понимание художественной формы как самодовлеющего замкнутого мира; конструктивистские поиски структур, замятинский экспрессионизм («кажущееся неправдоподобие вскрывает истинную суть»), метод «остранения», освобождающий слова и понятия от их обычных автоматических связей и возвращающий им изначальную свежесть, гиперболизм футуристов, отстаивание обериутами права на нелогичность и на парадокс, восстание против банальности и неиндивидуализированной серости советских соцреалистиче-ских писателей, неотличимых один от другого, всё это находит горячий отклик как у нынешних «диссидентов поневоле», так и «сознательных» диссидентов. Среди прозаиков-эксперименталистов, быть может, наибольшей популярностью пользуется сегодня Борис Пильняк, в романах которого («Голый год», «Третья столица») они находят в зародыше почти все приемы новейшей прозы: параллельное соединение разных уровней повествования и монтаж разнородных кусков – авторского текста, документальных материалов, газетных заметок, выписок из правил, длинных цитат из других авторов – прямой репортаж с самим Пильняком среди других персонажей, импрессионистские зарисовки, интеллектуальный комментарий и философские рассуждения, столкновения разных точек зрения на одно и то же событие, интерпретируемое по разному разными его участниками, калейдоскопическую композицию, а не линейное развитие, скачки и пропуски, которые читатель должен заполнять сам своим воображением (отсюда большой удельный вес подтекста), внутренний монолог, мелькание ничем не связанных друг с другом и появляющихся мимоходом персонажей, описание самых отталкивающих вещей и таких деталей, которые раньше были табу в литературе, и т. д.

Литературная оппозиция 20-х годов постепенно и всё более сокрушалась не методами полемики, а административными мерами: закрытие «Дома искусств» в Петрограде (1922), запрещение романа Замятина «Мы» (1922) и «дело Замятина», последовавшее за опубликованием романа за границей (1927), «Постановление о печати» X съезда партии (1924), призывавшее создавать «литературу для масс» и предварявшая решения Первого съезда советских писателей и ждановские послевоенные постановления, изъятие журнала «Новый мир» с «Повестью непогашенной луны» Пильняка (1925) и перебро-шюровка всего номера (совсем как в утопии Орвелла «1984 вд>) изъятие журнала «Звезда» с поэмой Клюева «Деревня» (1927), опубликование за границей романа Пильняка «Красное дерево» (1929) и «дело Пильняка», запрещение романов Платонова «Чевенгур» (1929) и «Котлован» (1930) и «дело Платонова» в связи с его бедняцкой хроникой «Впрок» (1931), постановление ЦК партии о роспуске всех литературных групп (1932) (в том числе и «пролетарских» писателей, отчасти оттого, что их считали недостаточно ортодоксальными, но главным образом потому, что хотели покончить со всякими независимыми писательскими группами вообще и превратить писателей в верных слуг партии), и наконец, Первый съезд советских писателей (1934), на котором впервые на авансцену выплыла фигура Жданова и на котором прозвучали также и другие речи совсем в ждановской тональности («империалистический романтизм Гумилева», «кулацкая поэзия Есенина», «классовый враг Заболоцкий», «враги революции», отказывающиеся признать «мудрость партии»).

С этого момента свободное литературное творчество становится невозможным. И теперь уже за запрещением произведений того или иного писателя следует и физическое уничтожение самого автора (Бабель, Пильняк, Иван Катаев, Клычков, Мандельштам, Клюев, Романов, Хармс и т. д., список насчитывает около боо имен). Диссидентство уходит вглубь, ибо любое внешнее проявление его становится смертельно опасным (правда, и в те годы находились смельчаки, готовые идти на риск – Даниил Андреев, Есенин-Вольпин, Аркадий Белинков), и только теперь мы начинаем узнавать шедевры, созданные в те годы и пролежавшие в тайниках многие годы («Мастер и Маргарита» Булгакова, стихи Ахматовой и Пастернака, рассказы Платонова).

Но едва смертельная опасность миновала, диссидентство вспыхнуло с новой силой, разумеется, принеся с собой новые темы и новые проблемы, ибо сегодняшние диссиденты испытали, увидели и узнали то, чего не могли знать писатели 20-х годов: страшный опыт тоталитаризма, одичание масс и утрата всяких идеалов, полное банкротство «великой доктрины». Поэтому и старые темы – защита справедливости против пользы, индивида против Власти и против обезлички, личного и критического мнения против идолов, культуры против бездуховности – звучат в ином контексте и по-новому.

[Венеция, 1977]

Образ Советского Союза в представлении итальянцев

Публикуется впервые[267]

Белое пятно на карте

Нашим потомкам вероятно одной из самых больших загадок нашего времени будет представляться тот факт, что в век спутников связи, осуществлявших телепередачи из Европы в Америку, огромная страна, занимавшая шестую часть земного шара, вторая по мощи держава мира, оставалась совершенно неизвестной большинству людей, живших за ее пределами, представляла собой фактически белое пятно на карте мира. Но если невежество и неведение в отношении советской реальности в большей или меньшей степени присуще всем странам Запада, то Италия, без сомнения, бьет все рекорды. Самые фантастические представления о Советском Союзе характерны в Италии не только для коммунистов и сочувствующих им, но для подавляющего большинства, в том числе и для яростных противников коммунизма. Каковы причины такого положения? Те причины, на которые обычно указывают, которые очевидны и которые, конечно, во многом объясняют явление, тем не менее, не являются решающими. Первая из этих бросающихся в глаза причин, несомненно – изоляция СССР от остального мира и закрытый характер советского общества. Граждане СССР не могут выезжать из страны и, следовательно, не могут рассказать жителям других стран о своем положении. Те немногие советские туристы, которые получают возможность посещать западные страны, и члены тех официальных советских делегаций, которые приезжают для налаживания всевозможных контактов, представляют собой вполне определенную категорию лиц, тщательно проверенных органами советской секретной службы. Паспорт для поездок за границу – одна из самых высоких привилегий в Советском Союзе и предмет самой большой зависти подавляющего большинства. Получают эту привилегию лишь люди, в лойяльности которых КГБ совершенно уверен. Приезжая на Запад, они лишь повторяют утверждения советской пропаганды и скрывают правду – одни из преданности режиму, который дает им привилегии, другие из страха перед местью всесильного КГБ. Со своей стороны, жители западных стран тоже не могут непосредственно узнать советскую действительность. Для иностранных туристов отведены четко ограниченные маршруты, они могут посещать лишь немногие города СССР, где условия жизни значительно лучше, чем на всей остальной территории страны, которая для иностранцев – запретная зона. Совершают свои поездки по стране они по строго установленной программе под неусыпным наблюдением агентов КГБ. Но если даже им удается на какое-то время вырваться из-под контроля и окунуться в незапланированную стихию окружающей их жизни, контакта со средой у них всё равно не получится, ибо советские люди отлично знают, что контакт с иностранцем рассматривается полицией, как преступление, а откровенный разговор с ним – как «сообщение иностранным державам сведений, порочащих советский общественный строй», за что можно заплатить несколькими годами концлагеря.

Остается, таким образом, познание опосредствованное – через сообщения корреспондентов разных газет, аккредитованных в Москве. Но их положение мало чем отличается от тех условий, в каких оказываются иностранные туристы. Живут они вне контакта со средой, в специальных для них отведенных домах, охраняемых полицейскими, не позволяющими советским гражданам посещать эти дома, производят покупки в специальных для них устроенных магазинах, отдыхают в специальных отведенных для них зонах (тоже охраняемых), в специальных для них построенных коттеджах и т. д. Иностранный корреспондент должен получать всю информацию только официальных советских источников и вообще проявлять всяческую лойальность по отношению к режиму (и это относится не только к корреспондентам коммунистических газет, которые получают зарплату от советских властей и, следовательно, зависят от них даже материально, а ко всем корреспондентам вообще). Если корреспондент ищет иные, неофициальные источники информации (а в тоталитарном государстве любое должностное лицо, начиная от директора завода и кончая парикмахером, дает иностранцу лишь «официальную», то есть апробированную властями информацию), входит в контакты с населением и пытается рассказывать в своих статьях неугодную режиму правду, то он сначала подвергается всякого рода угрозам, притеснениям, преследованиям (прокол автомобильных шин, непрерывные телефонные звонки среди ночи, нападения «хулиганов», задержки почты, ограничения в передвижении по стране даже в тесных рамках дозволенных иностранцам маршрутов и т. д.), а если эти меры не оказывают на него должного воздействия, то он просто-напросто высылается из страны.

Все это объясняет до некоторой степени невежество западной и, в частности, итальянской общественности в вопросах, касающихся советской жизни, но не объясняет укоренившихся в сознании определенных мифов об СССР. Для создания мифов недостаточно отсутствия информации, а нужна целенаправленная дезинформация вполне определенного толка. Но и невежество объясняется этим лишь отчасти. Сейчас в Советском Союзе существует уже огромная неофициальная (или подпольная) литература: показания свидетелей и мемуары, исследования в области истории, социологии, права, экономики, периодические издания (подпольные журналы и альманахи), дающие информацию о событиях, происходящих в стране, подпольные публикации документов из секретных государственных архивов или засекреченных статистических данных и т. д. Большая часть этих материалов тайными путями проникает за границу. В настоящее время «Архив Самиздата» в Мюнхене, например, опубликовал уже несколько тысяч таких документов. И следовательно, всякий, кто хочет знать советскую реальность в ее истинном виде, имеет полную возможность на Западе получить всю необходимую ему информацию. Конечно, познание это требует кропотливого труда, но изучение какой проблемы вообще сегодня, при накопившемся количестве материалов, не требует труда? И вот тут-то начинается странное: исследование в любой другой области считается неквалифицированным, непрофессиональным и не заслуживающим внимания, если оно не использует всего багажа накопленных знаний и игнорирует основную имеющуюся по данному вопросу литературу, но только не исследование советской реальности. Здесь допустимы любые самые фантастические вымыслы, противоречащие элементарным фактам, здесь с беззастенчивым апломбом можно высказывать самые абсурдные суждения, здесь можно с беззаботной легкостью ссылаться как на сами собой разумеющиеся и всем известные аксиомы на утверждения, идущие в разрез с простой логикой. Более того, считается дурным тоном сегодня в Италии ссылаться на документы и свидетельства Самиздата, тайно проникающие на Запад из СССР (особенно если эти документы опубликованы эмигрантским издательством «Посев») или на книги, написанные людьми, недавно выехавшими из Советского Союза. Исследователь, прибегающий к цитатам и ссылкам такого рода, очень легко может быть обвинен в «антисоветизме, «утробном антикоммунизме» (anti-comunismo viscerale – излюбленное выражение итальянской коммунистической пропаганды) и следовательно (и это тоже логика сегодняшней итальянской жизни) в симпатии к фашизму. Слова антикоммунист и фашист стали здесь уже почти синонимами.

Самиздатовские материалы считаются не достойными внимания, потому что люди, составляющие их – диссиденты, то есть «озлобленные враги социализма», а враги социализма в Италии приравниваются к бесчестным негодяям. Тот факт, что люди эти, ради того чтобы донести свою правду, рискуют жизнью, идут в лагеря и психотюрьмы, честности им в глазах «прогрессивных» итальянцев не прибавляет. В лучшем случае русские свидетели не признаются достойными внимания, потому что они вовлечены в конфликт и не беспристрастны. Как будто западный исследователь, руководствующийся своими идейными установками, тоже не вовлечен. Или как будто беспристрастность есть гарантия истинности. Гораздо чаще она порождает безжизненную сухость, дает поверхностную и механическую констатацию фактов, а не проникновение в суть явлений.

В то же время ссылка на советские официальные источники и на официальную советскую статистику является не только допустимой, но даже обязательной. И это несмотря на тот факт, что Центральное статистическое управление в Советском Союзе является одним из самых засекреченных учреждений, даже более засекреченным, нежели военные заводы, – один уж этот факт должен был бы насторожить – и поставляет это управление статистическую информацию двух родов: одну для общего пользования, другую (специальные секретные бюллетени) для служебного «закрытого» пользования немногих высокопоставленных чиновников. Первая, сфабрикованная – для пропаганды, вторая, подлинная – для истинного знания вещей.

Результат такой установки итальянских советологов тот, что даже книги авторов, критически настроенных по отношению к советской власти и честно пытающихся увидеть истину, «изобилуют грубейшими ляпсусами. Открываем, например, книгу Джорджо Бокка «Россия Брежнева», книгу», вызвавшую большие споры именно своим «смелым», по итальянским понятиям, разоблачением советской системы (редакция газеты, где сотрудничает Бокка – Il giorno – получила сотни протестующих писем от простых итальянцев) и читаем: «Строительный бум… За годы советской власти построено 130 миллионов комнат»[268]. Но ведь не надо даже располагать никакими иными, опровергающими советскую статистику данными, достаточно просто трезво подумать, чтобы понять, что цифра эта – чистейший вымысел, ибо сегодня в городах Советского Союза (а речь идет именно о городах, так как крестьяне живут не в государственных домах, а в ими самими построенных избах) живет около 160 миллионов человек, кроме того, центральная часть всех советских больших городов представляет собой дома, построенные еще до революции, и в домах этих никак не меньше 30 миллионов комнат. Следовательно, каждый городской житель должен был бы иметь сегодня как минимум отдельную комнату, и ни о каком жилищном кризисе не было бы и речи (а наличие этого кризиса не отрицают сегодня даже самые закоренелые почитатели Советского Союза).

Или у того же Бокка мы читаем еще: «Советское государство, каким его сотворил Сталин, копирует буржуазные модели… Не следует изучать СССР, исходя из Маркса и Ленина» [269]. Опять-таки не нужно особых мыслительных усилий для того, чтобы увидеть, что государство, сотворенное Лениным (а вовсе не Сталиным), то есть диктатура одной партии, принудительный труд, планированная экономика без свободного рынка, обязательная верность официальной идеологии, претендующей на «научное» объяснение всех проблем и мобилизующей население на героические усилия во имя осуществления социальной утопии – всё это никак не похоже на буржуазную модель. И если не у Маркса и Ленина искать истоки, то где же еще?

У другого серьезного и объективного, по итальянским понятиям, исследователя Энцо Бьяджи (я цитирую в этой статье лишь книги тех авторов, которые отходят от догматической и слепой апологетики Советского Союза и стараются понять истинную природу советской системы), мы читаем: «Колхоз – это добровольная кооперация с председателем, избираемым членами колхоза»[270]. Но достаточно почитать хотя бы переведенные на итальянский и французский языки романы ортодоксальнейшего советского писателя Всеволода Кочетова, чтобы увидеть, что председатель колхоза вовсе не избирается колхозниками, а назначается областным комитетом партии, и что «добровольность» колхозов существует только на бумаге.

И только в этом климате, где поощряется невежественность и поверхностность, известнейший итальянский писатель Альберто Моравия мог позволить себе постыдное заявление о том, что советские концлагеря являются следствием нашей русской любви к страданиям, лагеря – это наше русское хобби: «Основной причиной… является религиозное призвание мессианского типа, которое Солженицын и до него целое направление русской мысли двадцатого века, приписывали так называемой Святой Руси. Лагеря – места скорби, а, как известно, согласно религиозным понятиям, в скорби – искупление»[271]. В том же духе и последние высказывания Моравия (в его серии статей о поездке в СССР, опубликованных в Corriere della sera). Очереди в магазинах, очереди, вызванные нехваткой предметов первой необходимости, очереди, которые отравляют существование советских людей и делают их жизнь невыносимой, очереди эти, по мнению Моравия, признак общества более здорового, нежели западное, и не отравленного еще потребительством.

Характерным для этого общественного климата является также и то, что те немногие поистине компетентные люди, хорошо владеющие русским языком и знающие русские проблемы, не находят себе работы в Италии. Они либо вынуждены эмигрировать в другие страны, где уровень советологии более высок, либо довольствуются сотрудничаньем в маленьких никому не известных издательствах, зарабатывая себе на жизнь какой-нибудь другой работой. Крупнейшие же издательства предпочитают пользоваться услугами людей малокомпетентных, но идущих в общем русле. Крупные итальянские газеты направляют в Москву своими корреспондентами, как правило, людей, не знающих русского языка и невежественных в том, что касается русских проблем, но зато могущих гарантировать газете проведение нужной линии. Примером может служить нынешний корреспондент крупнейшей итальянской газеты Corriere della sera в Москве – Пьеро Остеллино. В большой статье, публикуемой на первой странице газеты, он, например, одаривает итальянских читателей такими перлами эрудиции: «Россия всегда была страной, изолированной от мира и далекой от основных идейных течений. Возрождение, просвещение, либерализм демократическая революция ее даже не коснулись… Подлинная русская культура тоталитарна и автократична, антииндивидуалистична, нетерпима и клерикальна»[272]. Оказывается, Остеллино даже не подозревает о существовании русского просвещения и всего русского восемнадцатого века от Татищева и Кантемира до Державина и Карамзина, не знает ничего о существовании русского демократического движения XX века, не знает, что такие течения современной мысли, как интуитивизм и экзистенциализм, впервые зародились в России и зародились здесь именно благодаря тесной связи русской культуры с культурой западной. И уж конечно только человек, никогда не читавший ни Пушкина, ни Герцена, ни Достоевского, ни Владимира Соловьева, ни Бердяева, может говорить всерьез о «клерикальной» и антииндивидуалистической русской культуре.

Насколько низок уровень советологии в Италии можно видеть также и из того факта, что такая книга, как «История Советского Союза», написанная коммунистом Джузеппе Боф-фа[273] и представляющая собой хороший образец политического журнализма, но не имеющая ничего общего с историей (книга Боффа – апологетика советской компартии, с точки зрения которой и в интересах которой истолковываются все события, а те события, которые трудно оправдать, игнорируются как малозначительные, впрочем, Боффа ухитряется оправдать даже разгон Лениным Учредительного собрания, жестокие подавления крестьянских восстаний, оккупацию Эстонии, Латвия, Литвы, нападение на Финляндию и т. д.), издана крупнейшим итальянским издательством Мондадори и единодушно призвана всей итальянской прессой (даже антикоммунистическим “Il giornale nuovo”) выдающимся научным трудом, серьезным и объективным исследованием. Впрочем, если сравнить эту историю Советского Союза с той, которая преподается в итальянских школах и университетах, то она, пожалуй, действительно покажется серьезной и объективной. Преподносимая итальянским студентам вместо знаний пропаганда мало чем отличается от советской, а иногда даже превосходит ее лживостью.

Целенаправленная дезинформация является в Италии, таким образом, с одной стороны, результатом сознательных усилий в этом направлении коммунистов, с другой стороны, результатом конформизма и уступок всех остальных сил. Крупные издатели предпочитают не вступать в нежелательные конфликты и придерживаться того направления, которое считается сегодня прогрессивным. Работники издательств, газет, радио и телевидения, преподаватели школ и университетов сегодня в Италии в подавляющем своем большинстве – «прогрессисты», исповедующие марксистскую доктрину (не обязательно в коммунистическое ее варианте).

Ни одна другая политическая партия в Италии не ведет и такой кропотливой капиллярной работы – в квартале, на фабрике, в школе, в университете – по идеологической обработке населения, как коммунистическая (митинги, собрания, конференции, манифестации, лекции, спектакли, фильмы, народные празднества, фестивали, плакаты, лозунги, листовки, брошюры и т. д.). А те университетские реформы и реформы печати, которые, судя по всему, скоро будут проведены в Италии под давлением коммунистов и которые введут новый порядок приема на работу журналистов, а также дадут больше власти редакционным комитетам и университетским советам, еще более усилят гегемонию левых в итальянской культуре.

Немарксисты вынуждены сегодня приспосабливаться к господствующей атмосфере и скрывать свои взгляды. Если же они находят в себе мужество отстаивать свои идеи, то лишаются работы, как Ливио Капуто, бывший главный редактор еженедельника Ероса, или подвергаются нападкам и преследованиям, как директор радиожурнала второй программы РАИ Густаво Сельва. Те, кто находят мужество бороться с коммунистической пропагандой, объединяются вокруг Индро Монтанелли в недавно созданном им II giornale nuovo, успех этой газеты, которая несмотря на чинимые ей препятствия со стороны типографских рабочих, работников транспорта, доставляющих газеты, и киоскеров, их продающих, сумели в короткий срок довести свой тираж до 270 тыс. копий, свидетельствует о том, что интерес к немарксистским идеям и к информации, не прошедшей фильтр коммунистической цензуры, в Италии сегодня велик. И возможно правы те наблюдатели, которые считают, что итальянцы устали уже от марксистской гегемонии и от коммунистической пропаганды и что возможно, настал ужа переломный момент в Италии, после которого влияние коммунистов пойдет на убыль. Но это пока что только прогнозы. Реальностью же остается господство левых в сфере информации и культуры.

Почему создавалась в Италии сегодня такая атмосфера? Что касается первого аспекта – коммунистической пропаганды, – то здесь все просто и понятно. Итальянская компартия своим возникновением обязана победе большевиков в России и созданию первого коммунистического государства (это дает возможность надеяться многим сегодня в России, что конец ее тоже последует сразу же за концом советской власти). С самого начала коммунистическая пропаганда предлагала итальянцам в качестве модели советское социалистическое государство и с самого начала пропаганда эта основывалась не на реальном положении вещей в Советском Союзе, а на мифах, ничего общего с реальностью не имевших. Так, например, в 1930 году, в том самом году, когда в СССР несколько миллионов людей умерли от голода и когда были часты случаи людоедства, коммунистическая газета «Унита» (в то время подпольная), описывая коммунистический рай в СССР, приводила даже в подробностях меню из пяти блюд, которые якобы едят советские рабочие.

Эффективность коммунистической пропаганды объясняется тем фактом, что коммунисты представляли собой если и не самую большую, то самую организованную антифашистскую силу в стране. Коммунисты сумели создать в Италии мнение, что антифашизм и коммунизм – синонимы. Эта операция была облечлена еще тем фактом, что Советский Союз воевал с гитлеровской Германией и вышел победителем и, как представляет это коммунистическая пропаганда, освободил мир от фашизма и нацизма. Коммунизм представляется как антитеза фашизму. Простой логический довод, что борьба двух хищников вовсе не является доказательством того, что один из них – травоядное безобидное существо, во внимание не принимается.

Поэтому еще и сегодня, когда в Италии фашизм уже отошел в прошлое и при наличии мощных и массовых коммунистических и социалистических организаций никакой реальной силы в стране не представляет (солидаризирующиеся с неофашистами кандидаты получают на выборах всего 4–6 % голосов), коммунисты продолжают говорить о фашистской опасности. Пугало фашизма им необходимо, и оно неизменно фигурирует во всех коммунистических пропагандных кампаниях. Эпитеты «демократический» и «антифашистский» употребляются неразрывно во всех речах и документах коммунистов. Слово «антифашистский» – одно из наиболее часто встречающихся во всех коммунистических лозунгах. В этой атмосфере, разумеется, невозможен даже намек на то, что фашизм и коммунизм представляют собой лишь две разновидности современного тоталитаризма и что коммунизм – наихудшая из них, ибо ни фашистская диктатура в Италии, ни нацистская диктатура в Германии не были до такой степени тоталитарными, как коммунистическая диктатура. При фашизме и нацизме не было одного единого работодателя и одного единого собственника в лице государства, как в СССР, и, следовательно, оставались возможности независимой от государства деятельности. Все граждане не были превращены в государственных рабов, целиком и во всем зависящих от власти, контролируемых ею во всех своих действиях и поступках, как в СССР.

Преобладание коммунистической идеологии среди итальянских рабочих, таким образом, объясняется четкой, почти военной организованностью коммунистов и их умелой пропагандой, основывающейся на использовании антифашистских настроений, традиционной ненависти рабочих к «хозяевам» и на распространении мифов о «первом социалистическом государстве», СССР.

Что касается итальянской интеллигенции, то ее склонность к марксизму во многом объясняется характером итальянской культуры. В отличие от прагматической англо-американской культуры, итальянская культура по характеру своему талеологична. Ослабление католицизма привело к возобладанию в Италии иной разновидности тотальной и телеологической доктрины – марксистской. Крупнейшие итальянские философы нашего времени, Кроче и Джентиле, выступали против позитивизма и имели общие с марксизмом корни в гегельянстве.

Разумеется, имеются и другие важные причины, приведшие и господству марксизма в Италии и объясняющие слабость немарксистских сил, но исследование этого вопроса выходит за рамки нашей статьи. Для нашей цели достаточно лишь констатации самого факта: преобладание марксистской идеологии, доминирование во всех сферах коммунистической пропаганды и неуклонное отступление всех немарксистских сил. Это отступление и этот конформизм, достигшие сегодня своей наивысшей точки (или наивысшей – в зависимости от того, с какой стороны смотреть), в отличие от первого фактора – коммунистической пропаганды, которая представляет собой фактор постоянный, – есть явление недавнее, последних десяти лет. Начался этот процесс одновременно с началом экономического спада в Италии и обострялся по мере обострения экономического кризиса. Тот самый Альберто Моравия, изрекающий сегодня постыдные нелепости о России, 20 лет назад написал совсем иную книгу о моей стране («Один месяц в СССР») и в частности, о страданиях советских людей говорил совсем иные слова (например, в интересной главе «Стерильность страдания»).

Глубокие причины нынешнего экономического кризиса в Италии ускользают от неискушенного наблюдателя, который замечает лишь те побочные причины, которые лежат на поверхности, и объясняет поэтому кризис «капиталистическим способом производства». При этом без внимания оставляется тот факт, что этот же самый способ производства еще совсем недавно дал Италии небывалое экономическое процветание. Отсюда популярность марксистских доктрин и склонность видеть в социализме и в коммунизме идеальные модели общественного устройства.

Таким образом, искаженное представление о Советском Союзе у подавляющего большинства итальянцев сегодня есть результат не только отсутствия информации, но и результат массовой, хорошо организованной и целенаправленной коммунистической пропаганды, сумевшей внедрить в сознание итальянцев целый ряд мифов о Советском Союзе. Нужно сказать, что пропаганда эта дифференцирована, по-разному ориентирована на разные слои общества, и что поэтому существуют разные мифы, являющиеся достоянием разных общественных групп.

Мифы о Советском Союзе

Основное ядро Итальянской коммунистической партии, состоящее из старых членов – старой гвардии, – сформировалось в основном в сталинский период и поэтому воспитано на мифах того времени, которые верно продолжают хранить и до сих пор. Согласно этим мифам Советский Союз есть первое в мире социалистическое государство нового типа, где в отличие от капиталистических стран, власть принадлежит трудящимся и где все мероприятия государства проводятся в интересах трудящихся. Само собой разумеющимся выводом из этого постулата является представление о том, что трудящиеся в СССР живут лучше, чем трудящиеся капиталистической Италии! Ни опыт последних десятилетий, ни доводы, основывающиеся на анализе фактов этих убеждений, изменить не могут. Несмотря на все достижения итальянского общества, где профсоюзы являются самой влиятельной силой, где рабочие, постепенно улучшая свое положение, добились того, что большинство из них живет теперь в хороших квартирах, имеет автомобили, пользуется одной из лучших в мире систем социального обеспечения (пенсии и «ликвидация» по окончании трудовой деятельности, «мутуа» для медикаментов и медицинской помощи, автоматическое увеличение зарплаты при росте цен и т. д.), где рабочие имеют все политические и гражданские свободы (свободные профсоюзы, право забастовок и демонстраций, контроль над деятельностью предпринимателей, свобода слова и печати, свободные выборы, свобода передвижения и т. д.), несмотря на всё это, ничто не может разубедить этих людей в том, что Италия – капиталистическая страна, где царит жестокая аксплоатация трудящихся и произвол хозяев. (Даже без проведения особых социологических исследований непредубежденному наблюдателю очевидно, что в структуре итальянского общества социалистических элементов не меньше, нежели капиталистических, и что нынешний экономический кризис в Италии носит более тяжелый характер, чем в других странах Запада, именно в результате высокой степени социализации итальянской экономики, как это ни парадоксально звучит, но это – в гораздо большей степени кризис социализма, нежели капитализма.)

С другой стороны, ничто не может их разубедить в том, что жизнь советских трудящихся – более обеспеченная, счастливая и легкая, нежели жизнь итальянских рабочих. Чтобы поддержать этот миф, итальянская коммунистическая печать избегает анализа реального положения советских рабочих. Все статьи в коммунистической прессе, посвященные бюджету советской семьи и условиям жизни советских трудящихся, ставят своей целью не прояснить проблему, а напротив, как можно более ее затемнить. Утверждается, что информация о ценах и зарплате не может дать ясной картины, ибо официальный курс обмена рубля и лиры чисто условен и несоответствие цен на разные товары и услуги слишком велико. А между тем, давно известно, что существует очень простой и точный способ сравнения уровня жизни в разных странах: установление сколько рабочего времени должен затратить человек на приобретение того или иного товара. Согласно официальной статистике, средний советский человек получает 130 рублей в месяц, на самом же деле менее 1 тыс. руб. в месяц. Неквалифицированный рабочий зарабатывает 60 руб. Если мы примем даже за средний уровень зарплаты итальянского рабочего 250 тыс. лир (реальная цифра гораздо больше) и соотнесем эти цифры с ценами на основные товары, то мы увидим, что средний советский рабочий (исходя из среднего заработка 50 копеек в час) для того чтобы заработать курицу, должен проработать (округляя цифры) 360 минут, а итальянский рабочий – 90 мин. Чтобы купить 1 кг мяса, советский рабочий должен работать 210 мин. Итальянский же рабочий такого качества мясо, какое продается в советских магазинах, не станет покупать даже своей собаке, но если предположить, что он стал бы покупать такое мясо, то должен был бы затратить 100 мин. Чтобы купить 1 кг масла, советский рабочий должен проработать 420 мин., а итальянский – 240 мин., 1 кг яблок советскому рабочему стоит 120 мин., а итальянскому – 15 мин., один кг картофеля советскому рабочему – 12 мин., итальянскому – 15 мин., 10 яиц советскому рабочему – 120 мин., итальянскому – 40 мин., 1 кг сахара советскому рабочему – 110 мин., итальянскому – 25 мин., мужской костюм среднего качества советскому рабочему – 150 часов, а итальянскому рабочему, опять-таки принимая во внимание, что итальянский рабочий костюм такого низкого качества никогда не станет покупать, но если предположить, что купит, то – 20 часов, туфли среднего качества советскому рабочему стоят 50 часов, а итальянскому такого же качества – 8 часов и так далее. Если же учесть, что советский рабочий живет в условиях постоянной нехватки в магазинах основных продуктов питания (мяса, молока, овощей) и нехватки предметов первой необходимости (одежды, посуды, мебели), что не только заставляет его тратить массу времени на стояние в очередях и не только придает жизни тягостное напряжение, но побуждает его также делать покупки на рынке, где цены в несколько раз выше, чем в государственных магазинах, то окажется, что разница в жизненном уровне советского и итальянского рабочего еще больше. Если же мы рассмотрим соответствующие цифры в применении к другим категориям трудящихся: служащим, учителям, врачам, инженерам и т. д., то окажется, что жизненный уровень итальянцев этих общественных категорий не в 3–4 раза выше, как у рабочих, а в 6-10 раз.

Предвидя это возражение, итальянская коммунистическая пропаганда пытается нейтрализовать его, утверждая, что социальные системы капиталистической Италии и социалистического Советского Союза столь различны, что цифровые показатели не дают нам верной картины, ибо трудящиеся в СССР пользуются целым рядом бесплатных услуг, которые, таким образом, тоже входят составной частью в бюджет советской семьи. Этими бесплатными услугами якобы являются детские ясли, бесплатные путевки в дома отдыха, бесплатное медицинское обслуживание и бесплатное обучение, бесплатные квартиры, пенсии по старости.

Путевки в дома отдыха ежегодно получают лишь около 8 % трудящихся. Но, во-первых, путевки эти не бесплатны: 40 % платит рабочий, а 60 % профсоюз за счет членских взносов самих же рабочих. Во-вторых, ездят отдыхать в дома отдыха каждый год и в основном одни и те же люди, принадлежащие к привилегированной категории: активисты, «ударники коммунистического труда», начальство, родственники и знакомые людей, распределяющих путевки и т. д. Подавляющее большинство рабочих получает эту льготу не больше одного-двух раз в жизни, и вносить это в бюджет семьи просто смехотворно. Что касается детских яслей, то в них всегда не хватает мест, родители, желающие отдать своего ребенка в ясли, должны предоставить целый ряд справок и рекомендаций, а условия в большинстве этих яслей таковы, что родители отдают туда детей лишь в случае крайней необходимости. О якобы бесплатном медицинском обслуживании, бесплатном обучении и бесплатных квартирах я буду особо говорить ниже. Что же касается пенсий по старости, то они настолько низки, что без помощи детей или родственников старики не могут просуществовать. Нередки случаи смерти одиноких престарелых людей в результате хронического недоедания. Таким образом, эти «бесплатные» услуги, если и вносят свои поправки в бюджет семьи, то поправки эти настолько незначительны (а если сравнить, например, с пенсиями итальянских рабочих, с условиями в итальянских детских яслях и больницах или со школами профессиональной подготовки рабочих в Италии, то окажется, что все преимущества, наоборот, на стороне итальянских рабочих), что они никоим образом не меняют общей картины.

Что же касается идеологии и политики, то эти старые итальянские коммунисты сохранили нетронутыми свои сталинские установки. Репрессивная политика советского режима рассматривается ими не как недостаток, а наоборот, как похвальная суровость по отношению к врагам социализма. Они и сегодня еще помнят крупный заголовок через всю страницу газеты «Унита» в день смерти Сталина: «Вечная слава тому, кто больше всех людей сделал для освобождения и для прогресса человечества!» Один из их испанских единомышленников недавно заявил: «Пока существуют такие люди, как Солженицын, концлагеря просто необходимы». Итальянские коммунисты более осторожны и в печати таких откровенных высказываний себе не позволяют. Но во время дебатов на всевозможных собраниях, где собираются лишь «свои люди», можно услышать утверждения и еще похлеще.

Молодое поколение итальянских коммунистов придерживается иных взглядов, их представление о Советском Союзе более реалистично, а отношение к нему более критично. Они уже не верят в «райскую жизнь» советских рабочих, но считают, что советское общество – это общество социальной справедливости, равенства, экономической стабильности и неуклонного прогресса без кризисов. Мифы, культивируемые среди них коммунистической пропагандой, – это мифы мессианского характера, служащие укреплению веры в то, что коммунизм – это «научно обоснованный» идеал справедливого и гармоничного общества. То же самое можно сказать и об итальянской интеллигенции, которая часто, не чувствуя себя целиком и во всем солидарной с компанией и не вступая формально в ее ряды, тем не менее отдает ей на выборах свои голоса. Среди этих интеллигентских слоев коммунистическая пропаганда старается поддержать представление о том, что Советский Союз – это общество, где нет эксплоатации человека человеком, где нет социальной несправедливости, неравенства и социальных конфликтов, и что если там еще (подчеркивается именно это «еще», то есть временный характер находящегося в процессе эволюции явления), нет гарантии гражданских прав, нет демократических свобод и нет того уровня жизни, который достигнут западными индустриальными обществами, то всё это результат вековой отсталости России и отсутствия в ней демократических традиций. Но основы социализма в СССР заложены, то есть построен экономический базис социализма (экономика без частной собственности), и рано или поздно в соответствии с марксистской теорией, надстройка (правовая, идеологическая, культурная и т. д.) прийдет в соответствие с базисом.

Наибольшие трудности у коммунистов, как ни странно, возникают с революционной ультралевой молодежью. Молодежь эта, тоже не зная реального положения в Советском Союзе, тем не менее, чисто эмоционально и интуитивно не может симпатизировать той тупоумной, неподвижной, догматичной и гнетущей силе, которой является сегодня советское партийное руководство. Их революционные эмоции находят своих идолов скорее в лице Мао Дзе Дуна, Фиделя Кастро, Хо Ше Мина или даже Сталина, но никак не Брежнева, который в революционные вожди вовсе не годится. События последнего времени: столкновения студентов с коммунистическими профсоюзами и открытая враждебность студенческих «автономных» организаций к компартии, возможно, будут еще иметь серьезные последствия.

Как показывает результат анализа последних выборов, более половины тех избирателей, которые проголосовали за коммунистов, не являются ни рабочими, ни крестьянами, а теми, кто на марксистском языке называются буржуазией. Пропаганда, ориентированная на эту часть избирателей, основывается в основном на обещаниях прагматического характера – борьба с инфляцией и безработицей, общественный порядок, стабильность. Эти слои населения не интересуются идеологией, они имеют весьма смутное представление о марксизме и о коммунизме. Советский Союз, о котором у них представления весьма расплывчатые, пугает их главным образом как страна, где аннулирована частная собственность и где нет места частной инициативе. Раньше они голосовали против коммунистов, но недовольство беспорядками в стране, шаткостью экономической ситуации, хаосом, беспрерывными забастовками (в СССР, как они думают, забастовок не бывает) вызывает у них всё большее раздражение. Многие из них голосуют за коммунистов из чувства протеста, чтобы напугать правящую демохристианскую партию и заставить ее действовать более решительно, но многие, видя умелое администрирование коммунистов в тех районах, где на местных выборах они получают большинство, начинают верить в то, что коммунисты смогут навести порядок в стране и что абстрактная «коммунистическая опасность» не так страшна, как реальная опасность лишиться своих доходов при нынешней ситуации. Тем более, что итальянские коммунисты последнее время избегают говорить о марксизме, обещают сохранить частную собственность и выступают всё время лишь со своей программой минимум, не говоря о том, какова их программа максимум и какова их конечная цель. Коммунистическая пропаганда старается убедить эти слои населения в основном в том, что итальянская компартия независима от советской, что она не собирается копировать советского образца, а является партией национальной, стремящейся наилучшим образом разрешить местные итальянские проблемы. Из мифов о Советском Союзе, предназначенных для этих слоев, сохраняются лишь самые неизбежные и необходимые: социальная стабильность, уверенность в завтрашнем дне, отсутствие кризисов, эффективность советской экономики и ее неуклонный рост.

Разумеется, определять представления о Советском Союзе, характерные для тех или иных групп населения, можно лишь условно и приблизительно. Всякие обобщения здесь весьма относительны, ибо представление об СССР не столько зависит от принадлежности к той или иной группе, сколько от степени критичности мышления и от любознательности индивида. Можно встретить молодых рабочих, которые мыслят и ищут объективную информацию, они испытывают отвращение к Советскому Союзу, считают, что в Советском Союзе предан истинный марксизм и что итальянская компартия исправит эту ошибку. И напротив того, можно встретить итальянских богатых деловых людей, uomini d’affari, стремящихся заключить выгодные сделки с советскими торговыми организациями, совершенно невежественных, восхищающихся «гигантскими достижениями» Советского Союза в области науки, техники и т. д.

Как видим, коммунистической пропаганде приходится маневрировать и часто противоречить самой себе при обращении к разным слоям общества. Эти противоречия легко заметить, если, например, сопоставить то, что пишут коммунистические журналы “Critica marxista” и “Rinascita”, выходящие небольшими тиражами и читаемые интеллектуалами, с тем, что пишут ежедневные коммунистические газеты “Unita” и “Paese sera”, рассчитанные на массового читателя. В журналах можно встретить иногда довольно резкую критику СССР, но о тех же проблемах в газетах пишется лишь вскользь, бегло, и факты сообщаются в таких осторожных выражениях, что неискушенный читатель может истолковать их по-своему, на что и надеются пишущие. В сообщениях о Советском Союзе, например, никогда не говорится о концлагерях, слово «концлагерь» исключено из коммунистического лексикона, если речь идет об СССР. В сообщениях о странах Латинской Америки «Унита» не скупится на такие выражения, как «антинародная диктатура», «террор», «репрессии» и т. д., такие же явления, или даже еще хуже, в Советском Союзе «Унита» называет «некоторыми ограничениями свободы». А например, сообщение об освобождении Жореса Медведева из психиатрической больницы в результате кампании протестов, было составлено в «Уните» в таких выражениях, что всю эту историю можно было понять как чистое недоразумение: поместили, мол, умственно переутомившегося ученого подлечиться в больницу, а потом по просьбе его друзей выпустили.

Еще более догматическая и более лживая пропаганда проводится на небольших собраниях, во время лекций, на уроках в школе и т. д., там допускаются еще утверждения, которых в коммунистической печати уже не встретишь.

Но несмотря на эти лавирования и противоречия коммунистической пропаганды в Италии в результате массированного и постоянного бомбардирования сознания людей и благодаря отсутствию столь же массированного и столь же эффективного противодействия, удалось прочно внедрить с сознание подавляющего большинства итальянцев основные мифы о Советском Союзе. В мифы эти отказываются верить лишь яростные антикоммунисты крайне правого толка, но их антикоммунизм основывается не на знании реальности (они ее знают еще меньше, чем те, кто верит в коммунистические мифы, и в их среде, в свою очередь, бытуют мифы противоположного свойства, рисующие СССР как варварскую, жуткую страну, столь же мало соответствующую реальности, как и мифы коммунистические), а основывается на инстинктивном страхе и на желании защитить свои эгоистические интересы. Антикоммунисты не более рассудительные и более честные обосновывают свой антикоммунизм критикой репрессивного и антидемократического характера советского режима, критикой нетерпимости марксистов и критикой тоталитарного характера марксистской доктрины, критикой одностороннего и примитивного взгляда марксистов на природу человека и человеческого общества. Но и они часто помимо своей воли и бессознательно верят в основные коммунистические мифы. Мифы эти таковы:

Отсталость России, феодальной и малоразвитой страны, и грандиозные успехи советской экономики.

Тезис таков: конечно, жизнь советского человека гораздо беднее и труднее, чем жизнь большинства людей на Западе. Нет в Советском Союзе ни такого обилия товаров и услуг, как на Западе, ни такого комфорта, ни таких возможностей для отдыха и развлечений, но нужно помнить, что советская власть начала с нуля, что она отсталую, малоразвитую, феодальную страну превратила во вторую индустриальную державу мира. Ценой тяжкого труда и лишений, ценой огромных жертв, с затратой невероятных усилий коммунистам удалось провести ускоренную индустриализацию России. Бедность советского человека есть, таким образом, плата за прогресс, и за тот гигантский скачок вперед, который сделала страна, но бедность эта гораздо меньше той бедности, которая была до революции. Поэтому советской власти русский народ обязан быстрым прогрессом своей страны и повышением, пусть и не очень быстрым, но значительным, своего жизненного уровня.

Тезис этот можно встретить во всех без исключения книгах о Советском Союзе, даже в тех, которые беспощадно критикуют советский режим как режим авторитарный и деспотический. Тезис этот в лучшем случае подтверждается двумя-тремя цифрами, взятыми из арсенала советской пропаганды, но некогда не сопровождается подробным анализом положения до революции и после, ибо тезис этот кажется настолько известной и очевидной аксиомой, что не требует никаких доказательств. Замечательным примером может служить высказывание Бьяджи: «Сталин имел также и свои заслуги. Он дал русским “обломовым” трактора и парабеллум, он научил их читать, он создал большую индустрию и преобразовал сельское хозяйство, он сделал СССР второй супердержавой»[274]. Почти как в одах одному древнекитайскому императору, о котором говорится, что он научил своих подданных есть и пить. Сталин дал нам трактора. А ведь не нужно искать никаких труднодоступных справочников, достаточно открыть переведенного на все языки Ленина[275], которого, кстати, уж никак нельзя заподозрить в пристрастном очернительстве советских достижений, чтобы узнать, что в дореволюционной России «применение машин охватывало все отрасли земледельческого производства и все операции по производству отдельных продуктов», что в 1895 году в Бердянске был самый крупный в Европе завод по производству жаток и т. д.

А в 1964 году на закрытой (для «избранных») конференции по вопросам экономики в Новосибирске участникам ее сообщили секретную (для служебного пользования) статистику: сельскохозяйственные работы в СССР механизированы лишь на 7 %. До революции Россия производила хлеба больше, чем США, Канада и Аргентина вместе взятые, и была одним из крупнейших экспортеров зерна и масла. Сегодня СССР ежегодно вынужден закупать миллионы тонн зерна в США и Канаде, масло во Франции, мясо в Аргентине.

Тот, кто, не доверяя мифам, решит исследовать реальное положение в экономике дореволюционной России и Советского Союза, легко удивит, что, во-первых, Россия перед революцией не была ни феодальной, ни малоразвитой страной. Она не была феодальной страной потому, что крепостное право было отменено за 56 лет до революции, и перед революцией 89 % всех возделываемых земель и 94 % всего скота находились во владении крестьян, а не помещиков. Данные эти подтверждаются и трудами советских авторов, опубликованных в 20-х годах (например, А. Н. Челинцевым), тогда режим еще надеялся добиться быстрых успехов в экономике и не нуждался в фальсификации данных, относящихся к экономике царской России.

Не была Россия и малоразвитой страной. По общему объему промышленной продукции она занимала пятое место в мире. Царская Россия перед революцией была на 4-м месте в мире по производству стали, на 4-м месте по производству промышленного оборудования и станков, на 6-м месте по производству электрической аппаратуры, на 2-м месте в мире по добыче нефти. Авиационная промышленность царской России была лучшей в мире и не уступала авиапромышленности Соединенных Штатов. В 90-х годах прошлого века в России в год прокладывалось в среднем 2500 километров железных дорог. Тот тип развития, который был характерен для России в начале века, перед революцией, был типом развития, свойственным индустриальным странам, а не малоразвитым.

Но важен даже не столько тот уровень экономического развития, которого достигла Россия перед революцией, сколько темп роста. Последние 23 года перед революцией производство царской России увеличивалось в год в среднем на 17 %, такого темпа роста в течение такого долгого периода не знала ни одна страна мира. Не отрицали этого и советские историки в первые послереволюционные годы, так например, данные о стремительном экономическом росте предреволюционной России, о русском экономическом буме можно найти у марксиста Покровского («Марксизм и особенности индустриального развития России». Ленинград, 1925). В 1913 году Е. Thery, директор L’economiste europeen, после продолжительной поездки по России и тщательных исследований пришел к выводу: «Если всё будет идти так же, как до сих пор, то к середине нашего века Россия будет доминировать над всей Европой как с политической, так с экономической и финансовой точки зрения»[276].

Коммунистическая диктатура значительно затормозила развитие России. После установления в стране коммунистического режима, западный путь развития с частной инициативой, свободным предпринимательством и свободной рыночной экономикой был заменен путем коммунистическим: общеобязательным, то есть принудительным, трудом, бюрократическим планированием, централизированным руководством, отсутствием всякой личной инициативы и личной заинтересованности, подчинением экономических интересов политическим догмам, контролем партийного аппарата над специалистами. К этому надо еще прибавить, что после знаменитого процесса так называемой «промышленной партии» старые и опытные «буржуазные» кадры были уничтожены физически. Естественное и одновременное развитие всех отраслей экономики было заменено концентрированными, массированными атаками мобилизованных коммунистической диктатурой «промышленных армий» на отдельных участках, и только в этих отдельных точках удавалось режиму добиться успехов, в ущерб всем остальным секторам. В результате, спустя 60 лет после революции, ценой невероятных лишений и страданий всего народа советский режим сумел создать только мощную военную промышленность, во всех остальных областях экономики и в уровне жизни разрыв между СССР и западными странами стал гораздо больше, нежели он был между царской Россией и Западом до революции. И отставание это с каждым годом всё более увеличивается. В СССР – самая низкая производительность труда среди всех индустриально развитых стран, самая отсталая технология и самое худшее качество выпускаемой продукции. По уровню производства на душу населения (за вычетом военной промышленности) СССР отстает даже от такой страны, как Италия, которая не обладает и тысячной долей тех гигантских природных богатств, которыми располагает СССР.

В качестве еще одного довода (когда «грандиозные» успехи советской экономики ставятся под сомнение) итальянские коммунисты приводят то соображение, что СССР сильно пострадал во время войны и поэтому должен был затратить много сил и времени на восстановление своей экономики. Но достаточно сравнить послевоенное развитие СССР с развитием таких стран, как Западная Германия, Япония и сама Италия, у которых, в отличие от СССР, пострадала во время войны не незначительная часть национальной территории, а вся, и которые оказались странами побежденными, а не победительницами, как СССР, со всеми вытекающими из этого преимуществами (конфискация материальных ценностей в счет репараций, демонтаж и вывоз в СССР целых промышленных предприятий и т. д.), чтобы увидеть, что пропагандные «успехи» СССР не идут ни в какое сравнение с подлинными успехами этих стран.

Но самым невероятным, настолько невероятным, что верить в это отказываются даже враги коммунизма, представляется тот факт, что после 60 лет советской власти – а за эти 60 лет жизненный уровень во всех странах Запада вырос в несколько раз – большинство русского народа живет хуже, чем до революции. В дореволюционной России средний рабочий, чтобы купить 1 кг мяса должен был проработать (округляя цифры) 190 мин., 1 кг масла – 480 мин., 1 кг картофеля – 11 мин., 10 яиц – 110 мин., 1 кг сахара – 160 мин., костюм – ио часов. Квалифицированный рабочий за 1 кг мяса должен был работать 90 мин., 1 кг масла – 290 мин., 1 кг картофеля – 6 мин., 10 яиц – 60 мин., 1 кг сахара – 90 мин., костюм – 70 часов. А служащий – 1 за кг мяса 40 мин., 1 кг масла – 60 мин., 1 кг картофеля – меньше 2 мин., 10 яиц – 20 мин., 1 кг сахара – 30 мин., костюм – 17 часов. Иными словами, уровень жизни неквалифицированного рабочего в царской России был примерно на 10 % выше, чем уровень жизни неквалифицированного советского рабочего, а уровень жизни квалифицированного рабочего в дореволюционной России был примерно на 40 % выше. Уровень же жизни таких категорий как служащие, врачи, медсестры в дореволюционной России был примерно в 5–6 раз выше, чем в Советском Союзе сегодня.

Труднее сопоставить жизненный уровень крестьян, ибо большинство крестьян сегодня в советских колхозах живет натуральным хозяйством, потребляя в основном то, что сами же и производят. В общих чертах уровень жизни этой категории остался прежним (бедные крестьяне царской России жили хуже нынешних колхозников, а средние в богатые крестьяне – значительно лучше).

Как стало известно в самиздате из одного секретного доклада (зачитанного на закрытом заседании экономистов), средний доход на душу населения в СССР составляет 45 рублей в месяц, то есть значительно ниже прожиточного минимума.

Таков баланс «грандиозных» успехов социализма за 60 лет в самой богатой природными ресурсами стране мира. Лишения и страданья советских людей не плата за прогресс, а характерная черта бесчеловечной, абсурдной и нефункциональной коммунистической диктатуры.

Репрессивный и антидемократический характер советского режима есть наследие русского деспотизма и результат отсутствия демократических традиций в России.

Тезис таков: к несчастью, марксизм впервые победил в такой отсталой и варварской стране, как Россия, которая никогда на протяжении всей своей истории не знала ни политических свобод, ни демократических институтов. Деспотизм и нетерпимость русских большевиков объясняется характером русской общественной системы и русской культуры, а не марксистской идеологией. «Мне жаль Солженицына, этого славянофильского националиста чистейшей воды, но справедливо осуждаемые им ужасы порождены, как кажется, некоторыми историческими особенностями его страны, а не социализмом, который в России был одним, а в других коммунистических странах… совсем иным», – пишет Моравия[277]. В чем именно он был другим, Моравия не уточняет. Может быть, на Кубе, или в Китае, или в Венгрии существуют оппозиционные партии, или независимая от правительства печать, или свободные профсоюзы, или возможность исповедывать не марксистские взгляды?

