Ханна Ким

Цефеиды. Кассиопея

© Ким Х., 2022

© ООО «Издательство «АСТ», 2022

Плейлист

Nothing But Thieves – Neon Brother

Ty Dolla Sign & Future feat. Kiiara – Darkside

Five Finger Death Punch – Cold

Jaymes Young – Feel Something

Poets Of The Fall – Standstill

Ruelle – Live Like Legends

Thirty Seconds To Mars – Rescue Me

My Darkest Days – Come Undone

RAIGN – Wicked Games

Poets Of The Fall – Carnival Of Rust

Billie Eilish, Khalid – Lovely

PVRIS – You And I

1

– В общем, как-то так.

Санхён прокручивает на указательном пальце кольцо со звенящими на нем ключами и лениво надувает пузырь из жвачки. Мингю отстраненно вслушивается в шарканье подошвы чужой обуви и перехватывает ручку дорожного чемодана другой рукой, не имея ни малейшего понятия о том, что вообще думать и как быть. Думать, стоит отметить, нужно в срочном порядке, причем рационально и трезво, а не как обычно, но мозги шевелиться отказываются, попросту застыв мертвой неподвижной массой в его голове.

– Спасибо, – нехотя давит из себя Мингю – не потому, что благодарить не за что, а потому, что не привык получать помощь из ниоткуда. Честно говоря, Санхён мало чего общего имеет с этим противоречивым «ниоткуда» – просто он привык рассыпаться в своей бесценной помощи направо и налево. Даже если не просили. Даже если Мингю четко и ясно дал понять, что подачки ему не нужны, что он вполне в состоянии самостоятельно справиться с беспросветной задницей, которая со смачным чавканьем зажевала его, даже кольца с рук не выплюнув потом, будто рыбьи кости.

– На том и порешили. – Санхён подкидывает ключи в воздух, ловит и бросает их Мингю, но того природа ловкостью не одарила – приходится наклоняться и слушать хруст поясницы. – Можешь оставаться здесь столько, сколько посчитаешь нужным. С родителями я уже поговорил.

– Спасибо, – во второй раз жует Мингю слово это непривычное, но даже не пытается его распробовать – отплевывается скорее и думает, что ну вот как так угораздило.

В маленьком дворе, спрятанном за железным забором, который выкрашен темно-зеленой краской, потрескавшейся еще лет десять назад, нет ничего, кроме чахлого деревца, пары ящиков и старой скамейки почти у самого входа в одноэтажный домик. С навеса над крыльцом срываются тяжелые капли после ночного дождя, собираясь в лужу на бетонном выступе. Мингю переступает с ноги на ногу, слушая хлюпанье влажной земли под кедами, и так нестерпимо хочет развернуться и просто уйти, что сил никаких нет. Но он не уходит – взглядом пересчитывает зубы дареного коня, подмечая кариес тут и там.

Санхён поднимает ногу и смотрит на грязь на подошве, а затем с невозмутимым видом ступает в редкую траву возле забора и вытирает о нее ноги. Мингю наблюдает за ним с некой обреченностью. Все еще хочет сбежать и позволить внезапно ставшим неприветливыми улицам Сеула проглотить себя. Может, в желудке мегаполиса не так уж и плохо. И не нужно обременять себя чужой добротой, стоящей поперек горла.

– Ты давай только это, не начинай, – жует жвачку Санхён, – гордость штука многогранная и не то чтобы плохая, но сейчас она для тебя – непозволительная роскошь.

– Дело не в гордости, – сердито обрывает его Мингю.

Ответом ему служит усталый вздох, а следом скрип калитки. Санхён оборачивается перед тем, как уйти:

– Съемщики всегда оставляли после себя бардак и кучу ненужных вещей, которые с годами накопились, поэтому не удивляйся горам хлама.

Он бросает Мингю наедине с грязным двором, покосившимся домиком и тлеющим внутри желанием быть проглоченным улицами Сеула. Улицы отвечают ему протяжным ревом мотоцикла где-то невдалеке, грозно прерывая им стук дождевых капель, по-прежнему тяжело срывающихся с карниза над крыльцом. На небольшой грязевой луже возле одной из ножек скамейки вздувается и сразу же лопается пузырь. Дареный конь улыбается полусгнившими зубами и нетерпеливо взмахивает хвостом, а Мингю понимает, что все-таки будет проглочен, но отнюдь не мегаполисом, что блестит окнами многоэтажек, а задворками Синчхона, где один косой дом на другом, а из-за забора проглядывает чужое белье, сохнущее на солнце. Удивительно, как такие трущобы гармонично вписались в самый центр столицы.

Он вздыхает глубоко, делает шаг в сторону крыльца и показательно и с размаху наступает в лужу на выступе. Щелкает дверным замком.

Пять лет назад жизнь была другой совсем. Пять лет назад сам Мингю был другим: улыбался как-то теплее, шире, охотнее, не хотел пропасть на улицах уже давно знакомого, хоть и не родного города, смотрел вперед с надеждой глупой такой, но беспощадной к ссадинам на коленях, которые он разбивал всегда, когда падал. Надежда беспощадная и милосердная одновременно. Огоньком внутри горящая. Теперь же ссадины на коленях не затягиваются, а плечи оттягивает вес пяти прошедших лет, которые раньше легкими были и воздушными. Которые были будущим, прошитым мечтами.

А потом приходится бросить учебу на четвертом курсе, потому что бабушке диагностируют рак последней стадии. Мингю свою бабушку всегда очень любил, она была всей его семьей, заменила ему родителей, которых не стало, еще когда он в садик ходил. Вот так раз – и не стало. А следом за ними и бабушки самой. Мингю один остался. И одиночество это легло на голову колючим венцом.

А теперь что? А теперь двадцать пять уже, незаконченное высшее образование грузом прошедшего времени, пятое по счету увольнение за последние пару лет и отсутствие средств к существованию. Теперь вот приходится на горло своим принципам наступать и принимать помощь от друга детства, с которым когда-то вместе в садик по соседству ходил. Мингю честно пытался, правда. Съехал со съемной квартиры сразу же, как оплаченный месяц истек, кантовался в дешевых гошивонах[1] на последние деньги, попутно искал другую работу, но попытки сломанные вещи заново склеить – занятие такое себе. Вот и Мингю не клеился, хоть и не вещью был, а очень даже живым человеком. Вроде. По первости точно.

У Санхёна глаз наметанный, зоркий такой, Санхён раскусил его сразу почти, к стенке буквально припер, обвинил в ненужной глупости, заставил чемодан застегнуть и ехать сюда, на Синчхон. Мингю поехал – смотреть дареному коню в гнилые зубы и радоваться тому, что хоть такие есть. Может, потом на стоматолога ему заработает.

Внутри дом выглядит куда лучше, чем снаружи, но приступ облегчения Мингю пока не ловит – обходит сначала две небольшие комнаты с кроватью и рабочим столом в одной из них, разглядывает крохотную, но вполне уютную кухню, изучает ванную, находит стиральную машинку рядом с кладовкой и все-таки успокаивается. Садится в кресло в гостиной, устало вытягивает ноги и смотрит в потолок, на котором черным разрезает белое трещина.

Санхён не преувеличил – хлама чужого действительно валяется много по углам. Спустя полчаса Мингю находит в шкафу ворох поношенной одежды, в кухонных шкафчиках – просроченные консервы и вскрытую полвека назад пачку кукурузных хлопьев, которые уже давно отсырели. Он бегает с веником и совком по всему дому не меньше четырех часов, сгребает в мусорные пакеты хлам непонятного назначения и проклинает свою чистоплотность, по которой так любил проезжаться танком с шуточками Тэён. Мингю именно Тэёна и вспоминает, когда смотрит на чьи-то штаны со смачными следами кетчупа. Странные ассоциации такие, надо сказать, но кого еще ему вспоминать, если именно Тэён с ехидной рожей всегда вытирает жирные после пиццы руки о свои джинсы. А иногда и о джинсы Мингю – просто чтобы позлить немного.

Своих вещей у Мингю мало совсем. Одежда занимает лишь две полки в шкафу, ноутбук находит свое место на рабочем столе, а любимая кружка – на кухне возле электрического чайника. Он долго заглядывает во все ящики подряд и ищет настольную лампу, уже представляя, как будет разворачивать ее плафоном в лицо Тэёну с вопросом «вымыл ли ты руки, свинота», но лампы нет нигде, хотя быть должна. И она находится – на самой верхней полке в кладовке, которая по размеру оказывается в половину кухни. Здесь бы даже можно было устроить атмосферный кабинет, если бы помещение не было до самого потолка завалено хламом, который сюда, судя по всему, сваливали несколько лет подряд. Первой мыслью становится вынести это все во двор, устроить ритуальный костер и подпалить облака, но Мингю только оглушительно чихает и спрыгивает вниз с зажатой в руках настольной лампой.

На выходе он больно запинается босой ногой обо что-то и чуть не падает, но вовремя хватается за косяк, прижимая к груди лампу, чтобы не дай бог не уронить. Негодующий мат мгновенно заполняет полупустые комнаты.

Растирая свободной рукой ушибленный палец, Мингю смотрит на что-то большое и прямоугольное, прислоненное к стене у выхода. За плотной темно-серой тканью, напоминающей старую штору, было не разобрать, обо что Мингю только что чуть не убил в мясо мизинец. Он ставит лампу на пол, хватается обеими руками за тяжелую ткань и рывком сдергивает ее.

А потом глядит на свое отражение во весь рост, вздрогнув в первую секунду от неожиданности. Делает шаг вперед, лицо приближает и всматривается в рисунок радужки своих глаз. Как будто там можно прочитать совет, что делать со своей никчемной жизнью дальше. Он смахивает со щеки выпавшую ресницу и закатывает глаза в ответ своим мыслям.

Снаружи громко скрипит, а после хлопает калитка. Мингю выпрямляется. Кого там еще нелегкая принесла? Соседей?

– Хён[2]? Ты дома?

Лучше бы соседей.

Внутрь кладовки заглядывает Чонхо; его волосы сильно взъерошены из-за ветра на улице. Он шмыгает носом и улыбается:

– Ты чего тут делаешь?

– Это ты чего тут делаешь? Кто адрес дал? Санхён? – ворчит Мингю, поднимая с пола лампу.

– Ага. Я кимпап[3] принес, – Чонхо достает из-за спины шуршащий пакет, – мама передала.

Мингю вздыхает и проходит мимо него в сторону спальни. Ставит лампу на стол, подключает к розетке, упорно делает вид, что один в доме. Чонхо стоит чуть позади и перекатывается с пятки на носок, с интересом наблюдая за каждым его действием.

– Домашку бы лучше делал, мелкий, – бросает Мингю, не оборачиваясь.

– Я уже сделал, – довольно оповещают его, а он снова вздыхает, чувствуя себя старым и больным человеком, которому покоя даже в гробу не дадут.

Нет, Мингю к Чонхо относится очень хорошо, но этот ребенок порой бывает непозволительно надоедливым – вот как сейчас. Хотя даже его надоедливость не то чтобы Мингю так уж сильно раздражает, но именно сегодня как никогда хочется просто побыть наедине с собой и попытаться разложить по полочкам все, что осталось от его жизни.

Чонхо было восемь, когда мама привела его к Мингю, живущему по соседству, и чуть ли не со слезами на глазах попросила присмотреть за сыном. Мингю тогда только на второй курс перешел, а занятия часов до четырех длились – он понятия не имел, откуда соседка узнала, что вечера он чаще всего проводит дома, но все-таки как-то узнала. Отказать у него духа не хватило – слишком потерянно выглядела женщина, сжимавшая руку ничего не понимающего сына.

– Я медсестра, – объясняла она, – и сегодня меня вызвали на ночное дежурство. За сыном некому присмотреть. Его бабушка переехала в пригород и…

– Ладно, – прервал ее Мингю, не сумев скрыть легкого раздражения в голосе, – но только сегодня.

Сегодня плавно перекатилось в завтра, а потом в следующую неделю, и в итоге Чонхо бывал у него дома чаще, чем у себя. Сам Мингю такому раскладу первое время был совсем не рад, но довольно быстро привык к этому любознательному карапузу со смешной улыбкой и перестал испытывать дискомфорт в его присутствии.

Большую часть времени Чонхо валялся где-то на полу и делал домашнее задание в школу, ничем Мингю не мешая, но иногда начинал носиться по всей его крохотной квартире и вопить, что хочет мороженого/сходить в «Лотте Ворлд»[4]/поиграть в компьютерные игры/нужное вставить, и если сначала Мингю шикал на него недовольно и грозился выставить за дверь, то спустя месяц молча доставал из морозилки мороженое и затыкал им Чонхо рот, а однажды потратил выходной на то, что водил мелкого в тот самый «Лотте Ворлд». Одним словом, обзавелся младшим братом, о котором никогда не просил. Переезжал потом не раз, но от брата непрошенного отвязаться так и не смог уже.

– Шел бы ты домой. – Мингю берет из чужих рук пакет.

– Мама опять на дежурстве в ночь.

– А тебе уже не восемь, чтобы бояться одному дома оставаться, – усмехается он и треплет Чонхо по волосам.

– Ну хватит, – отмахивается тот.

Чонхо уже двенадцать, он учится лучше всех своих сверстников, обыгрывает Мингю во все игры, но все равно на голову ниже него. А еще он раздражается, когда с ним обращаются как с маленьким. Мило же.

– Мама сказала, чтобы я заносил тебе поесть, – семенит он следом за Мингю на кухню, – а то ты так с голоду помрешь.

Мингю замирает с кимпапом руках, сжимает слегка фольгу, в которую тот обернут, и бросает быстрый взгляд на Чонхо. Мельком совсем, не хочет долго смотреть на его взволнованное лицо, не нужно ему беспокойство чужое через себя пропускать, ни к чему оно ему. Ни к чему, но он все равно его получает. Вот только встает оно комом в горле, и сглатывать совсем не получается.

Он молча жует кимпап и краем уха слушает чужое восторженное щебетание – на лабораторной по биологии Чонхо поставили в пару с самой красивой девочкой в классе. Мингю иногда прерывается, чтобы отхлебнуть воды из стакана, и жует все медленнее, с беззвучным внутренним вздохом думая о том, что сам не прочь опять стать школьником и быть счастливым от какой-нибудь ерунды вроде красивых одноклассниц.

Но одноклассницы уже все замуж вышли давно и детей нарожали, а Мингю сидит на крохотной кухне чужого дома, ест приготовленный не его мамой кимпап и слушает двенадцатилетнего мальчишку, который не его брат. У кого-то за плечами блестяще оконченный университет, карьера в двух шагах от своего пика, брак и, может, даже развод. А у Мингю только друг детства Санхён со старыми домами на задворках Синчхона, голосистый школьник Чонхо, чья мама вкусно готовит, да бывший одноклассник Тэён с ворохом неуместных шуточек и порой абсурдным поведением. Мингю просто король этого мира, не иначе.

– Ух ты! – слышит он чужой восторженный возглас со стороны кладовки, когда моет кружку в раковине.

– Что такое?

– Ты вообще видел это зеркало? – кричит ему Чонхо. – Иди сюда!

– Да видел я его, – ворчит Мингю, ставя кружку в сушилку, но все равно идет на знакомый голос. – Хватит копаться в чужом хламе, лучше пойдем фильм посмотрим, если ты все еще не собираешься домой топать.

Чонхо мотает головой и продолжает с ярким восхищением в глазах ощупывать деревянную раму зеркала, об которое Мингю часом ранее чуть не убил свой ни в чем не повинный мизинец. Он выдыхает шумно и цокает языком, все-таки переводя взгляд на огромное зеркало. Наверное, оно и вправду красивое – Мингю не может сказать точно, ибо не ценитель антиквариата совсем, да и зеркала не особо любит. Тем более огромные такие. Тэён как-то сказал ему, что это потому, что он просто отвергает себя и отказывается принимать реальность. Возможно, прав он был, но точно не во всем – реальность Мингю принял давно уже. А вот себя, кажется, так и не вышло.

У зеркала резная рама из дерева красноватого оттенка; витиеватые узоры складываются по бокам в причудливые цветы, чуть выше – в ветви деревьев, на которых сидят птицы. Чонхо осторожно ощупывает раму, чуть надавливая пальцами на лепестки деревянных цветов; от его дыхания запотевает поверхность зеркала. Он поворачивается к Мингю, блестит глазами своими и просит:

– Поставь его у себя в спальне.

– Что? Еще чего, ни за что, – мотает головой Мингю и собирается уже выйти из кладовки, но его хватают за рукав футболки.

– Хён, – тянет Чонхо, – ну пожалуйста. Оно же красивое такое, ты посмотри, – продолжает уговаривать. – Если совсем не понравится, то уберешь потом. А? Ну давай, – делает щенячьи глаза.

– Тебе от этого что будет? – хмурится Мингю.

– Может, начнешь наконец замечать, когда глаза криво подводишь.

– Вот шкет. – Он отвешивает мальчишке подзатыльник.

– Поставишь? – Чонхо будто даже не замечает, продолжая настаивать на своем.

Наверное, не стоило сдаваться так быстро, но эта мелочь зубастая всегда умела надавить куда надо своим просящим взглядом, поэтому уже через минуту Мингю с легким изумлением ловит себя на том, что тащит треклятое зеркало через маленький коридор в спальню. А оно тяжелое настолько, что потеряешь равновесие – навалится сверху, опрокинет на пол и раздавит насмерть. Чонхо помогает с другой стороны, но помощь, конечно, такая себе – они тратят на это откровенно бесполезное занятие около десяти минут, и когда Мингю все-таки прислоняет зеркало к стене рядом со шкафом, Чонхо радостно подпрыгивает и садится на пол, подпирая лицо обеими ладонями. Глядя на чужую улыбку, Мингю вдруг понимает, что готов и потерпеть немного зеркало это дурацкое.

Они смотрят какой-то боевик по старому телевизору, который явно принадлежал не Санхёну, а одному из предыдущих съемщиков, и когда время приближается к десяти, Мингю начинает бухтеть усерднее, потому что Чонхо домой не собирается, наоборот – ходит по дому туда-сюда и будто присматривает, куда бы ему пристроить свое тело на ближайшую ночь.

– Я тебя провожать не буду, – предпринимает последнюю попытку Мингю, надеясь, что непрошенные гости самоликвидируются с его территории по собственному желанию.

– И не надо. Я у тебя останусь. С утра сразу в школу поеду. – Чонхо валится на кровать (на ту самую, на которой сам Мингю еще поспать не успел), задирает ноги на стену и свешивает голову, смотря на него снизу вверх.

– Пиздец, вот где я просил об этом.

К полуночи за окном начинается дождь; от звука ударяющих по карнизу капель вопреки ожиданиям не получается расслабиться. Мингю обреченно смотрит на Чонхо, развалившегося на небольшой кровати морской звездой, и разворачивается обратно к ноутбуку. Снова и снова мониторит разные сайты, просматривает открытые вакансии, вздыхает с каждой минутой все тяжелее. Дождь перерастает в ливень, который бьет по стеклу осуждающе будто: высунешь лицо – отхлещет по щекам наотмашь. Но Мингю пощечин и так уже достаточно получил, не нужно ему новых.

Чонхо позади что-то мычит во сне и переворачивается на другой бок; Мингю трет переносицу и отводит взгляд от монитора, проклиная про себя сезон дождей. Черт его знает, в чем была причина его глубокой неприязни к этому явлению природы: в перманентно плохом самочувствии из-за резко падающего давления, да настолько, что плинтус пробивало, или же в самом дожде как факте. И этом отвратительно влажном воздухе, которым так тяжело дышится. Год сменял последующий, но Мингю как не любил лето с глубокого детства, так не любит и сейчас.

Он настолько увлекается созерцанием медленно ползущей секундной стрелки на настенных часах, что не сразу замечает шевеление сбоку. Мысленно уже здоровается с тараканом, который наверняка приполз похрустеть столетними кукурузными хлопьями, уже давно валяющимися в мусорном пакете у входа, но понимает, что движение это совсем другого рода. Он поворачивает голову, и взгляд его упирается точно в зеркало. Мингю смотрит на свое отчего-то размытое отражение, будто зрение резко упало с единицы до минус двух, и не может отделаться от крайне склизкого ощущения, что оттуда на него кто-то смотрит. Не стоило поддаваться на уговоры Чонхо – это зеркало еще при свете дня не внушало Мингю доверия, а в потемках дождливой ночи оно и вовсе выглядит как-то непозволительно крипово.

Он встает со стула, мажет взглядом вскользь по спящему Чонхо и подходит к зеркалу ближе, пытаясь вспомнить, куда забросил ту тяжелую ткань, под которой оно было спрятано в кладовке. Неплохо бы накинуть обратно, потому что все это чересчур. Равно как и пялиться на себя посреди ночи, зачем-то вспоминая сюжет ужастика, который они с Тэёном вместе посмотрели пару лет назад. Мингю чуть внимательнее изучает взглядом резную раму: цветы вырезаны слишком реалистично, и, если бы не легкая потертость на лепестках, он бы принял их за настоящие даже притом, что они вообще-то из дерева и цвета темно-коричневого. Птицы на ветках сверху смотрят на Мингю пустыми взглядами, но он кожей чувствует укол, и ему совсем не нравится это чувство – странное какое-то и неприятное. Будто осуждают вслед за ливнем за окном, вторят его укорам, тянутся к лицу, чтобы отвесить пощечину.

Мингю отводит взгляд и опускает его в пол, замечает то, чего не видел раньше: два скрещенных круга внизу рамы, заключенных в третий круг, образованных из переплетающихся стеблей. Либо у создателя зеркала была предельно богатая фантазия, либо подобная перенасыщенность деталями стала следствием воспаленного ума. В принципе, Мингю как-то без разницы и думать об этом нет желания – только отыскать ткань и спрятать за ним второго себя в клетке из резных цветов.

Зеркало будто слышит его. По отражению проходит легкая рябь; едва заметная взгляду волна прокатывается по поверхности, искажает лицо Мингю на мгновение, заставляя его отшатнуться и оглянуться назад. Поворачиваться к зеркалу обратно не хочется совсем. Либо у него едет крыша на фоне стресса, либо просто нужно поспать немного. Он в несколько шагов преодолевает расстояние, отделяющее его от кровати, спихивает Чонхо ближе к стене, ложится рядом и крепко зажмуривает глаза. Хочется опять взглянуть на зеркало и убедиться в том, что ему показалось, что в отражении просто комната, что ничего не искажается, все как обычно, но Мингю переворачивается на другой бок, избавляя себя от соблазна. Только не от напряжения внутри, накатывающего волнами.

Одна минута, вторая. Мингю почти сдается и открывает глаза, чтобы все-таки посмотреть, как Чонхо рядом громко всхрапывает во сне и что-то бормочет. Момент разрушен, напряжение мгновенно рассеивается, а Мингю тихо смеется, закрывая глаза обратно.

Посмотрит. Но не сегодня точно.

Он готовится к приходу Тэёна основательно: застилает кровать пледом, убирает со стола пустые кружки, успевшие скопиться на нем за два дня, плотно закрывает контейнеры с едой, прячет единственную упаковку печенья на самую верхнюю полку кухонного шкафа. Для верности, конечно, стоило просто в очередной раз сменить место жительства, но Мингю знает, что Тэён найдет его даже в каком-нибудь вигваме в самой глуши Америки (в чем-то они слишком похожи с Чонхо), поэтому мысли о смене адреса шуточные скорее и слегка отдают приятной горчинкой – как-никак все еще есть люди, готовые искать его. И находить. И неважно, в каком виде или состоянии: сломленным ли, пустым ли.

Тэён приходит вечером. В дом они не сразу заходят – сначала стоят на крыльце и курят минут десять. За это время они не произносят ни слова, но чувство такое, что сказано уже все, что можно и что нельзя, а у Тэёна лицо словно проясняется и морщина меж бровей разглаживается. Мингю смотрит на него и понимает: «Волновался». Мингю взгляд переводит на тлеющую в руках сигарету и думает: «Зря». Не потому, что причин на то не было, а потому что… зачем? Зачем переживать, когда все в порядке. Не сейчас, так в будущем будет, пусть и далеком. Мингю не верит в это, но знает, что верят другие: Санхён, Чонхо, Тэён. А если верят они, то этого достаточно. Этого даже много слишком – накрывает с головой, всего заполняет.

– Это твое? – со смешком спрашивает Тэён, поднимая со спинки кресла черную футболку со знаком Бэтмена на груди.

Мингю смотрит без интереса и рассеянно подмечает, что Чонхо настолько пронырлив в своем желании оставаться частью его жизни, что специально оставляет свои вещи, дабы был повод зайти. И ведь скажет потом, что случайно.

– Успел себе завести кого-то? – продолжает Тэён и подбрасывает футболку в воздух.

– Если ты говоришь о надоедливом грызуне примерно вот такого роста, – Мингю прочерчивает рукой линию в воздухе рядом со своим плечом, – то да.

– Чонхо уже заходил, что ли? Давно его не видел.

– Заходил и даже успел отнять у меня кровать.

– Ли Мингю уже двадцать пять стукнуло, а в его кровати только дети спят, – тянет Тэён неуместно разочарованно и садится в кресло прямо на чужую футболку.

Мингю, может, даже прокомментировал бы эту фразу в своем стиле, от души так и с ответной подъебочкой, да не особо хочется распыляться и реагировать на чужие провокации, которых Тэён за собой часто не замечает даже – для него это в порядке вещей.

– А это что?

Он оборачивается на голос и видит Тэёна, стоящего перед зеркалом, на которое после ухода Чонхо он накинул ткань обратно. Первой мыслью было унести зеркало назад в кладовку, но Мингю хватило ровно на пять секунд, после чего он прислонил это орудие убийства обратно к стене – не хватало еще уронить его или ногу себе отдавить. Хватило с него и одного раза таскания через весь дом этой несносной штуки.

– О, зеркало, – присвистывает Тэён, сдергивая полотно. – Уже здесь стояло?

– Чонхо увидел в кладовке и уговорил меня притащить его в комнату, – терпеливо объясняет Мингю, борясь внутри себя с желанием отпихнуть Тэёна и спрятать зеркало обратно под ткань.

– Пиздец оно стремное, если честно.

Мингю аж выдыхает шумно от облегчения – хоть кто-то разделяет его мнение касательно этого зеркала, что, наверное, немного странно, потому что Тэён по жизни любит всякие необычные вещи.

– И не говори.

– Хочешь, помогу тебе его обратно в кладовку отнести? – оборачивается Тэён, шурша тяжелой тканью в своих руках.

– Не, – отмахивается Мингю, – закрытым оно меня не раздражает. А если унесу, Чонхо расстроится.

– Какой ты мягкотелый стал. А мне так на уступки не идешь, – почти обижается Тэён, но в шутку скорее, потому что через секунду на его лице появляется озорная улыбка; он начинает складывать ткань. – Вот и пялься на себя тогда.

На кончиках пальцев нестерпимо жжется потребность – не желание – вырвать из чужих рук полотно и скрыть за ним зеркало обратно, а затем надавать Тэёну по шее за произвол, но вместо этого Мингю садится в компьютерное кресло и прокручивается в нем пару раз. Бросает быстрый взгляд на свое отражение сбоку, взвешивает все за и против. Решает пойти другим путем.

– Как бы ты отреагировал, если бы я сказал, что это зеркало не просто стремное, а стремное? – усердно акцентирует он интонацию на последнем слове, изучает лицо напротив на предмет малейшей смены эмоций. С Тэёном никогда не срабатывает простое «не хочу» или «не могу», ему всегда нужны причины – желательно интересные такие, пестрые, чтобы можно было повертеть в руках и пощупать, цветом полюбоваться.

– То есть?

– Я все еще думаю, что мне показалось тогда, но… – Мингю прерывается на мгновение, хочет опять на отражение свое посмотреть, но сдерживается, – с ним как будто что-то не так. Вот тебе не кажется, что на тебя оттуда смотрит кто-то?

Тэён выгибает бровь скептически, бросает сложенную ткань куда-то в сторону, смотрит на зеркало опять, взглядом ощупывает медленно сверху вниз.

– Я вижу только свое охуевшее от жизни лицо.

– Ладно, забудь, – быстро сдается Мингю.

В ответ только плечами пожимают, но он все равно подмечает то, что взгляд Тэёна меняется – в него закрадываются подозрения и легкая настороженность. Просто он слишком хорошо Мингю знает. Просто он в курсе, что Мингю таким не шутит – это его прерогатива.

Тэён уходит через пару часов. Оставляет после себя недоеденную пачку чипсов, принесенную с собой, смятый плед на кровати и пачку сигарет на скамейке у крыльца, ее Мингю спасает от дождя, унося в дом. Кладет на стол рядом с ноутбуком, долго всматривается в предупреждения о вреде курения, которые занимают больше половины упаковки, и думает о том, что неплохо бы такое писать и поверх всего, что оставляют после себя люди. Мол, не трогайте, может навредить вашему психическому здоровью. А может, и физическому, потому что заснуть этой ночью не получается никак.

Мингю долго ворочается, сбивает плед в ногах, то кладет подушку под голову, то кидает ее на пол. За окном льет дождь; где-то вдалеке начинает завывать сирена скорой помощи, но звук этот быстро теряется в шуме дождя, который усиливается и словно стремится поглотить все постороннее, полностью завладеть окружающим миром и помешать ему существовать дальше в привычном ритме.

Мингю подрывается с кровати и включает свет. Поднимает с пола подушку, поправляет плед, наворачивает пару кругов по комнате. Уходит на кухню, сидит там с полчаса, нехотя попивая имбирный чай, принесенный Чонхо еще в первый день, потому что ничего другого больше нет. Возвращаться в комнату не хочется. Мингю мысленно делает пометку рядом с «все-таки попросить Тэёна помочь перетащить зеркало обратно в кладовку», потому что надоело уже чувствовать себя неуютно в месте, где предстоит жить ближайшие полгода точно. Он ценит комфорт, ценит спокойную атмосферу – особенно если касается это пространства, в котором он находится большую часть времени.

А это просто пиздец какой-то. Еще и дождь этот проклятый.

Может, дело и не в зеркале вовсе. Может, Мингю просто нужно нечто, на что можно списать эту вязкую тревогу, которая топит его изо дня в день. Может, ему просто необходима причина всех его проблем – и чтобы она была с именем и формой.

И она, кажется, действительно в зеркале. Но не в нем самом, а в отражении.

Мингю возвращается в комнату и подхватывает с пола ткань. Отрицание – слишком классная штука, и он пока не готов от него отказываться. Он встретится со своей проблемой, честно, но чуть позже. Когда-нибудь обязательно. Но не сегодня – сегодня не надо, сегодня поспать бы спокойно.

Секундная стрелка настенных часов тихо жужжит надоедливой мухой, переваливает за двенадцать; минутная вздыхает устало и движется следом за ней. А Мингю двигаться перестает совсем, выпускает ослабевшими пальцами потрепанную ткань, не успевает даже руки поднять, чтобы зеркало ею закрыть. Ничего не успевает, потому что по отражению в зеркале волной проходит уже знакомая рябь, которая исчезает в нижнем правом углу, забирая с собой отражение лица и мира позади.

Мингю больше не видит себя. Комнаты своей не видит тоже. Зато видит другую – незнакомую совсем, со стенами бледно-голубыми и ковром пушистым на полу. В другой комнате шторы на окне раздвинуты, а само оно открыто нараспашку. Мингю сглатывает тяжело, не слышит больше секундной стрелки часов за гулом в ушах и смотрит на…

Кого-то.

Это кто-то стоит к нему спиной, держится за ручку раскрытого окна и чертит указательным пальцем свободной руки что-то на чуть запотевшем стекле. Мингю смотрит на чужую фигуру, упирается взглядом в плечи, затылок, волосы темные. И чувство такое гадкое и склизкое до жути, что он этого человека знает. Что знакомы они уже сто лет, если не больше. Что в школу одну ходили, может.

Чужой палец застывает на стекле, перестает чертить слова, которых он не видит; плечи вздрагивают. На Мингю оборачиваются резко, стремительно, застают этим врасплох, хватают за сердце обеими руками, и то издает особенно громкий и надсадный удар. Потому что нет.

Быть этого не может.

Мингю путается в ткани на полу, теряет равновесие и падает назад, больно ударяясь копчиком. А когда поднимает взгляд обратно к зеркалу, то видит там только свое перекошенное лицо и комнату позади – уже знакомую.

Минутная стрелка вздыхает во второй раз и тихо щелкает. Он дергается и смотрит на часы, которые показывают час четырнадцать ночи.

Мингю будит Тэёна в половину второго и, ничего не объясняя, просит приехать на следующий день.

– Ну и что стряслось? – с порога спрашивает Тэён, бросая портфель у входа прямо на обувь Мингю. – Ты же знаешь, что у меня сегодня самый паршивый рабочий день на неделе и сейчас мне хочется только банального человеческого поспать.

– Проходи давай, – пихает его Мингю, и тот едва успевает обувь снять.

У него уходит слишком много времени на то, чтобы объяснить Тэёну, что произошло, – и не потому, что рассказ сам по себе длинный и перенасыщенный деталями, а потому, что Мингю тянет слишком длинные паузы между предложениями и хмурится до того остро, что под конец Тэён не выдерживает:

– Успокойся.

– Я спокоен. Просто мне нужно убедиться в том, что у меня не сдвинулся чердак.

– И поэтому меня позвал?

– Кто-то еще должен это увидеть.

Тэён вертит в руках кружку, на дне которой болтаются остатки имбирного чая, и начинает хмуриться сам. Ломает брови свои до острых углов и молчит задумчиво.

– Я тебе верю, – говорит уверенно спустя минуту и допивает чай одним глотком.

– Ты над этим так долго думал?

– Нет, – Тэён подпирает лицо рукой; его взгляд начинает блуждать по кухне, – над тем, где я спать буду, потому что я не Чонхо и в кровати вместе с тобой не помещусь.

– Боже, – начинает хрипло смеяться Мингю. Даже легче как-то становится.

Через час Тэён уходит в кофейню по соседству и возвращается с двумя огромными стаканами американо, которые они пьют целую вечность. Тэён безбожно клюет носом даже после изрядной дозы кофеина, а в одиннадцать все-таки вырубается полусидя на кровати Мингю, который чуть не пинает с досады его свешенные ноги. Удерживается, конечно, – знает, что тот устал. Знает, поэтому осторожно забирает из его рук пустой стакан из-под кофе и поднимает его ноги, укладывая их на кровать. Тэён мгновенно разворачивается лицом к стене и просовывает между щекой и подушкой сложенные ладони.

Мингю садится в компьютерное кресло и крутится в нем, пока не начинает кружиться голова. В ушах гудит, тело гудит, весь мир гудит, и так нестерпимо хочется послать все к черту, что Мингю замирает невольно вместе с креслом и вглядывается в потолок, за мысль эту хватаясь обеими руками. Сминает пальцами, пытается слепить нечто новое, но быстро сдается. Глядит на спящего Тэёна, включенный компьютер с открытой вкладкой вакансий. Закрывает глаза.

И открывает их в следующий раз черт знает спустя сколько времени. За окном опять шумит проклятый дождь, Тэён развалился на кровати подобно Чонхо и свесил вниз одну ногу, а Мингю таращится на настенные часы, которые показывают начало второго ночи. Воздух в комнате электризуется, будто гроза бушует не снаружи, а прямо в этой комнате, и Мингю шумно вздыхает, принюхиваясь. Сезон дождей не хочет отпускать столицу, пронзая водяными каплями-стрелами каждый клочок города.

И клочок чьего-то сердца – все, что от него осталось.

Мингю подходит к окну и проверяет, закрыто ли оно. Задергивает шторы плотнее, хлопает по ним руками, словно это как-то может помочь выстроить более прочную стену между ним и шумом беснующего ливня.

И застывает, слыша характерный щелчок минутной стрелки часов.

Он оборачивается, глядит на настенные часы, показывающие час тринадцать ночи, и медлит. Не хочет переводить взгляд на зеркало. Не хочет отвечать на взгляд оттуда. А он зовет. Тычется Мингю в висок куда-то, по щеке стекает, капает с подбородка на грудь, пропитывает собой футболку. Но Мингю игнорирует, сжимает челюсти до хруста, гипнотизирует секундную стрелку часов.

Порыв ветра бьет в окно с такой силой, что дребезжит стекло, и он вздрагивает, теряет свою картонную сосредоточенность и спускает тормоза случайно. Смотрит.

И видит себя. Мингю глядит в зеркало и видит себя, но не себя. У его не-отражения черные волосы, легкая кофта из мягкой ткани, хлопковые брюки. У его не-отражения до жути перепуганный взгляд – наверное, еще больше, чем у самого Мингю. Он разворачивается к зеркалу целиком, делает пару шагов вперед, боясь моргать. Ему снится это? Или он сходит с ума? Крышей тронулся, да?

Другой Мингю отшатывается, запинается обо что-то, поднимает ногу и с болью на лице хватается за ступню. Но взгляда не отводит.

Что? В смысле? Это шутка такая?

– Тэён, – осипшим голосом зовет Мингю, и со стороны кровати слышится сонное мычание. – Тэ… – Он замолкает, потому что другой он в зеркале подходит вплотную.

Ему будто петлю на шею набрасывает. Тянет вперед. Шаг за шагом, метр за метром. Мингю не может сопротивляться – просто идет вперед, медленно, настолько медленно, что каждый свой шаг всем нутром успевает прочувствовать. И шаги эти цепями звенят на руках, ключ от которых дождь за окном проглотил.

Он встает точно перед зеркалом. Таращится на свое не-отражение, открывает рот, чтобы снова Тэёна позвать, но не может. Плотно сжимает губы, наклоняет голову вбок, смотрит другому себе за спину и видит ту самую комнату с бледно-голубыми стенами, что явилась ему вчера. И ведь не только комната. Не только она.

Они разглядывают друг друга до того внимательно, что рябит в глазах. Мингю цепляется взглядом за каждую деталь и чувствует, что с ним проделывают то же самое. Он бы, наверное, поразмыслил над тем, какого черта происходит и насколько сильно он успел тронуться умом за последние несколько дней, но сейчас в голове была лишь одна-единственная мысль: «Какого черта?»

Судя по всему, другой он в зеркале думает о том же самом, потому что Мингю видит в его глазах такое замешательство, что оно того и гляди отдельной жизнью жить начнет.

Его присутствие Мингю чувствовал все это время? Его взгляды ощущал через зеркало с самой первой ночи? Они смотрели друг на друга?

Другой он немного отстраняется и прижимается одной ладонью к зеркалу с обратной стороны. Цепь звенит, тянет руку Мингю вверх, заставляет сделать то же самое. Он скрипит пальцами по зеркалу, не спешит прижимать всю ладонь целиком, медлит как может. Беспокойством внутри чувствует, что так делать нельзя. Что после этого полетит все вверх тормашками и потонет где-то в разозленном небе, из которого на город дождь льет, пронзая водяными стрелами ночь.

Медлит как может.

Но все-таки делает это.

Они оба секунду всего успевают прожить до того момента, как по зеркалу опять проходит уже знакомая рябь, волна за волной, а мир вдруг закручивается в бешеный водоворот и съеживается до размеров точки.

А затем все исчезает.

Первое, что Мингю чувствует, – влажные касания чего-то шершавого к своему лицу. Он хмурится, не открывая глаз, и не спешит заполнять свой мир красками обратно, но когда до него доходит, он подрывается с места, отлетая к стене. Смотрит на пушистого корги у своих ног, который тяжело дышит, высунув язык, будто бежал сюда через весь город, и откровенно охуевает от одного только вида этой собаки, потому что ты откуда вообще взялась? Ты чья, псина?

Мингю сжимает ладони в кулаки, сгребая пальцами ворсинки пушистого ковра, и снова замирает. У него нет ковра на полу. Он моргает, отводит взгляд от приторно – радостного корги и смотрит по сторонам. Бледно-голубые стены. Легкие полупрозрачные шторы на окне. Постель с белым пледом с рисунками мультяшных сов. Несколько рамок с фотографиями над кроватью.

Мингю смотрит. Не двигается. Корги подступает ближе и лижет его руку. Мингю все еще не двигается.

Какого. Блядь. Хуя.

Он поворачивает голову и таращится на свое – свое – отражение в зеркале. Том самом. Точно таком же, что стояло в его комнате. Том самом, которое настолько понравилось Чонхо, что он уговорил вытащить его из кладовки. Та же рама с цветами с потертыми лепестками, те же птицы с пустыми взглядами. Те же скрещенные круги в обрамлении переплетенных стеблей в самом низу.

Мингю заваливается набок, встает на колени, подползает ближе. Дотрагивается одной рукой до поверхности зеркала, второй. Шарит ладонями по своему отражению, будто безумный, пытается отыскать нечто невидимое и сам не знает, что именно. Горло душит паника, затягивается колючей бязевой веревкой, давит на шею и убивает дыхание. Мингю задыхается. Соскальзывает руками вниз, упирается ими в ковер и понимает, что его сейчас вывернет.

Он не мог оказаться по ту сторону зеркала. Не мог.

Корги позади скулит жалобно – не то внимания требует, не то чувствует, как человек перед ним ломается с хрустом. В который раз за эту жизнь.

За пределами комнаты громко хлопает дверь, и что-то тяжелое падает на пол.

– Я вернулся! – слышит Мингю и прижимает руку ко рту, пытаясь подавить новую порцию спазмов. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Все нормально.

Корги громко тявкает и срывается с места, яростно виляя хвостом. Исчезает за углом. Он провожает собаку взглядом и переводит его обратно на ковер, прикидывая, как потрясающе на белом ворсе будет смотреться его полупереваренный поздний ужин.

– Мингю? Ты дома? – слышит он все тот же голос. Его и имя свое. Осознание подворачивает левую руку, и он падает плашмя на пол, больно ударяясь лбом.

Нужно что-то сделать. Определенно, нужно сделать что-то. Первым вариантом на ум приходит откусить себе язык и сдохнуть, некрасиво захлебнувшись в собственной крови, вторым – остаться лежать на полу, прикидываясь предметом интерьера, третьим – найти туалет и все-таки проблеваться, а четвертым – дать себе по лицу, приводя в чувство, встать и встретиться со своей проблемой лицом к лицу. Так, как никогда этого не делал.

Потом, потом, все потом, когда-нибудь обязательно, но не сегодня. Так вчера было. Так неделю назад было. Всю жизнь так было. Вся жизнь – это «потом». «Потом» – это смысл существования, воздух, которым он дышит. Ненавистный дождь, что идет за окном в летние ночи. А от него самого лишь клочок остался, маленький сухой островок, не съеденный дождем. Дать захлебнуться и ему?

Нет.

Мингю с усилием поднимается с пола, покачивается немного, опирается рукой на стену. Вздыхает глубоко через нос, выдыхает через рот. Выпрямляется и идет к приоткрытой двери за углом. Он выглядывает наружу, мешкается пару секунд и выходит, оказываясь в большой гостиной, которая по совместительству, кажется, была еще и кухней. Интерьер помещения – в американском стиле, но Мингю сложно судить – он никогда не бывал в квартирах подобного типа.

У холодильника спиной к нему стоит незнакомый парень, который выкладывает на полки содержимое пакета в своих руках. Мингю мельком глядит на увесистый рюкзак с краю стола в центре кухонного уголка и переводит взгляд обратно на чужую спину, обтянутую черной рубашкой. Парень захлопывает холодильник и зачем-то наклоняется.

– Ути мой хороший, – слышит Мингю, едва не начиная давиться смехом от абсурдности происходящего, – ты кушать хочешь? Или на улицу? Иди сюда. – Незнакомец выпрямляется, держа на руках уже небезызвестного корги, который на вид вообще-то выглядел довольно увесистым. Тискает радостную собаку, а потом оборачивается с раскрытым ртом, будто хотел что-то сказать, но забыл все слова, увидев Мингю. А сам Мингю слова тоже забыл, да и весь родной корейский в придачу, потому что лицо, в которое он смотрит прямо сейчас, кажется ему непозволительно знакомым. – Это что? – будто издалека слышит он и вздрагивает.

– Что? – непроизвольно отвечает он вопросом на вопрос, давя в себе желание оглянуться – вдруг не к нему обращаются.

Знакомый незнакомец опускает корги на пол и упирается руками в стол перед собой. Склоняет голову к плечу, хмурится усердно.

– Волосы, – отвечают Мингю.

– А что с ними?

– Когда ты успел? День тебя не видел, а ты уже пепельный. Говорил же всегда, что никогда волосы не покрасишь. Ты поэтому сутки из комнаты своей не вылезал?

– Мм, – мычит Мингю в ответ, душой не ведая, что тут вообще можно ответить. Вспоминает не к месту, что у другого него – того самого, которого он видел в отражении зеркала, – были темные волосы.

– А это что? – Человек напротив резко меняется в голосе и огибает стол, после преодолевая разделяющее их расстояние в три шага. – Это что? – Он тянет к лицу Мингю руку, но тот на автомате отступает назад, шлепая по протянутой руке ладонью. Лицо незнакомого парня искажает гримаса непонимания. – В чем дело?

– Не трогай меня, – вырывается у Мингю непроизвольно.

Между ними повисает напряжение, ощутимое такое, объемное словно, захочешь – потрогать сможешь и отпечатки свои оставить. Незнакомец опускает руку; его лицо успевает поменяться раз пять за следующие десять секунд. Мингю внимательно наблюдает за каждой этой сменой. Вглядывается в лицо напротив чуть ли не до слез в уголках глаз. Смотрит на черные волосы, на приоткрытый лоб, на нос смотрит, аккуратный рот. И на маленькую родинку на левой скуле.

Смотрит еще раз в той же очередности. Еще и еще. Каждый раз останавливается на родинке и теряет себя снова и снова. Себя, то, что внутри, очертания окружающего мира – тоже, потому что нет, это бред полнейший.

(Не)знакомец отворачивает лицо, и Мингю видит, как он хмурится. Наблюдает за тем, как тот отходит обратно к столу, тянет руки к рюкзаку и расстегивает его.

– Серьги, – говорит он. – Я, конечно, лупоглазый, но не настолько, чтобы не заметить, что ты уши проколол. – Мингю смотрят прямо в глаза и жрут этим взглядом все то живое, что в нем есть. – В чем дело? Ты странно себя ведешь.

Резкая смена темы разговора застает Мингю врасплох. Он нервно облизывает губы, опускает взгляд на корги, наворачивающего круги вокруг его ног, и не может найти ответ. А каким он в принципе может быть? Да, прости, я странно себя веду, потому что я – не я, а хуй знает кто?

Но… кто? Кто он – Мингю? И кем был тот, другой, которого он видел в зеркале? Где он сейчас? И где сам Мингю?

– Не собираешься отвечать? – тычут в него укором, с некоторым раздражением выкладывая на стол тетради из расстегнутого рюкзака.

– Я просто устал, – находится Мингю. Сам находится, а вот ответ на то, кто перед ним, – нет. И не надо, честно говоря. Вон он, блестит себе красиво и ярко до выжженного на сетчатке, но не надо. Мингю не хочет знать. Не хочет получать подтверждений.

– Ты на занятия сегодня не ходил, что ли? – Последняя тетрадь оказывается поверх стопки.

– Нет, – честно отвечает он.

– Ты же… – парень перед ним теряется окончательно, – ты же никогда не пропускал. Мингю, в чем дело?

Он молчит. Собирает волю в кулак, подходит ближе. Садится на стул, прячет руки под стол и сцепляет их в замок. Возможно, стоит хотя бы попытаться вести себя нормально, но он понятия не имеет, что в этом случае может быть нормальным. И, если быть до конца откровенным, Мингю плевать с Сеульской башни на то, что может подумать этот левый (или не совсем?) парень, потому что какая, блядь, разница? Ему бы разобраться в том, что происходит. В том, где он сейчас находится. Почему очнулся в комнате, которую видел в зеркале.

И как вернуться обратно.

Он выдыхает шумно через нос и бросает взгляд на чужие тетради. Смотрит на имя, написанное в самом углу. И видит там аккуратное «Пак Чонхо».

Пак Чонхо.

Перед ним – Чонхо.

Которому он был нянькой целый год подряд когда-то давно. Которому мороженое покупал и в «Лотте Ворлд» водил на последние деньги. Которому двенадцать, но сейчас как будто на десять лет больше. Перед ним Чонхо, что выше его на полголовы, а на самом деле он должен быть ниже на голову.