В истории России, как и в истории любой другой европейской страны, всегда действовали одновременно как силы репрессивные, так и силы освободительные, в одни периоды преобладали первые элементы, в другие периоды – вторые. Для оправдания коммунистического мифа очень удобно отрицать наличие этих вторых, удобно игнорировать такие факты русской истории, как существование республик Пскова и Новгорода, как самостоятельная жизнь русских монастырей, центров независимой духовной и культурной жизни, как земские соборы (когда прервалась династия Рюриковичей в тяжелых условиях войны с сильными врагами, представители всех русских земель избрали на престол новую династию, а на местах было создано сильное народное ополчение, освободившее Россию от оккупации, если бы Россия представляла собой, как хотят нас уверить, страну, где была лишь деспотическая власть и пассивный народ и не было никакой самодеятельности, то Россия прекратила бы свое существование в ту эпоху «смутного времени», как прекратили свое существование в подобных ситуациях многие деспотические государства Азии), игнорируется существование в дореволюционной России суда присяжных заседателей (вынесших, в частности, оправдательный приговор революционерке Вере Засулич, стрелявшей в петербургского генерал-губернатора), существование политических партий и независимых профсоюзов, земского самоуправления, свободной прессы (Ленин издавал в Петербурге газету «Правда»), совещательного парламента – «Думы», – с трибуны которого депутаты резко критиковали правительство, и речи их, в том числе и речи коммунистических депутатов, публиковались газетами. С установлением коммунистической диктатуры в России возникло качественно новое, никогда еще раньше не существовавшее тоталитарное государство – идеократия, стремящаяся путем насильственного преобразования общества в насильственной унификации жизни добиться осуществления социальной утопии.

Всякому прибывающему в Москву новому итальянскому журналисту его друзья сразу же услужливо дают почитать книгу, которая с этого дня станет его настольной книгой и из которой он будет черпать всю премудрость, книга эта – «Письма из России» Де Кюстина (De Custine), совершившего поездку по России в 1839 году. Сравнивая наблюдения Де Кюстина со своими собственными, находя их удивительно схожими и не переставая поражаться прозорливости французского путешественника и своей собственной, журналист решает, что он уже всё понял в России, всё о ней знает и может со спокойной совестью приступить к своей миссии: объяснять итальянским читателям, что такое Россия и что такое Советский Союз (что, по его мнению, в общем-то одно и то же). Ему даже не приходит в голову простая мысль, что если описания николаевской России напоминают ему сегодняшний Советский Союз, то это вовсе не значит, что за полтора века Россия не сдвинулась с места, а значит лишь, что она сегодня вернулась назад, более того, не только вернулась назад к деспотии Николая Первого или Ивана Грозного, а стала гораздо хуже, ибо ни режим Николая, ни государство Ивана Грозного не были тоталитарными: при Николае Первом комедия Гоголя «Ревизор», названная прогрессивной критикой того времени глубочайшим обличением существующих порядков, беспрепятственно шла на сценах Москвы и Петербурга, а Иван Грозный при стечении народа в Успенском соборе в Москве вступал в диспуты с обличавшим его митрополитом Филиппом.

Пьетро Сормани, долгие годы бывший в Москве корреспондентом “Corriere della sera” в своей книге «СССР на распутье», в которой он, хотя и высказывает много интересных мыслей, тем не менее, повторяет слепо все разбираемые здесь нами мифы, откровенно восхваляет Де Кюстина и в качестве доказательства того, что в России после Кюстина ничто не изменилось, приводит цитату, которая вместо того, чтобы подтвердить этот тезис, его начисто опровергает. «Чем более я наблюдаю Россию, тем более оправдываю Императора за то, что он запрещает русским путешествовать и затрудняет иностранцам доступ в страну. Политический режим России не просуществовал бы и 20 лет при свободном общении с Европой», – цитирует Кюстина Пьетро Сормани[278], даже и не подозревая того, что из дореволюционной России ежегодно только в одну лишь Германию выезжало на заработки около 300 тыс. русских рабочих (в Германии зарплаты были выше), что любой гражданин в дореволюционной России мог в любое время свободно выехать из страны на любой срок.

В деспотической дореволюционной России количество заключенных составляло в разные года от о,1 % до 0,02 % населения. Сегодня в СССР заключенные составляют 1,5 % населения (в 15–75 раз больше), а в сталинские годы до 10 % населения (в 100–500 раз больше). Причем условия заключения несравнимы. Ленин же, арестованный за участие в подпольной организации, ставившей своей целью вооруженное свержение существовавшего строя, был приговорен к ссылке (в советских условиях за это полагается расстрел), и в ссылке его не только не «привлекали принудительно к физическому труду», как привлекают всех советских ссыльных и заключенных, а напротив, царское правительство выплачивало ему как ссыльному пенсию, на которую он мог безбедно существовать.

Внедряя в сознание итальянцев этот миф, коммунисты хотят убедить их в том, что в цивилизованной Италии с ее демократическими традициями невозможны те ужасы, которые совершались и совершаются русскими коммунистами в их варварской стране. Но варварская Россия в 60 годах прошлого века была более свободной и более демократической страной, нежели Италия, а предреволюционная Россия в начале нашего века по своей социальной структуре мало чем отличалась от Италии того времени. Сегодня же в цивилизованной Италии революционная молодежь покрывает плевками с ног до головы демохристианского депутата парламента Де Каролиса, не давая ему говорить, старинные памятники архитектуры в цивилизованной Италии сплошь испачканы красными лозунгами, и среди этих лозунгов один из самых модных: «Убивать фашистов – не преступление!» (а фашистами сегодня в Италии называют всех, кто не разделяет взглядов новых революционеров), грабежи, производимые террористическими бандами, называются «экспроприациями» (точно так же, как грабежи банков и поездов, которые до революции производили Сталин и его товарищи), поджоги, похищения людей и убийства совершаются «в интересах пролетариата» по приговору подпольных «революционных трибуналов» и т. д. Та же ненависть и зависть, та же нетерпимость, то же насилие, та же демагогия и ложь. Поистине идеология не знает границ.

Советское общество – самое стабильное, не знающее кризисов, безработицы, неуверенности в завтрашнем дне.

Тезис таков: благодаря новой, «научной» организации общества, планированию хозяйства, устранению случайностей рыночной экономики, централизованному руководству социализированной промышленностью трудящиеся в Советском Союзе не знают ни безработицы, ни неуверенности в завтрашнем дне, их материальное положение медленно, но неуклонно улучшается с каждым годом в условиях стабильного прогресса без кризисов и без инфляции.

Даже если бы утверждение коммунистической пропаганды об отсутствии безработицы в СССР было правдой, то та альтернатива, которую коммунистический режим противопоставляет, хуже безработицы, ибо альтернатива эта – принудительный труд и низкая производительность труда. Человек, не находящий себе работы в родном городе, вынужден ехать на работу в тяжелые условия Крайнего Севера или в далекие районы Сибири, в противном случае его, в соответствии с законом о «тунеядцах», арестуют и принудительно отправят в ту же Сибирь. Завод, на котором в Италии работает 1 тыс. человек, в Советском Союзе насчитывает 2–3 тыс. человек, и получают они соответственно меньшую зарплату.

Но наряду с принудительным трудом и низкой производительностью труда в СССР существует также и безработица. В последнее время даже в советской печати (не центральной, а местной, которую не читают иностранцы) всё чаще стали обсуждаться проблемы «трудности трудоустройства» и «невовлеченности населения» – эвфемизмы, служащие в советской печати для обозначения безработицы. Согласно секретному обследованию, проведенному в 1967 году в Российской Республике, безработица здесь составляла 13 % всего состава рабочих. По подсчетам некоторых диссидентов-экономистов, в некоторых других советских республиках этот процент еще выше и в некоторых районах (в малых городах) достигает 20 %. Особенно высок уровень безработицы среди людей с высшим образованием. Средний уровень безработицы по СССР по самым оптимистическим подсчетам равен 8 %, то есть выше, чем в западных странах. В царской России, кстати говоря, безработицы практически не было. При этом надо иметь в виду, что положение советского безработного гораздо хуже западного, ибо в СССР не существует пособий по безработице, и безработный остается безо всякой помощи со стороны общества и государства. В Италии при существующей ныне безработице 38 % предприятий, тем не менее, не может найти рабочих и молодежи, согласной учиться ремеслу.

Советский рабочий может быть уволен в любой момент под предлогом так называемого сокращения штатов, в отличие от итальянского рабочего, которого предприниматель не может уволить по своему произволу.

На некоторых советских заводах текучесть рабочей силы в течение года составляет 100 % от всего числа рабочих. Постоянная неудовлетворенность своим «стабильным» положением побуждает их всё время метаться в поисках лучшего места.

Что же касается отсутствия кризисов и инфляции, то согласно подсчетам некоторых советских (подпольных) исследователей (А. Федосеева, например), средний темп инфляции с СССР составляет около 8 % в год. Цены на товары всё время растут, официально о повышении цен не объявляется, но повышение это производится незаметно и постепенно: меняются наименования товаров, их категория и сорт, а соответственно и цена. В отличие же от Италии, в СССР нет закона о подвижной «шкале зарплаты», и при повышении цен зарплата рабочих остается на прежнем уровне.

Советская экономика переживает перманентный и неустранимый кризис, именно следствием этого хронического кризиса неэффективной и противоестественной экономики является отставание СССР во всех областях (кроме военной) от западных стран и нищенский уровень жизни населения в самой богатой природными ресурсами стране мира. Только благодаря хищнической эксполатации этих огромных природных богатств, система продолжает еще существовать и окончательный крах ее оттягивается. На неизбежность экономической катастрофы, в случае если в ближайшие годы не будет произведена коренная перестройка советской экономической системы, указывают все неконформистские исследователи, в том числе и академик Сахаров. Когда советский человек приезжает в Италию, которая, как он знает, переживает тяжелый экономический кризис, приезжает со своими советскими представлениями о том, что такое кризис, и смотрят вокруг, первая мысль, которая ему приходит в голову: «если это у вас называется кризисом, то что же тогда такое по-вашему бум?»

Социальное равенство.

Тезис таков: в СССР нет крупной честной собственности, нет эксплоататорских классов и, следовательно, нет социального неравенства. СССР – общество социальной справедливости.

В действительности разница между простым советским человеком и представителем советской элиты гораздо больше той разницы, которая существует на Западе между богатыми и бедными. Неквалифицированный советский рабочий зарабатывает 60 руб. в месяц, а член элиты, занимающий высокий пост в советской иерархии, – 4 тыс. руб. в месяц, то есть в 66 раз больше (Президент Соединенных Штатов получает в 36 раз больше, чем неквалифицированный американский рабочий.) Но разница эта оказывается еще больше, если учесть, что член советской элиты покупает товары в спецраспределятелях, где цены ниже, чем в магазинах, а качество товаров выше, пользуется бесплатно автомобилем, бесплатными дачами, бесплатным обслуживанием и т. д. Кроме того, принадлежащие к элите лица пользуются такими привилегиями, которых нет ни в одной другой стране мира: привилегия покупать товары, отсутствующие в общей продаже, в специальных магазинах, привилегия занимать командные должности во всех областях (в СССР начиная от должности заведующего почтовым отделением и кончая должностью директора завода – всюду требуется партбилет), привилегия ездить за границу, привилегия отдавать своих детей в специальные учебные заведения для элиты – такие, как Институт международных отношений, Академия внешней торговли, Институт кинематографии и пр., привилегия лечиться в особых больницах и отдыхать в особых домах отдыха, привилегия читать некоторые запрещенные для остального населения книги, журналы, газеты, смотреть фильмы и т. д. Закон в СССР не равен для всех: за одно и то же преступление (разумеется, не политического характера) простого гражданина отправляют в концлагерь, а члена элиты переводят в другой город на другую работу, чтобы не компрометировать правящий класс.

Уничтожение частной собственности не только не привело к устранению эксплоатации, а породило эксплоатацию гораздо большую, чем прежде. Новый класс хозяев и эксплоататоров владеет всем национальным доходом страны, держит в своих руках законодательную, исполнительную и судебную власть, профсоюзы, печать, радио, телевидение, школы, университеты, фабрики, заводы, землю и природные богатства, дома, транспорт, магазины, рестораны, кино, театры и т. д. Советский гражданин не имеет никаких средств борьбы за свои права и никаких возможностей выдвигать и отстаивать собственные требования.

Граждане в СССР пользуются лучшей в мире системой здравоохранения, образования и социального обеспечения.

Миф этот очень эффективно поддерживается советской обработкой иностранных туристов и делегаций, тем, что мы, русские, называем «индустрией лжи». Ежегодно тысячи итальянских трудящихся получают возможность посетить СССР, благодаря льготным ценам, которые предоставляет советский Интурист итальянским коммунистическим туристским агенствам. Итальянцы посещают в СССР специальные образцовые больницы, образцовые школы, образцовые детские ясли, образцовые фабрики, образцовые колхозы и т. д. Они живут в особых гостиницах и едят в специальных дорогих ресторанах, уверенные, что и советские люди едят то же самое, что и они. Они «случайно» знакомятся со «случайно» встречающимися им советскими людьми, которые отлично говорят на иностранных языках, и таким образом знакомятся с образцовыми советскими домами и с образцовыми советскими семьями. Специально проинструктированные гиды-переводчики дают итальянцам соответствующие объяснения, касающиеся всех советских проблем, знакомят их со специально подобранными, тоже проинструктированными чиновниками на местах, которые сообщают итальянцам предназначенную для них фальсифицированную советскую статистику. И восхищенные итальянцы возвращаются домой окончательно убежденные в преимуществах советского социалистического строя.

Насколько трудно итальянцу, живущему при совсем иной общественной системе понять, до какой степени его обманывают и изолируют от непосредственного контакта с советской реальностью, можно видеть из того, что даже такой внимательный наблюдатель как Джорджо Бокка решил, что всех иностранных туристов возят всегда на одни и те же заводы и в одни же больницы из-за «лени гидов»[279], а условия в том санатории, в который его возили и который ему показался весьма посредственным, он счел типичными для всех санитарных учреждений СССР[280].

В действительности же рядовой советский человек лечится не в специальных образцовых больницах для привилегированных, которые показывают иностранцам, а в ужасных переполненных общих больницах с отсталым оборудованием, с малоквалифицированным персоналом, в больницах, которые хуже, чем итальянские бесплатные больницы по «мутуа». Часты случаи, когда вместо излечения болезнь обостряется, поэтому всякий, кто имеет деньги, предпочитает лечиться неофициальным частным образом, не прибегая к бесплатному государственному лечению. К тому же в отличие от итальянцев, советские люди платят за все лекарства в аптеке. А так как наиболее современные и эффективные лекарства в аптеках обычно отсутствуют, то и приходится покупать на черном рынке по высоким ценам (коробочка джефарнила в Москве на черном рынке стоит в 15 раз дороже, чем в Италии). В царской России, кстати говоря, 84 % всех рабочих пользовались бесплатным медицинским обслуживанием за счет предпринимателей и получали все лекарства бесплатно.

К тому же надо еще сказать, что рассуждения о «бесплатности» советского медицинского обслуживания и народного образования – бессмысленны. В стране, где тоталитарная власть присваивает себе весь общественный продукт и весь национальный доход, где власть устанавливает сама все цены на товары, не считаясь с их реальной собственностью, и где она всем трудящимся выплачивает ту зарплату, которую считает достаточной для поддержания существования, о «бесплатности» лечения можно говорить лишь в том смысле, в каком можно говорить о «бесплатности» медицинской помощи, которую оказывал рабовладелец своему рабу в древние времена.

О нищенских советских пенсиях по старости я уже говорил выше, надо еще добавить, что советские трудящиеся не получают в конце трудовой деятельности никакой «ликвидации», у итальянского же рабочего она часто достигает довольно большой суммы.

В Италии трудящиеся получают assegno famigliare на неработающую жену и на каждого несовершеннолетнего ребенка, а если ребенок учится, то и после совершеннолетия до конца учебы. В СССР рабочий, имеющий трех детей, не получает никакого пособия, а на пятерых детей выплачивается 6 рублей в месяц (сумма чисто символическая) и только в течение трех лет. На неработающую жену не выплачивается ничего.

Все народное образование в СССР является инструментом коммунистической пропаганды, идеологической обработки, оболвания и индоктринации молодого поколения, так называемого «воспитания строителей коммунизма». Изучение марксизма-ленинизма, истории КПСС, «научного коммунизма» и «научного атеизма» является обязательным для всех учащихся и на всех уровнях. Прием в высшие учебные заведения, в которых число мест ограничено, в отличие от Италии, где numero chiuso считается дискриминацией, проводится на основе строгого идеологического отбора и анкетных данных (принадлежность родителей к определенной категории, членство партии, национальность, участие в официальной политической жизни и т. д.).

Мифом является также и утверждение о том, что только благодаря коммунистической власти безграмотное население стало поголовно грамотным, а Россия стала страной, где больше всего печатают книг. В дореволюционной России начальное обучение было обязательным и бесплатным. После 1908 года ежегодно открывалось 10 тыс. новых школ, в 1913 году 82 % всех детей в возрасте от 12 до 15 лет были грамотными. В дореволюционной России публиковались книги в количестве 34 тыс. наименований в год, больше чем в других странах Европы.

В СССР в 1967 году было 39 % людей, которые никогда и нигде не учились. В некоторых отдаленных районах СССР, таких как, например, Якутия или горные области Таджикистана, местное население сегодня, как и прежде, сплошь неграмотно. А все книги, публикуемые сегодня государственными советскими типографиями, принадлежат лишь к одной единственной общеобязательной тенденции.

Ко всему вышесказанному нужно добавить, что уметь читать газету «Правда», вовсе не значит быть образованным. Безграмотный русский крестьянин прошлого, воспитанный в твердых моральных традициях, чтивший Бога, любивший свою землю и свою работу, благорасположенный к людям, представляется гораздо более образованным и культурным, нежели многие советские люди, умеющие читать, но лишенные всяких идеалов и всякой веры, циники, старающиеся обмануть ближнего, где только можно, и пустоту своего существования заглушающие водкой. Оскотинение и ожесточение народа – одно из самых печальных следствий репрессивного режима, основывающегося на лжи.

Одним из постоянных мотивов зависти итальянцев, живущих в просторных хороших квартирах или даже в собственных домах, но выплачивающих за них ежегодно большие суммы, является обеспеченность советского человека бесплатной государственной квартирой. Поднявшись на Останкинскую башню телевидения в Москве и полюбовавшись с высоты внушительной панорамой новых кварталов, итальянец возвращается домой окончательно убежденный в преимуществах советской системы, по крайней мере, в этом пункте.

А между тем «бесплатность» советских квартир есть чистейшая выдумка коммунистической пропаганды (причем итальянской пропаганды, ибо советская избегает повторять эту явную ложь). За маленькую двухкомнатную квартиру в 30 кв. м советский человек платит около 15 руб. в месяц, то есть около 15 % зарплаты. Итальянский рабочий за квартиру такого же размера и такого же качества платит не больше, а за такую же квартиру в «народных домах» платит гораздо меньше.

В новых домах советские люди получают квартиры из расчета 9-10 м на человека. Среднее количество жилой площади на человека в СССР около 7 кв. м. В больших городах лишь семьи, имеющие менее 5 кв. м на человека, могут «стать в очередь» на получение новой квартиры и могут надеяться через пять-шесть лет получить новую квартиру из расчета 9 кв. м на человека. В тех новых кварталах, которые видит итальянец с Останкинской башни, которые были построены 15–20 лет назад и в которых семьи за это время уже успели расплодиться, в одной комнате часто живет четыре человека. Советская семья из трех человек (муж, жена и ребенок), как правило, живет в одной единственной комнате.

Личный опыт

В заключение хочу сказать несколько слов о моем личном опыте беженца из СССР в Италию. Решаюсь остановить на этом внимание читателя потому, что опыт этот очень характерен и проливает дополнительно свет на затронутые проблемы.

Выезжая из СССР в Италию, в страну, где у власти находится еще пока что партия христианских демократов, а коммунисты получают на выборах меньше половины голосов, я не мог себе даже вообразить, что я, беженец из коммунистической страны, окажусь здесь нежелательной персоной, неудобной для всех, окажусь безо всякой возможности внедриться в итальянское общество и, что особенно странно, окажусь в невыгодном положении по сравнению, например, с коммунистическими беженцами из Чили (которые, кстати сказать, бегут не в СССР, а в капиталистическую Италию). Чилийские беженцы находят в Италии помощь и поддержку, итальянское правительство платит им пособия, они легко получают работу, некоторые из них, никогда раньше не преподававшие, получают должности в итальянских университетах. Они участвуют в массовых политических митингах, им дают возможность выступать по телевидению.

Мне же удалось получить в Италии лишь временное разрешение на жительство без права на работу, которое я должен всё время продлять. И то дали мне его только потому, что Комиссариат по делам беженцев при ООН признал за мной статус политического беженца. Италия, подписавшая международную Конвенцию о беженцах, должна была бы дать мне право на постоянное жительство и право на работу. С огромным трудом мне удалось получить временные, «свободные» (то есть не входящие в общий учебный план) курсы русского языка и литературы в итальянских университетах с почасовой оплатой. И каждый раз, чтобы провести такой временный курс, я должен просить особое разрешение в квестуре.

Едва я приехал в Италию, я сразу же, уверенный в том, что мое свидетельство о жизни в СССР и о советских проблемах, должно быть интересно итальянцам, написал три статьи о разных аспектах советской реальности. Велико было мое удивление, когда я увидел, что ни одна крупная итальянская газета не осмеливается их напечатать. (Тогда еще не было II giornale nuovo.) Лишь несколько месяцев спустя их опубликовала одна провинциальная газета, выходящая небольшим тиражом.

Когда я, заводя постепенно новые знакомства здесь, в Италии, начинал рассказывать итальянцам о жизни в СССР, большинство из них выслушивало мои рассказы с недоверием, воспринимая их как явные преувеличения. Для того чтобы рассказ казался правдоподобным, нужно было значительно смягчить краски и говорить лишь сотую долю правды.

Однажды во время моего выступления перед студентами лицея в Луго мне был задан вопрос: что я думаю о еврокоммунизме. И я ответил на него. После лекции ко мне подошел секретарь местной коммунистической секции, который, кстати, вовсе не имел права находиться в зале на студенческом собрании, и сказал мне, что я, не будучи итальянским гражданином, не смею высказывать свое мнение об итальянских политических партиях. Если я сделаю еще это впредь, сказал он, я буду привлечен к судебной ответственности.

С удивлением я увидел, что итальянские коммунисты, которые считаются самыми терпимыми и открытыми в Европе, не способны вступать в диалог с нами, русскими оппозиционерами, противниками советского коммунизма. Ярчайший пример тому систематическая и массовая, очень хорошо организованная кампания клеветы, проводимая в Италии против Солженицына. Аргументы, которые в споре с нами итальянские коммунисты способны привести, сводится к тому, что мы – агенты империализма, реакционеры, фашисты и т. д. Или, в лучшем случае, вместо аргументов выдвигаются догматические марксистские тезисы, подкрепляемые фальсификациями и искаженной интерпретацией советской действительностью советской истории[281].

В Милане местное отделение Amnesty International организовало манифестацию в защиту прав человека в разных странах мира. Чилийские коммунисты вместе с итальянскими противились тому, чтобы в манифестации принял участие также и я. Но Amnesty настояла на своем. После манифестации чилиец, выступавший вместе со мной, обменялся рукопожатиями с иранским беженцем и аргентинским, но отказался пожать мне руку.

После того как было опубликовано мое интервью в журнале La famiglia cristiana, редакция стала получать письма возмущенных читателей. Итальянцы, причем не коммунисты, а верующие католики, читающие этот католический журнал, возмущались тем, что журнал решил напечатать такую ложь. Одна из читательниц, обвиняя меня во лжи, писала, что я договорился даже до такой ахинеи, будто в СССР сегодня алкоголизм принимает размеры национального бедствия (факт этот уже перестали скрывать даже советские газеты).

После того как вышла в Италии моя книга о подпольной «самиздатовской» литературе в СССР, в которой я цитирую несколько сот запрещенных книг и привожу биографические данные свыше ста наиболее известных подпольных писателей, один из тех самых деловых людей, которых я упоминал выше, имеющий постоянные контакты с советскими организациями и постоянно ездящий в СССР, обрушился на меня с бранью в печати. «Эти люди (неофициальные писатели) в контексте современной советской литературы имеют вес столь же незначительный, сколь значительны увеличенные в геометрической пропорции усилия по их антисоветской инструментализации на Западе, – писал он. – Никто не может отрицать того, что небольшая кучка этих асоциальных эксгибиционистов, конечно же, не является выражением и образом культуры и свободы народа столь образованного, как советский народ, а как он образован все знают… Солженицын за свои сомнительные произведения накопил в Швейцарии около трех с половиной миллиардов лир и использует их против своей Родины. Таков моральный облик этих „паладинов“ неизвестно чего, потому что они сами не в состоянии ясно объяснить это в своих метафизических декларациях… Гораздо лучше было бы углублять взаимное познание между нашими двумя народами, используя для этого специально существующие на политическом уровне объединенные ассоциации (то есть коммунистическую ассоциацию «Италия – СССР. – Ю. М.), покончив раз и навсегда с антисоветскими штучками»[282]. (Мой ответ этому господину газета напечатать отказалась.)

Так на собственном опыте я узнал о существовании еще одного мифа, созданного и Италии коммунистами, о том, что мы, советские диссиденты, – это ничтожная кучка интеллектуалов, оторвавшихся от народа, не выражающих интересов народа и не говорящих от его имени. Единственный диссидент, которого уважают итальянские коммунисты, – это марксист Рой Медведев, да и то лишь до тех пор, пока этот «последний русский марксист», как его называют сегодня в России, не перейдет запретной черты в своей критике советского режима.

Говорят, история – великая учительница. Мы, русские, глядя на Запад, и на Италию в частности, после нашего величайшего в истории кровавого социального эксперимента, стоившего более 60 миллионов жизней нашему народу, можем лишь повторить слова одного мудрого западного мыслителя: «Величайший урок истории заключается в том, что она никого и ничему не учит».

Советские диссиденты в Италии

Публикуется впервые[283]

Советские диссиденты в Италии в 70-80-е гг. – это тема трагическая или, чтобы не пользоваться высокопарной лексикой, скажем, тема жестокого разочарования и болезненного краха дорогих иллюзий, и прежде всего иллюзии, что в демократической стране, где есть доступ к любой информации, всем должно быть ясно, что такое советский режим и что такое коммунизм, и иллюзии, что интеллектуальная честность есть непременное условие действий в условиях свободы.

В самом деле, каково было вырваться из удушающей атмосферы лжи и насилия, попасть наконец, как думалось, в солнечную страну свободы, благополучия, разума и терпимости и увидеть, что здесь царствует та же самая ложь, удерживаемая теми же самыми запретами, которые хотя и не устанавливаются здесь официальной властью, но действуют с не меньшей силой. Увидеть, что стены всех городов пестрят красными лозунгами, прославляющими коммунизм, Мао, Кастро и компанию, что школа, университеты, пресса, радио и телевидение, кино и издательства почти целиком в руках друзей того самого режима, который нас угнетал, преследовал, пытал и убивал. И что сказать хотя бы тысячную долю правды об этом режиме значило сразу быть объявленным фашистом, реакционером и найти для себя закрытыми все пути для деятельности в интеллектуальной сфере. Осуществился дальновидный план Антонио Грамши, который понял, что путь к власти лежит через культурную гегемонию и что, вопреки марксистской догме, не базис определяет надстройку, не бытие – сознание, а как раз наоборот.

Понятно поэтому, что почти никто из диссидентов не обосновался в Италии. Первым быстро промелькнул (в начале 1974 г.) Павел Литвинов и, не задерживаясь, проехал в США. Затем, весной 1974 г., пройдя через лагерь беженцев и получив политическое убежище, поселился здесь я. А некоторое время спустя вышел из лагеря Евгений Вагин и тоже обосновался в Италии (ему предложили работу в русской редакции Радио Ватикана)[284]. И лишь через несколько лет, уже перед самым падением коммунизма, приехал сюда жить Владимир Зелинский (он вошел в контакт с христианскими общинами, вел в их среде активную деятельность и затем был рукоположен в православные священники[285]). Все остальные приезжали лишь на несколько дней, чтобы выступить на каком-нибудь конгрессе или прочитать лекцию и, подивившись атмосфере и посочувствовав мне, быстро уезжали прочь.

Одним из первых появился Андрей Синявский. Его книги под псевдонимом Абрам Терц издавались в Италии, судебный процесс над ним наделал много шума, и игнорировать его, как менее известных диссидентов, было невозможно. В 1975 г. его пригласили выступить по национальному телевидению (впрочем, в то время, увы, другого телевидения и не было). Но интервью с ним было искалечено цензурой. Все наиболее острые замечания, неприемлемые для прогрессивных ушей, были вырезаны. К счастью, как раз в то время знаменитый журналист Индро Монтанелли и группа его коллег, не согласных с конформистским курсом газеты «Corriere della sera», вышли из ее редакции и создали новую газету, которая так и была названа: «11 giornale nuovo». Публицисту Энцо Беттица удалось достать полный текст интервью Синявского, и он опубликовал его в этой газете. Бравший на телевидении интервью журналист пытался оправдаться, утверждая, что купюры были сделаны исключительно из-за ограниченности времени. Но Беттица возражал: «ты орудовал не ножницами, а пинцетом». И действительно, были удалены не куски интервью и не целые фразы, а части фраз и даже отдельные слова.

После этого, когда вышел из заключения Андрей Амальрик (его книга «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года» тоже наделала много шума) и его пригласили на итальянское телевидение (а мне предложили быть его переводчиком), цензуровать его не стали. Впрочем, Андрей и сам, наученный горьким опытом, старался давать шокирующую информацию в гомеопатических дозах, обволакивая всё дружелюбными улыбками, и даже сказал, что он протягивает руку (и он протянул ее к телекамере) итальянским коммунистам, если они согласны присоединиться к нашей борьбе за свободу.

Однако эти редкие и такие неприятные диверсии нейтрализовались многочисленными «правильными» выступлениями официальных советских деятелей «культуры», вроде Александра Чаковского. Неискушенным итальянцам трудно было понять, что эти деятели были не свободными путешественниками, случайно забредшими в Италию и высказывавшими свои выношенные опытом убеждения и свои вольные мысли, а четко проинструктированными эмиссарами. Кто не жил при коммунизме, не может это уловить. Помню, как-то я ехал в электричке, и рядом сидела группа рабочих. Они читали (и обсуждали вслух) распространявшуюся у них на заводе брошюрку о покушении на Папу Римского (Иоанна Павла II). В брошюрке говорилось, что покушение было организовано американским ЦРУ. Я попросил посмотреть, кем издана брошюрка – Совинформбюро, Москва (по-итальянски) и попытался объяснить, что это фактически рупор КГБ. Рабочие посмотрели на меня с подозрением и перестали меня слушать.

Целенаправленной, массированной дезинформации, располагавшей гигантскими средствами и гигантским аппаратом, практически ничто не противостояло. Теперь же мы прочли в досье Митрохина, что даже такой солидный «буржуазный» журнал, как «Espresso», контролировался КГБ[286].

До какой степени доходила неосведомленность о нашей советской реальности (эта неосведомленность есть как раз подлинное, действительно небывалое, достижение советской системы) говорит, например, такой трагикомический инцидент. Католический журнал «La famiglia cristiana» опубликовал в 1975 г мое интервью, где среди прочего, как о чем-то само собой разумеющемся, упомянул о проблеме алкоголизма. Сразу же появилось разгневанное письмо одной читательницы (не коммунистки, добросовестной католички), которая высмеивала меня и, иронизируя, замечала, что я договорился даже до такой ахинеи, как утверждение, что в Советском Союзе, стране высочайшей культуры и примерной сознательности, распространен якобы алкоголизм. Читательница, конечно, черпала сведения об СССР из таких популярных телевизионных передач, как шедшая как раз тогда многосерийная программа, заснятая в Советском Союзе итальянской телевизионной группой и озаглавленная «СССР в зеркале» (кривом, хотелось бы добавить). Во время одного из моих публичных выступлений кто-то возмущенно возразил мне из зала: если в СССР есть действительно концлагеря и психушки для инакомыслящих, как я утверждаю, то почему в этой многосерийной передаче о Советском Союзе они не были показаны (!). Вот их менталитет. И с чего, с каких азов начинать объяснения?

В кинотеатрах шел фильм Альберто Латтуада по Булгакову «Собачье сердце» (1975), где профессор Преображенский изображался как корыстный и грязный «буржуазный» интеллигент, а Шариков как чистый пролетарий, и его обратное превращение в собаку в финале представлялось как трагическое событие. И я вполне могу поверить, что Латтуада не из идеологических соображений так прочел Булгакова, а совершенно искренне, в силу своего менталитета. Когда я в университете у моих студентов спрашивал, что такое «Собачье сердце». Они мне отвечали, что это научно-фантастическая повесть о пересадке органов (так у них написано в их учебниках). И когда я спрашивал, почему же в таком случае эта повесть запрещена в СССР и за ее распространение людей сажают в лагеря, они мне ничего ответить не умели. Если студентам-русистам в университетах предлагалась премия за лучшее сочинение, то она, конечно же, была «имени Максима Горького». В книжных магазинах на русском языке продавалась только советская макулатура, книги, запрещенные в СССР, надо было специально выписывать из Парижа или Мюнхена.

Если таковы были понятия даже о литературе, то можно себе легко вообразить, каковы были представления о нашей советской истории. Единственной книгой по истории СССР, написанной в Италии, было сочинение коммуниста Джузеппе Боффа (Giuseppe Boffa, «Storia dell’Unione Sovietica», Milano: Mondadori, 1976), являвшее собой прилежную копию того «Краткого курса» истории партии, который всех нас в свое время заставляли выучивать в советских школах[287]. Даже сегодня, когда я пишу эти строки, после падения Берлинской Стены, в начале третьего тысячелетия, в итальянских школьных учебниках истории со снисходительным сожалением говорится, что Сталин прибегал к репрессиям, потому что он слишком поспешил и хотел поскорее осуществить коммунистический идеал в такой отсталой стране, как Россия, и что в отличие от таких неприятных и реакционных типов, как Де Гаспери, Пальмиро Тольятти был человеком редкой моральной чистоты (тот самый Тольятти, который во время сталинского террора кричал на собраниях: «Да здравствует товарищ Ежов! Смерть агентам империализма!», и подписывал смертные приговоры даже и после Сталина – в 1957 г. Имре Надю).

Большой неприятностью был выход солженицынского «Архипелаг ГУЛАГа». Впрочем, с ним быстренько справились: если во Франции эта книга произвела переворот в умах, а в Германии разошлась гигантскими тиражами, то в Италии она даже не была прочитана. Коммунисты сделали всё, чтобы замолчать ее. Они рекламировали книгу бывшей жены Солженицына Натальи Решетовской, написанную в соавторстве с КГБ, а о самом Солженицыне распространяли слухи, что он поклонник Пиночета и Франко, что он получил на Западе за свои книги огромный капитал, но отказывается платить налоги и т. п. Когда я стал говорить об Архипелаге ГУЛАГе на одной конференции в Турине, то мне возразили, что мэр города Турина (разумеется, прогрессивный) только что вернулся из поездки в СССР и пришел к выводу, что никаких нарушений прав человека и свобод в СССР нет.

Все культурные связи с Россией были монополизированы ассоциацией «Италия – СССР», находившейся в руках коммунистов и являвшейся фактически филиалом кэгэбэшной организации «СССР – Италия».

Тем более приятно было встречать тех редких людей, которые всё понимали, всё знали и сочувствовали нашей борьбе. И прежде всего это были люди из маленькой ассоциации «Христианская Россия», созданной двумя священниками – отцом Нилом Кадонна и отцом Романо Скальфи, отлично знавшими русский язык и русскую культуру, влюбленными в Россию. Вообще же, это понимание иногда встречалось там, где менее всего ожидал его встретить: у необразованных простолюдинов, которые интуитивно по каким-то признакам угадывали и чувствовали, что такое советская власть и что такое коммунизм. Членами ассоциации «Христианская Россия» были в основном молодые люди, студенты, изучавшие русский язык. Многие из них были также членами широко распространенной молодежной католической организации «Comunione е Liberazione» и были связаны с партией христианских демократов. Им удавалось устраивать мне публичные выступления во многих городах Италии. Сначала я выступал один, а потом вместе с Вагиным[288].

Мы объехали с ним почти всю Италию: от Альп до Сицилии, за исключением так называемой «красной зоны» (Тоскана, Эмилия-Романья, Марке), где власть целиком находилась (и находится) в руках коммунистов. Впрочем, мне устроили выступление и в самом сердце красной зоны – в Болонье. Здание, в котором я выступал, на центральной площади Пьяцца Маджоре, было окружено усиленными нарядами полиции. Огромный зал был переполнен (вот они, итальянские диссиденты, подумал я, может быть, только здесь и знают, что значит жить под Серпом и Молотом). Когда я кончил говорить, одна молодая женщина в зале поднялась со своего места и сказала: «Вот вы рассказали нам, что делают коммунисты в России, а вы знаете, что они и здесь у нас тоже у власти. Я вот сейчас пойду домой и боюсь, не знаю, что они со мной сделают». Напомню, что это было время красного террора в Италии, когда Красные бригады убивали неугодных им журналистов, судей, политических деятелей.

Коммунисты реагировали на мои выступления, а затем и на наши совместные с Вагиным, по-разному. Сначала они засылали в зал своих людей, которые просили слова и пытались опровергнуть наши заявления. Но их аргументы были столь смехотворны и нам так легко было показать их несостоятельность, что такая тактика приводила к обратным результатам. Тогда вместо возражений стали просто задавать каверзные вопросы, пытаясь поставить нас в затруднительное положение. Потом стали прибегать к иной тактике – бойкотировать наши выступления. Устраивались одновременно какие-нибудь мероприятия, чтобы отвлечь публику, афиши о наших выступлениях на улицах срывались, своим людям и вообще всем, кто их слушал, всячески советовали не ходить на наши выступления. Помню, в одном из городов перед нашим приездом улицы пестрели плакатами с устрашающим текстом: «Отщепенцы и ренегаты приехали очернять замечательные достижения Великой Октябрьской Революции!» Впрочем, отпечатаны эти плакаты были, кажется, не компартией, а ультра-левыми экстремистами. Но все-таки и впоследствии не всегда могли удержаться от полемики. Так уже в начале 80-х гг. Владимир Максимов выступал в рабочем коммунистическом пригороде Милана, Сесто-Сан-Джованни, и на него повели настоящую атаку из зала. Максимов парировал с холодным бешенством, и под конец публика всё же почувствовала на чьей стороне правда.

Совсем в ином духе выступал Виктор Некрасов (в свое время его книга «В окопах Сталинграда» пользовалась огромным успехом в Италии). Он просто не принимал вообще всерьез левую демагогию и отвечал лишь шутками и иронией. Так на пафосные заявления о т. н. Великой Октябрьской революции он возражал, что она не великая, не октябрьская и не революция. Она не октябрьская, потому что празднуется в ноябре. Она не революция, а вооруженный путч, что же касается величия, то ее можно назвать разве что великой бедой.

Особенно часто приезжал выступать Андрей Синявский. Он очень любил Италию, восхищался старой итальянской архитектурой и пользовался каждым удобным случаем, чтобы побывать в Италии. Он говорил всегда ярко и красиво, но одно его выступление (на симпозиуме в Бергамо) оставило очень неприятное впечатление. Оно всё целиком состояло из обвинений против Солженицына. Разногласия Синявского с Солженицыным и с Максимовым всем известны, и он имел возможность подробно изложить свою точку зрения в русской эмигрантской печати, но говорить об этом итальянцам, пришедшим впервые узнать, что такое советское диссидентство и против чего оно борется, было крайне неуместно (главным врагом, с которым надо бороться, оказывался Солженицын). Тем более, что коммунисты подхватывали любую возможность указать на «распри» среди диссидентов и утвердить мнение, что есть диссиденты хорошие и есть диссиденты плохие. Хорошие – это, конечно, братья Медведевы, а плохие – все остальные.

Кстати говоря, на этом симпозиуме Витторио Страда продемонстрировал, что такое подлинная глубина анализа. Он председательствовал на заседании, и из зала один молодой университетский преподаватель философии заявил, что он хорошо изучал Маркса и знает, что советская практика не имеет никакого отношения к марксизму. Страда с блеском, в немногих, но очень точных словах, показал несостоятельность этого утверждения.

Максимов, в связи с десятилетием существования журнала «Континент» (в 1984 г.), организовал в Милане конференцию. На конференцию съехались авторы «Континента» со всей Европы, из Америки и из Израиля. Открылась конференция интересным выступлением Василия Аксенова (его роман «Ожог» был уже к тому времени переведен на итальянский). Юз Алешковский сказал, что он не привык произносить речи и лучше прочтет свой новый рассказ. Чтение рассказа, насыщенного русским матом и советским абсурдом, было встречено смехом и аплодисментами. Лев Консон тоже вместо доклада зачитал отрывок из своих лагерных воспоминаний. Но к сожалению, только мы, русские авторы «Континента», и присутствовали на конференции, посторонней публики почти не было и событие это было проигнорировано прессой. Итальянское издание «Континента» хотя и существовало, но об этом существовании почти никто не знал, и оно очень скоро было задушено.

После конференции в Милане задержался генерал Петр Григоренко. Ему организовали несколько лекций и публичных выступлений. Его внушительная фигура и генеральская осанка импонировали публике, а страстная убежденность была заразительной. Потом он с удовлетворением мне рассказывал (славный, незабвенный Петр Григорьевич!), что после выступлений его окружали люди и говорили ему: «Вы идете на своих противников, как танк в атаку, вас не остановить, только разбегаться!»

Но если публичные выступления нам удавалось организовывать довольно часто, то хуже обстояло дело с выступлениями в печати. Газета «II giornale nuovo», которую я уже упоминал, была единственной газетой национального масштаба, которая осмеливалась писать правду о коммунизме. И она, конечно же, сразу была объявлена реакционной, не достойной внимания. Я как-то в красной зоне (в Перудже) пытался купить ее в газетных киосках. Мне отвечали с ненавистью: «Распродана!» И даже еще сегодня в каком-нибудь прогрессивном фильме можно видеть, что режиссер, желая охарактеризовать кого-нибудь как мерзавца, показывает, что он читает «II giornale». Эта газета опубликовала большое (на целую страницу) интервью со мной. В нем я попытался рассказать, какая реальность кроется за самыми распространенными мифами о Советском Союзе (бесплатное медицинское обслуживание, всеобщее образование, отсутствие безработицы и т. п.). В той же газете Густав Герлинг-Грудзинский опубликовал хвалебную рецензию на мою книгу о Самиздате (Ассоциация «Христианская Россия» создала маленькое издательство, названное «Матренин двор», и выпустила итальянский перевод моей книги[289]).

Вся остальная пресса, разумеется, полностью игнорировала появление моей книги. За исключением местной областной газеты в Брешии, где один прогрессист (не коммунист, а богатый предприниматель, ведший торговлю с Советским Союзом) писал, что он часто бывает в СССР, отлично осведомлен о советской жизни и знает, какое ничтожное место в общей панораме цветущей и обильной советской культуры занимает самиздатовская продукция бездарных писателей-графоманов.

Издательство «Матренин двор» стало публиковать самиздатовские тексты, но тиражи были маленькими, рекламы никакой, и читали эти книги практически только в своем кругу близких единомышленников.

Мои статьи публиковали также некоторые католические журналы – уже упомянутая «La famiglia cristiana» и «Studi cattolici». Печатал меня и Джанкарло Вигорелли в созданном им журнале «Nuova Rivista Europea». После судебного процесса над Синявским и Даниэлем он приезжал в Москву в качестве секретаря Европейского Сообщества писателей увещевать советские власти, разумеется, безрезультатно. Мне удалось проникнуть к нему в гостиницу с петицией. И теперь здесь, в Италии, он меня узнал.

Любопытное столкновение произошло на страницах научного журнала «Italianistica», издававшегося исследователями Католического Университета. Итальянист Ферруччо Монтероссо побывал в Советском Союзе и рассказывал, задыхаясь от восторга, о своей поездке: об интереснейших встречах (понятно с кем), об изысканных ужинах в уютных салонах (понятно каких), о том, что ни в одной другой стране мира не знают так хорошо итальянскую литературу и не издают столько переводов. В моей контр-статье, опубликованной рядом в том же самом номере журнала («Italianistica», Milano 1977, № 1), я писал, что статья профессора Монтероссо свидетельствует о том, что даже для такого острого наблюдателя, каким несомненно является Ферруччо Монтероссо, советская реальность остается непроницаемой, что в СССР запрещено переводить таких крупнейших итальянских писателей, как Курцио Малапарте, Риккардо Баккелли, Джузеппе Преццолини, Томмазо Ландольфи, Джованни Панини, Иньяцио Силоне и что роман этого последнего, «Судьба одного бедного христианина», тайно переведен и циркулирует в самиздате наравне с другой запрещенной литературой.

Подобное же столкновение в академическом мире было и у Вагина. На конгрессе, посвященном Достоевскому, он прочел доклад, озаглавленный «От христианского социализма к социальному христианству», очень хорошо документированный. В ответ послышался негодующий хор никак не документированных, но очень решительных утверждений, что Достоевский был и остался до конца социалистом.

В те годы в Италии было еще мало людей с родным русским языком, а при этом еще и с филологическим образованием вообще никого, кроме нас с Вагиным. Университеты нуждались в таких людях и, тем не менее, ни один университет нас не брал. Взять на работу антисоветчика для профессора означало не получить больше никогда советской визы и лишиться возможности ездить в Россию в научные командировки, а для студентов – лишиться возможности ездить практиковаться в языке. В конце концов меня всё же взял Миланский Католический университет (не без сопротивления некоторых прогрессивных профессоров), а Вагину предложил работу в Венецианском университете (по моей просьбе) Витторио Страда.

Самым значительным событием того периода была, конечно, Венецианская Биеннале 1977 г., целиком посвященная диссидентству в СССР и в странах Восточной Европы. Этой теме были посвящены все секции: литературы, живописи, скульптуры, кино, музыки. Не зависимо от исхода (успеха или неуспеха) уже сам тот факт, что Биеннале посвятили диссидентству, это явление становилось в центре внимания мировой общественности и обретало, наконец, присущее ему значение. Русскими участниками литературной секции были Иосиф Бродский, Ефим Эткинд и я (Галича направили в секцию музыки). Должен был выступать также Владимир Максимов, но у него возникли разногласия с руководителями литературной секции и он отказался выступать. Дело в том, что эта Биеннале была организована социалистами, входившими тогда в правительственную коалицию вместе с христианскими демократами, и они хотели заявить о себе как об альтернативе коммунизму. Однако альтернативе все-таки «левой» (и голосовали на выборах за них только левые) и поэтому заходить слишком далеко на этом пути противостояния коммунизму им не хотелось. Коммунисты и прокоммунистически настроенные интеллигенты всячески пытались воспрепятствовать проведению этой Биеннале, оказывая давление на ее организатора Карло Рипа ди Меана. Главный архитектор Венеции Витторио Греготти даже угрожал отставкой, если город будет осквернен присутствием советских диссидентов.

Блестящий доклад на тему «Советский писатель и смерть» прочел профессор Ефим Эткинд. В то время уже стал известен список погибших писателей – более шестисот! Иосиф Бродский говорил резко, гневно, бескомпромиссно. Но слушало нас, увы, всего лишь человек двадцать-тридцать. И тут перед нами снова итальянская действительность. Наши выступления проходили в роскошном и престижном, но пустом, Наполеоновском зале на прославленной площади Сан Марко, а на другом конце канала Гранде проходила контр-манифестация, организованная коммунистами. И там зал был переполнен, стояли в проходах, в коридоре, в фойе (всюду были телевизионные экраны и действовала местная сеть трансляции). И там была вся студенческая молодежь. Говорили о том, что советские руководители, конечно, поступают нехорошо и ошибаются (у них это всегда не преступления, а только «ошибки»), но что советский коммунизм и итальянский коммунизм – это две вещи, не имеющие между собой ничего общего (как будто нет у них общего родственника – Карла Маркса, и не было Тольятти с Коминтерном, и не было антиамериканизма, и не было коммунистической песенки – почти гимна – со словами: «Если Россия даст нам пушки, будет и у нас революция!» /«E se la Russia ci da i cannoni – rivoluzione, rivoluzione!»/, и не было антинатовского так называемого «пацифистского» движения, никогда не выступавшего против советских ракет, и не было братских объятий и поцелуев со всеми советскими руководителями, вплоть до Брежнева и т. д и т. д. и т. д.). Там, на этой контр-манифестации, выступал Леонид Плющ, объявлявший себя еще в то время «подлинным марксистом». Он жил во Франции и об итальянской ситуации был плохо осведомлен, позже он стал избегать того, чтобы его использовали в подобных мероприятиях. Я не видел Плюща со времен России и пошел поприветствовать его. Когда я назвал себя и попросил вызвать Леонида Плюща со сцены, где он заседал в президиуме, Леонид вышел в сопровождении телохранителей. Они смотрели на меня с враждебной подозрительностью и неизвестно, чего ожидали от меня. Однако когда мы с Плющем обнялись и расцеловались, они отступили в сторону и успокоились.

Биеннале не ограничилась Венецией, а (в сокращенном виде) побывала также в итальянской Швейцарии в начале 1978 г. Мы выступали в Беллинцоне, на этот раз уже в другом составе: не было Бродского и Эткинда, но был Плющ. Когда я, говоря о преступлениях коммунистического режима, помянул среди прочих причин принципиальный аморализм марксизма (Маркс: «Мы, коммунисты, не проповедуем никакой морали»; Ленин: «Морально то, что служит нашему делу»; само слово мораль, обычно в сочетании с эпитетом «буржуазная», как нечто постыдное и никчемное), то находившаяся в зале большая группа левой молодежи начала свистеть, не давая мне говорить. Когда свистки поутихли, я обратился прямо к ним, к свистевшим, и сказал: для вас я, конечно, реакционер, крайне правый, которого надо поставить к стенке и расстрелять (реплика из зала: «Хорошо бы!»), но я хочу напомнить вам, что понятия правое и левое очень относительны и при перемене точки зрения меняются местами, так при взгляде с Востока на Запад левое становится правым, а прогрессивное реакционным, и я хочу напомнить вам судьбу тех итальянских коммунистов, которые отправились в Советский Союз, на родину социализма, спасаясь от фашизма, но погибли в советских концлагерях как «реакционеры». После этого они уже больше не свистели.

Вместе с нами на сцене, за столом президиума, сидел также Альберто Моравиа (ему заплатили хорошую сумму за участие), но сидел он только для красоты картины, не выступал, просто промямлил несколько невразумительных слов, отвечая на чей-то вопрос из зала. Чувствовал он себя очень неловко и, по-видимому, очень сожалел, что попал в такую реакционную компанию. Когда я в конце вечера с чем-то обратился к нему, он ответил с нескрываемым раздражением и отвернулся. И мне вспомнилось, что когда в Италии вышел «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, Моравия писал в «Corriere della sera»: мне, конечно, жаль Солженицына, но принудительный труд на сибирской каторге придумали не коммунисты, а царский режим. Я хотел ответить ему, что он как литератор должен был бы читать, по крайней мере, «Записки из Мертвого дома» Достоевского и должен был бы помнить, что на царской каторге заключенных не расстреливали за невыполнение нормы, что и нормы-то никакой не было и что работали заключенные, как говорит Достоевский, скорее от скуки, да чтоб поразмяться. Но, разумеется, нечего было и надеяться на то, чтобы «Corriere della sera» опубликовал такой ответ.

После Биеннале невозможно было уже игнорировать диссидентство как явление незначительное. Да и разложение советской системы становилось всё более очевидным. Итальянским коммунистам нужно было срочно показать, что они «другие» (тактика Берлингуэра), и они согласились на проведение международного конгресса, посвященного диссидентству, в их вотчине – во Флоренции. Но в душе их отношение к нам было всё тем же. Помню, я обратился с какой-то мелкой просьбой к секретарю оргкомитета конгресса, коммунисту из флорентийского муниципалитета, он резко отказал мне с плохо скрываемой враждебностью.

На конгрессе (он проходил в январе 1979 г. в Палаццо Веккио с темой «Диссидентство и демократия в странах Восточной Европы») выступали Андрей Амальрик, Борис Вейль, Жорес Медведев, Леонид Плющ, Андрей Синявский, Татьяна Ходорович и я. Среди нерусских участников были такие выдающиеся исследователи, как Дэйвид Лан, Жиль Мартине, Витторио Страда, Франсуа Фейто, Леонард Шапиро[290].

Страда говорил, что термин «антисоветизм», которым всё еще пользуются как орудием подавления всякого критического суждения о коммунизме, пора сдать в музей ужасов, и что, парадоксальным образом, в век развития средств массовой информации свободное европейское общество всё еще не может (и не хочет) увидеть и понять то, что оно должно было давно увидеть и понять: чудовищную реальность, укрепившуюся на Востоке Европы.

После окончания конгресса коммунисты отказались подписать заявление, предложенное нами, диссидентами, и подписанное всеми другими партиями, сказав, что они не могут подписывать документ, в котором СССР сравнивается с гитлеровской Германией.

Я верю, что многие из тех, кто называли себя коммунистами или голосовали за них, поступали так из наилучших побуждений (ненависть к несправедливостям общества, к неравенству и привилегиям, вера в возможность идеального устройства общества и т. п.), но ясно, что те, кто сделали политику своей профессией и организовывали противостояние «силам реакции», были очень далеки от наивности и бескорыстия.

Тридцатилетний опыт жизни в Италии привел меня к осознанию того печального факта, что даже в демократической стране так называемое «общественное мнение» в значительной мере есть результат расчета, обмана, моды, невежества и демагогии. Подобно тому, как на дороге с большим движением весь транспорт идет со скоростью самого медленного экипажа, так и это общественное мнение задерживается на уровне сознания невежды. Но всё же капля точит камень. И если Итальянская Коммунистическая Партия вынуждена была изменить свое название и убрать из него слово «коммунистическая» (хотя понадобилось для этого семьдесят лет), то в этом, я думаю, есть все-таки и наша (советских диссидентов) заслуга[291].

Э «Матренин двор» в Италии[292]

В прошлом году в Италии, в Милане, возникло новое и необычное издательство. Необычно уже само название издательства – «Матренин двор»[293]. Необычна и форма издательства – это издательский кооператив, созданный группой частных лиц, не примыкающий ни к одному из крупных издательских трестов, не ставящий себе целью получать прибыль от продажи книг, построенный лишь на принципе самоокупаемости. Необычен и репертуар: все книги, выпускаемые этим издательским кооперативом, посвящены России и русским проблемам.

Кооператив создан группой лиц, интересующихся Россией, более того, влюбленных в нее и болеющих о ней душой. Все они: университетские профессора, журналисты, издательские работники, ученые – каждый в своей области давно уже занимаются русскими проблемами, изучают русскую культуру, следят за развитием событий в России. Толчком к созданию издательства послужило созревшее у них убеждение, что в России сегодня совершается важный процесс духовного и культурного возрождения, что процесс этот наталкивается на противодействие советских властей, а носители новой, альтернативной, неофициальной культуры подвергаются жестоким преследованиям, и что поэтому долг всех, кому дорога свобода и правда, помогать русским свободомыслящим (я чуть было не сказал «инакомыслящим», но вовремя спохватился – ведь сегодня в России достаточно быть просто мыслящим, чтобы уже тем самым быть и «инако»). Отсюда и название издательства – «Матренин двор».

Подобно тому, как простая русская крестьянка Матрена дала приют великому и гонимому русскому писателю, так и это издательство хочет стать прибежищем для всех тех, чьи голоса душатся на родине. И это относится не только к ныне живущим, но и к тем представителям русской доболыпевистской (и антибольшевистской) культуры, чьи имена старательно вычеркнуты властью из русской истории (а долгое время были даже вычеркнуты из памяти новых русских поколений), но к кому сегодня с особой жадностью вновь припадает молодежь в поисках живого слова и истинного ответа на мучительные проблемы бытия.

И этот смысл тоже отражен в названии: крестьянка Матрена, сумевшая сохранить душевную чистоту в удушающей атмосфере бесчеловечного тоталитаризма, была для русского писателя символом неумирающего народного духа и тех национальных традиций, которые десятилетиями выкорчевывались, но которые тем не менее всё еще составляют ядро русского национального характера и основу будущих надежд. Сегодняшнее культурное возрождение в России есть как раз плод неумершей исторической преемственности, свидетельство жизнестойкости русского духа, который так и не смогли убить десятилетия бездуховного, смертоносного одичания и разлагающей лжи.

И наконец, есть еще третий смысл в этом эмблематичном названии. Солженицын был одним из первых русских свидетелей, рассказавших Западу правду о советской жизни. Сегодня на Западе стало модой говорить и писать о советских «диссидентах», но редко можно встретить подлинное понимание этого феномена, который чаще всего освещается на Западе поверхностно и лишь в одном его политическом аспекте. Группа «Матренин двор» как раз и ставит себе задачу вскрыть глубокие философские, этические, духовные и культурные корни современного русского движения протеста, этого русского «сопротивления». И работа эта очень важна для сегодняшнего Запада, и особенно для сегодняшней Италии, где с каждым днем утрачиваются идеалы и ценности великой культуры прошлого и где всё большее распространение приобретают те же самые дешевые соблазны и та же самая демагогия, которым Россия отдала уже свою кровавую и страшную дань. Как грозное предупреждение, пробудившее многих здесь, в Италии, прозвучали слова Андрея Синявского, произнесенные им на итальянском телевидении: «Я пришел из вашего будущего».

Книги, выпускаемые новым издательством, подразделяются натри серии: «Свидетельства», «Исследования» и «Русские пропилеи». В серии «Свидетельства» публикуются документы (разумеется, главным образом, документы самиздата), свидетельства о фактах, событиях, людях. В этой серии вышли уже две книги.

Первая из них – «Хроника литовской Католической Церкви». В сборник вошли первые десять номеров «Хроники», охватывающие период с марта 1972 по май 1974 года. Хроника эта (возникшая как литовский отголосок московской «Хроники текущих событий», многие номера которой уже переведены на итальянский) – документ, ознакомиться с которым очень полезно многим итальянским католикам, примыкающим к движению «Христиане за социализм», голосующим за коммунистов и не верящим «буржуазной пропаганде» о преследованиях Церкви и верующих в Советском Союзе. Если они не верят «пропаганде», быть может, поверят голым фактам. Фактам, леденящим душу и не требующим никаких комментариев. Фактам, из которых вырисовывается потрясающая картина героической и трагичной борьбы маленького народа за свою культурную и духовную независимость.

Вторая книга в этой серии – «Свидетельские показания о нарушении прав человека в Советском Союзе, собранные Трибуналом Сахарова». В этой книге опубликованы тексты 24-х свидетельских показаний, заслушанных Международным Трибуналом Сахарова на заседаниях в Копенгагене с 17 по 19 октября 1975 года. Среди прочих здесь показания писателя и церковного деятеля Анатолия Эммануиловича Левитина-Краснова, проведшего много лет в сталинских, а затем в брежневских концлагерях; Виктора Балашова и Рейзы Палатник, недавно вышедших из советских лагерей и рассказавших об условиях заключения в советских тюрьмах и лагерях; Виктора Файнберга, проведшего долгие годы в специальной психиатрической больнице за участие в демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 года и рассказавшего о преступной практике советских властей заключать здоровых людей за их убеждения в сумасшедшие дома; Марии Синявской, жены писателя Андрея Синявского, рассказавшей о тяжелой участи семей политических заключенных; баптиста Джерарда Гамма и пятидесятника Евгения Бресендена, рассказавших о преследованиях верующих в СССР; литовца Симаса Кудирки, украинца Андрея Зваруна, армянина Эдуарда Оганесяна, поволжского немца Давида Классена, крымской татарки Мафузе Джесур, еврея Леонида Забелышенского, говоривших о национальных преследованиях в СССР; а также показания о нарушениях многих других человеческих прав: о принудительном труде, о разжигании идеологической ненависти, об административном произволе и т. д.

Предисловие к книге написал Владимир Максимов. Он рассказывает о том, как возникла, еще во время его пребывания в Москве, идея создания Международного Трибунала Сахарова. «Видимо, эпоха и время сами продиктовали современности необходимость подвести итог злодеяниям международного тоталитаризма и определить, наконец: кто есть кто в нашем яростном мире», – пишет Максимов. Действительно, если Международный Трибунал Рассела, видящий насилия и преступления лишь в Чили и Аргентине, при диктатурах одной лишь определенной окраски, страдает дальтонизмом, то настало время для создания иного трибунала, который осудил бы преступления красного тоталитаризма. —

В этой же серии выйдет в скором времени сборник документов об использовании в Советском Союзе психиатрии в целях расправы с инакомыслящими. В сборнике будут письма протеста, заявления, свидетельства и воспоминания лиц, подвергшихся психотеррору. К годовщине смерти Юрия Галанскова будет выпущена посвященная ему книга, в которую войдет также и переведенный на итальянский язык его «Человеческий манифест». Подготавливается к печати также книга Александра Солженицына «Диалоги с будущим. Речи и интервью», в которой будут собраны наиболее интересные выступления Солженицына на Западе.

Во второй серии – «Исследования» – издаются книги советских независимых (неофициальных) исследователей или западных ученых о тех аспектах советской истории и советской жизни, которые обходятся молчанием или извращаются официальной советской печатью. В этой серии уже вышла книга американского священника отца Алессио Флори ди «Москва и Ватикан». Отец Флориди исследует политику Ватикана последних лет, направленную на «разрядку напряженности», политику «диалога» с Москвой, начатую при папе Иоанне XXIII и продолжаемую папой Павлом VI, политику, которая вначале породила у многих на Западе большие надежды и ожидания, а затем столь же большое разочарование.

«Диалог» оказался односторонним: уступки и компромиссы со стороны Ватикана и бескомпромиссное следование своим корыстным целям со стороны Москвы. Флориди дает очень интересный очерк истории отношений между Кремлем и Ватиканом с момента установления советской власти до наших дней, приводит ряд любопытнейших и малоизвестных фактов о закулисной стороне отношений Кремля и Церкви. В книге также дается интересный анализ позиции советских диссидентов по отношению к политике «разрядки». Предисловие к книге Флориди написал Михаил Агурский (уже после выезда на Запад), он развивает затронутую Флориди тему «разрядки».

Вторая книга этой серии – «Вольная русская литература» автора этой рецензии (итальянское заглавие – «Другая литература. Литература самиздата от Пастернака до Солженицына. 1957–1976»).

Готовятся к печати: «Наказанные народы» Александра Некрича (исследование, написанное историком еще в Советском Союзе, тайно вывезенное им на Запад и представляющее собой первую попытку пролить свет на сталинский геноцид, депортации целых народов), «Очерки о русской святости» Ивана Кологривова, «Русское религиозное возрождение XX века» Николая Зернова и «Технология власти» Абдурахмана Авторханова.

В серии «Русские пропилеи» публикуются уже ставшие классическими работы великих русских философов-немарк-систов конца прошлого – начала нашего века, работы, спрятанные в Советском Союзе в «спецхранах» и выдаваемые лишь немногим верным слугам режима, но зато широко распространяемые самиздатом.

Каждой из этих книг, публикуемых в серии «Русские пропилеи», предпосылается большое предисловие, написанное кем-либо из советских диссидентов, и этим подчеркивается идейная преемственность и связь нынешнего русского культурного возрождения с русским религиозно-философским ренессансом начала века. Первое место в этой серии заняла по праву книга Николая Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма». По праву, ибо Бердяев – сегодня, пожалуй, самый актуальный и самый читаемый русский философ. Достаточно вспомнить о «Бердяевском кружке» в Ленинграде, репрессированном КГБ.

Замечательно предисловие к книге, написанное А. Колосовым (видимо, псевдоним)[294] и тайно пересланное из Советского Союза. В нем самиздатский автор с большой проницательностью анализирует те аспекты книги Бердяева, которые актуальны для нас и сегодня, и очень убедительно говорит об универсальном значении русского опыта и русского коммунизма. Настоящее издание книги Бердяева представляет собой первый перевод на итальянский этого произведения с русского подлинника. Как известно, работа Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма» была издана сначала по-английски, в 1937 году, и тогда же она была переведена на итальянский с английского, но теперь то издание стало уже библиографической редкостью.

Вторая книга, вышедшая в серии «Русские пропилеи» – это «Переписка из двух углов» Вячеслава Иванова и Михаила Гершензона. Книга эта, изданная в 1921 году еще тогда свободным издательством «Алконост» (на обложке читаем вызывающее: «Петербург 1921», а вовсе не Петроград) в количестве 2 тыс. экземпляров, сразу же вызвала огромный интерес в России и за границей, была переведена на многие языки. О ней высоко отзывались Мартин Бубер и Габриэль Марсель. Сегодня книга снова привлекает к себе интерес на Западе и в России, ибо она оказывается снова актуальной во всякую кризисную эпоху, когда со всей остротой ставится проблема соотношения культуры и свободы, культуры и веры. Очень квалифицированное предисловие написано Алексеем Рудневым (тоже, видимо, псевдоним).

Настоящее итальянское издание книги снабжено также интересным приложением: впервые публикуется большое письмо Вяч. Иванова французскому критику Шарлю Дю Бо. В 1931 году Шарль Дю Бо попросил Вяч. Иванова разъяснить, изменились ли за прошедшие после выхода «Переписки из двух углов» десять лет его взгляды на затронутые в книге вопросы. Иванов ответил критику очень интересным письмом, которое должно было быть опубликовано в итальянском издании «Переписки из двух углов» в 1932 году. Но по личному указанию Муссолини публикация эта была запрещена. Фашистский режим в то время стремился избегать всяких полемических высказываний в адрес советского режима. Запрещено было Иванову фашистскими властями также и преподавание русской литературы во Флорентийском университете, где ему собирались дать кафедру.

В серии «Русские пропилеи» готовятся к печати «Умозрение в красках» Евгения Трубецкого, «На весах Иова» Льва Шестова и «Христианство и классовая борьба» Николая Бердяева с интереснейшим предисловием Евгения Вагина, одного из основателей подпольного Всероссийского Социал-Христианского Союза Освобождения Народа, проведшего в лагерях восемь лет и недавно выехавшего на Запад.

Издательство «Матренин двор» в своей работе сталкивается с большими трудностями. Главная трудность – распространение. Молодой издательский кооператив не располагает средствами для широкой рекламы своих книг, нет у него и своей сети магазинов по всей стране, как у крупных издательств. При большой конкуренции, когда десятки издательств непрерывно наводняют книжный рынок массой новых книг, без рекламы и без широкой информации никому не известному издательству очень трудно найти своего читателя. Члены кооператива вложили все небольшие имевшиеся у них средства в издание первых книг, и только после продажи этих первых публикаций, вернув обратно вложенные деньги, они смогут приступить к печатанию других запланированных книг. Какое-то время, пока издательство не завоюет признание компетентных читательских кругов, ему придется вести суровую борьбу за существование. Но первые результаты обнадеживают: уже продано более половины тиража первых шести книг (а некоторые из этих книг распроданы полностью). Россия и русские проблемы (которые так или иначе оказываются и проблемами мировыми) вызывают сегодня большой интерес, и по-настоящему глубокое и интересное освещение этих проблем (а таким, судя по началу, будет лицо этого издательства), надеемся, будет оценено по достоинству.

Промежуточная литература и критерий подлинности[295]

Еще не смолкли споры о том, сколько ныне в России литератур – две или одна (спор беспредметный, спор о словах, ибо как это ни назови – двумя ли разными литературами или двумя направлениями внутри одной литературы, а бесспорным остается факт органической взаимной несовместимости Солженицына и Софронова), а некоторые западные критики сделали уже новое открытие: существует третья русская литература, не диссидентская и не советская, а промежуточная, нейтральная. Эти «промежуточные» писатели (Ю. Трифонов, Ф. Абрамов, В. Белов, В. Астафьев, Б. Можаев, В. Шукшин, В. Распутин, В. Тендряков и др., список варьируется в зависимости от вкусов критика) не славят советскую власть и мудрую партию, как советские писатели, и не обличают советский режим, как писатели-диссиденты, – а просто пишут хорошие книги. И не только хорошие, но и правдивые. При этом их в отличие от диссидентов (которые ведь тоже пишут правдиво) почему-то не только не сажают в сумасшедшие дома и лагеря, не только не преследуют и не высылают за границу, а напротив, осыпают всяческими милостями и допускают к привилегиям, которыми пользуется лишь высшая каста советского общества.

Даже до всякого знакомства с этой промежуточной литературой возникает сомнение: а возможно ли такое? Возможна ли нейтральная литература в идеократическом государстве, где вся атмосфера наэлектризована, пронизана положительными и отрицательными идеологическими зарядами? А отказ славить советский строй, этот «высший этап всемирной истории», этот поразительный плод «научной» марксистской теории, не есть ли уже проявление диссидентства? И как сильно должно быть отвращение к «грандиозным успехам» социализма, чтобы в условиях общеобязательного энтузиазма писатель уклонялся от обязанности ликовать?

Уж мы-то знаем, что многие из этих «нейтральных» в узком кругу ведут порой такие речи, что их можно прямым путем отправлять в Потьму по 70-й. И сколько раз уже эти нейтральные и промежуточные подводили западных критиков: только они выстроят свою тонкую концепцию творчества прогрессивного и талантливого советского писателя, как вдруг этот прогрессивный и талантливый бежит за границу, развязывает язык и начинает говорить и писать такое, что со всей срочностью его приходится переквалифицировать в реакционера и бесталанного. Но вся закулисная, внелитературная сторона не должна быть предметом рассмотрения в этой статье (и по мотивам методологическим, и по мотивам конспиративным), а потому мы ограничимся рассмотрением лишь литературных фактов, то есть книг, написанных этими «промежуточными».

Читателю, воспитанному в школе на Горбатове и Грибачеве, на Корнейчуке и Кочетове, действительно, есть от чего обомлеть. Открываешь, читаешь – и глазам своим не веришь, как это в советской типографии могло быть напечатано такое. У Бориса Можаева мы находим такие описания нищеты, что по сравнению с ними блекнут даже знаменитые радищевские (да ведь еще та нищета тенденциозно преувеличена, если верить Пушкину). Мы читаем также у него о сибирских рабочих, живущих в скотских условиях (мужчины и женщины вповалку в одном бараке, без бани, без магазина, работают по 12 часов в день, то и дело несчастные случаи на производстве). А в форме легкого фарса («История села Брёхово, написанная Петром Афанасьевичем Булкиным») ему удалось протащить в советскую печать такое изображение коррупции в колхозах, начальственного самодурства, головотяпства, бесчестности, лжи и крестьянской задавленности, бесправия, нищеты, какие можно встретить только в самиздате у Войновича или Лобаса.

Василий Шукшин рисует нам яркие жанровые сценки, довольно четко вырисовывается неприглядность и скука советских будней. Герои его, «типичные» советские люди, томятся чувством душевной неприкаянности и пустоты. Жизненная программа большинства выражается так: «если немного смекалки, хитрости и если особенно не залупаться, то и не обязательно эти котлованы рыть, можно прожить легче». Но и без дела вовсе еще тяжелее: «По воскресеньям наваливалась особенная тоска. Какая-то нутряная, едкая…». Высшая жизненная удача – это когда «ив тюрьме не сидел, и в войну не укокошили». При попытках искать правды и справедливости натыкаешься на «стенку из людей». Высшая мудрость: «лишь бы день урвать, а там хоть трава не расти».

У Василия Белова – отлично выписанные русские характеры, очень интересные детали сегодняшнего деревенского быта и неподдельная (не «поэтическая») печаль, боль за гибнущую и страдающую Россию, скорбные размышления, столь несовместные с советскими идеологическими штампами: «добро, которое делают положительные герои, так часто оборачивается для людей самым жестоким злом… сила рождает одну жестокость и не способна родить добро… Все мы научились так изумительно оправдываться невозможностью рубить лес без щепы…». «Это примитивное деление (на классы) позволяет не думать о сложностях мира, о сложностях человеческого общества… Убить человека во имя идеи – раз плюнуть… Совесть, честь, сострадание – всё летит к чёртовой матери, остается одна борьба, борьба взаимоуничтожения, оставляющая за собой запустение и страх. Горе такому народу, гибель такой стране и нации!».

У Виктора Астафьева находим острую боль от варварского отношения к родной земле, реалистическое и страшное описание войны, а главное – пленяющую задушевность, пронзительную, поистине исповедальную искренность и несочиненную любовь к ближнему, доброту, душевную чистоту.

Валентин Распутин поражает оригинальностью таланта, четко выраженной писательской индивидуальностью, столь редкой сегодня не только в советской, но также и в промежуточной литературе, где доминирует описательство и все авторы, пишущие на сходную тему, похожи один на другого, как газетные репортеры. Его поэтический мир исполнен глубокого трагизма, и, если бы не частые композиционные просчеты, сбивающие напряжение, расслабляющие эту трагическую атмосферу, и не неровности, его, пожалуй, можно было бы сме-

ло назвать крупнейшим талантом во всей нынешней подцензурной русской литературе.

У него боль о России и русском крестьянстве высветляется страстной верой в оздоровительную силу христианства, верой в возрождение русской нации путем возврата к духовным ценностям. Христианский пафос, присущий и другим промежуточным, у Распутина выражен с наибольшей силой. Распутин почти никогда не опускается до мелких подачек цензуре в виде разбросанных там и сям верноподданнических высказываний, которые можно встретить у других промежуточных, и прямую ложь у него нельзя найти почти никогда, за редчайшими исключениями, как, например, ложь о власовцах.

Все это, конечно, удивительно и настолько поражает русского читателя, что он с трудом отдает себе отчет в ограниченности этих промежуточных писателей и почти не замечает их дефектов. Похожесть описаний на подлинную советскую действительность завораживает более всего тем, пожалуй, что ведь эта запечатленная повседневность является прямым опровержением канонических основ советской пропаганды: «новое общество», «новый советский человек», «грандиозные успехи социализма» и т. п. Стараются не замечать того, что описания-то эти далеко не адекватны действительности. Реальность гораздо хуже, непригляднее, страшнее. После победных фанфар советских писателей, марксистских всезнаек, ни в чем не сомневающихся и имеющих на все готовые ответы, сомнения этих «промежуточных» кажутся настоящей крамолой, и не замечаешь того, что сомнения эти никогда не переходят запретной черты.

Поражаются смелости отдельных высказываний, вкладываемых обычно в уста отрицательных героев, но ведь из этих отдельных, контрабандой протащенных замечаний не сложить цельной картины. Писатели эти не подходят даже и близко к постановке кардинальных проблем советского общества. Каждый из этих промежуточных писателей постоянно помнит о главлитовском списке запрещенных тем. Опубликовать бы этот списочек! Пожалуй, это было бы самым потрясающим литературным событием наших дней. Сегодняшний читатель в России в большинстве случаев, сам того, быть может, не сознавая, уже утратил настоящий критерий оценки. Называют хорошими или даже отличными книги, которые являются таковыми лишь с поправкой на советскую цензуру: «ведь иначе здесь нельзя». Но поскольку поправка эта делается автоматически, почти бессознательно, как нечто само собой разумеющееся, то и начинают говорить об этих книгах как о замечательных и отличных без» относительно.

Эта утрата критерия в оценке литературы есть лишь частный случай деформации советского сознания. Чудовищный пресс советской системы изуродовал души и сознание людей до того, что общечеловеческие критерии в нынешней России уже не употребительны. Если говорят, например, о честности или о благородстве, то это значит, что речь идет не о честности вообще, не о благородстве вообще, а о честности по-советски, о благородстве по-советски. То же можно сказать о смелости по-советски, о стыде, о страхе, свободе и несвободе, об удобстве и неудобстве, почетности и унизительности…

Остановимся на мгновенье хотя бы на этом последнем, чтобы не продолжать этого длинного списка. Какой должна быть степень нравственного упадка общества, чтобы писатель, не состоящий в компартии, перед выездом за границу покорно являлся в ЦК КПСС, как мальчишка выслушивал там наставления, как ему следует себя вести, какой отчет о поездке (то есть донос) по возвращении ему нужно будет написать, расписывался в том, что он с правилами поведения ознакомился и обязуется их выполнять (а правила-то эти запрещают ему самые элементарные и естественные вещи: контакты с жителями страны, записи в записной книжке и т. п.), и чтобы он при этом не испытывал ни стыда, ни унижения. То, что для нормального человека унизительно, для советского – нормально.

Но если всякому вдумчивому читателю совершенно очевидно, что промежуточная литература, при всех ее бесспорных достоинствах, всё же гораздо ниже того уровня, которого достигла сегодня мыслящая часть русского общества, и значительно отстает от нее в понимании проблем, то гораздо менее очевиден другой важный аспект этой литературы. При всей их кажущейся самостоятельности и при всем их фрондерстве эти писатели – вероятно, помимо воли – именно своей правдивостью, как это ни парадоксально, участвуют в сегодняшней культурной политике партии, которая всегда была и остается политикой лжи. Публикация этих книг свидетельствует вовсе не о либерализации режима, а всего лишь об изменении его тактики, о его большей, чем прежде, изощренности.

Здесь мы вступаем в область сюрреального, погружаемся в орвелловский мрак, заглядываем в кафкианские лабиринты. Но сначала, чтобы не быть голословным, остановлюсь всё же на первом аспекте, хотя он и очевиден. Сами эти писатели считают себя продолжателями реалистических традиций русской классической литературы. Точно так же их оценивают и благосклонно настроенные критики. Следовательно, здесь и следует искать верный критерий оценки. Не в творческой оригинальности, не в тонкости и изысканности мастерства, не в «красоте непостижимой» (по Фету). В самом деле, если мы оглянемся назад, то увидим, что по сравнению с достижениями русской литературы начала века эта нынешняя промежуточная литература представляет собой шаг назад. Во всем, что касается техники письма, культуры выражения, эстетического кругозора и творческой фантазии – явный регресс. Следовательно, остается критерий реализма, то есть правды. Но этого-то испытания промежуточная литература и не выдерживает. Не выдерживает сопоставления копии и оригинала, изображения и реальности.

Кстати, большая часть западной критики представляется несостоятельной именно потому, что не в силах сделать такого сопоставления. Их двух членов сравнения ей не достает одного. Не достает знания нашей жизни, чтобы по-настоящему сопоставить и оценить. Если я правильно понимаю, в чем суть этой традиции русского реализма, то она, конечно же, не в похожести («совсем как в жизни»), а в катарсисе правды, в пафосе истины. Правда здесь становится эстетической категорией именно потому, что она обретает совсем особое качество. Мы в сотый раз перечитываем страницы наших великих реалистов прошлого и каждый раз заново поражаемся, как открытию, этой правде, которая здесь есть не что иное, как высший духовный подвиг писателя, который в предельном напряжении всех своих интеллектуальных и душевных сил старается проникнуть в суть окружающей его жизни, прозреть ее скрытые тайны и запечатлеть бессмертными образами свое прозрение точно так, как сама жизнь запечатлевает самое себя в преходящих и изменчивых явлениях.

Это – бесстрашное, часто беспощадное к самому себе, обнажение своего предельного понимания жизни (обычно превосходящего и смелостью, и глубиной понимание большинства людей). Поэтому книги эти делают читающего их «более свободным человеком», как сказал Тургенев при открытии памятника Пушкину.

Книги же нынешних «промежуточных» не только ничего не прибавляют к нашему знанию жизни и пониманию советского общества, а напротив, просят у нас снисхождения за то, что говорят не всё известное нам. Они не только не делают нас более свободными, а напротив, заставляют нас еще острее ощутить их (писателей) и наше (русских людей) рабство.

Интересно посмотреть, как эти писатели сами понимают традиции реализма. Можаев, например, говорит о «глубине идей и жизненной достоверности» произведений этих новых реалистов, к числу которых принадлежит и он сам, говорит о «достоверном, бескомпромиссном изображении действительности» и «высшей гражданственности». И тут же дает пример этой гражданственности, дважды подобострастно помянув в своей статье «вдохновенную» книгу товарища Брежнева. Далее он разъясняет, как он понимает «глубину идей». Писатели эти, говорит он, «поднимают вопросы поистине общегосударственного значения». Вот как! – насторожится читатель. Быть может, они поднимают вопрос о свободе печати, или о свободе создания политических партий, или о независимости профсоюзов от правящей партии?

Нет, успокаивает нас Можаев, это такие вопросы, как «разумное размещение промышленных предприятий, целесообразность строительства гидростанций», «как вопрос пойменных земель» и т. д. Никогда еще сооружение нового курятника не объявлялось задачей литературы. Продолжая расписывать достоинства этой реалистической литературы, Можаев говорит, что «она ставила под сомнение существование целых государственных институтов». Быть может, КГБ? Или цензуры? Или закрытых психбольниц? Или закрытых же магазинов-«распределителей»? Нет, оказывается – машинно-тракторных станций! И, заканчивая дифирамб новым реалистам, Можаев заключает: «писатели эти проявили себя как истинные помощники партии».

Служение какой бы то ни было политической партии вообще не делает чести писателю, служение же партии, которая повинна в чудовищных преступлениях перед собственным народом, может вызвать лишь отвращение. Вполне возможно, что слова эти – не что иное, как тактический прием. Но в этом случае они, пожалуй, еще более отвратительны. Говорить прямо противоположное тому, что думаешь, и поклоняться тому, что презираешь, – это падение, ниже которого для писателя уже ничего и быть не может. О глубоких идеях, важных проблемах и гражданском долге постоянно упоминают и другие «промежуточные», показывая тем, что память о настоящих традициях реализма им всё же не дает покоя.

Очень загадочно говорит об этом Абрамов: «Я мечтаю поразмыслить о судьбах страны, о сути глубочайших исторических процессов». Загадочно, потому что остается неясным, что же помешало ему осуществить это его мечтание. Наиболее ясно видна ограниченность этой литературы, пожалуй, как раз в тех произведениях, которые еще в «либеральный» период наделали шума своей необычайной смелостью и правдивостью. Повесть Можаева «Живой» («Из жизни Федора Кузькина») совершенно повергала читателей своей безумной отвагой. Начинается повесть поистине взрывной фразой: «Федору Фомичу Кузькину, прозванному на селе “Живым”, пришлось уйти из колхоза на Фролов день». Здесь что ни слово, то бомба. Крестьянин уходит самовольно из советского колхоза, и не на первое мая или женский день, а на православный, искоренявшийся огнем и железом Фролов день. Тут сразу же сталкиваются в лобовую два антагонистичных строя жизни.

Но на этой первой фразе вся смелость и заканчивается. Не решился Можаев показать нам, что на самом деле случается с человеком, который осмеливается восстать против колхозного рабства. Всё дело здесь, оказывается, в том, что в колхозе, где был Кузькин, председатель плохой, а в соседнем – хороший. Кузькин переходит к другому, доброму барину – Пете Долгому, и этим весь конфликт разрешается ко всеобщему удовольствию. Во время столкновения Кузькина с председателем колхоза обкомовское начальство становится на сторону взбунтовавшегося колхозника. Ответственный обкомовец в присутствии других колхозников отчитывает нерадивого председателя за Кузькина и обещает ему «штаны спустить». Если предположить на минутку, что такая неправдоподобная сцена действительно имела бы место, то после этого самому обкомовцу немедленно спустили бы штаны «за дискредитацию советского руководства в глазах народа».

Этот же сердобольный ответственный обкомовский товарищ, едва получил жалобу от Кузькина, не переслал ее тут же самому обжалованному, как это заведено, а не поленился сам, забросив все свои важные общеобластные дела, приехать в далекую деревню к Кузькину, чтоб посмотреть, как живется этому бедному колхознику, и даже лично, в дорогом и новеньком своем костюме, слазить в подпол. Кузькину не только разрешают уйти из колхоза, но еще и помогают найти работу на стороне. Показательный суд над Кузькиным в колхозном клубе выносит оправдательный приговор (это заранее-то отрепетированный, показательный, то есть устраиваемый для всеобщего устрашения и назидания?!) ит. д.

Все это нагромождение фальши и неправды совершенно затмевает те правдивые детали жуткого колхозного бытия, которые автору удалось вкропить там и сям в свое повествование. Ложка дегтя бочку меда портит. А тут и не ложка, а целые пуды дегтя, меда же – скупые ложечки. И когда вспоминаешь весь тот ажиотаж, который творился вокруг запрещения спектакля, поставленного по этой «смелой» повести в смелом и прогрессивном московском театре, то поневоле приходит на ум мысль, что вся эта шумиха вокруг пьесы была специально инсценирована властями, чтобы создать видимость идейной борьбы, дискуссий и отвлечь внимание публики от подлинного обсуждения этих самых проблем.

Не менее смелой прослыла и повесть Федора Абрамова «Вокруг да около». Вся смелость состоит в том, что председатель колхоза решил «ярем барщины» заменить (нет, даже не «оброком легким»), а барщиной же, но более умеренной. Целых 30 % от скошенного ими сена председатель обещает отдать крестьянам. Подумать только, какая смелость!

Подобной же рационализацией барщины восхищается и Можаев в рассказе «В Солдатове у Лозового». Он приходит в умиление оттого, что крестьяне не воруют ими же самими посеянный хлеб. «Сытый колхозник не унесет зерно в кармане». И чудо это происходит от того, что председатель колхоза внимательно читает газету «Правда» и там ищет ответов на все вопросы. Зарождается в уме подозрение: да уж не издеваются ли они над цензурой таким образом? Но нет, всё это на полном серьезе. Слишком скучно, старательно и уныло… Но даже такая оригинальная мысль – упорядочить барщину – оказывается слишком смелой для советской печати. Абрамову приходится оборвать свое повествование в самом интересном месте: в момент, когда приезжает райкомовское начальство в колхоз к реформатору. Якобы модернистский прием – кончить многоточием без развязки.

Такой же модернистский «суспанс»[296] мы находим и в конце романа «Пути-перепутья»: колхозники пишут коллективное письмо в защиту арестованного председателя колхоза, а что дальше – якобы не известно. Но никакой интригующей неизвестности тут нет. Советская система действует с беспощадной неуклонностью раз заведенного механизма. И автору, и всем нам известно, что ждет либерального председателя колхоза, и авторов «коллективки», и арестованного. Просто Абрамову не хватило смелости показать нам это, да никто бы ему и не позволил это сделать.

В повести «Вокруг да около» Абрамов затронул и вопрос насильственного прикрепления крестьян к земле. Павел Вороницын запил, осознав, что он – гражданин второго сорта, беспаспортный. Но, дойдя до этой опасной черты, автор пугается и обращает всё в шутку. «Да за каким лешаком тебе паспорт-то?.. Куда ты, рожа, поедешь?.. Пьяным еще напьешься, потеряешь. Десять рублей штрафу платить…». Так ставится проблема крепостного права в сегодняшней смелой реалистической литературе. Этого же самого Вороницына автор заставляет покуситься и на святыню советских выборов. «Если не дашь деньги (заработанные), – говорит он председателю, – голосовать не будем». И опять-таки автор сразу же на попятную. Спешит всё смазать, свести к шутке. Вопрос о принудительных и фарсовых псевдовыборах лишь на мгновение вынырнул, чтобы тут же снова кануть во мрак.

Проблема подается автором на таком уровне, что становится стыдно за него. И мужики, и председатель выглядят как дураки или недоразвитые дети. А ведь русский мужик остер. Вспоминаю такой случай: один дед каждый раз в день выборов скрывался наглухо, и, когда его обнаруживали на следующий день и набрасывались, почему не шел голосовать, он разыгрывал удивление: «А зачем? Мне эта власть нравится, не хочу другой!» Тут и придраться не к чему. Такого голыми руками не возьмешь. Абрамов вообще обладает удивительным свойством заговаривать о самых острых проблемах советского общества, но так, что от проблем ничего не остается, контуры их размываются потоками фальши. Вот, например, сейчас тема концлагерей и массового террора строжайше закрыта для писателей.

А Абрамов ухитряется писать об этом. Но как! Это стоит даже процитировать. «Искать мужа надо, а где? Ни одного письма не было… Большая у нас страна, не пойдешь же от лагеря к лагерю. Пошла… Всю Сибирь насквозь прошла-проехала. Да тайно, чтобы комар носу не подточил, чтобы никто не подумал, зачем от лагеря к лагерю шастаю… [Это по запретным-то зонам она шастает? А про статью «Член Семьи Врага Народа» Абрамов, конечно, и слыхом не слыхивал? – Ю. Мд А как по морю-то, по окияну-то на Колыму попадала, дак это аду такого нет… Да, легче было иголку в зароде сена найти, чем в те поры человека. А я нашла. В первый же день смотрю, вечером колонну с работы ведут – он. По буденовке узнала. Все идут одинаковы, все в бушлатах, все в ушанках, а он один – шишак в небо. [Эта вот буденовка особенно замечательна, просто перл! – Ю. М. ]. А потом неделя проходит, другая проходит – нету. Не видать буденовки… Думала, думала, открылась сестре из лазарета… Так и так, говорю. Узнай – что там с моим мужем Калиной Дунаевым? “С Калиной Дунаевым? – говорит. – Да ведь он, говорит, у нас в лазарете лежит, не сегодня-завтра помрет. Понос, говорит, у него кровавый”… Отваром рисовым надоть было поить, рису добыть. Пошла к кладовщику… [В зону?! – Ю. М.) В это время сам начальник в каптерку влетел. Увидел меня не в положенном месте… Ну тут уж я не запиралась. Всё рассказала как на духу… И вот чего, бывало, про этих начальников не наслушаешься, чего не наговорят [напраслину на бедненьких! – Ю. М. ], а были и меж их люди. До прошлого года, до самой смерти нам письма писал. Он и спас Калину».

И вся эта оперетка подается советскому читателю после «Архипелага ГУЛаг». Вернее, вместо «Архипелага»: за «Архипелаг» сажают. Большая часть этих промежуточных книг – книги о деревне. Что и понятно. Тут проще избежать фальши. Описывай себе восходы и закаты, косьбу или пахоту, девичью гулянку, нехитрый говор мужиков. Они ведь не ведут разговоров о Сталине и Брежневе (или можно сделать вид, что не ведут), о рыночном хозяйстве и социализме, о тоталитаризме и плюрализме и т. д. Писатели эти обижаются, когда их называют «деревенщиками», считают это определение сужающим. На мой взгляд, это определение, напротив, льстит им, ибо главные проблемы русской деревни ими не только не раскрыты, но даже не названы по имени. Трагедия русского крестьянства, не имеющая себе подобных во всей новейшей истории, ими боязливо замалчивается.

Одичание народа и вырождение русской нации они всеми силами стараются не замечать. Представляют всё дело так, будто речь идет лишь об отдельных индивидах, оторвавшихся от земли, развращенных городом, таких, как Алька у Абрамова или дети старухи Анны у Распутина. То, что всё русское крестьянство оторвано от земли, отучено от работы, отлучено от веры и обычаев, живет уродливо, бессмысленно, страшно, это можно лишь смутно уловить в глубоком подтексте у таких писателей, как Распутин и Белов. По уровню проблем, по охвату жизни промежуточная литература (за исключением разве что Распутина, да изредка Белова и Залыгина) очень похожа на то, что на Западе называют диалектальной литературой.

Кстати, и язык, который так старательно воспроизводят деревенщики, – это ведь диалект. Читать эти диалоги, пожалуй, занятно. Только когда их не очень много. А то начинаешь уставать ото всех этих челисников, тяпушек, пестерочек, ендов, посыпушек, клепцов, корчаг, кожулин, жомок, ужищ, клевещин, осеков и т. д. Но диалектальная литература в России как-то никогда не прививалась. Очень уж узок угол обзора. Русскому писателю, да и читателю, тут тесно, ему подавай толстовскую ширь.

Наши новые реалисты старательно обходят всё, что касается отношения власть-народ. Функционирование коммунистической системы и ее устройство, механизм принуждения, обмана и контроля, равного которому еще не знала история, – всё это вне поля их внимания. Как будто всё это вещи маловажные и как будто можно описывать жизнь советских людей, абстрагируясь от характера того режима, при котором они живут. Ведь даже самая дальняя деревенская глушь сегодня – это не только ухабы на дороге, красивые пейзажи, колоритные старики, пьяные трактористы, бойкие молодухи, но это и непременный лозунг, славящий партию, и доска надуманного «соцсоревнования», и очковтирательное «выполнение плана» и т. д. И в каждом селе есть парторг и штатный стукач.

Советская ложь и советский гнет вездесущи, ими пропитано всё, и от них нигде нет спасения. Нет нейтральной «просто жизни», которую можно бы по старинке неторопливо и любовно описывать. Такое описание в самой сути своей ложно. Это как если бы взяться описывать смертельно больного человека, ограничившись лишь рассказом о том, как и что он ест, во что одет и как причесан, ни словом не обмолвившись о его страшных мучениях, то есть о том, что как раз и определяет всё его бытие. Наивно говорить о том, что писатели эти якобы просто не хотят вмешиваться в политику, а хотят тихо заниматься своим ремеслом. Сознание любого человека в сегодняшнем мире политизировано, политика стала неотъемлемым компонентом бытия, в нашем же идеократическом государстве политикой пропитаны даже воздух и пища. Игнорировать это – значит заниматься как раз угодной властям политикой.

Неестественными и ущербными представляются все эти якобы реалистические повествования, старательно отгораживающиеся от жгучих проблем России. Когда читаешь книги этих «промежуточных», невозможно избавиться от ощущения, будто вступаешь в узкий туннель, где нет простора, воздуха, обзора, а есть лишь узенькая полоска света, по которой вынужден следовать. Некогда девизом русского писателя было: не могу молчать! Девизом сегодняшних «промежуточных» стало: должен молчать.

Даже из книг ортодокса Кочетова мы узнаем гораздо больше, нежели от наших деревенщиков, о том, что такое колхозная система. Кочетов со всей откровенностью рассказывает нам (ибо ему и в голову не приходит, что здесь надо что-то скрывать), кем и как принимаются решения, назначается и сменяется начальство, кто определяет план, нормы поставок, оплату трудодней и т. д. Бегство от советской реальности в искусственно отгороженный заповедник в наиболее чистом виде можно, пожалуй, наблюдать у Солоухина. Его, кажется, интересуют в жизни лишь травы и цветы, рыбалка, в лучшем случае коллекционирование старых икон. А ведь мы знаем, можно написать и «Записки охотника» так, что они становятся выдающимся документом эпохи. Да и уж если об охоте и рыбалке, то неужели после светоносного Аксакова читать Солоухина, изъясняющегося языком «Литгазеты»? Лишь изредка он дает прорваться своим гражданским чувствам в таких изящно выраженных, глубокомысленных и свободолюбивых замечаниях, вроде: «Нельзя идти на поводу у демократизма» или «Нет, демократия демократией, но иногда хорошо, когда найдется и власть!».

Виктор Астафьев задушевно и обстоятельно повествует о своей жизни в монументальном своем многолетнем труде «Последний поклон». Рассказывает о детстве в сибирской деревне, совпавшем как раз с коллективизацией, но о коллективизации ни слова, ни слова о миллионах русских мужиков, согнанных умирать в те самые енисейские топи, неподалеку от которых жил Астафьев. Он лишь глухо упоминает о страшном голоде, обрушившемся на их село. Отчего голод, и только ли в их селе – об этом молчок. Так же глухо (в «Царь-рыбе») заговаривает он о «варварском отношении крестьян к земле», которое «началось в тридцатых годах», но тут же умолкает. Отчего такое варварство? Почему мужик разлюбил землю? И природу? И ни разу он, проживший жизнь в Сибири и изъездивший ее всю, не упоминает о сторожевых вышках лагерей и запретках, составляющих непременный атрибут сибирского пейзажа.

А когда рассказывает о своей работе сцепщиком вагонов на сибирской станции и о том, какие составы проходили по их магистрали, – ни слова о тех страшных эшелонах с прожекторами на крышах, с загребной решеткой на последнем вагоне, которые шли и шли каждый день по этой дороге с миллионами несчастных. При его наблюдательности и зоркости к деталям, при его обостренной чувствительности к чужому страданию какие страницы он мог бы нам подарить. Все свои проклятия Астафьев шлет войне. Но ведь от коллективизации погибло больше, чем на войне, не говоря уж о лагерях. И не война перевернула всю русскую жизнь и превратила ее в мутный кошмар.

Очень многословно и обстоятельно рассказывает он обо всем, что довелось ему узнать в жизни, но только не об узловых моментах своего (да и всех нас) опыта. В этом упорном молчании чудится даже некий вызов. «О таком или всё или ничего», – осторожно намекает он в конце своей книги. Во всяком случае, это честнее, нежели водевильные лагеря Абрамова и его шуточки о паспортной системе.

Вот и Шукшин очень хорош, пока он описывает нам встречу с волками в лесу, или измену жены, или смерть сына – всё это в некоем абстрактном обрамлении, неизвестно где и когда происходящее. Но едва он входит в социальный контекст и старается уточнить деталями время и место, сразу же появляется неправда. Если деревенщики прячутся от проблем в фольклоре, то по-другому делает это Трифонов – он уходит в «интим», в частную жизнь и психологию. Но как у Бабаевского в свое время были выдуманные колхозники, выдуманные урожаи и выдуманное счастье, так у Трифонова – выдуманная психология, выдуманные конфликты и выдуманные страдания. Изменились только краски палитры, но метод всё тот же: подмена реальности псевдореальностью.

На самом деле вовсе не тем живут сегодня русские люди, не о том говорят, не так говорят, не оттого мучаются. В романе «Дом на набережной» Трифонов рассказывает о сталинском времени, но тщетно мы будем там искать знакомых всем нам примет той эпохи. Это как в фильме Тарковского «Зеркало». Говорить о юности поколения, выросшего при Сталине, и не только не показать того, что формировало и уродовало детские души, определяло надолго, быть может, навсегда, характер людей, а даже не повесить нигде портрета Великого Вождя. Вместо этого Тарковский показывает нам… Мао Дзе Дуна! Это как в том анекдоте: «Стакан воды с сиропом!.. Нет сиропа? И сдачи нет? Ну, тогда четыре стакана чистой».

Но если в «Доме на набережной» Трифонова было, по крайней мере, некое подобие атмосферы, пусть очень слабо и отдаленно, но всё же напоминающее атмосферу сталинского времени, то его «Старик» – это не что иное, как видимость романа. Как скорлупа гнилого ореха – на вид вроде орех, а нажми, и внутри лишь пустота. Я говорю «видимость романа», потому что по всем формальным признакам это произведение нацелено быть значительным событием современной русской литературы.

В самом деле, герой книги – старый большевик, один на один со своей совестью и воспоминаниями. Подведение итогов перед лицом близкой смерти. Тема действительно захватывающая: что должен думать человек, отдавший всего себя партии, которая провела самую радикальную из всех революций, начала переделывать великую страну в полном соответствии с «научным» рецептом построения нового счастливого общества и в результате вместо счастливого и справедливого общества построила мрачное казарменное государство без света и воздуха, без свободы, без движения и жизни? Какие оправдания, если он еще чувствует себя большевиком, должен этот человек давать морям крови, пролитым его партией, насилиям и преступлениям, совершенным ею, лжи и обману, к которым она прибегала для достижения своих целей, и наконец акту самоуничтожения, в результате которого она перестала существовать собственно как политическая партия и превратилась в бюрократический, строго иерархический аппарат господства и принуждения? Какие сомнения и раскаяния ему приходилось преодолевать? Какие вопросы роились в его мозгу и, быть может, так и не получили ответа?

Захватывающая тема для художника, грандиозные перспективы. Но что же получилось у Трифонова? Пустота, старательное замалчивание всех вопросов. Просто некие психологические наблюдения над умиранием старого человека, который почему-то назван большевиком. Да и психологизм-то этот кустарный. После Пруста и Джойса писать так уже стыдновато. Вместо подлинных страстей и мучений – страсти вымышленные. Чтобы заполнить чем-то пустоту, Трифонову пришлось даже прибегнуть к несвойственному ему мелодраматизму (любовь к Асе).

Нечто похожее мы видим и у Тендрякова. Его тоже, как и Трифонова, тянет к большим темам, но, как и Трифонов, он лишь топчется около. Тендрякова почему-то привлекает феномен религиозного возрождения в современной России. Вряд ли нужно тратить слова и доказывать вещи всем известные. Что такое современный русский религиозный ренессанс, знают все. О каких важных сдвигах в глубинах русского общественного сознания он свидетельствует, тоже всем понятно. Но только не Тендрякову. В его книгах явление это предстает как в кривом зеркале, с искаженными до неузнаваемости чертами. Особенно характерна в этом смысле, пожалуй, его недавняя повесть «Затмение». Христианский проповедник представлен здесь как проходимец и бездельник. При этом Тендряков делает вид, будто ему ничего не известно о преследованиях верующих в СССР и о таких проповедниках, сидящих в лагерях за религиозную пропаганду.

Более того, он даже делает вид, что не знает о существовании советского закона о тунеядцах. Потому что если о таком законе помнить, то «бездельник» сразу же становится героем или, во всяком случае, мучеником. Ведь нужна большая самоотверженность, чтобы в стране принудительного труда и общеобязательного атеизма уклоняться от трудовой повинности да при этом еще заниматься религиозной пропагандой, обрекая себя тем самым на неминуемый арест. Очень грустно видеть всю эту ложь у автора некогда поразившей нас своей остротой повести «Поденка – век короткий». Что же касается религиозной проблематики, то она подается Тендряковым на таком уровне, что только диву даешься: неужели всё это печатается в стране, которая знала Владимира Соловьева, Флоренского, Сергея Булгакова, Франка, Шестова? До какого упадка должна была дойти литература в нашей стране, чтобы такие пошлости преподносились читателю как глубокие откровения.

Размышления героев повести о Боге, о смерти, о смысле жизни, о вечности и т. д. поражают не только банальностью и примитивизмом, но и тем азартным, даже пафосным тоном, каким писатель их преподносит, убежденный в их глубокомысленности. А ведь рядом существует обширный религиозный самиздат, серьезные авторы, подлинная мысль. Не может Тендряков не знать этого, раз он берется писать о таких вещах. И вот, поди ж ты… Как тут быть критику, если писатель вынужден постоянно симулировать амнезию? Недаром ведь один из лучших самиздатских альманахов носит название «Память».

В тех редких случаях, когда «промежуточные» вдруг нарушают принятое ими табу и робко вступают в непривычную им область социального, почва уходит у них из-под ног, от их реализма не остается и следа, на его место заступают условность и фальшь. В одном из своих рассказов («Страдания молодого Ваганова») яркий портретист Шукшин решает показать нам советского следователя. Но какого! Под стать Шейнину или Кожевникову. Нет и намека на подлинный характер отношения народа к власти и власти к народу: недоверие, страх и враждебность, с одной стороны, хамскую наглость и слащаво-снисходительную, как с маленькими детьми, покровитель-ственность, которая еще более несносна, чем наглый гнет, с другой стороны.

Шукшинский следователь, ведущий задушевные беседы с обвиняемым и даже помогающий ему выбраться из безнадежной ситуации, – это галиматья. И, конечно, не оттого, что нет среди советских носителей власти добрых людей, должно быть, есть и такие, но они вынуждены воспринять общий стиль, если хотят выжить в этой среде. А картинка КПЗ у того же Шукшина («Материнское сердце»), Сухо, тепло, уютно, заключенные спокойно играют в домино, приветливые милиционеры… Неужели не видел никогда Шукшин советских КПЗ с залитыми мочой и блевотиной нарами, на которых вповалку лежат жуткие личности в грязном рванье, с кровоподтеками на физиономиях, и милиционеры добавляют им еще новых, а рядом испитые, страшные, утратившие человеческий облик проститутки, и в воздухе висит матерщина…?

И почему это так бесцветны, так приблизительны описания лагеря на первых страницах «Калины красной» у него, обычно столь щедрого на краски? А чего стоит такое начало другого его рассказа: «Молодого Григория Думнова, тридцатилетнего, выбрали председателем колхоза. Собрание было шумным; сперва было заколебались – не молод ли?» («Наказ»). Как будто Шукшин не знает, что собрания такие не бывают шумными, ибо они вовсе не назначают председателя, назначают наверху, а собрание – это скучная формальность, комедийная процедура. И когда, наконец, Шукшин решает написать «смелую» социальную сатиру с аллегориями и намеками («До третьих петухов»), получается нечто на уровне студенческого капустника. Нет, уж пусть лучше они остаются, эти промежуточные, в избяных светелках да на пахучих заливных лугах и не лезут в следовательские кабинеты и на выборные собрания.