Перед ним взрослый Пак Чонхо. А Мингю смотрит на него и думает, что вот этого он точно не хотел знать никогда в этой жизни.

Того, что знакомые дети спустя десять лет могут быть настолько красивыми.

2

Ситуация складывается довольно щекотливая. То есть щекочет нервишки она скорее Чонхо, а Мингю просто сидит и выжигает взглядом знакомое имя в углу тетради, совершенно не зная, что делать дальше и как вообще себя вести теперь. Но если Чонхо просто плавает в непонятках, которые вполне себе можно пережить и найти им объяснение, то вот Мингю не плавает, его утянуло камнем на самое дно, и он сидит там на днище этом и пузыри пускает, забыв совершенно, что кислорода осталось максимум на минуту.

– Пак Чонхо, – зачем-то читает вслух, хотя в голове своей произнес уже раз двадцать кряду.

– Что? – И в вопросе этом совсем нет желания поинтересоваться, а, собственно, зачем зовут и чего хотят, в нем скорее чуть ошалелое «я прошу прощения, но какого хрена».

– Что? – на автомате реагирует Мингю вопросом на вопрос.

– Нечасто я слышу, как ты зовешь меня по имени. – Чонхо хмурится так сильно, что того и гляди брови вниз уедут.

– Предпочитаешь все привычное и обыденное? – находится Мингю, всеми возможными силами увиливая от прямого вопроса. Прямые вопросы – то, чего он должен избегать. Это то, что может выдать его с головой быстрее, чем неоднозначное поведение и резко изменившийся внешний вид.

– Может, мне просто нравится, когда меня хёном зовут, – хмыкает Чонхо неодобрительно и сбрасывает рюкзак со стола на пол.

Все, Мингю думает, пиздец, приехали. И откровенного изумления в нем настолько много, что он даже перестает сверлить взглядом тетради на столе и смотрит прямо на Чонхо. Хёном, значит. Хёном. И так сразу много слов и фраз во рту набирается (начиная от «да какой из тебя хён» и заканчивая «я скорее поверю в то, что Тэён перестал складывать фантики от конфет за кроватью»), но язык отказывается ворочаться, намертво прилипнув к небу. Сказать хоть что-нибудь все равно очень хочется, сказать что-нибудь надо, но Мингю молчит только и никак не может никуда в своей голове приткнуть мысль о том, что этот Чонхо его старше.

Самым верным поступком сейчас видится скоропостижное самоликвидирование своего тела с территории, где стремительно начинает повышаться градус, что Мингю и делает, бросив быстрое «я буду у себя».

Он честно старается идти в комнату спокойным, уверенным шагом, но у самого порога срывается и хлопает дверью не к месту громко, потому что контролировать себя выходит не очень сейчас – руки и те дрожат, как с похмелья после недельного запоя. Он стоит, прислонившись спиной к двери, считает до десяти, двадцати, ста. Сердце бьется медленно, но неровно, каждый третий удар выбивается из ритма, дробит некогда слаженное сердцебиение на соты и стреляет куда-то в горло.

На ста сорока двух Мингю выпрямляется и выходит на середину комнаты. Прислушивается настороженно, боится, что Чонхо все-таки решит последовать за ним, чтобы выбить признание. Но чего именно? Того, что и почему с ним (с ним разве?) творится, или же?..

Чонхо следом не идет. Мингю слышит его шаги за дверью, слышит хлопок дверцей холодильника и шум чайника, тявканье собаки и чужой приглушенный голос. Он расслабляется немного – самую малость, – позволяет себе обернуться вокруг своей оси, чтобы получше рассмотреть помещение. Взгляд сразу же упирается в зеркало, стоящее в самом углу комнаты, если честно, чем-то напоминающей комнату самого Мингю, но не интерьером, а тем, как стоит мебель: кровать головой к окну, рабочий стол у противоположной стены, сбоку – шкаф. И зеркало. Проклятое зеркало.

Он делает к нему решительный шаг, но сразу же останавливается. Сомневается в чем-то и не знает, в чем именно, – просто под сердцем тревога вдруг нефтью начинает разливаться. Оставляет масляные следы на легких, и вдохнуть – уже никак. Мингю отворачивается. Хочет найти что-нибудь тяжелое, чтобы разбить свое отражение на мелкие осколки. Смеется беззвучно этой мысли, пополам почти сгибается, когда осознает, какой дурак. Он о многих своих импульсивных поступках жалеет, но знает отчего-то, что предела своего так и не достиг. Может, попробовать? Мингю оборачивается и снова смотрит на свое отражение. Попробует, но не прямо сейчас, пожалуй. Сейчас пока…

Он запрыгивает на кровать и смотрит на рамки с фотографиями. Кто же ты такой, Ли-не-Мингю? Фото на стене мало совсем, всего пять штук, и он вглядывается в каждое из них так, будто где-то там, на заднем плане позади людей, спрятаны ответы на самые насущные для него вопросы в данный конкретный момент.

Ответов Мингю не находит, разумеется, зато находит совместную фотографию не-себя и Чонхо – она первой бросается в глаза. На ней у Чонхо карамельного цвета волосы, у Мингю – черные, что не удивительно, если вспомнить слова первого о том, что тот волосы красить якобы не собирался никогда. Они стоят на маленькой пристани на фоне искусственного дерева, чьи железные ветви забавно закручиваются в сердечки, а позади них виднеется море. Мингю узнает это место – побережье в городе Сокчхо. Они были там вместе с Тэёном около двух лет назад, когда обоим вдруг приспичило провести свои выходные «культурно» и взобраться на вершину самой высокой скалы в парке Сораксан[5]. На скалу не взобрались, конечно же, но зато у Мингю остались до непозволительного смешные фотки Тэёна, который пытался столкнуть «Качающийся камень».

Получается, этот Мингю тоже два года назад ездил в Сораксан? Но не с Тэёном, а с Чонхо?

На второй фотографии он снова видит своего двойника и взрослого Чонхо, но фото явно сделано совсем недавно, потому что прическа Чонхо схожа с той, что Мингю видел у него сейчас. Он вглядывается в знакомые, но все равно бесконечное чужие ему лица и снова узнает место с фотографии – мост Шелкопряда в Сеуле, одно из самых любимых его мест в городе, потому что в парке рядом много тихих и уединенных мест, где можно спрятаться от чужих глаз и просто спокойно вздохнуть.

С месяц назад он ездил туда один, за день до того, как съехать со старой квартиры. Кажется, пытался голову в порядок привести, но в итоге только больше погряз в трясине, потому что место то хоть и любимое, но слишком сквозит прошлой жизнью – такой, какая она раньше была. Там мечтами пахнет и свободой. А еще с моста Шелкопряда видно Сеульскую башню – и она такая же маленькая, каким чувствует себя Мингю каждый раз, когда стоит на этом мосту и смотрит сквозь прутья вдаль.

На третьей фотографии не-Мингю один – позирует на фоне центрального въезда в Сеульский университет, делая сердечко руками.

– Какой же ты… приторный, – едва не закатывает глаза он. – В Сеульском учишься, значит. Надо отдать должное.

Четвертое фото глядит на Мингю лицом Чонхо, и оно явно сделано им самим на телефон. Тот факт, что другой он зачем-то вешает такие фотографии над кроватью, вгоняет в некоторый ступор. Сам он вряд ли бы повесил Тэёна с тупой рожей рядом с тем местом, где отходит ко сну. Вдруг кошмары сниться будут.

О пятую фотографию Мингю спотыкается взглядом и, кажется, ломается. Смотреть дальше уже и не выходит как-то, поэтому он глядит вбок куда-то, на занавески полупрозрачные, что от легкого сквозняка из приоткрытого окна шевелятся. Мингю эту фотографию знает – у него такая же есть. Там, в другом Сеуле, среди вещей, которые он так и не разобрал до конца, потому что разобрать просто не может. Именно в той части, том конверте, в который он не заглядывает никогда, потому что там вся жизнь обрывками: полароидные фото, автобусные билеты, чеки из кофеен, детские стикеры, листья засушенные. Там вся жизнь пазлами, но из них прошлое уже едва ли можно сложить, как мозаику с давно истертой картинкой. Прошлое таким и останется – обрывочным. Всегда будет порванными лоскутками. А Мингю и не хочет пытаться сшить их обратно, потому что – зачем.

Потому что сшивать нечего. У него только конверт с фрагментами, которые никогда не заполнят образовавшуюся пустоту.

На фотографии ему три года: он стоит на пороге дома, в котором жил до пяти лет. А по бокам от него родители сидят – молодые, красивые. Живые. Счастливые. Мингю счастлив тоже: по-детски наивно, по-детски открыто. Счастлив просто потому что.

Он проводит руками по стене – будто зацепиться за что-то хочет, чтобы не упасть. Будто где-то здесь, под обоями, спрятан рычаг, за который дернешь – и вернешь все так, как было. Ухватиться не за что, рычага предсказуемо нет, но Мингю больно царапает ладонь о торчащую шляпку гвоздя. Смотрит на нее секунд пять и понимает, что когда-то здесь висела шестая рамка, которую сняли. Он оглядывается на комнату, пробегается взглядом по чужим вещам, переключается весь на любопытство, так кстати зашевелившееся внутри. Ему бы на что угодно переключиться, лишь бы не вспоминать ничего. Ему бы что угодно, лишь бы не.

Мингю спрыгивает с кровати, зачем-то расправляет чужой плед, на автомате складывает кофту, валяющуюся на полу рядом, и кладет на стул. Проходит пару кругов по комнате, останавливается у рабочего стола с горами мятых тетрадей. Вытаскивает одну из ближайшей стопки и пролистывает, взглядом выхватывая будто нарочно кривые цветочки, нарисованные на полях то тут, то там.

Аж зубы сводит, думает Мингю, зачем так делать. Он со вздохом захлопывает тетрадь и кидает ее обратно на стол. Думает зачем-то, что ему нужно как-то называть другого себя, потому что «другой я» даже в голове звучит глупо. Мингю не придумывает ничего лучше, чем использовать сокращение от собственного имени – Мин.

Нижний ящик рабочего стола чуть выдвинут – так и манит открыть его до конца, что Мингю и делает, присев на корточки. Внутри ворохом лежат изрисованные листы бумаги формата А4; он достает несколько из них и садится на ковер. Разглядывает первый рисунок: горы, рассвет (закат?), чей-то силуэт со спины. На втором пейзаж сменяется широкой улицей мегаполиса, но фигура человека, изображенного посреди бурлящего жизнью города, не меняется, хоть и становится чуть ближе. Мингю машинально трет пальцем серый карандаш, за которым белая бумага скрыта почти целиком, и думает нехотя, что другой он – Мин – оказывается, талантом не обделен, в отличие от него.

Он достает рисунок за рисунком. Все они разные, на каждом из них поймана чья-то жизнь беспорядочными фрагментами, но везде, на каждом листе, Мингю видит один и тот же силуэт. От этой детали, что красной нитью тянется от картины к картине, становится тревожно и как-то не так, будто он увидел то, что увидеть не должен был.

Под ворохом чуть помятых и таких непохоже-похожих рисунков он находит еще несколько. И на них неизвестный силуэт обретает лицо. И будь Мингю даже окончательно и полностью не в себе, лицо это точно бы не перепутал ни с чьим другим.

На рисунках изображен Тэён. Тэён, который на альбомных страницах выглядит безбожно красивым. И дело вовсе не в том, что он и в жизни был таким, – дело в том, что его таким видел тот, кто рисовал.

Мингю не помнит, сколько сидит вот так на полу и таращится на нарисованного Тэёна. Разгадка висит в воздухе прямо перед ним, но он упорно не хочет на нее смотреть и тем более принимать за действительность. Потому что взрослый Чонхо-хён – это одно, а вот это вот – совершенно другое.

Он вынимает последний рисунок из ящика и замечает на самом дне нечто квадратное. Почти сразу понимает, что это рамка с фотографией. Перевернутая лицом вниз. Мингю медлит как может, но понимает, что это бессмысленно, потому что все равно посмотрит на фото – хоть уже и догадывается, кто на нем изображен. Понимает, что бессмысленно, но все равно медлит, ибо висящая перед носом разгадка мгновенно огреет пощечиной по лицу, стоит ему перевернуть рамку лицом вверх.

Оплеуха получается звонкой, от нее обе щеки саднит и губу немного. Мингю слизывает кровь, которой нет, и глядит на фотографию Мина и Тэёна. Они улыбаются оба, они оба счастливые какие-то до одури, сидят рядом и за руки держатся, а у Мингю от непрошенного осознания весь воздух из легких выбивает.

От осознания того, что могло произойти. И где сейчас этот Мин, если Мингю здесь. С кем он.

Мингю подрывается с пола и так стремительно бросается в сторону зеркала, что забывает даже рисунки на место вернуть – те разлетаются в разные стороны, соскочив с коленей, рассыпаются фрагментами чужих чувств, ложатся ярким серым поверх белого и глядят нарисованным взглядом до того в душу, что эту душу чужим надрывом засоряет к чертям.

– Блядь, – сипит он, – твою мать, – не может остановиться никак, шаря руками по раме зеркала. Как вернуть все на свои места? Как вернуться обратно? Ему здесь не место. Это не его мир, не его дом, и люди не его. Он чужой и потерянный – опять. И ему необходимо все исправить, пока оно не зашло слишком далеко.

Как исправить? Как?!

В дверь кто-то скребется, и Мингю замирает, прислушиваясь к жалобному скулежу корги. Дерево надтреснуто скрипит под его руками, но он пальцы не разжимает, а только стискивает ладони сильнее. Прижимается лбом к поверхности зеркала и выдыхает шумно, оставляя свое дыхание на отражении.

– Ну хватит, – слышит он голос Чонхо, у которого будто нарочито ворчливый тон; корги тявкает обиженно в ответ, но скрестись не перестает. – Хорошо, иди, иди. – Скрипит дверь, и проходит всего две секунды, прежде чем в ноги Мингю врезается мохнатое нечто.

Он выпрямляется, чтобы выпроводить собаку обратно в гостиную, но, развернувшись, проглатывает недовольное «чего тебе надо, псина», потому что видит Чонхо, который стоит посреди комнаты и разглядывает рисунки на полу настолько многозначительным взглядом, что у Мингю попросту отсыхает язык.

Чонхо молчит. Смотрит на нарисованного Тэёна, по полу пазлами разбросанного, и молчит. Мингю молчит тоже. Проходит слишком много времени, прежде чем он слышит:

– Идиот. – Чонхо отворачивается от рисунков, смотрит на него в упор, и во взгляде этом столько граней злости, что Мингю об эти грани самую малость режется. – Ты идиот, Ли Мингю.

– Я не… – Возразить хочется слишком сильно, но он сразу же сдает назад, когда Чонхо замечает зеркало за его спиной и взгляд его резко меняется.

Меняется опять. Снова и снова.

(Как много в тебе граней, Пак-не-Чонхо?)

Кажется, его слышат, потому что глаза закрывают, отворачиваются, прячут грани. Мингю видит, как Чонхо внимательно смотрит на кровать, аккуратно застеленную пледом, на сложенную кофту на стуле. Смотрит на стопки тетрадей на столе, которые Мингю на автомате поправил.

Между ними опять повисает напряжение – знакомое уже словно, – и искрит оно до того ярко, что хочется лбом в зеркало врезаться, да что угодно, блядь, сделать, лишь бы вернуться туда, откуда пришел. И больше не чувствовать, как тебя к полу придавливает вот этим всем.

Мингю машинально засовывает руки в задние карманы джинсов – так, как всегда это делет, когда нервничает, – и понимает вдруг, что в одном из них его телефон, а в другом – пачка сигарет Тэёна, которую тот забыл у него на днях. Хоть что-то у него осталось.

Чонхо смотрит на него снова, но теперь в его взгляде нет вообще ничего. В глазах напротив пусто совсем. Ни злости, ни осуждения, ни вопросов. Тишина.

(Бесконечное количество.)

– Будешь кофе? – спрашивают у Мингю.

Вопрос этот – не к месту. Вопрос этот – из несуществующего контекста вырван и треплет на ветру краями неровными с нитками торчащими. Вопрос этот почему-то за горло чужой рукой хватает, потому что неправильный совсем и так быть не должно.

– Буду, – соглашается он. И на кофе, и на то, что дальше будет. Не думает совсем.

Они стоят друг напротив друга и молчат, слушая, как шумит кофемашина. Та тарахтит так, будто собирается взлететь, не иначе, и это чуточку, самую малость смешно – Мингю, может, улыбнулся бы даже, если бы его так не кусали взглядом за каждую деталь лица. Больше всего страдают уши – он почти чувствует, как на них проявляются ровные отпечатки зубов и светят красным.

Чонхо смотрит до того внимательно, до того скрупулезно ощупывает взглядом его силуэт, что становится невыносимо неловко, потому что да, Мингю не привык к такому. Он в принципе не привык к тому, чтобы его разглядывали. Он так, муха на лобовом стекле чужой жизни, вовсе не обязательно столько внимания уделять.

Когда кофемашина перестает пытаться взлететь, Чонхо достает из холодильника пакет молока, а из кухонного шкафа – упаковку сахара кубиками. У Мингю не выходит удержать себя от недовольной гримасы, когда в чужую кружку летит его годовая норма сахара, а следом столько же молока. Чонхо отпивает свой кофе, не сводя взгляда с Мингю, который те же махинации не проделывает, а просто пьет свой горький американо как есть, неловко пытаясь прикрыть рукавом рубашки кисть левой руки, на которой виднеется татуировка. Это, конечно же, не укрывается от чужого взгляда.

Чонхо ставит кружку на стол.

И улыбается едва заметно.

А Мингю в этой улыбке не видит ничего хорошего.

Со стороны пола раздается уже приевшееся тявканье; корги хватается зубами за штанину Чонхо, тянет на себя, смешно упираясь на передние лапы. Тот присаживается на корточки, гладит пса с нажимом, ерошит шерсть, чешет за ухом. На губах его улыбки нет уже.

– Мингю, – зовет он.

– Что?

– Как зовут нашу собаку?

Мингю давится кофе и прикладывает над собой титаническое усилие, чтобы не закашлять. Сглатывает с силой, делает еще один глоток. Молчит. И молчание его не воспринимают как нечто из ряда вон выходящее, его как должное принимают – и от этого страшнее всего.

Чонхо выпрямляется, смотрит в стол совсем непонятным взглядом, тянет руку к кружке, но опускает ее на полпути.

– На кого я учусь? – спрашивает он снова.

Мингю думает, что еще немного – и все. Он сорвется. Кружку в стену швырнет – и свою, и чужую, – погромит тут все, а потом, может, и с Чонхо подерется, потому что вряд ли тот будет против. Разумеется, Мингю только думает, но не делает ничего, даже кружку на стол не ставит – только в руке сильнее сжимает, оставляя попытки скрыть татуировку, которая наверняка в глазах Чонхо как вишенка на торте. Внутри пустота такая тянущая и бесконечная усталость от вопросов, которые только слоями накладываются, которые только душат друг друга в припадке и не собираются уступать место ответам. Искать их Мингю должен, но, блядь, как же он устал.

– Может, ты хотя бы скажешь, сколько мне лет?

Он прикрывает глаза на мгновение и громко ставит кружку на стол. Смотрит на Чонхо исподлобья сквозь отросшую челку и все так же молчит. Ждет просто стоит: вопроса очередного, других слов, может действий. Да чего угодно. Потому что сам Мингю тут уже сделать ничего не может. Он своим молчанием на все вопросы ответил. Почему же он сам все еще без ответов, если, чтобы их получить, кому-то просто нужно помолчать?

Чонхо поворачивается к нему спиной. Опирается руками на стол, склоняет голову, выдыхает шумно. На Мингю не смотрит совсем. Слишком несуразный контраст с тем, как разглядывал его еще пять минут назад.

В следующие десять секунд звенящей тишины, что готовилась стать битым стеклом, Мингю не успевает подумать вообще ни о чем: ни о том, какой может быть чужая реакция, ни о том, что он будет делать, если его выставят на улицу или если кинутся с кулаками. Ни даже о том, понял ли этот Чонхо все то, что понять должен был, еще как только увидел его всего такого неправильного с пепельными волосами и на корню потерянным взглядом. Ничего не успевает – только вздохнуть один раз.

На выдохе Чонхо выпрямляется и скрывается в коридоре, так и не произнеся ни слова. Хлопает входная дверь. Мингю выдыхает еще раз, хоть в легких воздуха почти не осталось, мысленно желает себе задохнуться. Хочется пиздец как, но нельзя – сначала он должен все исправить.

Корги тычется носом в его штанину, задирает голову и скулит.

– Ну и как тебя зовут? – ворчит Мингю, опуская взгляд на собаку; садится на корточки, нехотя проводит ладонью пару раз по шерсти. – Разумеется, так ты мне и ответил. – Взгляд падает на тату на собственной руке, и очередной вздох рвется сам собой. Конечно же, у другого него не было никаких рисунков на коже. Так и тянет теперь расчесать кисть до крови.

Он понятия не имеет, куда ушел Чонхо. Почему ушел, а не схватил его за шкирку и не выставил из квартиры. Впрочем, может, он пошел в ближайший участок. И лучше бы так, потому что подобное поведение ставит в такой тупик, что ни башкой пробить, ни перелезть. Стой себе и смотри на стену. Мингю медленно и через себя допивает остывший кофе и пытается вспомнить, как вел себя мелкий Чонхо – реакции какие-то, рефлексы, эмоции, – но в голове все та же пустота. Нет в башке совсем ничего, кроме огромного и красного знака вопроса. Того и гляди отдельной жизнью жить начнет и обернется вокруг его шеи. Задушит насмерть.

Он моет свою кружку и ставит в сушилку. Нервно ходит по кухне, начиная свыкаться с корги, который не отстает от него ни на шаг. Хочет вернуться в комнату к зеркалу, но разворачивается точно на пороге, стоит так спиной к проему минуты две или три. Тревога внутри возрастает в геометрической прогрессии.

Мингю понимает вдруг, что сделать ничего толком не сможет, пока не вернется Чонхо. Если кто-то и поможет ему разобраться во всем случившемся, то только он. Он больше никого не знает здесь. И не нужно. Не нужно ему это все, и мир этот дурацкий не нужен тоже.

Интересно, как там Тэён? Он ведь был в доме с ним. Как отреагировал на его исчезновение? А на то, что перед ним другой Мингю? Он ведь там, да? Другой он.

Единственно возможный вариант, наверное.

– Гадство, – выплевывает он, ненавидя себя за бессилие.

Нужно сделать хоть что-нибудь. Разведать обстановку, пока его никто не стесняет в действиях, к примеру. Мингю глубоко вздыхает и быстро пробегается взглядом по гостиной. Замечает вторую дверь, которая, скорее всего, ведет в комнату Чонхо. Взвешивает все за и против и решает не лезть туда, а иначе беды точно не миновать.

На диване валяется два смятых пледа, а на журнальном столике напротив стоят две пустые бутылки из-под пива. Мингю цепляется взглядом и за первое, и за второе, подвисает немного, а после улыбается. Чем-то напоминает их совместные вечера с Тэёном. Вот только Мингю бы точно выбросил пустые бутылки, не позволив им остаться вот так на столе. Что он и делает – и пусть не он был тем, кто сидел на этом диване и пил пиво с Чонхо.

В коридоре Мингю находит чей-то рюкзак, долго стоит над ним, но все же решается и расстегивает молнию. Внутри лежат тетради, ручки, конфеты и прочая мелочь – все это пребывает в таком хаосе, что у него уходит минуты две на то, чтобы отыскать в этом бардаке чужой айди.

– Двадцать один год, – смотрит Мингю на дату рождения Мина. У них четыре года разницы. Четыре. Боже. Сколько тогда Чонхо, получается?

Чтобы чем-то занять руки, Мингю листает тетради и без особого интереса проглядывает содержимое записанных лекций: история корейской литературы, религиоведение, еще какая-то ерунда, в которой он ничего не смыслит. Ну и на кого другой он учится? Судя по всему, выбранная им профессия с рисованием не связана никак.

Расхаживая туда-сюда по гостиной, Мингю невольно поправляет вещи, забывая себя одергивать. Рассматривает книги на полках, перебирает диски с играми возле телевизора, потом даже включает сам телевизор и щелкает каналы. То расслабляется, то напрягается снова, когда понимает, что Чонхо нет уже слишком долго. Он собирает по городу армию, чтобы вернуться с вилами и ножами?

Корги скулит все громче, и Мингю тратит минут десять на то, чтобы найти собачий корм, который почему-то оказывается в холодильнике. Пока пес шуршит своей едой в миске, Мингю достает из кармана пачку сигарет и подходит к окну. Если он не покурит прямо сейчас, то просто свихнется. Балкона он не нашел – если тот и есть, то в комнате Чонхо, – поэтому придется дымить прямо в окно, что вряд ли спасет квартиру от запаха сигарет.

Мингю чиркает зажигалкой, зажимает сигарету губами, поднимает жалюзи, чтобы открыть окно. И замирает.

Небо. Сиреневое небо.

Он смотрит на небо бледно-сиреневого цвета.

В коридоре хлопает дверь, но Мингю настолько обомлел от открывшейся перед ним картины, что забывает вздрогнуть, собраться как-то, придать себе серьезный вид. Просто таращится на сиреневое небо с редкими перистыми облаками, которое было таким еще на фотографиях на стене, а он даже не осознавал до настоящего момента. В ушах звенит, звенит нещадно.

– Эй.

Он оборачивается; пепел с сигареты падает на пол возле его ног.

Чонхо стоит в паре метров позади, держа какой-то пакет. Взъерошенный немного, челка растрепана, взгляд взволнованный, хоть это и скрыть пытаются. Мингю сглатывает и перехватывает пальцами сигарету, что до этого сжимал губами, затягивается. Смотрит настороженно и молчит. Чонхо кладет пакет на стол и подходит ближе, встает рядом. Мингю с трудом давит в себе рефлексы, не позволяет себе сделать ни шага назад – только курит и разглядывает лицо напротив. Чонхо его разглядывает тоже, и в голове мелькает мысль, что сейчас у него выхватят сигарету и зашвырнут ее в окно со словами «нехуй курить в моей квартире», но к нему только тянут руку в просящем жесте. Мингю смотрит на глубоко прочерченные на чужой ладони линии сердца и жизни, на автомате достает из кармана пачку сигарет и кладет ее в раскрытую руку.

– Мингю не курит, – говорит Чонхо, чиркнув зажигалкой и открыв окно, про которое он сам уже успел забыть.

– Я – Мингю, и я курю, – фыркает в ответ.

Ему ничего не отвечают, и вот это неопределенное молчание начинает уже раздражать. Его не то разбить на осколки хочется, не то самому об него разбиться. Он кидает окурок в окно и опять смотрит на небо.

– Сиреневое, – невольно говорит вслух.

– Что?

– Небо.

– А каким еще оно должно быть? – приподнимает брови Чонхо.

– Не знаю, может, голубым? – Мингю глядит на него не то иронично, не то обиженно.

– Звучит странно. Но я бы посмотрел.

И опять повисает молчание. Мингю ждет одну минуту, другую, настырно позволяет тишине жить дальше, не хочет сдаваться первым, закуривает вторую сигарету и нервно грызет фильтр.

Он посылает все к черту на пятой минуте, потому что заебало, честно.

– Скажешь уже что-нибудь наконец? – Глядит на Чонхо предельно раздраженно, пытается взглядом уколоть, но тот от уколов неумелых только отмахивается.

– Я не знаю, что тут можно сказать.

– Давай я тебе помогу. – Мингю запрыгивает на подоконник и садится; не хочет больше видеть это сиреневое небо, которое сетчатку глаз своей неправильностью выжигает. – «Ты кто такой?», «Откуда ты, блядь, свалился?», «Где мой друг?», «Какого хрена ты куришь на моей кухне?». – Переводит взгляд на Чонхо. – Какой из вопросов выберешь?

– Последний.

– Серьезно?

Чонхо сдавленно улыбается, а после начинает беззвучно смеяться.

Что не так с этим парнем? Хоть одну из его реакций возможно предугадать или лучше сразу бросить это дело? Мингю начинает раздраженно трясти ногой.

– Ты куда ходил?

– В магазин.

– В самый дальний?

– Ага.

– Ты слишком странно ведешь себя для человека, у которого в квартире оказался совершенно посторонний чел, – не выдерживает Мингю.

– Это как посмотреть, – Чонхо отходит от окна, – будем считать, что я все еще не до конца осознал сей факт.

Он достает из пакета банку пива и сразу же открывает ее. Запрыгивает на стол, садится точно напротив, делает несколько глотков. Мингю же от нечего делать снова закуривает.

Раскрытое окно ничем не помогает – сигаретный дым заполняет комнату, закручивается в спираль над его головой. Он глядит в потолок, затягивается так сильно, будто хочет умереть от переизбытка никотина в крови, и перебирает про себя все возможные слова – которые надо сказать, которые хочется сказать. Но сказать ничего не может уже, потому что любая выстроенная внутри фраза ломается обратно на составляющие. Как он сам повел бы себя в такой ситуации? Если бы вдруг проснулся и понял, что Тэён – вовсе не Тэён, хоть и лицо абсолютно такое же.

И чем больше Мингю думает об этом, тем больше убеждается в том, что просто не знает. Потому что предугадать даже свою реакцию слишком сложно.

– Он рассказывал мне, – говорит Чонхо, громко ставя банку рядом с собой на стол; Мингю переводит на него взгляд удивленно почти – не ждал уже, что тот все-таки заговорит, – про зеркало. Что по ночам видел там другого себя. Я сначала подумал, что ерунда все это, да и зеркало стоит в квартире с тех пор, как мы сюда въехали, а то два года назад было почти. Почему именно сейчас, спрашивается. – Чонхо замолкает, отпивает пиво опять, хмурится, будто вспоминает что-то. – Я ведь даже с ним оставался, чтобы самому увидеть все, но в зеркале ничего не было.

– Я тоже просил со мной остаться, – не выдерживает Мингю.

– А потом появляешься ты, – его слова пропускают мимо ушей, – в точности таким, каким тебя описывали.

– Ты по волосам и татуировке понял? – усмехается Мингю.

Чонхо улыбается, смотрит вниз куда-то, но уже спустя секунду – прямо ему в глаза.

– Это было слишком просто. И дело вовсе не во внешности.

– А в чем? Давай, расскажи мне.

– Вы абсолютно разные. Я знаю его еще со средней школы. Неужели ты думаешь, что я бы перепутал лучшего друга с тобой?

Мингю становится чуточку, самую малость обидно. Не то чтобы он тут в друзья набивался, ему это не нужно совсем, но обида как-то сама собой на голову ватным облаком оседает.

– А еще он неряха, в то время как ты даже тетради на столе поправил. Зачем, спрашивается? – Чонхо спрыгивает вниз. – Ты, судя по всему, животных не особо любишь, а именно он был тем, кто уговорил меня завести собаку. Он пьет кофе с молоком и кучей сахара, а ты не стал. Еще и куришь как паровоз.

– Извиняться за это не собираюсь. У меня стресс, может. Не каждый день просыпаешься не в своей комнате, квартире, мире. – Мингю делает яркий акцент на последнем слове, медлит немного и продолжает: – И не каждый день ты видишь соседского ребенка, резко повзрослевшего на десять лет.

– Погоди, это ты обо мне? – Чонхо так смешно округляет глаза, что он не удерживается от тихого смешка.

– Нет, блядь, про корги.

– В твоем мире есть я?

– И тебе двенадцать лет.

– Да быть такого не может. – Чонхо выглядит возмущенным до глубины души, и, пожалуй, это первый раз, когда Мингю запросто читает эмоции на его лице. – Получается, другому мне ты хён? Нет, я с этим не согласен совершенно.

– Придется. Потому что я не только твоего мелкого двойника старше, но и тебя, судя по всему.

– Мне двадцать два вообще-то.

– А мне двадцать пять.

– Пиздец. Нет, я отказываюсь это воспринимать. – Чонхо выставляет перед собой ладонь, обозначая невидимые границы, берет уже почти пустую банку пива и допивает остатки.

– То есть двойника своего лучшего друга ты воспринять можешь, а то, что он тебя старше, – нет? Тебе точно двадцать два, а не двенадцать? – Мингю вдруг начинает настолько веселить вся эта ситуация, что он на пару мгновений забывает о растекающейся чернилами тревоге внутри.

– Я не собираюсь называть тебя хёном.

– А я просил?

Чонхо в ответ не говорит уже ничего – подходит близко совсем, наклоняется вперед и разглядывает в упор. Мингю от неожиданности шарахается назад, да так резко, что точно бы вывалился прямо в открытое окно, если бы Чонхо не схватил его за ворот рубашки. Возвращает на место, но руку разжимать не спешит – приближает лицо свое и разглядывает. А Мингю близость чужая нервирует настолько, что лучше бы он в окно выпал, честное слово.

– Отвали.

– У вас реально одно лицо, – игнорирует его негодование Чонхо, а у Мингю окончательно сдают нервы, когда чужое лицо оказывается еще ближе: он резко дергает головой и дает Чонхо по лбу, заставляя того отпрянуть. – За что?!

– Есть такая штука, зона комфорта называется. Не слышал о ней? – Мингю поправляет ворот рубашки.

– Извини, я забылся, – Чонхо трет лоб, – просто…

– Просто что?

– Мингю нормально относится к чужой близости, если так можно выразиться.

– Избавь меня от этого.

– Ладно. – Чонхо запрыгивает обратно на стол. – Рассказывай.

– Что?

– Все? Чем быстрее мы разберемся в этой ситуации, тем лучше.

– А то, что мы тут в молчанку играли черт знает сколько времени, – это ничего? – закатывает глаза Мингю.

Он никогда не был ярым любителем потрепаться языком, поэтому у него уходит минуты две на то, чтобы раскачаться, – если бы не подстегивающее желание поскорее вернуть все на свои места, он бы тянул резину до глубокой ночи. Скажи ему кто вчера, что на следующий день он будет сидеть на кухне со взрослым Чонхо и тереть за жизнь, он бы послал этого человека в непрекрасное далёко.

В какой-то момент Мингю понимает, что рассказывать ему нечего особо – вряд ли его история сильно отличается от того, что сам Чонхо уже слышал от другого него. Лишь декорации разные. И предыстории людей, которые дошли до всего этого.

Как же, мать вашу, иронично – оказаться внедренным в жизнь, которой сам всегда хотел жить. Оказаться, но все равно пытаться сбежать. Если бы Мингю мог охарактеризовать себя всего одним словом – это был бы «побег». Но он бы и в этом не признался.

Чонхо надо отдать должное – он не перебивает совсем, слушает внимательно и в какой-то момент достает из пакета еще две банки пива, одну из которых протягивает Мингю, предварительно открыв. Тот берет ее на автомате, отпивает и только потом понимает, что сделал. Отмахивается сам от себя мысленно, сверлит взглядом то чужие босые ноги, то бежевый кафель на полу, то свою руку, что держит пиво. Пытается отвлечься как-то от своих же слов, переключает все внимание на неприятное ощущение скользящих по влажной поверхности банки пальцев. Одна капля срывается вниз и падает прямо на нос корги, что примостился под его ногами на полу, заставляя того громко чихнуть.

– Ты не думал, почему это произошло? – спрашивает Чонхо, когда Мингю замолкает, отвлекшись на собаку.

– Что именно? – Понимает вроде, что вопрос о зеркале, но думает почему-то о жизни своей и ситуации, в которую попал. И как бы все сложилось, не знай он Санхёна. Об этом он, разумеется, не говорит ни слова.

– Обмен. Я уже говорил, что зеркало это стоит у нас с тех пор, как мы сюда въехали. И ничего странного не происходило.

– Наверное, во мне дело, – горько усмехается Мингю, – в том, что по ту сторону оказался именно я, а не кто-то другой.

Чонхо шумно отхлебывает пиво, запрокидывает голову, смотрит в потолок. Хмыкает.

– Вероятность была ничтожно мала, да? Того, что у вас обоих будет это зеркало. Но этого все равно недостаточно. Ты вроде говорил еще про время. Сколько там было?

– Тринадцать минут второго ночи.

Он смотрит на настенные часы и хмыкает опять.

– Подождем нужного времени и посмотрим, что будет?

– Будто у меня выбор есть. – Мингю громко ставит банку рядом с собой, сжимая ее рукой так сильно, что поверхность мнется. – А ты что же?

– Что я?

– Не хочешь меня на улицу выставить уже?

– Это было первой мыслью, – Чонхо улыбается ехидно и как-то озорно, и вот это все совершенно не вяжется с тем, о чем они тут говорят, – но я решил сначала прогуляться немного и подумать.

– А если бы ты вернулся, а меня и след простыл?

– Почему-то мне показалось, что ты никуда не денешься.

Мингю пожимает плечами:

– Тоже верно. Куда я такой пойду.

Сейчас, когда первоначальная паника отошла на второй план, ее место заняло любопытство. Мингю не сразу осознает его, а когда это происходит, пытается абстрагироваться. Выходит, мягко говоря, не очень, поэтому он просто отпускает себя, даже не пытаясь найти по ходу дела хоть парочку оправданий – просто смотрит на Чонхо, прямо и открыто. Разглядывает человека напротив с такой дотошностью, будто пытается доказать самому себе, что все происходящее – обман и неразумный бред его перегруженного впечатлениями мозга. Доказательств не находится – лишь больше подтверждений. Перед глазами больше не плывет от тошноты, увиденное не искажается, а становится четким настолько, что каждый цвет того и гляди надломится и прольется цветом новым.

Перед ним действительно Чонхо. Сейчас Мингю узнает черты давно знакомого лица. Узнает, но все равно не понимает, как такое вообще могло произойти. Вот с тем мелким надоедливым ребенком – как? Теперь Чонхо высокий, весь такой с плечами широкими, красивый. И взгляд слишком взрослый. Мингю невольно вспоминает, как тогда на кухне ему восторженно рассказывали про какую-то симпатичную одноклассницу, и начинает тихо посмеиваться.

– Ты чего?

– Скажи, а ты случаем в школе ни на каких одноклассниц не западал? – Он прячет улыбку за банкой пива.

– Может быть, я не уверен. – Судя по лицу, Чонхо правда пытается вспомнить, но не выходит никак. – Ты к чему это?

– Вспомнил, как только переехал, а ко мне мелкий приперся. Начал про девчонок заливать. Отнял у меня кровать потом и еще и футболку свою оставил, которую после Тэён нашел.

– Ч… что? – Чонхо так резко меняется в лице, что Мингю от неожиданности проглатывает смешок. – Что ты сказал?

– Когда?

– Ты… – Он медленно слезает вниз, выпрямляется; смотрит так напряженно и в то же время взволнованно, что эмоции эти тем самым вопросом невысказанным вокруг шеи оборачиваются. – Ты… у тебя… мне послышалось? Скажи, что мне послышалось.

– Да в чем дело? – начинает раздражаться Мингю, но осознание резко затягивает узел на шее до упора. И не вздохнуть никак. – Блядь.

Они молчат. Смотрят друг другу в глаза и молчат. Чонхо взгляд отводит первым, накрывает лоб ладонью, отходит в сторону. Мингю слышит нервный смешок.

– Ты знаешь Тэёна? – В его голосе напряжение помножено на половину бесконечности.

– Если в моем мире есть я, есть ты, то логично предположить, что…

– Я не об этом спросил. Ты знаешь Тэёна? – Чонхо оборачивается.

– Он мой лучший друг со школы. Как я у тебя. То есть другой Мингю, да, не я. – Он теряется совсем, и это настолько не в его характере – чувствовать себя вдруг припертым к стенке, – что невольно хочется просто уйти. – Слушай, я хотел спросить об этом, но как-то…

– О чем спросить?

– Я видел рисунки. И фотографию. Они как бы… были вместе, что ли? – Подбирать слова тоже не в его стиле, честно говоря. Получается так себе, но что поделать.

– Извини, что назвал тебя идиотом тогда.

– Не уходи от ответа.

Чонхо выдыхает громко, трет переносицу, медлит как может – это видно по выражению лица. Мингю же пытается быть терпеливым, но нервно дергающаяся нога выдает его с головой.

– Хорошо, что вы просто друзья. Если бы я сейчас узнал, что еще и ты, то… – Чонхо кривится, избегает смотреть в глаза. – Я слишком долго вытаскивал его из этой ямы, и… Не особо хочу в этом копаться опять. Тэён – мудак. Это все, что я могу сказать.

– Слушай, я как бы могу понять, что ты про другого Тэёна говоришь, но мне не особо приятно слышать подобные слова, поэтому давай поосторожнее на поворотах, – чересчур агрессивно реагирует Мингю и даже не жалеет об этом.

– Извиняться не собираюсь.

– Да ради бога.

Мингю открывает рот, чтобы наконец-то высказать мысль, которая терзала его еще с момента весьма своеобразного знакомства с прошлым Мина, но сразу же сдает назад. Чонхо не нужно знать, что они с Тэёном были вместе, когда произошел обмен. Пусть знает что угодно, но вот это – это не надо.

Чиркает зажигалка; к не успевшему выветриться запаху сигарет примешиваются новые оттенки. Мингю выдыхает дым и думает, что, если бы у отчаяния был запах, оно бы пахло как сигареты Тэёна в этот самый момент.

3

Мингю не запоминает, как долго они не говорят. Судя по ощущениям – час или около того. Он не смотрит на время. Но смотрит на Чонхо – исподтишка, украдкой, потому что теперь смотреть прямо будто неловко и до непозволительного странно. Мингю не может понять, почему. Думает, что, возможно, просто боится увидеть на чужом лице неодобрение – тяжелое такое, увесистое настолько, что им прибить можно. Но на лице Чонхо ничего нет – как тогда, когда он увидел на полу комнаты разбросанные рисунки, что смотрели на них одним и тем же взглядом – взглядом Тэёна. На лице Чонхо пусто, а перед ним самим – стена. Мингю не пытается пробиться сквозь нее, ибо зачем. Ему не нужно это. Ему бы домой вернуться и выдохнуть с облегчением. Ему бы убежать опять и снова спрятаться в своей скорлупе, лишь изредка позволяя некоторым стучаться в нее.

Чонхо сидит на диване и не отрывает взгляда от своего телефона. Мингю продолжает ходить от окна до кухонной стойки и обратно, изредка поглядывая на чужой затылок, что виднеется из-за спинки дивана. Корги сидит где-то между ними – на полпути в одну сторону, на полпути в другую – и время от времени скулит надсадно, намекая не то на необходимость прогуляться по улице, не то на «какие же вы душные». Мингю смотрит на собаку сначала раздраженно, потом – устало и хочет пойти выгулять пса самому, но боится выйти на улицу. Он не знает, чего ждать от этой самой улицы. Города. Мира? Вдруг он выйдет и увидит синих людей или летающие машины? Одна мысль вгоняет в тупой ужас, а желания проверять как-то нет совсем, поэтому Мингю продолжает терпеть и лишь изредка посматривать на Чонхо, в глубине души надеясь, что тот перестанет играть в молчанку. Он, кажется, охуеть какой спец в этой области. Мингю, честно говоря, болтливых не особо любит (особенно если болтают не по делу), но тут напрягается все больше и больше, прямо до самого основания души напрягается. Это молчание угнетает. Хотя, казалось бы, куда уж больше.

Сигареты закончились еще полчаса назад, поэтому он просто мнет пустую упаковку и постоянно чиркает зажигалкой, чтобы хоть как-то занять руки. Думает, что до ночи осталось совсем недолго. Что вот стрелки снова покажут это ненавистное «1:13», и он окажется по другую сторону зеркала. По свою сторону. Дома окажется. Дом, конечно, назван таковым с натяжкой, ибо у Мингю дома нет. Давно уже. Быть перелетной птичкой – занятие такое себе, но так сложилось. А теперь вы посмотрите только, докуда эта птичка долетела. До мира другого. До Чонхо взрослого. До чужой жизни, которой подсознательно хотелось бы жить.

Мингю пытается не думать о том, сколько еще они будут сидеть в этой резиновой тишине, что тянется во все стороны сто раз пережеванной жвачкой, но не выходит как-то, поэтому он думает – и мозг почти откидывается, ибо после всего произошедшего откинулся бы даже самый стойкий. Мингю не откинулся, но близок. Держится. Строит из себя крутого и гордо позволяет тишине продолжать пережевывать саму себя.

Это же Чонхо, господи. Мелкий шкет, с мамой которого он как-то соджу[6] на кухне цедил, пока этот самый мелкий шкет спал в соседней комнате зубами к стенке. Это Чонхо, который дуется каждый раз, когда его называют милым или намекают на то, что он все еще ребенок. Гиперактивный Пак Чонхо с шилом в жопе размером с Пизанскую башню. Шумный, дурной, но, боже, такой родной. Младший брат, о котором он не просил, да.

Тишина вдруг вскидывает руки и решает уступить место совершенно постороннему и громкого звуку, который Мингю даже не сразу идентифицирует. Понимает неожиданно, что это урчит его живот. Думает о предателях и том, что кругом один обман, чувствует себя предельно неловко и хочет сквозь землю провалиться, потому что видит, как Чонхо оглядывается на него с вытянувшимся лицом.

Смотрит максимально растерянно и выдает вдруг:

– Ты жрать, что ли, хочешь?

Мингю сглатывает, чувствуя себя неудобно, шарит глазами по кухне, не хочет отвечать совсем, ибо ответ и так известен, хоть он его и сам не осознает. Мнет опять пустую сигаретную пачку в руках и переезжает танком очевидное:

– Нет.

Брови Чонхо ползут еще выше, когда живот Мингю возмущается на это «нет» как только может.

– Что-то я тебе не верю.

– Ну и что теперь? Ты мне бутерброд сделаешь?

– В холодильнике есть кимпап из 7-Eleven[7]. Даже не просроченный.

– Ебать ты меня обрадовал.

Чонхо фыркает и отворачивается. Мингю начинает жевать щеку изнутри, когда понимает, что, как обычно, феерично просрал шанс завязать подобие разговора. Нет, почему с этим парнем настолько сложно? Что с мелким, что со взрослым.

Он с титаническим усилием переступает через себя и открывает холодильник. Не глядя хватает кимпап (ничего похожего на него там больше нет), на ходу срывает обертку и плюхается прямо на журнальный столик, подминая под себя какую-то газету. Отправляет в рот сразу два куска, угрюмо смотрит на Чонхо, который переводит на него взгляд в ответ. Мингю вдруг замечает, что экран его телефона черный. Он все это время на отражение свое смотрел?

– Что?

– А что? – мгновенно реагирует Мингю с набитым ртом.

Они опять сидят друг напротив друга и снова молчат. Наверное, он бы привык даже к тишине этой, если бы ее не нарушал ворох мыслей в собственной голове, который начинал активизироваться сразу, как только он оказывался с Чонхо лицом к лицу.

Мингю вдруг великодушно решает про себя, что раз он старше, то ему и рулить ситуацией. Очень милосердно же с его стороны, ага? И лучше это сделать…

…а как это сделать. Издалека?

Он все еще чувствует себя немного обиженным, но Мингю не десять лет, чтобы не понимать истинную природу всех сказанных слов. Он упрям во многих вопросах, бесспорно, но упрямство и гордость отходят на второй план куда быстрее, чем он успевает это осознать. Сейчас другие вещи куда важнее.

– Как вы познакомились? – Издалека так издалека.

– С кем? – сразу же оживляется Чонхо.

– У тебя много вариантов?

– С Мингю? А… мы… на курсы вместе ходили. Готовились к поступлению в старшую школу. Правда, он на год младше был и не особо парился по этому поводу, – Чонхо смеется, – говорил, что у него еще целый год в запасе. А у меня вот его не было.

– В одну старшую школу поступили?

– Ага. Он следом за мной.

– Какой верный.

Чонхо опять смеется – чуть тише, чем до этого, и как-то бесконечно грустно.

– Переживаешь, что ли? – нехотя интересуется Мингю.

– А ты бы не переживал?

Он резко перестает жевать и возводит взгляд к потолку, пытаясь представить себе реакцию Тэёна, который по утру открывает свои прекрасные очи и видит не того Мингю, которого привык видеть каждый (или почти) день. В одном он уверен точно: Тэён догадался о подмене так же быстро, как и Чонхо. Если не быстрее. У Тэёна просто под кожу вшит радар на Мингю – его Мингю, – а еще на странности, которые стороной его никогда не обходят. Видать, он заразился. Черт бы побрал этого Тэёна.

– Ты бы не переживал, если бы твой Тэён пропал, а потом бы выяснилось, что он в другом мире? – режет Чонхо без ножа, когда понимает, что Мингю подозрительно долго молчит.

– Этот дурак и в своем мире приключения на свою жопу находит. В этот раз тоже нашел, – отмахивается он и от неожиданности прикусывает язык. Ой, зря.

– Что ты имеешь в виду?

Мингю настырно молчит и дожевывает кимпап, а Чонхо вдруг решает прекратить обстрел каверзными вопросами, переключив свое внимание обратно на телефон. С черным экраном, ну да.

Он смотрит на настенные часы. Минутная стрелка щелкает и передвигается на одно деление вперед. Только девятый час вечера. Как просидеть в этом резиновом молчании еще несколько часов? Мингю надеется, что этим все и ограничится. А потом он, может, даже посмеется над абсурдностью всего, что произошло. Это же так иронично. Так, блядь, тупым ножом по подтаявшей коже где-то в районе груди.

– Сейчас я думаю обо всем этом и… – начинает Чонхо и сразу спотыкается, путается в словах, а взглядом – в волосах Мингю. – Разве такое вообще возможно?

– До тебя только сейчас и доперло? Серьезно? – Мингю чужой взгляд из прядей волос выпутывает – поднимается с места и уходит на кухню.

– Чем больше я думаю об этом, тем больше… я даже не знаю, как это сказать. – Чонхо оборачивается ему вслед, закидывая руку на спинку дивана. – Никто мне не поверит. У меня нет доказательств.

– А зачем тебе что-то доказывать? Ты собрался кому-то рассказать об этом? – Мингю выбрасывает упаковку кимпапа и по привычке лезет в карман, запоздало вспоминая, что пачка сигарет давно пустая.

– Нет. Просто… подумалось вдруг.

– Я – живое доказательство, если на то пошло.

Чонхо фырчит, как кот, которого погладили, когда не просят, и встает с дивана.

– Пойдем.

– Куда?

– Сигарет тебе купим. Все равно делать больше нечего.

Тишина вдруг схлопывается, съеживается до размеров точки, а затем словно почти взрывается в попытке стать чем-то другим. Почти, но нет. Мингю чувствует, как она балансирует на краю пропасти – не может ни рухнуть вниз, ни остаться. Наверное, не время еще.

Он моргает пару раз, переваривая услышанное, тянет руку, чтобы выбросить пустую пачку следом за оберткой кимпапа, но передумывает на полпути – кладет мятую коробочку на стол под вопросительным взглядом Чонхо. Пожимает плечами. Не хочет произносить вслух, что это все, что осталось у него от Тэёна в этом мире.

Интересно, как много времени нужно, чтобы научиться разговаривать друг с другом молчанием?

У них неплохо получается.

– Печеньку возьми с собой, – бросает Чонхо через плечо.

– Что? Печеньку? – Мингю аж тормозит от непонимания.

Сзади радостно гавкает корги.

Оу.

– Только не говори мне, что вы назвали собаку Печенькой.

– Не мы, – Чонхо посмеивается, пока зашнуровывает кеды.

– О господи, ладно, – сдается Мингю, хочет добавить вдогонку: «Меня это не касается», но эти слова как будто не хотят покидать рот, хотя имеют полное право быть сказанными. Он оборачивается на собаку: – Ну пойдем, Печенюха. Только сразу говорю: я за тобой какахи убирать не буду. И к слову, – он глядит на Чонхо, – мне босиком идти?

– Можешь… можешь надеть вон те кеды, – тот кивает в сторону мятных конверсов, а Мингю сразу понимает, чья это обувь.

Он, честно говоря, вообще ни о чем не успевает подумать. Ни когда они в лифте спускаются на первый этаж, ни когда смотрит, как корги натягивает поводок, утягивая Чонхо вслед за собой к выходу. Ни о чем не успевает.

Вплоть до момента, когда застывает на этом самом выходе и не может сделать больше ни шага.

Смотрит вперед с испугом, страхом почти, и он не как снежный ком нарастал, страх этот, – он просто взял и одним выверенным движением сжал горло, перекрывая кислород. И надавливает вдогонку еще раз, для верности так, – будто показывая, кто здесь хозяин.

Мингю смотрит сквозь стеклянные двери вперед, на улицу, и не может сделать ни вздоха, потому что ему, блядь, страшно. Он не знает, что там. Не знает, что его ждет. Там мир ведь другой совсем. Там дороги другие, люди. Чужое все. Не его.

Лучше бы он остался в квартире.

Чонхо оборачивается на него, приподнимает брови в немом вопросе, придерживает за собой дверь и смотрит. Корги перестает рваться вперед и терпеливо садится возле его ног. Мингю сглатывает и не может заставить себя ответить на чужой взгляд. Но ответить на взгляд Чонхо – это одно, а вот поднять глаза чуть вверх – это другое совсем.

Мингю нервным жестом трет шею, борется с желанием ногтями кожу поскрести, вздыхает глубоко и через силу. Все нормально ведь. Подумаешь. Нормально же. Хорошо все.

Чонхо протягивает ему раскрытую ладонь, предлагая последовать за ним, а у Мингю перед глазами вдруг картина мазками густыми, воспоминание акварелью яркой – как когда-то давно он так же протягивал руку маленькому Чонхо, который боялся выйти на улицу, так как мама запретила покидать квартиру. «Все в порядке, – говорил Мингю тогда, – она не будет ругаться, ведь с тобой я».

А сейчас руку протягивает Чонхо – ему, Мингю, протягивает. Светит опять своими глубоко прочерченными линиями жизни и сердца, а Мингю вдруг кажется, что одна из линий глубже стала, высеченной на коже словно, но рассмотреть не успевает, какая именно, потому что накрывает линии своей рукой. Не думая вообще – опять, – по инерции, на автомате.

Он почему-то принимает чужой жест не-помощи (понимания?) и позволяет выдернуть себя на улицу. Две секунды или три – Чонхо сразу же отпускает его руку и слегка улыбается. И в улыбке этой насмешки нет совсем, там только «видишь, ничего страшного». А Мингю задирает голову и смотрит на небо, которое не бледно-сиреневое уже, а лавандовое такое, яркое, кричащее. Кричит, правда, не небо вовсе, а солнце закатное, что решило вконец добить те крохи самообладания, что остались внутри. Если бы Мингю не был Мингю, он бы заплакал, наверное.

Лавандовое поле, которое не поле вовсе, а небо.

Для него это слишком.

Он опускает голову и смотрит вниз, на свою обувь. Свою ли? Кеды принадлежат Мину. Ему же в этом мире не принадлежит ничего, кроме пустой пачки сигарет и телефона, который по-прежнему греет задний карман джинсов. И ничего не изменится до той самой минуты, когда он покинет это место. Немного же осталось совсем, верно?

Чонхо кашляет в кулак, привлекая внимание, и Мингю вздрагивает. Мгновенно придает себе безразличный вид, засовывает руки в карманы штанов, становится весь из себя такой мне-удивительно-похуй, но спрятанные в карманах ладони подрагивают, а кожа на нижней губе чуть трескается, потому что он не прекращает елозить по ней зубами.

– Идем? – ему заглядывают в глаза, чуть наклонив голову.

– Идем, – соглашается Мингю и делает первый шаг после того, как его делает Чонхо.

– Здесь есть 7-Eleven в этом же доме, но, если ты хочешь пройтись… – предлагают неуверенно, а Мингю уже кивает, не успев дослушать до конца.

Осознает вдруг, что не чужого мира боится, не того, что там, за гранью и слишком далеко от его понимания, боится не правильной стороны реальности (потому что изнаночная – та, из которой он пришел), а того, что захочет остаться.

Невозможно.

Невозможно, поэтому Мингю чуть ускоряет шаг и равняется с Чонхо, который, наоборот, идти начинает медленнее, будто давая ему немного свободы. Мингю быстро шарит взглядом по округе и переводит взгляд себе под ноги. Делает так снова и снова, пока истершаяся нить внутри не обрывается, а он – на одно краткое мгновение не теряет равновесие, вырвавшись за (не) существующие пределы самого себя.

Корги тихо тявкает и останавливается у одной витрины. Мингю тормозит тоже, смотрит на огромное количество щенков и котят за стеклом, которых разместили так, чтобы проходящие мимо люди не могли удержаться от того, чтобы поглазеть. Корги тычется носом в стекло, где с обратной стороны радостно виляет хвостом маленький пушистый щенок, похожий на белое облачко.

– Он каждый раз здесь останавливается, – усмехается Чонхо.

– Это приют? – Мингю таращится на крошечного серого котенка с черными пятнами.

– Их продают. А еще это ветеринарная клиника. Куки, пойдем. – Чонхо тянет поводок, но корги упирается.

А Мингю, в общем-то, вполне солидарен с этой собакой, хотя сам не понимает, почему. Стоит себе и глазеет на котенка, который спокойно сидит перед стеклом, обернув пушистым хвостом лапы.

– Ты так смотришь на него, что мне аж купить его тебе захотелось, – как-то подавленно выдает Чонхо спустя минуту.

– Что? – вздрагивает он и оборачивается, смотрит удивленно. – В хёна играешь, что ли?

– Прости, привычка.

– Расслабься, отучиваться не придется.

Через какое-то время Чонхо все-таки удается оттащить Куки от витрины, и они идут дальше. Идти, правда, приходится лишь минуты две от силы – они проходят мимо одного из выходов станции метро и останавливаются перед большим 7-Eleven. Мингю оглядывается на выход из подземки и вспоминает отстраненно, что пару лет назад даже был здесь. И воспоминание это кажется совсем чужим. Не его.

В магазине Чонхо проходит сразу к кассе, а Мингю встает между рядов и разглядывает все, за что цепляется его взгляд. Ничего необычного – все те же пестрые обертки шоколадных батончиков и привычные названия вроде KitKat. Все родное и чуточку приевшееся – он видел все это каждый божий день, потому что рядом с его бывшим домом за углом был именно 7-Eleven. Все привычное, да, но-

небо почему-то сиреневое.

Где та грань, которую прочертила Вселенная, разделив два мира?

…Может, грань – это небо?

На выходе Чонхо сует ему в руки пачку сигарет, и Мингю сразу же открывает ее, не глядя. Начинает смолить прямо посреди улицы и ловит спиной пару недовольных взглядов от проходящих мимо тетушек. Чонхо (привычно) молчит и лишь искоса наблюдает за ним – то ли выкрутасов еще каких ждет с опаской, то ли просто приглядывается. Так сразу и не скажешь. Мингю об этом не размышляет особо – у него других забот по горло. Сейчас вот, к примеру, первоочередное – это спасти себя от никотиновой ломки.

– За сигареты спасибо, – говорит он, когда они заворачивают в небольшой парк позади дома, чтобы выгулять корги. – Сказал бы «с меня пиво в следующий раз», да следующего раза не будет.

Чонхо усмехается понимающе и спускает Куки с поводка.

– Расскажи мне, – просит он.

– О чем? – Мингю пытается прикурить уже третью сигарету, яростно чиркая зажигалкой, но та не слушается.

– О своем мире, – отвечают ему и забирают зажигалку из рук. – Я бы предложил взамен рассказать о своем, но ты и так все видишь своими глазами.

Мингю чуть сильнее сжимает фильтр сигареты губами и наблюдает за тем, как Чонхо чиркает зажигалкой и огонек появляется с первого раза. Ему отчего-то сильно хочется закатить глаза, но вместо этого он быстро прикуривает и выхватывает зажигалку из чужих рук, едва ту успевают погасить.

– Я не знаю, что рассказать о своем мире. Кроме того, что наше небо не такое, – нехотя говорит он, кусая фильтр.

– Голубое?

– Ага.

– Я бы посмотрел.

– Ты это уже говорил.

Чонхо кивает слегка и едва заметно улыбается, а Мингю вдруг думается, что мелкий Чонхо тоже бы сказал нечто подобное. Что хотел бы посмотреть. И дело, наверное, даже не в небе.

– А другой я какой? – спрашивают у Мингю, и тот даже не теряется от неожиданного вопроса, а на автомате выдает:

– Дурной.

Ему в ответ одобряюще смеются – тепло так, задорно, до мурашек непрошенных. Если и теряться, то не от вопросов, застающих врасплох, а от смеха вот такого. Нехороший смех. Совсем нехороший. Все нехорошо, что начинает нравиться быстро. Для Мингю.

Через пять минут им приходится быстро драпать в сторону дома, потому что Куки пристроился к симпатичному той-терьеру, и хозяйка собачки начала рассыпаться в совсем неприличных словах, что преследовали их все то время, которое они бежали.

«Все еще чужое, – думает Мингю, влетая внутрь здания, – все еще абсурдно, – думает, тыкая на кнопку лифта, – но как же, мать вашу, уморительно». Жаль, Тэён не здесь. Он, наверное, начав улепетывать, и той-терьера прихватил бы с радостным визгом.

– А ты какой? – Чонхо все-таки умеет не только смехом врасплох заставать, но и вопросами.

– В смысле? Я? – Мингю застывает с одним снятым кедом.

– Да. Своего Мингю я знаю, а тебя вот нет, – неразборчиво бубнят в ответ, нехотя словно.

– Тебе двадцать два, а ты все еще думаешь, что людей вот так и узнают? Никто никогда тебе не расскажет. На это нужно…

– Время? – Чонхо блестит своими темными глазами в потемках коридора. – Его нет. Потому я и спросил.

– Спросил и уверен, что я отвечу? Я вообще не… – Мингю глотает оставшиеся слова и сразу же забывает, что хотел сказать. Он не… что? Не знает, какой он?

Иногда проще узнать других, чем самого себя. Иногда внутри такая дыра, что в нее не то что другим не дашь посмотреть, но и сам не заглянешь. Однажды только – сдуру, спьяну, – а потом перекрестишься и взгляд отведешь. Не будешь глядеть больше. Просто нет там ничего – темнота кромешная, пустота, вакуум, хуйня какая-то.

– Ты ментоловые сигареты куришь, – говорит Чонхо, вешая поводок на одну из вешалок.

– О чем ты? – Мингю настолько потерялся в своих размышлениях, что находится не сразу.

На него смотрят многозначительным взглядом и пожимают плечами.

– Ты же не сказал ничего.

– О чем ты вообще?

– Я купил ментоловые сигареты. Наобум, если честно. Ты не заметил?

Мингю открывает рот, чтобы возразить, но сразу же захлопывает его обратно. Облизывает губы с остаточным привкусом табака. Накрывает ладонью пачку сигарет в заднем кармане джинсов. Подвисает окончательно.

Не заметил, да. Потому что обычно такие и курит.

– Как ты понял?

– Мне показалось, что сигареты, которые ты с собой притащил, не твои. Не удивлюсь, если Тэёна, – бросает Чонхо через плечо, исчезая на кухне.

Приехали, думает Мингю. На хуй, просто на хуй вот это все.

Корги хватает зубами его штанину и начинает тянуть на себя, смешно рыча. Он смотрит вниз на пса и почему-то уже не хочет стряхнуть его с себя.

– Так что? – сразу прилетает вопросом в Мингю, стоит ему зайти на кухню. Чонхо стоит возле кофемашины и засыпает в нее новую порцию зерен.

– Что?

– У нас еще три часа до нужного времени. В любой другой ситуации я бы предложил посмотреть какой-нибудь фильм или порезаться в приставку, но вряд ли ты будешь в восторге.

– И? Что ты предлагаешь?

– Не знаю, – Чонхо чешет затылок и достает чистую кружку, – поговорить, может. Я уже пытался, если ты не заметил.

– Не заметил, – фыркает Мингю, на что получает прищуренный взгляд, полный укора.

Они молча пьют кофе, но в этот раз тишина между ними другая какая-то совсем – не тянется резиной во все стороны, а звенит стеклом, готовым вот-вот разбиться. У каждого поперек лица прописаны слова – обрывками, слогами, – которые хочется сказать. Слоги сталкиваются, складываются в неизвестные слова, снова разбегаются. У Мингю на языке вертится миллион фраз и предложений, которые почему-то очень хочется озвучить, дать им жизнь, но он только громко молчит и маленькими глотками отпивает кофе, наблюдая за корги, который окончательно устал и задремал на полу возле их ног.

– Тебя хоть кто-нибудь может растолкать? – интересуется Чонхо неожиданно.

– Прости?

– Ты молчун.

– Ты тоже.

– Возможно. Но у тебя по молчанию черный пояс.

– Да боже. Что ты хочешь услышать от меня?

– Как у тебя оказалось это зеркало? Это же произошло недавно, верно? – сразу же спрашивают у Мингю.

Он хмурится, тянется к карману за сигаретами. Подходит к окну, щурится немного, разглядывая вечернее небо. За огнями города видно плохо, но Мингю видит все равно – темно-фиолетовое. И звезды, боже. Несколько мигающих точек звезд – всего несколько, но ярких настолько, что от их голубого света режет глаза.

Он закуривает и снова прячется от чужих небес – поворачивается спиной к окну и глядит на Чонхо.

– Я переехал несколько дней назад. В новом доме в кладовке стояло это зеркало. Осталось от предыдущих арендаторов. И если бы не ты…

– Я? – приподнимает брови Чонхо.

– Не ты, – поправляет себя Мингю запоздало, – другой ты, мелкий.

– А что он?

– Уговорил достать это зеркало и поставить в спальне. Тогда все и началось – по ночам в одно и то же время.

В подробности как-то не очень хочется пускаться. Почему переехал, куда именно, при каких обстоятельствах. Как смотрел на спящего мелкого Чонхо, чувствуя спиной чей-то взгляд со стороны зеркала. Как названивал Тэёну посреди ночи. Как видел его в последний раз, после пропав-

где-то. Где?..

– Ты видел его?

– Кого? Другого себя? Видел, один раз. И охуел от жизни настолько, что, наверное, не спал бы потом месяц. Увы, нет возможности проверить пока.

Чонхо начинает смеяться, но резко замолкает, возводя взгляд к потолку.

– Он тебя видел не один раз.

– Я уже догадался, – кривится Мингю, – у меня, знаешь ли, волосы на затылке танго танцевали.

– Я все никак не могу перестать думать о том, насколько… – Чонхо замолкает на пару секунд и цокает языком, будто пробуя на вкус слова, которые еще не успел произнести. – Насколько это поразительное стечение обстоятельств.

– То есть?

– Насколько высока была вероятность того, что у вас обоих окажется это зеркало? Ты сам это говорил. И… нет, правда, насколько? Один к миллиону? Миллиарду? Она была настолько ничтожна, что…

– Что вот он я, – усмехается Мингю и выдыхает дым через нос.

– Если я правильно понял, это зеркало – что-то вроде двери в другой мир. Но что он такое – этот другой мир? Параллельная реальность? – Чонхо хмурится до того сильно, что это выглядит даже забавно.

– Если бы была параллельная реальность, она была бы параллельной, понимаешь? Я тут параллельность едва ли вижу. – Мингю делает последнюю затяжку и кидает окурок в окно.

– А твой Тэён… Хм. Ты… ну, влюблялся в него? – начинает обстрел вопросами Чонхо, а Мингю мгновенно делает возмущенное лицо и уж очень хочет кинуть в него пустую кружку из-под кофе:

– Боже, что? Нет. Конечно, нет. У Тэёна в башке черт пойми что, и мужиков я там ни разу не замечал.

– Заглядывал, что ли?

– Зачем, если и так показывают с превеликим удовольствием. К чему вообще подобные вопросы?

– Пытаюсь найти эту самую параллельность, – пожимает Чонхо плечами с предельно безразличным видом. – Она есть, но совсем… размытая как бы. Не понимаю ничего, в общем, – хмурится он опять, а Мингю не удерживается от тихого смешка.

– Что, когда ты наконец осознал весь тот пиздец, что произошел, захотел в этом пиздеце покопаться в попытках прогрызть себе путь к истине?

– Не думаю, что она есть – истина эта. Она так же размыта, как наши с тобой параллели, – криво улыбается Чонхо, а Мингю закатывает глаза.

– Сам-то хоть понял, что сказал?

А Чонхо смеется опять. По-чонховски так смеется, привычно очень, тепло, по-домашнему – и пусть это откровенно бредово звучит. Мингю бросает в окно потерянный взгляд и опять задумывается о том, а где он, дом этот. Что значит это его «по-домашнему». Если дом – его мир, правильно ли, что он хочет вернуться не в него, а к людям, что дороги? Значит ли это, что дом – это люди, их любящие сердца, в которые они тебя впустили? И ты впустил – в свое.

Чонхо перестает смеяться и просто улыбается, глядя Мингю за спину в сторону раскрытого окна. А того вдруг отпускает резко и молчать уже не хочется – чувство такое, что ответишь на любой вопрос, какой бы тебе ни задали. Чонхо не задает – рассказывает сам. Ерунду всякую, что ничего не значит по сути, но Мингю слушает внимательно, хоть и делает вид, что ему глубоко безразлично каждое слово.

Ему рассказывают о Мине – что он улыбчивый очень и мягкий, не способный другим отказать. Часто теряет нить разговора и в облаках витает. Что любит безразмерные свитера и песни, исполненные на родном языке. Терпеть не может пиво и постоянно ругает Чонхо, ибо у него оно в холодильнике всегда стоит. Мингю слушает все это, слушает и не знает, как относиться к услышанному. Вроде бы про совсем другого человека рассказывают, бесконечно чужого и далекого, но, с другой стороны… Если у медали две стороны, то его вторая сторона – вот такая? В длинных свитерах и с мягкой улыбкой на губах? Похоже на дикость – для Мингю. Он слишком далек от этого всего – далек запредельно.

Был бы он таким, если бы родился в этом мире?

Или стал третьей стороной – той, что пока и не существует вовсе?

– Я порой думаю, что мы только поэтому и поладили так хорошо, – говорит Чонхо. – С ним в принципе ссориться довольно сложно, но когда это случается, обычно он идет мириться первым. Не знаю, как бы все сложилось, если бы он был таким же упертым, как я.

«У меня тебе плохие новости», – хочет сказать Мингю, но прячет эти слова в дыме сигарет, который выдыхает в уже давно прокуренный воздух кухни. Бессмысленно говорить то, что станет пустым звуком меньше чем через пару часов. Новости, конечно, плохие, но какая разница. Вряд ли они с Чонхо еще успеют столкнуться лбами.

За этим односторонним разговором было бы неплохо поглядывать на время, но когда Мингю вспоминает об этом, настенные часы показывают уже первый час ночи. Чонхо следит за его взглядом и тянет губы в улыбке – пытается, потому что та ломается на полпути. Волнуется, наверное. Мингю оборачивается к окну и смотрит на ночную улицу, которая словно ярче стала после того, как время за полночь перевалило.

Здесь Сеул тоже не спит никогда.

– Может… пойдем? – неуверенно предлагает Чонхо.

Мингю кивает дергано и начинает волноваться сам. Что, если он не сможет вернуться? А Мин попал не в его мир, а черт знает куда? Что, если с Тэёном что-то случилось в его отсутствие?

Они заходят в комнату и садятся: Чонхо – на кровать, Мингю – в компьютерное кресло у стола. Он проворачивается в нем пару раз и сразу же одергивает себя. Понимает, что это одна из его привычек, которые нет желания демонстрировать. Чонхо наблюдает за ним внимательно и молчит – в этот раз напряженно и с таким лицом, будто про себя ведет обратный отсчет.

(До взрыва.)

Когда часы показывают час ночи, Мингю начинает нервно трясти ногой, не отрывая взгляда от минутной стрелки. Легкая занавеска на приоткрытом окне колеблется все сильнее; в комнате начинает пахнуть озоном, будто только что дождь прошел, но на небе облаков нет совсем – там только пульсирующие голубые звезды светят, которых Мингю только пять штук насчитал.

На «1:10» он встает с кресла и подходит к зеркалу. Чонхо подрывается следом, но Мингю отпихивает его вбок – так, чтобы его отражения в зеркале не было. Начинает вглядываться в свое же лицо, щурится беспощадно, пытается высмотреть хоть какие-то изменения, но зеркало молчит – только и остается, что взглядом по его поверхности скрестись.

Чонхо выдыхает шумно, когда минутная стрелка громко щелкает.

Мингю не смотрит на часы – знает, что время они показывают нужное. Напрягается весь, ощупывает взглядом свой силуэт так, словно руками трогает, дышит глубоко и полной грудью, пропускает через себя запах озона, который почему-то слабеет быстрее, чем движется секундная стрелка часов.

Ничего.

В зеркале просто Ли Мингю. Там просто Ли Мингю, чьи синяки под глазами даже в темноте рассмотреть можно. С пальцами, пропитанными запахом табака. С волосами, выжженными краской. Там просто потерянный Ли Мингю, а через несколько секунд – найденный Пак Чонхо, который чувствует неладное и подается вперед, потеснив отражение Мингю своим. Глядит на него темными глазами через это самое отражение и поджимает губы. Мингю губы поджимает тоже и не знает, что сказать.

– Не вышло? – рвет тишину своим голосом Чонхо.

– Как видишь.

– И что теперь?

– А я знаю?

Мингю трет пальцами переносицу и горько усмехается. Кажется, он знал, что так будет. Всем надломом внутри себя чувствовал. Потому что, когда с ним случается пиздец, это пиздец глобальный, и его не исправить парой банок пива и задушевным разговором на чужой кухне. Неужели он в принципе посмел надеяться на то, что просто дождется нужного времени и все встанет на круги своя?

Он подходит к окну и отодвигает занавеску. Смотрит на темно-фиолетовое небо с пятью яркими звездами, из которых в его мире бы точно сложилась Кассиопея, и резко вздыхает через рот.

– Чонхо.

– Да?

– У вас здесь в сентябре дожди идут?

– Довольно часто, да. Почему ты спрашиваешь? – Чонхо подходит ближе и встает рядом.

– Каждый раз, когда я чувствовал чужое присутствие, за окном шел дождь. – Мингю переводит на него немного ошеломленный взгляд. – Я понял это только что.

– Ты хочешь сказать, что нам нужно не только определенное время, но и дождь?

– Кажется. Я… не уверен? Я не знаю. – Он опускает взгляд себе под ноги.

– Сезон дождей скоро к концу подойдет, – тихо говорят ему, а Мингю про себя просто на части рассыпается.

Если он вернется в свой мир, то всей душой возненавидит фиолетовый цвет. Все его оттенки.

(Или наоборот – будет пытаться найти его везде.)

Небо – это действительно грань.

4

Мингю уснул на диване в гостиной. Кажется, это произошло около двух часов ночи, а может, и позже. В памяти отпечаталось лишь то, как они с Чонхо долго стояли у окна в комнате Мина и напряженно молчали, глядя на небо и куря сигареты. Первым зажигалкой чиркнул не Мингю – Чонхо. Наверное, совсем нервы сдали, хоть это и скрывалось тщательно весь вечер. Мингю хорошо помнит, как на него посмотрели просящим взглядом, а он уже на автомате доставал пачку сигарет из заднего кармана.

Они ничего не сказали друг другу после.

После третьей сигареты Чонхо ушел к себе, а Мингю вдруг почувствовал себя болезненно неуютно посреди темной – чужой – комнаты. И так захотелось спрятаться куда-нибудь, забиться в один из углов, с темнотой слиться. Исчезнуть просто. Или находиться где угодно, но никак не в комнате, что принадлежит твоему двойнику, который живет жизнью, что тебе не принадлежит и принадлежать не будет никогда.

И чувствуешь себя настоящим вором.

Мингю пытается заснуть на диване, который еще несколько часов назад протирал задницей Чонхо, таращится в темный экран телефона и хочет научиться перестать думать. Мыслей много, мыслей множество, они жрут друг друга, плюются собой же, умирают, воскресают, лепятся в одно целое и снова рвутся. Мингю жмурит глаза до цветных пятен под веками и ненавидит себя за неумение абстрагироваться – до тех самых пор, пока просто не отключается. Он вымотан, он доведен почти до предела возможностей своих нервов, ему бы просто раствориться в прокуренном воздухе под небом лавандовым и исчезнуть. Хочется очень, да, но какое там. Потому что он даже свои больные сны рассмотреть не успевает, прежде чем его будят, громко на ухо говоря:

– Вставай.

Мингю глаза распахивает сразу, дергано озирается по сторонам, хочет выругаться громко и зачем-то на хуй Тэёна послать, но он смотрит в лицо взрослого Чонхо и понимает.

Просто понимает.

– Что-то случилось?

– Нет, – мотает головой Чонхо, – просто пора вставать.

И, знаете, в данной конкретной ситуации ответ «нет» ни черта не радует. Потому что ничего не случилось – все, что могло, уже произошло.

Мингю хочет потянуться, но сдавленно ойкает, когда понимает, насколько затекли ноги: на диване он помещается лишь в скрюченном положении. Но дареному коню, как говорится. Он нехотя промаргивается и переводит сощуренный взгляд на настенные часы. Начало седьмого утра. Если бы Мингю разбудил Тэён, того бы точно настиг зомби-апокалипсис во всей красе.

– Какого лешего тебе не спится в такое время?

Чонхо перестает начесывать раскрасневшийся нос и смотрит на него удивленно и немного растерянно.

– Так в универ же.

– А я здесь при чем?

– Ты тоже пойдешь.

– На кой хрен?

Чонхо молчит, явно формулируя про себя длиннющее такое предложение, а Мингю елозит по зубам языком и думает лишь о том, как бы почистить зубы, потому что во рту такая помойка, будто вчера он удолбался паленым вискарем и курил чай из пакетиков, предварительно забитый в косяк из дешевой туалетной бумаги.

И кофе потом выпить тоже бы не помешало.

– Мингю не пропускает занятия, – наконец говорят ему.

– Ты хочешь, чтобы я вместо него пошел? – вздергивает он брови.

– А что еще делать?

– Ты серьезно? Нет, погоди, ты реально серьезно? – Мингю почти начинает смеяться, но бок простреливает колющая боль. Совсем старый стал.

Чонхо хмурится и угрюмо глядит на него из-под длинной челки. Будто думает, что вот посмотрит так – и сразу все свои мысли и доводы в пользу «за» в чужую голову вложит. Мингю на чужие потуги лишь пренебрежительно машет рукой и откидывается обратно на диван, всем своим видом показывая, что идти никуда не намерен.

Чонхо уходит не сразу – стоит пару минут над ним грозовой тучей, а после тихо шагает в сторону комнаты Мина. Возвращается спустя какое-то время; на Мингю летит ворох одежды.

– Иди в душ и приводи себя в порядок.

– Да блядь! – Мингю резко садится на диване и чувствует, как у него начинают трястись руки от злости.

– Да, блядь, – спокойно кивает Чонхо.

Это все настолько абсурдно. Настолько глупо и смешно, но Мингю смеяться не может уже – только шумно выдыхать через нос и смотреть в одну точку, которой оказываются черные джинсы, упавшие точно на его лицо. Почему он должен делать все это? Почему должен притворяться другим человеком только потому, что Чонхо вдруг что-то в голову стрельнуло? Почему обязан жить чужой жизнью? Она ведь не станет его, сколько бы дней он ни носил на лице маску другого себя. И он ведь и не будет. Мингю всегда останется просто собой. Маски – не его песня.

Он – лишний пазл на огромной картине.

Почему Чонхо пытается этот самый пазл присобачить сбоку, хотя даже места для него нет?

– Это его жизнь, – говорит тот потерянно, а Мингю внезапно удавиться хочется – вот прямо так, спросонья, – потому что да, его. Не сразу понимает даже, что акцент на другое слово сделан.

Жизнь.

Его, да, но истина не здесь. Истина в том, что есть жизнь твоя.

– Понимаешь? – Чонхо пытается заглянуть ему в глаза, но Мингю взгляд старательно отводит. – Он ведь вернется когда-нибудь. Я просто… не хочу, чтобы он вернулся и увидел, что его жизнь разрушена. Ты понимаешь? – снова спрашивает он.

Мингю понимает. Но не кивает. Не может просто. Ему вдруг так больно становится, что все тело деревенеет. Он так хорошо понимает, что в окно выйти хочется, сорвав следом за собой занавеску, будто фату на свадьбу со смертью.

Чонхо о нем не знает ничего толком. Не знает, как Мингю крепко сжимал жилистую руку бабушки, стоя перед табличками с именами родителей, за которыми скрывались урны с прахом. Одна урна – пустая. Потому что второе тело не нашли. Не знает, как Мингю всю жизнь отталкивал от себя людей, потому что не верил, что в нем есть хоть что-то, что он может дать взамен на эти преданные взгляды и робкие улыбки. Не знает, как однажды подрался с Тэёном до того сильно, что сломал ему палец, толкнув к двери со всей дури, а тот запнулся. Тэён его не винил даже – ходил себе с гипсом смешным, на котором мелкий Чонхо ромашку нарисовал, и все время извинялся, потому что считал себя виноватым. Тэён редко извиняется. И каждое такое извинение Мингю переживал с хрустом внутри себя. Чонхо не знает. Ничего не знает вообще. Ни того, каким подонком Мингю чувствует себя, ни того, каким слабаком. Ни того, как он взял и своими же руками загубил свою жизнь почти что в зародыше.

Чонхо не знает, но Мингю почему-то по-прежнему ждет, что тот скажет: «Ты сгубил свою жизнь, так не загуби же чужую». Чонхо не говорит, но Мингю слышит все равно. Кивает – именно этим словам внутри своей головы, а не озвученному еще минуту назад вопросу. Кивает и чувствует, как внутри все сжимается до чертового пикселя – того самого черного на экране, который сдох на мониторе раньше всех остальных.

Может, это шанс все исправить. Начать сначала. Вот только его начало начинается с середины и не у него, а у кого-то другого. Мингю свое начало утопил кровью в раковине на кухне, куда свесил порезанную несколько лет назад руку.

Он поднимается с дивана, берет сваленные на него джинсы и рубашку в черно-белую клетку и хочет уже пойти куда глаза глядят, потому что понятия не имеет, где ванная, но Чонхо бросает ему в спину:

– Под раковиной новые зубные щетки есть. Можешь поставить в стакан рядом с зеркалом. Полотенце я уже повесил. Сиреневое. А ванная, это… там в коридоре дверь, в общем.

Сиреневое, блядь, повесил он, думает Мингю, яростно намыливая себя под душем. И даже шампунь пахнет чертовой лавандой, которую он уже ненавидит до того сильно, что начинает любить где-то на подсознанке.

В шкафчике под раковиной Мингю действительно находит две новые зубные щетки – еще в упаковках. С настырным выражением лица выбирает ту, что голубого цвета, и чистит зубы так яростно, что начинают болеть десны.

А после этого он долго стоит и не решается поставить свою щетку в стакан у зеркала, где уже торчат две: Чонхо и Мина. Мингю не может просто. Поэтому кладет щетку на край раковины.

Наверное, он был бы не против остаться в этой ванной до самой ночи, но приходится напяливать на себя чужую одежду, с недовольством и легким удивлением подмечая, что рубашка великовата, а рукава длиннее привычного, и выходить из ванной, на ходу приглаживая волосы, топорщащиеся в разные стороны после сушки феном. Чонхо оглядывается на него, держа в руках две кружки кофе, и кривовато улыбается, протягивая ему одну. Мингю мрачно берет чашку и шумно отхлебывает, даже не думая поморщиться – горячий все-таки.

– Рубашка мне велика, – говорит он.

– Это моя, – Чонхо пожимает плечами.

– Класс.

– Просто я подумал, что ты откажешься надевать свитер с оленями.

– Да я и так себя оленем чувствую, – ворчит Мингю, в который раз приглаживая влажные волосы, но на говно исходить не спешит – все-таки Чонхо не прогадал.

Он оттягивает воротник и смотрит вниз, думая, что рубашка эта чем-то напоминает его собственную – которую он оставил в ванной, даже не потрудившись бросить ее в корзину. Заберет ночью. Как раз перед тем, как вернуться туда, откуда пришел. Потому что сегодня у дождя нет выбора – он обязан пойти.

Когда они спускаются в лифте на первый этаж, Чонхо чуть склоняет голову и тихо говорит:

– Спасибо.

Мингю уже почти начинает бросаться во все стороны своими любимыми «какой из своих жоп ты думаешь» или «а не пойти бы тебе», но только цокает языком и складывает руки на груди.

– Как ты себе это представляешь?

– Что именно?

– У нас с твоим Мингю из общего только рожа. Как я заявлюсь на его пары и сделаю вид, что знаю все, что они там изучали… сколько лет?

– Он на втором курсе.

– Ну и на каком факультете учится?

– Факультет естественных наук, – отвечает Чонхо и протягивает ему рюкзак – тот самый, в котором Мингю копался без разрешения накануне вечером.

Он берет рюкзак на автомате и таращится на Чонхо до того оголтело, что тот чувствует его взгляд и отвечает на него, вопросительно приподнимая брови. А Мингю сжимает лямку рюкзака настолько сильно, что белеют и без того белые пальцы, потому что-

пиздец.

– Я… – Голос срывается, и он сразу замолкает, даже не думая продолжать.

Двери лифта открываются, но Чонхо почему-то не выходит – смотрит на Мингю с подозрением и в ожидании, которое в воздухе клубится чем-то, мать его, сиреневым и ноздри щекочет.

– Ты… что?

Двери начинают закрываться, но он придерживает их руками. Все еще смотрит. А Мингю ковыряет взглядом пол лифта у своих ног и пытается отыскать там то, что некогда было им несколько лет назад.

– Я тоже учился там, – отвечает он и, отпихнув протянутую руку Чонхо, выходит из лифта.

– Учился?

– Бросил.

Мингю натянутой струной ждет этого гребаного «почему», но Чонхо подозрительно молчит и не лезет туда, куда дороги не показывали, – только молча открывает подъездную дверь и выходит на улицу.

Они идут к другой станции метро – не той, мимо которой проходили вчера, – и Чонхо покупает карту T-money[8], на которую зачем-то кладет сразу десять тысяч вон в ближайшем автомате. Мингю за его действиями наблюдает с непониманием откровенным, ибо зачем? Зачем карта, зачем класть на нее столько денег, сколько хватит прокатиться на транспорте раз восемь, если приспичит?

Они проезжают две станции, когда Мингю наконец-то формулирует про себя до банальности простой вопрос:

– Мы куда едем?

– В университет же, – Чонхо смотрит на него через отражение на стекле напротив.

– Я понял. В какой? Вы в одном учитесь?

– Да, вместе, но на разных факультетах. В Ёнсе.

Мингю резко поворачивается к нему, слегка задевая чужое плечо своим.

– Не в Сеульском?

Чонхо круглит глаза немного, а потом возводит взгляд к потолку, явно что-то припоминая. Мингю не ждет его, просто продолжает:

– Я видел фото на стене.

– А… – тянет Чонхо понимающе, – он хотел поступить в Сеульский. Мечта была. Но не вышло.

Мингю по-прежнему смотрит на него – долго так, пронзительно, – а после отворачивается, тоже упираясь взглядом в окно вагона напротив. Мечта была, значит. Не вышло, значит. Даже в идеальной на первый взгляд чужой жизни есть свои сорняки.

– Ёнсе ничем не хуже. Может, даже лучше.

– Я ему это постоянно говорю, – усмехается Чонхо.

Мингю в отражении замечает, как он чуть опускает голову и косит взгляд вбок, на его руки, которыми он не переставал елозить друг о друга всю дорогу, стараясь спрятать за рукавом рубашки не только тыльную сторону ладони, но и все пальцы. Ему кажется на секунду, что его вот-вот все-таки спросят про татуировку: что она означает, почему сделал, зачем прячет. Но Чонхо так и не спрашивает – наверное, решает, что Мингю заранее на автомате пытается скрыть от чужих глаз такое явное различие между ним и Мином. Если изменившие цвет волосы и проколотые уши еще можно объяснить другим, то вот наличие уже далеко не новой на вид татуировки – едва ли.

Они едут оставшиеся несколько остановок молча и выходят на станции Синчхон. Мингю смотрит на эскалатор одного из выходов и теряется как-то, вдруг чувствует себя загнанным в угол, но виду не хочет подавать, нельзя это, не надо. Однако Чонхо все равно замечает, что он замедлил шаг и засунул руки поглубже в карманы штанов.

– Я здесь жил, – предвосхищает Мингю его вопрос и с рвением психопата разглядывает чужие мятные кеды на своих ногах. Не «живу». Жил. Что за чертовщина, Мингю? Что за. – Не то чтобы прямо жил, но… какое-то время, в общем. Несколько дней, прежде чем… все случилось.

Чонхо внимательно смотрит на табличку с номером выхода и кивает.

– Хочешь, сходим туда потом?

– Не знаю, – Мингю заносит ногу и ставит ее на одну из ступенек, – может быть.

Они выходят на улицу и идут прямо. Мингю в какой-то момент сжимает лямку рюкзака покрепче и вспоминает, как вчера нашел в нем лекции по литературе. Не спрашивает у Чонхо, как так, потому что узнает свое же бывшее рвение успеть везде и вся: будучи на первом курсе он посещал лекции и других факультетов. Кажется, у них с Мином из общего не только лицо.

– Странно вышло, – говорит Чонхо, когда они заходят на территорию университета через главный вход.

– Что именно?

– То, что вы изучаете одни и те же вещи. Может, разные отделения, но… – Он бросает взгляд на Мингю и слегка улыбается. – Это все упрощает на самом деле.

Почему-то Чонхо не говорит «изучали» – как будто Мингю все еще. Словно он не только мыслями в прошлом живет. Словно он и есть это самое прошлое, которое не умерло вовсе, а стало настоящим.

– Если сегодня будет какой-нибудь дурацкий тест и я его завалю, чтоб ни слова мне не сказал потом, – ворчит Мингю.

– Начало семестра, какие тесты вообще? – Чонхо смеется в голос; проходящая мимо девушка с удивлением смотрит в его сторону.

Ёнсе такой красочный. Мингю ни разу не бывал здесь. Они идут по идеально ровной аллее, и он смотрит вперед, на просвет, где вдалеке склон годы разрезает сиреневое небо. Красиво. Яркий университетский городок под чертовым сиреневым небом – это красиво.

Мингю начинает нервничать. Он идет чуть позади Чонхо, просто слепо следуя за ним, и проклинает себя за все принятые решения. Он ведь никому ничего не должен. Не обязан сидеть вместо Мина на занятиях. Не обязан спасать чужую жизнь от краха.

Нет. Обязан.

«Это все в качестве благодарности», – Мингю думает. Прокручивает в голове эти слова снова и снова и каждый долбаный раз спотыкается. Благодарность. Не его тема. Ему даже Санхёну было тяжело сказать «спасибо» за то, что не позволил остаться на улице.

Чонхо тоже. Он не выгнал его – разрешил остаться. Разрешения как такового ведь не было даже – просто факт, который не нужно озвучивать. «Остаешься».

Быть может, они просто используют друг друга. Мингю – чтобы вернуться в свой мир, Чонхо – чтобы вернуть близкого человека. Они нужны друг другу – и признавать это как-то тяжело и не хочется совсем.

– Так, – выдыхает Чонхо, когда они останавливаются перед одним из зданий; смотрит напряженно на вход и поворачивается к Мингю. – У меня первой пары нет, поэтому я посижу с тобой.

– А? – моргает тот. Не то чтобы он такому раскладу не рад – удивляется скорее.

– Прослежу, чтобы ты не выкинул чего-нибудь.

– Разве что тебя в окно.

– Смешно, да, – усмехается Чонхо. – В твоем рюкзаке лекции с прошлого семестра, полистай их на перерыве потом, – продолжает он как ни в чем ни бывало, – и по возможности не говори ни с кем, хорошо? У Мингю сегодня лишь три лекции, никаких практических занятий, поэтому тебе главное просто отметиться. И улыбайся, бога ради, – просит Чонхо в конце.

Мингю смотрит на него исподлобья, начинает закипать про себя. Буквально слышит, как булькает вода в котле, почти переливаясь через край. Снять бы этот котел с огня, пока он правда не «выкинул чего-нибудь».

От него хотят слишком многого.

Чонхо хочет, чтобы он стал Мином.

Мингю вздыхает глубоко, запрокидывает голову и глядит на сиреневое небо сквозь ветви деревьев. Щурится немного, потому что ярко слишком и не его глаза должны сейчас смотреть туда.

Мингю свои глаза закрывает, чувствует, как внутри звенит что-то. Закрывает, чтобы открыть их снова почти сразу и, опустив голову, широко улыбнуться – так, как не делал этого уже много лет.

– Так пойдет? – спрашивает он, не убирая улыбку с лица; чувствует, как сводит рот.

– Да, – кивает Чонхо коротко и сразу отводит взгляд, – пойдет.

И стоит ему отвернуться, как улыбка с лица Мингю мгновенно пропадает, уступая место привычному хмурому виду. Это тяжелее, чем он думал.

Они довольно долго идут по коридору, петляя между студентов, которые кучами просачиваются в аудитории. Мингю наблюдает за взволнованными чужими лицами, слышит обрывки разговоров. Не сразу понимает, что нервно елозит зубами по нижней губе, на которой кожа и так потрескалась. Не хочет признаваться себе в том, что скучал по всему этому.

Ему бы тоже быть студентом опять и спешить на лекции. Договариваться с одногруппниками выпить на выходных. Идти к кому-то домой делать лабораторную. Страдать от недосыпа, потому что до утра готовился к тесту. Ему бы-

не быть собой.

Чонхо останавливает его у одной из дверей и взволнованно смотрит. Пробегается взглядом по лицу Мингю, ведет его выше, глядит на волосы. Облизывает губы и вздыхает.

– Ладно, идем, – он перешагивает было через порог, но резко останавливается и хватает Мингю за плечо, – только перед этим еще кое-что.

– Что?

– Не говори с ним.

– С кем?

Чонхо не отвечает – Мингю видит только, как раздуваются его ноздри от резкого выдоха. Не понимает ничего.

Они заходят в аудиторию. Проходят мимо стола преподавателя и начинают подниматься между рядов наверх. Мингю старается придать себе непринужденный вид и не глазеть по сторонам, но выходит как-то откровенно хреново, потому что с той самой секунды, как он переступил порог, в него копьями вонзился как минимум десяток взглядов, которые провожали его до самого верхнего ряда. Мингю хочет ответить хотя бы на один, но удерживает себя – плечами лишь раздраженно поводит в попытке стряхнуть с себя чужое любопытство.

Чонхо садится рядом; явно нервничает. Мингю смотрит перед собой секунд пять максимум – не может больше. Начинает разглядывать студентов. Видит девушку с волосами по плечи, которая неуверенно улыбается ему и машет рукой в знак приветствия. Мингю взвешивает про себя все за и против и отвечает кивком головы. Чонхо рядом ерзает на стуле.

Мингю и глядит в его сторону, видит бурлящую ненависть в чужих глазах. Внутри щелкает что-то, подскакивает вверх, до горла самого, ударяется о нёбо. Он прослеживает за взглядом Чонхо и видит…

Тэёна?

Это точно Тэён – вне сомнений. Мингю бы не смог перепутать это лицо ни с чьим другим – знакомое слишком, родное.

У этого Тэёна черные волосы и тяжелый взгляд. Он оценивает эту тяжесть по достоинству, ибо взгляд направлен на него самого – ему в глаза прямо. Мингю на чужой взгляд отвечает охотно, рассматривает Тэёна в ответ, подпирает щеку рукой и улыбается криво, даже не думая реагировать на беззвучное «даже не думай» со стороны Чонхо, что висит в воздухе чем-то острым – того и гляди на голову рухнет и череп проткнет. Мингю не реагирует. Просто ставит на стол другую руку, упираясь локтем, и показывает Тэёну средний палец.

Нет, Мингю не злится. Нет, он ничего не имеет против этого человека – у них не было никаких разногласий. Просто дело в том, что перед ним Тэён – и пусть этот Тэён не его. Слишком сложно удержаться, чтобы не посмотреть на чужую реакцию.

А она есть – тяжесть во взгляде Тэёна мгновенно пропадает, уступая место искреннему удивлению. Мингю до жути засмеяться хочется, но он не успевает, потому что Чонхо хватает его за руку и резко опускает ее вниз, прижимая к столу. Отпускает мгновенно, пытается с Мингю взглядами подраться, но отступает сразу, чтобы опять посмотреть на Тэёна и показать ему средний палец самому.

И вот где-то здесь Мингю не выдерживает и смеется, потому что Тэён отвечает Чонхо тем же.