Вот теперь почувствовали деревенщики, что невозможно им писать о русском крестьянстве и умолчать о роковом, переломном – о коллективизации. И Можаев пишет роман «Мужики и бабы», а Белов – «Кануны, хронику конца 20-х годов». Оба (особенно Белов) дают довольно интересные детали жизни русской доколхозной деревни. Но этим описательством, не затрагивающим сути вещей, опять-таки всё и исчерпывается. Не смогли они – не сумели или не посмели – раскрыть смысл великой катастрофы. В коротеньком и архизапрещенном рассказе Бабеля (леденящем душу, как знаменитые, пока еще непревзойденные страницы гроссмановского «Все течет…») больше раскрывается ее страшная суть, нежели в этих длинных романах. Оба они: и Белов, и Можаев – недвусмысленно осуждают коллективизацию, но даже ортодоксальная Сейфулина, которая была отнюдь не против коллективизации, гораздо сильнее ярче в свое время по свежей памяти запечатлела черты трагедии. А с пятидесятилетней-то высоты обзор куда как шире, и можно было бы ожидать чего-то более значительного.

Залыгин, не претендовавший в своей повести («На Иртыше») на широту охвата и глубину анализа, сумел всё же сказать гораздо больше. В этих своих исторических романах, казалось бы, и написанных для того, чтобы раскрыть нам смысл русской истории, Белов и Можаев, как и в повестях, более погружены в гумус, нежели в социум. Двадцатые годы ими идеализируются, а коллективизация изображается как нелепая выдумка мерзавца Сталина, которую подхватили бессовестные карьеристы и «перегибщики». Белов даже исключает из партии (за неуплату членских взносов) своего героя, Игнатия Сопронова, прежде чем поручить ему грязное дело насильственной коллективизации. И это, чтобы услужливо объявить: «Откуда им (крестьянам) было знать, что никто в Ольховской ячейке не считал Игнаху членом партии. И что партия тут ни при чем». Известная песенка. Партия всегда ни при чем. Массовый террор совершается в стране, а правящая партия ни при чем, миллионы крестьян уничтожаются, страна ввергается в пучину голода, а партия ни при чем. На каких кретинов рассчитана эта демагогия?

Белов даже идет дальше, он пытается представить коллективизацию (особенно в последней сцене романа) как извечную, всегда и везде идущую борьбу между разными психическими и физиологическими типами людей. Двадцатые годы вовсе не были чудесным идиллическим временем, внезапно оборванным грянувшей, как гром среди ясного неба, коллективизацией. В двадцатые годы совершалось и завершилось построение тоталитарного идеократического государства. После уничтожения политических и гражданских свобод, профсоюзов и церкви, после высылки за границу цвета русской интеллигенции и создания концлагерей для инакомыслящих, коллективизация была закономерным и необходимейшим шагом. И не только потому, что независимый от государства крестьянин не вписывался в коллективистскую централизованную и тоталитарную систему, но также и потому, что связанный с землей, с национальной традицией и религией крестьянин был опасен идеократии. Ей нужен был лишенный корней, обезличенный и оболваненный homo soveticus, над созданием которого она успешно трудилась, и вольный крестьянин ей был не менее ненавистен, чем самостоятельно мыслящий интеллигент.

Коллективизация – не только экономическое мероприятие. Это – страшное по своим последствиям обрубание духовных корней, уничтожение источников иной, не коммунистической культуры, морали, оглушение народного сознания. Это замена личного начала и личной свободы началом коллективистским. Настоящий русский роман о коллективизации еще должен быть написан. Не может уже русский читатель удовлетвориться отдельными там и сям разбросанными намеками, смелыми фразами, вложенными в уста отрицательных персонажей, опасными утверждениями, сразу же нейтрализуемыми верноподданническими оговорками и т. п. Полноценное литературное произведение не складывается из отдельных удачных деталей, вкрапленных там и сям в аморфное или даже инородное тело. Литературное произведение – это целостный организм с собственным пульсом и дыханием. Этот организм либо есть – живет и дышит, либо его просто нет. Третьего тут не дано. Никакие самые изощренные гальванопроцедуры не могут оживить труп.

В будущем – если предположить, что будущий читатель захочет читать их, – все эти «промежуточные» книги придется снабдить длинными примечаниями, быть может, более длинными, нежели сами книги, с разъяснениями, что, мол, здесь писатель имел в виду то-то и намекает на то-то, здесь он говорит это, но на самом деле было вовсе не это, а другое, но он не мог этого сказать потому-то и т. д. И примечания эти будут, пожалуй, намного интереснее самих книг.

Многие западные «прогрессивные» критики утверждают, что эти подцензурные советские писатели в отличие от писателей-диссидентов не отвергают глобально советской системы, а ищут разрешения проблем советского общества в рамках самой советской системы, и поэтому их печатают, а диссидентов не печатают и преследуют. Первые остаются социалистами и марксистами, а вторые – антимарксисты и антисоциалисты, и в этом вся разница. Такие утверждения были бы правдоподобны, если бы советские подцензурные писатели поднимали те же самые проблемы, что и диссиденты, но давали бы на эти вопросы иные, нежели диссиденты, ответы. На самом же деле, промежуточные писатели просто-напросто обходят стороной эти проблемы, ускользают от них. Кто действительно убежден в своей правоте, тот не уходит от дискуссии, а напротив, ищет любого случая, чтобы высказать свою точку зрения, обосновать ее как можно убедительнее, попытаться убедить других в своей правоте.

Замалчивание же самых страшных язв советского общества и самых драматичных его конфликтов говорит о том, что ни у этих писателей, ни у власти, которая дает разрешение на публикацию их книг, нет убедительных ответов на вопросы, поднимаемые диссидентами; и поэтому затрагивать их, эти вопросы, опасно. Остается только одно: молчать и запрещать. Говорить о страшнейших пороках советского общества нельзя, ибо они не преодолимы в рамках советской системы, а являют собой ее закономерное порождение.

Впрочем, иногда возникает даже сомнение: понимают ли на самом деле эти промежуточные писатели до конца весь трагизм русской ситуации и весь ужас ее. В их книгах иногда проскальзывают детали, раскрывающие нам такую бездну приниженности и бесправия народного, что содрогаешься от негодования. Но детали эти даются этими писателями как-то бессознательно, как нечто нормальное и само собой разумеющееся, регистрируемое просто автоматически наряду с другими деталями бытия, без малейшего намерения вызвать негодование читателя, ибо и сами авторы никакого негодования не испытывают.

Белов, например, спокойно, между прочим, сообщает, что в селе был объявлен «добровольный» бесплатный воскресник и «пришла установка», чтобы утром печей не топить и всем поголовно выйти косить. Председатель колхоза, счетовод и бригадир ходили по деревне с бадьей и заливали водой печи у колхозников, которые всё же затопили, чтобы приготовить себе завтрак. Это что-то вроде кошмарной фантазии из Салтыкова-Щедрина, а Белов говорит об этом, как о некой забавной детали: одна баба не выдержала и сама с ног до головы окатила водой бригадира. Вот смеху-то!

Можаев тоже между прочим, как о чем-то заурядном, говорит о том, что председатель запретил колхозникам за свои собственные деньги сдавать свои деляны лугов для выкашивания неугодному председателю мужику. И никто из крестьян даже не подумал ослушаться, даже в голову никому (в том числе и автору) не приходит, что не может быть у председателя такого права запрещать. В другом месте Можаев столь же прозаически и монотонно, наряду с другими деталями, сообщает нам, что крестьянам запрещено на собственных ручных ткацких станах ткать для самих себя холстины. То, что не возбранялось им веками, даже при крепостном праве, оказалось опасным и запретным при социализме. Но писатель и не думает углубляться в эти дебри. Так вот и задумываешься: а может быть, описательство их – не следствие несвободы, скованности цензурой, а просто узость кругозора и неспособность подняться до уровня большой литературы?

Но даже если оставить в стороне все серьезные социальные проблемы и боли России, а посмотреть просто на ту тональность, в какой дается российская жизнь промежуточными бытописателями, то увидим, что и описательства эти не реалистичны. Быт приукрашивается, кошмар и абсурдность советской повседневности затушевываются. И не только городской, где слишком лезут наружу все болячки системы, но даже и деревенской. Современная русская деревня у писателей-деревенщиков – стилизованная, мужики – идеализированы. Ведь самым страшным в современной советской жизни является, пожалуй, не политический гнет, не материальная нужда и даже не общеобязательная идеологическая ложь, отупляющая умы, – всё это быстро исчезнет, едва лишь режим падет.

Гораздо страшнее одичание народа, его моральное вырождение, оскудение душ, измельчание характеров, утрата корней. От этого излечиться не так просто. Кто жил в сегодняшней русской деревне, не мог не вынести оттуда тягостного впечатления. Повальное пьянство, зверские драки с частыми убийствами, бессовестность, мелкая корыстность, враждебность и подозрительность в отношении к незнакомым людям и как наглядное проявление распада – мерзкое сквернословие, ставшее нормой языкового общения, даже в разговоре официальных представителей власти, даже среди женщин и в присутствии детей. Сам физический облик русского человека изменился, исчезли былые добродушные, открытые, бесхитростные лица (об этом хорошо у Солженицына в «Августе» и у Битова в «Пушкинском доме»).

Эту гнетущую, болезненную атмосферу советской деревни сумел передать Солженицын в своем тоже подцензурном «Матренином дворе». Там сохранено реальное соотношение света и тьмы, праведников и неправедных. У деревенщиков же сплошь праведники или полуправедники. Это, вероятно, вызвано понятным стремлением спасти остатки русской нации, разыскать среди дебрей советского безобразия уцелевшую еще все-таки русскую душу. Но нужно не столько умиляться этим чудом уцелевшим святым огонькам в ночи бездуховности, сколько бить тревогу и указывать на опасность. В беспощадной бунинской «Деревне» и в чеховских «Мужиках» чувствуется гораздо больше заботы о судьбе русской нации, нежели в оперных мужиках Некрасова.

Характерно также то, что вину за падение нравов деревенщики возлагают не на антидуховный режим, систематически оболванивающий людей и воспитывающий роботов, а просто на разлагающее влияние городской цивилизации. (Замечу в скобках, что такой взгляд мне представлялся в значительной мере справедливым, пока я не побывал в деревнях Западной Европы.)

Интеллигенты у деревенщиков всегда изображены с иронией. Подлинным носителем национального духа может быть лишь человек из простонародья, неиспорченный, то есть примитивный, живущий инстинктивной жизнью. Невежество и отсталость – необходимые условия чистоты. Право называться народом признается лишь за деревенскими жителями. Но ведь умиляться перед «народом» значит уже отделять себя от него, ведь нельзя же умиляться перед самим собой. И умиления эти адресованы читающим книги интеллигентам (мужики книг не читают) в уверенности, что эти интеллигенты способны воспринять национальные идеалы и загореться любовью к родине. Во всем этом есть, с одной стороны, запоздалые отголоски наивного руссоизма. Инстинктивная нравственность неиспорченного, естественного человека ставится выше сознательной нравственности разумного существа. А ведь давно уже доказана несостоятельность сказок о том, что натуральный человек – добр, а цивилизованный – зол. Естественный человек – это зверь, злое животное. Никакой натуральной нравственности не существует. Нравственность есть продукт культуры и, в частности, у русского мужика – культуры христианской. Замена этой культуры советским вакуумом (ибо нельзя же назвать культурой набор лозунгов и пропаганду) и приводит к ужасу оскотинения.

А с другой стороны, во всем этом опять всё та же наша старая российская болезнь – архаичное народничество. Всё еще живо то, что Бердяев назвал толстовским духом русской революции. Презрение к интеллекту со всем его блеском, презрение к личности с ее исключительностью, преклонение перед массой («народом»), перед ее нивелирующей стихией. Всё это уже принесло столько бед России и привело к тому, что само слово «интеллигент» стало ругательством, и к тому, что великой нашей державой правят безграмотные Хрущевы и Брежневы.

Невозможно игнорировать тот факт, что пробуждение национального сознания и первые признаки национального возрождения сегодня наблюдаются в среде интеллигенции, а не в деревнях. И носительницей духовного (христианского) возрождения сегодня является наша замечательная новая интеллигентная молодежь, а вовсе не мужики. Именно поэтому такими искусственными, при всех их художественных достоинствах, представляются романы Распутина. Есть какой-то наивный утопизм в этом упорном желании представить деревню как чистый заповедник веры и традиции, откуда придет обновление и спасение России, и в столь же упорном нежелании видеть подлинное духовное обновление и христианский ренессанс в нашей культурной среде, откуда скорее всего и придет (и уже идет) оздоровление страны.

Не отсюда ли и безысходный трагизм книг Распутина? Не оттого ли, что он в глубине души понимает утопичность своих надежд, видит вырождение деревни и не верит в силу культурной элиты, в ее способность изменить жизнь всего народа? И ведь не случайно такое ностальгическое христианство Распутина, наивно-фольклорное, смогло пробиться в советскую печать, а тревожно-ищущее, морально напряженное христианство Солженицына, Максимова и теперь позднего Аксенова оказалось опасным и неприемлемым для режима.

Вот тут мы и подошли вплотную к вопросу, что приемлемо, а что нет, почему промежуточных печатают, как получилось, что писатели, которые еще несколько лет назад слыли бунтарями, сегодня стали оплотом режима и те, для кого еще несколько лет назад граница была закрыта на замок, сегодня вдруг стали разъезжать по заграницам в качестве посланцев советской власти. Власть ли либерализировалась или писатели деградировали? Ни то, ни другое.

С ростом самиздата и тамиздата положение советской литературы становилось всё более трудным. Печатание таких авторов, как Софронов или Кочетов (или, вернее, одних только таких), становилось скорее вредным для режима, нежели полезным. Слишком очевидными становились ложь и убожество этой литературы в сравнении с вольным русским словом. Ведь доходило уже до того, что роман Кочетова «Чего же ты хочешь» стал настоящим бестселлером в качестве юмористического произведения, его рвали из рук, зачитывали друг другу вслух и хохотали до упаду. Власти фактически оказались перед альтернативой: прекратить книгопечатание вообще как занятие нецелесообразное и даже вредное для режима либо изменить радикальным образом свою тактику.

А насчет выработки тактики современные хозяева литературы – мастера. Прошли времена тупых и ограниченных дилетантов, вроде Жданова. Сегодня режим имеет у себя в услужении настоящих профессионалов, умных, циничных, ловких слуг, отлично осведомленных, всё понимающих и изощренных в методах разложения душ, совращения слабых, тонкого, почти необидного подкупа и не менее тонкого нагнетания страха, создания ощущения собственного бессилия и бессмысленности сопротивления. Достаточно посмотреть, с какой ловкостью эти новые хозяева литературы разделались с группой «Метрополя»: одних репрессировать, других припугнуть, третьих приласкать и издать…

А какой тонкий расчет в печатании Распутина, столь чуждого всему духу советской литературы, что издание его книг кажется почти невероятным. Некоторые даже поговаривают о промашке советской цензуры. Но только наивные люди, совершено не знакомые с работой советской цензуры, могут верить в возможность такой серьезной промашки. Это в условиях-то многократной и многоступенчатой перепроверки и подстраховки? И смешно думать, чтобы рядовой цензор стал рисковать собственной головой и взял на себя ответственность за публикацию такой крамольнейшей повести, как «Последний срок».

Нет, здесь решение принято на самом высоком уровне. Режим нуждается хоть в каких-то точках контакта с населением. На одном насилии и одной лжи долго не продержишься. Не в марксизме же, полностью дискредитированном в России, искать этих точек соприкосновения? Естественным оказывается обращение к национализму, патриотизму, всегда столь сильному в России и неразрывно связанному с православием. Даже Сталин в трудную минуту приласкал Православную Церковь и открыл храмы.

Но пока что всё это лишь первые осторожные шаги. Напечатать-то Распутина напечатали, а вот критику, настоящую и серьезную, о нем запретили. Пусть, кто сам уже дорос до этих идей, их с радостью встретит в этих книгах, а тем, кто еще не дорос, не надо растолковывать. Преждевременно еще. И чревато опасностями. Литература Бабаевских и Кочетовых утратила свою защитительную функцию. Процесс разложения зашел слишком далеко, тлетворный запах уже начали чувствовать все и повсюду, и такими слабенькими духами его не заглушить. Сегодня сказочками о социалистическом рае уже никого не обманешь, нужно попробовать убедить читателя хотя бы в том, что СССР не хуже других стран. Теперь, чем правдоподобнее, тем лучше. Подчеркиваю: правдоподобнее, а не правдивее. И «промежуточные» вполне справляются с этой задачей. У них всё «как в жизни», всё, кроме главного. Не узнаем мы из их книг, что речь идет о стране, где более трех миллионов человек томятся в концлагерях, где в переполненных спецпсихбольницах пытают людей, где во Владимирской тюрьме за несколько недель человек становится дистрофиком, где бастующих рабочих давят танками, где крестьяне фактически являются государственными рабами, где суды чинят расправу над неугодными по указке партии, а тайная полиция прибегает к гангстерским методам, избивая и даже убивая оппозиционеров, где любое проявление несогласия карается как государственное преступление, где гигантский аппарат КГБ контролирует всю жизнь граждан, где марксистская доктрина является общеобязательным мировоззрением и не приемлющих ее объявляют сумасшедшими, где молодежь, собирающуюся для чтения философских сочинений, арестовывают и запирают в дурдома, где возле правительственных учреждений дежурят полицейские и санитарные машины для транспортировки жалобщиков в кутузки и психушки, где Декларация Прав Человека ООН является запрещенным документом, конфискуемым во время обысков, где людей, выступающих за выполнение международных соглашений, подписанных правительством, отправляют в концлагеря, где границы охраняются, как стены тюрьмы, и пытающихся бежать из страны осуждают на 10 лет лагерей, где царит принудительный труд, где мясо и молоко уже стали предметом роскоши, немногим доступным, где алкоголизм стал социальным бедствием, а воровство (у государства) – нормальным явлением, где каждые три дня в среднем приводятся в исполнение два смертных приговора, где создана неизвестная доселе система привилегий, распространяющихся на такие области и такие вещи, которые еще никогда и нигде привилегиями не были, где все важные государственные решения принимаются втайне от народа, а действия властей никем не контролируются, где Центральное Статистическое Управление – самое засекреченное учреждение (а те статистические данные, которые изредка просачиваются вовне, ошеломляют), где ложь стала нормой общественной жизни, а бессовестность – нормой личного поведения.

Нет, совсем другая страна вырисовывается из книг промежуточных писателей. Не уродливый общественный организм, подобного которому еще не производила история, а обыкновенное общество, похожее на все другие, с недостатками, конечно (а где их нет, недостатков?), но ничего страшного собой не представляющее. Именно в этом и состоит функция этой промежуточной литературы: замаскировать бездны.

Программа четко выражена в коротенькой фразе Юрия Трифонова. В своем интервью итальянскому телевидению он сказал недавно (как будто он действительно может давать интервью): «Конечно, в нашей стране есть еще много недостатков, и мы пишем о них». Всего лишь «недостатков»! И – «еще»! То есть эти мелочи («недостатки») постепенно преодолеваются. А главное, критика этих «недостатков» допустима, то есть в стране есть возможность открытых дискуссий. И это действует, потому что это правдоподобнее.

Книги А. Зиновьева, в которых советское общество изображается почти натуралистически, воспринимаются во всем мире как гротескные фантазии, как гиперболизированная сатира, а книги Трифонова или Абрамова – как реалистические. По тому, с какой готовностью западные коммунисты подхватили всю эту промежуточную литературу, как охотно они переводят, издают и пропагандируют эти книги, приглашают для публичных выступлений их авторов, можно заключить, что речь идет о тактике, совместно продуманной и согласованной с советскими правителями. И чутье у них безошибочное. Всё, мало-мальски возвышающееся над ползучим описательством, разрозненно регистрирующим лишь побочное, неглавное, сразу же оказывается неприемлемым. И не обязательно книги, поднимающие большие проблемы советского общества, а просто книги, в которых находит свое адекватное выражение советская жизнь в любом ее аспекте и подлинная атмосфера советского общества.

Наиболее характерен в этом отношении, пожалуй, пример Битова и Аксенова, писателей вовсе не социальных, а скорее интроспективных. Власть была очень заинтересована в приручении этих двух талантливых писателей. Им снисходительно разрешали то, что строжайше запрещено другим, менее талантливым. Напечатали даже «Поиски жанра» Аксенова и даже не изменив финал. Но как только Битов заговорил в полный голос и создал крупнейшее свое и лучшее произведение, где целиком обнаруживается незаурядная личность автора, сразу же это оказалось неприемлемым для советской печати и для ее западных союзников.

И как только Аксенов после своих ранних фальшивых повестей, постепенно освобождаясь от условностей и уступок цензуре, стал идти к подлинному творчеству и расти как личность и как писатель, он тоже стал неприемлем. Подлинное искусство, в котором раскрывается человеческая личность во всей ее глубине и со всеми ее проблемами, страшно советской цензуре. Личность и свобода неразлучны. А свобода – первый враг тоталитарной власти.

Но как же нам относиться к этим промежуточным писателям? Вопрос нелегкий. Ведь не их вина, что режим их использует как орудие своей пропаганды. Не этого они хотели. Им хотелось в рамках дозволенного сказать хоть немного правды, дать русскому читателю хоть какое-то подобие литературы. И не всем же быть героями, не у всех достаточно смелости, чтоб бросить в лицо власти свой членский билет ССП, пустить свои рукописи в самиздат и быть готовым к аресту или преследованиям.

Популярная русская поговорка сегодня: «Выбирай себе крест по размеру». И так легко быть снисходительным к этим писателям, что даже наш великий проповедник жизни не по лжи в порыве великодушия (и благодарности за крохи правды) простил им всё и даже поставил их выше тех, кто действительно продолжает сегодня традицию классической русской литературы, традицию предельной правды и духовного подвига, традицию, выраженную двумя заповедями: «не могу молчать» и «жить не по лжи». Русская литература всегда была делом серьезным, а сегодня мы живем во времена слишком серьезные.

Настало время называть всё своими именами. Не время впадать в ребяческий восторг от удачных намеков «обманувших» цензуру или «обманным путем» протащенных правдивых строк. Это цензура обманывает нас, а не мы ее. Разрешенная правда подозрительна самим уже фактом еще разрешения. Значит, есть у власти серьезные мотивы для того, чтобы разрешить эту правду и тем самым прочнее закрыть другую, более важную и более страшную правду. И не время умиляться тому, что вот наконец-то на Запад стали приезжать настоящие русские люди. Появляются не кагебешные хари, создающие странное впечатление в мире о русской нации, а нормальные русские лица. Вот, мол, хорошо, и они мир посмотрят, и мир посмотрит на них. Кагебешная харя была точным портретом власти, а эти хорошие русские лица – маски, за которыми прячется свирепая власть. Разгуливая свободно по улицам Парижа и Рима, отвечая на вопросы газетчиков и выступая перед телекамерами, эти честные писатели играют в нечестную игру.

Правила игры требуют открытости, но открыта и свободна лишь одна сторона, а другая сторона шулерски подсовывает связанного страхом писателя. И как бы удачно ни изворачивался он в своих ответах на вопросы, ложь – само его присутствие на Западе (куда путь закрыт рядовому советскому гражданину) как якобы свободного человека, ложь – само его присутствие на трибуне или в телестудии как якобы свободного оратора, свободно выражающего свою точку зрения. Долг честного писателя отказываться от этих выступлений, от этих интервью и, быть может, даже от этих поездок. Если он действительно честный писатель, он должен помнить, что его молодые собратья по перу, отказывающиеся лгать, работают кочегарами, дворниками, грузчиками, что целая литература загнана в подполье, что всё это, как-никак, налагает моральные обязательства и на него.

Существуют режимы, преследования и гонения которых почетны, а благодеяния и ласки – позорны. Замечательный сицилийский писатель и историк Изидоро Ла Лумия, живший во времена бурбонского режима, неизмеримо менее жестокого и лживого, нежели советский, узнав о том, что власти решили его облагодетельствовать, пришел в отчаяние и заявил, что он бежит из страны. «Если вы будете меня обласкивать, я уеду, если будете дурно со мной обращаться – останусь», – бросил он в лицо власть имущим. Достойные слова. Слова человека, сумевшего остаться свободным в условиях несвободы.

По закоулкам памяти

О диссидентстве и советской жизни[297]

Последним толчком к написанию этих воспоминаний стала недавняя дискуссия в интернетовском «Русском журнале» – «О советском». Один бравый публицист, из молодых и многообещающих, в длинных рассуждениях о конце советского режима нашел возможным упомянуть о диссидентах лишь в одной-единственной презрительной фразе – как о чем-то, не достойном никакого внимания. У меня было ощущение, будто меня ткнули «мордой в помойку».

Когда и почему я стал диссидентом?

Было мне, я думаю, лет восемь. Шла очередная пропагандистская кампания, на этот раз – сбора металлолома. К нам на школьный двор приехала съемочная группа кинохроники – тогда не было телевидения, и в кинотеатрах перед началом сеанса показывали краткие «хроники» – документальные короткометражки, рассказывавшие о последних событиях в стране и мире. Металлолом, уже собранный, был специально привезен на школьный двор. Мы, дети, долго репетировали, как и что надо брать из кучи, нести перед кинокамерой и кидать обратно в кузов грузовика. Потом я увидел эту «хронику» в кинотеатре. С отвращением слушал, как фальшивый голос диктора за кадром патетически вещал о том, что даже малыши, охваченные общим энтузиазмом, участвуют во всенародном деле.

Вот что любопытно: все дикторы говорили в те времена фальшивыми «поставленными» голосами, как и певцы – один и тот же певец, когда пел русские народные песни, пел хорошо, но как только запевал советскую «идейную» песню, голос становился горловым, натужным, «официальным». Ложь проявлялась на физиологическом уровне.

Тогда, мальчиком, я, разумеется, не мог еще понимать эти нюансы. Но, очевидно, если потом так вспоминалось, со всеми деталями, – значит, всё понимал не умом, а каким-то чувством, о котором мы мало что знаем. Отвращение к советскому строю, я думаю, у всех начиналось на эмоциональном, бессознательном уровне.

Еще из детства. В школьных учебниках учителя велели (как и им самим было велено) зачеркивать портреты уже расстрелянных «врагов народа». Выражение «враг народа» было непонятно, в нем не было ничего конкретного. Но помню, что когда я увидел эти портреты с перечеркнутыми черными чернилами лицами, как бы украдкой выглядывавшими сквозь перечерк, меня охватил страх – непонятный, почти мистический. Мне чудилось во всем этом что-то жуткое, инфернальное. Подсознание работало безошибочно.

Опять в детстве. Начало войны. Через Ростов, через весь город идет к мосту, к единственной переправе через Дон, отступающая, разгромленная советская армия. Идет день и ночь непрерывным людским потоком. Тысячи и тысячи людей – густой беспорядочной толпой. Грязные, оборванные, измученные, понурые, молчаливые; многие обвязаны окровавленными грязными бинтами. Изредка попадались в общем потоке медленно ползущие телеги, запряженные лошадьми, – в телегах лежали тяжелораненые. При виде всего этого невольно подкатывали к горлу рыдания. Сюрреальной была именно сопровождавшая эту массовую сцену глухая тишина. И всё это – на фоне еще звучащих в ушах помпезных лозунгов о несокрушимой мощи Красной армии, способной уничтожить любого врага под мудрым руководством Великого Вождя.

Моя семья вернулась в освобожденный Ростов из эвакуации в 1943 году, и почтальон стал регулярно приносить письма от дяди Володи из ГУЛага, из концлагеря. Дядя Володя был арестован перед войной, восемнадцатилетним студентом художественного училища, потому что невеста донесла, что он ведет крамольный дневник. Потом она ужасно мучилась, хотела покончить с собой. Оглушительная пропаганда о «бдительности» отравляла мозг.

Когда дядю арестовали, я был совсем маленьким и не осознал его исчезновения. Теперь же попросил домашних дать мне его адрес, – сказал, что хочу написать ему письмо и что это ему будет приятно. Все удивились, но адрес дали. И я написал, а он мне ответил. И потом рассказывал, как был ужасно удивлен, когда в лагере вдруг получил письмо, написанное детскими каракулями.

Вернулся из лагеря он неожиданно. Кажется, попал под какую-то послевоенную амнистию. Однажды раздался звонок, я пошел открыть дверь. На пороге стоял незнакомый человек, но я мгновенно, по выражению его лица, понял, кто он такой и откуда, и ничего не спрашивая, распахнул дверь и побежал звать бабушку. А она, по одному лишь звуку моего голоса, что-то поняла и на своих подкашивающихся, старческих ногах ринулась в прихожую.

Потом, много лет спустя, я вдруг вспомнил то дядино лицо, когда увидел фото Надежды Мандельштам. Оно ходило в самиздате вместе с ее «Завещанием». Я смотрел на ее лицо и не мог оторваться: та же поражающая печать страшного опыта, преображающего человека. А ведь она не прошла через лагерь, а была лишь в «большой зоне».

Дядя был очень талантливым художником. Но молодой, некрепкий еще организм не выдержал лагерного голода на Воркуте, он заболел туберкулезом. Умер молодым, не успел раскрыться полностью, реализоваться. Этот мой опыт встречи со страшным страданием не был какой-то редкостью. По сообщению Генеральной прокуратуры России депутатам Государственной думы, общее число жертв политических репрессий за сталинский и послесталинский период составляет 50 миллионов 114 тысяч 267 человек. К этому надо еще прибавить 12 миллионов жертв ленинского периода. Так что практически каждый третий житель России был так или иначе репрессирован. И каждая советская семья претерпела насилие власти. Лучше всех, на мой взгляд, определил коммунистический режим и его деятельность Иван Бунин, сказавший: «Я лично совершенно убежден, что низменней, лживее, злей и деспотичней этой деятельности еще не было в человеческой истории даже в самые подлые и кровавые времена».

То мое письмо дяде было первым, написанным мною диссидентским документом. Примерно в то же время я совершил и свой первый диссидентский поступок. Я учился играть на фортепьяно. Учительница музыки пожаловалась мне, что, к сожалению, она не может дать мне для домашних упражнений «Хорошо темперированный клавир» Баха, потому что Бах – реакционный композитор и он запрещен. (Напомню, что в Китае во время «культурной революции» одному известному пианисту отрубили пальцы за то, что он осмелился исполнять «буржуазную» музыку Бетховена.) После разговора с учительницей я решил во что бы то ни стало раздобыть ноты этого реакционного композитора. Эта моя диссидентская акция оказалась нелегкой.

В военные годы американцы стали слать нам свои автомашины (как, впрочем, и самолеты «Дуглас», – и многое, многое другое), чтобы советская армия передвигалась не на лошадях. Десятки тысяч прекрасных «студебеккеров» и «виллисов» заполнили улицы послевоенных советских городов. Впечатление от этого было шоковым: гигантская мощь американской экономики зримым образом предстала перед глазами. Началось стихийное «диссидентство» шоферов. Они восхищались этими чудесными машинами, легко проходившими даже по советским дорогам с их непролазной грязью. Не могли нахвалиться. Режиму пришлось ввести в уголовный кодекс специальную новую статью – ВАТ: «восхваление американской техники». Тысячи людей пошли в лагеря по этой статье. Наряду с ВАТ, ввели также и – ВАД: «восхваление американской демократии». Достаточно было просто сказать, что в США – свободные выборы и свободная печать, чтобы загреметь в концлагерь. Замечу, я никогда ничего не читал об этом в исследованиях о диссидентстве.

Удивительно, что такое «стихийное диссидентство» возникало при полном отсутствии в стране информации. Но интуицию обмануть невозможно. Пути мысли человеческой неуловимы. Коммунистическая утопия рухнула именно из-за своего примитивного подхода к жизни и непонимания природы человека. Чем оглушительнее становилась советская пропаганда, тем многочисленнее сочиняемые народом остроумнейшие, до гениальности, антисоветские анекдоты, передававшиеся из уст в уста. За них тоже сажали беспощадно. Абсурд системы и смехотворность пропаганды анекдот раскрывал великолепно. Убивал комсистему смехом. Собрания этих анекдотов (к сожалению, неполные, многие анекдоты пропали навсегда) представляют собой подлинную энциклопедию советской жизни. Но и эти народные диссиденты, рассказчики анекдотов, не фигурируют в исследованиях о той эпохе.

Зачем я всё это пишу? Я не собираюсь излагать историю диссидентства, в общих чертах она описана. «Диссидентство»… слово-то какое противное… Мы никогда не пользовались этим словом, говорили: «инакомыслие», «противостояние», «сопротивление». Но сегодня слово уже прочно вошло в обиход и приходится к нему прибегать, чтобы не выглядеть экстравагантным. Пользуюсь им и я, в попытке раскрыть изнутри, в экзистенциальной глубине и жизненной реальности, это определение.

Я рвался из провинции в столицу. Мне казалось, что тягучая и мертвящая атмосфера только здесь, на окраине, а там, в центре, кипит настоящая жизнь. Я поехал в северную столицу (рука не поворачивается написать ее тогдашнее название) и поступил на только что открывшееся итальянское отделение филологического факультета университета. Я уже тогда был захвачен мечтой об Италии как о стране красоты, солнца, искусства и свободы. Но вместо бурной интеллектуальной жизни я встретил в университете атмосферу истерики и страха. Только что вышла брошюрка Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». Все ждали погромов. Первые головы уже полетели. Срочно устраивались семинары по изучению «гениального произведения товарища Сталина». Изучение это поспешно вводилось в наши учебные программы. Главной дисциплиной на всех факультетах, которой отводилось много часов и обязательный экзамен по которой был непременным условием перехода на следующий курс, стали «Основы марксизма-ленинизма». Посещение лекций было обязательным, под них отводилась самая большая и престижная аудитория мест на триста. Но сидело на лекциях в этой аудитории человек 10–15 – комсомольский актив, мечтавший о карьере. Это красноречиво говорило о настроении студенчества. Позже Левитин-Краснов, внимательный наблюдатель советской жизни, напишет: «Советская молодежь не полемизирует с марксизмом, она поступает хуже – смеется над ним». Мне тоже пришлось побывать на лекциях марксизма-ленинизма; нас насильно загоняли в аудиторию, по приказу декана секретарши отлавливали в коридоре прогульщиков, присутствующих отмечали в общем списке студентов.

Лектор на кафедре монотонно бубнил текст, читая его по бумажке, не поднимая глаз на студентов. Мы занимались своими делами, не обращая на профессора никакого внимания: кто читал книгу, кто болтал с соседом, а кто откровенно спал, загородившись портфелем. Захватывающим моментом одной из лекций стала оговорка педагога: он произнес заглавие работы Энгельса навыворот: «Роль труда в процессе превращения человека в обезьяну»! В зале зародилось оживление. Фраза обрела вдруг глубокий скрытый смысл. Название это и дальше, по ходу лекции, попадалось несколько раз, и каждый раз лектор произносил его именно так: «…человека в обезьяну». Вероятно, он просто не задумывался над тем, что читал по своему конспекту. Но никто из студентов не поправлял его; напротив, все с нетерпением ждали повторения фразы. После лекции мне вдруг пришла в голову мысль: а что если эта оговорка фрейдистская? Может быть, профессор ненавидит марксизм, но именно этим ему приходится зарабатывать на хлеб?

И всё же от былой петербургской альма-матер, переименованной в Университет имени А. Жданова (палача Ахматовой и Шостаковича!), кое-что осталось в советские времена. В частности, великолепная библиотека Санкт-Петербургского университета: здесь сохранились книги, которые в других библиотеках были уже изъяты и уничтожены или отправлены в спецхран. Чем объяснить? Недосмотром? Халатностью? Или «диссидентством»? Может быть, университетская библиотека проходила по рангу «научных библиотек» и подчинялась иным правилам? Как бы то ни было, но в первые же дни я обнаружил – с удивлением и восторгом – дореволюционное издание Полного собрания сочинений Артура Шопенгауэра. Я стал проглатывать эти тома взахлеб, один за другим; чтение будоражило мысль, заставляло додумывать дальше самому. После этого я уже не мог брать в руки советские газеты и журналы. Из соображений умственной гигиены. Отталкивал сразу же их язык – истина не могла быть выражена таким языком! Отвращение вызывал и их метод объяснять сложное – простым, уловка самоуверенного убожества, стремящегося сводить высшее к низшему. Торжество «охлократии», установившейся в России после 1917-го года, становилось невыносимым даже для малообразованных людей.

Точно такой же непонятной накладкой, как с университетской библиотекой, было и явление куда более масштабное, о котором почему-то никогда не говорят, хотя оно сформировало вкусы и, отчасти, даже мировоззрение целого поколения. Я имею в виду демонстрацию «трофейных» фильмов в послевоенные годы. В Советский Союз были вывезены гигантские немецкие фильмовые фонды, составленные не только из немецких, но и французских, английских, голливудских фильмов за много лет. Фильмы, которые прежде были недоступны советскому зрителю. Скорее всего по недомыслию, стали пускать в прокат все эти фильмы. Помню, весь день шел в кинотеатре какой-нибудь советский фильм, разрекламированный большими афишами на улице, а внутри кинотеатра, рядом с кассой, укромно висело маленькое объявление, написанное от руки, – о том, что на последних двух сеансах, в 22 часа и в полночь, будет демонстрироваться такой-то фильм – шло иностранное название. И на этих двух сеансах зал был заполнен до отказа. Даже на полуночном сеансе, с перспективой возвращаться домой пешком в два часа ночи через весь город. Люди приходили отключиться от постылой советской действительности, погрузиться в чужую жизнь, где человек мог существовать независимо, без вмешательства власти в его частную жизнь, идти своим путем без постоянного контроля и запретов. Все в этом были своего рода «диссидентами». Коммунистический режим был ненавидим народом.

Нечто похожее повторилось позже, хотя и в гораздо меньших размерах. Сразу после смерти Сталина, уже во время «оттепели», вдруг выпустили на экран документальный фильм о европейских столицах – Париже, Лондоне, Риме. Это был видовой фильм, вроде тех, что сегодня можно получить бесплатно в любом туристском агентстве. И сразу выстроилась длиннейшая очередь перед кинотеатром – вдоль всего Невского проспекта. Я смотрел этот фильм раз пять или шесть, пока его не сняли с экрана. Людей вела тоска по свободе. Для нас Запад был еще «страной святых чудес» – по Хомякову и Достоевскому; краем великих мыслителей, великой культуры и свободы, великих примеров чести, благородства, святости.

Хрущев приоткрыл границу в одном направлении – с запада на восток. Стали приезжать многие западные музыканты, артисты, писатели. «Хрущу», как его тогда называли в народе, нравилась роль доброго царя. При этом именно он стал создавать новую сеть «психушек» для диссидентов. Именно он заявил, что в Советском Союзе нет политических заключенных, а есть лишь сумасшедшие. И в том же самом 1962-м году, когда, борясь за власть, он разрешил напечатать солженицынского «Ивана Денисовича», он потопил в крови рабочие демонстрации в Новочеркасске.

Мне довелось увидеть Хрущева вблизи, на приеме в Итальянском посольстве, куда я был допущен как переводчик итальянской телевизионной группы. Меня поразило полное несоответствие его внешности той, которую мы привыкли видеть в прессе и по телевидению. Там он выглядит простецким, неотесанным, нелеповатым мужиком, как будто даже добродушным. Но в зале посольства я стоял в двух шагах от него и мог видеть его глаза: глубоко запрятанные, маленькие, злые, свиные глазки. В них не было ничего человеческого – одна лишь жестокость зверя. А он и был ведь практическим исполнителем массового сталинского террора на Украине.

Благодаря новому потоку западных гастролеров у меня появилась возможность работать переводчиком с итальянцами. С некоторыми из них я подружился, особенно с Паоло Грасси, директором Миланского театра «Пикколо», затем – «Ла Скала». Он приезжал в СССР несколько раз – сначала для переговоров, потом уже с гастролями театра. Это был человек огромной культуры, редкого благородства и душевной доброты. Позднее мы переписывались с ним; он аккуратно отвечал на каждое мое письмо и слал мне посылки с книгами и грампластинками. И то, и другое я заказывал ему по им же присылаемым каталогам. Пластинки с итальянской оперной музыкой, а книги – философские и литературоведческие. Заказывать что-то «реакционное» я, конечно, не мог. И всё же даже такой скромный либерализм власти кажется удивительным. Это был сохранившийся по инерции след того послабления, которое ввели в связи с помпезным проведением Международного фестиваля молодежи в Москве в 1957 году. Через пару лет за такие посылки, пожалуй, можно было бы и сесть в лагерь.

Благодаря дружбе с Грасси я узнал о существовании Адорно, Беньямина, Дьюи, Триллинга, Хоркхаймера. Это чтение сильно расширило мой кругозор и даже научило меня мыслить по-новому, а позднее позволило мне справиться с труднейшей работой – переводом книги Лучо Коллетти «Марксизм и Гегель» для Института философии Академии наук. Отступление советского режима подспудно началось задолго до Перестройки. Режим искал выход из тупика и нащупывал пути для иной идеологии, взамен обанкротившейся марксистской. Целый отдел переводчиков в Институте философии АН переводил тексты западных «реакционных» авторов для «специального пользования», для номенклатуры (об этом подробно написал Владимир Бибихин в книге «Другое начало»).

Благодаря контактам с итальянцами мне удалось познакомиться с итальянскими корреспондентами в Москве. С двумя из них я даже подружился. И когда возможность работать с итальянцами для меня была уже закрыта, контакт с ними сохранился, и я передавал через них на Запад рукописи самиздата. Мы никогда не разговаривали по телефону, а при очередной встрече заранее договаривались о следующей – в самых неожиданных и сложных для слежки местах. Не буду называть имена этих двух журналистов, так как не уверен, понравится ли им моя откровенность и публичное раскрытие нашей былой конспирации. Можно добавить лишь, что они же меня и спасли. Когда меня посадили в «психушку», они опубликовали статьи о моем аресте в крупнейших итальянских газетах – «Коррьере делла сера» и «Стампа». И это облегчило мою участь, сократило срок пребывания в «психушке». Режим не любил огласки.

С ростом диссидентского движения множились и каналы информационной связи с Западом. У Амальрика были знакомые голландские слависты, Красин установил контакт с американскими журналистами, срочную информацию об арестах, демонстрациях протеста, судах передавал на Запад Петр Якир, к которому эта информация стекалась. Некоторые авторы самиздата устанавливали свои прямые контакты с Западом, как Синявский и Даниэль. Железный занавес прохудился. И сквозь все его дыры выхлестывалось наружу всё накопившееся недовольство, вся ненависть людей к режиму. В этом было главное отличие нашей эпохи от предшествовавших десятилетий, с их герметической изоляцией и тишиной. А слово правды, пробивавшее себе дорогу, было главнейшей опасностью для режима, основанного на лжи. Как сказал Солженицын, одно слово правды весь мир перетянет. Перетянуло.

Моей первой большой удачей с переправкой самиздата за кордон была передача рукописи книги Анатолия Марченко «Мои показания». Отрывки из книги были сразу же переведены на итальянский, опубликованы в журнале «Панорама» и произвели впечатление. Затем появилось русское издание книги, и она, как это стало уже обычным, вернулась обратно в Россию в типографском виде и стала циркулировать тайно, наряду с рукописями самиздата. Самого Марченко я видел всего лишь один раз в промежутке между его двумя посадками. В отличие от нас, интеллигентов, он был простым работягой. И вид у него был типичного работяги, – не похоже было, что это автор одной из самых потрясающих книг о советской тюрьме. Когда я пришел к нему вместе с Павлом Литвиновым, он что-то мастерил, стучал молотком. И, не прерываясь, разговаривал с нами, продолжая стучать. Было видно, что он не способен сидеть без дела и должен всё время что-то мастерить руками, сопровождая работу веселыми прибаутками. Этот его оптимизм был типично мужицкий. Обычно думают, что диссиденство – это удел интеллигенции. На самом же деле, дух дышит, где хочет.

Смерть Марченко, я убежден в том, – на совести Горбачева. Но никто никогда не упрекнул его в этом, не подпустил горького дыма в фимиам перестройщику. И никогда не говорят о том, что Сахаров умер от инфаркта после бурных столкновений с «Горбачём».

Так что же такое – диссидентство?

Самым коротким определением диссидентства XX века было бы такое: диссиденство – это образ жизни. Или еще точнее: это состояние души. Приходят на ум и другие, более наглядные и будоражащие воображение определения в духе пастернаковского определения поэзии («это двух соловьев поединок»). Но остановлюсь.

То, что называют диссидентством, – феномен неуловимый, неформулируемый, нутряной, если хотите. Он редко выкристаллизовывался четко в коллективные акции. Но их-то как раз и изучают, ибо они наиболее легко обозримы. По-моему же, описывать диссидентство надо не в терминах историографии или политики, а скорее, в понятиях психологии или антропологии, или некоей еще не существующей социологии, которую надо было бы специально изобрести для этого.

Что могут сказать исследователи, например, о таком распространенном явлении моего времени в Москве и других крупных городах: люди с университетским образованием шли работать ночными сторожами, или «подсобными рабочими» на овощную базу, или почтальонами (я разносил телеграммы с Центрального Московского телеграфа, получая 20 копеек в час); что могут сказать они, если не знают причин людских действий, их жизненного порыва, в основе которого лежало не что иное как моральная брезгливость, нежелание участвовать во лжи режима, как призывал и Солженицын тоже. Это и есть диссидентство поведенческое. Приходит на ум стих замечательного поэта Коли Рубцова: «Мужику микрофон подносят, тянут слово из мужика…» Попытки принизить значение диссидентства и преуменьшить его размеры нелепы. Достаточно вспомнить, что когда Ельцин одним лишь росчерком пера объявил вне закона компартию, правившую 80 лет, во всей огромной стране не нашлось никого, кто бы встал на ее защиту. Можно сказать, что в тот момент весь народ стал «диссидентом».

Коммунистический режим был не просто политическим деспотизмом, а умерщвлением жизни во всех ее проявлениях. И можно насчитать столько видов диссидентства, сколько есть ее, жизни, проявлений. Ну как надо было относиться к режиму, который запрещал читать Библию и сажал в лагерь за ее распространение? К режиму, при котором попытка бежать за границу каралась смертной казнью и специальным законом была введена смертная казнь даже для детей? К режиму, при котором сообщество любителей изящной словесности, переименованное в ССП, встречало аплодисментами заявление о том, что произнести имя поэта Пастернака – это всё равно, что «издать неприличный звук в обществе»? При котором наука генетика считалась преступлением (противоречила марксистским догмам) – равно как и ношение узких панталон и коротких юбок? К режиму, который заставлял производить никому не нужную, гнившую на складах продукцию, в то время как в магазинах был острый дефицит всего: от гвоздей и мяса – до автомобилей? К режиму, который карал родственников оппозиционеров (закон о ЧСВН – «членах семьи врагов народа»), Надо бы включить в школьные хрестоматии потрясающий рассказ о судьбе такой ЧСВН, Маши Любимовой, из книги Василия Гроссмана «Все течет».

Человек, наделенный умом и душой, задыхался в этой атмосфере. Чтобы что-то понять, надо погрузиться в мироощущение, в душевный настрой человека «эпохи москвошвея» с его усилиями хватать ртом «краденый воздух» (по Мандельштаму).

О существовании некоего собратства еще живых, не сдавшихся людей, я узнал, когда пришел в гости к Павлу Литвинову. Это было в начале 60-х годов; квартира Литвинова стала первым центром нарождавшегося тогда диссидентского движения. Там я встретил, среди прочих, генерала Григоренко, Наталью Горбаневскую, Андрея Амальрика (с которым мы крепко и надолго подружились) – и всех тех, кто вошел затем в созданную нами первую организованную диссидентскую группу, названную «Инициативная группа защиты прав человека».

К тому времени массовый террор уже прекратился. С одной стороны, переполненные «политическими» лагеря оставались опасной пороховой бочкой, готовой взорваться; всё еще вспыхивали местные восстания и протесты… С другой стороны, массовый террор, с широким захватом не только потенциальных противников режима, но и безобидных, пассивных граждан, прекратился потому, что стал уже не нужен. Все институты гражданского общества были уничтожены еще Лениным. Никакая организованная и развитая оппозиция не могла возникнуть. Гигантский подавляющий аппарат осуществлял капиллярный контроль над атомизированной, аморфной массой населения. Режим стал менее кровавым, чем при Сталине и Ленине, но более тоталитарным: тоталитарная система достигла своего совершенства.

Завершалось, да пожалуй, уже и завершилось, величайшее злодеяние советской власти – истребление духа народного, сознания народа, характера народа. Я недавно прочел извлеченные из каких-то архивов удивительные письма к властям от раскулаченных русских мужиков, сосланных и погибавших в сибирской тайге. Поражает язык этих писем – сильный, выразительный, самобытный, с естественным живым выражением глубокого чувства. Таким языком уже не говорили в этой стране в 60-е годы.

На сохранившихся документальных кинокадрах конца 20-х годов можно еще видеть поразительные лица простонародья – такого, какой известен нам по книгам Тургенева и Толстого. Недавно мне попались мемуары Курцио Малапарте, – он посетил Россию в двадцатые годы и дает впечатляющее описание московского черного рынка, «толкучки», где умиравшая от голода старая русская интеллигенция продавала кое-какие последние вещички, еще остававшиеся от былого имущества. Особенно удивительны портреты интеллигентных женщин, – нищенски одетых, изнуренных, но сохранявших еще благородство былых манер и говоривших с Малапарте на изящном, чистейшем французском языке. Одна женщина, которой Малапарте, пораженный выражением страдания на ее лице, хотел дать денег, ответила: «Нет, спасибо, так низко я еще не пала».

Бунин и Бердяев отмечали, как стремительно менялся характер народа в первые же послереволюционные месяцы.

Появился и доминировал новый, ранее невиданный тип людей – агрессивных, наглых, самоуверенных, невежественных, бесстыдных. Бердяев пишет о том, как быстро преобразилась уличная толпа: в ней преобладали новые лица, на которых не было и следа от былого русского благодушия, мягкости, доброты. А в «Очерках Русской смуты» Деникина есть интереснейшие страницы о том, как менялся характер населения после краткого пребывания под большевистской властью и красным террором. (Особая глава, любопытнейшая, анализирует причины победы большевиков в Гражданской войне.) Кое-кто сегодня (например, Сергей Бочаров, Юз Алешковский) отмечает, что главным результатом советского периода русской истории была антропологическая катастрофа. Вспоминается гениальный финал фильма Сокурова «Русский ковчег»…

Но с прекращением массового террора ослабевал очень важный элемент тоталитаризма – всеобщий страх. Власть, конечно, нашла новый вид устрашения – пытки в психиатрических больницах. Пойти в тюрьму или в лагерь за свои убеждения – на это способен отважный человек, но быть превращенным в идиотика, у которого текут слюни и падают какашки из штанов, – перед такой перспективой леденел в ужасе даже самый отчаянный смельчак. Режим начал свою «перестройку» – перестройку тюрем в психушки. И в последующие годы новый метод стал входить всё больше в обиход.

Но пока что мы собирались у Литвинова. Собирались там люди, чтобы отвести душу. Говорить открыто о том, что думаешь, и встречать живое сочувствие у слушающих тебя. Это было необычно и ошеломляюще ново. Пьяняще. Обнадеживающим было то, что все мы, сидя каждый в своем углу, в одиночку, пришли к одним и тем же выводам, и теперь изливались, понимая друг друга с полуслова. Можно сказать, что диссидентство, диссенсо, было на самом деле консенсо. Было единодушием и солидарностью.

Позже, когда стали систематически сажать, атмосфера изменилась. Она стала мрачнее, напряженнее, трагичнее, но оттого еще более душевной, солидарной, я бы сказал – любовной. Вероятно, такой она была у первых христиан в катакомбах. То была атмосфера чистоты, готовности к страданию за правду и спокойного сознания своей правоты. Терпеть и молчать? – Против этого восставала совесть. Этому противилось всё наше существо, все наши чувства и убеждения, все мечты и порывы души. Есть два типа людей: те, кто считают, что для достижения личного успеха и благополучия можно идти на любой компромисс – «ведь жизнь дается один раз», и те, кто не способен на это по природе своей.

Но что же именно можно было сделать? Создать подпольную партию, вроде большевистской, для свержения власти? Это было бы отвратительным повторением пройденного, от этого мы отворачивались с неприязнью (хотя сегодня многие, по невежеству, диссидентов считают неким подобием большевиков). Возникали, конечно, и подпольные группировки, они описаны исследователями. Власть расправлялась с ними очень быстро.