Какой же здесь расположился милый детский сад.

– Какие люди, ничего себе! – почти орет кто-то, и Мингю едва не подпрыгивает от неожиданности – не привык он как-то совсем, когда настолько громко приветствуют. Незнакомый парень с красными волосами садится на скамью на ряд ниже и подается вперед, складывая руки на их столе. – Ты где пропадал? Я тебе все утро названивал вчера, а ты абонент не абонент. В салоне зависал, что ли?

– Привет, – улыбается Чонхо, и даже очень охотно; Мингю сразу понимает, что парень перед ними кто-то вроде друга Мина в универе. А если Чонхо к нему относится хорошо, значит, все в порядке.

– А ты чего тут? – незнакомец смеется. – Решил факультеты поменять?

– Да не, просто пары первой нет, а дома скучно, – пожимает Чонхо плечами, печатая что-то в телефоне.

Двух секунд не проходит, как он под столом легонько пихает Мингю коленом и так же под столом разворачивает телефон к нему. Мингю смотрит на экран и видит на нем «Кан Сонёль». Понимает, что это имя одногруппника.

– Ну эй, чего вы там начали опять, – дуется Сонёль. – Так и не скажешь, чего пары прогулял? Тебе идет, кстати, – кивает на волосы.

Мингю старается улыбнуться максимально дружелюбно:

– Дела были, но ничего серьезного.

– Ну и хорошо.

Какое-то время Сонёль болтает с Чонхо, иногда поглядывая на Мингю – в эти моменты на его лице проскальзывает тень беспокойства, – а сам Мингю к разговору не прислушивается почти. Лишь подмечает про себя чужие реакции, движения рук. Убеждается окончательно, что Сонёль сносный парень и, пока не будет Чонхо, стоит держаться поближе к нему. Главное, чтобы вопросов с подвохом не задавали.

Когда приходит преподаватель и начинается лекция, Чонхо утыкается в телефон, иногда что-то печатая, а Мингю так и тянет подъебнуть со словами «Че, с бабой переписываешься?», но он молчит только, не зная, чем занять руки. Чувствует иногда на себе изучающий взгляд с той стороны аудитории, где сидит Тэён, но не отвечает на него. Давит в себе внезапно проснувшееся любопытство и достает из рюкзака тетради с лекциями. Мингю листает их минут десять, вглядывается в чужой почерк, понимает, что у него другой совсем. Не может сдержать усмешку.

В конце лекции Чонхо подхватывает рюкзак, смотрит на Мингю напряженно.

– После последней пары жди меня у главного входа в кампус.

Самое время плюнуть чем-то вроде «Я тебе не корги твой, чтобы мне команды раздавать», но Мингю лишь кивает и отворачивается.

– Не говори с ним, – просит (предупреждает?) во второй раз Чонхо и уходит, а он не удерживается и смотрит ему вслед. Замечает, что провожает его взглядом не один – вместе с тремя девчонками из группы. Хмыкает, вспоминая мелкого Чонхо.

– Чего завис? Пойдем, пойдем, – подгоняет его Сонёль, когда Мингю начинает медленно убирать тетради обратно в рюкзак, – если опоздаем хотя бы на минуту, старая карга залепит нам крестики в табеле посещаемости.

Они бегут по коридору в сторону лестницы на второй этаж – Сонёль тянет Мингю вслед за собой, крепко ухватившись за рукав рубашки, чем изрядно нервирует, потому что ткань немного сползает, оголяя край татуировки, и он едва успевает натянуть рукав обратно на кисть. Мингю дико бесится внутри себя, но каждый раз, когда из него хочет вырваться поток брани, он вспоминает это вкрадчивое «Ты понимаешь?», и рот закрывается сам собой. Он понимает.

Надеется, что одного дня будет достаточно.

Но можно ли одним днем перекрыть несколько лет?..

– К слову, не думай, что я забыл о вашем приглашении в гости на ящик пива, – громко шепчет Сонёль, когда они вместе падают на скамейку в самом последнем ряду.

– О нашем? – искренне удивляется Мингю.

– Черт, забыл, что ты не по пиву. Ну, на ящик вина, короче. – Сонёль яростно шкерится за чьим-то затылком и пытается достать из рюкзака тетрадь, листки которой зажевала молния.

Мингю наблюдает за ним с безразличным лицом, а все внутри вопит настолько истошно, что вряд ли выйдет заткнуть в ближайшее время.

Все это – бред. Сон. Он спит и видит сон, в котором попал в другой мир, где небо сиреневое, где у него есть университетские друзья, с которыми он договаривается выпить на выходных, и где его жизнь не покалечена, а цветет лавандовым полем.

Что ты будешь делать, Ли Мингю?

Ли Мингю сжимает зубы так крепко, что больно челюсти, и достает из рюкзака одну из тетрадей. На середине открывает – где листы чистые. И пишет лекцию, почти не слушая преподавателя. Тезисно, обрывками, иногда дополняя своими мыслями.

Они с Мином не только с одного факультета, но и отделения. И факт этот змеей вокруг сердца закручивается и впивается зубами в артерию.

Яда только нет в крови почему-то.

В перерыве между второй и третьей парой, который оказывается длиннее, чем первый, Сонёль подхватывает Мингю под локоть и тащит на выход из универа, то и дело оглядываясь по сторонам, будто боясь, что их кто-то заметит.

– Ты только не бухти, окей? – шепчет он и ныряет за угол, едва они выходят из здания факультета; Мингю заворачивает следом и чувствует, как его брови теряются где-то на затылке, потому что Сонёль садится на корточки возле кустов, чуть спрятавшись за ветками, и начинает яростно щелкать зажигалкой, пытаясь прикурить сигарету.

– А зачем так шкериться?

– Если старая карга увидит, нам кранты. А ну иди сюда, чего ты встал там? Внимание привлекаешь, – возмущается Сонёль, и из его рта валит дым.

– Ты уже давно совершеннолетний, зачем так париться? – коротко смеется Мингю и подходит ближе; плюхается на зеленую траву задницей и достает из кармана свои сигареты.

Сонёль смотрит на него, как на заморское чудо-юдо с тремя хвостами, и круглит глаза, забывая стряхнуть пепел, который падает ему на штанину. Мингю пожимает плечами и тоже закуривает, ленясь увернуться от чужого взгляда.

– Новый ты мне нравишься, – говорит наконец Сонёль и шумно затягивается, – всегда бы так.

Мингю глядит на него сквозь завесу дыма, который только что покинул его рот, и пытается представить, как выглядели отношения Мина и этого Сонёля. Были ли они просто знакомыми? Друзьями? Может, они так же близки, как Мин с Чонхо?

– Он все еще глаз с тебя не спускает, – говорит Сонёль, туша сигарету об траву и после пряча бычок в пустую пачку, которую предварительно достал из рюкзака. Ничего себе махинации.

– Кто? – не понимает Мингю.

– Да Тэён же. Про кого я еще могу говорить.

Он наблюдает за тем, как Сонёль прикуривает вторую сигарету, и медленно переваривает мысль о том, что человек напротив очень даже в курсе личной жизни Мина. Впрочем, чему здесь удивляться? С чего он вообще взял, что ему ближе всех Чонхо? Мин производит впечатление человека, у которого миллион и один друг. Легкий на подъем. Общительный. Яркий. Такой, каким сам Мингю никогда не будет.

«Новый ты мне нравишься. Всегда бы так».

– Ну, если ему так нравится на меня таращиться, то пускай, – пожимает плечами Мингю. Нет, правда, а что еще он может сказать?

– Вы так и не разговаривали? – вкрадчиво спрашивает Сонёль, не смотря ему в глаза.

– Нет, – честно отвечает он.

– И правильно.

После последней пары Мингю машет Сонёлю рукой и даже не чувствует, что делает нечто неправильное, – ощущение такое, будто он прощается со старым другом, с которым вместе с уроков сбегал. Ощущение странное, ощущение непривычное, но от него приятно покалывает в кончиках пальцев, что не так давно сжимали сигарету – ту самую, которая «ладно, давай по последней и пойдем».

Мингю смотрит в удаляющуюся ярко-красную макушку Сонёля, мнет в руках почти пустую пачку сигарет и думает, что, наверное, они правда с Мином довольно близки. Но близость эта совсем не та, что у них с Чонхо. Чонхо ныряет с головой, с настырным желанием проверить глубину – молча, сверкая темным взглядом. Сонёль же стоит на берегу, ходит по кромке и смотрит на гладь воды. Видит картину целиком. Но лучше всего – то, что на поверхности.

Даже жаль немного, что они больше не встретятся.

Он ждет Чонхо у главного входа минут пятнадцать и за это время успевает выкурить последние две сигареты. Ловит на себе взгляды проходящих мимо студентов, но даже не думает поменять выражение лица – раздраженное такое, недовольное. Все-таки ему пришлось стать корги.

Вторая сигарета на середине начинает неприятно горчить, и Мингю сплевывает себе под ноги, шмыгая носом. Поднимает голову и сталкивается взглядами с Тэёном. Рядом с ним – предсказуемо незнакомый парень со светлыми волосами. Симпатичный такой, с приторной внешностью. Всегда раздражали такие. Мингю смотрит на них и затягивается, чуть щуря глаза. Предполагает про себя, что к нему могут подойти, но даже не думает переживать по этому поводу.

Когда же Тэён делает шаг в его сторону, его загораживает Чонхо, появившийся как черт из табакерки. Мингю от неожиданности выдыхает дым прямо ему в лицо, но тот даже не думает поморщиться. Бросает только коротко:

– Идем.

И оглядывается через плечо предупредительным взглядом на Тэёна, который замирает и опускает голову. Мингю по очереди смотрит на обоих и закатывает глаза. Ему в этой пьесе роль не должна была быть отведена. Пусть в этой драме Мин варится, а ему… а ему вот новая пачка сигарет нужна.

На обратном пути они заходят в тот же 7-Eleven, в котором были вчера. Чонхо с хмурым лицом бросает в корзину штук шесть банок пива и накидывает сверху чипсами. Мингю за его махинациями наблюдает откровенно молчаливо, но у него не выходит удержаться от удивленного «О!», когда на кассе Чонхо просит три пачки сигарет.

Зачем три? Себе, Мингю и корги?

Едва они переступают порог, Чонхо вскрывает банку хайта и уходит в свою комнату. Мингю провожает его взглядом и смотрит на брошенный посреди кухни пакет. Вздыхает устало и поднимает его. Убирает пиво в холодильник, чипсы – кладет на стол, а пачки сигарет – рядом, выстраивая рядком. Куки тычется носом в его ногу и скулит. Мингю смотрит вниз на корги и опять вздыхает. Вот за что ему это все? Где он просил? Где подпись поставил, на каком блядском документе?

Он насыпает в миску корм и сидит рядом на корточках, подперев сжатыми в кулак ладонями лицо. Хочет проверить на телефоне прогноз погоды, но запоздало понимает, что вряд ли у него здесь ловит интернет. Хотя было бы смешно. Зарядки на телефоне осталось всего восемнадцать процентов. Скоро Мингю останется вообще без всего.

Пустая пачка сигарет Тэёна по-прежнему лежит с краю обеденного стола, не тронутая никем.

Он снимает блокировку с телефона и заходит в папку с фотографиями. Пролистывает их общие фотки с Тэёном, мелким Чонхо, Санхёном. Смотрит на фото, сделанное через два дня после выпускного в школе, на котором Тэён лезет с объятиями, а у самого Мингю недовольное лицо. Смотрит и улыбается тихо. А под сердцем тянет сладко-больно.

Но не потому, что безумно увидеть Тэёна хочется. А потому что-

– Ого, – выдает Чонхо, склонившись над ним, – если честно, они вообще не похожи.

Мингю подрывается с пола, выпрямляется резко и впечатывается Чонхо макушкой прямо в челюсть.

– Тебя кто просил подкрадываться? Сходи лучше собаку свою выгуляй. – Трет голову и прячет телефон в задний карман.

Чонхо чешет челюсть и громко отхлебывает пиво. Ставит банку на стол и молча уходит в коридор. Корги начинает яростно размахивать хвостом и бежит следом.

Минут двадцать Мингю сидит в звенящей тишине. Курит в окно, по пути открывая одну из банок пива. Мысль о том, что он уже второй день подряд живет на чужие деньги, немного веселит – особенно при том факте, что деньги принадлежат Чонхо, которого он в «Лотте Ворлд» водил когда-то.

Но то ведь был другой Чонхо? Или разницы нет?..

Небо за окном становится лавандовым.

Когда хлопает входная дверь, Мингю даже не вздрагивает – бросает окурок в окно и смотрит на то, как Чонхо спускает Куки с поводка. Наблюдает некоторое время за тем, как пес бегает вокруг обеденного стола, после чего переводит взгляд на Чонхо, который берет свою недопитую банку пива.

– Зачем надо было так реагировать?

– Про что ты? – Чонхо запрыгивает на стол и садится.

– Про Тэёна. Я уже понял, что относишься ты к нему откровенно хуево, но не ожидал, что… Забил бы ты лучше. Твой Мингю вне зоны риска.

Чонхо смотрит на него поверх поднятой банки пива.

– Мне было неприятно.

– Я понял, сказал же, – Мингю со вздохом возводит взгляд к потолку.

– Мне была неприятна мысль, что он может с тобой заговорить.

– Да что бы мне было с этого? Ему – возможно, а я чего?

На Мингю глядят колюче, колко как-то, аж на зубах стеклом хрустит, но он взгляда не отводит – ждет, что Чонхо скажет еще что-нибудь. И тот говорит:

– Мне была неприятна мысль, что он заговорит с тобой.

Мингю моргает, отпивает пиво и подпрыгивает на подоконнике, потому то Куки останавливается возле его ног и оглушительно громко чихает. Отличный ты момент подобрала, псина.

– А я чего? – повторяет он свой вопрос, но Чонхо на него не отвечает.

Они почти синхронно смотрят на часы и так же одновременно глядят друг на друга.

– Я проверил прогноз погоды.

– И? – Мингю залпом допивает пиво и ставит рядом с собой пустую банку.

– Ближе к ночи обещают дождь.

Он оборачивается на окно. Лавандовое поле все еще запредельно яркое и слепящее. Ни единого облака.

Сегодня лаванда должна утонуть. Просто обязана.

– Мингю, – зовет Чонхо.

– Что? – откликается он, не оборачиваясь.

– Вы совсем не похожи.

На зубах скрипит песок. Разумеется.

5

Сонная доза пива делает свое дело, и Мингю, у которого едва ли вышло поспать несколько часов прошлой ночью, засыпает полусидя на диване в гостиной, не до конца понимая, в какой именно момент это происходит. Ему снится темноволосый Тэён и пустая аудитория, в которой у них было первое занятие. Снится, как этот Тэён медленно подходит к нему, шаг за шагом, и начинает говорить что-то. Мингю не слышит слов – только видит, как открывается и закрывается чужой рот. Как на лице напротив проступают признаки отчаяния, которое даже не пытаются скрыть. Видит и хочет сам сказать хоть что-нибудь, чтобы пустить трещину на тишине-вакууме, которая поглотила голос Тэёна, лишая права быть услышанным, но не успевает.

Мингю просыпается в кромешной темноте. Лежит так минуту или две. Шевелит ногами, и на пол с глухим стуком падает пустая банка из-под пива. Почему так темно? Где он? Мингю ворочается сильнее, когда осознает, что глаза не привыкают к темноте. Он резко садится прямо и морщится от неприятной боли в затекших ногах. Вертит головой, душит внутри себя разрастающуюся панику. Ему все приснилось? Ему приснилось, да?

– Чонхо? – зовет он неуверенно, но ответа нет.

Мингю не знает, что хуже: выяснить вдруг, что он находится в неизвестной квартире на отшибе города, где ни разу не был, или что прошедшие два дня ему действительно привиделись. Что хуже?

– Чонхо! – зовет он громче, уже не пытаясь скрыть панику в голосе.

Темноту разрезает полоса света, которая через секунду разрастается и вытесняет тьму до того резко, что Мингю зажмуривается. Прикрывает лицо ладонью, пытается приоткрыть глаза, но замирает, когда слышит тихие шаги, за которыми следует щелчок. Свет вытесняет свет и заполняет собой уже не только комнату, но и самого Мингю в придачу.

– Чего кричишь?

Он яростно щурится, борясь с желанием потереть глаза, в уголках которых собрались слезы, и смотрит чуть вверх – Чонхо стоит возле дивана, закрывая головой люстру. Его подсвеченные волосы выглядят на пару оттенков светлее, и смотрится это немного забавно. Мингю моргает несколько раз, окончательно привыкая к освещению, и видит на чужом лице огромные круглые очки в черной оправе.

– Я думал… – Он смотрит по сторонам.

Перед ним уже знакомая гостиная. За спиной Чонхо – кухонный уголок. На обеденном столе стоят три пустые банки из-под пива, рядом – вскрытая пачка чипсов. Мингю цепляется взглядом за каждую деталь, переваривает увиденное как-то слишком медленно. Просто у него спросонья заторможенные реакции, да. Не до конца проснулся еще, да.

– Ты уснул, – говорит Чонхо, – я ушел к себе заниматься.

Паника, которая так и не успела буйно расцвести, схлынула назад. Мингю трет глаза и хмуро смотрит на спинку дивана, за которую Чонхо держится одной рукой.

– Очки у тебя дурацкие, – выдает он хриплым после сна голосом.

– Это подарок, – пожимают плечами ему в ответ и отходят на пару шагов.

Мингю смотрит, как Чонхо уходит обратно в свою комнату. Как замирает на пороге, оглядывается мельком и заходит внутрь, оставив дверь открытой. Мингю глядит на белый шкаф, окно, задернутое занавесками, которые достают до самого пола, и часть кровати – все, что виднеется через открытую дверь. Глядит и не может не задаваться вопросом: значит ли это, что он может пойти следом.

Нужно ли ему это?

Мингю переводит взгляд на часы, которые показывают начало двенадцатого ночи. Сна больше ни в одном глазу. Шел ли дождь, пока он спал?..

Диван едва слышно скрипит, когда он поднимается на ноги, опираясь рукой на обивку. Мингю подходит к открытой двери и застывает в шаге от. Всегда в шаге от нее, а кажется, словно за несколько миль. Куки, который все это время лежал на кровати, поднимает голову и смотрит на него, неуверенно дернув хвостом пару раз.

Из-за косяка вдруг выныривает Чонхо все в тех же смешных очках:

– Заходи уже.

И Мингю заходит. Нехотя подмечает, что пахнет в этой комнате совсем иначе, чем в гостиной, – похоже на миндаль, но не настолько сладко. Он шумно втягивает воздух носом и переводит взгляд вбок – на рабочий стол, за которым сидит Чонхо, яростно печатая что-то на ноутбуке. Перед ним открыта тетрадь с конспектами, рядом – полупустая кружка кофе и телефон, экран которого не перестает гореть из-за приходящих друг за другом оповещений.

И становится как-то дико неловко. Будто он вторгся в чье-то настолько личное пространство, что дальше уже некуда. Что руку протяни – и все.

«Истина размыта так же, как наши с тобой параллели».

Мингю глядит на Чонхо и не видит на плоскости чужого лица ни истины, ни размытой истины. Ни параллелей, которые можно было бы провести между ними. Они сами – параллели. Которые пересеклись по чистой случайности.

Но случайность эта плюнула в лицо всем законам.

– Может, сядешь? – Чонхо тоже смотрит на него и чуть улыбается. Он точно улыбается – Мингю видел, как дернулись уголки его губ. Будто все происходящее кажется забавным.

Мингю садится. И никак – никак, блядь, – не может понять, почему с Чонхо настолько сложно разговаривать в некоторые моменты. Как сейчас, к примеру. Жутко неловко. Мингю даже не знал, что ему может быть неловко настолько. Чонхо не печатает больше – смотрит на него сквозь свои блестящие и бесконечно дурацкие очки и задумчиво молчит. Словно пытается вспомнить фразу, которую хотел сказать еще пару секунд назад.

– Дождь… был? – спрашивает Мингю первым.

– Вроде нет, – Чонхо опускает взгляд на мигающий телефон, – но я какое-то время в наушниках сидел, так что не могу сказать точно.

Самое время задать беспокоящий обоих вопрос. Самое время, Мингю, вперед.

– А если дождя не будет?

Чонхо снимает очки и кладет их рядом с ноутбуком, потягивается лениво и смотрит Мингю за спину – на задернутое шторами окно.

– Если сегодня не будет, значит, будет завтра. Или послезавтра.

– Так говоришь, словно тебя это не особо волнует, – вырывается у Мингю прежде, чем он вообще успевает осознать наличие этой фразы в своих мыслях.

– Волнует, – Чонхо улыбается – не обиженно, не раздраженно, а просто так, – но что еще мы можем сделать? Только ждать.

Он прав. Они ничего не могут больше. Только терпеть друг друга и ждать дождя, как блядской манны небесной. Мингю никогда не любил дождь, но сейчас нелюбовь эта стала самой настоящей ненавистью. Дождь топит улицы, топит город, топит сердца чужие – почему не утопил и его заодно? Так бы было куда проще. Не нужно бы было метаться сейчас внутри себя птицей с подрезанными крыльями и чувствовать себя лишним пазлом на давно полной картине.

– Мингю, – зовут его по имени, а он даже не сразу понимает, что обращаются именно к нему, – можно посмотреть? Фотографии.

Он хмурится сначала, не понимая, о каких фото речь, но когда до него доходит, его руки, лежащие на покрывале кровати, сжимаются в кулаки.

– Если ты не хочешь показывать, то не нужно. – Чонхо глядит на его крепко сжатые ладони.

– Просто не понимаю, зачем тебе это.

– Через несколько часов ты, возможно, вернешься в свой мир, а я так и не узнаю ничего. – Он дергает одним плечом, будто сказанное далось ему с трудом. – О тебе не узнаю ничего.

– Зачем? – Мингю разжимает руки.

– Простое человеческое любопытство. Разве тебе самому не интересно?

– Что? Ты?

– Почему нет?

Мингю садится прямо, а потом наклоняется вниз, опираясь локтями о колени. Складывает руки в замок, смотрит в пол. Он не думал серьезно о том, что спросил Чонхо, – как-то времени не было, честно говоря. Как впустить в свою голову подобные мысли, когда эта самая голова занята лишь болезненными всполохами с пульсирующим «тебе все снится»? В Мингю и до произошедшего страхов было запредельно много, а теперь – теперь в них запросто небоскреб утопить можно. Признаться в этом себе еще сложнее, чем сказать вслух, после делая вид, что оно случайно и все это дерьмо – не твое вовсе.

Хочется ли ему узнать об этом мире больше? Да. Хочется ли ему узнать другого Чонхо? Возможно. Дать ему рассмотреть себя поближе? Без понятия. Понять впоследствии, что все происходящее – мираж? Нет.

Не попробуешь – не узнаешь.

Мингю поднимается с кровати и достает из заднего кармана телефон. Включает его, с недовольством подмечая, что батарея почти села, и открывает папку с фотографиями – именно ту, где все самое дорогое. Именно ту, где он сам разбросан фрагментами, которые можно сшить в одну целую картину, если захотеть.

И протягивает телефон Чонхо, который берет его с легким неверием в глазах, но бесконечно осторожно – обеими руками. Зачем, зачем ты сделал это, бьет надсадно в голове. Мингю на этот внутренний крик ответить нечего. Он не знает.

Он встает рядом – словно боится, что Чонхо решит выйти из этой папки фотографий и заглянуть в другую, хоть и уверен, что тот не станет так делать. Откуда такая уверенность? В тот же склад вопросов, на которые у Мингю нет ответов. И сейчас, честно говоря, внезапно так захотелось прошвырнуться по складу этому и провести учет, но вместо этого он смотрит на фотографии, которые листает Чонхо – слишком медленно листает, – и теряется. Терять, конечно, нечего уже, но Мингю теряется все равно – будто сам впервые все эти фото видит.

На одной фотографии они с Санхёном сидят на диване в квартире Тэёна и о чем-то спорят, крепко держа в руках диванные подушки. Мингю помнит, что мгновением после они начали на этих подушках драться, даже случайно порвав одну, но Тэён, который умыкнул чужой телефон, даже не ругался – просто хохотал, абсолютно точно своим смехом перебудив половину района. На другом фото Мингю видит спящего Тэёна: он лежит в море кукурузных хлопьев, а на его лице нарисованы усы как у Гитлера. Сбоку фотки маячит физиономия мелкого Чонхо с откровенно пакостной улыбкой.

Фотографий в папке не то чтобы много, но Мингю вдруг кажется, что они не закончатся никогда – так и будут мелькать перед взором яркими пятнами, которые обжигают сетчатку глаз. Кажется, но…

Чонхо останавливается на последней фотографии – убирает палец с экрана и подносит его ближе к лицу. Мингю смотрит тоже: на себя и мелкого Чонхо. Он сидит на диване, а Чонхо стоит позади, упирается подбородком в его макушку, свесив руки на плечи, и смеется до того ярко, что чувство такое, словно все предыдущие фотографии меркнут. Мингю на фото улыбается тоже. И пусть он якобы сложил руки на груди в недовольном жесте и смотрит в сторону – на его лице слишком хорошо видно улыбку. Искреннюю, добрую. Не его как будто.

Мингю видит боковым зрением, что Чонхо переводит взгляд с фото на него. Видит, но кожей почему-то ощущает куда явственнее – мазками горячими в районе щеки. Он выпрямляется, отвернуться хочет по инерции, но тело отвечает на чужой взгляд быстрее.

Чонхо улыбается. Смотрит на него неуместно тепло и улыбается. И все это нелепо настолько, насколько обескураживающе, потому что Мингю не выдерживает и улыбается в ответ. В воздухе повисает нечто такое, чему нельзя подобрать названия, сколько бы ты ни старался. А Мингю и не пытается – просто тянет губы в улыбке, от которой внутри начинает что-то ныть.

– Мы похожи? – Чонхо опускает взгляд и снова смотрит на экран телефона.

– Сначала я думал, что нет, – Мингю глядит тоже, – но, наверное, похожи все-таки.

– Чем?

– Оба эмоциональные. – И не то чтобы он действительно размышлял над ответом – он вырвался вперед планеты всей.

Брови Чонхо ползут вверх:

– Ты считаешь меня эмоциональным?

– Ты похож на бомбу замедленного действия. Держишь все в себе, а потом взрываешься так, что смывает все вокруг на несколько десятков километров. Я неправ? – Мингю внимательно следит за сменой выражений на чужом лице. – Но мелкий ты эмоций не скрывает. Наверное… – Он медлит, но продолжает: – Наверное, спустя несколько лет начнет пытаться. Без понятия, как проходил у тебя период взросления, но что-то подсказывает мне, что у него это дело пойдет по тому же сценарию.

Чонхо молчит. Все еще смотрит на фотографию и дышит громко. В воздухе висит как минимум десяток несказанных «это не так», но они так и остаются невысказанными – Чонхо смотрит Мингю в глаза и кивает.

– Ты прав.

Что? В смысле?

– В чем именно? – Мингю немного теряется от того, что с ним так запросто согласились.

– В том, что я пытаюсь взять под контроль свои эмоции, которых довольно много. И все эти эмоции противоречат друг другу, – Чонхо усмехается и возвращает телефон.

– Как легко ты сдался.

– Нет смысла отрицать очевидное.

– Это не было очевидным, – Мингю кладет телефон с краю чужого стола, переворачивая экраном вниз, – просто в этом похожи уже мы с тобой.

– А именно?

– Неумение брать под контроль свои эмоции. Рано или поздно все идет по пизде. Стоит ли пытаться, спрашивается.

– Зависит от ситуации. – Чонхо смотрит на чужой телефон и переводит взгляд куда-то вбок; открывает ящик стола и начинает в нем копаться.

– И какая ситуация у тебя? – Мингю внимательно наблюдает за его действиями.

– Ты – моя ситуация, – хмыкают в ответ и протягивают провод, в котором он сразу узнает зарядник. – Должно подойти.

Мингю до жути хочется прокомментировать это «ты – моя ситуация», но он только выдыхает, ибо отчасти улавливает смысл сказанных слов, и берет протянутый ему провод. Вставляет штепсель в розетку под столом и подключает к своему мобильному. Подошло. Мингю поднимает голову и смотрит на Чонхо из-под стола. Наверное, выглядит довольно комично, потому что Чонхо смеется коротко, после чего снова надевает очки, возвращая внимание к ноутбуку.

Мингю чувствует себя немного идиотом, так как не садится обратно на кровать, а остается сидеть на полу возле рабочего стола, из-под которого выглядывают чужие ноги. В полосатых носках. Сине-белых таких. Мингю то и дело смотрит на них, вспоминает мелкого Чонхо, который по дому расхаживал в тапках с дельфинами, и даже здесь начинает видеть абсурдную связь. Интересно, поладили бы они? Мелкий Чонхо и взрослый? Или начали бы ругаться прямо с порога?

В свое отражение не всегда приятно смотреть. Там голая правда. И все как на ладони.

За час сидения на полу у Мингю предсказуемо затекают ноги, хоть он и кладет их и так, и сяк, начинает болеть поясница и почему-то закладывает нос. Он шмыгает им все чаще, не переставая изучать скудное содержимое своего телефона, который заряжается мучительно медленно. Отложить бы его в сторону и перестать терроризировать, но Мингю максимально сильно необходимо чем-то занять руки. Иногда он приподнимается и незаметно выглядывает из-за стола, чтобы проверить, чем занимается Чонхо, для которого эти выныривания незамеченными не остаются – каждый раз он бросает взгляд на чужую макушку и быстро возвращает его обратно к экрану ноутбука.

Ощущение такое странное: словно каждый занят своим делом, но ни на секунду не забывает о присутствии другого человека рядом – это витает где-то в воздухе точно над ними, нашептывая беззвучное в пустоту. И странно то, что Мингю… нормально. То, что рядом Чонхо – этот, не его, – нормально.

Первую каплю дождя Мингю не слышит, а чувствует – до того, как она тяжело ударяет по окну снаружи. Он вскидывает голову одновременно со звуком; телефон выскальзывает из пальцев и тихо ударяется об пол, когда он вскакивает на ноги и оглядывается на Чонхо, который в этот момент опускает крышку ноутбука.

– Мне не показалось? Ты слышал?

Будто в подтверждение его слов, о стекло ударяется вторая крупная капля, третья; Мингю непроизвольно вздрагивает каждый раз, ненавидя себя за это что есть сил. Чонхо выходит из-за стола, подходит к окну и раздергивает шторы – в тот самый момент, когда на улице начинается война.

(Не на улице – внутри Мингю.)

Чонхо оборачивается, и он видит на его лице улыбку – легкую, простую, без двойного дна, которое у самого Мингю на изнанке души почему-то надламывается. Он смотрит на то, как чужие руки поворачивают ручку двери, и думает вдруг, что прав был – балкон здесь, в этой комнате. Меняет ли это что-нибудь? Нет.

Мингю ступает на холодный кафель следом за Чонхо и поджимает пальцы на ногах. Воздух – душный, колючий, горло царапает, но ему все равно холодно отчего-то. Дождь колотит по закрытым окнам с такой силой, что на мгновение страшно становится, почти панически страшно. Дождь пытался проглотить его следом за сеульскими улицами в его мире – пытается и в этом. Показал размытую дорожку, которой не видно при свете дня, чтобы развернуть обратно, едва захотелось сделать несколько шагов вперед.

Пора назад – (не) домой.

Чонхо тянется к одному из окон, а Мингю только и успевает, что зажмуриться, прежде чем поток воздуха ударяет ему в лицо вместе с дождевыми каплями. Он приоткрывает глаза, смотрит на Чонхо, у которого по лбу разметалась влажными прядями челка, и не понимает. А ему – ему ладонь протягивают в просящем жесте.

И понимать уже не надо.

Прикуривать перед раскрытым окном, за которым бушует ливень, – как пытаться отыскать причину, почему оказался под лавандовым небом, которого не видно сейчас. Слишком сложно, а от того кажется, что бессмысленно. Но Мингю прикуривает все равно – получается – и коротко смеется над Чонхо, который присаживается на корточки, прячась от ветра.

«Все еще чужое, – думает он, забирая зажигалку из чужих рук, – все еще абсурдно», – думает, наблюдая за тем, как затягивается Чонхо, а потом переводит взгляд в окно. Видит сквозь пелену дождя Сеульскую башню вдали, которая светится синими огнями. И чувство такое, что она в ладони поместится – только руки протяни вперед. И нет больше ощущения, что ты – лишь мелкая песчинка в океане дождя.

На сигарету попадают капли дождя, но Мингю не дает ей погаснуть, делая затяжку за затяжкой. Смотрит, как дым, который покидает его легкие, мешается с тем, который выдыхает Чонхо. А потом – растворяется за окном, исчезает в дожде, оставляя после себя лишь терпкий запах с примесью ментола. Сеульская башня плывет куда-то, гаснет на мгновение, а затем загорается снова, но уже ярко-фиолетовым.

Чонхо выкидывает докуренную сигарету, опирается обеими руками о раму и высовывается наружу. Его волосы намокают моментально – вместе с черной футболкой в районе плеч. Мингю не видит этого, но как будто слышит – то, как ткань пропитывается водой. Ему хочется сказать Чонхо: «Ты идиот», но Мингю не говорит – встает рядом и высовывает одну руку наружу. Кожу пронзают холодные капли-стрелы. Скоро все-таки доберутся до сердца.

В густом воздухе, помимо запаха дождя и сигарет, чувствуется еще что-то. А Мингю снова не может в сравнения – как тогда, когда Чонхо остановился на одной из фотографий в его телефоне. Это просто есть. И от этого хорошо.

Позади, со стороны комнаты, начинает громко играть неизвестная мелодия, и они одновременно смотрят друг на друга. Чонхо перевешивается обратно, встряхивает мокрыми волосами и исчезает в дверном проеме. Возвращается почти сразу со своим телефоном в руках.

– Я будильник поставил, – говорит он, – на час ночи.

В воздухе теперь – лишь запах дождя и сигарет.

Мингю выбрасывает в окно выкуренную до самого фильтра сигарету и выходит с балкона. Из-под кровати высовывается Куки – забрался туда, когда начался дождь. Он смотрит на корги с легким смешком, потому что, в принципе, понимает. Как только Чонхо закрывает балкон, пес вылезает из-под кровати целиком и жмется к его ноге.

Мингю снимает свой телефон с зарядки, и они вместе идут в комнату Мина. Он хочет включить верхний свет, но Чонхо его опережает – на рабочем столе, мигнув пару раз, загорается настольная лампа. Он глядит на нее, на косо лежащий рядом ноутбук, после – на все еще выдвинутый нижний ящик стола. Поворачивается к фотографиям на стене, цепляется взглядом за пустующую шляпку шестого гвоздя. Какой бы была его история, реши Мингю уместить ее в шесть фотографий? И каким бы было то фото, которое он снял со стены и спрятал в самый дальний ящик?

Часы на стене показывают семь минут второго. Дождь за окном не стал тише. Поворачиваться к зеркалу не хочется. Как тогда.

Чонхо прислоняется к стене рядом с зеркалом и убирает со лба мокрые волосы. Носом шмыгает. Заболеет ведь потом наверняка. И правда идиот. Мингю переводит на него взгляд, и его глаза чуть расширяются. Голову заполняют десятки вопросов – тех, которые он так и не задал. И не задаст уже. А ведь ему просто было не интересно. Было.

На каком факультете учится Чонхо? Почему они с Мином решили снимать квартиру, а не жить в общежитии, как большинство студентов? Откуда у них столько денег на эту квартиру? Чонхо подрабатывает? Кем? Его мама готовит так же вкусно, как и мама мелкого Чонхо? Кто подарил ему очки, в которых он сидит за компьютером? Зачем решил промокнуть под дождем?..

Голова тяжелеет все сильнее с каждым новым вопросом, а Мингю только крепче зубы сжимает и хочет абстрагироваться от этого роя пчел, как и всегда, но не выходит ни черта. Не выходит, но с этим уже ничего не поделаешь.

Одиннадцать минут второго. Мингю подходит к зеркалу, но смотрит не в него, а на Чонхо.

И это – все?

Ветер ударяет в окно, заставляя стекло задребезжать, и он вздрагивает, упираясь взглядом точно в свое отражение. Сколько осталось? Минута? Секунды?

– Эй, – зовет Чонхо. По поверхности зеркала идет рябь; Мингю видит, как искажается его отражение, а комната позади блекнет. – Я рад, что познакомился с тобой.

Он вздрагивает и отводит взгляд – упирается им точно в лицо Чонхо, который улыбается. Опять – просто и легко. Если нет второго дна, может, есть третье?

– Я тоже.

И когда Мингю снова глядит в зеркало, то видит там уже себя-не-себя. Он отшатывается от (не)ожиданности, во все глаза таращится на Мина, который взволнованно смотрит на него в ответ, стоя вплотную к зеркалу. На нем красная рубашка в клетку и черные джинсы – Мингю бы даже усмехнулся едко, потому что понял, чья это одежда, но в эти секунды в голове разверзается пустота. Расширяется, как черная дыра. Ничего в ней нет, в голове этой.

Мин говорит что-то и оглядывается назад. Мингю следит за его взглядом и видит Тэёна, у которого вид не то что взволнованный – перепуганный скорее. Он подскакивает к зеркалу и ударяется о его поверхность головой. Отступает на шаг, хватаясь за лоб.

– Получилось, да? – Чонхо выныривает сбоку, смотрит в отражение и разевает рот.

Мингю хочется спихнуть его обратно, но вместо этого сам подходит к зеркалу вплотную по примеру Мина, все же замечая боковым зрением, как меняется лицо Чонхо, который заметил Тэёна. Секундная стрелка настенных часов отмеряет оставшееся время так громко, что каждый щелчок отдается где-то в затылке.

– Давай быстрее, – говорит Мингю, прижимая ладонь к поверхности зеркала; осознает, что его не слышат, но все равно продолжает: – Потом может не быть возможности, быстрее. – А сам думает: «Помедленнее».

Мин не может разобрать его слов, но понимает, кажется, – кивает. Смотрит себе под ноги и кивает снова. Тэён трясет его за руку под неодобрительное мычание Чонхо, который рядом стоит совсем – плечо к плечу. Словно вытеснить хочет куда-то в сторону. Мингю чувствует чужое тепло сквозь рубашку (черт, он забыл про свою одежду) и делает то, чего делать был не намерен: смотрит на Чонхо с мыслью, что больше его уже не увидит. На лице напротив улыбки нет уже – ни легкой, ни простой.

Мин прижимает ладонь к зеркалу с обратной стороны. Очертания их ладоней совпадают, и смотреть на это больно. Секундная стрелка продолжает надсадно тикать прямо в голове. Мингю зажмуривается изо всех сил, впуская в себя осознание того, что все. Спустя несколько долгих секунд на его плечо ложится чья-то теплая рука. Он открывает глаза и шумно выдыхает, ожидая увидеть рядом Тэёна.

Но видит почему-то Чонхо.

Мингю резко поворачивается обратно к зеркалу и смотрит на Мина и Тэёна, которые все там же – по другую сторону. Мин ударяет по своему отражению ладонью – на его лице написаны искреннее непонимание и растерянность. Тэён не отстает, но в его глазах Мингю видит еще и страх – громадный такой, скользкий. Собирается слезами в уголках глаз.

Часы щелкают, и отражение мутнеет, искажается рябью. Две секунды, три – и Мингю вновь смотрит на свое бледное отражение. Бледное и потерянное. Он оглядывается на часы: «1:15». Прошло две минуты. Не одна. Но… Почему?

Мингю оседает на пол перед зеркалом, не в силах отвести взгляда от своего лица. Тело становится ватным, непослушным. Чужим словно.

Они же все сделали правильно. В чем ошибка?

В ушах звенит. В голове – пусто. Невыносимо хочется лечь прямо на пол, закрыть глаза и уснуть. Сделать вид, что этой неудачной попытки не было. Что дождь сегодня не шел. Что вообще ничего не было.

– Пиздец, – нарушает тишину Чонхо.

У него на лице – война эмоций, и ни одна из них не может выиграть. Мингю глядит на него снизу вверх и хочет не то рассмеяться, не то застонать от бессилия. Пиздец, и правда.

– Что в этот раз не так? Чего не хватает? В чем, блядь, дело? Какого… – Чонхо шлепает ладонью по поверхности зеркала, и то ощутимо вздрагивает.

– Я не знаю, – тихо отвечает Мингю, – я без понятия. Не знаю. Ничего не знаю.

Он слышит чужой смех и вздрагивает; смотрит на Чонхо, как на ненормального. Тот садится рядом, не переставая смеяться, и подпирает одной рукой щеку. Заглядывает Мингю в глаза и резко обрывает свой смех:

– Придется тебе все-таки поносить свитера с оленями.

Он фыркает и немного расслабляется. Чувствует неуместное облегчение, которое вообще-то должен был испытать, оказавшись по ту сторону, но почему-то ощущает сейчас.

Они сидят пару минут в молчании. Мингю пытается прокрутить в голове события всех ночей до того, как оказался в этом мире, найти упущенную деталь, тот самый необходимый пазл, без которого картина не картина, а обглоданное нечто, но не выходит. Зато вспоминает другое.

– На каком факультете ты учишься? – поворачивается он к Чонхо.

– Факультет бизнеса и экономики, – отзывается тот. – Нашел время спрашивать.

– И не говори.

Чонхо вздыхает устало, на ноги поднимается. Идет в сторону двери, но оборачивается полпути:

– Спи сегодня здесь, не страдай ерундой.

Мингю смотрит ему в спину, облизывает губы, которые почему-то соленые. Хочется бросить какую-нибудь – любую – фразу Чонхо вслед, но тот уже ушел. Он слышит его тихие шаги за стеной, а после легкий хлопок двери. Мингю глубоко вздыхает и замирает.

В комнате пахнет дождем, сигаретами и немного – миндалем.

6

Когда Мингю просыпается, то долго вслушивается в тишину, нарушаемую лишь тихими шагами Куки по кухне, и не решается встать с кровати. Он заснул на ней прямо так – в одежде, в которой ходил весь предыдущий день. На пледе, что сам накинул поверх чужой постели. Мингю лежит, смотрит на один из рисунков мультяшных сов, который маячит точно перед его лицом, и всеми силами старается не думать о том, что произошло ночью. Давит в себе воспоминания, но они продолжают мелькать картинками: дождь, балкон, сигареты, зеркало, Тэён. В обратном порядке. Снова и снова.

Мингю садится на кровати, разминает шею и глядит в окно. В комнате ужасно душно – воздух почти ложками черпать можно. Он поднимается, на ходу снимая рубашку и оставаясь в одной футболке, и открывает окно. В лицо бьет поток горячего и влажного воздуха с остаточным запахом дождя. На небе – ни облачка. Будет ли дождь сегодня?..

В дверь скребется Куки, и Мингю выходит из комнаты, яростно потягиваясь. Пес радостно наворачивает пару кругов вокруг его ног и бежит в сторону своей миски.

– Чонхо, ты пса вообще не кормишь? – громко спрашивает он, но ответа нет. – Чонхо? – В ответ опять тишина. – Ну и куда он свалил, – ворчит себе под нос Мингю, насыпая в собачью миску корм.

Он разглядывает каждый угол гостиной, прислушивается к звукам в ванной, думая услышать шум воды, в нерешительности останавливается перед приоткрытой дверью в комнату Чонхо. Раньше она всегда была плотно закрыта. Что ж, сам виноват, думает Мингю и заглядывает внутрь. Никого – только незастеленная кровать и две валяющиеся на ней рубашки, которые он приподнимает и пару мгновений рассматривает. Темно-синяя и красная. Жаль, у Мина не те же предпочтения. Мингю вешает рубашки обратно в шкаф и застилает кровать.

Он не знает, куда ушел Чонхо и давно ли. Часы на кухне показывают одиннадцатый час утра. Может, на пары? Почему тогда не заставил Мингю тащиться вместе с ним, как сделал это вчера? Чувствуя себя круглым идиотом, он смотрит на холодильник, весь сплошь и рядом пестрящий разными магнитами, в поисках какой-нибудь записки. Это глупо, правда. Мингю такие вещи чужды – он их просто не понимает.

А потом он чувствует себя еще большим идиотом, потому что находит в самом верху дверцы маленький планшет, на котором синим маркером аккуратно написано: «Вернусь к двенадцати». Без подписи. Чонхо не ушел молча – оставил ему записку.

Внутри шевелится что-то. Мингю смотрит на буквы, выведенные уверенной рукой, и немного, самую малость ломается. Вспоминает, как мелкий Чонхо вешал стикеры на его холодильник, пробираясь в квартиру, пока сам Мингю был в университете. Вспоминает, как у него выпросили код от квартиры, а он – поддался на эти уговоры, хотя подобные вещи вообще не в его правилах. «В холодильнике сундэ[9] и ттоккук[10]», «я сегодня опять у тебя ночую», «зайду завтра утром» – эти записки были похожи, но все равно разные каждый раз. А Мингю – Мингю их не выбрасывал никогда. Снимал и клал куда-то на верх холодильника. За год их скопилось столько, что можно было восстановить их общение по кусочкам, но это не было нужно, потому что Мингю и так хорошо все помнил. А записки сложил в маленькую коробку.

Взрослый Чонхо тоже записки оставляет. Но не на стикерах, а на планшете, с которого маркер стирается специальной щеткой. Мингю хочет сделать это – стереть, – но замирает на полпути и отворачивается от холодильника. «Мы похожи?» – спросил его Чонхо вчера. Да, блядь, похожи. И схожесть эта не только в том, что клубится дымом внутри.

Мингю долго стоит перед шкафом Мина. Не сразу решается заглянуть туда в попытках найти что-нибудь из одежды на смену. Мнется минуту, две, а после чуть не сплевывает себе под ноги – откуда все эти дурацкие переживания? Вот откуда? Он рывком открывает шкаф и смотрит на ряд кофт и кардиганов, которые пестрят яркими пятнами на вешалках. Мингю перерывает почти всю одежду, прежде чем находит легкий черный свитшот, у которого даже не сорван ценник.

В ванной он пихает рубашки – свою, ту, что дал ему Чонхо вчера, еще какие-то две (тоже Чонхо наверняка) – в стиральную машинку и, не глядя, выбирает первый попавшийся режим. Все это глупо так. Предельно глупо. Мингю смотрит на мокрые рубашки в пене, которые вертятся в барабане, и, наверное, уже не задается вопросом, почему занимается такой херней. Может, ему просто нужно чем-то заняться. Может, скучно. Может, он банально не может спокойно сидеть на месте в этой квартире, когда один.

Он мокнет под душем минут десять или пятнадцать. Или все тридцать. Время стекает вместе с водой в слив и исчезает. Бесполезно за ним следить уже. Как только начинаешь – грудь раздирает бессмысленное желание ухватиться за то, чего уже давно нет. А может. А если бы. А вдруг. Все тщетно. Мингю выключает воду, трет кожу сиреневым полотенцем почти до красноты – того и гляди фиолетовые разводы останутся. Находит свою щетку в стакане с другими двумя, хрустит миллион раз надломанным внутри, хрустит и не понимает. Ничего, блядь, не понимает. Ни взбалмошного дождя, который приходит, когда ему вздумается, ни запаха сигарет, к которому примешивается миндаль, ни зеркала, в котором напуганное лицо Тэёна, ни вопросов глупых, которые вчера голову переполняли, хотя должен был всего один, ни записок на холодильнике. И вот этого – этого тоже не понимает. Почему щетка не там, где он ее оставил – на раковине.

Пока он торчал в ванной, Куки растаскал корм по всей кухне. Сидит теперь посреди самодельного хаоса и радостно виляет хвостом. Мингю прячет лицо в полотенце и надсадно стонет. Понимает, что псу просто хочется погулять, но что он здесь может сделать? Он подметает рассыпанный корм и начинает гонять Куки метлой по кухне вокруг обеденного стола, даже забывая почувствовать себя идиотом. Бегает просто и трясет метелкой, обещая надавать псу по пушистой жопе.

Минут через пять он обнаруживает, что на рисоварке включен режим сохранения тепла. Внутри, до самого верха, – готовый рис, от которого валит пар, едва Мингю открывает крышку. Он делает кофе чисто на рефлексах и не особо анализируя свои действия – просто повторяет то, что делал Чонхо, – и накладывает себе полную тарелку риса, громко отпивая из кружки.