Так как надо было действовать? После долгих размышлений пришли к выводу: загонять власть в тупик ее же ложью. Требовать то, что она на словах объявляет уже существующим в СССР. Пошли первые коллективные письма протеста. Кое-кто упрекал нас: «К кому обращаетесь? К этой гангстерской власти?» Очень хорошо ответил на это Павел Литвинов: «С бандитами разговаривать невозможно. Мы разговариваем не с бандитами, а с государственной властью, обязавшейся соблюдать Всеобщую декларацию прав человека ООН». (Подписанную СССР, кстати говоря, не сразу, а после долгого сопротивления и увиливания.)

Это была правильная линия, очень удачно найденная. Требования свобод легко можно объявить политическими акциями и вмешательством в политику правительства, но против требования неотъемлемых естественных прав каждого человека не попрешь. Мы первыми, полвека назад, нашли этот путь, первыми выдвинули этот лозунг – Прав Человека, – во всей его чистоте. Позднее он стал популярным, распространился по всему миру и был даже опошлен и превратился в демагогический, как это всегда бывает в массовых движениях. Сегодня о правах человека кричит кто угодно.

Всех нас, членов «Инициативной группы защиты прав человека», власть, разумеется, постепенно, по одному, репрессировала. Но именно по одному и под разными предлогами. Группу же целиком не решились объявить «антисоветской подпольной организацией»: какая же она подпольная, если все мы подписывали обращения нашими подлинными именами, сообщая адреса? Я мое личное заявление об отказе от советского гражданства и о желании эмигрировать в Италию адресовал в Верховный Совет, номинальный центр власти, – а не в ЦК КПСС, центр фактический. Более того, я даже заявил, что я не коммунист, не марксист и не хочу подчиняться приказам компартии. Мое заявление передавалось всеми западными радиостанциями на русском языке и распространялось в самиздате. И меня не судили за это заявление. Меня засадили в «психушку».

И Павла Литвинова, как известно, посадили не за воззвания, а за демонстрацию на Красной площади против оккупации Чехословакии, – кстати, под таким человечным лозунгом: «За нашу и вашу свободу!»

Бурно развившийся самиздат наносил удар именно по главной опоре режима – его всеобъемлющей лжи. Мощная литература самиздата была явлением, не имевшим себе подобных ни в одной другой тоталитарной стране. Специфика России, где берущий перо был всегда не просто литератором, а служителем правды, совестью народа? Как у Ахматовой: «Я – голос ваш, жар вашего дыханья…» Помимо Ахматовой, Бродского, Высоцкого, Гроссмана, Пастернака, Сахарова, Солженицына, Шаламова, помяну здесь хотя бы некоторых из тех, кто способствовал созреванию российского самосознания. Вот на обломках написанные «наши имена»: Айги, Аксенов, Алешковский, Амальрик, Бактерев, Батшев, Белинков, Бобышев, Боков, Буковский, Вахтин, Владимов, Восленский, Войнович, Галансков, Галич, Геллер, Гинзбург (Александр и Евгения), Горбаневская, Горбовский, Горенштейн, Григоренко, Гройс, Даниэль, Довлатов, Домбровский, Друскин, Ерофеевы (оба – Веничка и Виктор), Зиник, Зиновьев, Искандер, Ким, Копелев, Коржавин, Кормер, Кривулин, Кублановский, Левитин-Краснов, Липкин, Лосев, Максимов, Мамлеев, Марамзин, Марченко, Найман, Нелидов, Некрич, Некрасов, Окуджава, Парамонов, Подъямпольский, Померанц, Попов, Пригов, Пятигорский, Рейн, Рубцов, Седакова, Синявский, Соколов, Тимофеев, Турчин, Федоров, Фелыптинский, Флейшман, Хазанов, Халиф, Чуковская, Шафаревич, Шварц, Шрагин, Штурман, Эткинд, Якобсон, Ямпольский… Это целая библиотека, способная доставить честь любой культурной стране. Литература эта была свидетельством краха, поражения коммунистического режима. Самое тоталитарное государство в мире оказалось бессильно, оно не смогло воспрепятствовать зарождению альтернативной культуры внутри общества идеократии.

Важной стороной самиздата было возрождение запрещенных книг прошлого, сожженных в печах Лубянки, и раскрытие секретных документов. Эмигрантские издательства переиздали «Вехи» и «Из глубины», переиздавали книги Николая Бердяева, Сергея Булгакова, Михаила Гершензона, Сергея Мельгунова, Василия Розанова, Федора Степуна, Петра Струве, Семена Франка, Льва Шестова. Весь этот «тамиздат» мы тайно получали от приезжавших западных руссистов и журналистов и, поскольку экземпляров привозимых было немного, фотокопировали их (точнее – фотографировали, ксероксов тогда не было) и распространяли вместе с самиздатом. Возвращалось задушенное слово.

Все это мощное движение мысли, жажда узнавать правду о прошлом, узнавать новые идеи, было, на мой взгляд, самым важным аспектом диссидентства. Русское общество просыпалось, искало выход из мрака… Кое-кто из имевших доступ в спецхраны тайно снимал копии с засекреченных текстов и их тоже пускал в самиздат. Особый интерес вызывали засекреченные письма, приказы и указания Ленина. Вроде этих: «Расстрелять как можно больше священников в ходе кампании по изъятию церковных ценностей, чтобы покончить с религией навсегда»; «Выслать за границу крупнейших философов, историков, социологов, писателей, не принимавших марксизма, цвет русской нации, чтобы покончить навсегда с инакомыслием»; «Развивать ‘массовидность’ террора и наказывать тех партработников на местах, которые не решаются это делать»; «Не прятать террор, а откровенно легализовать его в уголовном кодексе» (будущая пресловутая 58-я статья); «‘Шельмовать’ противников, прибегая к клевете, ибо клевета является самым эффективным средством борьбы с несогласными»; «Повесить на площади несколько ‘кулаков’, для устрашения» (скрупулезно уточнил: не расстрелять, а «непременно повесить»); «Выстроить заложников из буржуазии (которыми были заполнены тюрьмы) перед позициями Красной армии, с двойной выгодой: перебить буржуазию и помешать наступлению белых». Или – как ответ Максиму Горькому, пытавшемуся спасать арестованных: «интеллигенция – это не мозг нации, как вы пишете, а говно». Вот так! Говорят, человек – это стиль.

Да, в общем-то, достаточно было внимательно читать официально опубликованные опусы Ленина, чтобы понять, кто он. Знаменитая «Лениниана» Венички Ерофеева, пользовавшаяся огромным успехом, вся построена на цитатах из опубликованного.

Почему бы не написать статью под названием «Чьи подтяжки носил Ленин?» В собрании его сочинений опубликован потрясающий документ: расписка в получении со склада хозотдела ЧеКа вещей, отобранных у расстрелянных – костюма, сапог, ремня и подтяжек. Потрясают именно эти подтяжки, предмет интимного пользования. На них, возможно, еще сохранялся запах их прежнего владельца, расстрелянного… Академический «Словарь русского языка» определяет: «мародер – человек, грабящий убитых».

Эти листочки самиздата шли нарасхват, их зачитывали до дыр. Исследователи тщательно подсчитывают, сколько человек подписывало коллективные письма протеста, чтобы определить, сколько было диссидентов в стране. Заявить о себе открыто как о диссиденте – значило погубить не только свою жизнь, но и жизнь своих близких, на это решались немногие. И неужели не понятно, что за спиной каждого явного диссидента стояли тысячи скрытых?

…Лето 1969 года мы с Амальриком провели в глухой деревушке Рязанской губернии. До ближайшей асфальтированной дороги было 15 километров. Мы ходили туда пешком. Амальрик целыми днями писал свою, впоследствии нашумевшую, книгу «Просуществует ли СССР до 1984 года?», а я писал статью о психушках. Вечерами он прочитывал мне написанное за день, и мы это обсуждали. В минуты отдыха он читал Плутарха и Светония, чтобы настроиться на их стиль, лаконичный, точный и яркий.

Питались мы, в основном, огурцами и картошкой с огорода. Если удавалось раздобыть баночку кильки, это было пиршеством.

Амальрик был интересной личностью и очень незаурядным человеком, ярким талантом. Его характерной чертой была необыкновенная сдержанность во всех проявлениях, самодисциплина, погруженность в себя и дистанцирование от всего внешнего, развитое чувство собственного достоинства. Отсутствие этого чувства он считал большим пороком. Он, кажется, был единственным из оппозиционеров, кто осудил Анатолия Кузнецова за сотрудничество с КГБ в целях заполучить разрешение на выезд за границу, чтобы бежать на Запад (признанное им потом в исповеди). Именно оно, это чувство, побудило Амальрика издать свою книгу за границей под собственным именем, а не под псевдонимом, как все ему советовали. Я тоже его отговаривал, говорил: «Посадят сразу». Он отвечал: «Ну что ж, посадят – посидим».

КГБ ухватился за это, пустил «утку» о том, что Амальрик так смело ведет себя, потому что он скрытый стукач. Это было распространенным и самым подлым их способом скомпрометировать кого-то. Пользуясь атмосферой всеобщей подозрительности, они всячески усиливали ее. Амальрик был сильно ранен этой клеветой, переживал. Тогда я первый и единственный раз видел, как он потерял самообладание.

Амальрик и Миша Бернштам, который собирал тогда свидетельства о народных восстаниях против советской власти, были из первых, кто наиболее активно развивали важнейший аспект диссидентства – раскрытие исторической правды. Наряду с ними, такие историки, как Геллер, Некрич, Фельштинский, Дора Штурман, сказали тогда много глубокого и верного о сути коммунизма. Великая несправедливость сегодняшних историков в том, что они совершенно игнорируют эти имена. Да, в тех работах нет большого справочного аппарата и ссылок на архивы, тогда недоступные, кстати. Но, опираясь часто лишь на немногие имевшиеся документы и на историческую логику, эти исследователи сумели сказать правду о тех временах.

Из Сибири Амальрик вышел живым, но не жильцом. Во время чудовищного этапа (в четырехместном купе – 12 человек) он заразился менингитом, после которого был непоправимо нарушен вестибулярный аппарат. Он погиб за рулем, столкнувшись с грузовиком.

Меж тем мрак сгущался. Мне вспоминается один день. Я пришел к Петру Якиру, его дом в то время был как бы штаб-квартирой так называемого Демократического движения. Самого Якира не было дома, но на кухне сидел Илья Габай. Его в это время всё время вызывали на допросы в КГБ, чем-то грозили. Лицо его было неподвижной маской, без мимики, без выражения. На мои вопросы он отвечал заторможенно, с трудом и односложно. Видно было, что его гложет какая-то одна неотступная мысль. Несколько часов спустя он покончил с собой у себя дома, выбросившись из окна. Я не мог простить себе: как же я тогда не понял, что передо мной сидел смертник.

Напомню, что Солженицын дал приказ публиковать «Архипелаг ГУЛаг» за границей после того, как покончила с собой его машинистка, замученная допросами в КГБ.

Сильнейшим ударом по уже поредевшим от арестов рядам диссидентов был процесс над Якиром и Красиным, с их раскаянием и признанием вины. Для всех, кто знал обоих, это было неожиданностью. Но процессу предшествовала длительная, многомесячная подготовка в Лефортовской тюрьме с участием истязателей-профессионалов.

Петр Якир был крупной личностью и яркой фигурой. Типичным лидером, притягивавшим к себе людей, умевшим сплотить их вокруг себя. На вечерах у него дома бывали такие совершенно разные люди, как Андрей Амальрик и Александр Галич, Юлий Ким и Лариса Богораз.

Я вспоминаю с признательностью, что он был первым, кто пришел навестить меня в «психушке». Свидание нам не разрешили, и он стоял во дворе под окном. Я взобрался на подоконник зарешеченного, как и полагается в тюрьме, окна и, привстав на цыпочки, тянулся к далекой маленькой форточке. Разговаривать в такой позиции было невозможно. К тому же, в любую минуту мог появиться санитар и прогнать с подоконника. Мы перебросились с Якиром лишь несколькими короткими фразами. Он смотрел на меня с болью и состраданием. Уходя, крикнул мне: «Крепись, Юра!» В тот же день он сообщил о моем аресте итальянским журналистам, и те дали статьи в газеты.

КГБ точно выбрал момент его ареста: нездоровье, усталость. Осуждать его легко, но если задуматься… Лагерь он знал не из книг, а нутром. Вся молодость его прошла в лагере. И потом на свободе просыпался по ночам в холодном поту, когда ему снилось, что он опять в лагере. Теперь была перспектива вернуться туда снова на старости лет, после нескольких лет нормальной жизни, и на этот раз уже навсегда, до смерти… Осуждать легко, а кто устоял бы на его месте?..

Но если Якира многие прощали, о Красине, тоже старом лагернике, было принято говорить с презрением. А я этих «презиральщиков» хотел бы сначала видеть в Лефортовской тюрьме, прежде чем слушать их. У меня в памяти осталась навсегда наша прощальная, последняя встреча с Якиром. Это было в Лефортовской тюрьме КГБ для особо опасных преступников, на моей очной ставке с ним. Меня ввели в огромный, главный следовательский кабинет тюрьмы. Якир уже сидел там в дальнем углу за письменным столом. Он стал спокойно, не спеша, отвечать на вопросы следователей, их было двое. Все мосты уже были сожжены, решение принято и раздумывать было не о чем. Он просто рассказывал, что было на самом деле: как я встречался с западными корреспондентами и передавал им рукописи самиздата. Отвечал как автомат: вопросы, наверно, были уже отрепетированы. Я, разумеется, всё отрицал. КГБ пытался подключить кого-нибудь еще к Якиру и Красину, чтобы устроить показательный коллективный суд над раскаявшимися и признавшими вину диссидентами, как это они делали в тридцатые годы. Но кроме этих двоих не нашлось больше никого.

Очная ставка закончилась уже около полуночи. Следователь нажал кнопку и вызвал надзирателя. Тот вывел Якира в коридор и, пропустив его вперед на пять шагов, пошел за ним следом. Якир привычным жестом старого зэка взял руки за спину, опустил голову и понуро, усталой походкой, сгорбившись, пошел по коридору. Я смотрел ему вслед. Смотрел, как в тусклом свете тюремного коридора он удалялся, уходил от меня навсегда.

Вместо эпилога

После увольнений с работы, после «психушки», после изнуряющих допросов в Лефортовской тюрьме, я прибыл в аэропорт Шереметьево с визой в кармане, имея при себе всё мое имущество, нажитое за годы жизни в Советском Союзе, – несколько свитеров и пишущую машинку «Эрика», воспетую Галичем.

В то время международный столичный аэропорт великой державы напоминал собой, скорее, захолустный полустанок. Даже не станцию, а именно полустанок. Было-то всего лишь несколько рейсов в день за границу. Перед выходом на посадку нужно было пройти по длинному пустынному коридору, и там, в конце, был небольшой металлический шлагбаум, перекрывавший путь. Перед ним сидел на стуле за столом пограничник. Этот шлагбаум был границей советской империи, за ним начинался свободный мир. Я протянул пограничнику листок с моей фотографией, озаглавленный «Выездная виза». В нем говорилось, что некто без гражданства по фамилии Мальцев имеет право покинуть Советский Союз через пограничные пункты Чоп или Шереметьево в двадцатидневный срок. Этот листок был единственным документом, который нам разрешалось иметь и вывозить. Я протянул его пограничнику, пареньку деревенского вида, веснушчатому, краснощекому. Он посмотрел на листок, потом посмотрел на меня и вдруг… улыбнулся! Это была прощальная улыбка родины. Очень странная улыбка, непонятная. Я потом думал: может быть, им по инструкции положено было провожать изменников родины презрительной улыбкой? Но нет, это не было презрительной усмешкой. Позже, как мне кажется, я понял ее смысл. Я, наверное, весь светился великой, неуемной, ликующей надеждой. Так что, глядя на меня, нельзя было не улыбнуться. С сожалением, конечно. Пограничник протянул руку, нажал рычаг и шлагбаум открылся. Я сделал большой шаг и вышел на свободу.

Это было самой сильной эмоцией всей моей жизни.

В то время билеты из Москвы продавали беспаспортным, вроде меня, только до ближайшего европейского аэропорта – Вены. Там были представители Красного Креста и других благотворительных организаций. Меня взял Толстовский фонд, которым руководила Александра Львовна Толстая, и отправил поездом в Рим. Поезд подходил к итальянской границе ночью. Я стоял в коридоре вагона у окна и ждал: наконец, я увижу Италию, о которой столько мечталось! Но за окном был сплошной мрак и ничего не было видно. Утром, едва проснувшись, я снова кинулся к окну.

Первое, что я увидел, был длинный каменный забор какой-то фабрики и на нем во всю его длину огромными красными буквами в человеческий рост лозунг: «Да здравствует коммунистическая борьба!» Я замер. Это было как прямой удар в лицо, как ужаснейшее и невыносимое оскорбление.

Затем в Риме, в университете, куда я пошел в надежде договориться о какой-нибудь работе, я увидел, что все стены в университетском дворе сплошь покрыты красными пятиконечными звездами, серпами и молотами и красными лозунгами, прославлявшими Мао Дзе Дуна и Фиделя Кастро. Профессор-славист, коммунист, отказался встретиться со мной. В то время почти все кафедры русской литературы в итальянских университетах были в руках коммунистов.

Как раз в это время вышел на Западе «Архипелаг ГУЛаг» Солженицына. В одном крупном книжном магазине в центре Милана на витрине появилось вызывающее и красноречивое объявление: «Здесь не продается книга Солженицына “Архипелаг ГУЛаг”». Эту книгу, основанную на документах и свидетельствах, объявили клеветой на коммунизм. А самого Солженицына – реакционером, отсталым националистом-славянофилом, не понимающим исторического прогресса.

Несколько позже Венецианскую Биеннале решили посвятить диссидентству в Восточной Европе. Известный архитектор, коммунист, влиятельнейшая фигура в венецианском муниципалитете, Витторио Греготти заявил, что он подаст в отставку, если город Венеция будет запачкан присутствием советских диссидентов. Среди «пачкунов» были нобелевский лауреат Иосиф Бродский, популярнейший бард Александр Галич, почтеннейший профессор Сорбонны Ефим Эткинд, ну и, конечно же, такой «пачкун», как я, которого еще тогда, после двух лет пребывания в Италии, по ночам мучил кошмар: стук в дверь – это КГБ пришел арестовать и вести на допрос.

Сообщники преступлений часто бывают омерзительнее самих преступников. Упорство «прогрессистов» в защите преступного было непоколебимо, потому что основывалось на псевдоаксиомах, на предпосылках недоказуемых и потому неопровержимых. Предстояло стать диссидентом также и здесь, в этой стране. Мне пришлось поехать в лагерь беженцев Падричано близ Триеста, чтобы получить статус политического беженца. Кроме меня, там было в это время еще два беженца из СССР. Один – морячок с советского торгового судна. Пускали «в загранку» лишь после тщательной проверки на лояльность, но даже этим лояльным не позволяли сходить на берег в одиночку. Их выпускали «тройками», один из троих, разумеется, всегда был кагебешником. На берегу, в Неаполе, зашли в бар выпить ликера, мой морячок отлучился на минутку в туалет. Там было окно во двор, выходивший на другую улицу. Морячок выпрыгнул из окна и пустился бежать.

Второй был органист, мечтавший играть на органе в большом гулком соборе, но довольствовавшийся игрой на гармони в каком-то оркестре. Оркестр приехал на гастроли в «дружественную» Югославию, допуск в которую был по низшему разряду. Когда оркестр прибыл в самый близкий от итальянской границы пункт, мой органист ночью пешком направился к ней. Выбрал самый трудный, болотистый участок и всю ночь полз на брюхе по болоту, пока не очутился в Италии.

Кроме нас, советских, были там югославы, румыны, албанцы, болгары, венгры. Этот лагерь беженцев был у всех на виду. Но многочисленным итальянским «друзьям Советского Союза», кричавшим о преимуществах социалистической системы, не приходило в голову задаться вопросом: что же это за система, где людей держат взаперти, как в тюрьме, и выбраться из которой можно, лишь рискуя жизнью.

Психология левых и их отношение к нам, советским диссидентам, – особая тема. Но, кажется, она уж и вовсе неинтересна сегодняшним гражданам России. Им неинтересно и куда более близкое: на открытие памятника академику Андрею Дмитриевичу Сахарову перед зданием Санкт-Петербургского университета, в котором учатся десятки тысяч студентов, пришла всего лишь небольшая кучка людей. Недавний социологический опрос показал, что большинство опрошенных не знает, кто такие А. Д. Сахаров и А. И. Солженицын.

Нация без исторической памяти – мертвая нация.

Интервью

Русская любовь к Италии

Интервью с Иваном Толстым[298]

С Юрием Мальцевым я познакомился в 1973 году в Москве, когда я работал в итальянском посольстве. О нем я слышал и до этого. Мне было известно о нем из самиздата. Юрий очень любил Италию, был переводчиком с итальянского, переводил модных тогда в Советском Союзе итальянских авторов. Когда в Советский Союз приезжали такие деятели итальянской культуры как Альберто Моравиа, Джина Лоллобриджида или Софи Лорен, Мальцева вызывали как переводчика. Но, самое главное, Юрий был одним из активнейших правозащитников в Москве. За это он попал в психушку.

В общем, Юрий Мальцев очень многое делал для продвижения идеи свободы и демократии в России, и мы все должны быть ему благодарны за это. Он был членом Инициативной группы защиты прав человека в СССР, вместе с Татьяной Ходорович, Павлом Литвиновым, Петром Якиром, Виктором Красиным, генералом Петром Григоренко, Анатолием Левитиным-Красновым и другими.

Уже впоследствии я узнал, что Юрий был одним из авторов «Программы демократического движения Советского Союза», которая циркулировала в самиздате в конце 60-х. Помню одну нашу встречу в московской квартире, куда гебешники пришли с обыском. Пока они задерживались на кухне, Юрий начал сжигать какие-то бумаги, а я сбежал из окна.

Мы встретились с ним снова в Италии, где он решил поселиться после эмиграции. Там он написал первую в мире «Историю самиздатовской литературы», которая вышла по-итальянски, по-русски и по-немецки.

Скромный, исключительно честный, тонкий человек. Помню, как тяжело ему было в первые годы в Италии. Итальянское общество тогда страдало одной из болезней нашего века – левизной. Обязательными темами политической ангажированности считались борьба против войны во Вьетнаме, критика чилийской диктатуры и так далее. Главным виновником всех мировых бед считалась Америка. Согласно левым интеллектуалам, нецелесообразно было говорить о грехах тех, как, например, Советский Союз, кто так или иначе противопоставлялся США.

Юрий часто выступал, рассказывал итальянцам о нарушениях прав человека в СССР, его высмеивали, называли тайным фашистом, агентом ЦРУ и так далее. Такая была атмосфера в нашей стране, да и во всей Европе. Но Юрий не сдавался и делал дальше – скромно, настойчиво – свое правое дело.

Марио Корти[299]

[Иван Толстой: ]

– Недавно Юрий Мальцев посетил Прагу и побывал у нас в студии. Послушайте нашу с ним беседу.

Юрий Владимирович, итак, после стольких лет мечтаний об Италии вы, наконец, оказались в этой благословенной стране. Кстати, в каком году это было?

– Это был 1974 год, после нашумевшего процесса над Якиром и Красиным и после долгих допросов в Лефортовской тюрьме КГБ в Москве.

– Какие были ваши первые итальянские впечатления?

– Во-первых, мои впечатления, конечно, были по контрасту с тем, что было до этого, то есть после Лефортовской тюрьмы, где тебя 12 часов в день допрашивают непрерывно. Когда ты входишь туда, за тобой захлопывается эта бронированная дверь, ты никогда не знаешь, выйдешь ли ты после допроса или тебя там оставят на многие годы.

После Лефортовской тюрьмы Италия представилась, конечно, каким-то земным раем. Но что более всего меня поразило – это атмосфера и стиль жизни, как будто бы попал на другую планету, в совершенно другой мир. Это какая-то необыкновенная беспечность, легкость, радость жизни, открытость в людях, благодушие и благожелательность.

Я живу более двадцати лет в Италии, я не только не видел драки, я не видел просто какого-то резкого конфликта между людьми, не видел никогда проявления злобы, я даже не представляю, как эта злобность выглядит у итальянцев. Потому что русский или советский человек очень быстро и легко злится, по-моему, легко вступает в конфликты, я бы даже сказал – любит конфликтовать.

В Италии это нечто прямо противоположное. Вот меня в Москве всегда удручала толпа, вот эта толпа где-нибудь в публичных местах, на автобусной остановке, в метро, в магазине. В Италии я даже не могу назвать это толпой. Скажем, на автобусной остановке стоят люди. Не тесно, не жмутся друг к другу, а стоят какие-то отдельные личности, и каждый сам по себе, и видно, что он живет какой-то отдельной жизнью. Они никогда не толкаются, даже если тесный проход, вас никогда никто не толкнет. Или случайно, скажем, в совсем тесном автобусе вы кого-то толкнули, никогда вы не встретите раздражения. В ответ кто-то обернется к вам с улыбкой снисходительной – ну, да, ничего не поделаешь, так бывает.

И никогда я не видел, чтобы в Италии кто-нибудь лез без очереди, как в Москве. И почему – я это понял потом. Если кто-то лезет без очереди, вся очередь стоит совершенно спокойно и безо всякого раздражения, никто не протестует, никто не раздражается, а, наоборот, смотрят на этого человека снисходительно, как бы даже сожалея. И получается, что не он дурачит других, а он сам выгладит как дурак. И, по-моему, второй раз уже без очереди не полезет.

И что еще поразило в первое время – это какое-то чувство благодарности жизни. Я помню, как в первые же дни ехал в электричке в Милан и разговорился с соседом. Какой-то просто железнодорожный служащий. И он мне сказал фразу, которая меня поразила: «Я необыкновенно счастлив был в жизни, не только сбылись все мои мечты, но, даже более того, о чем я мог мечтать». И вот я подумал: я не помню за всю свою жизнь в России ни одного человека, который бы мог сказать о себе такие слова.

И что еще меня поразило в первое время – вот это необыкновенное чувство красоты, ощущение жизни как праздника, и умение сделать эту жизнь красивой. Всё, начиная с городов. Конечно, итальянские города, особенно древние, старинные итальянские города, это просто сказка потрясающей красоты, ни с чем не сравнимой. И не только города, а дома, особенно интерьеры внутри, причем интерьеры простых баров, кафе, не так в больших городах, как в маленьких городках, это сделано с такой фантазией, с таким вкусом – всё утопает в цветах. Просто не хочется оттуда уходить.

– Юрий Владимирович, вам, с вашим колоссальным опытом перевода итальянской литературы, показалось, что Италия реальная отличается от Италии литературной, к которой вы привыкли?

– Она, конечно, отличалась, потому что одно дело – представлять себе что-то абстрактно, и другое дело – столкнуться с реальностью. Реальность всегда как-то богаче, всегда отличается от абстрактной идеи. Но я бы не сказал, чтобы она резко отличалась в чем-то принципиально. Принципиально это было примерно то, что я составил себе в моем представлении после чтения книг, фильмов, встреч с немногими итальянцами, которых я знал в Москве до отъезда.

– Наверное вам встретились и какие-то русские в Италии? Кто произвел на вас наибольшее впечатление?

– Русских в Италии в то время не было, когда выехал более двадцати лет назад. Можно сказать, я был одним из первых русских в Италии. Но встретил я одного человека, о котором хотелось бы сказать несколько слов. Есть в Италии ассоциация «Христианская Россия». Это католики, которые почему-то полюбили Россию, которые изучали русский язык, русскую культуру и посвятили свою жизнь вот этой деятельности в пользу России и в пользу страдающих русских людей. И у этой ассоциации недалеко от города Бергамо есть старинная вилла. Владелица этой виллы оставила по завещанию в благотворительных целях этой ассоциации эту виллу. Это старинная вилла XVII века с большим парком. Когда я говорю слова «вилла» и «парк», представляется себе что-то прекрасное. На самом деле выглядело это несколько иначе. Это дом, который не ремонтировался, я думаю, лет двести. Штукатурка всюду обваливается, потолки протекают, комната, где я спал – в углу стоял тазик и ночью, если шел дождь, туда капала вода.

Всюду на карнизах множество барельефов, картин, старинная обстановка, но на всех этих карнизах и барельефах лежит пыль, которой, я думаю, лет сто, она уже окаменевшая. Вид такой запущенности. Ну, конечно, без денег, без хозяина так выглядела эта вилла.

И на этой огромной вилле жил один единственный человек, которого звали отец Нил [Кадонна]. И когда я приехал в Италию, эта ассоциация, зная, что мне негде жить и не на что существовать, меня просто пригласила жить на этой вилле и кормили меня там. И вот я приехал на эту виллу и встретился впервые с отцом Нилом. Мне открыл дверь отец Нил и заговорил со мной на чистом русском языке, безо всякого акцента. Лицо у него, с окладистой русской бородой, выглядело как лицо русского священника. Не хотелось бы произносить громких слов, но об этом человеке можно действительно сказать, что это святой человек. Никакого имущества у него никогда я жизни не было и нет, всё его имущество это его черная ряса, причем довольно старенькая и поношенная. Никаких эгоистических интересов тоже – он живет только для других. Такая действительно христианская жизнь. И вот этот человек мне помог в первые годы моей жизни. Я жил там четыре года, не мог найти никакой работы, это было очень трудно. Он меня кормил, утешал, и вот эта его помощь была первым моим опытом в Италии, столкновением с итальянской действительностью. И потом другим русским он тоже помогал, много после меня приезжало эмигрантов, он помогал им даже деньгами и, разумеется, советом, добротой. Этого человека, я думаю, мы, русские, должны знать и помнить.

– Юрий Владимирович, а теперь вы живете в итальянской деревушке. Опишите, пожалуйста, ее и свою жизнь там.

– Вы знаете, во-первых, сбивает само русское слово «деревня», потому что я, когда приехал, я тоже хотел увидеть, что такое итальянская деревня, но я ее не увидел. Потому что деревни в нашем смысле в Италии нет. Что такое итальянская деревня, в частности, деревня [Бербенно], где живу я?

Это большие каменные дома, двух-трехэтажные, где, разумеется, две-три ванных с теплой водой, кухня, обставленная самой современной аппаратурой, начиная от холодильника и кончая микроволновой печью. Бывают даже четырехэтажные дома – если семья большая, много детей, то строят огромный четырехэтажный дом, вокруг – сад. Одним словом, это то, что по-русски когда-то называли поселком городского типа. Это – итальянская деревня.

Я живу на севере Италии, в горной местности, моя деревня – на высоте 900 метров, это предгорье Альп. И там, конечно, земледелия нет, вокруг леса, горы, занимаются они только скотоводством. Два фермера в этой деревне, и по утрам можно часто видеть – поскольку пастбища небольшие, в лесу какие-то поляны, – как они перегоняют коров с места на место.

Можно видеть, как по улице этой деревни идет огромное стадо, топот копыт, мычание и звон колокольчиков характерный, у каждой коровы на шее висит колокольчик.

Таким образом, основное население занимается не сельским хозяйством, издавна уже, а какими-то промыслами, они – ремесленники. Во-первых, это большое искусство обработки дерева. В моей деревне есть две небольших фабрики, они мебель делают и выполняют заказы для самых разных строительств, для промышленности, и так далее.

Другой промысел – это искусство каменщиков – строители, каменщики, архитекторы. Кстати, в соседней деревне родился известный архитектор Кваренги, который работал в России. Сохранился дом, где он родился, дом построен его отцом, тоже каменщиком, и на доме висит мемориальная доска, которая говорит, что здесь родился известный архитектор Кваренги, который строил дворцы в Санкт-Петербурге. И это искусство каменщиков и архитекторов сохранилось до сих пор.

В моей деревне есть несколько старых домов, которым уже насколько сот лет. Это, кончено, удивительное зрелище, то есть настоящее произведение искусства. Я никогда не думал, что простая каменная стенка дома может так красиво выглядеть. Во-первых, камни – не обтесанные, они все имеют свой натуральный вид совершенно разной формы, и, тем не менее, вся стена, не говоря о том, что она гладкая, она построена с необыкновенным искусством. Это не обязательно дом-прямоугольник, это может быть какая-то изогнутая стена, над входом какая-то арка и, что особенно удивительно – крыша тоже каменная. Они умели так тонко обтесывать, делать каменные плиты и выкладывать крышу этими каменными плитами, одна на другой, как черепицы.

И еще был промысел, который сейчас уже перестал быть промыслом, стал просто воскресным хобби – это знаменитые птицеловы. Там в лесах столько птиц, я никогда не мог подумать, что в Европе такое количество птиц в лесах – маленьких, больших, самых странных окрасок и оперений. И там издавна птицеловы жили, и живут сейчас. По воскресеньям он выходит ловить этих птиц. Когда он идет в лес, это удивительное зрелище. Я, когда в первый раз увидел, я даже не понял, что это такое движется по дороге. Человека не видно, он весь увешан такими коромыслами. Как русские бабы носят воду, так у него на плечах. Но коромысло не одно, а несколько рядов, и каждый ряд утыкан крючками, на крючках множество клеток с живыми птицами. Он их несет в лес, там расставляет на поляне, и они своим пением привлекают других птиц. И когда он движется по дороге, то это гигантское сооружение из клеток. Очень странное зрелище. Самого человека я не видел, он покрыт со всех сторон этими птицами и клетками.

И потом сам он садится в такую будочку деревянную, она на сваях возвышается на этой полене, конечно, увита плющом, чтобы птицы не заметили, что там человек, и у него сеть большая. Когда птицы слетаются на эту полянку, привлеченные пением этих птиц в клетках, он бросает сеть и накрывает десяток или два птиц. И раз в год в моей деревне устраивается птичья ярмарка. Это, кончено, тоже описать невозможно, это нужно видеть и особенно – слышать.

Главная соборная площадь уставлена лотками, киосками, клетками с птицами самых разных пород. Причем, на каждой клетке табличка висит, там написано название птицы, ее обычаи, как она живет. Одним словом, целая энциклопедия, не ярмарка, а целый музей. Нужно прийти рано утром туда, когда эти птицы начинают петь. Это несколько сот птиц, а, может, несколько тысяч, и они на разные голоса начинают петь. Это такой концерт, который нигде никогда не услышишь! Потом птицы успокаиваются, кончают петь, и начинают петь люди птичьими голосами. Это тоже что-то удивительное! Старинное искусство имитации птичьего пения! Посередине площади устраивается помост, импровизированная сцена, на ней сидит жюри, председатель жюри объявляет конкурс, кто лучше сымитирует, кто лучше споет. Председатель жюри объявляет: сейчас будет имитация такой-то птицы. И вот конкуренты один за другим поднимаются на сцену и начинают петь по-птичьи. Некоторые при этом пользуются какими-то странными инструментами деревянными, вроде свистульки, но это считается низшее искусство. Более высокий класс искусства это безо всяких инструментов, одними пальцами. Из пальцев он делает целое сооружение вокруг рта, с одной стороны он прижимает губу, с другой стороны как-то пальцами оттопыривает щеку и начинает имитировать птицу. Но до того похоже, что если бы мы записали на пленку пение живой птицы и пение вот этого имитатора, и я бы вас попросил угадать, где птица и где имитатор, я ручаюсь, что вы бы перепутали. Потому что птица, наверное, не очень старается, поет небрежно, а у него такой чистый, четкий звук громкий – это просто удивительно. Одним словом – искусство высшей жизни.

– Юрий Владимирович, ну а есть ли какая-то ниточка, связывающая вас с сегодняшней Россией?

– Несомненно! И сейчас, и всегда Россия – это родина, Россия – это моя культура, это мое прошлое и это будущее моего народа. Я каждый год приезжаю в Россию, летом каникулы провожу в России, родные живут в России, все мои друзья остались в России. Так что это и личные связи, и какие-то идеальные связи. И, конечно, русский человек, сколько бы он ни прожил за границей, он всегда остается русским. Мы слишком непохожи на других, Россия это особый мир, ни на что не похожий, и русский человек всегда остается русским.

Антисоветчик по призванию

«Моим претензиям к Советам – почти полвека»

Интервью с Валерием Сандлером[300]

Легенды и мифы, прежде чем стать достоянием народных масс, рождаются на волне слухов. Так, ходил слух о скромном преподавателе МГУ, который попросил отпустить его в Италию, чтобы лучше узнать язык этой страны, но был упрятан в психушку. И возникла легенда. Но всё происходило совсем не так. О том, что и как было на самом деле, я решил расспросить проживающего в итальянском городе Бергамо[301] профессора Юрия Владимировича Мальцева. Критик и литературовед, специалист по итальянской литературе и культуре, он и есть герой той самой легенды, возникшей из слухов.

[Валерий Сандлер: ]

– Начнем, как в старинном цыганском романсе: чей вы родом, откуда вы?

– Родился в 1932 году в Ростове-на-Дону, в семье служащих. Закончил школу, уехал в Ленинград, поступил на филфак университета, где открылось итальянское отделение. Был я законченным меломаном, обожал итальянскую оперу, всю ее знал наизусть, да и сейчас знаю. Обожание переросло в любовь к Италии. Услыхал, что в ЛГУ можно будет изучать язык этой страны, и аж загорелся: вот это для меня! Попал в самый первый набор.

– Живя в часе езды от Милана, вы теперь можете бывать в «Ла Скала», когда пожелаете…

– Там идет одна оперная постановка в сезон, максимум две. Поэтому «бывать» не получится, скорее – «быть» один-два раза в году. Чем ездить в Ла Скала, выстаивать очередь за дорогими билетами, я лучше послушаю любимую оперу дома: у меня отличная аппаратура, большая коллекция пластинок…

Закончив университет и получив профессию переводчика, я по заказу издательства «Иностранная литература» переводил рассказы Альберто Моравиа, Эдуардо Ди Филиппо, Карло Кассола; писал критические статьи для журналов. Своего жилья в Ленинграде не имел, и в 1967 году уехал в подмосковное Бирюлево, где у моей бабушки была изба, оттуда ездил в Москву искать работу. Устроился на истфак МГУ преподавателем итальянского языка. Вскоре меня вышибли оттуда как диссидента…

– О такой карьере выпускник советского вуза мог только мечтать, а вы ее загубили – зачем?! Что вас не устраивало в СССР?

– Примерно такой же вопрос задала мне редактор парижской газеты «Русская мысль» Ирина Иловайская, когда мы с ней встретились в Риме. Я ответил, что мне открыл глаза Маркс, сказавший: бытие определяет сознание. Советское бытие так определило мое сознание, что я еще студентом возненавидел коммунистическую власть, ее атмосферу удушья.

Подобное отношение к Советам встречается у Ивана Бунина, который пишет в своем дневнике после захвата Лениным власти в Петрограде: «Нечем дышать…». Он спасается бегством в Одессу, но и туда приходят большевики: «Опять то же ощущение: нечем дышать», – пишет Бунин. А вот последняя запись в дневнике у Александра Блока: «Вошь победила мир…».

Осознание того, что я не хочу и не могу жить в этой стране, стало основной мелодией моей жизни. И она звучала не только в моей голове: появились люди, назвавшиеся диссидентами, и я примкнул к ним. Повсеместная ложь, невозможность услышать и произнести вслух слово правды – вот что нас заставляло ненавидеть советский режим. Чтобы хоть как-то продвинуться по службе, нужно было эту ложь одобрять и поддерживать.

– Похоже, ваша нелюбовь к советской власти оказалась настолько сильной, что скрывать ее стало невозможно. И в чем это проявилось?

– Вместе с Петром Якиром и Виктором Красиным я был одним из основателей Инициативной группы по защите прав человека в СССР. С конца 1960-х годов через нашу группу, помимо регулярно выпускаемого бюллетеня «Хроника текущих событий», проходил весь самиздат. Андрей Амальрик и я переправляли на Запад рукописи произведений, публикация которых была невозможна в условиях советской системы. Мы получали рукопись, размножали ее на пишущей машинке, копии передавали за границу через знакомых журналистов: у Андрея их было два – из Нидерландов и США, у меня – из итальянских газет «Корьерре делла сера» и «Стампа», и из телеграфного агентства. Встречаться с ними приходилось, как в шпионских фильмах. Один не очень охотно брал у нас рукописи, двое других смело шли на риск.

– Насколько велик был для них этот риск?

– Могли выслать на родину, только и всего.

– Разве вам неясно было, чем всё это закончится для вас?

– Было ясно главное: благодаря нам о диссидентах заговорил просвещенный мир, газеты и радиостанции. Но тут уже органы стали реагировать, засылать к нам своих агентов. Способных продаться – покупали, слабых духом – запугивали.

– Во время процесса над Красиным и Якиром это им почти удалось…

– Да не почти, а удалось! Красин и Якир признали свою вину, раскаялись.

– Что, по-вашему, заставило их так поступить?

– У обоих юность и молодость прошла в сталинских лагерях, жизни были сломаны. Наконец, в зрелом возрасте они получают немного свободы – а их снова хватают, сажают за решетку, грозят оставить там навсегда, если не раскаются и не выдадут сообщников. Во время одной из очных ставок Красин улучил момент, чтобы шепнуть мне: «У меня нет другого выхода: могут поставить к стенке». Какую надо иметь силу, чтобы выстоять в такой ситуации? По-моему, любой сломался бы…

– Органы вас тоже не оставляли в покое?

– О, еще как! Каждый день с утра я должен был являться в Лефортовскую тюрьму для очной ставки с Якиром и Красиным, тянувшейся до позднего вечера. После чего мне вручали новую повестку – явиться на следующий день сюда же. Утром всё начиналось сызнова: очная ставка, Красин уговаривает меня признаться в том, что я встречался с иностранными журналистами, через них передавал на Запад рукописи самиздата. Иначе, говорил он, «нам всем будет плохо»…

– Распространение самиздата – не единственный ваш грех перед советской властью: вы и письма крамольные подписывали.

– Подписывал. В феврале 1968 подписал обращение в защиту Гинзбурга, Добровольского и Галанскова, в декабре того же года – письмо протеста против суда над восемью участниками демонстрации на Красной площади…

– Напомню читателям: демонстрантов звали Павел Литвинов, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Деланэ, Владимир Дремлюга, Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Виктор Файнберг. 25 августа 1968 года, на четвертый день оккупации Чехословакии войсками Варшавского договора, эти восемь смельчаков сели на парапет у Лобного места на Красной площади и развернули плакаты: «За вашу и нашу свободу», «Долой оккупантов!». На них тут же набросились «сотрудники в штатском», избили, затолкали в машину и увезли на Лубянку. А потом был суд…

– Следующее письмо я подписал в апреле 1969-го – против ареста Ивана Яхимовича, латвийского учителя, ставшего председателем колхоза. Его арестовали за то, что продал ненужные колхозу бревна, а вырученные деньги распределил между колхозниками, которым до этого не выдавали на трудодень ни копейки. А еще раньше назначил самому себе зарплату в 30 рублей, заявив, что не имеет права получать «больше партмаксимума», пока люди вокруг бедствуют.

– За других вы активно вступались. А своих собственных претензий к властям предержащим у вас что – не было?

– Мои претензии начались в 1960 году, когда мне отказали в визе на поездку в Италию для совершенствования в языке, а редакции отклоняли мои рассказы и статьи. Четыре года спустя я послал в Верховный Совет СССР заявление, в котором отказывался от советского гражданства, назвав причиной «неприятие официальной идеологии». Меня тут же уволили из МГУ. Терять мне было нечего, и в марте 1966-го, а затем в июле 1967-го я направил в Верховный Совет новые письма, в которых просил выпустить меня из страны.

– Никто, разумеется, вас выпускать не собирался, работу вы потеряли. Но надо же было на что-то жить?

– Об этом вовремя позаботилась Госбезопасность. Через несколько дней после того, как я был изгнан из МГУ, ко мне явился участковый милиционер и задал единственный вопрос: «Где работаете?». Дал расписаться на бумаге, в которой говорилось, что если я в двухнедельный срок не представлю справку о трудоустройстве, то буду судим как тунеядец, а затем меня пошлют на принудительные работы. Я узнал, что на Центральном телеграфе нужны разносчики ночных телеграмм, устроился туда, получил необходимую справку, сунул ее под нос участковому – он так удивился! На телеграфе платили гроши, и я подрабатывал уроками итальянского языка, публиковал под чужим именем переводы для Института научно-технической информации.

Поняв, что я увильнул от высылки и принудработ, КГБ решил застать меня врасплох. Получаю по почте повестку из военкомата: явиться на перерегистрацию в такой-то день, в такой-то кабинет. Вхожу, меня поджидают два здоровенных гэбэшника и врач-психиатр. Он для виду задал мне несколько вопросов, после чего я был отвезен в психлечебницу.

– Долго вас там продержали?

– К счастью, недолго. Как только я оказался в психушке, мои итальянские друзья-журналисты передали эту информацию в свои газеты, дело получило огласку, через месяц меня выпустили. Вернувшись домой, я сел к столу и подробнейшим образом, от первого до последнего дня, описал все, что увидел и услышал о методах «лечения» диссидентов. Через верных людей переправил этот отчет в Нью-Йорк, пару недель спустя он появился в «Новом журнале» под заголовком «Репортаж из сумасшедшего дома».

– Ну, тут уж у КГБ лопнуло терпение: пора было от вас избавляться…

– Не сразу. Меня снова тягали в Лефортовскую тюрьму, уламывали: «Выступи на процессе Красина и Якира – отпустим в Италию». Я отказался. А когда процесс закончился, руководство КГБ решило: чем возиться с диссидентами, проще и удобнее вышвырнуть нас за «железный занавес». Первым уехал Солженицын, за ним следом – Максимов, Литвинов, Синявский, Войнович… Мне повезло попасть в этот поток. В 1974 году меня вызвали в ОВИР, забрали паспорт и прочие документы, вместо них выдали бумажку, на которой было написано: «Выездная виза».

Накануне я передал своим приятелям-итальянцам папку с моими короткими рассказами. Попав на Запад, я их разослал по разным изданиям: «Новый журнал», «Русская мысль», «Грани», «Континент», «Новое русское слово», вскоре они были опубликованы.

Прибыл я в аэропорт Шереметьево. Международный аэропорт столицы великой державы напоминал в то время полустанок в провинциальном захолустье: павильончик в два этажа, безлюдье и гробовая тишина. Ни шума моторов, ни объявлений о регистрации на очередной рейс. Поднимаюсь на второй этаж, вижу шлагбаум, за которым – дорога в новый мир. Пограничник, деревенского вида парень, взял у меня из рук бумажку с надписью «Выездная виза», посмотрел мне в лицо и… улыбнулся! Вначале я подумал: ему это положено по инструкции, чтобы выразить презрение к «изменнику Родины». Потом решил, что дело в другом: видимо, я так светился радостью, что солдат не мог сдержать улыбки. Он вернул мне мою бумагу, поднял шлагбаум – и я сделал во-о-от такой длины шаг, переходя из мира несвободы и лжи в мир свободы и надежд. Это была, быть может, самая сильная эмоция всей моей жизни.

– И вот, наконец, вы в Италии: сбылась мечта диссидента! Что было дальше?

– Встреча с этой страной меня изрядно разочаровала. К итальянской границе поезд подъехал ночью, в темноте через окно вагона ничего невозможно было разглядеть. Я решил лечь спать, а утром, едва продрав глаза, бросился к окну – и увидел длинный каменный забор и во всю его длину – надпись ярко-красными гигантскими буквами, с человеческий рост каждая: EWIVA LA LOTTA COMMUNISTA! – Да здравствует коммунистическая борьба!

Приехал в Рим, меня встретил один из тех журналистов, с которыми я водил знакомство еще в Москве, привез к себе домой, предложил пожить какое-то время у него и написать для двух-трех итальянских газет серию коротких статей о Советском Союзе. Прочитал написанное и говорит: «Наши газеты ни за что не решатся напечатать такое. Всё, что ты пишешь, расходится с их представлениями об СССР».

– Разве их представления о коммунизме были иными, чем у остального Запада?

– Они видели опасность не в коммунизме, а в сталинизме: отход от заветов Ленина, извращение идей Маркса – всё в таком духе. Да будет вам известно: коммунисты в Италии – всюду, они держат в своих руках всю область культуры. Каким-то образом в университетах, которым я предлагал свои услуги как преподаватель русского языка, узнавали, что я антикоммунист, диссидент, и оттуда приходил вежливый отказ. Мой друг-журналист объяснил причину: завкафедрой, взявший меня на работу, рискует, что ни он, ни его студенты никогда не получат визы на въезд в Союз для прохождения языковой практики или участия в научной конференции.

На мое счастье, еще в Москве мне дали адрес ассоциации «Христианская Россия». Там меня приняли, выделили комнатку под жилье, взяли на полный пансион, а то бы я умер с голоду. С большим трудом нашел место нештатного преподавателя-почасовика – сначала в Парме, потом в Перудже. Через четыре года был принят в Ватиканский Католический университет в Милане на должность исследователя, одновременно вел профессорский курс русской литературы: Толстой, Ахматова, Солженицын, Пастернак, Бунин. Поначалу половина профессоров противилась, чтобы меня взяли: «Не нужен нам антисоветчик». Тем не менее, как видите, я доработал до пенсии.

– Весьма активный читатель самиздата тех лет, я вспоминаю, что среди прозаиков и поэтов, чьи произведения в машинописных копиях ходили по рукам, были Пастернак и Солженицын, Синявский и Даниэль, Горбовский, Рубцов, Галич, Ахмадулина… Почему-то отсутствовал Евтушенко. Он разве не давал вам свои рукописи?

– Как он мог нам что-то давать?! В ноябре-декабре 1977 года, когда в Венеции проходило знаменитое Биеннале, посвященное культуре диссидентства, Евтушенко ездил по Италии с выступлениями, в которых называл ложью утверждения диссидентов об отсутствии свободы в СССР. У него здесь была серьезная поддержка. Биеннале устраивали социалисты, а коммунисты всеми силами старались им помешать. Местный архитектор, коммунист Витторио Греготти, занимавший важный пост в муниципалитете, пригрозил: если Венеция будет замарана присутствием советских диссидентов, он подаст в отставку. Диссиденты приехали, а Греготти в отставку не подал.

– В своей книге «Вольная русская литература» вы развернули панораму советского самиздата от рождения до затухания, что, кстати, было явлением вполне естественным. Чем эта тема вас увлекла?

– Самиздат – уникальное историческое явление, оно могло возникнуть только в стране с тоталитарным режимом, благодаря ему люди узнавали правду. Этот феномен необходимо было закрепить, открывая миру неизвестные произведения неподцензурной русской литературы 1950-1970-х годов. Книгу я писал в основном по памяти: самиздат, попадая в Москву, шел через меня, я всё читал и почти всё знал наизусть. Русский вариант книги опубликовало издательство «Посев» в Германии, в переводе на итальянский выпустила небольшим тиражом ассоциация «Христианская Россия», по-немецки книга вышла в крупном издательстве, которое печатало также немецкий вариант «Континента».

Все неподцензурные литераторы представлены в этой антологии: Солженицын, Битов, Алешковский, Войнович, Синявский, Максимов, Боков, Ерофеев… Начал я с Пастернака, с «Доктора Живаго», даже подзаголовок у книги – «От Пастернака до Солженицына»[302]. Она вышла карманным форматом: так легче провозить. Наши знакомые, отправлявшиеся туристами или по делам в советскую Россию, брали с собой по несколько экземпляров, чтобы там распространить.

– Несколько лет назад на Радио Свобода вы говорили о популярности современных русских писателей в Италии. Но ни словом не обмолвились о русской литературной жизни в Италии. Нет такой жизни – или нет таких писателей?

– Италия – не та страна для русской литературной жизни. Почти два миллиона представителей российской интеллигенции, бежавших от Ленина, образовали два центра русской культуры: Париж и Берлин. За последние десятилетия ситуация практически не изменилась: Италия как была в стороне от этого потока, так и осталась. Собственно, никто из тех, кто хотел войти в русскую эмигрантскую литературу, сюда не ехал. Есть какие-то русские люди, которые здесь что-то пописывают, но печатаются в Москве.