Кофе заканчивается быстрее, чем он успевает съесть две ложки. На середине тарелки Мингю заглядывает в холодильник, находит там соевый соус и банку пива. Смотрит долго на последнюю, а после машет рукой в никуда – мол, хер бы с ним, чему быть, того не миновать. Завтракать пивом и рисом, щедро приправленным соевым соусом, – это, конечно… весьма. «Пища богов», или как там Тэён любит говорить.

В начале двенадцатого Мингю подхватывает наполовину пустую банку пива, достает из стиральной машины рубашки, аккуратно расправляет и вешает на балконе в комнате Чонхо. Смотрит какое-то время в окно на Сеульскую башню, едва не закуривает. Решает, что дымить здесь без Чонхо как-то очень не очень. Раздосадованно отпивает пиво и замирает, потому что по всей квартире прокатывается противным звуком дверной звонок. Ему показалось? В голове уже звенит? Иначе никак.

Мингю выходит из комнаты и прислушивается. Вторая трель застает врасплох, и он подпрыгивает, едва не выронив банку пива. Наполовину высунутая из кармана пачка сигарет падает на пол. Он поднимает ее и подходит ближе к коридору. Третий звонок делится на череду коротких и начинает быть более назойливым. Что ему делать? Открыть? Сделать вид, что никого нет дома?

Это точно не Чонхо.

На четвертый звонок Мингю раздраженно цыкает языком и подходит к двери. Не додумывается даже в глазок посмотреть – распахивает дверь и упирается взглядом в незнакомого парня, который в этот момент как раз заносит палец, чтобы нажать на кнопку звонка в пятый раз. Мингю его не знает. Друг Чонхо? Сосед?

Парень, судя по всему, никаких стеснений не испытывает – проскальзывает мимо Мингю в квартиру, нырнув под его руку, упертую в косяк, и начинает снимать кеды.

– Нам надо поговорить, – говорят Мингю, а тот только и может, что хлопать глазами и сжимать в руках банку пива, понятия не имея, кто этот пацан и что ему от него нужно.

– Ты кто? – скоропалительно выдает он и подносит ко рту пиво, отхлебывает. Наверное, лучше было помолчать пару минут, но Мингю уже до самой сути себя заебался от барахтанья в этом круговороте чужой жизни, где не имеет права ни на что, кроме сигарет и вот – пива.

Парень замирает на пару секунд, ерошит светлые волосы и горько усмехается. Смотрит на свои кеды и вздыхает.

– Теперь будешь делать вид, что мы незнакомы, да? И вообще, – он резко вскидывает голову, – не рановато ли для алкоголя? Сонёль, конечно, говорил, что ты… а, блин, черт с ним, – он отмахивается так, будто прогоняет муху, жужжащую перед лицом, и идет в сторону гостиной.

Мингю с легким удивлением смотрит на то, как незнакомый паренек заходит в квартиру так, будто бывал здесь множество раз. Как опирается на спинку дивана и поджимает пальцы на ногах. Смотрит в пол куда-то и глубоко дышит, явно не решаясь начать разговор. Мингю стоит на выходе из коридора и уже совсем, совершенно ничего не понимает. Судя по всему, это знакомый Мина. И Чонхо тоже. Стоит ли сделать вид, что все окей и он примерно понимает, что этот чувак здесь делает? Пустить все на самотек? Молчать просто?

Что-то подсказывает Мингю, что если Чонхо застанет этого парня здесь, то будет не в восторге. Эта мысль визжит в голове тревожным звоночком, похожим на те, что резали тишину квартиры пару минут назад.

– Нам надо кое-что обсудить, – выдает парень.

– Ты это уже говорил, – кивает Мингю.

– До тебя не дозвониться.

– Дерьмо случается, – снова кивает Мингю и достает из кармана сигареты, предварительно натянув рукав рубашки поглубже на ладонь. Не утруждает себя даже тем, чтобы подойти к раскрытому окну на кухне, – закуривает прямо на месте.

Незнакомец поглядывает на него с откровенным непониманием и бесконечным сожалением, которое задыхается на дне зрачков.

– Что с тобой стало?

Мингю застывает на долю секунды, выдыхает дым. Усмехается надломлено и смотрит на этого парня в ответ. Понимает, что вопрос не ему адресован, а Мину, но слова эти все равно ударяют наотмашь по обеим щекам сразу.

– Что ты имеешь в виду?

– Твои волосы, – мгновенно отвечает, – серьги. Одежда эта. Куришь еще. Пиво с самого утра пьешь. Что с тобой? Ты не то что на себя не похож, ты… – Незнакомец поджимает губы и отводит взгляд.

– Давай без этого, – необдуманно огрызается Мингю, и ему даже не стыдно. – Зачем пришел?

– Поговорить.

– Я не идиот и услышал с первого раза. Говори.

На него смотрят подавленно, но все равно открыто и с какой-то надеждой. Мингю чувствует себя предельно неуютно под этим взглядом. Он затягивается в очередной раз и отпивает пива. По-прежнему не понимает, как подстроить себя под эту непонятную ситуацию и стоит ли притворяться кем-то другим. Как вчера, когда внутренности скручивало в узел от осознания, что кто-то взял и принял его-не-его даже абсолютно не тем.

– Поговорите, а. Пожалуйста. У меня больше нет сил находиться меж двух огней, – говорит незнакомец.

– С кем поговорить? – И Мингю правда не понимает.

– С Тэёном, блядь. Вы заебали оба, – со злостью отвечают на его вопрос, а он аж брови приподнимает – ого, значит, этот мальчишка все-таки знаком с подобными словечками. А по виду так сразу и не скажешь.

– Не думаю, что Чонхо будет в восторге, – находится с ответом Мингю и даже удивляется скорости работы своего мозга.

– С каких пор ты… – Парень отталкивается от спинки дивана и выпрямляется; подходит к Мингю поближе и хмурится. – С каких пор для тебя его мнение основополагающее?

– А оно всегда таким не было?

На Мингю смотрят так, будто видят в первый раз. Наверное, не стоит говорить этому мальчишке, что так оно и есть.

Заебала эта херня. Заебала, честно. Мингю идет к окну, на ходу (не) случайно задевая чужое плечо своим, и выбрасывает окурок. Он не просил об этом всем. И вся эта драма тупая к нему никакого отношения не имеет. Почему он должен расхлебывать чужое дерьмо? Получать чужое непонимание? Почему он не может просто вернуться в свой мир, где все привычно серое и гадкое? Но где хотя бы есть люди, которые понимают и принимают его вот таким, какой он есть, – с испорченными краской волосами, сигаретами и извечной банкой пива в руках? Это так много? Он о многом просит, да?

– Ты должен понимать… ты же должен, Мингю. И ты понимаешь, я знаю. Может, не признаешься себе в этом, но ты понимаешь, – на него смотрят надломано, – что он не мог поступить по-другому. Он не мог больше мучить вас обоих.

Мингю смотрит на парня, без приглашения вторгнувшегося в квартиру, с толикой недоверия. О чем речь вообще? Что ему пытаются прямо сейчас протолкнуть в голову?

– Возможно. Но при чем здесь я? – Он достает вторую сигарету из пачки. Этот бессмысленный разговор начинает надоедать. Бессмысленный – потому что Мингю не может принять в нем участия, как бы сильно ни хотел. Он ничего не знает. Вообще. И не нужно ему это. Наверное?

– Но ты же не говоришь с ним! – машет руками парнишка. – Он много раз пытался, а ты все время… Даже не ты, а Чонхо. Вы просто… Как вы мне все надоели. – Он трет ладонью лоб и грустно смеется.

– Так, давай по порядку, – просит Мингю, выдыхая дым. Думает, что это, возможно, его единственный шанс разобраться в той херне, которая происходит в этом мире, потому что Чонхо точно не скажет ни слова. – В чем моя вина, на твой взгляд?

– В том, что ты даже не хочешь попытаться понять, – мгновенно говорят ему, но, судя по лицу, очень жалеют об этом.

– Окей, – просто кивает Мингю. – А в чем вина Тэёна?

– В том, что он… что он не подумал о последствиях, – говорит незнакомец. – Он не подумал о том, что ты будешь испытывать потом.

Мингю снова кивает, смотрит на сигарету в своих руках. Он не хотел разбираться и окунаться в варево чужих страданий и эмоций, но, кажется, начинает понимать понемногу. Чуть-чуть совсем. Картинка собирается фрагмент за фрагментом. Что он будет делать, когда она соберется полностью? Зачем ему это?

Он собирается ответить, но его прерывает характерный звук со стороны двери. А вот это совсем нехорошо. Совсем-совсем.

– Я думал, он каждое утро субботы в спортзале торчит, – шипит паренек и весь подбирается – чувствует будто, что сейчас ему открутят голову.

Чонхо заходит в гостиную и замирает. Смотрит по очереди на каждого, задерживает взгляд на банке пива в руках Мингю, кидает спортивную сумку на пол. Сам Мингю от нечего делать отпивает опять и затягивается. Хочет скрыться в одной из комнат, потому что в том, что будет дальше, желания принимать участие нет от слова совсем.

– Юбин, – говорит Чонхо со сталью в голосе, – что ты здесь делаешь?

– Давай вот не борзей на меня, окей? – отзывается вышеназванный. – Я тебе ничего не сделал, чтобы ты так со мной разговаривал.

Хорошо, Мингю думает, замечательно просто. Теперь он хотя бы знает, как зовут этого чувака, который внезапно свалился на голову. Проговаривает чужое имя про себя пару раз, подвисает немного, потому что чувство такое, будто слышал его уже где-то.

– Ты сделал даже больше, чем от тебя требовалось. – Чонхо глядит на Юбина с откровенной злобой. – Уходи.

– Я сделал то же самое, что сделал ты. Занял сторону человека, которого больше всего понимал на тот момент. – Юбин сжимает руки в кулаки.

– Зачем ты впустил его? – Чонхо сверлит взглядом Мингю, который как никогда чувствует себя лишним на празднике жизни и просто тихо курит у окна.

– А что еще мне было делать? Он трезвонил, как ненормальный.

– Просто поговорите, – Юбин немного смешно машет руками. – Мне больше ничего не надо.

– Тебе не надоело чужое дерьмо расхлебывать? – Чонхо щурится на него.

– А тебе не надоело лезть туда, куда не просили?

– За тобой повторяю, блядь.

Мингю только и успевает окурок в окно выбросить, прежде чем Юбин в два шага сокращает расстояние между собой и Чонхо, занося руку. Мингю эту руку перехватывает умело и слишком прытко для себя. Смотрит на собственные пальцы, которые сжимают чужую сжатую в кулак ладонь, и не понимает. Опять. Снова. Не понимает, и все. Зачем он?..

– Вы меня задолбали этим дерьмом. – Он дергает чужую руку вниз и отталкивает от себя. – Хватит. Собрались пиздиться – валите куда-нибудь на хуй, где я этого не увижу.

Юбин встряхивает рукой, будто она действительно по первоначальной траектории все-таки достигла чужой челюсти и сейчас больно костяшкам. Смотрит на Чонхо с неодобрением, но Мингю видит в его взгляде тупую грусть. Такую, с которой сделать нельзя ничего. Только жить с ней.

Он уходит молча, даже не хлопнув дверью, а Мингю глядит на Чонхо, который не отрывает взгляда от пола, и едва удерживается от того, чтобы встряхнуть его за плечо.

– Почему ты впустил его?

– Ты идиот? Я уже сказал: что мне было делать? Я понятия не имел, кто это, а он взял и сам зашел, – злится Мингю и все-таки пихает его в плечо. – Тебе так сложно сказать, в чем дело? Я не обязан делать вид, что понимаю, что происходит. Я не твой Мингю.

Он ждет, что Чонхо посмотрит на него со злостью, но тот только фыркает и подхватывает спортивную сумку. Исчезает в своей комнате, спустя минуту появляется снова со спортивными штанами в руках и уходит в ванную. Мингю все это время стоит на одном месте, мнет почти пустую банку пива и думает о зеркале. Что еще он должен сделать, чтобы просто уйти? Чтобы оставить эту чужую жизнь позади. Чтобы не барахтаться в мутной воде, в которой ни черта не видно. И просто выплыть на берег.

Чонхо возвращается так быстро, что Мингю только и успевает, что в два глотка пиво допить. Смотрит на последние пять сигарет, болтающихся в пачке, а потом на Чонхо, на котором только спортивные штаны и полотенце на плечах. Думает, типа, неужели они настолько близки, что можно полуголыми щеголять. Прикуривает под осуждающий голос в голове, который сопит недовольное «ты умрешь от переизбытка никотина», и замечает, что не успел помыть за собой тарелку. Зажимает сигарету зубами и забирает тарелку с обеденного стола, к раковине подходит. Чонхо за ним следит с нахмуренными бровями, не говорит ничего – только по волосам полотенцем елозит.

Мингю ставит чистую тарелку в сушилку и хочет взять дымящуюся сигарету рукой, но чужие пальцы перехватывают ее, выдергивают изо рта. Он смотрит, как Чонхо молчаливо затягивается и отходит к окну. Делает еще две затяжки и выбрасывает бычок в окно.

– Пойдем, – зовет Чонхо и идет в свою комнату, а Мингю стоит какое-то время с сырыми руками, после чего вытирает их о штаны. Не понимает ничего – в миллионный раз.

Он заходит в комнату и стоит истуканом, чувствуя себя дураком, который вообще не понимает, чего от него хотят и что ему делать. Руки требуют, чтобы их чем-то заняли, поэтому он засовывает их в задние карманы джинсов. Вспоминает вдруг, что там когда-то лежала пачка сигарет Тэёна. Молчит. Наблюдает за тем, как Чонхо натягивает на себя черную футболу, вытащенную из шкафа, и расстегивает сумку. Несколько секунд – и в Мингю летит нечто непонятное, что он подхватывает на автомате, едва успев среагировать. Смотрит на свои руки – три шуршащие прозрачные упаковки. С рубашками внутри. В смысле?

– И это еще. – Чонхо достает из сумки две черные футболки с болтающимися ценниками, тянет руку в сторону Мингю. Тот не берет. Стоит с глупым лицом рядом и круглит глаза. – Чего смотришь так? У меня не было желания слушать твое кряхтение. Или скажешь, что согласен был носить кофты с оленями на пузе?

Мингю кивает (чему именно?), берет футболки и продолжает стоять. Замечает, что одна из рубашек темно-фиолетовая. Боже, он ненавидит этот цвет всем, что еще не сдохло внутри. Честно. Ненавидит. Но упаковки с новыми рубашками не выпускает из рук. Смотрит на Чонхо только с легким недоверием – потому что зачем это? Зачем целых три? Дурак ты, Пак Чонхо. Правда – дурак.

Они не говорят о приходе Юбина. О Тэёне – тоже. Сидят какое-то время за обеденным столом и оба смотрят на Куки, который бегает туда-сюда и то и дело тычется мордой в их ноги. Мингю обреченно вздыхает и глазеет на пустую пачку сигарет, которая лежит на самом краю стола. Та самая. Никто не трогал. Хочется спросить, почему, но он этого не делает.

– Пар сегодня нет, что ли?

– Суббота же, – довольно охотно отзывается Чонхо, – у нас по субботам тишина.

– Ясно, – только и может сказать Мингю; думает какое-то время, кусает щеку изнутри, но все же решается: – Если сегодня не выйдет, мне придется опять… придется, да? В понедельник.

– Я тебя не заставляю, – Чонхо слезает со стула, – и тогда не заставлял.

– Серьезно?

– Да.

Мингю глядит на Куки, который засунул морду под диван в гостиной, и думать не хочет. Не заставлял, значит. Хорошо. Пусть будет так. Ведь он прав отчасти. Заставить Мингю что-то сделать без малейшего его на то желания – себе дороже.

– Я могу воспользоваться твоим ноутбуком? – спрашивает он.

Чонхо выглядывает из-за открытой дверцы холодильника:

– Зачем?

– Проверить хочу кое-что. Касательно… всего этого. – Мингю делает акцент на последнем слове и сам смотрит на содержимое холодильника. Видит на самом нижнем отделении дверцы бутылку соджу. Усмехнуться хочет и попросить достать, но не делает этого – не успевает просто, потому что Чонхо делает это сам.

– Не рановато ли для соджу?

– Сказал тот, кто уже успел пиво выпить. – Чонхо открывает один из шкафчиков и заглядывает внутрь. – Все равно завтра тоже не надо никуда. Не знаю, как тебе, а мне очень надо.

– Мне тоже, – отзывается Мингю, и Чонхо со смешком достает из шкафа две стопки.

Они сидят перед ноутбуком и откровенно тупят в открытую страницу Google, потому что Мингю хоть и сказал, что хочет проверить нечто, он не особо имел представления, что именно. Думает о дожде, дурацком «1:13», заносит руки над клавиатурой и медлит. Ночь – точка столкновения. Но что над ней? Мингю вздыхает, выпивает стопку соджу и вздыхает снова, потому что других звуков издавать сейчас просто не может.

«Небо – это действительно грань».

Небо.

Грань.

Замкнулись ли их миры на небе?

Чонхо выпрямляется, ворчит что-то себе под нос, елозит задницей на стуле, который с кухни притащил. Мингю смотрит на него с легкой улыбкой, потому что правда. Понимает. Эта неопределенность бьет по мозгам лучше самой тяжелой кувалды – и даже голову не успеваешь увернуть. Оно просто по мозгам прилетает. И все. Сиди как есть. Пытаешься разобраться, в чем дело? Удачи.

Ночь. Дождь. Небо. Грань. Мингю начинает грызть ноготь большого пальца, пытаясь ухватиться хоть за одну из своих мыслей. Есть ли вообще смысл пытаться хоть что-либо понять? Он начинает набирать в запросе все подряд: календарь звездопада, солнечное затмение, небесные явления. Чонхо наблюдает за ним молча, никак не комментирует его действия – только подливает соджу, когда Мингю выпивает свою стопку, после яростно и недовольно тарабаня пальцами по клавиатуре.

На запросе «лунный календарь» Мингю замирает и начинает судорожно вспоминать, какое было число, когда он позвал к себе Тэёна. Когда поменялся с Мином местами. Тридцатое августа? Тридцать первое августа? Оно же. Точно тогда. Играет ли роль смена сезонов? То, что это был последний день лета?

– Тогда было новолуние, – говорит Чонхо, громко ставя бутылку на стол, – ты думаешь, что в этом дело?

– Я ничего не думаю, – слабо огрызается Мингю, – только пытаюсь, но уже задолбался. Я не знаю.

– Вариантов больше нет. – На него смотрят предельно странно. Смять бы этот взгляд руками и выбросить в окно.

Небо – это грань. Луна – на обоих плоскостях.

– Нам придется почти месяц ждать? – Чонхо вертит пустую стопку в руках. – Если дело в этом твоем новолунии, то… ты понимаешь?

– Хватит спрашивать так, будто я не понимаю ни хуя, а потом уточнять, понимаю ли, – дергается Мингю, но передумывает палить с пылу с жару. На хер надо.

– А ты еще рубашкам удивился.

– Поди себе медаль нарисуй. Бесишь до ужаса. Съебись.

– Это моя комната.

Мингю цыкает и встает со стула. Хочет выйти из комнаты, но Чонхо хватает его за руку. Хватает, но выпускает почти сразу, словно боится, что на него посыпется поток ругани. Мингю глядит на свое запястье, где еще недавно были чужие пальцы, и поджимает губы.

– Не надо, – просят его, – вот так.

– Как так? – Он переводит взгляд на Чонхо.

– Ты знаешь. – Он садится на свое место и открывает на экране календарь.

Он знает. Знает он. Но Мингю не знает ничего. Мингю себя уже не знает даже. Он смотрит на Чонхо, который делает какие-то пометки на компьютере, и режет себя вдоль и поперек – внутри. Он всегда так делал. Молча. Улыбался сдавленно всем вокруг, а про себя кромсал свою суть на рваные ошметки. Годы шли, годы бежали, годы спотыкались друг о друга – и Мингю перестал. Улыбаться через силу, резать себя внутри – все перестал. Но почему-то делает это сейчас.

Он хватает Чонхо за руку, что лежит на компьютерной мышке, сжимает несильно. Заставляет посмотреть на себя. Не понимает, зачем сделал это, но пальцы не разжимает все равно.

– Что? – спрашивают у него.

– Ничего. – Мингю ослабляет захват, выпускает чужое запястье.

Идиот.

Он покидает комнату так стремительно, что чуть не спотыкается о Куки, который маячит у самого выхода. Матерится громко, но даже не думает обернуться. Это все… все это – чересчур. Это – грань. Это – небо лиловое, которое он так ненавидит сейчас.

Мингю злость распирает. Внезапная, необъяснимая, едва контролируемая. Ему хочется крушить все подряд, сметать все на своем пути – от бессилия, от ненависти к самому себе, от невозможности сделать хоть что-нибудь прямо сейчас. От того, что оказался в ситуации, на которую повлиять не может никак. Только сидеть и втыкать в стену в ожидании. Только тонуть в мыслях, вязнуть в осознании, что его опутало чужое, из которого он скоро будет уже не в состоянии выбраться. Скоро не сможет убеждать себя в том, что ему плевать откровенно.

Когда плевать – так хорошо. Так жить можно без оглядки, не отдавать отчета своим действиям. Так можно… так можно все.

Но Мингю жрет что-то изнутри, и это бесит, бесит так сильно, что сил нет никаких – лишь бы выдрать это из себя рывком, огромным кровавым ошметком. Лишь бы убрать, избавиться, жить как раньше. Что угодно.

Лишь бы.

Он пинает один из стульев около обеденного стола, сбивает на пол свою же пустую банку пива, которую забыл выбросить, заносит руку, чтобы ударить пустую пачку сигарет с краю стола, но его хватают за локоть. Сжимают несильно, дергают на себя, отпускают сразу же.

– Мингю, – серьезно говорит Чонхо, – успокойся. Все нормально.

«Ничего не нормально», – хочется орать ему, но он просто раздувает ноздри, трясется, как психбольной, сжимает кулаки так сильно, что ногти в кожу впиваются, и не может не беситься. Это все – идиотизм сплошной. Он пытался, он так сильно пытался строить из себя не пойми что. Но у него срок годности меньше, чем у только что приготовленного кимпапа. Ни хуя нет. Двое суток – это был максимум. «Не надо вот так», – попросил Чонхо, а Мингю это «не так» по затылку ебануло и выбило все то, что держало его тонкими нитками за остатки разума.

Все. Все. Просто хватит.

– Когда-то мы все близко дружили, – Чонхо снова хватает его за трясущиеся руки, разворачивает к себе, опять отпускает, – но когда произошло то, что произошло, разошлись на две стороны.

Мингю замирает, руки опускает свои, хмурится – не понимает, о чем речь вообще и к чему это.

– Мингю был влюблен в Тэёна года два или около того. Мы с Юбином знали об этом. Не говорили ничего. Сонёль, наверное, тоже догадывался – он не дурак, – продолжает тем временем Чонхо, оттесняя его к столу и заставляя сесть на стул. – А потом… потом, в общем… оно все вскрылось как-то внезапно. – Чонхо глядит на свои ладони и явно жалеет, что в них нет стопки чего-то крепкого, поэтому идет к холодильнику; достает из нижнего выдвижного ящика еще одну бутылку соджу.

Мингю смотрит на него все так же непонимающе. Он правда не понимает. Не того, что говорят сейчас, а почему это говорят. Зачем.

– Все вскрылось, и… они встречаться начали. – Чонхо не утруждает себя стопками – откручивает крышку и отпивает из бутылки прямо так. – Я, знаешь, правда… не понимал. Почему. Как бы… – он отходит чуть вбок, в сторону окна, но возвращается на место, – мы же все общались близко. И Тэён, он… у него не было. Всего вот этого. – Чонхо трясет бутылкой перед своим лицом, будто это как-то может помочь объяснить чужие чувства.

Мингю молча достает из кармана сигареты, прикуривает. Тянет пачку Чонхо, а тот хватается за нее так, будто ждал этого весь день.

– Но они начали все это дерьмо, и… блядь, я сразу знал, что оно закончится как-то вот так. Мы с Мингю так давно знаем друг друга, и… – Чонхо опирается о стол рукой, в пальцах которой зажата тлеющая сигарета, склоняет голову, не спешит дальше продолжать.

Мингю не злится больше. У него приступ агрессии схлынул на такое оглушительное «нет», что за ним лишь пустота и вакуум. Ему страшно вдруг. Ему пусто и страшно – не за себя, а за идиота напротив, которого не знает совсем, но который вдруг решил себя наизнанку вывернуть, чтобы этой изнанкой чужую перекрыть.

– Ты не должен… – пытается он.

– Ой, замолчи, – иронично просит Чонхо, – ты сам набивался. Хотел знать – слушай.

– Ладно. – Мингю чуть отворачивается и затягивается шумно.

– Тэён просто бросил его. Или не бросил… – Чонхо громко ставит бутылку на стол, – я не знаю, как это назвать. Просто закончил все, едва оно началось. Я не разбирался в причинах. Мне плевать было. Потому что Мингю расхуярило так, что… – Он усмехается. – Его было некому собирать по частям. Только мне. Дело не в том, что я должен был или обязан, просто… Он самый близкий мне друг. Я не мог остаться в стороне. Не знаю, понимаешь ли ты, о чем я, но… как-то так.

Мингю вздыхает глубоко, кивнуть хочет, но не делает этого. Глядит на пустую пачку из-под сигарет на краю стола, которую чуть не сбросил на пол в припадке, и выдыхает дым. Чувствует себя предельно паршиво. Не хочет размышлять над всей этой ситуацией, но все равно начинает, против своей воли.

– И? – решается он поднять взгляд на Чонхо.

– И ничего, – отзывается тот. – Я месяц смотрел на то, как близкий мне человек гробит себя и ходит на эти дурацкие летние занятия долбаным привидением, отказываясь даже поесть нормально. А Юбин… Юбин просто занял сторону Тэёна. Будто не захотел разбираться в произошедшем и сразу вступился за того, кого считал более близким. – Чонхо хмыкает.

– Но разве ты не сделал так же? – осторожно спрашивает Мингю и сразу же хочет уйти куда-нибудь, потому что понимает, что слова эти слишком сильно отдают тем же, что звучало в сказанном Юбином недавно.

Чонхо смотрит на него внимательно, колко, под кожу забирается взглядом этим. Затягивается молча и не спешит отвечать. И когда Мингю кажется, что в ответ он уже и не услышит ничего, Чонхо усмехается:

– Наверное. Просто… ты бы знал, насколько это невыносимо. – Он отворачивается; лица не видно совсем.

– Что именно?

– Смотреть, как близкие тебе люди страдают вот так.

– Я знаю, – сглатывает Мингю; тушит сигарету о пустую банку пива, кидает бычок внутрь.

Чонхо смотрит на него грустно, хочет взгляд опустить, отвести – что угодно, – но по какой-то причине не делает этого. Продолжает смотреть так, словно его прямо сейчас вдоль ребер режут. Мингю от взгляда этого совсем неправильно внутри. Так быть не должно. Этот взгляд как факт – неправильно. Это не Чонхо.

– Не буду спрашивать. – Он отворачивается к окну, а Мингю разглядывает его пальцы, что сжимают сигарету.

– И хорошо, – тихо бросает он, сам за собой не замечая этого. – Зачем ты…

– Зачем я что? – Чонхо переводит на него изучающий взгляд. Чувство такое, что он все это время он ждал этого вопроса.

– Это вот все, – Мингю раздраженно машет перед собой рукой, не хочет отвечать прямо от слова совсем; щеки начинает печь совершенно не к месту.

– Это вот все? – Чонхо приподнимает брови, опирается о подоконник обеими руками; Мингю даже отсюда видит, как перекатываются мышцы на его плечах. – Я не знал, что еще делать. Ты просто…

Он не договаривает, усмехается себе под нос. Это настолько по-дурацки выглядит, настолько «я-знал-что-так-будет», что Мингю едва не начинает закипать обратно, но его мгновенно остужают внимательным взглядом, в котором ни капли насмешки:

– Все нормально.

– Ты идиот? – вырывается у Мингю раньше, чем он в принципе успевает понять, что именно выскакивает из его рта.

– Возможно, – Чонхо, кажется, нисколько не смущают его слова, – но только вместе с тобой.

А у Мингю опять царапается что-то в груди – в который раз за этот день. Он разглядывает чужой профиль и снова и снова задается вопросом, как так могло получиться. То, что он здесь. То, что он занял место человека, чья жизнь в его глазах идеальна (почти). То, что перед ним взрослый ребенок, которому он был старшим братом целых четыре года. То, что…

Мингю давит в себе шумный вздох, смотрит на стол. Неужели мелкий Чонхо станет таким же? Все вокруг тянутся ввысь – туда, докуда ему никогда не достать. Все растут, все живут, все являются кем-то, в то время как он… А что он? Он сидит на чужой кухне и пытается не смотреть на проекцию знакомого себе ребенка, которого кормил мороженым на последние деньги. На ребенка, который сейчас и не ребенок вовсе, а куда более взрослый человек, чем он сам.

Если дело в дурацком новолунии, то дела совсем плохи. Потому что Мингю не сможет прожить вот так еще минимум три недели.

Он глядит на чужие черные волосы, взъерошенные от ветра из окна, и не понимает. Опять, снова, всегда. Так же не бывает. Ни драмы этой чужой быть не могло, ни университета, воспоминания о котором лишь звуком лопнувшего мыльного пузыря в голове звучат, ни квартиры этой, где все на месте, но в то же время совершенно нет. Ни Чонхо этого. Чонхо, да. Не могло быть такого Чонхо в его жизни. Сейчас, по крайней мере.

Мингю сталкивается с ним взглядами, а в груди по-прежнему скребет. Потому что не должно было, но оно есть. И от этого-

хорошо.

7

Дождь не идет ни в субботу, ни в воскресенье.

Оба дня Мингю проводит в каком-то странном состоянии, которое он не может идентифицировать, как бы ни старался. Спокойствие и откровенное равнодушие к происходящему быстро сменяются раздражением, стоит ему вспомнить о запросе «лунный календарь», который он вбил в поисковую строку, или посмотреть в окно на сиреневое небо – чистое такое, яркое. Прозрачное почти. Зрение напряги – и звезды будет видно. Мингю знает, что он их не увидит днем, но почему-то все равно вглядывается в гладь неба, чувствуя накатывающее внутри негодование, которое на самом деле было тупой безысходностью – от невозможности сделать хоть что-либо. Он только и может, что в окно таращиться, напоминая самому себе Куки. Все-таки ему пришлось стать корги.

Они с Чонхо не говорят ни о ближайшем месяце, что в теории должны провести вместе, ни о Тэёне. Не говорят даже об университете, где занятия по графику возобновляются в понедельник, хоть этот вопрос и висит в воздухе чем-то тяжелым и металлическим. Мингю пару раз порывается-таки сделать выпад прямо в лоб, но отступает, не успев начать, а после третьей неудачной попытки достает из рюкзака тетради с чужими лекциями. Просто от скуки. Убеждает себя в этом как может.

Чему быть, того не миновать.

Вечером субботы Чонхо находит рубашки, которые сушатся на балконе, и почему-то долго смеется, а у Мингю даже нет желания узнавать, что же здесь такого веселого. Наблюдает просто за чужой улыбкой и курит себе тихо в окно на кухне, так не к месту ловя мысль, что неплохо бы обзавестись пепельницей. Выносить такое предложение на обсуждение он, конечно же, не будет.

Их взаимодействия с Чонхо странные. Мингю не может назвать их никак иначе – просто странными. Они знают друг друга от силы три дня, и этого катастрофически мало, чтобы начать доверять друг другу, но даже без этого доверия и так было сказано непозволительно много. В нем ли дело на самом деле – в доверии? Мингю то и дело натыкается лбом на невидимую стену, но не хочет биться об нее башкой, не хочет грызть зубами или пытаться перелезть, чтобы увидеть то, что по ту сторону. Ничего не хочет. Покурить – да, пиво – может быть, поспать – очень даже, почитать чужие конспекты – только когда совсем скучно. Не хочет, но стену разглядывает все равно – про себя, щупает пальцами – мысленно. И чувство такое странное, что Чонхо занимается тем же самым – по другую сторону.

В ночь с субботы на воскресенье Мингю распахивает окно в комнате Мина настежь и долго вглядывается в темно-фиолетовое небо с одинокими звездами. Пытается унюхать приближение дождя, но в воздухе чувствуются только запахи выхлопных газов проезжающих по улице машин и совсем немного – жареного мяса. Наверняка где-то поблизости расположился один из тех типовых ресторанчиков, где глубоким вечером так любят собираться компании за самгёпсалем и соджу.

Этой ночью Мингю аккуратно собирает плед и кладет на стул рядом с кроватью. Забирается под легкое одеяло, больше напоминающее простыню, и, помедлив какое-то время, утыкается носом в подушку. Не знает, зачем делает это, – просто хочет вдруг. Это странно так, если честно, – заниматься подобным. Попытаться почувствовать запах своего отражения.

Отражение же пахнем чем-то сладким и едва уловимым. Похоже на гибискус. Наверное, шампунь.

(Лучше бы он спал на диване в гостиной. Вдали от всего, что стало им, в то время как он – нет.)

Утром Мингю застает Чонхо за телефонным разговором – тот сидит к нему спиной и зажимает мобильник между ухом и плечом, листая не то конспект, не то ежедневник. Мингю честно не хочет подслушивать, но все равно до него доносятся обрывочные «да, хорошо» и «вы можете заехать на неделе». Не собирается ловить потом в свою сторону упреки, поэтому громко хлопает дверью в комнату и так же громко топает в ванную, но Чонхо лишь бросает незаинтересованный взгляд в его сторону и продолжает разговор. Может, его просто не смущает, что его могут услышать.

Через час Чонхо уходит куда-то, бросив короткое «вернусь вечером», а Мингю наворачивает какое-то время круги по гостиной, а затем понимает, что ему почти выть хочется от банальной невозможности высказаться. И так не хватает сейчас Тэёна с парой бутылок пива за этим обеденным столом, что выть хочется еще сильнее. Нет, Мингю может запросто обходиться без чужого общества долгое время, правда (нет), но сейчас, после всего, что произошло, внутри не фрагмент за фрагментом, а целыми островами оживает желание говорить – и именно с теми, кто может понять.

Говорить, может, о мире этом. Зеркале дурацком. О куче теорий, что он успел настроить в свой голове. О небе этом говорить. А еще о Чонхо, который вроде есть, а вроде и нет. О Чонхо, который не устраивает истерик с воплями «Где мой друг?» и позволяет остаться. Который покупает ему сигареты и теперь не против его присутствия в своей комнате.

В два часа дня Мингю окончательно сдается под напором скуки и невозможности усидеть на одном месте и идет в коридор. Находит то, что искал, почти сразу – маленькая бумажка, спрятанная под крышкой панели управления отоплением, на которой мелким почерком написан код от квартиры. Он смотрит на нее какое-то время, грустно смеется от мысли просто сбежать и не возвращаться. Глупо очень и по-детски. Как и многие его поступки.

Мингю надевает одну из тех рубашек, что ему купил Чонхо, – темно-синюю, – со сложным лицом хватает лежащие на комоде в прихожей купюры и обувается в чужие мятные конверсы. Отгоняет от себя какое-то время Куки, который решил, что его собрались выгулять, и выскакивает из квартиры. Начинает жалеть о своем спонтанном порыве выйти из дома уже в лифте, потому что понятия не имеет, куда собрался идти. И что на это бы сказал Чонхо.

Но, в конце концов, Мингю же не пленник. Так?

Он доходит до знакомого 7-Eleven, покупает сигареты, закуривает прямо у входа и смотрит на проходящих мимо людей. Им до него нет дела совсем – снуют себе туда-сюда, спешат и не очень, смеются, живут. А Мингю стоит – посреди знакомо незнакомого мира – и не знает, как вот так сможет еще месяц. И хуже всего не то, что жить так сложно или в тягость, – хуже то, что к этому можно привыкнуть.

Как много времени должно пройти, прежде чем он начнет думать о том, о чем думать нельзя?

(Жить чужой жизнью неправильно, Ли Мингю. Бери то, что дают, а потом возвращай хозяину. Не твое потому что. Тебе на время одолжили.)

Он возвращается в квартиру, надевает на Куки поводок и с глупым лицом идет снова на улицу. Спонтанные решения Мингю не свойственны, бесспорно. Но Тэён как-то сказал, что все его необдуманные действия – самые искренние. Хуйню Тэён нес – как обычно. Да.

Сиреневое небо не перестает давить на душу ни на секунду.

Чонхо возвращается в пять, ставит на стол два пакета и сразу исчезает в своей комнате. Мингю, который в это время лежит на диване, только и успевает, что голову поднять и глянуть в чужую спину. Хочет дальше продолжить дремать, ибо в этой квартире больше ничем не займешься (не в приставку же резаться, честное слово), но Чонхо возвращается слишком быстро и перевешивается через диван, заглядывая в его лицо.

– Ты ходил куда-то?

– За сигаретами. – Мингю садится. – И, знаешь, сложновато как-то в четырех стенах сидеть. Как ты понял?

– Куки слишком довольный, – Чонхо усмехается и идет к столу; достает из одного пакета огромное ведро c курицей из KFC, а у Мингю мгновенно сводит живот от голода.

Жутко хочется спросить, где был Чонхо. Простое человеческое любопытство – не более. Мингю не спрашивает – поднимается с дивана только и подходит ближе.

– Извини, – бросает Чонхо, доставая из второго пакета колу, – я не подумал.

– Ты о чем?

– О том, что из еды на кухне только листья салата в нижнем отделении холодильника, и их давно пора выбросить.

Мингю немного спотыкается об это объяснение, но находит в себе силы в ответ пожать плечами. Они друг другу ничем не обязаны. Чонхо придвигает к нему курицу, а сам открывает банку с колой. Мингю два раза предлагать не надо.

– От такого питания можно ласты протянуть, – улыбается он. Но только потому, что «кто бы говорил».

– Я не умею готовить. Это по части Мингю, – Чонхо разводит руками, – так что простите, сударь.

Еще один пунктик в столбец «различия между».

– Я тоже, – он достает из ведра кусок курицы, – максимум рис сварить.

– Та же тема.

Они смотрят друг на друга и синхронно отворачиваются, а Мингю успевает заметить на чужих губах улыбку. Да и сам улыбается, даже не чувствуя себя при этом как-то глупо.

Они молча едят какое-то время. Мингю успевает отхлебнуть пару раз из банки с колой, которую перед ним ставит Чонхо. Снова задается вопросом, где тот был, но вслух опять ничего не спрашивает. Понимает с досадой, что просто боится того, что ему не ответят.

За окном начинает темнеть. Мингю смотрит на небо уже без надежды увидеть на нем тучи – знает уже, что дождя сегодня можно не ждать. Да и зачем им теперь этот дождь? Но как бы то ни было, они все равно должны попробовать еще раз. И снова увидеть Мина с Тэёном. Они же увидят их?

В какой-то момент Мингю замечает, что Чонхо слишком долго комкает в руках салфетку. Смотрит на него вопросительно, пытается поймать взгляд, но выходит так себе, потому что Чонхо упорно глядит на свои руки.

– Ты знаешь, – начинает он спустя какое-то время, – я как бы это. Извиниться хотел.

Мингю шумно сглатывает и почему-то не хочет уточнять, за что именно, но все-таки делает это:

– Извиниться за что?

– Я про историю с Тэёном. То есть… – Чонхо хмурит брови и, судя по выражению лица, неистово грызет себя изнутри, выжимает слова насильно, – я не думал, что все будет так.

– Я не очень понимаю, куда ты клонишь, – честно говорит Мингю, отводя взгляд.

– Мы с тобой совершенно чужие друг другу люди. Делиться подобным с посторонними не в моем стиле. И я думал, что, ну… – он закусывает щеку изнутри, – что все это ненадолго и нет смысла рассказывать.

– А потом ты понял, что оно надолго, и решил поделиться? – Мингю хмыкает и начинает вертеть в руках полупустую банку колы. – Я бы много чего тебе мог сказать по этому поводу, но не буду.

– Почему? – Чонхо смотрит на него прямо. – Можешь сказать.

Мингю вздыхает глубоко, языком цокает, а после смотрит на него исподлобья. Надеется, что тот и так все поймет. И объяснять не нужно будет.

– Что ты сам чувствовал бы в подобной ситуации? Мне, честно скажу, не особо дело есть, но ты просто представь, что вдруг оказываешься в другом мире, который жуть как на твой похож, и не понимаешь ничего. А единственный человек, от которого можно хоть какого-то соучастия дождаться, отказывается даже приблизительно ввести в курс дела, – выдыхает он разом и удивляется тому, что смог так много за раз произнести.

Чонхо поджимает губы, ерошит челку свою, смотрит в стол. Не спешит с ответом, но по его лицу Мингю видит, что ответ давно готов уже – просто вслух говорить его не хотят.

– Я был уверен, что все это не потребуется, – Чонхо поднимает на него взгляд, – мы оба думали, что уже вечером ты вернешься… – Он замолкает.

– Вернусь, да, – усмехается Мингю, – но пардон. Так в этом дело? В том, что я не ушел туда, откуда пришел?

– Нет, не в этом. Просто… блядь, – Чонхо трет лоб, – просто извини, и все. Я не хотел втягивать во все это посторонних, но оно как-то само собой получилось.

– В тот самый момент, когда ты заставил меня пойти в университет вместо твоего друга, – мгновенно отвечает Мингю.

– Я не заставлял тебя, говорил же.

Мингю открывает рот, чтобы выпалить еще что-нибудь, но передумывает. Чонхо прав – не заставлял. Настаивал, но не заставлял. Он ведь уже думал об этом. Все, что он делает, – только его выбор.

Что же ты выбрал, Ли Мингю?

– Хорошо, – он кивает, – извинения приняты.

Чонхо улыбается и кивает тоже, расслабляется будто немного. Мингю видит, как он разжимает пальцы, которые давили на банку с колой. Видит, и ему немного странно от этого – понимать, что кого-то волнуют подобные вещи. Что он кого-то волнует – его отношение к происходящему.

– Я ведь завтра тоже пойду в университет ваш, – говорит он, опуская просящееся «должен», глядит на Чонхо изучающе, – но у меня одно условие.

– Какое?

Мингю молчит – не спешит озвучивать сразу. Внутри царапается что-то предельно колючее, ворочается точно под сердцем, хочет до глотки добраться и забить ее иглами. Он не знает, почему хочет этого. Не знает, зачем ему расхлебывать то, что заварено совершенно чужими ему людьми. Не знает, но все равно хочет. Думает о перекошенном домишке на Синчхоне, где успел пожить всего несколько дней, думает о том, как голодал неделями. О бабушке думает, которой не смог помочь. Обо всем и сразу думает, но произносит лишь:

– Я поговорю с Тэёном.

Чонхо выдыхает шумно, сжимает опять в руках банку с лимонадом, царапает напряженным взглядом стол. Молчит. Мингю видит, что соглашаться тот не хочет совсем, что хочет выпалить «ни за что», но в то же время Мингю видит и какое-то болезненное смирение.

– Мне надоела ваша драма, – поспешно говорит Мингю, не дожидаясь чужого ответа, – а с Тэёном могу поговорить только я, ибо на меня это не повлияет никак. Мне кажется, так будет проще оставить всю эту ситуацию позади.

– Хорошо. – Чонхо тянет к нему ладонь.

Мингю не хочет смотреть на линии на его руке. Совсем не хочет. Но глядит все равно – мельком, бегло, – а затем вкладывает в руку Чонхо пачку сигарет.

Этой ночью дождь, конечно же, не идет.

В университет они едут в гробовом молчании. Чонхо, нахохлившись воробьем, играет в телефоне, а Мингю от нечего делать смотрит в чужой смартфон, то и дело переводя взгляд в окно. Иногда он встречается взглядами с девушкой, которая сидит точно напротив, и не может перестать хмуриться, потому что не понимает, почему на него так смотрят. Или не на него – на Чонхо? Мингю обернулся бы, проверяя наличие еще кого-нибудь позади, да там окно.

В какой-то момент Чонхо сворачивает игру и печатает что-то, а потом с ухмылкой разворачивает телефон экраном к Мингю, который видит на нем: «Хватит пялиться». Мингю подавился бы возмущением, да не может понять, чему именно хочет возмутиться – тому, что на него незнакомые девчонки пялятся, а он просто пару раз глянул в ответ, или тому, что сам он в основном пялился в телефон Чонхо.

Ёнсе не изменился ни капли за эти два дня – народу только больше стало. Мысль о том, что все осталось по-прежнему, немного глупая и чуточку наивная, но Мингю все равно, если честно. Все равно, но по сторонам он глядит с интересом – куда большим, чем в пятницу. Думает, начнут ли опадать листья к тому моменту, когда ему придется покинуть это место, чтобы никогда больше не вернуться.

Не знает ответа. И не хочет.

У входа в здание факультета Мина Чонхо останавливается и глядит на Мингю с осторожностью. Хочет спросить что-то, но так и не решается. Бросает короткое «увидимся» и идет дальше. А Мингю смотрит ему вслед и чертыхается, потому что забыл спросить, где и когда это самое «увидимся» должно произойти. Если ему придется проторчать здесь еще целый месяц, придется раздобыть средство связи. Он достает из рюкзака маленький ежедневник – чужой – и снова проверяет расписание. Четыре лекции.

Перед самым входом в аудиторию в Мингю влетает Сонёль и, забросив руку ему на плечо, тащит в противоположную сторону под его недовольное бурчание.

– Да не воняй ты так, у нас еще пятнадцать минут есть, а я курить хочу, – ржет Сонёль, когда они заходят за здание в те же кусты, что и в пятницу.

Мингю вздыхает и достает свои сигареты тоже. Не говорить же ему, что хотел за это время успеть с Тэёном поговорить. Пока Сонёль рассказывает, как ездил в эти выходные в провинцию на какой-то фестиваль, Мингю успевает выкурить две сигареты и пролистать целую тетрадь с лекциями Мина.

Они влетают в аудиторию за две минуты до начала занятия и садятся на последний ряд. Сонёль все еще рассказывает что-то громким шепотом, а Мингю его трещание уже не раздражает. Даже появляется ощущение, что он не один. Это так забавно на самом деле – чувствовать себя одиноким в толпе. В местах, подобным этому огромному университету. Чем больше людей, тем сильнее что-то гадкое грызет тебя кривыми зубами изнутри. Мингю на зубы эти уже не обращает внимания – только вполуха прислушивается к чужому шепоту и улыбается пару раз.

В середине лекции он встречается взглядами с Юбином, который сидит рядом с Тэёном, как и в пятницу. Наверное, они теперь всегда парочкой ходят. Ходили ли раньше четверкой? Ходили же. А потом… а потом вот это все.

(Чувства все портят. Ты так не считаешь, Ли Мингю?)

Юбин взгляд первым отводит и дергано отворачивается. Мингю смотрит на его напряженные плечи и, кажется, даже немного сочувствует ему. И Юбин, и Чонхо были втянуты в чужую драму, наверняка этого не желая. Выбрали стороны. Лишились друзей. Мингю от этого всего далек слишком – от людей этих далек, – но, если все случившееся с ним имеет какой-то смысл, имеет значимость, он попытается сделать что-нибудь. Не потому, что ему есть дело, а просто… потому что.

Потому что небо сиреневое. Потому что Кассиопея, у которой здесь нет имени. Потому что миндалем пахнет. Потому что вдохнул жизнь, в которой нуждался столько лет. И она плещется в легких лавандовым морем.

На перерыве между третьей и четвертой лекцией, длящемся полчаса, Сонёль снова порывается вытащить Мингю на улицу, но тот ссылается на дела и сразу же ныряет в толпу студентов. Он находит Юбина с Тэёном сидящими на подоконнике напротив аудитории, где у них должна быть последняя лекция, и застывает в нерешительности, едва вписавшись в поворот коридора. Смотрит какое-то время на мятные конверсы на своих ногах, а после делает шаг вперед. Подходит к ним вплотную, засовывает руки в карманы джинсов. Ждет.

Тэён отрывает взгляд от экрана телефона и поднимает голову. Разевает рот. Молчит.

– Пойдем, – бросает Мингю и сразу же идет дальше по коридору, не дожидаясь ответа. Слышит, как Юбин говорит что-то ему вслед, но не пытается разобрать слов.

Он спускается по лестнице на первый этаж, выходит на улицу со стороны, противоположной той, где Сонёль привык ныкаться с сигаретами, и оборачивается. Тэён, который действительно пошел за ним следом, сразу же замирает на месте. Мингю достает сигареты из рюкзака и со вздохом закуривает.

– Ты хотел со мной поговорить, – выдыхает он дым, – я слушаю.

Тэён говорить не спешит – смотрит на Мингю пристально, взглядом скребясь о каждую деталь его внешности. Изучает внимательно и как-то многозначительно. Мингю же в эту многозначительность нырять не хочет, разбираться – тоже, поэтому просто терпит и ждет.

– Ты изменился, – говорит Тэён спустя минуту, – слишком сильно.

– Я знаю. – Мингю смотрит в сторону и затягивается. – Было бы странным, если бы я не.

– Ты сможешь когда-нибудь меня простить?

Он поворачивается к Тэёну, щурится немного. Думает вдруг, что ответить на этот вопрос не может. Ответить согласием – тем более. Не имеет права просто. Простить может только Мин, который прямо сейчас находится где-то на изнанке мира, и одному богу известно, что творится у него на душе.

– Зависит от того, что ты скажешь, – уклончиво отвечает Мингю, пытаясь прогнать из головы картинки чужого лица – перепуганного и немного потерянного. Выглядел ли он так же в тот момент, когда они стояли друг перед другом, разделенные не просто поверхностью зеркала, а гранью двух миров?

– Я… – Тэён откашливается и опускает взгляд, – я много чего хотел сказать тебе, но у меня в голове полнейший кавардак сейчас. Не думал, что ты хоть когда-нибудь со мной заговоришь.

– Это можно понять, не находишь?

– Да. – Он поджимает губы, а после шумно выдыхает. – Мы с тобой не говорили с того случая, и… я тогда не успел ничего сказать. Я знаю, что уже просил прощения, но… Мне правда жаль. Прости, что поступил так.

Мингю делает последнюю затяжку и бросает бычок на землю, наступает сверху ногой. Отходит в сторону к скамейке, стоящей под деревом, садится, снова пачку достает.

– Что именно ты не успел сказать? – уточняет он наконец, когда Тэён неуверенно присаживается чуть поодаль. Намеренно дистанцию выдерживает.

– Ты все еще любишь меня? – отвечает он вопросом на вопрос и, судя по лицу, сразу же жалеет о своих словах. Потому что не хочет знать ответ – вне сомнений.

– Я – нет, – честно отвечает, – другой Мингю – возможно. – Даже не думает начать сокрушаться по поводу того, насколько странно звучат эти слова, но Тэён, кажется, воспринимает их по-своему – улыбается грустно и кивает.

– Я слишком боялся потерять тебя. – Он впервые смотрит на него прямо и в упор. – Я просто не мог тебя потерять. Но именно это бы и произошло, если бы я не ответил взаимностью. Да, какое-то время все могло бы быть нормально, но мы оба понимаем, что быть другом человеку, которого любишь, слишком сложно, если вообще возможно.

– Потерять не хотел, но потерял, – усмехается Мингю, закуривая. – Стоило ли оно того? Ложь эта?

– Я боялся, – повторяет Тэён, наблюдая за тем, как он выдыхает дым. – Тогда мне казалось, что оно того стоит. Но потом… да, ты прав. Это ложь была. И ты наверняка это чувствовал. А я больше не мог врать ни тебе, ни себе. Это невыносимо.

Мингю прокручивает сигарету пару раз меж пальцев и смотрит на него внимательно. Но видит он не Тэёна, а бесконечно запутавшегося человека, который настолько увяз в страхе потерять близкого человека, настолько боялся, что он перестанет быть частью его жизни, что оступился. Оступился, сглупил, не подумал как следует. Что соврал, веря, будто во благо, что своими руками разрушил и без того полуразрушенный замок чужих надежд, искренне надеясь, что помогает ему быть целым. Дурак ты, Хан Тэён. Оба вы дураки, Мингю думает, каждому миру по дураку.

– Прости меня, – просит Тэён снова, – если сможешь, когда-нибудь. Я все еще не хочу тебя терять.

Насколько сложно играть в любовь, когда не испытываешь подобных чувств к тому, с кем решил сыграть? Режет ли это притворство сердце поперек и вдоль, душит ли по ночам, мешает ли видеть мир четко? Жжется ли кожа на ладонях рук, в которых лежат руки того, кого ты обманываешь, потому что слишком эгоист, потому что слишком боишься потерять? Насколько больно брать чужую любовь, а в ответ отдавать лишь пустышку? Захлебываешься ли ты чужими чувствами, потому что внутри тебя нет вообще ничего, кроме страха?

Мингю не знает. И узнавать не хочет.

Он смотрит на Тэёна с тихой улыбкой, всматривается в черты его лица, думает, что похожи они слишком – с другим Тэёном. Поступили бы они так оба?

– Мне нужно время, – говорит Мингю, переводя взгляд в сторону неба, – но я не ненавижу тебя, так что перестань жрать себя изнутри.

Время действительно необходимо.

(Примерно месяц, да?)

– Наверное, я бы все отдал, чтобы все было как раньше. – Тэён тоже глядит на небо. – Слишком наивно думать так, пожалуй.

– Как раньше уже точно не будет. Но мне бы хотелось верить, что мы как-то сможем оставить все это позади, – говорит Мингю, думая уже не о чужом расставании, а о том, что взглядом тонет в лавандовом поле над своей головой. Сможет ли он?..

– Спасибо, – Тэён смотрит на него бесконечно тепло, – за то, что поговорил со мной. – Он мешкается пару мгновений. – Могу я спросить?

– Что именно?

– Почему ты… как ты… – он проводит рукой по волосам, кажется, сам за собой не замечая этого действия, – твои волосы и… не знаю. Ты весь другой. Юбин бы сказал, что «сам не свой», но ты просто… другой.

– Глупый вопрос, не находишь? – иронично уточняет Мингю. – Мы все справляемся с трудностями по-своему.

– Это так, но… я не могу это объяснить. Ты будто другой человек.

Он резко поворачивает голову к Тэёну, случайно роняя сигарету. Другой человек, значит. Это правда ведь. Каков шанс, что он может догадаться? Каков шанс, что Тэён увидит в нем Мингю, а не Мина?

Кажется, уже увидел. Но сам еще не понял.

Они возвращаются в аудиторию вместе, но уже не разговаривая. Тэён улыбается Юбину, который нервно подскакивает с подоконника, и кивает. Мингю машет им рукой и заходит внутрь помещения, находя взглядом Сонёля, который дремлет, упав головой на собственный рюкзак. Нормально, Мингю думает, нормально все. Неплохо же. Он не разрешил эту ситуацию, но стал тем самым триггером, который точно сдвинет дело с мертвой точки. Он уже сделал слишком много для тех, кого в глаза не знает.

Перед началом лекции Мингю раскрывает тетрадь с записями по прошлому занятию и делает заметки, которые сделать не успел. Сонёль рядом всхрапывает и переворачивает голову на другую сторону – лицом к Мингю, который едва удерживается от того, чтобы не нарисовать ему усы. Мимо них проходят Тэён с Юбином, и первый на мгновение останавливается, заглядывая в тетрадь Мингю. Тот видит, что выражение чужого лица резко меняется, но рассмотреть как следует не успевает, потому что в аудиторию заходит преподаватель, и Юбин утягивает Тэёна дальше по лестнице, ведущей на ряды выше.

Занятие пролетает быстро – Мингю всегда нравились лекции по этой специальности. Он чувствует себя правильным до боли меж ребер. Чувствует себя на своем месте. И от этого как-то-

нехорошо.

И голова кружится немного.

На выходе из здания факультета Мингю задерживается на какое-то время, составляя компанию Сонёлю за сигаретой, и не сразу замечает Тэёна – одного, – который стоит чуть поодаль. Он щупает его напряженным взглядом, кусает почти, но ближе не подходит. Мингю вопросительно приподнимает брови и сразу отворачивается. Эти переглядки не ускользают от внимания Сонёля, и он спрашивает, все ли в порядке. Мингю на это только плечами пожимает, и Сонёль понимающе улыбается. Они вместе идут к выходу с территории университета, и Мингю замечает Чонхо, который стоит невдалеке. Чонхо его замечает тоже, прячет телефон в задний карман джинсов и улыбается. А он почему-то уже не может не улыбнуться в ответ.

– Мингю! – окликают его, и он оборачивается.

Тэён замирает в нескольких шагах от него, тяжело дыша. Мингю хочет спросить, в чем дело, но только и успевает, что рот открыть, потому что сбоку шуршит подошва чужих кроссовок, а он всем телом чувствует, что рядом с ним появляется Чонхо, не дожидаясь, когда он сам к нему подойдет. Мингю рот закрывает сразу же, глядит на Чонхо, у которого во взгляде миллион не озвученных вопросов и толика сомнения – странного такого, но ощутимого до несуществующих пределов. Он смотрит не на запыхавшегося Тэёна – на Мингю. И молчит. Ждет чего-то – и черт его знает, чего именно.

Мингю бросает взгляд на Тэёна, который в лице меняется – опять, – и качает головой. Отворачивается и идет к выходу.

Дома они с Чонхо почти не говорят – каждый ныкается в свой угол. У Мингю, если честно, угла нет даже, не считая подоконника на кухне, но он все равно настырно прячется в комнате Мина, вдруг настолько сильно захотев побыть одному. В голове – перипетии чужих жизней, что сплелись в цветастый клубок ниток, которые в некоторых местах порваны. В голове – миллион сомнений (прямо как во взгляде Чонхо парой часов ранее), и они давят изнутри, вырваться хотят, начать жить своей жизнью. В Мингю сомнений, правда, море. Смог ли он сделать хоть что-нибудь из того, что оправдает его нахождение здесь? Сможет ли он сам справиться с тем, что еще впереди? С лавандой этой проклятой, которая легкие пыльцой забила.

Сможет ли он потом жить так, будто ничего не случилось?

(Нет.)

Мингю стоит перед зеркалом и смотрит на свое отражение: под глазами синяки, губы чуть потрескались, кожа – болезненно бледная предельно. Это – он. Прямо сейчас. Какой есть. А какой сейчас ты, Мин?

Он один, но их двое. Их двое, но он один.

Мингю выходит из комнаты где-то через час и находит Чонхо за обеденным столом – тот сидит за ноутбуком и что-то быстро печатает. На его носу примостились все те же смешные очки.

– Эй, – зовет его Мингю, и Чонхо поднимает голову, – ты говорил, что твои дурацкие очки – чей-то подарок. Чей?

Чонхо молчит какое-то время, а потом резко захлопывает крышку ноутбука, снимая эти самые очки. Смотрит на них пару секунд, а после усмехается.

– Тэёна.

Мингю приподнимает брови, но в ответ не говорит ничего. По привычке открывает окно настежь и закуривает. Тэёна, значит. Того самого, которого на дух не переносит сейчас. С которым Мингю говорить запрещал сначала. Но чей подарок все равно надевает за компьютером.

– Вы поговорили? – Чонхо встает рядом и смотрит в открытое окно.

А Мингю – на него. С мыслью, что «неужели ты все-таки решился спросить».

– Да.

– И?

– Что «и»? И нормально. – Мингю закатывает глаза, зажимая сигарету губами.

Чонхо смотрит на него внимательно и опять усмехается. А Мингю залипает на пару мгновений совершенно неожиданно и даже не сразу понимает, что слишком долго рассматривает чужое лицо.

– Что он сказал?

– Это так важно?

– Наверное, нет. – Чонхо достает из его пачки сигарету. – Если честно, куда более важно, что ты думаешь по этому поводу.

– То есть? – с непониманием уточняет Мингю, не обращая внимания на пепел, который падает прямо на пол.

– Ты говорил, что… – Чонхо бросает на него осторожный взгляд. – Неважно. Просто скажи уже.

– Хочешь знать мое мнение? – Мингю шумно затягивается. – Знаешь, я бы сказал, что меня это все не касается, но увы, касается теперь, ибо меня втянули в это дерьмо против моей воли, и… Мне кажется, что вам – тебе и Тэёну – стоит поговорить тоже. Ты принял сторону Мингю, решив не разбираться ни в чем, но… тебе все-таки стоит это сделать. Как и Юбину.

Чонхо крепко сжимает челюсти – он видит это по играющим желвакам – и молчит. Курит остервенело, но расслабляется уже спустя минуту. Мельком смотрит на Мингю и опускает голову.

– Что он сказал тебе?

– Лучше давай ты это услышишь от него. – Мингю бросает бычок в окно. – Боже, вы были хорошими друзьями. Неужели так сложно засунуть на какое-то время детскую гордость себе в жопу и просто шагнуть навстречу? Заебали вы меня уже.

Чонхо молчит. Рассматривает его лицо, а потом вдруг тянет к нему свободную от сигареты руку. Мингю не успевает ни отшатнуться, ни вздрогнуть даже – только каменным изваянием застыть, – когда чувствует, как на его волосы ложится чужая ладонь. Теплая. Горячая даже. Он чувствует это слишком остро, хоть его и не касаются напрямую. Чувствует – и теряется куда-то очень далеко, потому что такого быть вот вообще не должно было. И теряться он не должен был тоже. Это же Чонхо.

– У тебя пепел на волосах был, – объясняют ему, а Мингю до жути хочется кожу голову до крови расчесать, потому что, блядь, нет. Не надо трогать. Вообще. Никогда и никак.

На чужом лице – ничего почти. Пустота только густая, спрятанная за сигаретным дымом. Пустота, но Мингю все равно видит, как человек перед ним терзается до того сильно, что того и гляди глаза начнут слезиться. Видит, но не говорит ничего, потому что просто слова все забывает. Он их забывает на удивление часто в последнее время, но сейчас они окончательно разбегаются в разные стороны, как тараканы из-под рваного тапка, а Мингю только и может, что шумно дышать, незаметно проводя ладонью по своему затылку.

Взгляд Чонхо, направленный в окно, какой-то не такой, какой-то не Чонхо. Или наоборот – настолько его, что в спираль внутренности скручивает. А ведь не должно. Перед ним – Пак Чонхо. Тот самый ребенок, чьи записки он в коробку складывал. Который ему таскал кимпап, приготовленный его матерью. Чьи футболки он стирал бесчисленное количество раз, потому что их в квартире находилось слишком много после каждой ночевки. Тот самый Пак Чонхо, которого он однажды крепко обнимал и гладил по голове, потому что тот рыдал навзрыд после кошмара. Чонхо, что уплетал за обе щеки пустой рис, который Мингю варил ему, опаздывая в университет.

Перед ним – Пак Чонхо. Перед ним – взрослая версия ребенка, который был ему младшим братом несколько лет. Как иметь с этим дело? Как жить с этим целый месяц без странных ощущений, которые вот – режут глотку невысказанными словами?

У этого Чонхо широкие плечи и красивые руки. У этого Чонхо – осмысленный взгляд и блестящие волосы, падающие на лоб. Этот Чонхо выше на полголовы и смотрит так, как только взрослые смотрят. У него родинка привычная на лице – на левой скуле – и острые ключицы, на которые Мингю никогда не обращал внимания. Этот Чонхо носит черные рубашки и касается неправильно как-то. И руки у него горячие, каких не было никогда.

– Пошли в магазин, – говорят Мингю, – пива купим.

А он только молча кивает в ответ.

В коридоре Чонхо смотрит на него так, словно видит в первый раз. Наблюдает молчаливо, как он завязывает шнурки на кедах, а потом говорит вдруг:

– Надо пепельницу купить. Или из банки сделать. Не знаю даже. Никогда не думал, что подобная вещь понадобится в этой квартире.

Мингю о шнурки свои запинается почти, но в ответ сдержанно кивает.

– Не помешало бы.

– Мингю к сигаретам всегда относился не очень. – Чонхо открывает входную дверь. – А тут появляешься ты. Весь вот… такой. С сигаретами и волосами выбеленными, которые, кстати, не помешало бы подкрасить у корней. Кто бы мог подумать, что… – Он замирает, так и не открыв дверь до конца.

Мингю заглядывает за его плечо и замирает тоже.

Потому что видит Тэёна.

Тот дышит тяжело, волосы – растрепаны так, будто он бежал километра два, не меньше, глаза – бешеные.

– Нам надо поговорить. Прямо сейчас, – выдыхает Тэён.

Чонхо крепко сжимает ручку двери и оглядывается на Мингю, которому становится чуточку страшно. Потому что он осознает вдруг, что разговор этот не будет касаться Мина.

Он будет касаться его.

8

Мингю подпирает спиной дверной косяк и смотрит на Чонхо – в ожидании, но на самом деле вопросительно. Тот смотрит на него примерно так же, и осознавать факт, что они таращатся друг на друга одинаково, довольно странно. Он делает над собой усилие и переводит взгляд на Тэёна, который по-прежнему стоит поблизости и тяжело дышит. Мингю хочется думать, что он понятия не имеет, о чем будет разговор, однако самообман в этом случае ничем не поможет. Стоит ли попробовать?

– К чему такая спешка? Мы могли бы и завтра в университете поговорить, – пробует он, внимательно наблюдая за сменой эмоций на лице Тэёна, но те не меняются – лишь застывают одним бесконечным волнением.

– Да, но… прости, я понимаю, что мне не следовало так делать, но пожалуйста, – просит Тэён.

– Я пойду в магазин, – бросает Чонхо и отпускает ручку двери; хочет обогнуть Тэёна, но тот хватает его за локоть.

– Нет, останься.

– Зачем? Тебе с ним поговорить надо, а не со мной. – Чонхо сужает глаза и выдергивает руку.

– С тобой тоже. – Тэён глядит на него до того многозначительно, что Мингю малость теряется.

Они молчат – все трое – до тех пор, пока наружу не выбегает Куки, врезаясь в ногу Чонхо. Тот ловит его, загоняет обратно в квартиру и выглядит до того смешно в этот момент, что Мингю не выдерживает и тихо смеется, чувствуя на себе взгляд Тэёна.

– Ладно, – говорит он, отворачиваясь; заходит обратно в квартиру.

Тэён проходит следом, закрывает дверь, прислоняется к ней спиной. Мингю глядит на его опущенную голову и понятия не имеет, что делать дальше. Как подготовиться к тому, что может услышать. Как правильно среагировать, что сказать, как…

Тэён снимает кеды, медленно проходит внутрь квартиры, огибая Чонхо, который стоит на пороге гостиной. Мингю смотрит на то, как он присаживается на корточки и гладит Куки, который начинает лизать ему руки. Тэён улыбается грустно; его ладони замирают, глубоко зарывшись пальцами в шерсть корги.

– Я понимаю, что не должен был приходить, – говорит он спустя какое-то время, продолжая гладить Куки; избегает зрительного контакта всеми возможными способами. – Простите.

– Ты уже говорил это. – Чонхо разворачивается к нему, засовывает руки глубоко в задние карманы джинсов.

Мингю ждет, что он начнет кричать или отгонять Тэёна от своего пса, но тот стоит все там же. Сверлит только глазами так, что воздух искрит.

Тэён поднимается на ноги, смотрит пару мгновений на Куки, который задрал голову, яростно виляя хвостом, и переводит взгляд на Чонхо:

– Прости.

Чонхо крепко сжимает челюсти – Мингю слышит почти, как его зубы скрипят. Думает отрешенно, что мордобой предотвратить не сможет, если он вдруг произойдет. Снова чувствует себя старым и предельно уставшим от всего, что происходит вокруг.

Чонхо молчит, поворачивает голову, смотрит на Мингю. А Мингю этот взгляд не понимает. Ни его, ни того, почему Чонхо на него смотрит сейчас. Он ведь ни при чем. Это не его драма. Не его квартира, не его люди, мир не его, жизнь не его. Так зачем смотреть так, будто ищешь спасения в ком-то, кого самого когда-то спасти не сумели?

– Чонхо, – зовет Тэён, – прости меня.

– Какого черта? – не выдерживает тот; достает руки из карманов, сжимает их в кулаки. – Ты за этим пришел?

– За этим тоже.

– Ты, – Чонхо тычет пальцем в его сторону, – какого хуя ты просишь у меня прощения?

– Но разве я не… – теряется Тэён.

– Передо мной ты ни в чем не виноват! – Чонхо едва не хватается руками за голову, но удерживает себя в последний момент. – Хватит!

– Хорошо. Прости за то, что тебе пришлось разбираться с тем дерьмом, что заварил я, – спокойно говорит Тэён и кивает – себе самому как будто; опускает голову. – Я так боялся потерять Мингю, что натворил много глупостей. Я много врал. Потому что эгоист и думал только о себе. Я так боялся остаться один, что… Но в итоге я потерял не только Мингю, но и тебя тоже. Мне жаль. Я не хотел ничего из этого. И ты… ты не сделал ничего неправильного, – Тэён сглатывает шумно, – это я был тем, кто творил хуйню и ранил этим вас всех.

Мингю смотрит на разворачивающуюся перед ним картину и хочет не то засмеяться, не то вздохнуть обреченно. Вместо этого он достает из кармана сигареты и идет к окну. Закуривает. И все-таки начинает смеяться, когда замечает взгляд Тэёна, направленный на обеденный стол, на котором лежит ноутбук Чонхо с его сложенными очками поверх.

– Вы такие идиоты оба, пиздец, – смеется он задушенно немного; дым царапает горло. – Лучше бы друг с другом встречаться начали вместо того, чтобы ебать мозги Мингю. Один – заботой своей, другой – фальшивой любовью. Серьезно. Вы, – Мингю тычет пальцем в каждого по очереди, – два дебила.

– О чем ты…

– Ты совсем с ума со…

– Заткнитесь, – мрачно отрезает Мингю, после шумно затягиваясь, – надоело.

Чонхо подходит к нему, застывает в метре от. Смотрит так, словно не то пощечину отвесить хочет, не то обнять. У него во взгляде херня какая-то. У него во взгляде демоны крыльями машут. У него в последнее время там постоянно черт-те что творится.

– Знаете, я… я пришел поговорить об этом. – Тэён проводит ладонью по обеденному столу; его дрожащие пальцы задевают пустую пачку сигарет с краю и почти роняют ее на пол, но Чонхо в один шаг подскакивает ближе и хватает ее. Кладет обратно.

– О чем об этом? – Мингю продолжает курить как не в себя, пытаясь спрятаться за дымом, который покидает его легкие.

Тэён не отвечает ему. А Мингю даже не сразу замечает, что тот во все глаза таращится на его татуировку, которая теперь не скрыта длинным рукавом рубашки, потому что дома он ее снял. В голове застывает короткое и весомое «блядь». Прятать уже поздно, но он все равно засовывает руку в карман джинсов. Тэён нервно сглатывает и, растерянно моргнув, переводит взгляд на Чонхо.

– Скажи честно. Пожалуйста – только честно, – просит он у него, – у Мингю есть брат-близнец?

– Что? – Чонхо выглядит настолько обескураженным, что забывает хмурить брови и выглядеть всем таким из себя грозным.

А Мингю начинает так громко ржать, что давится дымом. Кашляет надрывно, а после опять смеется, роняя недокуренную сигарету на пол. Нагибается, чтобы поднять ее, и его разбирает новый приступ смеха.

Брат-близнец. Он – брат-близнец Мина. И это вполне разумное умозаключение. Что еще мог предположить Тэён, когда перед ним Мингю, но ни черта не Мингю? Брат-близнец. Одно лицо, но разное все. Разное все, но одно лицо.

– Почему ты смеешься? – не выдерживает Тэён. – Что еще мне было думать, когда ты…

– Нет, – Чонхо улыбается вдруг, смотрит на Мингю, – нет никакого брата-близнеца.

– Хорошо, – Тэён выставляет перед собой ладони, выдыхает через рот, – хорошо. Тогда объясните мне, что происходит. Я знаю, что не имею на это права, но, пожалуйста, объясните мне.

– Что объяснить? – Мингю кидает затушенный бычок в окно, снова прикуривает.

– Ты… твое… ты! – вскидывает руками Тэён. – Я знал тебя… я думал, что знаю тебя, но сейчас… Кто ты? – Он смотрит на Мингю до того в душу самую, что тот не выдерживает и отводит взгляд; подносит сигарету ко рту и усмехается.

– Так, послушай, – Чонхо загораживает собою Мингю, – с чего вдруг такие вопросы?

– Я могу понять изменения в его внешности, я могу, – Тэён хмурится, – я могу понять изменения в его поведении, но… Вы правда думали, что я не замечу? Что не заметит Юбин? То, как вы смотрите друг на друга. Это ненормально.

– Как смотрим? Что ты имеешь в виду под словом «ненормально»? – Мингю отпихивает Чонхо в сторону, шагает вперед.

Тэён молчит. Цепляется взглядом за пряди его пепельных волос, за длинные серьги в ушах, сигарету, зажатую меж пальцев. Скользит им вниз и останавливается на татуировке. Смотрит на Чонхо, улыбается, глядит опять в глаза Мингю.

– Раньше ты так смотрел на меня.

Он хочет сказать что-нибудь – честно. Но не может. Сжимает пальцами фильтр тлеющей сигареты так, что тот становится совсем плоским. Сглатывает слюну густую с привкусом табака, жует нижнюю губу. Чувствует себя сбитым с толку настолько, что для того, чтобы найтись обратно, потребуется слишком много времени. Легкие щекочут крылья демонов, которые живут в чужом взгляде. И они не перестают взмахивать ими ни на секунду.

Небо за окном играет цветами. Мингю не видит этого – чувствует. Оно пульсирует сиреневым надрывом, который царапает его руки вдоль вен. Лаванда продолжает забивать легкие, продолжает впиваться в артерии шипами, которых у нее нет. Мингю знает, что, если бы сейчас он вскрыл свое запястье опять, на пол бы закапала кровь фиолетового цвета.

– Это не Мингю.

Он не сразу понимает, что говорят эти слова. Кто их говорит. Все еще захлебывается лавандовым морем неба, которое не видит, но чувствует легкими. Дергается вдруг, делает последнюю затяжку; сигарета истлела почти до самого фильтра, и он выкидывает ее.

– Это не Мингю, – повторяет Чонхо, давя своим взглядом на Тэёна так сильно, что тот отступает на пару шагов.

«Это не Мингю», – говорит Чонхо, а Мингю вдруг ломается. Беззвучно, неслышно, без единого звука. Смотрит на фиолетовое небо за окном, на котором разбросаны лепестки красного, и ломается. Он не Мингю. У него его лицо, у него его имя. Он – его поломанная копия. Он – тот, кто занял его место. Он – отзвук реального человека.

Сиреневое небо тлеет на сетчатке. Такое безграничное, такое далекое. Такое чужое. Оно тлеет. Оно обращается в пепел, который прилипает к глотке, когда он пытается вздохнуть.

Последнее, что он запоминает, – как-то кто-то хватает его под локоть, не давая упасть на пол.

Мингю открывает глаза и сразу же их зажмуривает. Солнце в комнате бесится так сильно, словно хочет оставить его слепым. Он ворочается и мычит, когда понимает, что тело едва слушается. Мычит снова, потому что безумно хочется пить, а он только и может, что елозить задом по простыням.

Дверь в комнату открывается; внутрь заходит Чонхо. Он останавливается перед кроватью. В его руках – стакан воды, при виде которого Мингю собирается с силами и все-таки садится. Тянет руки вперед, чувствуя себя как никогда унизительно.

– Что случилось? – спрашивает он хриплым голосом, когда выпивает воду залпом. – Я ничего не помню.

– Ты потерял сознание. – Рука Чонхо вздрагивает, прежде чем он тянет ее вперед и касается пальцами его волос; Мингю застывает. – Ты потерял сознание, и я отнес тебя в комнату.

– А Тэён? Что Тэён? – сразу же вспоминает Мингю.

– Мы поговорили.

– О чем? Что ты рассказал ему?

– Все, – тихо улыбается Чонхо, забирая пустой стакан из его рук. – Я не хотел, но… он и так все понял. Просто не мог дать всему произошедшему… название? Пусть будет так.

«Это не Мингю».

Слова эти прорезают сознание сдохнувшей звездой.

Он сжимается весь и хочет спрятаться под одеялом, но Чонхо удерживает его. Держит крепко ткань, не дает потянуть ее на себя.

– Я не имел в виду того, о чем ты мог подумать.

– Какая разница. – Мингю дергает одеяло на себя с очевидным раздражением.

– Послушай меня! – повышает голос Чонхо, заставляя его застыть. – Ты – Мингю. Просто другой. Вы два абсолютно разных человека. Вас даже сравнивать нельзя. Но ты – Мингю. Так же, как и он. Вы оба – Мингю. И вы оба мне…

– Что? – он задирает голову.

– Ничего. – Чонхо сжимает губы плотно. – Отдыхай. Я не знаю, что с тобой произошло, но тебе еще лучше поспать.

– Который час?

– Девять утра.

Мингю отбрасывает от себя одеяло и буквально стекает на пол, в последний момент успев придать себе адекватный вид.

– Ты куда собрался? – Чонхо хочет схватить его и уложить обратно, но застывает в паре движений от.

– В ваш сраный университет я собрался, – ворчит Мингю.

– Сегодня не надо.

– То есть не надо? – Он поднимается на ноги, всеми силами удерживая себя от желания опереться обо что-нибудь.

– У меня отменили занятие. На других не так важно быть. Можно и дома позаниматься. Тебе идти не обязательно. – Чонхо тянет к нему руку, но Мингю отталкивает ее.

– То есть – не обязательно? Сначала ты промываешь мне мозги тем, что… А теперь… Да иди ты. – Мингю с удивительной прыткостью выходит из комнаты и несется в сторону ванной.

Запирается внутри, долго умывается – до тех пор, пока кожу лица не начинает кусать холодом почти до боли. Смотрит на себя в зеркало: на круги под глазами, на бледные губы, отросшие корни волос. Чувствует себя предельно жалким. Отвратительным. И он так устал от этого, честное слово. Он так устал – от себя.

Лаванда все еще царапает горло.

Он сидит в ванной до тех пор, пока не понимает, что теперь может выйти. Выходит наружу твердым шагом, садится за обеденный стол с таким видом, словно он здесь царь, а все вокруг – холопы. Молча берет в руки кружку кофе, которую перед ним ставит Чонхо. Мингю кофе выпивает залпом почти, забывая даже поморщиться от того, насколько он горячий. Глотать вдруг больно.

– У тебя дел вообще никаких нет? – спрашивает он вдруг.

Чонхо замирает, стоя к нему спиной. Стоит так пару секунд, а потом начинает мыть тарелку.

– Ты – мои дела.

– И как это понимать?

Чонхо бросает тарелку и резко разворачивается к нему. Мингю видит в чужом взгляде все те же взмахи крыльев демонов. Их видит и еще что-то. Пиздец какой-то он видит. Демоны лучше.

Чонхо подходит ближе, наклоняется, смотрит в упор.

Мингю становится очень не очень от взгляда этого, но он не отодвигается ни на сантиметр.

– Одевайся, – говорит ему Чонхо, – съездим кое-куда.

Что? В смысле… то есть?

Мингю моргает пару раз, так и не увидев всплеска чужих эмоций, которые точно носили негативный оттенок. Так и не увидев… ничего.

В метро они едут молча. Он узнает дорогу, только когда они выходят на нужной станции, но подходят к другому выходу – восьмому. Мингю с минуту глядит на противоположный выход – тот, которым они пользовались, когда ездили в университет, – и не может сделать ни шагу больше. Понял вдруг, куда Чонхо его ведет.

– Пойдем, – просят его, а Мингю мотает головой.

– Зачем?

– Я подумал, что… – Чонхо стоит перед ним весь такой взволнованный и внезапно неловкий, – я подумал, что тебе это нужно.

Мингю глядит на него – своей покореженной душой, распахнутой теперь настежь. Так, что петли скрипят. Визжат. Оглушают скрипом. Отводит взгляд в сторону и кивает. До жути хочет схватиться за что-нибудь – желательно за Тэёна. Своего Тэёна. Потому что он всегда хватал его, когда ему это было нужно. Хватал и держал до тех пор, пока у Мингю в голове не оставалось ничего, кроме глупого желания покурить.

Они идут очень медленно. Мингю – чуть впереди, Чонхо – по его следам. Они идут медленно, но к нужному дому приходят все равно слишком быстро. Мингю останавливается перед воротами, которые почему-то не выглядят настолько потрепанными, насколько он их запомнил, и задерживает дыхание. Думает вдруг, зачем все это, ведь оно никак не поможет ему вернуться. У него только зеркало есть капризное. Дожди, которые перестали идти. Новолуние, что раз в месяц. У него ничего больше нет.

Кроме Чонхо.

Мингю смотрит за ворота на дверь – не перекошенную, а выкрашенную свежей коричневой краской – и щурится. Солнце слепит, щиплет глаза. Царапает радужку. Хочется избавиться от него, выплакать вместе со слезами. Но вместо этого Мингю смотрит на дом, в котором жил. Всего несколько дней – этого так мало, чтобы назвать место «домом», так мало, чтобы почувствовать, как внутри все вниз тянет. Так мало, чтобы захотеть шагнуть вперед, за калитку, к выступу со ступеньками, которые к двери ведут. Так мало, но…

На скамейке возле дома лежит пачка сигарет. Мингю смотрит на нее пару секунд, прежде чем дверь дома открывается и наружу выходит человек, который не так давно спас его от голодной смерти на улицах Сеула.

Мингю смотрит на Санхёна и отвернуться не может. Хочет ухватиться за что-нибудь, но опоры нет.

Санхён замечает их не сразу – только после того, как запирает дверь на ключ. Замирает на первой ступеньке, смотрит на Мингю вопросительно. Кажется, открывает рот, чтобы спросить стандартное «Вам помочь?» или «Вы ищете кого-то?»

(Ищу. Себя.)

Мингю отворачивается и быстро идет дальше, крепко схватив Чонхо за рукав рубашки. Тот не сопротивляется – только осторожно высвобождает ткань одежды из пальцев Мингю, чтобы вместо этого неуверенно взять его под локоть и увлечь в противоположную сторону.

Солнце все такое же бешеное. Мингю щурится, морщится, смотрит под ноги себе, хочет исчезнуть под своей тенью на асфальте. Не может. Предсказуемо.

Его жизнь вывернута наизнанку. Его жизнь – отголоски нормальности. Его жизнь – миражи чужого настоящего. Он только и может, что касаться призрачных намеков на то, что он имел отношение. Что тоже жил. Что он тоже – был. Был среди этих людей: Тэёна, Чонхо, Санхёна. Что касался их – напрямую и не совсем. Что был частью их жизни.

(Мингю только и может, что смотреть на искаженные миражи самого себя.)

Была ли его жизнь такой, чтобы хотеть к ней вернуться? Была ли его жизнь настоящей? Была ли она вообще? Где начинается и заканчивается путь этого корабля-призрака?

Запястье почему-то начинает болеть, хотя болеть там нечему.

Мингю засыпает на диване над раскрытым конспектом, но резко вздергивает голову, когда раздается дверной звонок. Шмыгает носом, смотрит на плывущие перед взглядом строчки, написанные не его рукой, и пытается проморгаться. Звонок раздается еще раз.

На часах девятый час вечера.

Он слезает с дивана и идет ко входной двери, яростно натирая глаза рукавом рубашки. Со стороны ванной шумит вода. Наверное, Чонхо в душе. Пусть утопится, Мингю думает.

Он открывает дверь и сразу же просыпается. Потому что за порогом стоит Тэён. Переминается с ноги на ногу, крепко сжимая в одной руке шуршащий черный пакет из 7-Eleven, и смотрит на Мингю так неуверенно, что шикнешь – сразу же убежит испуганно.

– Привет.

– Привет, – кивает Мингю; вспоминает вдруг слова Чонхо, что он Тэёну все рассказал, и становится так неуютно, что хоть в окно выходи. Он чешет затылок и оглядывается себе за спину. – Ты к Чонхо?

– Нет, к тебе, – мгновенно отвечает Тэён и запинается, – то есть… к вам обоим. Если вы не против.

– Чонхо топится в душе, так что здесь пока только я. Проходи. – Мингю сторонится, чтобы тот вошел.

Тэён неловко разувается, проходит внутрь квартиры. Достает из пакета несколько банок пива и ставит их по очереди на обеденный стол.

– Чонхо сказал, что ты любишь пиво, – объясняет он, пряча глаза.

– Ага, спасибо, – бросает Мингю, открывая одну из банок и сразу же отпивая. – А ты чего пришел? Любопытство расперло?

Тэён вздыхает, мнет в руках пустой пакет и вдруг закатывает глаза. Мингю приподнимает брови, совершенно не понимая настолько противоречивой реакции на свои слова.

– Можно и так сказать.

– То есть ты реально поверил во все это?

– У меня что, выбор есть?

– Выбор есть всегда.

– Не в этом случае.

– Окей. – Мингю запрыгивает на подоконник, ставит рядом с собой банку пива и замечает вдруг невдалеке пепельницу – новую совсем, оранжевую, в виде тыквы. Хочет заржать во весь голос, но только пододвигает ее ближе к себе. И когда Чонхо успел? – И все-таки. Чего пришел?

Тэён отодвигает один из стульев и разворачивает его, садится к Мингю лицом. Открывает банку пива тоже. Мингю за ним наблюдает предельно внимательно – не потому что боится, что в него вдруг этой банкой пива кинут, а потому что слишком уж интересно найти все возможные различия между человеком перед ним и тем, кто остался в том месте, что было его картонным домом.

– Как ты? – спрашивает Тэён.

– В смысле? – не понимает Мингю, закуривая сигарету.

– Ты много смыслов видишь? Лично я – только один. – Тэён поднимает банку и делает глоток, не сводя с него глаз.

– Заебись я, – бросает Мингю, стряхивая пепел в оранжевую пепельницу, которая выглядит так же тупо, как и весь этот разговор, не говоря уже о самом наличии Тэёна в этой квартире. – Слушай, я правда не знаю, что тебе сказал Чонхо, но можешь не волноваться. Я уйду отсюда сразу, как только смогу. Ваш друг вернется и…

– Да ладно тебе, – отмахивается от него Тэён, чем заставляет Мингю застыть вопросительной такой статуей, которая не успела поднести сигарету ко рту. – Дело не в этом, – сразу же оправдывается Тэён, видя чужое непонимание. – Да, я переживаю за Мингю, но Чонхо заверил меня в том, что он сейчас в надежных руках, поэтому…

Мингю давится дымом, но чувство такое, что всей сигаретой сразу. Кашляет почти до слез и отпивает пива, чтобы промочить горло. Кашель все равно никуда не девается. Проще уж легкие выплюнуть, чем вот так.

Чонхо сказал, что Мин в надежных руках. Чонхо, который Тэёна ненавидел во всех его проявлениях. Чонхо, который слышать ничего не хотел о людях, которые сделали его близкому человеку больно. Чонхо, который… который…

– Какого черта?

Чонхо стоит на пороге кухни-гостиной в одних спортивных штанах и трет волосы полотенцем. Смотрит на Тэёна, замершего с банкой пива в руках, как олень перед светом фар.

– Ты что здесь делаешь?

– Я пиво принес, – мгновенно отвечает Тэён, и Чонхо смотрит на обеденный стол; фыркает громко и идет в свою комнату. Возвращается через минуту, натягивая по пути черную футболку, а после берет одну банку пива со стола с неодобрительным выражением на лице.

– И?

– Я просто хотел… типа… ну, – Тэён спотыкается. – Я не могу вот так просто объяснить, когда ты ходишь тут весь такой злой. Ты считаешь, что это нормально вот так по дому голым гулять? Понятное дело, что я тебя в чем мать родила видел, но тут вообще-то… – Он глядит на Мингю и сразу перестает говорить – так, словно до этого из его рта вообще ни одного слова не выскакивало.

Мингю вздергивает брови так высоко, что те на затылке теряются, и отпивает пиво настолько громко, что морщатся все, кто находится в комнате.

– Так, во‐первых, мне все равно, в каком виде он тут расхаживает, потому что это его дом. – Он глядит на Тэёна. – А во‐вторых… может, ты все-таки скажешь, зачем пришел?

Тэён кивает и немного поникает.

– Если честно, я… я очень хотел узнать, на что это похоже. Твой мир, – мнется он. – Я хотел, но… Потом я стал думать о том, все ли в порядке с Мингю, где он, с кем он, как он, и…

Он встает со стула и подходит к кухонному окну, встает рядом с Мингю. Тот глядит на него подозрительно, а затем протягивает пачку сигарет – просто так, без задней мысли. И Тэён сигарету берет сразу же. Закуривает. Молчит какое-то время. Тишину нарушает лишь Чонхо, который показательно громко складывает полотенце.

– Я хочу помочь вам, – говорит Тэён наконец, поднимая голову.

Мингю выдыхает дым, стряхивает пепел в смехотворную пепельницу, хочет улыбнуться. Вместо улыбки выходит смазанная ухмылка: немного зловещая, немного устрашающая, но Тэён не пугается почему-то – только придвигается ближе и заглядывает в глаза куда глубже, чем до этого. И повторяет:

– Я хочу вам помочь.

– Как ты нам поможешь? – не выдерживает Чонхо.

– Не знаю. Но у меня есть мысли.

– Какие?

Тэён затягивается неслышно совсем, опускает взгляд, прячет его под длинными ресницами.

– Никогда не думал, что подобные знания мне пригодятся в этой жизни, – отвечает он, выпуская дым изо рта, а Мингю немного теряется от того, насколько непонятны эти слова.

– Тэён, – Чонхо подступает ближе, – что за херню ты несешь? Только честно.

– Я могу снова увидеть это зеркало? – отвечает Тэён вопросом на вопрос.

Чонхо хочет возмутиться, руками начать махать – Мингю успевает заметить это за секунду до. За секунду до, потому что слетает с подоконника и останавливает его рукой, чуть отодвинув назад.

– Хорошо, – отвечает он Тэёну, – можешь.

Перед глазами темнеет на мгновение. Всего на мгновение, но достаточно для того, чтобы он схватился за первое попавшееся, что есть рядом, – за руку Чонхо. Отпускает почти сразу, чувствуя на себе внимательный обеспокоенный взгляд. Встряхивает головой, думая, что показалось.

– Можешь, – подтверждает его слова Чонхо, – но не сегодня. В другой раз. Не сейчас.

Тэён глядит на них обоих как-то неуместно пронзительно, но кивает в итоге. Он уходит спустя несколько минут, бросив на самом пороге короткое «до завтра», которое почему-то поперек горла встает. Чонхо закрывает за ним дверь и долго смотрит себе под ноги. Мингю стоит невдалеке и не понимает немного. Или нет – много. Ничего совсем не понимает. Как обычно.

– В чем дело? – спрашивают у него, а он отступает на шаг.

– О чем ты?

– Ты… – Чонхо все-таки поднимает взгляд и глядит ему прямо в глаза, – что с тобой?

– Со мной все в порядке, – дрогнувшим голосом отвечает Мингю.

– Вранье.

– А что ты хочешь услышать?

– Правду?

Мингю поджимает губы. Сглатывает лавандовые лепестки, которые глотку щекочут. Которые выблевать хочется. Сглатывает и отворачивается.

– Правду? Какую правду ты хочешь услышать? – мгновенно взрывается Мингю, едва не пиная свои (свои разве?) мятные конверсы.

– Я вижу, что ты… что тебя что-то… что тебе нужно высказаться. – Чонхо отпускает ручку двери и подходит ближе. – Так выскажись. Хуже от этого не будет.

– Думаешь? – Мингю оборачивается на него.

– Знаю, – спокойно говорит Чонхо и делает еще один шаг вперед.

– Да иди ты… – он опускает голову и отходит к обеденному столу, – да иди ты к черту.

В ответ ему – тишина. Мингю открывает банку пива и выпивает треть залпом. Давится им почти. Ему орать хочется, если честно. Не потому, что он заебался. Не потому, что скоро задохнется чужой жизнью, о которой узнать не должен был. Не потому, что его легкие забиты лавандовыми лепестками, которые выблевать хочется вместе с тем, что на этот момент еще остается им самим.

Не потому, что он берет то, что ему не принадлежит.

А потому, что этот мудак видит то, что увидеть был не должен. Как и Мингю – его. Они никогда не должны были встретиться. Никогда не должны были посмотреть друг другу в глаза и узнать, что вот так – вот так тоже бывает.

Мингю кажется вдруг, что он ненавидит Чонхо. За то, что он смотрит туда, куда не показывали.

– Мингю, – пробует Чонхо, но тот отмахивается, расплескав пиво на пол.

– Отвали.

– Только когда ты скажешь.

– Что скажу? – почти орет он и давится вдруг криком, который так и не вырвался наружу.

– Все, что хочешь. Я больше не могу тянуть это из тебя насильно. Я вижу, что ты… – Чонхо не успевает договорить, потому что Мингю громко ставит банку пива на стол.

– Видишь? Что ты там увидел, блядь? – Он глядит на него, сощурив глаза. – Что я задолбался? Что меня охуеть как достало все это, хотя я пробыл здесь меньше недели?

– Нет, – твердо говорит Чонхо.

Мингю теряется на мгновение. Смотрит в его темные глаза и беситься хочет, как никогда. Потому что этот малолетний пиздюк ничего не может понять, как бы ни старался делать вид. Он ничего не поймет, никогда. Ни того, что может испытать человек, который оказался в шкуре того, чьей жизнью хотел жить. Ни того, скольких сил может стоить фраза «все хорошо», когда ты смотришь на заплаканное лицо единственного родного тебе человека, который смывает с твоих рук кровь. Ни того, как с хрустом ломается все внутри, потому что ты живешь не потому, что хочешь, а потому, что должен – так как пообещал человеку, что вырастил тебя, никогда не оказаться там, куда стекала твоя кровь с запястья.

Ни того, скольких надломов стоили тебе улыбки, когда кто-то спрашивал, как дела. Когда спрашивал Санхён. Когда спрашивал Тэён. Когда ты смотрел на них – людей, которые не оставили тебя после самого страшного, что могло случиться, – и не мог душить в себе слезы, которые выедали, разъедали кожу на лице. До самых костей.

Чонхо не может понять, каково это – надеть на себя жизнь, которую когда-то загубил сам. От которой отказался сам, но впустую. Потому что не смог никого спасти. Потому что сгинул следом сам, не желая быть спасенным.

Сколько нужно времени и терпения тем, кто хочет спасти тебя? Вопреки всему? Вопреки тебе самому? Сколько нужно времени, сил, терпения? Любви?..

Чонхо не может знать. Чонхо не может знать, что тогда сгинуло в раковине вместе с его кровью. Чонхо не может знать, что еще растворилось в воздухе с последним вздохом его бабушки. Чонхо не может знать, сколько всего он спрятал там, куда не позволяет смотреть никому.

Но Чонхо смотрит. И Мингю хочется убить его за это.

– Что ты хочешь услышать? – срывается он. – Что мне тяжело быть в твоем мире? Ты это хочешь услышать?

– Нет, – снова повторяет Чонхо; его лицо меняется как-то неправильно и совершенно непредсказуемо – Мингю не хочет смотреть. Отворачивается.

– Не надо говорить мне, что тебе тоже тяжело. Из-за друга твоего, из-за того, что он оказался черт знает где… Не надо, блядь. Я и сам все это знаю.

– Я знаю, что ты знаешь.

– Прекрати! – орет Мингю, взмахивая руками; хочет все в этой квартире покрушить, но все равно стоит посреди кухни сбитым оленем. – Что ты делаешь сейчас, скажи мне?

– Я пытаюсь… не знаю. – Чонхо поджимает губы. – Я правда не знаю, Мингю. Я просто вижу, что тебе сейчас…

– На хуй иди со своим виденьем. – Он отшатывается. – Что ты хотел услышать от меня? Что меня душит этот мир? Что меня душит мысль о том, что я живу чужой жизнью? Что я забираю то, что мне не принадлежит? Что мне под нос суют крошки битого стекла – того самого, что я сам разбил? Ты это хотел услышать? Ты хотел услышать, что я ничтожество, которое поглощает чужое счастье? Это? Да?

Мингю хочется дойти до окна и перевеситься через подоконник. Посмотреть вниз. Может, вверх – на небо. Фиолетовое такое, с рваными пятнами темного. Это темное – то, что хранит там, куда никому не добраться. Но он позволяет сейчас. Позволяет и сдохнуть хочет от этого.