– А кого из сегодняшних российских литераторов издают в Италии?

– Лимонова и Акунина. Это говорит о многом, по-моему. Всё остальное не продается: безнадежно.

– Сорокин, Пелевин – их тоже не издают?

– Пелевин переведен весь, малыми тиражами. Его читают специалисты и студенты, которых интересует современная русская литература. Широкая публика – нет, не читает. Сорокин более популярен, по нему даже пишут диссертации, но его популярность скандальная, как у Лимонова. Я бы назвал его и Пелевина писателями для писателей, а не для читателей. Еще издан по-итальянски роман Людмилы Улицкой «Медея и ее дети». По роману Виктора Ерофеева «Русская красавица» снят фильм.

– Как живут и чем занимаются в Италии потомки русских эмигрантов первой волны, попавших в страну после Октябрьского переворота?

– Они все давно итальянизировались. Здесь, кстати, проживает внук Великого князя Петра Николаевича, известный историк Николай Романов[303]. Посмотреть на него – совершенный итальянец, ничего русского в нем нет. Корреспондент итальянского телевидения спросил его: «Что вы скажете Путину, если он вам предложит стать царем России?» Романов ответил: «Я скажу: Вы с ума сошли». Он и по-русски говорит очень плохо.

– Ну как такому доверить Россию?!

– [Смеется] Нельзя, конечно.

– А вы, по-моему, сохранили произношение, которое можно услышать только на вашей малой родине, на Дону.

– Это неустранимо: мое произношение – со мной на всю жизнь.

– Вам уже прилично за 70, имеете законное право сидеть сложа руки, ничем особо себя не утруждая. У вас это получается?

– Мне этого нельзя! Есть итальянская пословица: Chi si ferma, muore. – Тот, кто останавливается, умирает. Перестать двигаться, сложить руки – значит слечь в могилу.

– И как же выглядят сегодня ваши движения?

– Заканчиваю перевод книги Сергея Мельгунова «Красный террор в России». Написанная в 1923 году, она выдержала несколько изданий по-французски, а в Италии не издана ни разу. Рукопись моей объемной монографии о Бунине около двадцати лет пролежала в издательстве «Посев», и только с падением советской власти, когда «Посев» открыл отделение в Москве, она вышла в свет. Это, по сути, самое обстоятельное исследование творчества большого русского писателя, во многом основанное на ранее недоступных материалах зарубежья. Лет шесть ушло на эту работу: пересмотрел всю советскую литературу, сидел в библиотеках Италии, в Париже, в Лондоне связался с Милицей Грин, у которой хранится личный архив Бунина. После выхода книги мне звонили ценители Бунина: благодарили, поздравляли. Ведь это фигура огромная, мало кем понятая, практически неизвестная на Западе. Кто такой Шолохов – все знают, кто такой Бунин – нет.

– Услыхав историю ваших непростых отношений с советской властью, могу я вас назвать антисоветчиком по призванию?

– Безусловно, можете. Потому что так оно и есть.

Краткие биографические справки об авторах, творчество которых рассматривается в книге «Вольная русская литература»[304]

Айхенвальд, Юрий Александрович (р. 1928), будучи студентом третьего курса, в 1949 году, был арестован и отправлен в ссылку. В 1951 году снова арестован и отправлен в тюремную психиатрическую больницу. В 1955 году освобожден, и дело прекращено за недоказанностью обвинения. В 1957 году окончил Педагогический институт и до 1968 года работал преподавателем литературы в школе в Москве, но в 1968 году – за то, что поставил свою подпись под письмом протеста против суда над литераторами Гинзбургом и Галансковым – был уволен с работы с запретом в дальнейшем заниматься педагогической деятельностью. В самиздате распространяются стихи Айхенвальда, поэмы и три полудокументальных повести: «Ангел, Сталин и третий лишний», «Как нас увольняли», «Партия лото».

Алешковский, Иосиф Ефимович (р. 1930), самоучка, не окончил даже средней школы. Проходя службу в армии, девятнадцатилетним юношей был судим за нарушение воинской дисциплины и отправлен в концлагерь на четыре года. После освобождения работал в Москве землекопом, шофером. Стал писать стихи, но особую популярность приобрел как автор (и исполнитель) «подпольных» песен. Особенно известны его песни: «Советская пасхальная» и «Песня о Сталине». В советской печати опубликованы только его детские рассказы, а по московскому телевидению прошел ряд детских передач по сценариям Алешковского.

Аллилуева, Светлана Иосифовна (р. 1926), дочь Иосифа Сталина, училась на историческом факультете Московского университета. После смерти Сталина работала преподавателем английского языка и делала переводы. В конце 1966 года получила разрешение на поездку в Индию на похороны своего мужа Барджеша Сингха и тайно вывезла с собой рукопись книги воспоминаний об отце – «Двадцать писем к другу». Отказавшись вернуться в Советский Союз, Аллилуева в марте 1967 года бежала в США и там издала свою книгу. В Америке она написала вторую книгу воспоминаний «Только один год».

Амальрик, Андрей Алексеевич (р. 1938), учился на историческом факультете Московского университета, но был исключен оттуда в 1963 году за неортодоксальную работу «Норманны и Киевская Русь». Работал картографом, строительным рабочим, медицинским лаборантом, осветителем на кинохронике, переводчиком технической литературы, газетным корректором, почтальоном, давал уроки математики и русского языка. В 1963–1964 годах в самиздате начали ходить его пьесы «Восток-Запад», «Сказка про белого бычка», «Моя тетя живет в Волоколамске», «Конформист ли дядя Джек?», «Четырнадцать любовников некрасивой Мери Энн», «Нос! Нос? Но-с!». В 1965 году был заключен в тюрьму по обвинению в том, что его пьесы носят антисоветский характер, однако затем уголовное дело было прекращено, и Амальрик был отправлен в ссылку в Сибирь на два с половиной года – как «тунеядец». В Сибири работал в колхозе пастухом и возчиком. Свою жизнь в ссылке Амальрик описал в книге «Нежеланное путешествие в Сибирь», которая распространялась самиздатом. Вернувшись в Москву, Амальрик в 1969 году написал философско-политическое эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?», которое пользовалось огромным успехом в самиздате и затем было издано за границей на многих языках. В 1970 году Амальрик был арестован и осужден на три года, однако по истечении трех лет он был повторно осужден в лагере на новые три года. Продолжительная голодовка протеста, которую Амальрик держал около ста дней, заставила власти заменить лагерь ссылкой в Магадан. В мае 1975 года истек срок ссылки, но Амальрику, однако, было запрещено вернуться в Москву и даже его кратковременные посещения московских друзей вызвали гнев властей и преследования.

Баскин, Александр (р. 1932), поэт и прозаик, работает учителем литературы в школе в Ленинграде. В советской прессе не печатался, в самиздате известен его роман «Художник», поэма «Горбун» и многочисленные стихотворения.

Бахтырев, Анатолий (1928–1968), с 18-летнего возраста пошел работать проводником на Московско-Курскую железную дорогу. В 1948 году был арестован вместе с группой студентов за «вольные разговоры» и отправлен в концлагерь. В 1954 году освобожден и реабилитирован. Работал рабочим-гальванщиком на заводе, затем подсобным рабочим в одном из московских музеев. Автор критических эссе и коротких рассказов. В советской прессе никогда не печатался. Скончался неожиданно, при загадочных обстоятельствах, заставляющих предполагать либо самоубийство, либо убийство (отравление).

Бек, Александр Альфредович (1903–1974), во время гражданской войны пошел добровольцем в Красную Армию. После окончания гражданской войны писал очерки и рецензии для центральных газет. В 1931 году по поручению редакции «История фабрик и заводов», возглавлявшейся М. Горьким, Бек отправился в Сибирь писать историю Кузбасса. В 1934 году опубликовал повесть «Курако». Он также автор многих других рассказов и очерков, посвященных русской и советской металлургии («Записки доменного мастера», «Тимофей – открытое сердце», «События одной ночи» и др.). Во время войны был военным корреспондентом. Бек приобрел широкую известность своей повестью «Волоколамское шоссе» (1944 г.). В 1960 году опубликовал повести «Несколько дней» и «Резерв генерала Панфилова». В 1966 году журнал «Новый мир» намеревался опубликовать роман Бека «Новое назначение», однако на публикацию был наложен запрет, и роман стал распространяться самиздатом.

Белинков, Аркадий Викторович (1921–1970), окончил Литературный институт и Московский университет. Во время войны работал военным корреспондентом, был контужен. В 1944 году арестован – после того как органам безопасности стал известен его тайно распространявшийся роман «Черновик чувств». Во время следствия Белинкова пытали. Он был приговорен к расстрелу и 72 дня провел в камере смертников. Благодаря просьбам А. Толстого и В. Шкловского, смертный приговор был заменен сначала тюремным заключением, а затем концлагерем. За то, что в заключении написал новые произведения: «Алепаульская элегия», «Антифашистский роман» и «Утопический роман» – был осужден вторично еще на 25 лет. Все эти произведения, включая и первый роман, были уничтожены. В 1956 году Белинков был освобожден. После возвращения в Москву читал лекции в Литературном институте, но вскоре по доносу студентов был уволен. В 1960 году опубликована книга Белинкова «Юрий Тынянов». В 1961 году принят в Союз писателей СССР. В 1965 году выходит дополнительное издание книги «Юрий Тынянов». В 1968 году были опубликованы (в журнале «Байкал») два отрывка из новой книги Белинкова «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша», но дальнейшая публикация глав была приостановлена (они стали распространяться самиздатом) и в печати началась травля Белинкова. В 1968 году Белинков бежал на Запад. В США в Йельском и Индианском университетах читал курс лекций о Солженицыне. В 1969 году принят в члены Пен-клуба. Смерть (здоровье Белинкова было разрушено сталинскими концлагерями) оборвала работу Белинкова над новой большой книгой.

Белов, Юрий Сергеевич (р. 1942), отбыв срок в концлагере (Потьма) за «антисоветскую пропаганду», написал книгу об условиях заключения в сегодняшних советских концлагерях – «Репортаж из мрака» – и пытался передать ее за границу. Был снова арестован, осужден (апрель 1967 г.) на пять лет и отправлен в тот же самый лагерь в Мордовии. В 1971 году снова судим за «внутритюремную агитацию», с декабря 1971 по февраль 1972 года находился на экспертизе в Институте судебной психиатрии им. Сербского в Москве, признан невменяемым и отправлен в тюремную спецпсихбольницу в Сычовку (Смоленская область).

Бетаки, Василий Павлович (р. 1930), был исключен из Ленинградского университета (со второго курса) по обвинению в «космополитизме» (1950 г.). В 1960 году окончил Литературный институт в Москве. Печатал переводы английских и американских поэтов (Л. Хьюза, Байрона, В. Скотта, Эдгара По). Первые стихи Бетаки были опубликованы в сборнике «День поэзии» за 1963 год (Ленинград). Первая книга стихов – «Земное пламя» – вышла в 1965 году. Книга подверглась критике, и после этого Бетаки не мог больше печатать своих стихов, они стали распространяться самиздатом. В 1972 году

Бетаки был исключен из Союза писателей СССР за выступление с требованием свободного выезда из СССР. В 1973 году получил разрешение на выезд и эмигрировал во Францию.

Битов, Андрей Георгиевич (р. 1937), по образованию – горный инженер, окончил Горный институт в Ленинграде. Член Союза писателей СССР, автор многочисленных рассказов, опубликованных в советской печати, – сборники: «Большой шар» (1963 г.), «Такое долгое детство» (1965 г.), «Дачная местность» (1967 г.), «Путешествие к другу детства» (1968 г.), «Аптекарский остров» (1968 г.), «Образ жизни» (1972 г.). Много очерков и рассказов опубликовано в журналах, главным образом ленинградских – «Аврора» и «Звезда». Самое большое и серьезное произведение Битова – роман «Пушкинский дом» – к печати не допущено.

Бобышев, Дмитрий (р. 1937), окончил Ленинградский технологический институт, по профессии – инженер-механик, работает редактором учебных телепередач по математике на Ленинградской студии телевидения. В советской печати опубликовано лишь несколько его стихотворений, но зато они широко ходят в самиздате – сборники «Партита», «Де профундис», поэмы «Почти молчание», «Новые опыты доктора Фауста» и др.

Богораз, Иосиф Аронович (р. 1896), в 1919 году вступил в коммунистическую партию, преподавал экономику в Харьковском и Киевском университетах. В 1936 году арестован, обвинен в троцкизме и осужден на пять лет. С 1941 по 1957 год был в ссылке в Заполярье. В 1957 году реабилитирован. В 1974 году заявил о своем выходе из партии «в связи с убеждениями, несовместимыми с пребыванием в партии». Начал писать в конце 50-х годов. В самиздат попали его повесть «Наседка» и роман «Отщепенец».

Боков, Николай Константинович (р. 1945), был связан с молодежной группой СМОГ в середине 60-х годов. Работал шофером, почтальоном. В 1964 году был призван в армию, а в 1965 году освободился от службы, пройдя через сумасшедший дом. В 1969 году окончил философский факультет Московского университета. В 1971 году исключен из аспирантуры за связи с диссидентами. Год не мог найти работу, потом устроился в Институт информации Академии общественных наук. В апреле 1975 года эмигрировал на Запад. В самиздате ходила его повесть «Бестселлер», а также рассказы под псевдонимом Д.Л., повесть «Город Солнца» (под псевдонимом Дмитрий Эвус) и философско-публицистические эссе «Философия обвиняемого философа», «Контакт с КГБ как психо-социологический феномен» и др.

Бродский, Иосиф Александрович (р. 1940), пятнадцати лет оставил школу и занялся самообразованием. Писать стихи начал в 1958 году. Анна Ахматова, познакомившись с Бродским и его стихами, признала его талантливейшим поэтом нового поколения. В конце 1963 года Бродский был арестован и в марте 1964 года приговорен ленинградским судом к пяти годам ссылки – как «тунеядец». Был выслан в Архангельскую область, где вынужден был выполнять тяжелую физическую работу. В 1965 году в результате многочисленных протестов, в том числе и видных деятелей советской литературы и искусства, Бродский был освобожден. В советской печати опубликованы переводы Бродского из английских, испанских и польских поэтов и всего лишь несколько его оригинальных произведений. В самиздате, в Ленинграде, подпольно выпущено полное собрание сочинений Бродского в пяти томах. В 1972 году Бродский получил разрешение на выезд и эмигрировал в США.

Буковский, Владимир Константинович (р. 1942), в 1961 году был исключен с биолого-почвенного факультета Московского университета (после первого курса) за участие в подпольном журнале «Феникс-61». В самиздате распространялись повести и рассказы Буковского. В июне 1963 года был арестован за хранение фотокопий книги М. Джиласа «Новый класс» и помещен в тюремную психиатрическую больницу, где пробыл до февраля 1965 года. В декабре 1965 года был арестован за организацию демонстрации в защиту Синявского и Даниэля. Снова помещен в психбольницу. Освобожден в августе 1966 года. В январе 1967 года Буковский был арестован за организацию демонстрации протеста против ареста литераторов Галанскова и Добровольского, приговорен к трем годам. В январе 1970 года освобожден. В начале 1971 года составил «Белую книгу» о заключении инакомыслящих в советские психиатрические больницы. В марте 1971 года арестован, признан вменяемым и приговорен к 12 годам лишения свободы (к двум годам тюрьмы, пяти годам лагеря и пяти годам ссылки).

Вахтин, Борис Борисович (р. 1932), окончил восточный факультет Ленинградского университета, работает старшим научным сотрудником Института востоковедения Академии наук СССР в Ленинграде. Вахтин – видный китаевед. В советской печати опубликовано лишь несколько рассказов Вахтина, но в самиздате он известен как автор многих повестей и рассказов: «Летчик Тютчев испытатель», «Ванька Каин», «Абакасов», «Одна абсолютно счастливая деревня», «Сержант и фрау» и др.

Витковский, Дмитрий (1901–1970), по образованию – инженер-химик. Сразу после окончания университета, в 1926 году, был арестован и отправлен в ссылку в Енисейск. Вскоре после освобождения, в 1931 году, был снова арестован и отправлен в концлагерь на Соловецкие острова. В 1937 году был освобожден, но в 1938 году снова арестован, подвергся пыткам, приговорен к расстрелу, но смертная казнь была заменена затем лагерем. Во время войны Витковский был отправлен на фронт, а после войны снова очутился в ссылке. После смерти Сталина Витковский был реабилитирован. В 1964 году журнал «Новый мир» хотел опубликовать книгу воспоминаний Витковского – «Полжизни», – но печатать ее было запрещено.

Владимов, Георгий Николаевич (р. 1931), получил широкую известность после опубликования в 1961 году повести «Большая руда». В 1969 году вышел его роман «Три минуты молчания». Начиная с 1964 года, в самиздате начала циркулировать анонимно повесть «Верный Руслан», однако авторство Владимова стало известно, и в 1975 году, доработав повесть, Владимов пустил ее в самиздат уже под своим именем.

Войнович, Владимир Николаевич (р. 1932), сдал экстерном экзамены за среднюю школу, но высшего образования так и не получил. Отслужил четыре года рядовым солдатом в армии, работал плотником, хотел поступить в Литературный институт, но не был принят. Получил широкую известность, когда в 1963 году была опубликована его повесть «Хочу быть честным». По этой повести и по повести «Два товарища» ставились театральные спектакли. В 60-х годах в советской прессе Войнович часто печатает свои повести и рассказы: «Мы здесь живем», «Расстояние в полкилометра», «Владычица». В 1966 году подписал письмо в защиту Синявского и Даниэля, а в 1968 году – в защиту Гинзбурга и Галанскова. В 1973 году Войнович отказался подписать официальное письмо советских писателей с критикой академика А. Сахарова, в результате чего издательства возвратили все еще неопубликованные рукописи Войновича. После того как роман Войновича «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» стал широко ходить в самиздате и был издан на Западе, Войновича, в феврале 1974 года, исключили из Союза писателей. В мае 1975 года Войновича вызывали на «собеседования» в КГБ и угрожали ему «внезапной смертью».

Высоцкий, Владимир (р. 1938), известный актер и автор популярных песен, многие из которых распространяются самиздатом. Учился в строительном институте, но не окончил его, поступил в студию Московского Художественного театра и после окончания студии в 1964 году стал актером Московского театра драмы и комедии на Таганке. Снимался во многих советских кинофильмах.

Габай, Илья Янкелевич (1935–1973), по образованию – филолог, работал школьным учителем и редактором. Активный участник «Демократического движения по защите прав человека в СССР», за что неоднократно подвергался преследованиям. Был уволен с работы и перебивался случайными заработками. В январе 1967 года был арестован за участие в демонстрации на Пушкинской площади в Москве и провел четыре месяца в Лефортовской тюрьме. В мае 1969 года был арестован, и так как у него были найдены при обыске документы о борьбе крымских татар за свои национальные права, был отправлен в Ташкент, там судим вместе с крымским татарином М. Джемилевым и приговорен к трем годам. После выхода на свободу неоднократно вызывался на допросы в КГБ, где ему и его жене грозили новыми репрессиями и требовали от него показаний на его друзей. Не выдержав давления, Габай покончил с собой. В самиздате широко распространяются стихотворения Габая.

Галансков, Юрий Тимофеевич (1939–1972), работал электриком в театре, лаборантом в станкостроительном техникуме, подсобным рабочим в Литературном музее, одновременно учился на историческом факультете Московского университета. Участник нелегальной молодежной литературной группы СМОГ. В 1961 году Галансков стал редактором подпольного журнала «Феникс». Он был исключен из университета и помещен в психиатрическую больницу. В январе 1967 года, после того как вышел редактировавшийся Галансковым подпольный журнал «Феникс-66», Галансков был арестован и осужден на семь лет лагерей строгого режима. В лагере активно участвовал в борьбе политзаключенных за свои права, за что жестоко наказывался администрацией. В заключении (где ему часто приходилось сидеть на хлебе и воде) у Галанскова обострилась язвенная болезнь. Родственники просили предоставить Галанскову больничное питание и разрешить присылку ему необходимых лекарств, однако им было отказано в этом. В результате Галансков скончался в лагерной больнице после операции, которая была сделана слишком поздно и к тому же неквалифицированно. Галансков известен как составитель (вместе с А. Гинзбургом) «Белой книги» о суде над Синявским и Даниэлем. В подпольных журналах публиковались публицистические статьи Галанскова, его поэма «Человеческий манифест» и многие стихотворения.

Галич, Александр Аркадьевич (р. 1919), окончил театральную студию Станиславского и во время войны работал во фронтовом театре. Рано начал писать стихи, а с 1945 года становится профессиональным драматургом. В советских театрах шли его пьесы: «Вас вызывает Таймыр», «Будни и праздники», «Походный марш» и др. Однако наиболее серьезные его пьесы «Матросская тишина», «Август» и «Я умею делать чудеса» – запрещены. Галич работал также в кинематографии как сценарист. С начала 60-х годов по стране стали расходиться в магнитофонных самиздатовских записях стихи-песни Галича. Вскоре он стал одним из самых популярных в стране «подпольных» поэтов-певцов. В связи с этим Галича вызывали на допросы в КГБ, а в декабре 1971 года его исключили из Союза советских писателей и из Союза кинематографистов. В 1974 году Галич был вынужден покинуть Советский Союз.

Гинзбург, Евгения Семеновна (р. 1906), работала преподавателем истории в Казанском университете, член партии и жена видного партийного работника, секретаря Казанского обкома партии. В 1937 году во время волны арестов среди партработников была арестована сначала она, а затем и муж. Гинзбург провела в концлагерях и в ссылке около 20 лет. После освобождения написала нашумевшую книгу воспоминаний «Крутой маршрут», которая, несмотря на коммунистические позиции автора, была запрещена в Советском Союзе и распространялась в самиздате.

Гладилин, Анатолий Тихонович (р. 1935), после школы некоторое время учился в военном училище, затем работал электромехаником. В 1956 году вышла его первая повесть «Хроника времен Виктора Подгурского». Окончил Литературный институт, но чтобы написать свои книги – «Бригантина подымает паруса. История одного неудачника» (1959 г.) и «Песни Золотого прииска» – он проработал некоторое время простым рабочим. Его повесть «Первый день Нового года» (1963 г.) и особенно «История одной командировки» (1965 г.) подвергались резкой партийной критике, после чего злободневные произведения Гладилина перестали появляться в печати. Он занялся переводами. А в 1970 году выпустил книгу «Евангелие от Робеспьера. Повесть о великом французском революционере». Последний роман Гладилина «Прогноз на завтра» и некоторые другие его недавние произведения циркулируют в самиздате.

Горбаневская, Наталья Евгеньевна (р. 1936), переводчица и поэтесса, окончила филологический факультет Московского университета. Член Инициативной группы по защите прав человека в СССР, активный участник борьбы за гражданские права, не раз подвергалась заключению в психиатрическую больницу. 25 августа 1968 года участвовала в демонстрации на Красной площади в Москве против оккупации советскими войсками Чехословакии. После того как Горбаневская составила «Белую книгу» об этой демонстрации – «Полдень», – она была арестована (декабрь 1969 г.) и помещена в психиатрическую больницу специального типа. Горбаневской инкриминировалось также редактирование подпольного журнала «Хроника текущих событий». Освобождена в феврале 1972 года. Свое пребывание в психбольницах описала в очерке «Бесплатная медицинская помощь» и в документальной книге «Полдень». В советской прессе опубликовано лишь несколько стихотворений Горбаневской, в основном же ее стихи распространяются самиздатом.

Горбовский, Глеб (р. 1935), поэт, член Союза писателей. Многие его стихи публикуются в советской прессе. Горбовский переменил много всевозможных профессий и изъездил весь Советский Союз в поисках приключений. В самиздате ходят его поэмы «Мертвая деревня» и «Морг», а также многие его неопубликованные стихотворения.

Гроссман, Василий Семенович (1905–1964), в 1929 году окончил физико-математический факультет Московского университета, работал инженером по технике безопасности в Донбассе и инженером-технологом в Москве. Жизнь шахтеров описывается в первом его крупном произведении «Глюкауф» (1934 г.). В 1935 году выпускает сборник рассказов «Счастье», а в 1936 году – «Четыре дня». В 1937–1940 годах пишет роман «Степан Кольчугин» – о большевистском подполье. Во время войны работал военным корреспондентом, опубликовал многочисленные очерки и рассказы, а также получившую большую известность повесть «Народ бессмертен» (1942 г.). В 1945 году выходит сборник его работ военных лет «Годы войны». В 1946 году публикует написанную еще до войны пьесу «Если верить пифагорийцам», за которую подвергается резкой критике. Еще большее возмущение идеологов вызвал роман Гроссмана «За правое дело», первая часть которого была опубликована в 1952 году. На публикацию второй части был наложен запрет. Затем вторая часть романа «За правое дело» и роман «Все течет…» были конфискованы органами КГБ. Гроссман попытался восстановить по памяти текст романа «Все течет…», и в таком несовершенном виде он стал распространяться в самиздате. Уже после смерти Гроссмана обнаружена одна случайно уцелевшая копия романа «За правое дело». Теперь и этот роман стал достоянием самиздата.

Гусаров, Владимир Николаевич (р. 1925), окончил театральный институт, работал актером в Москве и в провинции. В конце 40-х годов был арестован за «антисоветские разговоры», но по ходатайству отца, видного партийного работника, отправлен вместо лагеря в психбольницу. В 60-х годах становится активным участником движения за гражданские права и несколько раз подвергается кратковременному заключению в психиатрическую больницу. В самиздате очень широко распространялась автобиографическая повесть Гусарова «Мой папа убил Михоэлса», а также его памфлеты и очерки полумемуарного, полупублицистического характера: «И примкнувший к ним Шепилов», «В защиту Ф.В. Булгарина» и др.

Даниэль, Юлий Маркович (р. 1925), со школьной скамьи, в 1943 году, пошел на фронт. После тяжелого ранения был демобилизован и получал пенсию как инвалид войны. В 1946 году поступил в Харьковский университет, затем перешел в Московский педагогический институт. После окончания института преподавал в школе, публиковал стихотворные переводы. В конце 50-х – начале 60-х годов тайно распространялись рассказы и повести Даниэля, под псевдонимом Николай Аржак они были опубликованы за границей («Говорит Москва», «Руки», «Искупление», «Человек из МИНАПа»). В сентябре 1965 г. Даниэль был арестован, во время следствия не отрицал, что это он скрывался под псевдонимом Н. Аржак, и в феврале 1966 г. был судим вместе с писателем А. Синявским и приговорен к пяти годам лагерей строгого режима. В лагере получил два карцерных срока за то, что «грубил начальству». В июле 1969 года за участие в протестах заключенных против произвола лагерной администрации был переведен из лагеря во Владимирскую тюрьму. Из лагеря Даниэлю удалось передать на свободу цикл своих написанных в лагере стихотворений, которые распространялись самиздатом. После освобождения из лагеря Даниэлю запрещено было вернуться в Москву, и он поселился в Калуге.

Ерофеев, Венедикт (р. 1939), работал рабочим в Москве и Подмосковье. Последнее время – без работы и без прописки, скрывается от милиции, которая преследует его как «тунеядца». Огромным успехом пользовалась распространявшаяся самиздатом повесть Ерофеева «Москва-Петушки». В самиздате ходят также литературоведческие статьи Ерофеева, его эссе о В. Розанове и роман «Шостакович».

Есенин-Вольпин, Александр Сергеевич (р. 1925), сын поэта Сергея Есенина. В начале 1949 года защитил в Московском университете кандидатскую диссертацию и стал кандидатом физико-математических наук. Есенин – автор многих научных работ в области математической логики. В июле 1949 года арестован за «антисоветские» стихи и заключен в психбольницу в Ленинграде. Осенью 1950 года отправлен в ссылку в Караганду. Освобожден в 1953 году по амнистии после смерти Сталина. Летом 1959 года передал за границу сборник своих стихов и «Свободный философский трактат», а в сентябре того же года был снова арестован и на год помещен в психбольницу. Есенин-Вольпин – активный участник «Демократического движения по защите прав человека в СССР», один из организаторов демонстрации в защиту Синявского и Даниэля (1965 г.). В феврале 1968 года Вольпина вновь поместили в психбольницу. Лишь благодаря вмешательству многих видных ученых – коллег Вольпина (в том числе четырех академиков) он был освобожден в декабре 1968 года. В мае 1972 года Вольпин получил разрешение на выезд и эмигрировал в США. В самиздате, помимо стихов и философского трактата, ходили многочисленные публицистические произведения Вольпина и его исследования в области советской юриспруденции и юридической практики.

Ишутина, Елена (1903–1962), как бывшая польская гражданка, оказавшаяся на территории Западной Белоруссии, после занятия ее советскими войсками, Ишутина была арестована в 1941 году и отправлена в ссылку в Сибирь. В 1946 году ей разрешили вернуться из Сибири и поселиться в Воронежской области. В самиздате известен дневник Ишутиной «Нарым», который она вела все годы ссылки.

Ким, Юлий Черсанович (р. 1937), окончил историко-литературный факультет Московского педагогического института в 1960 году и несколько лет работал школьным учителем на Камчатке. С 1968 года переселился в Москву и продолжал работать учителем, но был уволен с работы за участие в движении за гражданские права. Ким – один из популярнейших «подпольных» поэтов-певцов. Он пишет также песни к театральным постановкам и кинофильмам – под псевдонимом, так как имя Кима в советском искусстве находится под запретом.

Кондратов, Александр (р. 1937), учился в Ленинградском институте физкультуры имени Лесгафта, защитил диссертацию по структурной лингвистике на филологическом факультете Ленинградского университета, автор многих научно-популярных книжек по кибернетике, структурной лингвистике, археологии и т. п. В самиздате ходят «черные» рассказы Кондратова, повесть «Биты» и лирический дневник «Здравствуй, ад».

Коржавин, Наум Моисеевич (р. 1925), учился в Литературном институте в Москве, но был арестован в декабре 1947 года и провел несколько лет в ссылке. После освобождения продолжил учебу и окончил Литературный институт в 1959 году. Первая серьезная публикация Коржавина – цикл стихов в сборнике «Тарусские страницы». Затем много печатался в различных журналах и сборниках. Единственный персональный сборник стихов вышел в 1963 году и сразу же стал библиографической редкостью. Печатал литературно-критические статьи в «Новом мире» и других журналах. В театре имени Станиславского в Москве шла пьеса Коржавина «Однажды в двадцатом». В 1973 году исключен из Союза писателей – после того, как выразил желание эмигрировать из СССР. В начале 1974 года получил разрешение на выезд и эмигрировал в США. Большая часть стихов Коржавина в советской печати опубликована не была и распространялась в самиздате.

Корнилов, Владимир Николаевич (р. 1928), учился в Литературном институте в Москве. Первые стихи опубликовал в 1953 году. В 1961 году в сборнике «Тарусские страницы» опубликована его поэма «Шофер». Затем вышли еще два сборника Корнилова, но проза его в советской печати не публиковалась. В самиздате известны его повести «Девочки и дамочки», «Без рук, без ног» и роман «Демобилизация». За протесты против преследования инакомыслящих писателей Корнилов был исключен из Союза писателей СССР.

Кривулин, Виктор Борисович (р. 1941), по образованию – филолог, работает в Ленинградском Доме санитарного просвещения. В самиздате ходят шесть сборников его стихов. Многие молодые ленинградские поэты считают его своим учителем.

Кузнецов, Анатолий Васильевич (р. 1929), в юности провел два года в немецкой оккупации в Киеве. Начал писать с 14 лет. Учился в балете, в драматической студии, занимался музыкой и живописью. Работал артистом, плотником, бетонщиком на строительствах Каховской ГЭС на Днепре и Иркутской ГЭС на Ангаре. С 1954 по 1960 год учился в Литературном институте в Москве. В 1955 году вступил в партию. В 1957 году написал свою первую ставшую популярной книгу «Продолжение легенды». В 1959 году принят в Союз писателей. С 1960 по 1969 год жил в Туле. Опубликовал три книги рассказов и романы «У себя дома», «Огонь», а также «Бабий Яр», сильно искалеченный цензурой. В 1969 году приехал на две недели в Англию и попросил там политическое убежище. Тайно вывез с собой на Запад полный первоначальный текст романа «Бабий Яр» (микрофильм) и микрофильмы других своих не опубликованных в СССР работ.

Кузнецов, Эдуард Самуилович (р. 1939), после школы работал токарем, потом учился на философском факультете Московского университета. В октябре 1961 года был арестован по делу подпольного журнала «Феникс» и приговорен к семи годам. После освобождения поселился в Риге, работал в больнице. В июле 1970 года Кузнецов с женой и еще девятью друзьями был арестован по обвинению в попытке угнать самолет из Ленинградского аэропорта «Смольное» и бежать за границу. Кузнецов был приговорен к расстрелу, но под давлением мировой общественности в декабре 1970 года Верховный Суд РСФСР заменил расстрел 15 годами концлагерей. Из лагеря Кузнецову удалось передать на свободу свой тюремный дневник, который стал ходить в самиздате и произвел сенсацию. В 1973 году дневник Кузнецова был опубликован за границей, а за передачу его на Запад был осужден и отправлен в концлагерь литератор Г. Суперфин. Кузнецову за его «Дневники» была присуждена французская литературная премия «Гулливер» за 1974 год.

Кушев, Евгений Игоревич (р. 1947), учился на историческом факультете Московского университета и работал внештатным корреспондентом разных газет и журналов. Начал писать стихи в 1964 году. В 1965 году принимал участие в издании подпольного журнала «Тетради социалистической демократии». В январе 1966 года был арестован, исключен из университета и помещен в психбольницу, откуда вышел через полтора месяца. В 1966 году принимал участие в создании независимого нелегального литературного объединения «Клуб Рылеева» и подпольного журнала «Русское слово», участвовал также в издании подпольного журнала «Феникс-66». Принял участие в демонстрации в защиту Ю. Галанскова. Арестован в январе 1967 года и в течение восьми месяцев находился в Лефортовской тюрьме. В январе 1974 года эмигрировал из СССР. Прозу начал писать почти одновременно со стихами, но признание у читателей (в самиздате) получило только последнее его произведение «Отрывки из текста», написанное незадолго до выезда из СССР.

Левитин-Краснов, Анатолий Эммануилович (р. 1915), окончил Ленинградский педагогический институт, много лет преподавал русскую литературу в школе. В 1949 году арестован и осужден на десять лет. В 1956 году был реабилитирован, освобожден и снова вернулся учителем в свою школу. С 1956 года стал церковным писателем, сотрудничал в «Журнале Московской Патриархии». С 1958 года его статьи под псевдонимом А. Краснов стали распространяться в самиздате. В 1959 году уволен из школы и лишен возможности сотрудничать в журнале. В самиздате стали ходить написанные Левитиным вместе с Шавровым «Очерки по истории русской церковной смуты» (три тома) и книга воспоминаний Левитина «Закат обновленчества». Начиная с 1965 года, работал церковным сторожем и истопником. Его вызывали в КГБ и требовали прекратить писание религиозных произведений. В 1968 году стал активно участвовать в движении за гражданские права и вступил в Инициативную группу по защите прав человека в СССР. В сентябре 1969 года арестован и после 11-месячного следствия выпущен на свободу, в мае 1971 года судим и приговорен к трем годам. Свое пребывание в тюрьме Левитин описал в автобиографическом очерке, распространявшемся в самиздате, – «Мое возвращение». Вскоре после выхода на свободу Левитин эмигрировал из СССР (осенью 1974 года).

Максимов, Владимир Емельянович (р. 1932), в детстве бродяжничал, воспитывался в детских колониях, потом сменил множество профессий и объездил всю Россию. Первый сборник стихов – «Поколение на часах» – вышел в 1956 году. Первая повесть – «Мы обживаем землю» – в 1961 году в «Тарусских страницах». В 1964 году опубликовал пьесу «Позывные твоих параллелей». Широкую известность получила повесть Максимова «Жив человек» (1962 г.), по ней был даже поставлен спектакль Московским театром драмы им. Пушкина. Его романы «Семь дней творения» и «Карантин» печатать было запрещено, и, после того как они стали широко распространяться самиздатом и были опубликованы за границей, перед Максимовым окончательно закрылись двери всех советских издательств, а в июне 1973 года он был исключен из Союза писателей. В апреле 1974 года Максимов получил разрешение выехать во Францию. Последний роман – «Прощание из ниоткуда» – Максимов закончил уже за границей. Максимов – главный редактор издаваемого в Германии международного журнала восточноевропейской оппозиционной интеллигенции «Континент» (журнал выходит по-русски, по-немецки, по-английски, по-французски и по-итальянски).

Мамлеев, Юрий Витальевич (р. 1931), окончил в 1955 году Московский лесотехнический институт и до 1974 года преподавал математику. С конца 50-х годов стал известен в московском литературно-художественном подполье благодаря чтению своих рассказов (первое время на квартире Мамлеева в Южинском переулке, а затем и в других московских домах). Распространялись также магнитофонные записи его чтений. Вокруг Мамлеева сгруппировались многие молодые писатели, считавшие его своим учителем («школа» Мамлеева). Мамлеевым написано более ста рассказов, два романа, сборник стихов и философские эссе. В советской печати никогда не публиковался. Летом 1974 года Мамлеев получил разрешение на выезд из СССР и эмигрировал в США.

Мандельштам, Надежда Яковлевна (р. 1899), жена поэта Осипа Мандельштама. В молодости увлекалась живописью и училась в студии художницы Экстер в Киеве. После ареста и смерти мужа преподавала английский язык в провинциальных городах. В 1956 году получила степень кандидата филологических наук. После того как с имени Осипа Мандельштама был снят запрет, она смогла вернуться в Москву, где безуспешно пыталась издать произведения мужа, хранившиеся ею тайно многие годы. В самиздате очень широко распространяются и пользуются огромным успехом две книги воспоминаний Надежды Мандельштам.

Марамзин, Владимир (р. 1934), окончил Ленинградский электротехнический институт, работал инженером на заводе «Светлана» в Ленинграде. Опубликовал ряд книг для детей, писал сценарии для научно-популярных фильмов. В самиздате распространялись несколько сборников рассказов Марамзина и повести «История женитьбы Ивана Петровича», «Человек, который верил в свое особое назначение», «Блондин обеего цвета» и др. 24 июля 1974 года Марамзин был арестован за то, что участвовал (вместе с литератором М. Хейфецом) в составлении подпольного самиздатовского пятитомного собрания сочинений Иосифа Бродского и за то, что переслал свои рукописи за границу для публикации. После того как Марамзин провел около семи месяцев в тюрьме под следствием, он написал покаянное письмо в парижскую газету «Монд» (13 февр. 1975 г.) и 21 февраля был приговорен Ленинградским судом к пяти годам лишения свободы условно. Вскоре после этого он получил разрешение на выезд из Советского Союза.

Марченко, Анатолий Тихонович (р. 1938), сын простого рабочего, после школы работал буровым мастером на стройках в Сибири и Казахстане. В 1958 году после драки в рабочем общежитии, в которой Марченко не участвовал, он был схвачен милицией по ошибке вместе с другими, осужден и отправлен в концлагерь. В 1960 году Марченко бежал из лагеря и пытался перейти ирано-советскую границу, но был задержан, повторно осужден и отправлен в мордовские лагеря на шесть лет. Снова пытался бежать из лагеря, но был задержан и отправлен во Владимирскую тюрьму, где заболел менингитом. Без лечения чудом выжил, но остался глухим. После освобождения поселился в г. Александрове, работал грузчиком и писал свою книгу воспоминаний «Мои показания». После того как книга стала ходить в самиздате, Марченко в июле 1968 года был арестован по обвинению в нарушении паспортного режима (приезжал в Москву к друзьям) и приговорен к одному году лагерей строгого режима. По истечении года Марченко был снова судим «за антисоветскую агитацию среди заключенных» и приговорен еще к двум годам лагерей строгого режима. После освобождения Марченко жил под надзором милиции в Тарусе, а в феврале 1975 года был арестован по обвинению в нарушении правил административного надзора (отлучался из дому, не отмечаясь в милиции), приговорен к четырем годам ссылки и отправлен по этапу в Восточную Сибирь (ст. Чуна, Иркутской области).

Медведев, Жорес Александрович (р. 1925), биолог, автор многих научных работ по генетике, председатель международного общества геронтологов. Получил широкую известность после того, как в самиздате стала распространяться его книга «Биологическая наука и культ личности» (на Западе вышла под названием «Восхождение и падение академика Лысенко»). В самиздате ходили также статьи Медведева «Международное сотрудничество ученых и национальные границы» и «Тайна переписки охраняется законом». В 1970 году Медведев был уволен с работы и помещен в психиатрическую больницу в Калуге, но благодаря энергичным протестам многих видных советских и зарубежных ученых, спустя месяц был освобожден. Свое пребывание в психбольнице Медведев описал в книге «Кто сумасшедший?»; та часть книги, в которой описывается кампания борьбы за освобождение Медведева из больницы, написана его братом Роем Медведевым. В самиздате распространяются также воспоминания Медведева о своих детских годах. В январе 1973 года Жорес Медведев получил разрешение на поездку (на один год) в Англию. Вскоре после приезда в Англию он был лишен советского гражданства.

Найман, Анатолий (р. 1936), по образованию – инженер-химик, окончил Ленинградский технологический институт, работает переводчиком. В советской печати публиковал только стихотворные переводы. Был личным секретарем Анны Ахматовой. В самиздате ходит его сборник стихов «Сентиментальный марш», поэмы «Стихи по частному поводу», «Сентябрьская поэма» и воспоминания об Анне Ахматовой – «Какая есть».

Нарица, Михаил Александрович (р. 1909), учился сначала в художественном техникуме в Ленинграде, затем, с 1935 года, – в Ленинградской Академии художеств. В 1935 году арестован и приговорен к пяти годам лагеря. В 1940 году после освобождения отправлен в рабочий батальон. Через шесть месяцев отпущен по инвалидности. В 1949 году снова арестован и после года тюрьмы отправлен в ссылку в Караганду. В 1957 году после реабилитации возвращается в Ленинград и снова поступает в Академию художеств. Пишет автобиографическую повесть «Неспетая песня» и передает ее на Запад. Одновременно Нарица посылает свою повесть самому Хрущеву с сопроводительным письмом. Нарицу арестовывают, в декабре 1961 года, и отправляют в спецпсихбольницу. Впоследствии Нарица описал свое пребывание в психбольнице в очерке «Преступление и наказание» (1970 г.).

Окуджава, Булат Шалвович (р. 1924), юношей в 1942 году пошел добровольцем в действующую армию, был ранен. После войны в 1950 году окончил Тбилисский университет, работал сельским учителем в Калужской области. Первый сборник стихов – «Лирика» – вышел в 1956 году. Затем Окуджава часто публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Молодая гвардия» и др. В 1959 году вышла вторая книга стихов – «Острова». В сборнике «Тарусские страницы» в 1961 году опубликована повесть Окуджавы «Будь здоров, школяр». Сборник вскоре после выхода был изъят из обращения. Следующий сборник Окуджавы – «Веселый барабанщик» (1964 г.) – уже напечатан не был, а распространялся самиздатом так же, как и сборник «Март великодушный». Окуджава стал одним из популярнейших неофициальных поэтов-певцов. В самиздате ходит также роман Окуджавы «Фотограф Жора». Другой его роман – «Бедный Авросимов» – издан в СССР.

Олицкая, Екатерина Львовна (1898–1974), до революции, будучи студенткой, вступила в партию социалистов-революционеров. В 20-х годах училась в промышленно-экономическом институте в Москве. В 1924 году была арестована за участие в издании подпольной студенческой газеты и отправлена на три года на Соловки. С тех пор до самой смерти Сталина Олицкая почти всё время провела в концлагерях и в ссылке. В конце 60-х годов в самиздате стали распространяться мемуары Олицкой – «Мои воспоминания».

Осипов, Владимир Николаевич (р. 1936), учился на филологическом факультете Московского университета, откуда был исключен в 1959 году за публичный протест против ареста своего однокурсника. В 1960 году редактировал подпольный молодежный журнал «Бумеранг». В 1961 году был арестован по делу подпольного журнала «Феникс» и приговорен к семи годам. После освобождения, лишенный права жить в Москве, поселился в г. Александрове. Свои мытарства при трудоустройстве и при поисках жилья после освобождения он описал в очерке «В поисках крыши», который распространялся самиздатом. В очерке «Площадь Маяковского, статья 70-ая» Осипов описывает возникновение молодежных художественных групп в конце 50-х – начале 60-х годов и московское литературное подполье того времени. В 1969 году Осипов начал редактировать подпольный журнал «Вече», а с осени 1974 года – журнал «Земля». В ноябре 1974 года Осипов был снова арестован и приговорен к восьми годам лагерей.

Павлова, Муза Константиновна (р. 1907), поэт и переводчица. Автор одноактных пьес и сатирических миниатюр, некоторые из которых идут иногда и в советских театрах. Стихи Павловой публиковались в сборниках «День поэзии», а также в подпольных самиздатовских журналах. В самиздате распространяются также пьесы Павловой «Ящики», «Крылья» и др.

Панин, Димитрий Михайлович (р. 1911), учился в техникуме, работал на заводе. В 1936 году окончил машиностроительный институт. В 1940 году арестован и приговорен к пяти годам лагерей. В лагере был осужден еще на десять лет «за подготовку вооруженного восстания». Был в одном лагере с Солженицыным. Панин – прототип одного из героев романа Солженицына «В круге первом» – Сологдина. С 1953 по 1956 год был в ссылке. В 1956 году вернулся в Москву, где стал работать конструктором. В свободное время работал над своими книгами. В 1972 году выехал за границу и здесь опубликовал свою первую книгу «Записки Сологдина».

Пастернак, Борис Леонидович (1890–1960), в юности занимался философией и музыкой, учился в Марбургском университете. Начал писать стихи в 1913 году. Первый сборник стихов – «Близнец в тучах»– вышел в 1914 году. Второй – «Поверх барьеров» – в 1917 году. В 1922 году вышел сборник стихов «Сестра моя жизнь». В 1927 году – поэма «Лейтенант Шмидт». В 1931 году опубликована «Охранная грамота», а в 1932 году – книга «Второе рождение». В 1932 году – «Поэмы» и «Избранные стихи». В 1935 году выступал на Международном конгрессе писателей в Париже. В 40-х – 50-х годах публиковал главным образом переводы. В 1956 году предлагает роман «Доктор Живаго» журналу «Новый мир», но на печатание романа в Советском Союзе налагается запрет. Роман выходит в ноябре 1957 года в Италии в издательстве Фельтринелли. В октябре 1958 года Шведская Королевская академия присуждает Пастернаку Нобелевскую премию. В советской прессе начинается ожесточенная травля Пастернака. 27 октября 1958 года Пастернака исключают из Союза советских писателей. Опасаясь высылки за границу, Пастернак отказывается от Нобелевской премии.

Петров, Сергей Владимирович (р. 1923), переводчик со шведского языка. В самиздате ходят несколько романов Петрова, самый известный – «Календарь».

Петров-Агатов, Александр Александрович (р. 1921), поэт, автор известной песни военных лет «Темная ночь». В 1947 году арестован, провел 20 лет в тюрьмах и лагерях. Освобожден в 1967 году. Опубликовал две подборки стихов в журналах «Простор» (№ 10,1967) и «Нева» (№ 3,1968). Снова арестован в 1968 году и осужден за «антисоветские стихи» на семь лет. Сумел передать из лагеря на свободу свои новые стихи и очерк «Россия, которой не знают», за что был отправлен, в 1970 году, во Владимирскую тюрьму до конца срока.

Пименов, Револьт Иванович (р. 1931), окончил механико-математический факультет Ленинградского университета. В 1949 году помещен в психбольницу за то, что подал заявление о выходе из комсомола. В августе 1957 года Пименов был приговорен к шести годам за «антисоветскую агитацию». Верховный Суд изменил приговор, осудив Пименова на десять лет, но в 1963 году Пименов был условно освобожден с испытательным сроком. В 1963 году защитил кандидатскую диссертацию в Математическом институте Академии наук, а в 1969 году – докторскую. Он автор книги «Пространства кинематического типа» и многих научных статей. В самиздате ходит книга воспоминаний Пименова «Один политический процесс» о суде над ним и его друзьями в 1957 году и очерк «Как я искал английского шпиона Сиднея Рейли». В апреле 1970 года в квартире Пименова в Ленинграде был проведен обыск и изъято более двухсот пятидесяти произведений самиздата. Пименов был арестован и приговорен к пяти годам ссылки.

Платонов, Андрей Платонович (1899–1951), с 14-ти лет работал слесарем железнодорожных мастерских. Во время гражданской войны воевал в Красной армии. В 1921 году опубликовал книгу очерков «Электрификация». В 1922 году вышел сборник стихов Платонова «Голубая глубина». В1924 году окончил Воронежский политехникум и работал до 1927 года инженером-мелиоратором. В 1927 году вышел его сборник рассказов «Епифанские шлюзы», принесший Платонову известность, после чего он стал профессиональным писателем. В 1931 году подвергся резкой критике за очерк «Впрок», после чего его почти совсем перестают печатать. Платонов скитается, голодает, наконец устраивается работать дворником в Литературном институте в Москве. Во время войны, благодаря ходатайству друзей, Платонова посылают работать военным корреспондентом. Он публикует ряд рассказов о войне. В 1946 году рассказ Платонова «Семья Иванова» подвергается партийной критике, и его снова перестают печатать.

Он опять работает дворником. В самиздате ходят повести Платонова «Котлован» и «Ювенильное море», роман «Чевенгур» и много рассказов.

Радыгин, Анатолий Владимирович (р. 1934), окончил ремесленное училище, работал некоторое время электрослесарем в шахтах, затем поступил в Высшее военно-морское училище. Плавал на военных кораблях Балтийского и Черноморского флотов. Работал капитаном рыболовных судов на промысловом флоте на Балтике, на Севере и на Тихом океане. С1955 года начал печатать свои стихи в советских газетах и альманахах. Позже они вышли отдельной книжкой – «Океанская соль». В 1962 году сделал попытку нелегально перейти границу, был схвачен и осужден на десять лет. В 1973 году, после освобождения, получил разрешение на выезд из СССР и эмигрировал. Стихи Радыгина последних лет, в том числе написанные в лагере, распространялись самиздатом.

Рейн, Евгений (р. 1935), по профессии – инженер-механик, работал журналистом, публиковал в советской прессе детские стихи, но основное его поэтическое творчество известно лишь в самиздате.

Ровнер, Аркадий (р. 1940), окончил философский факультет Московского университета, работал в секторе философии Фундаментальной библиотеки общественных наук в Москве. В советской прессе никогда не печатался. Автор многих рассказов, стихов и романа «Обезьяна на дереве». В 1974 году эмигрировал в США.

Свирский, Григорий Цезаревич (р. 1921), учился на филологическом факультете. Во время войны работал военным корреспондентом. До 1965 года регулярно печатался в советской прессе, но после выступления Свирского на съезде писателей с протестом против официального антисемитизма и против цензуры печати Свирского перестали печатать. Свирский выдвинул обвинение в антисемитизме против главного редактора журнала «Дружба народов» Василия Смирнова, дело разбиралось в комиссии партийного контроля Московского горкома партии. В январе 1968 года Свирский был исключен из партии. В 1971 году – исключен из Союза писателей, после того как подал заявление на выезд в Израиль. В 1972 году выехал из СССР. В 1973 году выступил свидетелем обвинения в Париже на суде по делу, возбужденному Международной Лигой по борьбе с антисемитизмом и расизмом против журнала «СССР», издаваемого советским посольством в Париже. Перед отъездом из СССР Свирский написал роман-документ «Заложники», копия которого была тайно переправлена на Запад.