Мингю все-таки доходит до окна. Но лишь для того, чтобы наверх взглянуть – на лаванду истлевшую. Сгнившую. Как он внутри. Он глядит на фиолетовые всполохи наверху, рукой тянется и про себя прощения просит у тех, кто его не услышит никогда. Ему так много хочется сейчас, если честно. Так много, но…

Чонхо хватает его поперек. Хватает и жмет ближе к себе. Жмет ближе к себе настолько, что Мингю дышать забывает – теряется от ощущений, от мысли, что кто-то позволил себе сделать это с ним. Он дергается, глядя на полосу фиолетового перед глазами, хочет забыть про все, что происходило последнюю неделю. Не может. Вместо этого он смотрит на небо чужое и не свое. Вместо этого он чувствует чужие руки на себе. Вместо этого он…

– Отпусти.

– Нет.

– Ты достал со своим «нет».

– Я вижу тебя.

– Что? – Мингю поскальзывается на пиве, которое сам пролил на пол несколько минут назад, и тонет в чужих руках, что все еще держат его.

– Я вижу тебя, – повторяет Чонхо, смотря ему в глаза.

– Что ты… – Он замолкает, потому что снова видит демонов. Как они машут крыльями. И это неправильно. Он не должен был видеть. Они – друг друга.

Чонхо обхватывает его руками крепче, прижимает к себе. Мингю хочется орать. Ему вопить хочется во весь голос, драться, царапаться. Ему хочется вырываться, махать кулаками, разбивать лицо напротив в ничто. Ему столько всего хочется, если честно, но вместо этого он-

позволяет.

9

Тэён с Юбином не появляются ни на первой лекции, ни на второй. Мингю не сразу замечает их отсутствие – только когда Сонёль вдруг ухмыляется и отпускает глупую шутку о том, что «кого-то потом тоже с новой прической ждать придется что ли». Мингю понимает, что речь о нем, но игнорирует, продолжая делать пометки в тетради. Это все, чем он может занять себя сейчас, чтобы не позволить голове переполниться мыслями – уместными и не совсем.

На большом перерыве они с Сонёлем выкуривают по сигарете, а на второй Сонёль вдруг делает расстроенное выражение лица, смотря в свой телефон:

– Ну вот, дождь обещают. А я так надеялся, что сезон дождей в этом году закончится пораньше. Хотел на скейте вечером покататься…

Мингю сигарету выплевывает почти, подтягивается весь.

– Всю следующую неделю дожди передают, – продолжает Сонёль тем временем, пряча телефон в задний карман джинсов, – терпеть не могу эту сырость.

– Есть такое, – соглашается Мингю с предельно безразличным выражением лица, – тоже дождь терпеть не могу.

И это чистая правда. Он ненавидит дождь. Он ненавидит его за то, что тот у него отнял. Ненавидит за то, что дал ему взамен. Потому что Мингю не знает, что со всем этим делать теперь.

Остаток пар он проводит в каком-то мыльном пузыре, не особо слушая преподавателя. Делает нехотя пометки в тетради, которые нагло списывает у Сонёля. Думает вдруг, что дерьмовый из него студент. Был когда-то и есть сейчас. Смысл убиваться по тому, что бросил учебу, если не можешь на ней сосредоточиться, даже когда есть шанс обыграть свое прошлое по-другому?

Они с Чонхо не особо говорили после ухода Тэёна днем накануне. Допили пиво молча, перебросились несколькими глупыми фразами и разошлись по своим комнатам. Мингю думает, что это нормально. Ведь ему нечего было сказать потом. Ему в принципе нечего сказать Чонхо. Но у Чонхо, если честно, взгляд искажает от желания избавиться от накипевшего. Мингю не знает, что это – накипевшее. И знать не хочет.

Думает только, что не должен был позволять чужому человеку находиться настолько близко. Не должен был. Минутная ли это слабость, секундное ли помутнее – Мингю не знает. Как и того, что это повлечет за собой. Чем станет потом. Что расцветет из этой его слабости, сдобренной скрытым надломом, который был скрыт от чужих взглядов. Мингю так долго и тщательно прятался – ото всех почти. У него нет моральных сил на то, чтобы открываться кому-то еще. Чтобы позволять новым – другим – людям глядеть в бездну. В этой бездне нет ничего. Она многих затянула в себя. И помиловала лишь единицы.

Чонхо ждет его около аудитории. Судя по уставшему виду – больше часа. Мингю подходит к нему нехотя, чувствуя себя как-то неловко, и это совсем неправильно, если честно. Сонёль подходит тоже, хлопает Чонхо по плечу так, что тот едва телефон не роняет, начинает смеяться и рассказывать о какой-то ерунде, включающей его негодование по поводу сезона дождей. Чонхо улыбается, кивает, смотрит на Мингю внимательно, в то время как тот глядит в сторону окна.

– В пятницу я к вам приду в гости, – машет Сонёль напоследок, – даже не думайте отвертеться. У нас с тобой, Мингю, совместный проект на носу, так что придется здорово поднапрячься! – Он смеется и исчезает за поворотом коридора, а Мингю даже не успевает испугаться и крикнуть вслед, мол, что за проект.

– Не переживай, – говорит Чонхо, поправляя рюкзак за спиной, – разберемся.

Несколько остановок до дома они едут в неловком молчании – до тех пор, пока Чонхо за пять минут до выхода не начинает показывать Мингю на телефоне смешные картинки с корги. Тот не понимает сначала, хмурится, а потом вдруг начинает сдавленно смеяться, привлекая внимание девчонок, что сидят напротив них. Он видит, как Чонхо набирает в запросе гугла «попы корги», и вовсе не выдерживает, едва пополам не сгибаясь от смеха, чувствуя себя как никогда глупо и… легко.

– Ты помешан на корги, – выносит вердикт Мингю, когда они выходят из метро.

– Не моя вина, – возмущается тот, – это все из-за Мингю. Он со школы мечтал о корги, но все время ворчал, что щенки жутко дорогие.

– Не говори мне, что потом вы вместе скинулись на этого щенка, потому что хотелкам Мингю было невозможно отказать, – усмехается он, заворачивая за угол.

– Именно так и было, – улыбается Чонхо, – мы завели Куки, когда я был на втором курсе.

– Он настолько мелкий? – удивляется Мингю.

– Меньше двух лет, ага.

– По мозгам как ты примерно.

Чонхо пихает его в плечо, и Мингю смеется, уворачиваясь.

Когда они подходят к дому, начинает накрапывать дождь. Чонхо выставляет руку, смотря на то, как капли падают на его ладонь, и улыбается едва заметно. Мингю глядит, как дождевые стрелы врезаются в линии на его руке, и встряхивает челкой. Думает вдруг, что Тэён с Мином сейчас тоже наверняка смотрят на этот дождь. Но если их миры настолько непохоже похожи, идет ли дождь и у них?.. Может ли быть так, что сейчас в мире Мингю дождя… нет?

В нем над головой – голубое небо и Кассиопея, у которой есть имя, данное ей давным-давно.

В этом мире – лавандовое небо и пять холодных звезд, которые рядом лишь потому, что так захотели небеса.

У них нет имени. У них есть лишь лаванда, что сплетает их между собой.

Дома они сбрасывают рюкзаки и даже не включают свет. Чонхо тянет Мингю на балкон в своей комнате. Они стоят перед открытым окном, утопая в сумерках Сеула, и молчат, разговаривая лишь вдохами и выдохами, которые смешиваются в воздухе с сигаретным дымом. Мингю затягивается шумно и изо всех сил, что остались в его легких. Смотрит на ливень за окном и думает вдруг, что так хорошо. Так – нормально. Стоять на этом балконе, курить ментоловые сигареты с привкусом чужого мира, смотреть на размытую Сеульскую башню, которая вот – на ладони будто. В паре километров от. Которая рядом совсем. Мерцает фиолетовыми и синими огнями, утопая в дожде.

У Мингю внутри херня какая-то, если честно. У него там дождь кислотой размывает все те годы, что он прожил до настоящего момента.

– Давай… – начинает Чонхо, туша сигарету о пепельницу-тыкву, которую притащил с кухни, – давай съездим в одно место.

– Куда? – отзывается Мингю.

– В одно место, – уклончиво повторяет Чонхо. – Я хочу съездить туда сейчас. До полуночи у нас еще много времени, поэтому… Ты поедешь со мной? – он глядит на него вопросительно.

– Поеду, – Мингю кивает, отвечая на его взгляд, который в сумерках дождливого Сеула кажется в сотни раз темнее.

Мингю не сразу узнает дорогу – потому что ездил обычно с другого конца города. Другим путем. Но когда они выходят на станции «Сочхо», у него внутри замирает все. Леденеет, если быть до конца откровенным. Он останавливается перед пятым выходом и не может сдвинуться ни на шаг, пока Чонхо не окликает его непонимающе.

Они поднимаются по лестнице, выходят наружу. Идут вперед мимо здания Верховного Суда. Мингю смотрит на все еще ярко цветущие кусты гибискуса вдоль ограждений и подмечает те цветы, что уже завяли, истлели, потеряли форму и увяли, склонив головы вниз. В сентябре все начинает умирать. Как бы ни стремилось к жизни.

Они заворачивают за угол и начинают подниматься в гору, потому что дорога берет начало вверх. Мингю хочется развернуться и покатиться обратно дохлой колбасой. Он не готов пока. Он не готов снова очутиться в месте, что давало ему силы столько лет. Не здесь – в другом мире. Не здесь – там, где воздух на вкус другим был. Там, где не нужно было переживать из-за того, что кто-то может без разрешения рассмотреть истлевшие картинки на поддоне твоей души.

Когда они заворачивают в парк, Мингю не выдерживает и закуривает. Знает, что здесь нельзя, но все равно курит истошно, прячась под широким куполом зонта, который Чонхо раскрыл на выходе из метро. Они идут рядом, вплотную почти, соприкасаются руками. Мингю хочется не то в сторону отойти и утонуть под ливнем, не то придвинуться поближе. Потому что дождь такой сумасшедший. Честное слово. Под ним умереть можно случайно.

Они проходят мимо монумента с часами, огибают его, сворачивают влево. Чонхо вдруг смеется и говорит, что пару лет назад наткнулся здесь на ватных кроликов. Ватных – потому что они лежали недвижно под кустами гибискуса и выглядели настолько желейными из-за жары, что Чонхо воспользовался возможностью и затискал их до смерти, попутно скормив им листья салата для самгёпсаля, который они с Мингю хотели приготовить вечером.

Мингю слушает это все и молча курит. Вспоминает, как сам тискал этих кроликов. Он, если честно, кроликов не очень любит, но в этом парке они до того пушистые и дружелюбные, что ты не можешь не погладить их, доставая из карманов все, что есть съестного. Те слизывают с рук все, если это не соленое. В какой-то миг Мингю пристрастился к этим пушистым дуракам и стал приносить им морковь и сельдерей каждый раз, когда приходил сюда.

Они доходят до бетонной арки, и Мингю прирастает к земле в паре метров от. Чонхо возвращается к нему, накрывает зонтом и смотрит до того вопросительно, что у Мингю эти вопросы в ноздри забиваются цветочной пыльцой.

Сбоку цветы гибискуса. Слишком сильный аромат. Разве гибискус пахнет так? Убавить бы его.

Уже давно стемнело. Мингю смотрит на мост Шелкопряда, утопающий в фиолетовых и синих огнях (прямо как Сеульская башня – какая ирония), и дышит через раз. Кажется, он был здесь в последний раз вечность назад. Или половину вечности. Это место ни капли не изменилось – застыло надтреснутой картинкой в его памяти. В памяти, к которой возвращаться слишком больно.

На мосту – ни души. Так же как и в парке. Никто не будет гулять здесь в такой ливень.

Чонхо наклоняется, заглядывая в его глаза и неуверенно улыбается. Будто спрашивает разрешения пойти дальше.

– Раньше я часто ездил сюда, – говорит он, когда они останавливаются точно посередине моста.

Мингю смотрит на его профиль, подсвеченные неяркими огнями. Думает вдруг, что они слишком близко стоят.

– Это, наверное, мое любимое место в городе. Смотри. – Чонхо вытягивает руку, указывая куда-то, и Мингю прослеживает за жестом. Глядит на Сеульскую башню: маленькую, едва заметную. Потерявшуюся среди огней города. – Отсюда она такая крошечная. – Чонхо опускает руку. – Я себя таким же чувствую каждый раз, когда смотрю сквозь эти прутья на нее: маленьким и потерянным. – Он переводит взгляд на Мингю.

А тот на этот взгляд не ответить не может никак, потому что горло подпирает крик, полный эмоций, чувств, которым он никогда не позволит покинуть себя и начать жить своей жизнью. Мингю просто смотрит в ответ и чувствует себя в лабиринте, стены которого – дождевые капли, которые окружили их. А выход – выход здесь. Прямо тут, под этим зонтом.

– Мы все потерялись в этом городе. – Чонхо отворачивается. – Но, знаешь, – чужие губы трогает улыбка, – почему-то именно здесь мне найти себя проще всего. Тут, на этом мосту, смотря на крохотную Сеульскую башню вдали. Мне вдруг захотелось сводить тебя сюда. А ты… ты бывал здесь хоть раз?

Мингю не отвечает; сглатывает громко. Поднимает руку и крепко хватается за рубашку Чонхо в районе предплечья. Не успев ни подумать, ни осмыслить свои действия, не успев ничего. Он просто хватается за чуть влажную ткань, мнет ее в своих подрагивающих пальцах и молчит так громко, что молчание его перекрикивает шум дождя.

– Мингю? – Чонхо смотрит на него обеспокоенно.

– Был, – отвечает он наконец, – много раз был. До тех пор, пока все не сломалось окончательно.

– Что сломалось?

Мингю поднимает голову и смотрит ему в глаза. Хочет ответить, честно, очень хочет. Но не может. Слова ржавыми иглами встают поперек горла.

Чонхо понимающе прикрывает глаза на пару секунд и снова смотрит вдаль – на Сеульскую башню. Чонхо не настаивает на ответе. Чонхо вообще ни на чем не настаивает. Чонхо просто…

– Оно ломается окончательно, только когда ты сам сдаешься окончательно, – слышит Мингю и ткань чужой рубашки сжимает сильнее.

– Что – оно?

Теперь не отвечает Чонхо. Мингю смотрит на него несколько долгих секунд, а после достает из заднего кармана сигареты. Щелкает зажигалкой, закуривает. Тоже глядит на Сеульскую башню. Так много желаний внутри. Чувств, вопросов. Так много всего, чего не было годами. Там есть все, кроме безразличия, из паутины которого Мингю собственными руками сплел себе кокон пару лет назад.

– Чонхо, – зовет он, – что ты имел в виду вчера, когда сказал, что видишь меня? – Смотрит куда угодно, но не на того, кому задал вопрос.

– Именно то, что сказал.

– Это не ответ на вопрос.

На Мингю смотрят как-то грустно. И это неправильно совсем. На Мингю так смотреть не должны.

– Ты прячешься, – говорит Чонхо, – в себя.

– Разве это не логично? – вяло огрызается Мингю.

– Логично. Но я все равно тебя вижу.

– И что же ты видишь?

– Тебя.

Мингю не выдерживает и смотрит на Чонхо до того раздраженно, что раздражение это начинает вытеснять из окружающего их пространства дождевые капли.

– Ты идиот совсем, да?

– Возможно. Но только вместе с тобой, – повторяет Чонхо сказанные некогда им самим слова и улыбается, а Мингю от удивления даже раздражаться перестает – стоит просто с глупым выражением лица и жует фильтр сигареты, которая давно потухла.

На мосту пахнет дождем. Сеулом. А еще – миндалем.

Мингю сидит на подоконнике на кухне и тревожно смотрит в окно. Дождь все еще идет: пару часов назад почти сошел на нет, но потом снова начал лить с новой силой. И сейчас так страшно вдруг, что он закончится за несколько минут до нужного времени. Но как там говорил Чонхо? «Если не сегодня, то завтра». Прогноз погоды обнадеживает дождем на всю предстоящую неделю, и если они не смогут увидеть Мина и Тэёна сегодня, то увидят в другой день. Да, именно так. Пока нет повода для волнения.

– Эй, – окликает его Чонхо, подходя ближе; берет в руки пепельницу, которую Мингю вернул обратно на кухню. – Пойдем на балкон.

Мингю нервно облизывает губы и кивает. Кивает, но про себя съеживается почему-то. С балкона Сеульскую башню видно. А еще там он впервые почувствовал этот запах, который с тех пор стал возникать из ниоткуда и так же бесследно исчезать.

Чертов миндаль.

На балконе Мингю подмечает сбоку пару рубашек на сушилке, которые не заметил несколько часов назад. С удивлением узнает в одной из них свою. И когда Чонхо успел?

– Кто был тот парень? – спрашивают вдруг у Мингю.

– Какой? – на автомате уточняет он.

– Тот, что из дома выходил. Твоего, – Чонхо достает из его пачки сигарету и прикуривает, – ну, того, в котором ты живешь в своем мире.

– Это был хозяин этого дома, – усмехается Мингю. – Санхён. – Внутри екает при звуке знакомого имени.

– Вы друзья?

– Да, – нехотя отвечает он, тоже закуривая. – Но, наверное, не настолько близкие, как с Тэёном. Иногда мне кажется, что мы отдалились друг от друга.

– Почему ты тогда ушел? – Чонхо стряхивает пепел в пепельницу, которую поставил на подоконник позади; глядит внимательно.

– В моем мире мы друзья, – Мингю избегает его взгляда, – но в этом не знакомы.

– Как ты понял?

– Понимаешь, если бы он узнал меня, если бы я был для него не просто пустым звуком здесь, он бы… а, не важно, – он отмахивается, всем своим видом показывая, что продолжать эту тему дальше не хочет, но все равно продолжает: – Это Санхён. Я его знаю. И не важно, в каком из миров.

Кожа на шее чешется. Странное ощущение ползет чуть выше, кусает щеку. Мингю вздрагивает, проводит по лицу холодными пальцами и смотрит на Чонхо, который в его образ взглядом своим просто вгрызается.

– Значит ли это, что ты знаешь меня?

Мингю теряется до того сильно, что находится, лишь когда тлеющий уголек сигареты приближается к пальцам и обжигает кожу. Он ойкает, встряхивает рукой, чувствует себя предельно неуклюжим. И понимает, что сказал глупость. Он ведь… он ведь не может знать Санхёна здесь. Он здесь никого не знает.

– Нет, – Мингю берет сигарету в другую руку, – не значит.

– Чем Санхён отличается от меня? – Чонхо тушит сигарету; челка падает ему на глаза.

– Ты же знаешь, что я скажу банальность вроде «всем отличается». Так зачем спрашивать?

– А хотел бы узнать? – Он убирает волосы со лба и поворачивается.

– Что? – не понимает Мингю.

– Меня.

Мингю хочет спросить: какой смысл? Мингю хочет спросить: для чего? В нем слов вдруг много настолько, что ими можно все стены в этой квартире исписать. Ими можно засорить легкие каждого, кто в Сеуле живет. Ими можно…

Он тушит сигарету, с силой вдавив бычок в дно пепельницы. Смотрит на свои обветренные руки. Оборачивается на окно.

– Почему вы не пошли жить в общежитие? – спрашивает Мингю.

– Это не ответ на вопрос.

– Это именно он и есть.

Чонхо облизывает нижнюю губу, хмурится – всего пару секунд, потому что его лицо быстро проясняется. Он улыбается одними уголками губ, чешет указательным пальцем левую щеку. Выглядит почему-то смущенно, и это обескураживает Мингю больше, чем все эти странные разговоры сегодня, вместе взятые.

– В общежитии шумно. И там куча незнакомого народу. Не хотелось делить комнаты с теми, кого в глаза не видел, – Чонхо опирается руками о раму окна и смотрит в сторону башни, – да и мы с Мингю изначально хотели жить вместе. А еще – ты знал, что плата за общежитие в Ёнсе почти такая же, как за неплохую квартирку?

– И вас не смутило, что придется каждый день тратить время на дорогу до кампуса?

– Всего несколько станций метро, – Чонхо смеется этим своим смехом – таким, какой только у него бывает. – Как по мне, выбор в пользу аренды квартиры был очевиден.

– Даже не знаю, – пожимает Мингю плечами. – Эта квартира и дом сами по себе выглядят так, словно аренда тут в цене до потолка скачет. Отдал деньги за жилье и сосешь лапу потом.

– У меня стипендия. – Чонхо склоняет голову к плечу. – В Ёнсе высокие стипендии. Ее хватает на жизнь. А за квартиру платит мой отец.

Мингю вздергивает брови вопросительно. Хочет уточнить, а как так, но решает вдруг, что не стоит лезть туда, куда сам бы лезть не позволил. Ему хватит и того, что он уже услышал.

(Зачем тебе нужно было это услышать, Ли Мингю? Ты же помнишь, что именно может все испортить, верно?)

– Ясно, – бросает он, – неплохо вы тут устроились.

– Есть такое, – Чонхо опять смеется.

Со стороны комнаты звенит будильник, и они одновременно переглядываются и так же хором смотрят в окно. Дождь все еще там, где должен быть.

– Когда будет ровно 1:13, поставь таймер на телефоне. Секунда в секунду, понял? – просит Мингю, когда они заходят в комнату Мина. – И выключишь его, когда все закончится. Тоже секунда в секунду.

– Зачем?

– Хочу проверить кое-что, – отвечает он и, наткнувшись на вопросительный взгляд, сразу же поясняет: – Время. То, сколько это все длится. Сначала это была одна минута, но в прошлый раз прошло две. Я мог ошибиться, поэтому…

– Думаешь, время увеличивается с каждым контактом? – Чонхо открывает на телефоне вкладку с таймером.

– Думаю. И хочу убедиться.

Чтобы не тратить ни единой драгоценной секунды, Мингю находит заметки на телефоне и пишет: «Я думаю, что дело в новолунии. Оно было в ночь, когда мы поменялись местами. 1:13, дождь, новолуние. Нам нужно все это, чтобы вернуться обратно. Есть другие мысли на этот счет?»

Чонхо заглядывает ему через плечо и одобряюще кивает. Мингю слабо улыбается ему и переводит взгляд на зеркало. Видит их отражения. Чонхо и вправду выше него на полголовы. Странно думать об этом сейчас – стоя перед зеркалом, которое совсем скоро исказится, чтобы снова показать ему Тэёна и себя-не-себя.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он вдруг.

Чонхо тоже смотрит на них в зеркале; они встречаются взглядами в отражении.

– О том, что ты такой же мелкий, как и Мингю.

– Было бы странным, если бы я не, – вяло огрызается он и усмехается. – Мелкий здесь только ты.

Секундная стрелка неестественно громко щелкает, заставляя их обоих вздрогнуть, и начинает отсчитывать оставшееся время. В ноздри пробирается уже приевшийся запах озона и почему-то влажного асфальта, будто прямо сейчас они не в комнате, а посреди улицы. Мингю сглатывает густую слюну и вытирает вспотевшие руки о джинсы, губы облизывает. Напрягается настолько, что пальцем тронь – взорвется.

А что, если в этот раз он действительно вернется обратно? И дело вовсе не в новолунии?

От этой мысли внутри Мингю все холодеет. И это… неправильно.

Секундная стрелка продолжает тикать прямо в голове, пока следом за ней не щелкает стрелка минутная – куда громче. Поверхность зеркала становится поверхностью озера, в которое бросили камень; их отражения исчезают за рябью ненастоящей воды. Чонхо нажимает на кнопку таймера, даже не глядя.

Через две секунды Мингю видит Тэёна, который сидит на полу с обратной стороны, прислонившись лбом к зеркалу; его глаза закрыты. Мин стоит чуть сбоку и, увидев их с Чонхо, дергает Тэёна за плечо. Тот подскакивает и прилипает к зеркалу обратно, тараща глаза. Мингю грустно улыбается ему, позволяя своему сердцу пропустить удар, и разворачивает телефон экраном к нему. Видит, как они оба пробегаются взглядом по двум коротким строчкам.

Мин кивает и начинает быстро печатать ответ в своем телефоне, который, кажется, тоже заранее подготовил. Только сейчас до Мингю доходит, что они с ним похожи не только внешностью, но еще и глупыми мелочами вроде «угодить в другой мир, не расставаясь со своим смартфоном». Почти усмехается этой мысли, но не успевает, потому что Мин разворачивает телефон к нему:

«Мы тоже подумали, что дело в новолунии. До следующего осталось три недели. Другой информации не нашли. Вы?»

«Тоже нет пока, – пишет Мингю, – но мы в процессе, – нагло врет, но почему-то так не к месту вспоминает Тэёна из этого мира, который так рвался им помочь. – Как вы? В порядке?» – пишет в конце.

«Вполне, – отвечает Мин. Тэён рядом с ним наблюдает за каждым словом, которое тот печатает в телефоне. – Вы? Чонхо нормально себя ведет?»

Мингю смеется – тихо, но бесконечно искренне. Чонхо сбоку фыркает, а Тэён, проследивший за словами на телефоне, внимательно смотрит на него, а потом на Мингю. Шевелит губами, явно что-то говоря. Мингю не слышит. Мингю не слышит, но слышит Мин, потому что в удивлении приподнимает брови и смотрит на Тэёна с бесконечным вопросом в глазах.

– Дай сюда, – Чонхо вырывает телефон из его рук и начинает быстро печатать.

«Нормально я себя веду. Что насчет Тэёна?»

Тэён, видя напечатанное, корчит рожу, а потом показывает Чонхо язык, оттянув нижнее веко на левом глазу. В этот раз Мингю действительно смеется. Просто потому, что внутри как никогда тепло становится.

«Он ходит в университет вместо тебя, – пишет тем временем Чонхо, – все в порядке, можешь не переживать из-за этого».

Мин на это удивленно приоткрывает рот и смотрит на Мингю так, будто готов расплакаться прямо здесь и сейчас. Тот пожимает плечами и кривит губы в неловкой улыбке. Мол, да, хожу, не парься, это не так сложно.

(Сложно. Все это – сложно. Если бы ты только знал, Мин, если бы ты только знал.)

(«Знаю», – говорит взгляд напротив. Он много чего говорит. Мингю видит все.)

Он мельком проверяет таймер на телефоне Чонхо. Две минуты и десять секунд. Отбирает телефон обратно и набирает с замирающим сердцем пальцами, которые вдруг деревенеют:

«Попробуем еще раз?»

Мин кивает. Они одновременно прижимают ладони к поверхности зеркала. Ничего не происходит.

Мингю не чувствует своего облегченного выдоха – он видит его в своем отражении. Он там своей жизнью живет, выдох этот. Внутренности скручивает в такой тугой узел, что наружу начинают сочиться густые капли крови. Или это не кровь?

Чувствуя, как щиплет уголки глаз, смотря на взволнованного Мина, на не менее взвинченного Тэёна, ощущая на своем плече тепло чужой ладони – как тогда, – Мингю вдруг понимает, что-

пиздец.

Они никогда не должны были меняться местами. Это ошибка. Одна огромная, необъятная, немыслимая ошибка.

Стрелка на настенных часах щелкает. И все пропадает. Мингю слышит, как шуршит рукав рубашки Чонхо – тот нажимает «стоп» на таймере. Другая его рука, которая все еще лежит на его плече, чуть сжимается прежде, чем отпустить.

– Зато мы знаем, что у них все в порядке. И они тоже, – тихо говорит Чонхо.

– Ты уверен? – дрогнувшим голосом спрашивает Мингю. – У нас все в порядке? – Он поворачивается к нему.

– Разве нет?

– Ничего не в порядке, – шепчет он и бежит прочь из комнаты, раздирая себя изнутри желанием никогда больше в жизни не видеть это чертово зеркало.

Несется через гостиную и, плюнув на то, что еще ни разу не входил в комнату Чонхо без его молчаливого разрешения, влетает на балкон и лихорадочным взглядом ищет сигареты, которые оставил тут же. Находит их рядом с пепельницей, дрожащими пальцами прикуривает, выдыхает дым уже чуть более облегченно во все еще открытое окно и зажмуривает глаза. Носки на ногах стремительно мокнут. Ливень идет такой сильный, что заливает водой кафель на балконе.

– Мингю.

Он не оборачивается на голос Чонхо, продолжая до боли жмурить глаза и наугад подносить сигарету к губам. «Пиздец, пиздец, пиздец», – все еще стучит в голове. На разный лад, разными интонациями. Разными языками, хотя Мингю сверху корейского только английский немного знает из сериалов.

(Тебя предупреждали, Ли Мингю.)

Нет. Никто его, блядь, не предупреждал.

– Мингю, – снова зовет Чонхо, вставая рядом; он чувствует, как его предплечья касается чужая рука.

– Не трогай меня, – шипит Мингю, отходя в сторону и вырывая руку так резко, что чуть не выбивает из другой своей руки сигарету.

Чонхо застывает в непонимании. Сжимает губы в узкую линию, но выдыхает в итоге обреченно:

– Ладно. Извини. – Медлит пару секунд и продолжает: – В чем дело?

– Ни в чем, – отрезает Мингю, отворачиваясь к окну.

– Ты можешь прекратить это? – не выдерживает Чонхо.

– Что именно? – с горькой усмешкой интересуется он, затягиваясь.

Чонхо тянет вперед руку и выдергивает из его пальцев сигарету. Мингю смотрит на то, как он делает последнюю затяжку – до самого фильтра – и швыряет бычок в окно раздраженным движением. Сглатывает.

– Хватит… просто хватит вот это все, – бросает Чонхо.

– Да что хватит?

– Прятаться хватит, – цедит он. – Я не сделаю тебе ничего плохого, так почему ты относишься ко мне так, будто я могу тебе шею свернуть за любое сказанное слово?

– Я не… – начинает Мингю, но захлопывает рот. На долгие десять секунд захлопывает, чтобы после взорваться: – Да на какой черт тебе это сдалось?! Ты разве не понимаешь, что во всем этом смысла ноль? Ноль, блядь, – повторяет он, приближая свое лицо к лицу напротив; глаза сужает. – Я вернусь в свой мир и тебя не увижу никогда больше в этой гребаной жизни. Так расскажи мне, с какой стати я должен весь такой перед тобой откровениями исходить? Давай, спиздани в ответ красивое что-нибудь, удиви меня.

Чонхо выдыхает резко через нос. На лице – кровавое побоище после столетней войны. Мингю глядит в его глаза с расширившимися зрачками и готовится к тому, что сейчас его ударят (за что? господи, за что? за правду?). Чонхо не бьет. Только голову склоняет низко очень – так, что лица за челкой не видно, – и крепко сжимает руку, которая до этого лежала на раме окна. Мингю видит, как белеют костяшки чужих пальцев.

– То есть ты считаешь, что все твое время здесь не имеет смысла? Что у него смысла – ноль? – Чонхо поднимает голову и смотрит ему в глаза.

Мингю теряется всего на мгновение. Всего на мгновение, но Чонхо хватает этого, чтобы подойти на шаг ближе:

– Эта неделя – ноль? Следующие три – ноль тоже?

– Какое это имеет отношение к… – пытается Мингю, но его сразу же прерывают:

– Самое прямое, – говорит Чонхо, и лицо его слишком близко.

Мингю очень хочется закурить сейчас. Он даже находит взглядом пачку сигарет на подоконнике. Руки дрожат. Вместе с ногами. Не дойдет. Не дотянется. Чонхо прослеживает за его взглядом и подхватывает пачку, сует ее в руки Мингю. Смотрит снова – взгляд этот трещинами расходится – и выходит с балкона.

Мингю не успевает подумать, честно. Вообще ничего. Осознает себя только в тот момент, когда роняет пачку сигарет – та падает возле его ног, стремительно намокая в луже на кафеле, – и обеими руками хватается за рукав Чонхо.

– Извини, – выдыхает он.

– За что? – оборачиваются на него. – Тебе не за что извиняться, – усмехается Чонхо.

– Я просто боюсь, понимаешь? – неслышно говорит Мингю, отводя взгляд. – Я всегда боюсь. И сейчас мне страшно, что все может пойти не так. И мне не одному страшно из-за этого.

Чонхо разворачивается к нему полностью, ступает обратно на кафель балкона.

– Тебе не стоит переживать. Рано или поздно ты вернешься в свой мир. – Он натянуто улыбается и бросает взгляд на пачку сигарет возле их ног.

– Нет. Не в этом дело, – судорожно возражает Мингю, – мы оба… не знаю. Кажется, мы оба…

– Что? – Чонхо хмурит брови; не понимает.

От слов еще никогда не было так больно. От них еще никогда так глотку не резало. От них еще никогда во рту привкус крови не чувствовался.

Мингю сглатывает, смотрит тоже на пачку сигарет на полу. Поднимает ее, встряхивает. Раскрывает и с удивлением замечает, что сигареты, в отличие от упаковки, намокнуть не успели. Сглатывает снова.

– Я и твой Мингю, – он поднимает взгляд, – мы боимся одного и того же.

– Чего?

– Что в какой-то момент, – Мингю смотрит в окно, на расплывающуюся за стеной ливня Сеульскую башню, тянет уголок губ в усмешке, чувствует горечь на выдохе, – мы не захотим вернуться обратно.

Чонхо в окно смотрит тоже. Усмехается тоже.

– Тогда бояться вам нечего. Тебе особенно.

Мингю глядит на Чонхо и не находится с ответом. Сжимает в руке влажную пачку сигарет.

Взгляд напротив – тот, что направлен на тонущую в дожде башню, – грустный слишком. От него сквозит чем-то из прошлой жизни. Там ушедшие годы оживают и снова умирают в тот же миг.

(Тогда бояться есть чего. Ему – особенно.)

10

Мингю просыпается оттого, что ему дико жарко. Он переворачивается на другой бок и случайно забрасывает ногу на корги, который, судя по всему, всю ночь подпирал своим теплым боком его спину. Куки поднимает голову и высовывает язык, а Мингю смотрит на огромное мокрое пятно на пледе – пес залил слюнями кровать.

Из-за приоткрытой двери в комнату слышится уже знакомая возня – Чонхо гремит чашками. Мингю встает с кровати сразу же, как в голове мелькает слово «кофе». Ему удалось поспать часа четыре от силы.

Чонхо выглядит невыспавшимся (наверное, так же, как и сам Мингю) и каким-то дерганным. Он два раза мажет пальцем мимо нужной кнопки на кофеварке, а потом чуть не роняет чашку. Мингю стоит чуть позади и сонно трет глаза. Думает, что, кажется, впервые видит Чонхо настолько несобранным утром. Если так вообще можно выразиться. К тому времени, как он вылезает из ванной, тот перестает драться с кофеваркой и ставит перед Мингю кружку. Он делает первый глоток и морщится – вкус зубной пасты отвратительно контрастирует с кофе.

В университете они расходятся по своим факультетам. Мингю какое-то время смотрит Чонхо вслед, а кончики пальцев жжет от желания бросить что-нибудь ему в спину. А лучше в затылок. Просто так, чтобы жизнь сказкой не казалась.

– У тебя такой вид, словно ты всю ночь бегал по колесу, как мой хомяк, – Сонёль заглядывает ему в лицо.

– У меня всегда такой вид, – отмахивается Мингю, а сам думает, что да. Что угодно бы сделал, чтобы остаться в кровати и просто проспать следующие три недели. – И как твой хомяк еще не сдох? – бросает в конце – просто так, для отвода глаз. Чтоб он еще знал, что у Сонёля есть хомяк.

– Фу, Мингю, – возмущается тот, – ты такой противный стал. Сходил бы развеялся, что ли, а то от напряжения лыжи протянешь.

Сегодня Тэён с Юбином на парах присутствуют – Мингю честно не собирался искать их взглядом, оно вышло непроизвольно, и он находит их на привычных для них местах в третьем ряду. Тэён выглядит помятым жизнью, обнимается со стаканом кофе из Старбакса, а Юбин рядом с ним, напротив, сидит с круглыми глазами и смотрится до того неадекватно среди общего потока студентов, что Мингю бы даже рассмеялся, если бы ему сейчас не требовалось слишком много энергии на каждое действие.

Заметив его, Юбин начинает круглить глаза еще сильнее и даже почти поднимается с места, как Тэён со внезапно проснувшейся в нем прыткостью не дергает его обратно. Мингю на эту сцену хмурит брови и просто идет следом за Сонёлем на последний ряд.

Ну и что приключилось с этими двумя за день их отсутствия? Каков шанс, что Тэён все разболтал Юбину? Мингю усмехается, доставая из рюкзака тетрадь с конспектами. Кажется, весьма высокий. Ну и черт бы с ним.

На третьей паре им дают какое-то откровенно тупое (на суперличный взгляд Мингю) задание и предлагают разделиться на группы по четверо. Все бы было куда проще, если бы в группах требовалось по два человека, так как у Мингю есть Сонёль, который его маленькая путеводная звезда в стенах университета, но преподаватель будто хочет поиздеваться над всеми пришедшими не из мира сего (читайте – Мингю), поэтому делит студентов так, как делить их просто бессмысленно, ведь для задания больше двух голов не требуется.

Мингю видит, как в его сторону шагает Тэён, в которого крепко вцепился Юбин, и беспомощно смотрит на Сонёля. Сонёль его взгляд не сразу замечает – только спустя пару долгих секунд – и вопреки ожиданиям самого Мингю взгляд этот расценивает совсем неправильно.

– Профессор! – кричит он. – Мы с Мингю будем вместе с Тэёном и Юбином!

Блядь.

Гори в аду, Кан Сонёль.

Нет, Мингю ничего не имеет против Тэёна. Ему все равно, если честно. Ему нет дела до того, кто является отражением самого близкого ему человека. Ему нет дела, ему нормально, ему даже больше, чем просто нормально, но присутствие Юбина по неизвестной причине напрягает. В том ли дело, что Тэён мог ему все рассказать? В этом ли дело или в том, что похоронено в недрах его памяти?

Внутри дергается что-то. Мингю не может понять, что это. Слышит смутно знакомый голос внутри своей головы, но не может разобрать, что он говорит. Голос знакомый, слова – тоже, но Мингю не может. Он не помнит. Или не хочет.

– Ладно, ребят, – начинает Сонёль, когда Тэён садится напротив него, – давайте покончим с этим побыстрее, чтобы разойтись до конца пары.

– Полностью поддерживаю. – Тэён шлепает тетрадью на стол и достает из-за уха карандаш, а сам смотрит на Мингю взглядом таким… до абсурда многозначительным. Свернуть бы его в клубок да швырнуть в окно.

Юбин садится напротив Мингю, рассеянно улыбаясь. Избегает прямых взглядов. Мингю же его лицо сверлит так, словно до самых мозгов досверлиться хочет, но в ответ не получает ничего. Черт бы тебя побрал, Хан Тэён. Ты все-таки сделал это.

Они действительно расправляются с заданием быстро – но лишь по той причине, что Мингю уже делал нечто подобное. Много, много лет назад. Еще тогда, когда другим совсем был. Странно помнить это, но не помнить другие вещи. Вроде того, что…

– У меня слов нет, – Сонёль забрасывает рюкзак на плечо, – ты чертов гений, не иначе.

– Просто повезло, – отмахивается Мингю.

– Эй, – окликает его Тэён, – можно тебя на пару слов?

Он смотрит на Сонёля сначала, потом зачем-то на Юбина, который все еще стоит возле стола преподавателя, а затем кивает. Они с Тэёном выходят из аудитории и заворачивают за угол.

– Ты ему рассказал, да? – в лоб спрашивает Мингю, не дав Тэёну и рта раскрыть.

Тот поджимает губы, потом нервно смотрит по сторонам; явно собирается с духом перед ответом.

– Да.

– Зачем?

– На то есть причины, – быстро заверяет его Тэён. – Дело в том, что мы нашли кое-что. Но мне все еще нужно увидеть ваше зеркало. Я давно его не видел и… Мы… можно зайти к вам завтра? После занятий?

Мингю цокает языком, достает из кармана пачку сигарет, смотрит на нее. Вспоминает, как упаковка прошлой ночью почти вся промокла. Сигарет внутри лишь две осталось – как раз на обратный путь.

– Хорошо.

– Чонхо не будет против?

– Поскорее вернуть своего друга в его же интересах, – бросает Мингю прежде, чем развернуться к Тэёну спиной. Хочет царапнуть пальцами свою рубашку в районе груди – просто для того, чтобы избавиться от непрошенных чувств. А они здесь – именно тогда, когда не звали. И как-то много их слишком.

Едва сделав несколько шагов, Мингю останавливается. Оборачивается на Тэёна и спрашивает прежде, чем успевает до конца сформировать в своей голове задаваемый вопрос:

– Как давно ты знаешь Юбина?

– Почему ты спрашиваешь?

– Так сложно сразу ответить?

– Мы с ним знаем друг друга с детства, – хмурится Тэён, – в начальной школе познакомились.

– То есть разделение на два фронта все-таки имеет место быть, – кривит губы в усмешке Мингю.

– О чем ты?

– Мингю и Чонхо, ты и Юбин. С самого начала между вами была… граница? Теперь я понимаю, почему Юбин занял твою сторону.

– Дело совсем не в этом. – Тэён делает шаг в его сторону, крепко сжимая лямку рюкзака.

– Возможно. – Мингю возводит взгляд к потолку. – Но как бы там ни было, – он смотрит на Тэёна, – что сделано, то сделано. Давайте не будем об этом.

– Но ты…

– Я влез, да, – кивает Мингю. – Сказал бы, что меня втянули, но дело скорее в том, что, если бы посторонний идиот вроде меня не вмешался, вы бы так и ненавидели друг друга.

– Почему это так важно для тебя? – осторожно спрашивает Тэён.

Мингю открывает рот, чтобы ответить, но когда на языке чувствуется привкус слов, еще не успевших стать озвученными, он захлопывает рот. Закрывает так плотно, что губы белеют.

– До завтра, – говорит он и исчезает за поворотом.

Он ждет Чонхо у ворот почти полчаса. Выкуривает две оставшиеся сигареты в первые десять минут, а после смотрит себе под ноги, изредка поднимая голову в попытках рассмотреть среди студентов знакомое лицо. Знакомого лица все нет и нет, и Мингю все больше погружается в себя, путается мыслями в звучании голоса в своей голове. Голоса, который не слышал много-много лет.

Он похож на что-то, голос этот. На цветы гибискуса, что все еще ярко цветут на пути к мосту Шелкопряда, но в то же время стремительно увядают. На небо голубое похож, которое теперь сиреневое и тонет в лаванде, как и сам Мингю. Мингю, честно, вверх страшно смотреть прямо сейчас. Там пяти звезд без имени не видно, но видно его самого. Потерянного до самой сути.

– Эй.

Мингю вздрагивает, когда на его плечо ложится тяжелая рука; смотрит на Чонхо, который протягивает ему маленькую коробку.

– Прости, что пришлось так долго ждать. Я бегал за этим.

– Что это? – Он берет в руки коробку и смотрит на изображение телефона на поверхности. – А.

– Я подумал, что нам нужно какое-то средство связи. Твой телефон здесь не работает. Только зарядка к нему, – улыбается Чонхо.

– Ясно, – кивает Мингю, – спасибо. Я тоже думал об этом.

Они едут в метро почти молча. Почти – потому что Мингю всю дорогу сидит, а Чонхо стоит перед ним, держась за поручень, и не сводит с его лица глаз. Смотрит все и смотрит, будто пытаясь рассмотреть в чужом облике ответы на какие-то свои вопросы. Мингю на этого взгляд отвечает иногда – мельком, коротко, – но почти сразу отворачивается. Он не знает, что сказать. Не знает, что пытаются рассмотреть в выражении его лица.

Кажется, молчанием они разговаривают куда больше, чем словами.

Дома Чонхо надевает поводок на Куки и, коротко посмотрев в сторону Мингю, выходит из квартиры. Тот смотрит ему вслед, а потом со вздохом идет мыть кружки, которые все еще стоят на кухонном столе после утреннего кофе. Изнутри почему-то печет желанием извиниться – снова. Осознав это, он замирает с кружкой в руках, а после ставит ее вниз. Опирается руками о раковину, голову склоняет. Это странно – понимать подобное. Мингю ведь редко извиняется. Еще реже – искренне хочет сделать это.

Почему он чувствует себя настолько виноватым сейчас, хотя ничего особенного не произошло?

(Для него.)

(Но, видимо, не для Чонхо.)

Через пару минут он заходит в его комнату. Наверное, нагло пользуется отсутствием хозяина дома. Обводит взглядом интерьер, подходит к кровати и машинально заправляет ее. Такое чувство, что Чонхо и Мин – оба неряхи. Оба ленятся делать такие простые вещи вроде мытья посуды сразу после еды. Ленятся делать простые вещи, но в то же время всегда в первых рядах, когда речь идет о вещах сложных. Мингю не по этой части. Мингю лучше будет мыть посуду и заправлять чужие кровати, собирать фантики и выгуливать собаку, чем пытаться в эмоции, ему чуждые. Чем пытаться быть похожим на того, кем его хотели бы видеть.

Пол на балконе ужасно холодный и местами все еще влажный. Мингю бросает короткий взгляд в сторону Сеульской башни и отворачивается от окна, подпирает спиной оконную раму. Закуривает на автомате, забывает даже подумать о том, что не дело как-то вот так – заходить сюда без спросу и дымить. Внутри серым по черному размазывается что-то очень важное. Опрокидывается банками бурой краски на испорченное полотно. И не рассмотреть толком ничего. Не понять никак.

– Кому-то скоро опять за сигаретами придется идти, да?

Мингю поднимает голову. Чонхо стоит в дверном проеме, опираясь плечом на косяк, и едва заметно улыбается. Мингю смотрит на почти выкуренную сигарету, зажатую меж своих пальцев, и хмыкает. Это была последняя – болталась в забытой черт знает когда пачке на подоконнике.

– Пожалуй.

– Держи, – Мингю успевает только моргнуть, прежде чем в его руки суют новую упаковку, – я уже сходил.

– Ты сам-то куришь вообще? – он поднимает взгляд.

– До твоего появления редко бывало. – Чонхо ступает вниз, сходит с выступа, что отделяет балкон от комнаты. – Но, как ты уже успел заметить…

– Да, успел. – Мингю открывает пачку. – Не гробил бы ты свое здоровье.

– Поздновато об этом волноваться.

Чонхо встает рядом с ним, касается своим плечом его. Тоже закуривает, разбавляет душный воздух своей легкой улыбкой. Мингю смотрит на него сквозь полуприкрытые веки и резко выдыхает дым. Прикусывает кончик языка, на котором нещадно жжется невысказанное, но сдержаться не может все равно:

– Прости.

На него смотрят с искренним удивлением.

– За что?

– Не знаю, – Мингю отворачивается, – просто.

– Ладно, – Чонхо стряхивает пепел в открытое окно, а потом заглядывает ему в глаза, – я понимаю.

– Разве?

– Ты меня недооцениваешь.

Мингю хочет возразить, но резко передумывает. Мнет фильтр сигареты пальцами, прикусывает нижнюю губу на мгновение, а после хмыкает. Вспоминает вдруг недавний разговор с Тэёном в университете. Наверное, сказать нужно.

– К нам завтра Тэён зайдет.

Судя по лицу Чонхо, он не в восторге, но вместо явного возмущения лишь пожимает плечами. Тушит сигарету о дно пепельницы и поджимает губы.

– Смотрю, вы подружились уже.

– Нет, спасибо, – Мингю коротко смеется. – Мне своего Тэёна за глаза хватает.

Чонхо внимательно следит за тем, как он подносит сигарету ко рту.

– Как так вышло, что он стал твоим близким другом?

– Не знаю, – честно отвечает Мингю. – Просто вышло, и все.

– Так не бывает, – возражает Чонхо.

– Мы в средней школе учились вместе.

– И?

Мингю смотрит на него, с трудом не закатив глаза.

– Как-то я шел домой и увидел, что Тэёна пиздят какие-то одногодки из соседней школы. Ну и вот, – он тушит сигарету, – не то чтобы я не смог пройти мимо. Просто в то время любил влезать в драки. А потом Тэён всячески пытался со мной заговорить на переменах.

– Судя по всему, у него вышло, – Чонхо смеется.

– Ага, на пятый день. Но перед этим мы сами чуть не подрались, потому что он пролил томатный сок на мой рюкзак. – Мингю улыбается, отворачиваясь. – Тэён в принципе очень дотошный. Если что-то решил, то будет переть до последнего. Мне бы стоило у него поучиться, наверное.