Синявский, Андрей Донатович (р. 1925), окончил филологический факультет Московского университета в 1949 году. В 1952 году защитил кандидатскую диссертацию и получил место научного сотрудника в Институте мировой литературы Академии наук СССР. В советских журналах печатались его литературно-критические статьи. Начиная с 1956 года, публикует свои повести и рассказы за границей под псевдонимом Абрам Терц. Арестован в сентябре 1965 года и в феврале 1966 года судим вместе с писателем Ю. Даниэлем. Суд приговорил Синявского с семи годам лагерей строгого режима за публикацию произведений за границей (за границей были изданы: рассказы «В цирке», «Ты и я», «Квартиранты», «Графоманы», «Гололедица», «Пхенц»; повести «Суд идет» и «Любимов»; статья «Что такое социалистический реализм», а также дневниковые записи «Мысли врасплох»). Из писем, которые Синявский писал жене из лагеря, он после своего освобождения составил книгу «Голос из хора». Освобожден в июне 1971 года, а в августе 1973 года получил визу на выезд во Францию, где в Париже стал читать пользовавшиеся огромным успехом лекции по русской литературе. Здесь же заканчивает начатые еще в России две книги «В тени Гоголя» и «Прогулки с Пушкиным».

Соколов, Александр (Саша Соколов) (р. 1943), окончил в 1971 году факультет журналистики Московского университета. В 1974 году анонимно переслал за границу свой роман «Школа для дураков», который был напечатан в США уже после выезда Соколова на Запад (октябрь 1975 г.) и уже под его настоящим именем. Соколову удалось выехать в Австрию после того, как он и его жена, австрийская девушка, выдержали настоящую битву с советскими властями, стремившимися помешать этому браку и запретить Соколову выехать из СССР.

Солженицын, Александр Исаевич (р. 1918), учился на математическом отделении университета в Ростове-на-Дону. Одновременно учился на заочном отделении Московского института истории – философии – литературы. Во время войны окончил артиллерийское училище и в ноябре 1942 года был отправлен на фронт командиром разведывательной артиллерийской батареи. В феврале 1945 года был арестован за критические высказывания о Сталине в письмах к школьному другу. В июле 1945 года приговорен к восьми годам лагерей. В лагере развилась раковая опухоль, был оперирован, но недолечен. После окончания лагерного срока был отправлен на вечную ссылку в Казахстан. Здесь у Солженицына быстро развился рак, и в конце 1953 года он был на грани смерти, но в течение года (1954 г.) был исцелен в раковой клинике в Ташкенте. После реабилитации работал школьным учителем сначала во Владимирской области, а затем в Рязани. В 1962 году была опубликована в «Новом мире» его повесть «Один день Ивана Денисовича», а затем несколько рассказов. Но сразу же после этого на публикацию произведений Солженицына был наложен запрет, и они стали очень широко распространяться в самиздате – сначала роман «Раковый корпус», затем романы «В круге первом» и «Август Четырнадцатого» и, наконец, «Архипелаг ГУЛаг». В советской печати он подвергался систематической травле и в ноябре 1969 года был исключен из Союза советских писателей. В1970 году Солженицыну присуждена Нобелевская премия по литературе. С конца 60-х годов распространяются самиздатом и оказывают большое влияние на общество также публицистические статьи и обращения Солженицына, такие, как «Письмо IV съезду писателей СССР», «Письмо членам Союза писателей», «Письмо Патриарху», «Так мы живем», «Жить не по лжи», «Мир и насилие», «Письмо вождям Советского Союза» и др. В феврале 1974 года Солженицын был арестован, доставлен в Лефортовскую тюрьму, а затем насильно выслан за границу.

Стругацкие, Аркадий (р. 1925), переводчик-референт с японского языка, и Борис (р. 1933), астроном, дебютировали в 1959 году повестью «Страна багровых туч». Затем постоянно публиковали в советской печати свои повести и рассказы («Путь на Амальтею», «Далекая радуга», «Возвращение», «Понедельник начинается в субботу», «Хищные вещи века», «Второе нашествие марсиан», «Эллинский секрет»). Повести «Улитка на склоне» и «Сказка о тройке», после того как они были опубликованы в 1968 году (журнал «Байкал» и альманах «Ангара»), были изъяты из обращения. Роман «Гадкие лебеди» был запрещен в СССР и стал распространяться самиздатом.

Тарсис, Валерий Яковлевич (р. 1906), окончил историко-филологический факультет университета в Ростове-на-Дону в 1929 году, работал редактором в издательстве «Художественная литература». Работал переводчиком, печатал рассказы. Во время войны был военным корреспондентом. В 1960 году передал рукописи своих неопубликованных произведений за границу. После опубликования за границей его повестей «Сказание о синей мухе» и «Красное и черное», Тарсис в 1962 году был арестован и заключен в психиатрическую больницу. Освобожден в феврале 1963 года. Свое пребывание в психбольнице описал в автобиографической повести «Палата № 7». В феврале 1966 года Тарсису разрешают выехать за границу и лишают его советского гражданства.

Халиф, Лев Яковлевич (р. 1930), пытался поступить в Литературный институт, но не был принят. Работал репортером, рыбаком, землекопом, путевым рабочим, много ездил по стране, часто менял занятия и место жительства. Начал печатать стихи в 1950 году. Первая книга стихов вышла в 1964 году, вторая – в 1971. Два романа Халифа «Молчаливый пилот» и «Цэ-Дэ-эЛ»» распространяются самиздатом. В октябре 1974 года Халифа задержала на улице милиция, обыскала его и отобрала рукопись романа «Цэ-Дэ-эЛ», вскоре после чего Халиф был исключен из Союза писателей.

Худяков, Генрих (р. 1930), окончил филологический факультет Ленинградского университета. Печатает переводы английских поэтов, его собственные стихи распространяются самиздатом.

Чуковская, Лидия Корнеевна (р. 1907), свыше тридцати лет проработала редактором художественной литературы. Известна ее книга «В лаборатории редактора», вышедшая в 1963 году. В советской печати опубликованы также ее книги «Декабристы, исследователи Сибири», «Борис Житков», «“Былое и думы” Герцена» и многие другие литературоведческие исследования В самиздате ходят две повести Чуковской – «Софья Петровна» («Опустелый дом») и «Спуск под воду», а также публицистические произведения – «Не казнь, но мысль, но слово», «Письмо Михаилу Шолохову», «Гнев народа». В январе 1974 года Чуковскую исключили из Союза писателей.

Шавров, Вадим Михайлович (р. 1924), учился в военно-морском училище, в 1941 году добровольцем пошел на фронт, был ранен. Награжден многими орденами и медалями. После войны учился в Московском институте международных отношений. В 1948 году был арестован и осужден на десять лет. Освобожден в 1954 году и реабилитирован. В 1955 году поступил в Одесскую духовную семинарию. В самиздате ходят мемуары Шаврова «Весенние мысли и воспоминания» и написанные им совместно с А. Левитиным-Красновым «Очерки по истории русской церковной смуты».

Шаламов, Варлам (р. 1907), поэт и прозаик. Впервые был арестован в 1929 году, приговорен к пяти годам и отправлен на Соловки. В 1937 году его снова арестовывают как «повторника», осуждают на пять лет и отправляют на Колыму. В 1942 году продлевают срок заключения «до окончания войны». В 1943 году за утверждение, что Бунин – классик русской литературы, осужден еще на десять лет. В 1956 году реабилитирован, возвращается в Москву. В 1957 году публикует свои стихи. В 1961 году и в 1964 году выходят сборники его стихов. В самиздате с начала 60-х годов широко распространяются и пользуются большой популярностью «Колымские рассказы» Шаламова.

Якир, Петр Ионович (р. 1923), после расстрела отца, командарма Ионы Якира, в 1937 году, 14-летнего Петра Якира арестовали как сына врага народа. Он провел 17 лет в тюрьмах и лагерях. После освобождения и реабилитации учился в Историко-архивном институте в Москве, затем работал в Институте истории Академии наук СССР. Свое пребывание в лагерях Якир описал в книге воспоминаний, лишь первая часть которой – «Детство в тюрьме» – сохранилась, а вторая была конфискована КГБ во время обыска на его квартире. Якир был одним из самых активных участников «Демократического движения по защите прав человека в СССР» и членом Инициативной группы по защите прав человека в СССР. В июне 1972 года Якир был арестован и после 14-месячного следствия в Лефортовской тюрьме выступил на суде с покаянными заявлениями. Приговорен к 16-ти месяцам тюрьмы и трем годам ссылки. В октябре 1974 года был амнистирован и смог вернуться в Москву.

Ямпольский, Борис Самойлович (1912–1972), известный писатель, автор повестей «Ярмарка», «Мальчик с Голубиной улицы», «Три весны» и др. После его смерти друзья писателя сделали достоянием самиздата некоторые его неопубликованные рукописи, в частности, интереснейшие мемуары.

Приложение

Петр Вайль[305]

Заметки с венецианского биеннале – «Культура диссидентов»[306]

Но я отвечу, не робея:

«Даме нельзя без чичисбея, —

Ходят по Венеции фашисты,

К дамам они пристают…»

На редкость дурацкая песня. Но вот пока ехал из Рима в Венецию, да и в самой Венеции всё она крутилась – со своими бессмысленными словами и незатейливой мелодией. И ведь об этом городе написано столько, что хватит на небольшую библиотеку. А что до стихов – то одного Блока, наверное, вполне достаточно. А тут – фашисты почему-то пристают к дамам, и слово такое безобразное: чичисбей[307].

Дело было в Александре Галиче. Организаторы Венецианского биеннале, посвященного культуре диссидентов (15 ноября – 15 декабря 1977 года), выпустили книжку – песни бардов: Галича, немца Вольфа Бирмана и чеха Карела Крыла[308]. И галичевский раздел почему-то открывала эта песня про Венецию. Галич к песне никакого отношения не имел и должен был всем объяснять это – вышла путаница. Но тем не менее – пел ее. Пел и объяснял, что слышал такую в ранней юности и запомнил даже. Запомнил, в основном, потому, что впервые получил представление, кто же такие фашисты – это те, кто пристают к женщинам. А поскольку он знал, что коммунисты против фашистов, то вполне логично заключил, что коммунисты – это как раз те, кто к женщинам не пристают.

Всё это он говорил в последний день Сахаровских слушаний в Риме, после их закрытия – на своем концерте в русской библиотеке им. Гоголя[309]. (Кому тогда могло прийти в голову, что это его предпоследний концерт?) Он был страшно доволен: в библиотеке нас было человек тридцать, весьма камерно. И главное – не надо переводить песни, делать длинные, изматывающие интервалы, нужные для перевода. Все, кто был, русский, слава богу, знали.

В Венеции же народу было полно, зал Атенео Венето – битком. Сидели на полу, в проходах. Популярность Галича поразительна, и концерт этот – последний в его жизни концерт – проходил триумфально. Сейчас мне уже кажется, что и пел он как-то по-особенному, не как всегда. Хотя, конечно, это не так. Он чувствовал себя очень плохо. В тот день мы случайно встретились у моста Академии, гуляли по улицам и он говорил, что совсем расклеился, замучила простуда, что надо ехать домой, в Париж, отлеживаться. Это было 3 декабря. 15-го его не стало.

Сейчас я просматриваю свои записи, сделанные во время биеннале, и нахожу странную вещь. В Са’ Giustinian проходила пресс-конференция Галича. Народу набралось изрядно, вопросов была масса. И первый: как ему пишется за границей, не отрезана ли для него Россия? Галич сказал, что прежде высылка писателя из России могла быть равна его смерти. Теперь – не так. Он, да и другие (Галич так и сказал: мы), не считают себя умершими для своего народа. Сегодня мир довольно мал: в нем сейчас удивительная степень взаимопроникновения, информация проходит, как бы ее не задерживали. Прежде всего, есть радио. И тут он заговорил о радио, о том, что обожает всякую электронную технику, что это увлечение просто переходит в психоз, что нет большего удовольствия для него, чем возня с магнитофоном, проигрывателем, приемником.

Черт знает что: знал он, что ли? Будто тогда, за 12 дней, с поразительной точностью предсказал, как и какая настигнет его смерть. Но вот что совершенно точно – умершим для своего народа Галич не будет никогда.

Галич рассказал, как летом 1977 года выступал в Пистойе. В день его приезда организатору концерта разворотили разрывными пулями оба бедра. Это были коммунисты из так называемой Лиги активного действия. А организатор был – рабочий.

Вообще политическая активность Галича удивительна. 5 декабря он пришел на посвященное защите прав человека небольшое заседание, оно даже не было объявлено в программе биеннале. Пришел уже совершенно больной, обиделся, что не пригласили (а там из Советского Союза были только двое), сказал, что хочет выступить. Говорил, как всегда, горячо.

Он был из тех, кто «высовывается». Это его слово. В первый раз Галич был в Италии в мае 77-го. Его пригласили во Флоренцию на конгресс «О свободе творчества». А когда приехал, то организаторы попросили во время конгресса не петь – чтобы не было неприятностей и конфликтов. Галич выступил на этом конгрессе и сказал, что он впервые в Италии, что итальянского не знает, но уже выучил несколько слов, пока ехал в поезде. Эти слова: «Опасно высовываться!» Он сказал, что он не министр и не политический деятель, что ему нельзя не высовываться. Даже, если это опасно.

У Галича есть песня, после которой ему запретили выступать в СССР. Песня – про вторжение войск в Чехословакию, про самосожжение Палаха, а точнее – про тех, кто отворачивается, затыкает уши, кому не ест глаза дым палаховского костра и спокойно спится под грохот советских танков. Песня называется «Я умываю руки». Это упражнение по грамматике: я умываю руки, ты умываешь руки, мы умываем руки… Галич эту пилатовскую формулу не признавал.

Пел он, конечно, в частных квартирах, в которые набивалось иногда по сотне человек, и большинство – с магнитофонами. И все, кто жил в конце 60-х – начале 70-х в России знают, что такое были песни Галича для нас.

Сам он говорит, что именно с тех пор, как запретили выступать, началась его счастливая жизнь. Ничего не боялся и говорил то, что думал.

И пою, что хочу, и кричу,

что хочу,

И хожу в благодати, как

нищий в обновке.

Пусть движенья мои в этом

платье неловки —

Я себе его сам выбирал

по плечу!

Здесь, на Западе, трудно представить, что такое состояние можно назвать счастьем. Всего-то – говорить, что думаешь. Да, только и всего.

В Восточной Европе для многих лучший подарок из-за границы – дощечка, на которой всё написанное тут же, при желании, исчезает. Это похоже на идиотскую пантомиму: нормальные, не глухонемые люди переписываются, сидя в сантиметрах друг от друга. А говорить нельзя – квартира прослушивается. Не все квартиры, разумеется, но тех, кто высовывается и не умывает руки, – все.

Галич рассказывал, что ему ко дню рождения такую дощечку подарил Андрей Дмитриевич Сахаров, что это был королевский подарок.

Дощечки эти буквально символ такой вот двойной жизни. И даже те, кто не боится за себя, боятся подвести другого и пишут, и стирают, пишут и стирают. Запад не знает о дощечках. Запад знает достаточно из книг – прежде всего, книг Солженицына – об ужасах лагерей, тюрем, арестов. Но вот как представить – что такое обыкновенная советская жизнь?

Об этом непонимании говорили и на биеннале. Оказывается, что диалог диссидентов с Западом нужно прояснять с самых азов. Ну, скажем, с самого слова «диссидент». Мы используем слова, понимая их по-разному. Об этом говорил Ефим Григорьевич Эткинд. И в самом деле: в СССР диссидентством, инакомыслием считается уже чисто эстетическое расхождение с установленной нормой. Длинные волосы, широкие брюки (а раньше – узкие брюки, а позже – женские брюки), верлибр вместо рифмованного стиха и т. д.

Бывшие кумиры блекнут: Евтушенко пропадает с утра до ночи на КамАЗе, Рождественский ведет на телевидении почему-то передачу «Документальный экран». Но лучшие-то

– ушли к полной правде. Галич, популярный советский драматург и сценарист; Некрасов, чья книга «В окопах Сталинграда» есть у каждого фронтовика; опубликовавшийся – хоть и не слишком – Войнович. Другие. Их меньше, чем тех, кто свернул к светлому будущему и спецраспределителям. Но они – лучшие.

Да и плюс ко всему надо же решиться – так, как Солженицын, Войнович, Владимов. Это не для всех. (Бродский, когда на биеннале шел об этом всем – полуправде и полной правде – разговор, меланхолически заметил: «На всех стихиях человек – тиран, предатель или узник…». Ну да, на всех стихиях).

Виктор Некрасов назвал новый вид литературы – тех, кто решился – литературой пощечин. Лидия Чуковская – открытыми письмами – пощечина. Владимир Войнович – «Иванькиадой» – пощечина. Георгий Владимов – выходом из Союза писателей – пощечина. Гелий Снегирев – отказом от советского гражданства – пощечина.

Вообще, выступление Некрасова в Венеции было самым коротким и живым на литературном семинаре. Итальянские студенты-слависты, собравшиеся в зале, смотрели во все глаза. А Некрасов – обаятельный, неотразимый – читал вслух газету «Правда». Он просил присутствующих читать ее ежедневно и помнить, что огромная страна на Востоке получает этот набор каждый день и в гигантском количестве. Он зачитывал фантастические фразы, вроде: «Свобода творчества наших художников состоит не в том, что они могут творить свободнее, чем их коллеги на Западе…», и умолял объяснить ему, что это может означать.

Ему, Некрасову, было нелегко уезжать. Как нелегко было многим из тех, кто сидел теперь в Ala Napoleonica в великолепной Венеции: бывшему ссыльному Иосифу Бродскому, бывшему лагернику Андрею Синявскому, бывшему пациенту психушки Юрию Мальцеву.

Но они привезли с собой литературу. Русская литература живет и там, и тут. И современная литература Зарубежья, и придавленная самиздатская, литература пощечин, и подцензурные эзоповы писания.

Всё это невероятное сплетение героизма, взлетов, падений, компромиссов, трагедий, успехов именуется вполне академично – современная русская литература…

Евгений Вагин[310]

Многообразие самиздата[311]

Публикуется впервые

Весной прошлого года в рамках «Туринского Биеннале» была устроена замечательная выставка: «Культурное диссидентство в СССР. Литературные документы и Самиздат»[312].

В залах палаццо Мадама, где она была размещена, постоянно толпилась масса народа. Выставка чрезвычайно заинтересовала отзывчивую итальянскую публику, но и для нас – участников Самиздата, плативших за это годами тюрем и лагерей – она была поводом для пробуждения многих воспоминаний. Нескоро еще у нас на родине будут возможны подобные открытые выставки материалов, отражающих подлинную[313] духовную историю России последних 15–20 лет. Для нас это не просто музейные экспонаты: книги, рукописи, до кументы, подобные представленным на выставке, во многих экземплярах размноженные на пишущей машинке или фотографическим способом, широко циркулируют по всей стране. Это и есть лицо «другой» культуры – в ее становлении, динамике, постоянно приносящей новые имена, делающей новые открытия. Не будем забывать, как заметил кто-то, что культура Самиздата в России уже дала двух Нобелевских лауреатов: Солженицына и Сахарова.

Нет надобности итальянскому читателю объяснять, что значит само слово «Самиздат»: оно давно вошло во все западные языки и успешно может конкурировать со словом «спутник», пущенным в оборот советской пропагандой. Этому необычному культурному феномену посвящены десятки специальных монографий и сотни научных статей; существуют особые издания на разных языках, которые знакомят западную общественность с текстами и материалами Самиздата (в Италии с большим успехом этим занимается журнал «Россия Кристиана» и издательство «Матрёнин двор» в Милане[314]).

Первыми ласточками Самиздата была вполне невинные перепечатки на пишущей машинке для узкого круга любителей поэзии стихов запрещенных или малодоступных в СССР поэтов: Н. Гумилева, М. Цветаевой, О. Мандельштама. Затем появились первые робкие попытки самостоятельного творчества, без оглядки на цензуру: сборники стихов и прозы – «Синтаксис» А. Гинзбурга, «Бумеранг» В. Осипова, «Феникс» Ю. Галанскова. Эта традиция литературных сборников и журналов успешно продолжается до настоящего времени, причем географический диапазон их чрезвычайно расширился, захватив также и провинцию.

Попытки критического осмысления литературы и культуры прошлого представляли как бы следующий важный этап в становлении «другой» культуры. Часто статьи такого типа были работами, написанными для советских научных и литературных журналов, но отклоненными их редакторами по идеологическим мотивам. Они распространялись главным образом среди коллег – в университетах и академических учреждениях. Теперь, когда некоторые их таких авторов эмигрировали из СССР, они печатают эти свои старые работы, как свидетельства их былого «диссидентства».

В силу суровых цензурных требований многие официально признанные писатели имели и имеют по два варианта одного и того же произведения: один, прошедший цензуру и напечатанный, другой – полный текст – распространяется в Самиздате или до времени хранится в письменном столе автора. Так было со многими произведениями В. Максимова, В. Некрасова. Поучительно сравнить, например, два варианта книги А. Кузнецова «Бабий Яр»: в комсомольском журнале «Юность» и опубликованный за границей, после сенсационного побега его автора, живущего ныне в Лондоне.

Некоторые вещи пишутся авторами без всякой надежды увидеть их напечатанными на родине. Всё чаще в последнее время такие произведения печатаются за границей: книги Л. Чуковской, В. Шаламова, В. Войновича.

Песни А. Галича, известные по всей стране, никогда не были допущены к «легальному» исполнению или публикации – они являются талантливым выражением «другой» культуры.

Наконец, есть настоящие, талантливые поэты и писатели, которые никогда не напечатали в Советском Союзе ни одной строчки. Одни – по принципиальным соображениям, как например поэт-самородок Валентин Соколов[315], всю жизнь почти проведший в лагерях, там писавший свои стихи, подписываясь псевдонимом: Валентин 3/К (сокращенное «заключенный»). Произведения других не могут быть напечатаны по многим мотивам: например, сатирическая повесть В. Ерофеева [ «Москва-Петушки»], вышедшая недавно в итальянском переводе под названием “Mosca sulla vodka[316]”.

Но Самиздат далеко не ограничивается только художественной литературой. Некоторые склонны видеть в нем, прежде всего явление политического порядка, выражение идеологической оппозиции (заметим в скобках, что такого мнения придерживается и КГБ). Как уже говорилось, первыми симптомами такого «политического» самиздата были многочисленные Открытые письма, обращения, протесты. Авторы их, как правило, придерживались марксистской ориентации и стремились к «чистым» коммунистическим идеалам.

Крайне любопытным документом той эпохи является «Политический дневник», существовавший с октября 1964 года (смещение Хрущева) до мая 1971 г. Академик Сахаров так охарактеризовал его: «Таинственное издание, как предполагают, нечто вроде “самиздата” для высших чиновников». «Издателями» этого объемистого журнала были братья Медведевы. После того как Жорес Медведев был лишен советского гражданства и остался за границей, его брат Рой начал издавать другой журнал: «XX вех», в котором по-прежнему придерживается «линии», всё более отделяющей его от остальных диссидентов.

Самым ярким выражением политического, или, точнее, общественного Самиздата стал журнал «Хроника текущих событий», основанный в 1968 году. «10 лет существования “Хроники текущих событий”, – писала в прошлом году Е. Боннер вместе с другими членами Хельсинской группы, – это десять лет борьбы за гласность с нетерпимостью и несправедливостью нашего общества, борьбы за его открытость, демократизацию и общую гуманизацию. Все эти годы и по сей день публикации “Хроники” являются наиболее объективным, полным и точным отражением фактов нарушений прав человека в СССР».

Основателем «Хроники текущих событий» была названа, после того как она покинула Советский Союз, поэтесса Наталья Горбаневская. В нем принимали активное участие С. Ковалев (сейчас находится в лагере), Т. Ходорович (в эмиграции), Г. Суперфин (в лагере). «Хроника» продолжает выходить до настоящего времени.

С 1969 года по 1972 издавал в Москве самиздатский журнал «Общественные проблемы» В. Чалидзе, один из участников Комитета прав человека. Своеобразным продолжением этого издания явились сборники А. Твердохлебова «Международная амнистия» (1972–1973). Защите прав человека, кроме того, был посвящен целый ряд отдельных публикаций разных авторов.

В известном смысле все без исключения самиздатские публикации, по самой своей сути, имеют правозащитный характер – что и позволяет говорить о тесной связи, существующей между Движением за права человека в СССР и Самиздатом. Вот какое определение дают эксперты известного Фонда им. Герцена[317]: «Под материалом Самиздата понимается любой текст, свободный от государственной цензуры. Им может быть роман, эссе или научное исследование; им может быть неопубликованный закон или официальный документ, постановление или приговор суда; им может быть открытое письмо, публичное заявление или обращение, им может быть текст интервью, протокол собрания или обыска, или текст последнего слова».

Естественно, что публикации такого рода материалов имеют целью привлечь внимание к фактам нарушения прав, способствовать созданию атмосферы законности и духовной свободы. Ибо Самиздат, как и всё оппозиционное движение, служит выражением духовного пробуждения, и в этом его глубочайший смысл. Особенно показателен в этом плане Самиздат религиозный, о котором мы будем говорить в следующей статье[318].

В этой статье речь идет преимущественно о русскоязычном Самиздате, и мы не имеем возможности даже просто перечислить многочисленные самиздатские публикации на украинском, литовском, армянском, грузинском и других языках. Отношения между русскими диссидентами и оппозиционерами из национальных республик имеют свои проблемы, хотя общая стратегия в совместной борьбе за права человека принимается всеми участниками Демократического движения. В документах и текстах националистических движений (особенно украинского) постоянный упор делается на насильственную «русификацию» национальных культур. К сожалению, только немногие понимают достаточно ясно, что главная опасность состоит прежде всего в насильственной советизации, которой в равной степени подвергается и русский народ, и народы стран Восточной Европы.

Специально следует упомянуть о движении евреев за право свободно эмигрировать в Израиль, которое достигло наибольших успехов за последние годы и которое имеет свой богатый Самиздат. Одним из наиболее интересных изданий этого движения является журнал «Евреи в СССР».

Добиваются возможности вернуться на родину также немцы Советского Союза – в 1974 году они выпустили самиздатский сборник «Ре Патриа», посвященный своим национальным и культурным проблемам, а также правовому аспекту их положения.

Упомянутые публикации «общественного» Самиздата имеют, всё же, преимущественно местное значение, хотя и позволяют точнее ориентироваться в советских проблемах. Но за истекшие годы в Самиздате появилось, по крайней мере, несколько книг, которые стали бестселлерами на мировом книжном рынке и которые лучше всего свидетельствуют о важной роли «другой» культуры в СССР.

Уже говорилось о А. Сахарове – авторе «Меморандума» 1968 года и книги «О стране и мире», появившейся в Самиздате в 1975 году. О А. Солженицыне речь пойдет дальше. Назовем имена Евгении Гинзбург, Анатолия Марченко, Андрея Амальрика и Александра Зиновьева – других известных представителей литературы Самиздата.

Книга воспоминаний Е. Гинзбург «Крутой маршрут» была, в сущности, первым документальным повествованием о сталинских лагерях, получившим широкую известность во всем мире. Эта книга не была напечатана на родине автора, хотя мне и приходилось читать письмо Твардовского к Е. Гинзбург, в котором он высоко отзывался о литературных достоинствах ее мемуаров и обещал сделать всё возможное, чтобы напечатать их в «Новом мире». Это не удалось, но можно смело сказать, что – наряду с неопубликованным романом В. Гроссмана «Всё течет…» – «Крутой маршрут» является одной из самых распространенных книг в Самиздате, начиная с конца 60-х годов. При аресте нашей группы машинописный экземпляр книги Е. Гинзбург был изъят и приобщен к делу в качестве «вещественного доказательства» наших преступлений.

«Мои показания» русского рабочего Анатолия Марченко (по-итальянски вышли под названием “La mia testimonianza[319]”) до сих пор остаются самим подробным описанием лагерей хрущевской и брежневской эпохи.

Я прибыл в мордовский лагерь № 11 уже после того, как оттуда освободился Марченко, но застал еще многих из тех, кого он описал в своей книге. И я могу подтвердить, что его описание лагерной жизни безусловно правдивое и точное. Автор поплатился за эту книгу новым заключением, но это его не остановило: вместе со своей женой Ларисой Богораз он по-прежнему находится в первых рядах участников движения за права человека.

В конце 1969 года в Самиздате начала распространяться вызывающая работа московского историка А. Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». С самого начала она вызвала оживленные дискуссии среди диссидентов: одни были возмущены ее антирусской направленностью, другие оспаривали классификацию инакомыслия, предложенную Амальриком. Во всяком случае, это была одна из первых попыток анализа различных направлений среди советских диссидентов. В своей брошюре Амальрик различал идеологии «подлинную марксистско-ленинскую», «христианскую» и «либеральную» – противостоящие официальному партийному мировоззрению. Сам он принадлежал скорее к последнему направлению (которое ориентируется на модели западной демократии), хотя с его точки зрения Демократическое движение представляет эклектическое сочетание трех названных моментов.

Что касается футурологических предсказаний А. Амальрика, отразившихся в названии книги, сейчас он склонен думать, что Советский Союз «просуществует», по крайней мере, на десять лет больше – до 1994 года. Он говорил об этом публично два года назад на конференциях в Скандинавии, где мы выступали вместе с ним, хотя и с разных точек зрения.

И, наконец А. Зиновьев – последняя по времени яркая звезда на горизонте Самиздата, недавно высланный на Запад. Выходец из простой крестьянской семьи, участник Второй мировой воины, доктор философских наук и автор специальных работ по логике и методологии науки, профессор Московского университета. В 1976 году одновременно по-русски и по-французски вышла в Швейцарии под его именем книга «Зияющие высоты», оригинальная как по своей форме, так и по содержанию.

Редкий человек может похвастаться, что прочел ее целиком, но каждая страница этого остро сатирического повествования переносит читателя в атмосферу московского интеллектуального «полусвета». Беспощадным пером автор под прозрачными псевдонимами изображает протагонистов – советских «деятелей науки и культуры» последних лет. Автор не только был изгнан после появления «Зияющих высот» из университета и из коммунистической партии, но и заслужил дружную ненависть своих бывших коллег, которых он описал со всеми их слабостями и подлостями. Критики уже сравнивали Зиновьева со Свифтом, и вторая его книга – «Светлое будущее», кажется, подтверждает эту репутацию.

Единственное, что бросается в глаза при чтении книг этого писателя, который не хочет, чтобы его называли «диссидентом», и что он достаточно сильно выразил уже в первых своих интервью в Европе – пессимизм в отношении перспектив свободомыслия в России. Несмотря на то, что отдельные фрагменты его второй книги отражают процессы духовного пробуждения среди молодежи – самое характерное явление последних лет.

Евгений Вагин

[Рим, 1979[320]]

Вольный филолог

Послесловие редактора

Юрий Владимирович Мальцев (1932–2017) учился на филфаке ЛГУ им. Жданова – он ставил, негодуя, восклицательный знак после этого имени – вместе с моей мамой. Она закончила университет в том же 1955-м году, как и он, но по другой специальности – русская литература, в то время как Юрий был на итальянском отделении. Но когда я стал расспрашивать ее о Мальцеве, выяснилось, что, увы, такого однокурсника она не помнит. Конечно, они встречались на общих лекциях, но всего у них на курсе обучалось более трехсот человек, при этом студенты иностранных отделений обычно сидели отстраненно, небольшими кучками, где-то на «Камчатке».

Она, конечно, подтвердила его рассказы о царившей тогда казенщине в ЛГУ им. Жданова (!) и о «академических» расправах – руководителя ее дипломной работы, ныне знаменитого В. Я. Проппа, подвергли остракизму, отстранив от преподавания.

Мне же, нынешнему италийскому жителю, занимающемуся русской эмиграцией, конечно, встретиться с ним было суждено. Я хорошо знал его публикации и, составляя двадцать лет тому назад сборник для московского Дома Русского Зарубежья им. Солженицына[321], обратился к нему с предложением написать мемуарный очерк о советских диссидентах в Италии.

Их было мало, всего двое: он и Евгений Александрович Вагин. Причины такого «малолюдства» Мальцев объяснил в статье, написанной тогда по моей просьбе.

Юрий Владимирович Мальцев в своем доме в Бербенно (провинция Бергамо), 2008 г.

Фото Владимира Тарасенко

В сборник она, по разным причинам, не вошла и мне было неудобно перед автором.

Я все-таки искал возможность опубликовать тот его очерк, и при первой оказии это сделал – в академическом электронном журнале «Энтимема», в особой секции, посвященной Самиздату[322]. Однако, по разным причинам, начальный текст пришлось сократить, и вот только теперь, спустя двадцать лет, я выполняю свой долг перед автором.

Идея же собрать всю «вольную филологию» Мальцева под одной обложкой созрела после моей работы в его фонде, попавшем в Восточно-Европейский институт Бременского университета: тут обнаружились его документы, несколько неизданных статей на русском, его «резюме» (curriculum vitae) и проч.[323] Идея окрепла, когда выяснилось, что его магистральная работа, «Вольная русская литература», вышедшая на Западе в 1976 г. и не утратившая актуальности и поныне, осталась неизданной на родине автора и вообще малоизвестной.

Юрий Владимирович Мальцев родился 19 июля 1932 г. в Ростове-на-Дону, в семье Владимира Алексеевича Мальцева и его супруги Анны Алексеевны, урожденной Щербаковой. Ростовчанин рос пламенным италофилом – преимущественно из-за итальянской музыки и, узнав, что на филфаке ЛГУ открылось итальянское отделение, поспешил в северную столицу. Отучившись и предоставив дипломную работу «Итальянский язык как язык международной музыкальной терминологии», он вступил на стезю итальянистики – прежде всего как литературный переводчик.

По-прежнему живя в Ленинграде, благодаря своим талантам и преданности теме, он быстро установил связи с изданиями и издательствами, преимущественно московскими. Мальцев переводил тексты, писал рецензии, консультировал редакции – для таких журналов, как «Огонек», «Дружба народов», «Знамя», «Искусство кино», «Театр», и для таких издательств, как «Прогресс», «Иностранная литература», «Искусство». Среди переведенных им тогда авторов – Альберто Моравиа, Эдуардо Де Филиппо, Луиджи Скварцина, Карло Монтелла, Чезаре Дзаваттини.

По сути своей профессиональной работы – перевод итальянской литературы – он сразу же столкнулся как со свободным творчеством его современников-итальянцев, так и с тяжелой цензурой и лживостью советского официоза. Позднее Мальцев признавался, что стал инакомыслящим с первых сознательных лет – с детства он органически не мог принимать «ложь взрослых», а с годами это неприятие лишь усилилось.

В начале 60-х гг. молодой специалист пытается поехать в командировку в Италию, но ему отказывают. Происходят первые столкновения с властями: в декабре 1964 г. он пишет вызывающее письмо, с требованием выпустить его из СССР. Позднее он его не раз повторяет, но все эти послания остаются без ответа…

В 1967 г. Мальцев окончательно покидает невские берега и селится в подмосковном поселке Бирюлёво, в избе у своей бабушки. Ускоряется его сближение со столичными интеллектуальными кругами и с научными учреждениями.

Питательную почву для своих интересов он находит в Институте мировой литературы АН СССР. Именно тогда у него укоренилась любовь к российской словесности, сочетаемая с фундаментальными знаниями, что прекрасно выразилось как в его первой книге «Вольная русская литература», так и в его второй (и последней) книге – «Иван Бунин», а также в серии позднейших статей для итальянских академических изданий – о Б. Пастернаке, Л. Толстом и проч.

Уже с конца 50-х гг. его приглашают как переводчика на встречи с гостями из Италии, и у него завязываются связи с итальянскими интеллектуалами, посещавшими СССР, – в первую очередь, с миланским театральным деятелем Паоло Грасси, который затем регулярно присылал в Москву диски, книги, журналы.

Вместе с тем у Мальцева всё отчетливее формировалась его идейная и, следовательно, политическая позиция. Всё яснее ему становилась лицемерная ложь государства, его удушающая несвобода. Коммунистические идеи, прекрасные на бумаге, проводились в жизнь через тупую диктатуру, полицейскими методами. Любые проявления вольного слова искоренялись и подавлялись. На родине царила идеократия — так он стал определять эту систему правления.

В итоге филолог уходит в диссидентство, посещая сходки инакомыслящих москвичей, в первую очередь, у Павла Литвинова. Начинается протестная деятельность. В феврале 1968 г., вместе с единомышленниками, он подписал обращение в защиту А. Гинзбурга и Ю. Галанскова, одновременно обратившись к Генеральному секретарю ООН с просьбой помочь ему эмигрировать из Советского Союза. В декабре того же года он подписал обращение к народным депутатам СССР и РСФСР с протестом против осуждения участников «демонстрации семерых» (осудивших оккупацию Чехословакии) на Красной площади; в апреле 1969 г. новое письмо – против ареста И. Яхимовича.

Через него на Запад, с помощью знакомых итальянцев, уходят самиздатовские рукописи, многие из которых он потом – по памяти! – анализирует в своей монографии.

Тогда же Юрий Владимирович становится членом-основателем Инициативной группы по защите прав человека в СССР: в этом качестве он подписал первое письмо группы – в ООН (20 мая 1969 г.), и другие документы.

Незадолго до этих событий в его профессиональной карьере свершилось значительное событие: его принимают на должность преподавателя итальянского на истфаке МГУ, с дальнейшими радужными перспективами. Но он рискует своим положением ради правозащитной деятельности и, в самом деле, из университета весной 1969 г. его увольняют.

Важное для его идейного становления лето 1969 г. он провел на Рязанщине с известным диссидентом – Андреем Амальриком, когда тот писал ставшее знаменитым эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?».

Вернувшись осенью в Москву и отдавая себе отчет, что безработный диссидент – легкая мишень для возможных репрессий (как «тунеядец»), он устроился на почту разносчиком телеграмм.

Но подобное укрытие – тоже не надежно: его вызывают в Военкомат и оттуда отправляют в психиатрическую больницу, где Мальцев провел месяц, описанный в воспоминаниях «Репортаж из сумасшедшего дома» (включенный в наш том).

Такой относительно краткий срок в психушке был определен международным резонансом: его знакомый журналист из “Corriere della Sera” Пьетро Сормани сразу же, 21 октября 1969 г. печатно дал тревожную новость. Спустя десять дней 31 октября, он ее повторил, дав другие примеры карательной психиатрии в СССР. Имя итальянца, кстати, Мальцев нигде не называет, но нам удалось его установить.

Пьетро Сормани был пять лет в Москве спецкором “Corriere della Sera”, написал биографию Брежнева и другие книги. Однако мы можем предположить, что особой близости у них с Мальцевым не возникло – подзголовок в миланской газете определял диссидента как критика неосталинизма, в то время как он постоянно подчеркивал ограниченность этой формулы и позиционировал себя критиком марксизма-ленинизма. Более того, уже в будучи в Италии, Мальцев публично критиковал позиции Сормани, который, по его мнению, повторял ложные мифы о России.

Заметка Пьетро Сормани (подписавшимся Р. S.) в газете “Corriere della Sera” 21 октября 1969 г.: «Протестующий заперт в сумасшедший дом. Обличал неосталинизм»

В конце 60-х гг. советский режим проявлял относительную мягкость – после месяца психушки Мальцеву удалось выйти на свободу, и более того – устроиться на работу по профилю: в 1969–1970 гг. он – преподаватель итальянского на кафедре иностранных языков Строгановского училища. Будучи изначально склонным к академическому труду, тогда же он налаживает сотрудничество с Институтом философии АН СССР. Для Института он переводит сложный трактат либерального философа Лючио Коллетти «Марксизм и Гегель»[324]. В результате этого труда в 1971 г. он – научный сотрудник Института, получив должность по конкурсу.

Однако затишье длилось недолго. В 1972 г. начался новый виток преследований активных диссидентов: арест Петра Якира и Виктора Красина, их жесткая обработка. Этих двух правозащитников удалось сломать, запугав тогда многих других. Мальцева постоянно вызывают на дачу свидетельских показаний в Лефортовскую тюрьму КГБ. Он отпирается… На очных ставках Красин безуспешно уговаривает его рассказать о встречах с итальянскими корреспондентами и о передаче на Запад антисоветской информации и рукописей. Мальцев теперь живет с непреходящим ощущением грядущего ареста.

Однако советская власть, после показательного процесса над «раскаявшимися» Якиром и Красиным, принимает решение выпустить за рубеж других диссидентов, и в 1974 г. Мальцев получает чаемый документ о том, что «лицо без гражданства по фамилии Мальцев имеет право покинуть Советский Союз через пограничные пункты Чоп или Шереметьево в двадцатидневный срок».

Начинается новая жизнь. Политэмигранта берет под свою опеку Толстовский фонд, которым руководила дочь писателя Александра Толстая. Сначала он попадает в лагерь беженцев под Триестом, затем – счастливый поворот судьбы: его берет под опеку католический Фонд «Христианская Россия» (в Сериате, близ Бергамо).

Ему удалось тайно вывезти часть своих рукописей, и он публикуется в эмигрантской периодике – в «Новом журнале», в «Новом русском слове», в «Русской мысли». Пишет новые статьи и главный труд – о вольной литературе.

Однако и в Италии Мальцев становится инакомыслящим. К его изумлению, он попал в общество, глубоко проникнутое симпатиями к марксистской доктрине – той самой, которой он, рискуя свободой, пытался противостоять в России.

Кое-каких единомышленников он все-таки здесь нашел – в первую очередь, в упомянутом Фонде «Христианская Россия», который привечал советских диссидентов и печатал их в своем издательстве “Casa di Matriona”. Когда в 1976 г. в Германии в издательстве «Посев» вышел трактат «Вольная русская литература», именно “Casa di Matriona” издала книгу на итальянском[325], опубликовав затем и «Бунина» (еще до русского издания).

Редкой возможностью для Мальцева громогласно высказаться стала Венецианская Биеннале 1977 года, целиком посвященная диссидентству в СССР и в странах Восточной Европы. Этой теме были посвящены все секции той Биеннале: литература, живопись, скульптура, кино, музыка. Русскими участниками литературной секции стали Иосиф Бродский, Ефим Эткинд и Юрий Мальцев (Александра Галича направили в секцию музыки). По материалам Биеннале вышел соответствующий сборник на итальянском, но русский текст Мальцева остался до нынешней поры неизданным.

Естественно, высококвалифицированный филолог пытался найти свое место в академическом мире Италии, но это оказалось – опять-таки по политическим причинам – непросто. Местные университеты опасались разгневать советские власти своим покровительством диссиденту и лишиться фавора по линии виз, конференций, командировок. Кое-где ему удавалось-таки устроиться – временно, на договорных началах: в 1975–1977 гг. он преподавал русский язык и литературу в университетах Пармы и Перуджи.

Сборник докладов на Венецианской Биеннале 1977 г. «Современная литература в Восточной Европе», открывающийся текстом Ю. Мальцева

Опять на помощь приходят католики и с 1977 г. он в качестве русиста приходит на факультет литературы и философии Католического университета Милана, где и остается до выхода на пенсию.

В 1981 г. у эмигранта – важное событие: ему как политическому беженцу предоставлено гражданство Итальянской Республики. Специальный указ, где Мальцев обозначен как «иностранец русского происхождения», подписал знаменитый президент Сандро Пертини, бывший партизан.

В 1983 г. под редакцией Мальцева выходит итальянское издание писем Бориса Пастернака[326] – к имени знаменитого писателя он обращается еще не раз[327]. Однако свои основные силы – в течении шести лет – он отдает любимейшему писателю (близкому ему и по идейным убеждениям), Ивану Бунину. Он ездит по Европе, изучает бунинские архивы, разыскивает людей, знавших его. Издательство «Посев» в перестроечное время стал переживать разного рода трудности, и удивительным образом первая публикация нового исследования вышла на итальянском – в 1987 г., при том же Фонде «Христианская Россия»[328], русский же оригинал – только в 1994 г., в «Посеве», уже переехавшем из Франкфурта-на-Майне в Москву.

В начале 2000-х гг. из городка Сериате, базового для Фонда «Христианская Россия», где жил Мальцев, он переехал в селение Бербанно, о котором поэтично рассказал в беседе с Иваном Толстым.

Юрий Владимирович Мальцев скончался в этом городке 9 октября 2017 г. На его кончину никто на родине не откликнулся. Несколько некрологов появилось в Италии[329]. Текст его интервью, данного на Радио «Свобода» в 1997 г., появился в Сети (в рамках архивного проекта «Радио “Свобода” на этой неделе 20 лет назад») 9 ноября 2017 г.[330] С момента его кончины прошел ровно месяц, но на Радио об этом не знали и то, что собеседника уже нет в живых, никак не обозначено.

Признаться, и я об его уходе услышал много позже…

Панораму отечественной вольной (неподцензурной) литературы – прозы, мемуаристики, поэзии – Мальцев задумал еще до эмиграции, когда через него, диссидента, имевшего связи с Западом, проходили потоки самиздата. Оказавшись в Италии и обнаружив незнание и непонимание этой темы, он окончательно решается на свой подвижнический труд и составляет по сути дела абсолютно первую историю этого важнейшего пласта отечественной культуры. Многие самиздатовские тексты он находит на Западе, но многие тут недоступны, и он вспоминает – и авторов, и их произведения – по памяти.

В Германии Мальцев находит издательскую базу – жупел для советских властей, Народно-Трудовой союз, жесткой антикоммунистической направленности. В журнале НТС «Грани» он публикует первый свой подход к монографии, обозначенный тут как «глава из будущей книги», хотя по сути дела это – синопсис его монографии, которая еще не имела окончательного названия: в журнале она именуется «Русская литература в подполье»[331]. Автор вскоре осознает, что понятие «подполье» ограничено, и находит более точное определение – вольная, которое дает ему возможность начать свою панораму с Радищева.

В окончательном корпусе исследователь дал не только историю зарождения и развития вольной литературы в самых разнообразных ее жанрах, но и глубокий литературоведческий анализ как отдельных произведений, так и творчества в целом огромного числа авторов самиздата. Написанная живо и увлекательно, эта книга до сих пор остается единственным наиболее полным серьезным историко-литературоведческим трудом по этой теме.

Указ Президента Итальянской Республики о приеме Ю. В. Мальцева в гражданство, 21 октября 1981 г.

Из Архива Института Восточной Европы при университете Бремена, Фонд Мальцева, FSO 01-030.039. Публикуется впервые

Титульная страница монографии Ю. В. Мальцева (Франкфурт-на-Майне: Посев, 1976)

На книгу откликнулся Андрей Синявский – и этот его лестный отзыв от 19 мая 1983 г., найденный в виде оригинального документа в бременском Восточно-Европейском институте, мы поместили на 6-й странице нашего тома: «Книга Ю. Мальцева представляет очень широкий и обстоятельный обзор неподцензурной русской словестности за двадцатилетний период ее развития. Этот период ознаменован бурным процессом: советская литература и, параллельно официальной печати, возникает своего рода “вторая литература”, в которую уходят независимые писатели, во многом определяющие лицо современной русской словесности. Глубокий анализ это поразительного явления, сопоставление разных потоков и направлений содержит книга Ю. Мальцева»[332].

Вот как оценила ее современная итальянская исследовательница самзиздата Джузеппина Ларокка: «Эта работа наиболее глубоко характеризует академическую деятельность Мальцева, а также его этические и моральные убеждения. Она представляет собой как историю литературы, где наряду с плеядой имен, которые практически отсутствуют в европейских литературоведческих исследованиях по русистике (за исключением таких крупных имен, как Пастернак и Солженицын), так и глубокие размышления в эстетических категориях, характерных для русской культуры в целом»[333].

На Западе книга не осталась незамеченной. В первую очередь ее донесли, естественно, до итальянского читателя – переводчик Лучо Даль Санто, хорошо знакомый с самиздатом, уже с рукописи начал перевод на итальянский. В итоге итальянская книга вышла одновременно с русским оригиналом (в 1976 г.).

Заинтересовались книгой в Скандинавии, где появился ее перевод на шведский[334]. В 1980 г. она вышла в крупнейшем берлинском издательстве “Ullstein”[335]; по просьбе немецких редакторов автор дописал к ней еще одну главу – о литературных событиях последующих пяти лет, то есть 1975–1980 гг. (к сожалению, в редакции издательства, с которым мы связались, не сохранилось этой главы на русском, а в других местах мы ее не обнаружили).

На Родине автора работа имела очень ограниченный резонанс, по понятным причинам. В «Посеве» специально подготовили ее издание карманного формата, чтобы удобнее было провозить в СССР. Однако на это решались немногие – все издания НТС считались антисоветскими и следовательно их провоз и распространение квалифицировалось как уголовное преступление. Когда же коммунистический режим рухнул и ушел в прошлое самиздат, вся проблематика стала казаться не своевременной.

Мы же убеждены, что яркое исследование Юрия Владимировича Мальцева не потеряло своего значения и должно обрести новую жизнь.

К магистральному труду Юрия Владимировича мы добавили ряд материалов – его мемуарный очерк о принудительном пребывании в конце 1969 г. в психиатрической больнице, несколько опубликованных статей и интервью, а также серию текстов, найденных в архивах Института Восточной Европы при Бременском университете и Фонда «Христианская Россия» в Сериате (провинция Бергамо).

Обложка итальянского издания монографии Ю. Мальцева (Милан, 1976)

Юрий Мальцев с редактором книги, Бергамо, 9 мая 2013 г.

В комментариях к авторскому тексту мы ограничились лишь самыми необходимыми уточнениями, в частности, мы уточнили библиографические ссылки. Комментировать можно было многое: среди литераторов Мальцев упоминает литераторов, мне лично хорошо знакомых, к примеру, Александра Урусова из СМОГа, давнишнего жителя Италии. В ленинградских самиздатских кругах начала 1980-х гг., да и позднее, мне доводилось общаться с упомянутыми автором Виктором Кривулиным, Борисом Ивановым, Федором Чирсковым, Еленой Шварц, Владимиром Эрлем, Дмитрием Бобышевым, Владимиром Уфляндом, о которых можно было бы написать и собственные заметки. Но это уже другая эпоха самиздата, история которой еще только пишется.

Михаил Талалай Милан, июнь 2023 г.

Примечания

1

Терц А. (Синявский А.). Литературный процесс в России // Континент. 1974. № 1. – Здесь и далее, за исключением особо отмеченных, – примечания автора.

2

См., например: Samizdat: cronaca di una vita nuova nell’URSS. Milano: Russia Cristiana, 1974; Samizdat, La voix de l’opposition communiste en URSS. Paris: Combats-Seuil, 1969; Rarry A. Samizdat in Russia’s Underground Press // New York Times Magazine. 15.3.70; Russischer Samisdat. Bern: Kuratorium Geistige Freiheit, 1972 и проч.

3

Из глубины. М., 1918; переиздание – Париж: YMCA-PRESS, 1967.

4

См., например: Грани. 1962. № 52; 1965, № 58, 59; 1967. № 64; 1969. № 70; Da riviste clandestine dell’Unione Sovietica. Milano: Jaca Book, 1966; La press clandestine en URSS 1960–1970. Presente et traduit par Michel Slavinsky. Paris: Nouvelles Editions Latines, 1970; Fenix-66. Milano: Jaca Book, 1968; Scammell Michael. Russia’s other writers. London, 1971.

5

См.: Из журнала «Земля», № 1 и 2; Вольное слово. Вып. 20. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1975.

6

Вера Иосифовна Лашкова (род. 1944) в 1966 г. перепечатала самиздатские сборники «Белая книга» (материалы дела Синявского и Даниэля) и «Феникс-66» (сост. Ю. Галансков), в связи с чем была арестована, провела год в предварительном заключении и в 1968 г. на политическом «процессе четырёх» осуждена на год тюрьмы. – Прим. ред.

7

Slavinsky М., Stolypine D. La vie litteraire en URSS. Paris: Stock, 1971.

8

Mathewson R. The novel in Russia and the West // Soviet Literature in the sixties. New York, 1964.

9

Gaev A. The Decade Since Stalin // Soviet Literature in the sixties. New York, 1964.

10

Следует добавить, что спустя после два года после выхода книги Ю. Мальцева, в 1978 г., В. Аксенов участвовал в самиздатовском сборнике «Метрополь», а в 1980 г. эмигрировал из СССР. О «позднем» Аксенове автор писал уже иначе – см. ниже статью «Промежуточная литература и критерий подлинности» (1980 г.).

11

II dissenso in URSS ⁄ а сига di Р. Sinatti. Roma: Savelli, 1974.

12

LewytzkyiB. Politische Opposition in der Sowietunion. Miinchen: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1972.

13

Пастернак Б. Доктор Живаго. Милан: Фельтринелли, 1958. С. 197. Дальше цитируется по этому изданию.

14

См., например, следующие работы: Берлогин М. Сон о жизни // Грани. 1958. № 40; Вейдле В. Пастернак и модернизм // Мосты. 1961. № 6; Гуль Р. Победа Пастернака // Одвуконь. Нью-Йорк: Мост, 1973; Завалишин В. Б. Пастернак и русская литература // Грани, 1960. № 45; Зандер Л. Философские темы в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго // Вестник РСХД. № 52; Иваск Ю. Цветаева – Маяковский – Пастернак // Новый журнал. № 95; Мазурова А. О теме «Доктора Живаго» // Мосты. 1959. № 3; Марков. Советский Гамлет // Грани. 1960. № 45; Редлих Р. Философские выписки из «Доктора Живаго» // Грани. 1958. № 40; Сборник статей, посвященных творчеству Б.Л. Пастернака. Мюнхен, 1962; Фотиев К. Нетленная краса // Грани. 1957. № 36; Berger U. Boris Pasternak. Paris, 1958; BerkenkopfG. Dr. Schiwago, der Lebendige // Stimmen der Zeit. 1959. № 1; Brion M. Le cas Jivago //La revue de Paris. 1959. № 2; Calvino I. Pasternak e la rivoluzione // Passato e Presente. 1958. № 3; Cases C. Dibattito su “il dottor Zivago” // Il Ponte. 1958. № 6; CasnatiF. II dottor Zivago // Vita e Pensiero. 1958. № 2; Chiaratnonte N. La parola di Pasternak // Tempo presente. 1957. № 12; Chiaretti T. II soprawissuto // L’Espresso. 1958.2 nov.; ConquestR. Courage of Genius: the Pasternak Affair. London, 1961; Davie D. The Poems of Dr. Zhivago. 1965; De Mallac G. Boris Pasternak. Paris, 1962; Deutsdter I. Boris Pasternak et le calendrier de la revolution // Les Temps Modemes. 1959– № 1; Duvignaud J. Le Don Quichotte de notre temps // Arguments. Dec. 1958; Herting G. Da Gorki a Pasternak. Roma: Opere Nuove, 1958; Hesse A. Le roman de Boris Pasternak // Evidences. Nov.-Dec. 1958. № 74; Lo CattoE. La letteratura russo-sovietica. Firenze; Milano: Sansoni-Accademia, 1968; Malraux C. Traduit du silence // Arguments. Dec. 1958; Mercuri E. Pasternak e il romanzo // Societa. 1960. № 3–4; Montalto D. Solitudine del dottor Zivago // Questioni. 1958. № 1–4; Negri A. II dottor Zivago e la sensibilita modema // Tempo presente. 1958. № 12; Pagani F. Boris Pasternak // Il dottor Zivago. Padova, 1959; Podgaetsky N. О caso de Boris Pasternak // Broteria. 1959. № 1; Poggioli R. Le crime de Boris Pasternak // Le Contrat Social. 1958. № 11; Poggioli R. Boris Pasternak il poeta е 1’autore di “il dottor Zivago” // II Mulino. 1958. № 11; Rowland Mary and Paul. Pasternak’s Doctor Zhivago. London; Amsterdam: Feller and Simons, 1967; Salinari C. Sciolochov e Pasternak // Contemporaneo. 1958. 18 gen.; Slonim M. Soviet Russian Literature: writes and problems. Oxford University Press, 1964; Wilcock R. II dottor Zivago e il romanzo contemporaneo // Tempo presente. 1958. № 6; Wilson E. Legenda e simbolo nel “Dottor Zivago” // Tempo presente, 1960. № 2–3.

15

Montale E. La Prefazione // B. Pasternak. 11 dottor Zivago. Torino: Eina-udi, 1964. P. VIII.

16

См. Литературная газета. 1958. 25 окт.; Правда. 1958. 26 окт.; Комсомольская правда. 1958. 30 окт.; Агитатор. 1958. № 22; Правда. 1958, 8 дек.; Литературная газета. 1958, 28 окт.; Известия. 1958, 29 окт.; Литературная газета. 1958,1 ноября.

17

Стенограмма общемосковского собрания писателей. 31.10.58. // Новый журнал. 1966. № 83.

18

Вехи. М., 1909.

19

Степун Ф. Б. Л. Пастернак // Сборник статей, посвященных творчеству Б.Л. Пастернака. Мюнхен, 1962. С. 57.

20

Ржевский Л. Язык и стиль романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» // Сборник статей, посвященных творчеству Б. Л. Пастернака. Мюнхен, 1962.

21

Wilcock J. R. “II dottor Zivago” е il romanzo contemporaneo // Tempo presente. 1958. № 6.

22

Slonim M. Soviet Russian Literature: writers and problems. New York, 1964. P. 227.

23

Пастернак Б. Л. Автобиографический очерк // Сочинения. The University of Michigan Press; Ann Arbor, 1961. Vol. II. P. 25.

24

Там же. С. 13.

25

Wilcock J. R. II dottor Zivago е il romanzo contemporaneo // Tempo Presente. 1958. № 6.

26

Чужаки, посторонние (фр.).

27

Calvino I. Pasternak е la rivoluzione // Passato e Presente. 1958. № 3.

28

Пастернак Б. Л. Сочинения. The University of Michigan Press, Ann Arbor, 1961. Vol. III. P. 196–197.

29

Wilcock J. R. “II dottor Zivago” е il romanzo contemporaneo // Tempo Presente. 1958. № 6. P. 487.

30

Ахматова А. Реквием. Мюнхен: Товарищество зарубежных писателей, 1963. С. 22.

31

Именно восхищение этим богатством, сложностью жизни можно видеть в столь частых пресловутых встречах персонажей. Столкновение, смешение, переплетение их жизненных судеб – это таинственная, необъяснимая игра жизненных сил, неисповедимость путей.

32

Есенин-Вольпин А. С. Весенний лист (Yesenin-Volpin A. S. A leaf of spring). New York: Frederick A. Praeger, 1961. P. 2.

33

См. предыд. сноску.

34

Вольпин А. С. Юридическая памятка. Париж: Edition de la Seine, 1973.

35

Грани, 1960. № 48.

36

Нарица М. Неспетая песня. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1964.

37

Он же. Преступление и наказание // Посев. 1971. № 8.

38

Он же. Мое завещание // Посев. 1974. № 5. С. 5.

39

Грани. 1962. № 52.

40

Грани. 1965. № 57.

41

Автор текста – Генрих Павлович Гунькин (1930–2006), журналист и писатель, искусствовед, исследователь Русского Севера. Писал под псевдонимами: Виктор Вельский, Г. Гунн, Генрих Гунн, Геннадий Русский, а также анонимно. – Прим. ред.

42

Scammell М. Russia’s other writers. London: Longman, 1971.

43

[Вельский В.] Откровения Виктора Вельского // Грани. 1970. № 75.

С. 44-

44

Белинков А. Письмо Союзу советских писателей // Новое русское слово. 1968. 20 июля.

45

Кузнецов А. Обращение к людям // Посев. 1969. № 8. С. 13–14.

46

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля ⁄ сост. А. Гинзбург. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967. С. 305.

47

Там же. С. 170–171.

48

Михайлов М. Абрам Терц или бегство из реторты. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1969. С. 5–6.

49

Терц А. Мысли врасплох. Нью-Йорк: изд. И. Г. Раузена, 1966. С. 54.

50

Фантастический мир Абрама Терца. Лондон: Международное литературное содружество, 1976. С. 105.

51

Терц А. Голос из хора. Лондон: Стенвалли, 1973. С. 198.

52

Там же. С. 201.

53

Там же. С. 259.

54

Там же. С. 10.

55

Там же. С. 78.

56

Там же. С. 183.

57

Там же. С. 324.

58

Там же. С. 71.

59

Там же. С. 179–180.

60

Там же. С. 264.

61

Фантастический мир Абрама Терца. Лондон: Международное литературное содружество, 1976. С. 124–125.

62

Там же. С. 131.

63

Терц А. Мысли врасплох. Нью-Йорк: изд. И. Г. Раузена, 1966. с. 133–134.

64

Терц А. Голос из хора. Лондон, изд. Стенвалли, 1973. С. 72.

65

Krugovoj G. Prefazione // Sinjavskij A. Pensieri improwisi. Milano: Jaca Book, 1967.

66

Фантастический мир Абрама Терца. Лондон: Международное литературное содружество, 1976. С. 231.

67

Там же. С. 410–411.

68

Терц А. Голос из хора. Лондон: Стенвалли, 1973. С. 82.

69

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля ⁄ сост. А. Гинзбург. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967. С. 306.

70

Field A. Abram Tertz’s ordeal by mirror // Tertz A. Thought Unaware. New York, 1966.

71

Терц А. Голос из хора. Лондон: Стенвалли, 1973. С. 76.

72

Гиньоль – кукла ярмарочного театра, появившаяся в Лионе на рубеже XVIII–XIX вв., а также соответствующий жанр театрального искусства. – Прим. ред.

73

Солженицын А. Архипелаг ГУЛаг. Париж: YMCA-PRESS, 1974. Ч. IV. С. 602–604.

74

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля ⁄ сост. А. Гинзбург. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967. С. 199.

75

В 1966 г. повесть опубликована в Италии (“Qui parla Mosca”) в переводе Лучо Даль Санто (Lucio Dal Santo), который позднее перевел и данную книгу Мальцева. – Прим. ред.

76

Аржак Н. Говорит Москва. Повести и рассказы. Нью-Йорк: InterLanguage Literary Associates, 1966. Р. 14.

77

Даниэль Ю. Стихи из неволи. Амстердам, 1971.

78

По нашей просьбе один из смогистов Александр Иванович Урусов (см. о нем ниже) написал воспоминания: Урусов А.И. Смог ли СМОГ стать самым молодым обществом гениев и лишить соцреализм девственности? Заметки о событиях пятидесятилетней давности // Enthymema. XII, 2015. Р. 135–157 – Прим. ред.

79

Грани. 1966. № 61. С. 14–15.

80

Грани. 1959. № 59. С. 7–77.

81

Грани. 1966. № 61. С. 15–16. Это фраза в печатном издании имеет типографский сбой: ее фрагменты переставлены нами по смыслу. – Прим. ред.

82

Грани. 1965. № 58. С. 95–193-

83

Грани. 1962. № 52. С. 86–190.

84

Грани. 1966. № 60. С. 3–10.

85

Грани. 1965. № 58. С. 163–193.

86

Грани. 1971. № 81. С. 65–83.

87

Грани. 1970. № 75. С. 125–146.

88

Грани. 1970. № 76. С. 92–109.

89

Амальрик А. Пьесы. Амстердам: изд. Фонда им. Герцена, 1970.

90

Грани. 1971. № 81. С. 45–64.

91

Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? Амстердам: изд. Фонда им. Герцена, 1970.

В том же году вышло итал. изд.: Amal'rik A. Soprawivera I’Unione Sovietica fino al 1984? Roma-Amsterdam: Coines edizioni – Alexander Herzen Foundation, 1970. – Прим. ped.

92

В оригинале авторская ошибка (повторенная в других статьях): Жилинский. Повесть Александра Житинского (1941–2012) «Лестница» была опубликована в 1980 в ж. «Нева»; в 1989 г. она была экранизирована. – Прим. ред.

93

Терц А. Мысли врасплох. Нью-Йорк: изд. И. Г. Раузена, 1966.

94

Грани. 1972. № 85. С. 61–155. Автор повести «Смех после полуночи»

– Николай Константинович Боков (1945–2019)). – Прим. ред.

95

Грани. 1971. № 82. С. 94–96.

96

Грани. 1964. № 56. С. 1; Грани. 1971. № 80. С. 3.

97

Стругацкие А. и Б. Улитка на склоне. Сказка о тройке. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1972.

98

Грани. 1970. № 78. С. 38–165.

99

Стругацкие А. и Б. Гадкие лебеди. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1972.

100

Грани. 1971. № 81. С. 3–41.

101

Ерофеев В. Москва – Петушки // Ами. 1973. № 3.

102

Грани. 1971. № 82. С. 3–91. Автор текста – Н. К. Боков. – Прим. ред.

103

Грани. 1974. № 94. С. 149–166; Грани. 1975. № 96. С. 3–16.

104

Марамзин В. Блондин обеего цвета. Ann Arbor // Ардис. 1975.

105

Континент. 1975. № 2. С. 5–82.

106

Марамзин В. Тянитолкай // Континент. 1976. № 8. С. 13–47.

107

Грани. 1972. № 83. С. 35–46.

108

Солженицын А. Образованщина // Из-под глыб. Париж: YMCA-PRESS, 1974– С. 217–260.

109

Ровнер А. Гости из области. Мюнхен, 1975.

110

Грани. 1975. № 95. С. 55–75

111

Грани. 1967. № 66. С. 3–34.

112

Кушев Е. Огрызком карандаша. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1971.

113

Битов А. Солдат // Звезда. 1973. № 7.

114

Поэма без героя» была издана, наконец, в СССР (правда, без четырех строф и не для советского читателя, а на экспорт) в конце 1974 года в сборнике: Ахматова А. Избранное. М.: Художественная литература, 1974.

115

Основная библиография А. Платонова: Голубая глубина. Краснодар: Буревестник, 1922; Епифанские шлюзы. М.: Молодая гвардия, 1927; Луговые мастера. М.: Молодая гвардия, 1928; Происхождение мастера. М.: Федерация, 1929; Государственный житель // Октябрь. 1929. № 6; Усомнившийся Макар // Октябрь. 1929. № 9; Впрок, бедняцкая хроника // Красная Новь. 1931. № 3; Река Потудань. М.: Советский писатель, 1937; Одухотворенные люди. М.: Молодая гвардия, 1942; Бессмертный подвиг моряков. М., Военмориздат, 1943; Броня. М.: Военмориздат, 1943; В сторону заката солнца. М.: Советский писатель, 1945; Солдатское сердце. М.; Л.: Детиздат, 1946; Избранные рассказы. М.: Советский писатель, 1958; Рассказы. М.: Гослитиздат, 1962; В прекрасном и яростном мире. М.: Художественная литература, 1965; Избранное. М.: Московский рабочий, 1966; Повести и рассказы. Воронеж, 1969; Котлован // Грани. 1969. № 70; Размышления читателя. М.: Советский писатель, 1970; Смерти нет! М.: Советский писатель, 1970; Течение времени. М.: Московский рабочий, 1971; Чевенгур. Париж, YMCA-PRESS, 1972; 14 красных избушек // Грани. 1972. № 86; Котлован. Мичиган: Ардис, 1973; Потомки солнца. М.: Советский писатель, 1974. См. о нем: В. Келлер. Андрей Платонов // Зори. 1922. № 1; Замошкин Н. Платонов. «Сокровенный человек» // Новый мир. 1928, № з; Авербах Л. О целостных масштабах и частных Макарах // На литературном посту. 1929. № 21/22; Майзель Н. Ошибки мастера // Звезда. 1930. № 4; Селивановский А. В чем «сомневается» Андрей Платонов // Литературная газета. 1931. 10 июня; Фадеев А. Об одной кулацкой хронике // Красная новь. 1931. № 5/6; Гурвич А. Андрей Платонов // Красная новь. 1937. № ю; Ермилов В. Клеветнический рассказ А. Платонова // Литературная газета. 1947. 4 янв.; Турбин В. Мистерия Андрея Платонова // Молодая гвардия. 1965. № 7; Михайлов О. Читая А. Платонова // Дружба народов. 1967. № 1; Шубин Л. Андрей Платонов // Вопросы литературы, 1967. № 6; Аннинский Л. Восток и Запад в творчестве Андрея Платонова ⁄⁄ Простор. 1968. № 1; Донатов Л. Раздавленный гений // Посев. 1969. № 2; Митракова Н. А.П. Платонов. Материалы к биобиблиографии. Воронеж, 1969; Александров А. «Идея жизни» А. Платонова // Посев. 1969. № 9; Творчество Андрея Платонова, статьи и сообщения. Воронеж: изд. Воронежского университета, 1970; Александров А. О повести «Котлован» А. Платонова // Грани. 1970. № 77; Бочаров В. «Вещество существования», выражение в прозе // Проблемы художественной формы социалистического реализма. Т. 2. М.: Наука, 1971; Руднев Д. Чевенгур // Грани. 1973. № 87/88.

116

Lo Gatto Е. La letteratura russo-sovietica. Firenze; Milano: Sansoni-Accademia, 1968. P. 273–424.

117

Фантастический мир Абрама Терца. Лондон: Международное литературное содружество, 1967. С. 386.

118

Терц А. (А. Синявский). Литературный процесс в России // Континент. 1974. № 1. С. 165–166.

119

Автор – Юз Алешковский (наст, имя Иосиф Ефимович Алешковский; 1929–2022); в 1979 г. эмигрировал в США. – Прим. ред.

120

Автор – Н. К. Боков. – Прим. ред.

121

Смута новейшего времени, или Удивительные похождения Вани Чмотанова. Париж: La Press libre, 1970. С. 4.

122

Белинков А. Печальная и трогательная поэма о взаимоотношениях Скорпиона и Жабы, или Роман о государстве и обществе, несущихся к коммунизму ⁄⁄ Новый журнал. 1968. № 92.

123

Рассказы В. Шаламова, к сожалению, до сих пор не опубликованы на Западе полностью, лишь некоторые из них напечатаны в разных журналах: Грани. № 76, 77; Новый журнал. № 85, 89, 96, юо, 102, 103, 104, 106, 110, 112, 113, 115, 116, 117, 118; Вестник РСХД № 89; Посев. 1967. № 1 и др.

124

Гроссман В. Все течет… Франкфурт-на-Майне: Посев, 1970.

125

Столыпин А. Ошибочная историческая концепция Вас. Гроссмана // Грани. 1971. № 80.

126

Чуковская Л. Опустелый дом. Париж: Пять континентов, 1965. С. 7.

127

Чуковская Л. Спуск под воду. Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1972. С. 68.

128

Памяти Анны Ахматовой. Париж: YMCA-PRESS, 1974.

129

Роман был сразу издан в Италии; см. Bek A. La nuova nomina. Milano: Garzanti, 1973. – Прим. ped.

130

Интересно сопоставить Сталина у Бека с изображением Сталина в известной анонимной новелле «Утро в мае 1947 года». Здесь тоже удивляет знание конкретных деталей быта, обстановки и сталинского окружения (некоторые из этих деталей можно встретить и в мемуарах дочери Сталина Светланы Аллилуевой). Но автору этой новеллы, несмотря на желание дать реалистический портрет Сталина, это не удалось, реальный образ все время ускользает, Сталин получается то глупее, то проще, то наивнее, то, напротив, ходульнее и велеречивее, чем на самом деле.

131

Русская жизнь. Сан-Франциско, 1972. 5 апр.

132

Бек А. Новое назначение. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1971. С. 21.

133

Гладилин А. Прогноз на завтра. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1972.

134

Анатолий А. (Кузнецов). Внутренний цензор // Зарубежье. 1970. №

2.

135

Кузнецов А. Бабий Яр. 2-е изд. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1973.

136

Он же. Артист миманса // Новый журнал. 1970. № 100.

137

Анатолий А. (Кузнецов). Внутренний цензор // Зарубежье. 1970. № 2. С. 8–9.

138

Свирский Г. Заложники. Париж: Les Editeurs reunis, 1974. С. 5–6.

139

Там же. С. 8.

140

Свирский Г. Полярная трагедия. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1976.

141

Бахтырев А. И. Эпоха позднего реабилитанса. Иерусалим: Академия Пресс, 1973.

142

Гинзбург Е. Крутой маршрут. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967.

С. 18.

143

Олицкая Е. Мои вспоминания. Т. 2. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1971. С. 210.

144

Якир П. Детство в тюрьме. Лондон: Macmillan, 1972. С. 47.

145

Ишутина Е. Нарым, дневник ссыльной. Нью-Йорк, изд. «Нового журнала», 1965.

146

ПанинД. Записки Сологдина. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1973.

147

Шифрин А. Четвертое измерение. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1973.

148

Варди А. Подконвойный мир. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1971.

149

Марченко А. Мои показания. Париж: La Press libre, 1969; Франкфурт-на-Майне: Посев, 1969. На ит. яз. книга вышла в 1970 г. с измененным названием: “I confortevoli lager del compagno Breznev (la mia testimonianza)” – «Комфортабельные лагеря товарища Брежнева (мои показания)». – Прим. ред.

150

Кузнецов Э. Дневник. Париж: Les Editeurs reunis, 1973.

151

Петров-Агатов А. Арестантские встречи // Грани. 1972. № 83, 84.

152

Краснов А. Мое возвращение // Грани. 1971. № 79. С. 52.

153

Амальрик А. Нежеланное путешествие в Сибирь. Нью-Йорк, 1970.

154

Осипов В. В поисках крыши // Посев. 1971. № 1; Осипов В. Площадь Маяковского // Грани. 1971. № 80.

155

См. ниже переиздание этого мемуарного очерка. – Прим. ред.

156

См., например: Шиманов Г. Записки из Красного дома. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1971; Медведевы Ж. и Р. Кто сумасшедший? Лондон, 1972; Горбаневская Н. Полдень. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1970; Грани. 1974. № 92/93; Посев, 1969. № 6; 1971. № 8.

157

Айхенвальд Ю. По грани острой. Мюнхен: Эхо, 1972. С. 42.

158

Медведев Ж. Рассказ о родителях // Новый журнал. 1973. № 112.

159

Краснов А. Закат обновленчества // Грани. 1972. № 86; 1973. № 87/88.

160

Галич А. Генеральная репетиция. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1974-

161

Гольдштейн М. Записки музыканта. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1970.

162

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. Лондон: Hutchinson & Со, 1967.

163

Померанц Г. Неопубликованное. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1972.

164

Аллилуева С. Только один год. New York: Harper & Row, 1969.

165

Мандельштам Н. Воспоминания. Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1970; Она же. Вторая книга. Париж: YMCA-PRESS, 1972.

166

Коржавин Н. Опыт поэтической биографии // Континент. 1975. № 2.

167

См., например: Грани. 1965, № 58, 59; 1966. № 61; 1967. № 63; 1969, № 70, 71; 1976. № 99; Кушев Е. Огрызком карандаша. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1971.

168

Горбаневская Н. Стихи. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1969. С. 23.

169

Ю. Т. Галансков – человек, поэт и гражданин. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1973.

170

См., например, журналы: Грани. 1963. № 54; 1965, № 58, 59; 1966. № 61; 1967, № 64, 65, 66; 1968, № 68, 69; 1969. № 70; 1970. № 74; 1971, № 81, 82; 1972. № 84; 1973, № 87/88, 89/90; 1974, № 91, 92/93, 94; 1975– № 98; 1976, № 99, 100; Континент. 1975, № 4, 5; 1976, № 6, 9; Айги Г. Стихи 1954–1971. Мюнхен: изд. Otto Sagner, 1975; Бетаки В. Замыкание времени. Париж, 1974; Владимирова Л. Связь времен. Израиль, 1975; Подъяпольский Г. Золотой век. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1974

171

Имеется в виду поэт Виктор Гейдарович Ширали (наст, фамилия Шир-Али-заде, по отцу) (1945–2018). – Прим. ред.

172

Грани. 1975. № 95.

173

Бродский И. Остановка в пустыне. Поэмы 1961–1969. Нью-Йорк, издательство им. Чехова, 1970..

174

Автор – Борис Слуцкий. – Прим. ред.

175

Коржавин Н. Времена. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1976.

176

Михайлов М. Лето московское 1964. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967. С. 57, 65.

177

Галич А. Поколение обреченных. 3-е изд. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1975.

178

Это стихотворение Галича и ряд других были опубликованы в: Canzoni Russe di Protesta / a cura di Pietro Zveteremich. Milano: Garzanti, 1972. В сборник также вошли тексты песен Окуджавы и Высоцкого.

179

Нелидов Д. Идеократическое сознание и личность // Вестник РСХД. 1974. № ill.

180

Окуджава Б. Проза и поэзия. 4-е изд. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1970.

181

Максимов В. Семь дней творения. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1971.

182

Антонов Н. Годы безвременщины // Грани. 1973. № 89/90. С. 229.

183

Максимов В. Карантин. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1973. С. 250.

184

Антонов Н. Крест и камень // Грани. 1974. № 92/93. С. 299.

185

Войнович В. Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина. Париж: YMCA-PRESS, 1975.

186

Он же. Путем взаимной переписки // Грани. 1973. № 87/88.

187

Ключевский В.О. Сочинения. Т. I. М., 1956. С. 313–315.

188

Войнович В. Заявление в секретариат МО СП РСФСР // Альманах самиздата. Амстердам: изд. Фонда им. Герцена, 1974. № 1. С. 53_54

189

Солженицын А. Собрание сочинений. Т. VI. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1973. С. 509–511.

190

Vittorio Strada. Letteratura sovietica 1953–1963. Roma: Editori Riuniti, 1964. P. 170–171.

191

Солженицын А. Один день Ивана Денисовича. Париж: YMCA-PRESS, 1973. С. 78.

192

Он же. Архипелаг ГУЛаг. Т. Ill – IV. Париж: YMCA-PRESS, 1974. С. 619.

193

Солженицын А. Тверской дядюшка // Вестник РСХД. 1974. № 112–113. С. 162.

194

Шафаревич И. Р. Социализм // Из-под глыб. Париж: YMCA-PRESS, 1974.

195

Соловьев В. С. Собрание сочинений. Т. VIII. СПб. С. 296, 368, 369, 373, 381.

196

Внутреннее противоречие; противоречие по определению (латД – Прим. ред.

197

Солженицын А. Собрание сочинений. Т. II: Раковый корпус. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1969. С. 489–491.

198

Пресс-конференция нобелевского лауреата // Посев. 1975. № 2. С. 21–22.

199

«Август Четырнадцатого» читают на родине (сборник статей и отзывов). Париж: YMCA-PRESS, 1973. С. 49.

200

Солженицын А. Собрание сочинений. Т. VI. 2-е изд. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1973. С. 15.

201

Завалишин В. Повесть о «мертвых домах» и советском крестьянстве // Грани. 1963. № 54. С. 140.

202

Михайлов М. Лето московское 1964. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967. С. 115–129.

203

Солженицын А. Собрание сочинений. Т. II: Раковый корпус. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1969. С. 202–221, 321.

204

Он же. Собрание сочинений. Т. IV: В круге первом. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1969. С. 627.

205

Алтаев О. Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура // Вестник РСХД. 1970. № 97. С. 20–21.

206

Нелидов Д. Идеократическое сознание и личность // Вестник РСХД. 1974. № ill.

207

Солженицын А. Архипелаг ГУЛаг. Т. I–II. Париж: YMCA-PRESS, 1973. С. 181.

208

Сахаров А. О письме Александра Солженицына «Вождям Советского Союза». Нью-Йорк: Хроника, 1974. С. 4.

209

Солженицын А. Собрание сочинений. Т. III: В круге первом.

Франкфурт-на-Майне: Посев, 1969. С. 274–275.

210

Из-под глыб. Париж: YMCA-PRESS, 1974. С. 115–116.

211

Солженицын А. Глава 90 из кн. «В круге первом» // Вестник РХД. 1974. № 114. С. 195, 196, 201.

212

Из-под глыб. Париж: YMCA-PRESS, 1974. С. 127–128.

213

Там же. С. 21.

214

Там же. С. 144.

215

Ржевский Л. Творец и подвиг. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1972.

216

Soljenitsyne ⁄ Dirige par G. Nivat et M. Aucouturier. Paris: Editions de PHern, 1971.

217

Солженицын А. Август Четырнадцатого. Париж: YMCA-PRESS, 1971. С. 573-

218

«Август Четырнадцатого» читают на родине. Париж: YMCA-PRESS, 1973– С. 58–59.

219

Lamont R.C. Solzhenitsyn’s “Maimed Oak” // Review of National Literatures. Vol. Ill, № I. St. John’s University, 1972.

220

Гуль P. Читая «Август Четырнадцатого» // Новый журнал. 1971. № 104.

221

Солженицын А. Архипелаг ГУЛаг. Т. III. Париж: YMCA-PRESS, 1974. С. 14.

222

Медведев Р. О книге Солженицына «Архипелаг ГУЛаг» // Новый журнал. 1974. № 115.

223

Солженицын А. Письмо вождям Советского Союза. Париж: YMCA-PRESS, 1974. С. 40–41.

224

Он же. Бодался теленок с дубом. Париж: YMCA-PRESS, 1975. С. 19.

225

Он же. Жить не по лжи // Вестник РСХД. 1973. № 108–110. С. VI.

226

Автор – Владимир Ноллетов. – Прим. ред.

227

См., например: СуконикА. Мой консультант Болотин // Континент. 1975– № з; Некрасов. Записки зеваки // Континент. 1975. № 4; Герц А. К вольной воле заповедные пути // Новый журнал. 1975. № 120, 121; 1976. 122, 123, 124; Лобас Е. Раз в жизни // Грани. 1975. № 97, 98; Копелев Л. Хранить вечно. Анн-Арбор: Ардис. 1975; Марченко А. От Тарусы до Чуны. Нью-Йорк: Хроника, 1976.

228

Владимов Г. Верный Руслан. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1975.

229

Выше автор упоминает другие повести Н. Бокова – «Смех после полуночи» и «Никто…», ходившие в самиздате анонимно. – Прим. ред.

230

Статья переведена на ит.: Bokov N. La folosofia di un filosofo imputato // Russia Critiana. 1975. № 142. Позднее вышел перевод его повести «Смута новейшего времени, или Удивительные похождения Вани Чмотанова» (1970): “I nuovi torbidi, owerossia Le mirabolanti awenture di Vanja Cmotanov” (Milano: Jaca Book, 1980). – Прим. ped.

231

Ямпольский Б. Да здравствует мир без меня // Континент. 1976. № 6; Ямпольский Б. Последняя встреча с Василием Гроссманом // Континент. 1976. № 8.

232

Корнилов Вл. Девочки и дамочки // Грани. 1974. № 94; Корнилов Вл. Без рук, без ног // Континент. 1974. № 1; 1975. № 2; Корнилов Вл. Демобилизация. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1976.

233

Богораз И. Наседка // Континент. 1975. № 3, 4.

234

Соколов С. Школа для дураков. Анн-Арбор: Ардис. 1976.

235

Публикуемый текст Ю. В. Мальцева не имеет заголовка. Копия машинописного оригинала передана нам из архива Фонда «Христианская Россия» (Сериате, Италия). Опубликован его итал. перевод – “Esperimenti е ricerche nel romanzo russo contemporaneo” (Studium: rivista di vita e di cultura, n. 6 (1976). P. 803–817), по которому нами реконструируется вероятное русское название (а также по первой фразе русского текста). – Прим. ред.

236

Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М.: Художественная литература, 1975. С. 450.

237

На неопределенность и внутреннюю разнородность романа указывалось не раз в России еще до того, как этот жанр достиг своего расцвета – С. Шевырев, например, писал еще в 1843 г.: «Роман, по нашему мнению, есть плод нового, сегодняшнего смешения всех поэтических родов» (Москвитянин. 1843. № 1).

238

Курсивом здесь и далее выделены рукописные вставки в машинопись. – Прим. ред.

239

На Западе немногие знают, что помимо политического самиздата (т. е. подпольного циркулирования запрещенной политической литературы и документальной информации о тех сторонах советской жизни, которые замалчиваются официальной печатью) существует обширный литературный самиздат – многочисленные запрещенные романы, рассказы, стихи, целая литература в подполье.

240

Чрезвычайно интересно сопоставить повести Вагинова и Олеши с романом М. Булгакова «Белая гвардия», который в отличие от Олеши и Вагинова нашел в себе силы отстаивать свои идеалы. Роман Булгакова поражает кристальной чистотой чувств и трагической прелестью рыцарской верности гибнущему идеалу, и именно эта пленительно чистая и захватывающая своей искренностью нота, прозвучавшая даже в модифицированной инсценировке романа («Дни Турбиных») на сцене МХАТа, вызвала ярость властей. Интересно также отметить, с какой силой прозвучала вновь тема личности 30 лет спустя, после тридцатилетием «обезлички», в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго».

241

Судьба и творчество Ю. Олеши стали темой интереснейшего и оригинального «литературоведческого романа» Аркадия Белинкова «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша», лишь две главы из которого были опубликованы в СССР (журнал «Байкал». № 1–2.1968).

242

Пробуждением было уже появление романа Б. Пастернака «Доктор Живаго», но о сложной и необычной структуре этого романа на Западе высказано так много взаимопротиворечащих мнений, что отыскание верной ноты в этом разнозвучном и несогласном хоре потребовало бы особого обстоятельного исследования.

243

Очень сильно влияние, также с запозданием, открытых новаторств западной литературы – Джойса, Пруста, Кафки, Бютора, Роб-Грийе.

244

Битов А. Солдат // Звезда. № 7.1973.

245

В книге «Архипелаг ГУЛАГ», названной Солженицыным в подзаголовке как «опыт художественного исследования», несмотря на её принадлежность к совершенно иному жанру, мы находим, тем не менее, всё тот же метод.

246

Оригинал обнаружен нами в архиве Института Восточной Европы при университете Бремена (Forschungsstelle Osteuropa an der Universitat Bremen), Фонд Мальцева, с шифром FSO 01-030.039. Во время подготовки данного сборника статья была передана также в редакцию журнала «Звезда», и нижеследующие примечания были сделаны нами именно для этой журнальной публикации, в связи с чем в них прокомментированы некоторые персонажи, которые уже упомянуты автором выше – в его монографии «Вольная русская литература». Заметим, что в сборник, подготовленный по результатам Венецианского Биеннале 1977 г., автор дал значительно измененный вариант своего доклада; см. Mal’cev Ju. La letteratura russa oggi e il problema del dissenso [Русская литература сегодня и проблема диссидентства] //La letteratura contemporanea nell’Europa dell’Est [Современная литература в Восточной Европе] ⁄ а сига di М. Scammel. Venezia: Marsilio, 1977. Р. 11–34. – Прим. ред.

247

РАПП – Российская ассоциация пролетарских писателей.

248

Поведение, при котором член общества избегает ответственности за свои поступки и защищает только собственные удобства и интересы, без учета коллективного блага, как если бы это являлось правом. – Прим. ред.

249

ОБЕРНУ – Объединение реального искусства.

250

Муза Константиновна Павлова (1907–2006) – поэтесса, драматург и переводчица. Автор одноактных пьес и сатирических миниатюр, некоторые из которых шли и в советских театрах. Ее стихи публиковались в сборнках «День поэзии», а также в подпольных самиздатовских журналах. – Прим. ред.

251

Автор здесь говорит о Венедикте Ерофееве, а не о его однофамильце Викторе. – Прим. ред.

252

Описка: речь идет об Александре Житинском. Эта же описка проникла и в монографию Мальцева «Вольная русская литература» (1976), где упоминается литератор Жилинский как автор книги «Лестница» (с. 93). Описку можно объяснить тем, что роман А.Н. Житинского, созданный в 1970–1971 гг., во время написания Мальцевым и монографии, и статьи существовал только в самиздате и, по всей видимости, не был свободен от опечаток. – Прим. ред.

253

Александр Евгеньевич Баскин (р. 1932) – поэт и прозаик, работал учителем литературы в школе в Ленингрде. В советской прессе не печатался, в самиздате ходил его роман «Художник», поэма «Горбун» и многочисленные стихотворения. – Прим. ред.

254

Владимир Борисович Лапенков (род. в 1951) – петербургский прозаик, эссеист. – Прим. ред.

255

Николай Константинович Боков (1945–2019) – поэт и прозаик. Был связан с молодежной группой СМОГ в середине 1960-х гг. В 1970 году написал (в соавторстве с журналистом Борисом Петровым (1936–2003) сатирическую повесть-памфлет «Смута Новейшего времени, или Удивительные похождения Вани Чмотанова». В 1975 г. эмигрировал во Францию. – Прим. ред.

256

Владимир Васильевич Казаков (1938–1988) – поэт, прозаик, драматург, продолжатель традиций авангарда, в т. ч. «одухотворения вещей». Его сочинения распространялись в самиздате, а начиная с 1971 г., публиковались на Западе. – Прим. ред.

257

Евгений Игоревич Кушев (1947–1995) – поэт и прозаик. В 1965 г. издавал подпольный журнал «Тетради социалистической демократии». Арестован в январе 1967 г. и в течение восьми месяцев находился в Лефортовской тюрьме. В январе 1974 г. эмигрировал из СССР. – Прим. ред.

258

В группу «Конкрет», созданную в 1971 г. в Москве, вошли восемь поэтов: И. Холин, Г. Сапгир, Е. Щапова, Я. Сатуновский, В. Некрасов, В. Бахчанян, В. Лен, Э. Лимонов. – Прим. ред.

259

Евгений Львович Шиффере (1934–1997) – режиссер театра и кино, писатель, религиозный философ, богослов. – Прим. ред.

260

Игорь Маркович Ефимов (1937–2020) – писатель, философ, публицист и издатель, в эмиграции основатель издательства «Эрмитаж» (Анн-Арбор). – Прим. ред.

261

Александр Юльевич Суконик (1932–2022) – прозаик, эссеист. С 1974 г. жил в США. – Прим. ред.

262

Н. К. Боков (см. выше) под псевдонимом Дмитрий Эвус издал в ж. «Грани» в 1971 г. свою повесть «Город солнца». – Прим. ред.

263

В 1970-е г. в самиздате ходила повесть «Эпизоды грядущей войны», подписанная Б. Хаймовичем (скорее всего, псевдоним).

264

Статья прозаика Владимира Померанцева, опубликованная в журнале «Новый мир» в 1953 г (№ з). – Прим. ред.

265

Валерий Самуилович Левятов (р. 1940) – прозаик, эссеист. Как многие диссиденты, работал сторожем, дворником, истопником. Печатался заграницей («Грани», «Континент», «Эхо»), в самиздатском сборнике «Надежда», с конца 1980-х гг. – в российских журналах. – Прим. ред.

266

Владислав Михайлович Козичев (р. 1940) – поэт, переводчик. В конце 1960-х гг. вошел в ленинградские круги неофициальной литераторы. Опубликовал «Элегию» в самиздатской газ. «Zusammen» («Вместе»). Переводил с немецкого Н. Ленау, Р. Рильке. В 1988 г. стал одним из учредителей религиозно-философского общества «Открытое христианство». – Прим. ред.

267

Оригинал обнаружен нами в архиве Института Восточной Европы при университете Бремена (Forschungsstelle Osteuropa an der Universitat Bremen), Фонд Мальцева, с шифром FSO 01-030.039. – Прим. ред.

268

Восса G. Russia di Bresnev. Bari; Roma: Laterza, 1974. P. 29.

269

Op. cit. P. 6.

270

Biagi E. Russia. Milano: Rizzoli, 1974. P. 132.

271

Moravia A. Gli schiavi della Santa Russia // L’Espresso. n. 36. Settembre. 1974. P. 62.

272

Ostellino Р. Come I’Unione Sovietica fa nascere i dissidenti // Corriere della Sera. 6 marzo 1977. P. 1.

273

Boffa G. Storia dell’Unione Sovietica. Milano: Mondadori, 1976.

274

Biagi. Op. cit. Р. 108.

275

Ленин В. И. Развитие капитализма в России // Полное собрание сочинений. Издание 5-е. М., 1963. Т. 3. С. 17.

276

ТИёгу Е. La transformation economique de la Russia. Paris, 1914. P. XVII.

277

Moravia. Op. cit. Р. 62.

278

Sormani Р. L’URSS al bivio. Milano: Pan, 1977. P. 72.

279

Восса. Op. cit. Р. 45.

280

Op. cit. Р. 72.

281

См., например, статью проф. Ломбардо Радиче в: Unita, 17 ottob.

1976 и ответ на нее Амальрика в: Il giornale nuovo. 22 die. 1976.

282

Maestri G. Dissenso sul dissenso // Brescia oggi. 4 luglio 1976.

283

Уточняем, что это первая «бумажная» публикация: сокращенная версия статьи дана нами в Интернет-журнале «Enthymema» в 2015 г., № XII. – Прим. ред.

284

См. ниже в Приложении статью Е. А. Вагина. – Прим. ред.

285

В настоящее время является настоятелем прихода в г. Брешия, посвященном иконе Божией Матери «Нечаянная Радость» (Русская Православная Церковь). – Прим. ред.

286

Напомним, что этот журнал первым, в 1973 г., опубликовал «Дневники» Эдуарда Кузнецова.

287

В 1995 г. вышло продолжение: Boffa G. Dall’Urss alia Russia. Storia di una crisi non finita (1964–1994) [Боффа Дж. От СССР к России. История не закончившегося кризиса]. Roma-Bari: Latreza, 1995; см. рец.: Талалай М. О концах и началах // Русская мысль, № 40926,14.9.1995. С. 13. – Прим. ред.

288

В начале 1990-х гг. по приглашению ассоциации «Христианская Россия» ряд лекций в Италии прочитал участник правозащитного и христианского движения в СССР, филолог Владимир Кейдан, впоследствии также обосновавшийся в Италии. – Прим. ред.

289

См. Malcev Ju. L’altra letteratura (1957–1976). La letteratura del samizdat da Pasternak a Solzenicyn. Milano: Casa di Matriona, 1976; это же издательство выпустило в 1975 г. важнейшую бердяевскую книгу «Истоки и смысл русского коммунизма» с предисловием Владимира Зелинского (под псевдонимом Алексей Колосов), а затем в 1989 г. его первую итальянскую публикацию «Perche il mondo creda», переведенную с фр. оригинала русистом Адриано Дель Аста. Об издательстве см. ниже статью Мальцева «“Матренин двор” в Италии». – Прим. ред.

290

См. Dissenso е democrazia nei paesi dell’Est. Dagli atti del Convegno Internazionale di Firenze, gennaio 1979. Firenze: Valecchi, 1980. – Прим, ped.

291

Следует указать, что многие итальянцы всячески поддерживали самыми разными способами диссиденство в СССР – назовем, в первую очередь, Марио Корти и русских флорентиек Марию Васильевну Олсуфьеву и Нину Адриановну Харкевич. – Прим. ред.

292

Опубл, в: Континент. 1977. № 13. С. 339–345

293

Итал. название: Casa di Matriona (так было переведено в Италии и название рассказа Солженицына «Матренин двор»), но тут присутствует и тонкая игра слов, т. к. в итал. яз. издательство это Casa editrice. – Прим. ред.

294

Автор – Владимир Зелинский, ныне настоятель православной общины в г. Брешия. – Прим. ред.

295

Опубл, в: Континент. 1980. № 25. С. 285–321.

296

Галлицизм: suspension – подвешенное состояние. – Прим. ред.

297

Опубл, в: Новый журнал. 2015. № 279; см. https://magazines. gorky.media/nj/2015/279/po-zakoulkam-pamyati.html (дата обращ.: 30.4.2023).

298

Интервью на Радио «Свобода», вышедшее в эфир 31 июля 1997 г.; см. https://www.svoboda.org/a/28722149.html (дата обращ.: 30.4.2023).

299

Марио Корти (род. в 1945 г. в Треццо-суль-Адда) – публицист и историк, радиожурналист, в 1998–2003 гг. директор Русской службы Радио «Свобода».

300

Опубликовано: «В новом свете». 2008. 21–27 ноября. С. 20–21.

301

В действительности Мальцев жил в селении Бербенно, 23 км от Бергамо.

302

Русский оригинал подзаголовка не имеет: он появился в переводных изданиях. – Прим. ред.

303

См. о нем: Матвеев И.Ю. Хранитель истории династии. Жизнь и время князя Николая Романова. СПб.: Алетейя, 2023.

304

Словарь составлен Ю. В. Мальцевым и опубликован как приложение в составе его монографии. В настоящее время он, естественно, может быть дополнен и уточнен, однако многие сведения сохранили свое историографическое значение, представляя собою срез времени. – Прим. ред.

305

Петр Львович Вайль (Рига, 1949 – Прага, 2009) – журналист, писатель, радиоведущий. В эмиграции с 1977 г. Похоронен, согласно завещанию, в Венеции. – Здесь и далее прим. ред.

306

Вайль П.Л. Картины Италии ⁄ сост. Э. Вайль, ред. М. Г. Талалай. СПб.: Алетейя, 2019. С. 55–59 (впервые в: «Новое Русское Слово», 8 февр. 1978 г.).

307

Чичисбей – в Италии, преимущественно в XVIII в., постоянный спутник состоятельной замужней женщины, сопровождающий ее на прогулках и увеселениях.

308

Canzoni ⁄ poesie del dissenso: tre testimonianze: Wolf Biermann, Aleksandr Galic, Karel Kryl / a cura di Mario Corti, Sabina Magnani, Gianlorenzo Pacini. Venezia: La Biennale di Venezia – Marsilio, 1977.

309

Русская читальня-библиотека им. H. В. Гоголя создана российской колонией в Риме в 1902 г., при поддержке императорского посольства. После революции стала эмигрантским книжным центром; в 1998 г. оставшиеся книги включены в состав Центральной Национальной библиотеки Рима.

310

Евгений Александрович Вагин (Псков, 1938 – Рим, 2009) – литературовед, публицист, общественный деятель. Один из создателей подпольной организации «Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа» (ВСХСОН), существовавшей с 1964 по 1967 гг. в Ленинграде. По делу ВСХСОН отсидел 8 лет заключения в мордовских лагерях строгого режима; был освобождён в 1975 г. В 1976 г. был вынужден эмигрировать и лишен советского гражданства. Обосновался в Риме, преподавал русский язык и литературу, работал на русской службе Ватиканского радио. Соредактор эмигрантских журналов «Русское Возрождение», «Вече». См. о нем: Талалай М. Г. Русская Италия: Памяти ушедших // Берега. Вып. 13. 2010. С. 32–40. – Здесь и далее прим. ред.

311

Машинопись, Архив Восточно-Европейского института при Бременском университете (FSO), Фонд 223 (Фонд Е.А. Вагина). Скорей всего, статья предназначалась для итальянской публики, т. к. автор указал титулы итальянских переводов некоторых русских книг. Заметим, что Вагин пишет слово «самиздат» с заглавной буквы, в отличие от Мальцева.

312

Выставка в Турине, проходившая с 26 апреля по 10 мая 1978 г., в общих чертах повторяла экспозиционный материал Венецианского Биеннале 1977 г. Ее официальное название: “Il dissenso culturale nei paesi dell’Est” («Культурное диссидентство в странах Востока [т. е. Восточной Европы]»).

313

Подчеркивание в машинописи мы заменили курсивом.

314

См. очерк Ю. В. Мальцева «“Матрёнин двор” в Италии».

315

Валентин Петрович Соколов (псевдонимы Валентин Зэка, Валентин 3/К; 1927–1982), – диссидент и поэт, политзаключенный в 1947–1956,1958-1968 и 1970–1982 гг.

316

Итальянское название книги помещено в оставленный автором в машинописи пропуск.

317

Фонд Александра Герцена (Alexander Herzenstichting) был учрежден в 1969 г. в Амстердаме для публикации самиздатовских рукописей из Советского Союза. Прекратил существование в 1998 г.

318

Неизвестно, удалось ли автору написать статью о религиозном самиздате (в списке публикаций, хранящемся в изученном нами Фонде Е. А. Вагина, не указан, как, впрочем, и данный очерк).

319

Итальянское название книги помещено в оставленный автором в машинописи пропуск.

320

Год написания текста реконструирован согласно его первой фразе.

321

Русские в Италии: культурное наследие эмиграции ⁄ Ред. – сост. М. Г. Талалай. М.: Русский путь, 2006.

322

См. «Enthymema», 2015, XII; riviste.unimi.it/index.php/enthymema/ issue/view/664 (дата обращ.: 17.5.2023).

323

Forschungsstelle Osteuropa an der Universitaet Bremen; шифр Фонда Ю.В. Мальцева: FSO. 01-030.39. Mal’cev. Пользуясь случаем, приношу благодарность любезной Марии Классен, заведующей этим архивом.

324

Мальцев Ю. В. О книге Л. Коллетти «Марксизм и Гегель». М.: Ин-т философии АН СССР, 1971.

325

L’altra letteratura (1957–1976). La letteratura del samizdat da Pasternak a Solzenicyn [Другая литература (1957–1976). Литература самиздата от Пастернака до Солженицына]. Milano: La Casa di Matriona, 1976. Хронология в итальянском издании максимально приближена к дате публикации: 1957–1976; в русском оригинале это 1955-1975

326

Pasternak В. Lettere ⁄ а сига di Ju. Malcev. Brescia: Morcelliana, 1983.

327

См. его доклад “La ricerca dell’Assoluto nella letteratura: Boris Pasternak” («Поиски абсолюта в литературе: Борис Пастернак»), прочитанный 8 марта 2001 г. в Брешии, в Католико-демократическом кооперативе культуры и доступный в Сети: www.ccdc.it/documento/ la-ricerca-dellassoluto-nella-letteratura-boris-pasternk (дата обращ.: 20 мая 2023).

328

Mal’cev Ju. Ivan Bunin: la vita e Горега, 1870–1953. Milano: Casa di Matriona, 1987.

329

Rapetti S., Codevilla G. In memoria di Jurij Mal’cev //La Nuova Europa. 9.11.2017; www.lanuovaeuropa.org/testimoni/2°17/11/o9/in-memoria-di-jurij-malcev (дата обращ.: 20 мая 2023); Bartelloni A. In memoria di Jurij Mal’cev // Liberia e persona. 28.1.2017; www.libertaepersona.org/ wordpress/2017/ii/in-memoria-di-jurij-malcev (дата обращ.: 20 мая 2023).

330

См. www.svoboda.org/a/28722149.html (дата обращ.: 20 мая 2023).

331

Мальцев Ю. Русская литература в поисках форм // Грани. 1975. № 98. С. 159–210.

332

Однако русское издание вышло не в 1975 г., как указано у А. Синявского, а в 1976 г.

333

Larocca G. Jurij Vladimirovic Mal’cev // Alle due sponde della cortina di ferro. Le culture del dissenso e la definizione dell’identita europea nel secondo Novecento tra Italia, Francia e URSS (1956–1991) / a cura di C. Pieralli, T. Spignoli, F. locca, G. Larocca, G. Lo Monaco. Firenze: goWare, 2019. P. 397–400. Статья опубликована также на электронном портале “Voci libere in URSS” («Вольные голоса в СССР»), под ред. К. Пьералли и М. Саббатини; см. vocilibereurss.fupress.net/jurij-malcev (дата обращ.: 20 мая 2023).

334

Maltsev Jurij. Den underjordiska ryska litteraturen. 1955–1975. Stockholm: Forum, 1979. Название в шведском слегка изменено: вместо эпитета вольная – подпольная.

335

Malzew Jurij. Freie Russische Literatur. 1955–1980. Berlin: Ullstein Verlag, 1981. Переводчик – Гёста Майер (Gosta Maier; ум. 2012).

Content

Юрий Мальцев
Вольная русская литература

Вольная русская литература

Предисловие автора

I. Рождение самиздата

II. «Доктор Живаго»

III. Первые голоса: Есенин-Вольпин, Нарица, Тарсис, Вельский

IV. Синявский и Даниэль

V. Поиски форм

VI. Ожившие тени

VII. Сатира

VIII. Правдоискания

IX. Мемуары

X. Поэзия

XI. Менестрели

XII. К вершинам

XIII. Поток нарастает

XIV. Заключение

Репортаж из сумасшедшего дома

Статьи

Экспериментирования и поиски в современном русском романе

Истоки и мотивы диссидентства в литературе Доклад на Венецианской Биеннале 1977 года

Образ Советского Союза в представлении итальянцев

Советские диссиденты в Италии

Э «Матренин двор» в Италии

Промежуточная литература и критерий подлинности

По закоулкам памяти

Интервью

Русская любовь к Италии Интервью с Иваном Толстым

Антисоветчик по призванию «Моим претензиям к Советам – почти полвека» Интервью с Валерием Сандлером

Краткие биографические справки об авторах, творчество которых рассматривается в книге «Вольная русская литература»

Приложение

Петр Вайль Заметки с венецианского биеннале – «Культура диссидентов»

Евгений Вагин Многообразие самиздата

Вольный филолог Послесловие редактора

Примечания