– Не научишься, пока сам не захочешь.

Мингю глядит на Чонхо с немым вопросом в глазах. Вроде бы и так ясно, что тот имеет в виду, но в то же время… Он не понимает. Мингю в принципе мало что понимает в этой жизни, как оказывается.

За окном неожиданно темнеет. Он смотрит на сгустившиеся тучи на небе и облизывает потрескавшиеся губы. Будет ли дождь? Как долго?

– Хочешь спросить что-то? – Мингю опускает голову и смотрит на Чонхо прямо и на удивление открыто, так, как делает это слишком редко. Устал просто чувствовать на себе постоянно этот тяжелый взгляд, сплетенный из недосказанности.

– Мне жизни не хватит. – Чонхо упирается подбородком в свои сложенные на подоконнике руки, прячет в сгибе локтя улыбку.

Мингю не успевает сказать еще что-нибудь – его отвлекает дверной звонок, который трелью прокатывается по квартире и остаточным эхом врывается на балкон. Чонхо выпрямляется; Мингю видит, как напрягаются его плечи.

Они оба выходят в коридор. Мингю замирает точно на пороге – рядом с ванной комнатой – и отчего-то ощущает жуткую тревогу, будто сейчас произойдет нечто ужасное. Хочет уйти обратно, на балкон или хотя бы в комнату Мина, но все равно продолжает стоять на месте, наблюдая за тем, как Чонхо открывает дверь. Смотрит на все еще напряженные чужие плечи и думает, что не одному ему тревожно.

– Ну наконец-то! – слышит Мингю женский голос. – Я уже подумала, что вы не дома.

Чонхо немного сторонится, пропускает внутрь красивую женщину лет сорока. Мингю смотрит на ее длинные каштановые волосы, заплетенные в косу набок, на немного подведенные коричневым карандашом выразительные глаза, на губы, чуть тронутые персиковой помадой. Смотрит на длинную юбку, из-под которой выглядывают аккуратные босоножки, смотрит и…

– Простите, мы не слышали. – Чонхо делает легкий поклон, закрывает дверь. – Я не думал, что вы приедете сегодня.

– Так ты же сказал, что в любой день на неделе можно. – Женщина ставит на пол в прихожей два больших пакета и сдувает с лица прядку волос. – Но да, стоило позвонить, ты уж прости. Я слишком забегалась. Как поживают мои мальчики?

Мингю чувствует себя как-то странно. Ему нехорошо. Он глядит в лицо вошедшей женщины, и ему нехорошо. Ему нужно присесть прямо сейчас, уйти куда-нибудь, исчезнуть на пару тысячелетий.

– Мингю, как ты, дорогой мой? Чонхо сказал, что ты потерял свой телефон. – Женщина снимает босоножки и надевает тапки с красными цветками, которые все это время стояли в углу – он даже ни разу не обратил на них внимания. – Мне стоило догадаться, раз ты на сообщения уже несколько дней не отвечаешь. С тобой все хорошо?

Он опирается рукой о стену и смазано усмехается. Перед глазами плывет. Горечью мажет прямо по сетчатке, оседает прахом на дне зрачков. Ему кажется. Ему кажется просто – не более. Ему этот мир кажется, Чонхо взрослый, небо сиреневое. Это все не взаправду. Мираж. Лишь мираж, который опутал его сознание плющом, вгрызаясь в память.

Ему кажется. Так не бывает.

Темно. Слишком темно здесь, в коридоре этом. Вертится все перед глазами, как на чертовой карусели. К горлу так резко подкатывает тошнота, что он от неожиданности надувает щеки. Нет, господи, нет. Ему кажется. Ему показалось просто. Это не может быть правдой.

– Мингю?

Новый спазм заставляет рвануть в сторону двери в ванную комнату.

– Простите, – успевает бросить он прежде, чем хлопнуть за собой дверью.

Он едва успевает подлететь к унитазу – его лихорадочно выворачивает так, что судорогой сводит. Горло сжимает, царапает изнутри, глаза слезятся. Мингю откашливается, и его накрывает новым спазмом. И чувство такое, что тебя сейчас выкрутит до несуществующих пределов. И ты сдохнешь прямо здесь – головой в чертовом унитазе, с привкусом собственной желчи на языке.

Первый глубокий вздох дается с трудом. Мингю хватается за ворот рубашки, сглатывает отвратительный привкус во рту. Физически чувствует, как в голове набатом долбит проклятое «нет, нет, нет».

Потому что правда: нет. Этого не может быть. Не с ним и не сейчас.

– Ты в порядке? – стучится в дверь Чонхо.

Он молчит. Дышит тяжело. Пить хочется ужасно.

– Эй, – Чонхо стучит снова – предельно нерешительно.

Мингю дергается, когда к горлу снова подкатывает. В дверь стучат в третий раз, и его опять выворачивает в унитаз. Ощущение такое, что сейчас вся душа выйдет прямо в канализацию. Там ей и место.

Он нажимает на слив, не глядя даже, куда пальцами тычет. Слышит шум сливаемой воды, расслабляется немного, но лишь на пару секунд, потому что глотку снова дерет желанием вывернуться наизнанку. Покажет миру свои гнилые внутренности – и дело с концом.

Мингю полощет рот несколько раз вместе с зубной пастой, пытается избавиться от гадкого привкуса на языке. Отпивает воду прямо из-под крана и опирается руками о раковину. Хочет посмотреть на свое отражение, но не делает этого – знает, что от увиденного пополам разломит. В тысячный раз. Куда уж больше, господи. Легкие скручивает вдруг, и он сползает вниз, цепляясь руками за дверцы шкафчика. Только не сейчас, только не так, пожалуйста.

Мингю склоняет голову вниз, пытается дышать, но не получается совсем. Там пробка будто – в горле самом. Не вздохнуть никак. Он умрет, он задохнется сейчас. Мингю открывает рот, царапает ногтями поверхность шкафчика под раковиной, сжимает глаза так, что больно становится, но вздохнуть не может. Почему вот так, господи, почему именно так.

Он не сразу понимает, что его подхватывают руками поперек туловища. Крепко очень. К себе разворачивают. Мингю моргнуть хочет, но не может – лишь корчится от невозможности вдохнуть. От мысли, что умрет вот так глупо.

– Мингю, – Чонхо встряхивает его за плечи, – эй.

У Мингю перед глазами созвездия разорванные. Расплываются по грязно-серому небу в разные стороны отвергнутыми звездами. Дышать так хочется. Чем угодно – лишь бы вздохнуть хоть раз полной грудью.

– Посмотри на меня. – Чонхо приближает свое лицо так близко, что дыхание шею щекочет.

Мингю хочет отвернуться, хочет сдохнуть скоропостижно, похоронить себя в промежутке между звезд, которые в разные стороны разлетелись, разорвав созвездия, но его хватают за лицо, стискивают ладони на щеках.

– Посмотри на меня.

Он раскрывает рот, дергается так сильно, что чужие пальцы на щеках скользят. Страшно, так страшно. Нет воздуха. Так не бывает. Не бывает так, блядь.

– Мингю, – зовет Чонхо снова, тянется еще ближе, соприкасается своим лбом с его, – все хорошо. Просто смотри на меня.

Он давится реальностью и собственным желанием перестать бороться, но все равно смотрит в лицо напротив. В глаза прямо, на ресницы короткие, на нос и остро очерченные губы. Смотрит, дрожит, глядит опять, спотыкается взглядом о маленькую родинку на скуле, повторяет этот путь опять. Дышать, пожалуйста, дышать.

– Все хорошо, – повторяет Чонхо, и Мингю чувствует легкое касание на своих губах – их лица близко совсем, – все нормально.

На пару мгновений он перестает пытаться вздохнуть судорожно, замирает и зажмуривает глаза, все еще чувствуя неправильное тепло чужих губ там, где его быть не должно. Выдыхает резко. Вздыхает. Паутина в горле тлеет и исчезает, растворяется, позволяет дышать как обычно. Паника сходит на нет.

Мингю цепляется руками за чужую рубашку, дышит рвано и хрипло, тянет к себе, тянет ближе, хочет утонуть в чужом тепле – только сейчас, только вот так, только вот…

– Тихо, – Чонхо обнимает, накрывает ладонью волосы и склоняет его голову вниз, – все в порядке. Дыши.

И он дышит. Он дышит, правда. Тычется носом в сгиб чужой шеи и чувствует, как жжет глаза. Ощущает чужие руки на своей спине и то, насколько сильно затекли ноги. Мингю так много всего чувствует прямо сейчас, сжимая пальцы на рубашке Чонхо. Так много, что лучше бы задохнулся пару минут назад, потому что его не хватает на все это. Он сжимает руки в кулаки, стискивая ткань.

– Почему ты не сказал мне? – шепчет Мингю.

– Я сам не знал, что она придет именно сегодня. – Чонхо сидит рядом совсем, вплотную предельно, не отстраняется. – Почему ты…

Мингю сжимает пальцы сильнее, чувствует, как его ногти царапают чужую кожу сквозь рубашку. Вздыхает глубоко. Он все еще жив – как и те, кто в его памяти расплылся черным нефтяным пятном. Они всегда живы будут, но в то же время мертвы бесконечно.

– Их нет, – он цепляется руками за чужую спину, – их просто нет. Они умерли. Она умерла. – Мингю вздыхает глубоко и замирает. Чувствует вдруг, что сейчас снова может задохнуться.

– Все хорошо, – в сотый раз повторяет Чонхо, обнимая его крепче. – Все нормально будет. Ты дыши только.

Они сидят так минуту или две – прямо на холодном полу ванной комнаты. Мингю дышит медленно, но глубоко; звон в ушах становится все тише и уступает место звуку чужих шагов. В дверь неуверенно стучатся.

– Все в порядке?

– Да, мы сейчас выйдем, – отзывается Чонхо. – Ты как? – Он дотрагивается теплыми пальцами до шеи Мингю сзади. – Если хочешь, я скажу ей, что…

– Нет, нет, – он поднимает голову, но почти сразу опускает ее обратно на чужое плечо, – не надо. Сейчас. Еще немного.

Мингю страшно наружу выходить. Страшно лицом к лицу столкнуться с самой жестокой шуткой из всех тех, которыми жизнь придавливала его к земле. Он оказался запертым в чужом мире, в чужой жизни, и с каждым днем, с каждой новой секундой этот самый мир, эта чертова не-его-жизнь дают ему все больше причин на то, чтобы хотеть поменяться с Мином местами. Но не случайно, как вышло до этого. Намеренно.

В мире Мингю небо не сиреневое, и там он живет не потому, что хочется, а просто потому, что так надо. Там нечем дышать. В его мире вся его семья обратилась в прах. В том мире он давно перестал бороться.

Мингю плохо помнит своих родителей – лишь фрагментами, урывками. Помнит, что у отца был шрам на плече и как он ощущался под пальцами, когда его брали на руки, а он цеплялся маленькими ладонями за чужую спину. Помнит, что отец курил крепкие сигареты, которыми всегда пахло от его рубашки. Что мать часто заплетала свои длинные волосы в косу набок и целовала его перед сном в обе щеки. Помнит, что она пользовалась духами, которые пахли персиками. Как сам любил эти персики, но ему так редко их покупали, потому что в то время они были очень дорогими.

Мингю помнит фрагментами, урывками, но эти крошечные пазлы нельзя представить по отдельности – они всегда собираются воедино, в пускай неполную, но яркую картину, с которой на него смотрят родители.

Которых больше нет. У него – нет. И он никогда не узнает, какой была бы его жизнь, если бы они все еще были живы.

(Может, именно такой?)

Он поднимает голову, садится прямо, упираясь спиной в дверцы шкафчика. Чонхо медленно убирает руки с его плеч, заглядывает в глаза. Мингю на немой вопрос кивает коротко, и они вместе встают с пола.

Со стороны кухни слышится шуршание пакета, за которым следует тявканье Куки. Мингю останавливается на пороге, не решаясь сразу завернуть за угол. Мешкает несколько секунд, но ловит взгляд Чонхо, который тоже останавливается. «Все хорошо», – читается в его глазах, и, честно говоря, Мингю скоро и правда начнет верить в эти слова.

Мать Мина – не его – стоит возле раскрытого холодильника и выкладывает на полки контейнеры из пакетов. Она оглядывается, видит Мингю и застывает, сжимая в руках что-то завернутое в фольгу.

– Мингю, как ты себя чувствуешь? – Женщина закрывает холодильник. – Вот, держи, выпей. – Она берет со стола заранее подготовленный стакан воды и небольшой пакетик с чем-то жидким внутри. – Ты отравился?

Он берет пакетик, вскрывает его и выпивает содержимое, которое на вкус отвратительно сладкое.

– Наверное. Прости, что напугал. – Мингю неуверенно улыбается, сжимая обеими руками стакан воды.

– Оно и неудивительно. Питаетесь одним фастфудом. – Мать Мина разводит руками. – Но ничего, я вам на неделю вперед наготовила. Чонхо сказал, что сейчас вам некогда самим этим заниматься. А теперь иди сюда. – Она забирает из его рук стакан, заставляя на себя посмотреть.

Мингю только и успевает, что сдавленно икнуть, прежде чем его увлекают в крепкие объятия. Он вытягивается струной, задерживает дыхание, боясь вздохнуть. Его хватает ровно на три секунды, и – легкие заполняет запах персиков. Из другой жизни словно. Такой близкий и далекий одновременно. Забытый будто, но в то же время под сердцем чужими поцелуями выжженный.

Он позволяет себе прижаться ближе. Обнять в ответ, осторожно положив руки на спину. Позволяет себе побыть предельно слабым сейчас. Вскрытым вдоль и поперек – так, что каждый уголок души видно. Пускай, Мингю думает. Всего раз. Один-единственный раз.

– Я скучал, – тихо говорит он. Хочет сказать еще что-нибудь, но не может – чувствует, как глаза жжет. Он не должен плакать сейчас.

– Я тоже. Совсем ты у меня расклеился, – ворчит женщина, отстраняясь; проводит рукой по его волосам. – Покрасился еще зачем-то. В следующий раз, когда телефон потеряешь, дай сразу знать, чтобы ни я, ни отец не волновались, хорошо?

– Отец? – Мингю поджимает дрожащие губы.

– Да, я помню, что ты не любишь нашу гиперопеку, мы честно стараемся не названивать тебе каждый божий день, но…

– Хорошо, я тебя понял, прости меня, – прерывает он ее и снова обнимает – так крепко, что мать Мина удивленно вздыхает, – прости.

Мингю через ее плечо смотрит на Чонхо, у которого такое лицо, словно на его глазах кто-то умирает. При смерти находится и вот-вот последний вздох испустит. Он опускает голову и упирается лбом в чужое плечо.

Мать Мина не задерживается у них надолго. Рассказывает о чем-то весело, пока выкладывает в холодильник оставшиеся контейнеры, то и дело подходит к Мингю, чтобы потрепать его по волосам, пару раз даже щиплет Чонхо за щеку, приговаривая, как тот здорово вымахал. Мингю честно пытается слушать и отвечать на вопросы, но на деле лишь смотрит во все глаза, не в силах отвести взгляда. Дышит полной грудью, заполняет себя родным запахом до самых верхов. То и дело трет глаза, потому что их не перестает жечь невыплаканными слезами ни на секунду.

– Помнишь, как тебе пятнадцать было и вы с Чонхо так сильно поссорились, что ты сказал, что больше никогда в жизни с ним разговаривать не будешь? – смеется женщина, заваривая чай. – А теперь вот, живете вместе и никуда друг без друга. Спасибо, что приглядываешь за моим сыном, – она смотрит на Чонхо с бесконечным теплом. – А ты, – переводит на Мингю притворно строгий взгляд, – не доставляй своему хёну проблем.

– Что вы, никаких проблем. – Чонхо прикрывает рот рукой – явно в попытке не засмеяться; Мингю угрюмо глядит на него. – Да и мне приятно, когда он может на меня положиться.

– Вот, видишь, а ты даже не можешь свою комнату в чистоте поддерживать. Хотя, я так смотрю… – женщина смотрит в сторону гостиной, – у вас прибрано.

– Он на пути исправления, – Чонхо все-таки смеется, а Мингю окончательно теряется.

Смотрит на Чонхо, который в этом мире хён, на его смеющиеся глаза-полумесяцы. На Чонхо, которому приятно, когда на него могут положиться. Смотрит, и как-то…

Они пьют чай (Мингю благодарен за то, что в него не попытались затолкать какую-нибудь еду), и после этого мать Мина уходит, крепко обняв на прощание их обоих. Он еще долго стоит перед закрытой входной дверью, чувствуя этот знакомый запах из детства, который, конечно же, не забывал ни на секунду до настоящего момента. Мингю аккуратно ставит у стены тапки с красными цветами и возвращается на кухню.

И так тепло внутри. Господи, как же тепло.

Чонхо сидит за кухонным столом и внимательно смотрит на него из-за поднятой кружки. Мингю хочется от этого взгляда спрятаться как никогда сильно, но он перешагивает через себя, садится напротив, придвигает к себе свою кружку, в которую Чонхо уже успел подлить чай. Они молчат минуту или около того, после чего Мингю обреченно вздыхает. Понимает вдруг, что Чонхо не спросит вслух – так и будет его сверлить взглядом до тех пор, пока он сам не решится.

И Мингю решается – даже смотрит в лицо напротив и открывает рот, но так не к месту вспоминает то, что было в ванной. И стыдно становится до того сильно, что Мингю взгляд опускает, упирается им в стол, хочет просидеть так до утра. Чувствует, как начинают гореть щеки.

– Спасибо, – выдавливает он из себя.

– А? – Чонхо ставит свою кружку на стол.

– Не акай, ты и так понимаешь, о чем я. – От неожиданного смущения Мингю принимается привычно огрызаться.

– Не за что.

Он все-таки поднимает взгляд, стискивает пальцами теплую кружку. Пару раз глубоко вздыхает, передернувшись от воспоминаний. Ладно, все нормально.

«Все хорошо».

– Мои родители погибли, когда мне было пять лет. – Он переводит взгляд Чонхо за спину, но все равно замечает, как тот вздрагивает. – В авиакатастрофе. Они тогда в отпуск летели. Так давно не проводили время вдвоем и… – Мингю сглатывает. – Меня оставили с бабушкой. Помню, как вопил и просил их не уезжать без меня, но они уехали, а я целый день плакал. – Он отпивает чай и облизывает губы, молчит несколько секунд. – Мне не сразу сказали, что их больше нет. А когда сказали, я просто не понял. То есть… я не мог этого осознать. Даже после того, как увидел таблички с их именами на кладбище. – Мингю выдыхает и отворачивается.

Чонхо молчит. Не просит продолжить, не говорит ему «ты не должен» или «не заставляй себя», не повторяет сказанное с десяток раз «все хорошо». Чонхо молчит просто. Смотрит – прямо на Мингю. И не моргает почти.

А у Мингю словно второе дыхание открывается. Ему не хватало этого – молчаливой поддержки, которая ни к чему не обязывает, не требует взамен того же. Которая просто есть – просто есть, и все. И она ощущается вдруг настолько остро, насколько ярко и живо, что Мингю правда начинает верить – в то, что смысл есть. У прошедшей недели, у следующих трех.

(В то, что смысла никогда не было и не будет ноль.)

Он рассказывает про бабушку и то, что его растила она. Рассказывает, что только в двенадцать лет узнал, что тело матери не нашли, а урна с ее прахом была пустой. О том, как тяжело было расти без родителей, как плакал каждый раз, когда видел на улице семейные пары с детьми. Рассказывает, каким несносным был ребенком, что постоянно влезал в драки и просто не умел заводить друзей – был только Санхён, с которым они познакомились еще до смерти родителей. Как что-то поменялось с приходом в его жизнь Тэёна, как понемногу становился другим, как в университет поступил, потому что вдруг цель появилась, мечта.

И как резко из его жизни ушел последний родной человек.

– Я бросил учебу в университете на последнем курсе, потому что просто не успевал. Брался за любую работу, которая мне подворачивалась, пытался успеть везде и сразу, чтобы заработать достаточно денег, но все равно не смог ничего сделать. Я никак не смог ей помочь. И последние три дня… последние три дня были самыми ужасными. Бабушка тогда уже ничего не понимала. Она себя не осознавала от боли, которую таблетки и уколы уже не могли уменьшить. – Мингю упирается взглядом в поверхность стола. – А я просто сидел рядом. Ничего не мог сделать. Она сжимала мое запястье до синяков, а я просто сидел. До сих пор чувствую все это. – Он чешет руку в том месте, где вдруг вспыхивают фантомные ощущения из прошлого. И от которых так пытался избавиться потом. Разными способами. Но не вышло. У него вообще ничего и никогда не выходит.

Мингю не хочется говорить больше. Кажется, он и так сказал много лишнего. Вытащил глубоко спрятанное на самую поверхность, позволив другому человеку увидеть. Разглядеть. И от этого страшно становится. Чувствуешь себя обнаженным перед толпой незнакомцев.

Чонхо тянет вперед руку, замирает в паре сантиметров от, а после проводит пальцами по его собственным. Мингю дергается, но не отстраняется. Позволяет кончикам чужих пальцев вести по коже вверх, повторяя рисунок татуировки. Он поднимает голову и смотрит Чонхо в глаза; чувствует, как тепло его пальцев скользит под ткань, как рукав рубашки задирается и выставляет напоказ все то, на что он бы предпочел никогда не смотреть. Все то, что он пытался перекрыть чернилами, но вышло не очень. Чонхо опускает взгляд, а Мингю не может. Чужие пальцы замирают на пять сантиметров выше пульса.

(Который, кажется, остановился.)

Он ждет осуждения. Ждет непонимания, отвращения, может хотя бы глупого и бессмысленного «мне жаль». Чего угодно ждет, но не того, что Чонхо проведет пальцами по выпуклым линиями на его коже, улыбнется слабо и скажет:

– Спасибо, что рассказал.

А Мингю опять хочется кожу до крови расчесать и перекрыть одно ощущение другим. Но перекрывать в этот раз он будет не боль.

11

Он совсем не удивляется, когда слышит дверной звонок. Чонхо оглядывается через плечо, не переставая намыливать контейнер из-под еды. Они вернулись из университета час назад или около того – Мингю последние пару дней как-то хреново следит за временем. Куки подрывается с дивана и несется в коридор следом за ним, думая, наверное, что его снова собрались выгулять.

Настроения принимать гостей, если честно, у Мингю нет и в помине (забудем на пару мгновений, что он и сам гость), но теперь поздно идти на попятную, поэтому, отогнав корги назад, он открывает дверь, ожидая увидеть за ней Тэёна, но видит не только его, но еще и Юбина, который выглядывает сбоку с немного боязливым выражением лица, будто Мингю ему это самое лицо может нечаянно откусить.

– Проходите, – со вздохом говорит он, чуть сторонясь.

В коридоре Тэён бухает на пол рюкзаком и начинает развязывать бесконечные шнурки на кедах, пока Юбин с Мингю стоят друг напротив друга и явно избегают прямых взглядов.

– Извини, наверное, стоило позвонить сначала, – выпрямляется Тэён. – Но мой номер у Чонхо все еще в черном списке.

– Да похер, – отмахивается Мингю, – договорились же уже на сегодня.

Юбин присаживается на корточки и улыбается одними уголками губ, когда к нему подходит Куки. Пес кладет морду на его правое колено и смешно приподнимает брови, устремляя взгляд вверх. Тэён громко шмыгает носом и подхватывает рюкзак, пытаясь привлечь его внимание, но Юбин продолжает гладить корги.

– Не стоило тащить его с собой против воли, – говорит Мингю, когда они проходят на кухню.

– Нет, он сам захотел, – мгновенно отзывается Тэён. – Просто… дай ему немного времени. – Он находит взглядом Чонхо. – Привет.

Тот выглядывает из-под стола, рядом с которым стоит собачья миска, и ныряет обратно; шуршит пакет с кормом, и на этот звук из коридора сразу же выбегает Куки. Следом за ним на кухню заходит Юбин, подпирает плечом косяк и бросает беглый взгляд в сторону Чонхо, который убирает корм обратно в шкаф.

И атмосфера такая напряженная – хоть вилкой куски от нее отламывай. Мингю чешет затылок, чувствуя себя до жути неудобно, подходит к холодильнику и достает из него банку пива. Затея, наверное, так себе – особенно после вчерашнего, – но вряд ли у него выйдет обойтись без алкоголя сейчас. Интересно, что бы на все это сказал Мин? Если бы узнал вдруг, что на этой кухне собрались все его близкие друзья, которых волей чужой лжи разбросало по разным берегам?

– Да не стой ты тут с таким лицом, словно он тебя сожрать может, – бросает Чонхо и жестом просит Мингю достать пиво и ему.

– Я вовсе не… – начинает было Юбин, но мотает головой. – Ладно.

– Вы хотите сразу с места в карьер или немного разогнаться? – Мингю ставит на стол еще три банки, вовсе не имея в виду алкоголь, но Тэён почему-то коротко смеется и расстегивает рюкзак. Под всеобщие взгляды достает из него бутылку виски и ставит рядом с пивом. Чонхо подходит ближе, смотрит на этикетку и отворачивается, пряча улыбку, а у Мингю, если честно, на лбу останутся глубокие траншеи морщин оттого, насколько он высоко брови приподнял.

– Я подумал, что никто не будет против. – Тэён садится за стол, укладывая рюкзак себе на колени.

– А тебе лишь бы набухаться, – ворчит Юбин, неуверенно устраиваясь на соседнем стуле.

– И ты начнешь это делать первым, – невозмутимо отвечают ему. – Чтобы перестать светить кислой рожей.

Мингю наблюдает за тем, как Юбин открывает одну из банок пива, и устало вздыхает. В принципе, он может понять это поведение – он бы сам чувствовал себя неуютно и как на иголках. Не каждый день нос к носу сталкиваешься с фактом, что место твоего вроде как друга занял некто другой, о ком ты не знаешь ровно ничего. Не может понять Мингю другого: что Юбин делает в этой квартире, если ему настолько некомфортно. Любопытство и желание поскорее вернуть все на свои места, как у Тэёна?

Он делает пару глотков пива и достает из заднего кармана телефон – тот самый, что вчера ему купил Чонхо. Пока в книге контактов сохранено всего три номера: Чонхо, Сонёля и матери Мина, которая сегодня уже успела прислать ему смс с вопросом, как он себя чувствует. Мингю открывает вкладку и протягивает телефон Тэёну:

– Сохрани свой номер.

– Зачем? – спрашивает не Тэён вовсе, а Чонхо.

– Затем, что с нами связываться надо как-то, а ты бегаешь со своими черными списками, как обидчивый подросток, – откликается Мингю.

Тэён смотрит по очереди на каждого и неуверенно берет телефон в руки. Сохраняет свой номер и поднимает на Мингю вопросительный взгляд. Тот кивает, правильно распознав вопрос, и Тэён нажимает на вызов, сбрасывая сразу, как только раздается первый гудок.

– Ладно, – он возвращает телефон и обхватывает обеими руками свою банку пива, – теперь давайте к делу.

– Да неужели, – тихо тянет Чонхо, а Мингю шикает на него, и тот мгновенно замолкает.

– Мы позавчера весь день просидели в Национальной библиотеке. – Тэён переглядывается с Юбином. – В тот отдел, куда я хотел попасть, мне нет доступа. Туда только по специальным пропускам можно. – Он глядит на Мингю. – Мать Юбина работает в этой библиотеке. Она сделала нам пропуска, и…

– А что за отдел такой? – прерывает он Тэёна.

– Там северокорейская литература, – отвечает Юбин вместо него. – Сам понимаешь, что кого попало туда пускать не будут.

– А вы там что забыли? – Чонхо отходит к подоконнику и запрыгивает на него. Вот не нравится ему на стульях сидеть, честное слово.

– Я искал информацию в интернете про зеркала, – осторожно говорит Тэён. – Нужная мне книга на Юге не издавалась. Она не про зеркала на самом деле, а… – Он тянется руками к своему рюкзаку, но передумывает на полпути. – Покажете мне сначала? Зеркало ваше. Я видел его много раз, но никогда не обращал внимания особо, поэтому воспроизвести его в памяти было довольно сложно.

– Идем. – Мингю подхватывает со стола банку пива.

Они вчетвером заходят в комнату Мина. Взгляд Тэёна первым делом устремляется в сторону письменного стола; Мингю смотрит тоже и видит рисунок, который наполовину торчит из нижнего ящика. Подходит быстро и заталкивает его обратно целиком. Насколько велик шанс, что Тэён знает о том, что Мин рисовал его? Показывал ли ему свои работы?

На мгновение Мингю задумывается о том, как далеко эти двое успели зайти в своей игре в отношения, но почти сразу переключается на мысли о другом Тэёне – своем. Все ли в порядке? Он предоставил Мина самому себе, иногда навещая, или?..

Зная Тэёна, он, скорее всего, притаранил из дома спальник и ночует теперь на полу в доме Санхёна. Подумав об этом, Мингю коротко смеется и глядит на Юбина, который стоит перед зеркалом, неуверенно щупая деревянную раму. Сначала он думал, что всех их связывает что-то. Они все разные, они мало чем похожи, они живут разными жизнями под разными небесами, но есть красная нить, что уходит от одного к другому, оставляя за собой яркий след. Мингю думал так. Думал, а теперь понять не может. В своем мире он не знает никого, кто был бы похож на Юбина. Или на Сонёля. И Санхён… Мин ведь не знаком с Санхёном, верно?

– Ну что? – вырывает его из мыслей голос Чонхо.

Тэён садится на ковер перед зеркалом и расстегивает рюкзак, достает из него целую кипу каких-то распечаток. Копается в них, громко шелестя страницами, а после достает три листа. Отхлебывает из своей банки пива и откашливается:

– С чего бы начать.

– С начала, нет? – Мингю подходит ближе и садится рядом, подперев спиной стену рядом с зеркалом.

– Все историю Кореи в школе учили? – с усмешкой спрашивает Тэён, но ответа не дожидается: – В 1910-м году наша страна стала японской колонией. В то время в Корею много японцев приезжало с целью подмять нас под себя. Жесткая авторитарная политика, сплошная дискриминация и прочее дерьмо. Вы знали, что корейцев даже заставляли брать японские фамилии? – Тэён оглядывается.

– Не отвлекайся, – шлепает его по колену Юбин.

– Да, да, – он глядит на распечатки в своей руке, – это я к чему. Где-то в двадцатых годах прошлого века в Корею переехала одна японская семья, глава которой имел довольно странное хобби. – Тэён берет один лист и разворачивает его лицом к остальным. Мингю смотрит на скан старого фото, на котором изображен мужчина лет пятидесяти, его молодая жена и двое детей, что сидят перед ними на невысоких стульях. Позади них на стене висит зеркало – в точности как то, что стоит сейчас перед ними.

– Хочешь сказать, что именно этот мужик сделал это зеркало? – Чонхо приближает свое лицо к распечатке, а после и вовсе забирает ее из рук Тэёна.

– Нет, – качает головой тот, – он их коллекционировал. Зеркала эти. Откуда у него появилось это – нигде не говорится толком, кроме… – Запинается и начинает снова ворошить стопку листов, достает один. – Оно вроде из Европы откуда-то.

– Как нам все это может помочь? – Чонхо возвращает распечатанную фотографию.

– Если мы хотим разобраться в произошедшем, нужно обратиться к истокам. Разве это не очевидно?

– Наверное.

Тэён кивает и смотрит на свое отражение в зеркале. Молчит какое-то время, отпивает пиво, а после продолжает:

– Японец этот долго не прожил после иммиграции. Все его имущество перешло жене. В том числе и коллекция зеркал, которую она позже распродала. Это зеркало, – он кивком головы указывает вперед, – купил один кореец из Нампхо на севере полуострова. После Корейской войны и разделения Кореи на два государства он вывез его на Юг. Где он жил, что стало с его семьей – осталась на Севере или смогла уехать вместе с ним, – не известно ничего. Как и того, что дальше стало с зеркалом. Судя по всему, его потом опять продали. Антикварная вещь – наверняка стоит больших денег. – Тэён болтает остатки пива на дне банки и допивает их. – Пока это все, что мне удалось узнать об истории этой… – он цокает языком, явно пытаясь подобрать слово, – штуки.

Мингю вытягивает одну ногу вперед и смотрит на зеркало. Кто бы мог подумать, что такая обыденная вещь, которая есть в каждом доме, у каждого человека, способна на подобное – менять местами людей из разных миров. Но если бы не странное стечение обстоятельств, если бы не сотни, тысячи дорог, что умудрились сойтись в одной точке, никто бы никогда и не узнал о сущности этого зеркала. Чонхо уже спрашивал как-то – в тот день, когда они впервые встретились, – какова была вероятность? Насколько ничтожен был шанс, что два человека, которые внешне похожи словно близнецы, одновременно окажутся по обе стороны зеркала?

Шанс был не просто ничтожен. Вряд ли такая возможность в принципе существовала.

– Вы слышали о теории мультивселенной? – неожиданно и не в тему спрашивает Юбин, обращая все взгляды на себя.

– Не уверен, – с сомнением мотает головой Чонхо.

Мингю открывает рот, но не издает ни звука. Молчит. Сжимает банку так крепко, что та немного сминается. В голове вдруг разверзается пропасть, в которую даже одним глазом заглянуть страшно – знаешь, что дна не увидишь.

– Эй, ты на факультете естественных наук учишься, неужели ты…

– Знаю я, – резко обрывает он Юбина и упирается взглядом в белый ковер. Ему ни разу в голову не приходило. Ни разу мысль не закрадывалась, что…

– Поясните, – просит Чонхо.

– Ну, – тянет Юбин, после поджимая губы, – если простым языком… в этой теории говорится, что одновременно существует множество параллельных вселенных. Огромное количество миров, которые могут почти не отличаться друг от друга, а могут и быть настолько разными, что даже законы физики другие. Эти миры существуют в одной плоскости, в одно и то же время, но история каждого мира может пойти по другому пути.

– То есть?

– Короче, – тычет пальцем Тэён в Чонхо, доставая другой рукой откуда-то сбоку бутылку виски, которую, оказывается, успел прихватить с собой; откручивает крышку и делает пару глотков, после морщась, – вот ты как думаешь, мы одни во Вселенной? Жизнь только на нашей планете зародилась? Напоминаю, что Вселенная вроде как бесконечна.

– Наверное… нет? – У Чонхо такое лицо, словно сейчас он смотрит на растерзанных котят.

– Стопудово так и есть, – кивает Тэён и делает еще один глоток. – А теперь подумай, какова вероятность, что в разных уголках Вселенной, которые разделены миллионами световых лет, могут образоваться похожие планетарные системы. Огромная, верно? В противоположных концах Вселенной, влево, вправо, – Тэён машет бутылкой, – могли получиться одинаковые планеты. Где-то жизнь не зародилась, где-то да, где-то она скончалась на стадии инфузории туфельки, а где-то дошла до хомо сапиенса. Ага?

– Ага, – Чонхо моргает и тянет руку к бутылке.

Мингю хочет склонить голову вниз и спрятать лицо в ладонях. Он вдруг начинает понимать, куда ведет Тэён. Точнее, он сразу понял, но когда вот это озвучивают вслух, хочется просто скрыться ото всех где-нибудь, где темно. И бегать там, яростно и полоумно хохоча, пока ноги не отнимутся.

– С учетом бесконечности Вселенной, – Тэён забирает виски обратно и протягивает бутылку Юбину, – вероятность того, что одинаковая жизнь зародилась в разных ее уголках, очень высока. Где-то история планеты могла пойти по тому же пути, что и история ее близнеца в миллиарде световых лет от нее. А где-то… где-то могла немного свернуть. Тот же путь, но с заметными отличиями. – Он смотрит, как Юбин нехотя отпивает из бутылки, и переводит взгляд на Мингю. – Возможно, прямо сейчас где-то сидят такие же мы, что обсуждают такие же вещи. Теперь понимаешь? – Тэён упирается взглядом в Чонхо.

– С твоей манерой объяснять по тебе преподавательская карьера плачет, – хмыкает тот.

А Мингю вдруг смеяться хочется. Что он и делает, опрокидывая пустую банку из-под пива. Это что же… Это как же… Он все-таки упирается лбом в свои колени от приступа хохота, который буквально растаскивает его в разные стороны по кускам.

– Ты что, – он резко вскидывает голову обратно и глядит на Тэёна, – хочешь сказать, что это другая планета? Что я с другой планеты? – И снова смеется так сильно, что это уже выглядит откровенно ненормально. – Что это вообще тогда?

– Первый контакт, – невозмутимо говорит Тэён и вдруг тоже начинает смеяться.

Юбин нервно посмеивается, переглядываясь с Чонхо, у которого настолько каменное лицо, что об эту кирпичную стену машины можно в мясо разбивать на полной скорости.

– Первый контакт, – Мингю трет глаза, – смешно. Охуеть, как смешно.

– У тебя есть еще варианты? – возмущается Тэён. – Как по мне, этот самый…

– Ебанутый.

– Нет, разумный.

– Прямо как жизнь на наших похожих планетах. – Мингю больше не может. Он не может настолько, что сползает вниз, обтирая обои спиной, и ржет в голос так, как не делал этого миллион лет как минимум. Ловит на себе внимательный взгляд Чонхо, но остановиться не может уже никак. Убедил бы себя в том, что это просто нервное, но не верится совсем.

– Я просто… – Тэён перехватывает бутылку другой рукой, все еще отсмеиваясь, – просто думал над тем, что именно делает это зеркало. И мне кажется, что оно связывает миры, которые больше всего похожи друг на друга.

– Допустим, – Чонхо нехотя кивает, – где-то и вправду есть похожие планеты. Но если Вселенная бесконечна, их может быть сотни, тысячи, миллионы даже. Почему же зеркало соединило именно два наших мира?

– Ну, – Тэён чешет макушку, – возможно, они похожи больше всего. Как бы… в теории есть и другие, конечно, но… наверное, у них нет того, что есть у нас.

– И что же это? – Мингю перестает смеяться так же резко, как и начал.

– Зеркало, – Юбин упирается подбородком в свое колено, – а может, и нет. Может, причина в прямо противоположном – не в наличии чего-то, а в его отсутствии.

Мингю громко шмыгает носом и криво усмехается. В голове все мешается, в водоворот закручивается, и нельзя уже отличить одну мысль от другой. Какие-то японцы с коллекциями зеркал, мультивселенная, похоже непохожие миры, еще какой-то бред. Что с этим всем делать? С этими знаниями напрасными, с такими же бесполезными теориями? Они могут сколько угодно искать, могут прочитать сотни книг, но никогда не узнают правды.

Все, что Мингю имеет сейчас: Чонхо, который рядом, Тэёна с Юбином, которые почему-то решили окунуться в это все с головой вместе с ними, зеркало и собственное желание вернуть все на свои места. Ведь неправильно так. Неправильно совершенно, верно? Мин должен вернуться сюда, потому что это место – его дом. У Мингю дома нет, но Мингю переживет. Он много чего пережил – сможет и это. Тэён как-то назвал его тараканом с поправкой «посимпатичнее только», потому что Мингю жив и дышит вопреки всему. Он, блядь, бессмертный.

– Зачем вам все это? – все-таки спрашивает Мингю, заглядывая Юбину в глаза. – Зачем вы пытаетесь строить какие-то теории, почему хотите помочь совершенно незнакомому человеку? Зачем?

– Речь ведь не только о тебе, – Юбин поджимает губы, а потом почему-то улыбается, – да, возможно, толку от того, что мы узнали, никакого нет, но… Разве ты бы смог сидеть сложа руки, если бы с кем-то, кто тебе важен, произошло… такое? Разве ты бы не захотел узнать правду?

– Скорее всего, придется смириться с мыслью, что правды нам не узнать никогда. – Мингю опускает взгляд, а после неуверенно переводит его на Чонхо, который, кажется, все это время смотрел на него. – Истина размыта так же, как наши с тобой параллели, – добавляет он тихо после нескольких секунд молчания.

Чонхо подается чуть вперед, опираясь ладонью о мягкий ковер, но замирает. В его глазах читается что-то непонятное. Нечто такое, что хочет жизнь обрести, но не имеет права на это.

Мингю знает, что эти слова Чонхо принадлежат. Помнит, что услышал их в самый первый день. И как внутри хрустнуло нечто такое, что и так уже давно поломанным было. Оно хрустит и сейчас, с треском, грохотом почти, падает вниз, к ногам самым. Потому что невысказанное навсегда останется таковым.

– Чонхо, – зовет Тэён, противно растягивая гласные; хлопает его по плечу, заставляя на себя посмотреть, – я знаю, что ты все еще ненавидишь меня, но окажи любезность.

– Какую еще любезность? – Чонхо стряхивает чужую руку с себя, но недовольства на его лице почти нет.

– Выйдем на пару слов. – Тэён поднимается на ноги.

Когда они выходят из комнаты, Мингю берется за бутылку виски, чтобы хоть чем-то занять руки, и встряхивает волосами, будто это может как-то помочь избавиться от сгустившегося внутри напряжения.

Становится немного неуютно. Не то чтобы компания Юбина так уж сильно его напрягала, но оставаться с ним наедине… странно. Да, пусть будет «странно». Обычно в таких ситуациях люди пытаются завести ни к чему не обязывающую беседу, лишь бы не сидеть в тишине, но Мингю кажется вдруг, что разговор между ними, пускай и откровенно глупый вроде «дерьмо погодка нынче», сделает атмосферу еще более неловкой.

И что Тэёну вдруг понадобилось от Чонхо, который не сказать что в лютом восторге от его общества? Мингю отпивает из бутылки и кашляет пару раз. Он слишком стар для такого крепкого алкоголя.

Юбин немного ерзает на месте и искоса смотрит на Мингю; дергает ворсинки на ковре пару раз, а после все-таки решается:

– Ты знаешь…

Мингю приподнимает брови, оборачиваясь на голос.

– Я хотел извиниться. Ну, за тот случай, когда пришел к вам и… Некрасиво получилось. Я ведь думал, что…

– Все в порядке. Ты же не знал. – Он протягивает Юбину бутылку.

– Когда Тэён рассказал про тебя, я почему-то не смеялся даже. – Тот медлит несколько секунд, смотрит на бутылку, а затем все-таки делает глоток. – Как бы… все сразу на свои места встало. Я даже облегчение испытал.

– Что, настолько неприятно было видеть Мингю таким? – Он кривит губы, и выглядит это, наверное, угрожающе, потому что Юбин хлопает глазами и сразу же мотает головой:

– Нет, не в этом дело. Сложно объяснить нормально, если честно, а мне уже в голову ударило. Но я еще сказать хотел… что же… – Он смотрит в сторону зеркала немного расфокусированным взглядом. – А, – Юбин устремляет взгляд обратно на Мингю, – спасибо. Ну, за то, что ты сделал.

– А что я сделал? – Тот и правда не понимает.

– Помирил нас.

– Я бы не сказал, что это примирение. – Мингю начинает кусать нижнюю губу изнутри.

– Может, и нет. Но это большой шаг в его сторону. Конечно, никто из нас не знает, как на все это отреагирует Мингю, когда вернется, но…

– Чонхо знает.

Юбин глядит на него, чуть прищурив глаза, а потом широко улыбается. Наверное, впервые за их недолгое знакомство. Мингю немного расслабляется, позволяя себе запрокинуть голову, соприкасаясь макушкой со стеной.

– Чонхо упрямый, но не дурак совсем, – продолжает он. – Мне кажется, он с самого начала все прекрасно понимал. Просто он относится к тому типу людей, которые думают не головой, а сердцем. А еще ему гордость не позволяет сделать шаг первым. Но я почти уверен в том, что пройдет немного времени, и он сможет принять тот факт, что в вашем конфликте нет виноватых и невиновных. Ни в одном конфликте так не бывает. – Мингю опускает взгляд на Юбина, который выглядит жутко взволнованным. – Я не знаю вашего Мингю, но мне кажется, что даже если он не сможет простить Тэёна, то не будет против того, чтобы Чонхо с вами общался. У меня сложилось впечатление, что он довольно мягкий человек, который не будет ставить абсурдных ультиматумов и заставлять выбирать. Не удивлюсь, если все это время он говорил Чонхо не игнорировать вас и что он вообще дурак.

Юбин склоняет голову; Мингю видит, как он сжимает пальцы на горлышке бутылки. Молчание затягивается на минуту почти, и начинает казаться, что разговор вот так и закончится, но Юбин резко запрокидывает бутылку и делает несколько больших глотков (Мингю бы бросил ему: «Полегче, чувак», да понимает, в принципе), а потом смотрит на него и говорит:

– Ты хорошо к нему относишься.

– Можно и так сказать, – Мингю пожимает плечами.

– У меня создалось впечатление, что вы хорошо ладите. Это странно.

– Что странного?

– Вы же с Мингю разные совершенно. – Юбин пододвигает к нему бутылку. – Ты хмурый, весь такой себе на уме и грубоватый. Без обид, – просит сразу же и продолжает: – Это я к тому, что Чонхо с такими людьми не сходится. – Он начинает глупо посмеиваться. – Кажется, у него профессия такая: ладить с Мингю, каким бы он ни был.

Профессия такая, значит. Он переводит взгляд на свое отражение: бледное осунувшееся лицо, взъерошенные сероватые волосы с отросшими черными корнями, искусанные губы. Они с Мином действительно не похожи ни капли – и дело не только во внешности. Дело во всем. Они не отражения друг друга, они – полные противоположности. И как-то так вышло, что Чонхо нет дела до этих контрастов. Он просто рядом. Он просто делает все, что может. Он никогда не кричит, никогда не заставляет силой делать что-то, он наблюдает, помогает, поддерживает.

Был ли он таким же с Мином? Был же, верно? Варил ему кофе, оставлял записки на холодильнике, покупал ему что-то, о чем тот не просил даже. Заставлял садиться на единственное свободное место в метро, вешал его футболки на балконе сушиться, оставлял дверь в свою комнату открытой.

Обнимал ли он его крепко, повторяя раз за разом, что все будет хорошо?

Конечно. Конечно же. И даже больше. Близкие друзья именно так и поступают.

(Но Мингю для Чонхо не друг.)

(Кто тогда?)

– Что-то они там надолго зависли, – от голоса Юбина Мингю вздрагивает. – Надеюсь, не дерутся где-нибудь под столом на кухне.

– Тогда я сам с ними подерусь. – Он поднимается с пола и разминает затекшие ноги. – Пойдем проверим.

Юбин кивает и берет полупустую бутылку виски.

На кухне и в гостиной пусто. Они ушли из квартиры? Мингю оборачивается вокруг своей оси и прислушивается. Со стороны комнаты Чонхо слышатся голоса – громкие, будто Чонхо с Тэёном ругаются на повышенных тонах. Они с Юбином переглядываются и одновременно идут вперед. Если эти двое действительно устроили разбор полетов…

Мингю тормозит перед открытым балконом; Юбин врезается в него сзади.

Чонхо с Тэёном смеются. Они стоят к ним спиной, окутанные едва заметным облаком сигаретного дыма, и ржут. Они, блядь, ржут. Юбин протискивается мимо, подскакивает к Тэёну и коленом дает ему четко под задницу.

– Ай!

– Какого черта вообще? – Он выхватывает сигарету из чужих рук, смотрит на нее несколько секунд немигающим взглядом, а потом затягивается сам.

– Ты же не куришь. – Тэён потирает ушибленное место.

– Как и ты.

– Я смотрю, вам тут весело. – Мингю стоит в дверях, сложив руки на груди. – О чем болтали?

– Да так, – Чонхо извиняюще улыбается и тушит сигарету о пепельницу; на его щеках проступает легкий румянец.

Дверной звонок заставляет всех четверых замереть. Юбин с бутылкой в одной руке и выкуренной почти до фильтра сигаретой в другой смотрится довольно комично, как и Тэён, застывший с ладонью, приложенной к своей пятой точке.

– Кто это?

Мингю щурится, а после с размаху шлепает себя рукой по лбу. Господи, как он мог забыть. Ну вот почему именно сегодня, а не в какой-то другой день? Черт бы его побрал за дырявую голову. Он разворачивается и несется прочь из комнаты, провожаемый вопросительными взглядами. Надеется, что ошибся, что не только у него в голове ветер свищет.

Надежды рассеиваются, лопаются мыльным пузырем, потому что на пороге улыбкой светит именно Сонёль, а не сосед сверху.

– Даров, – он заходит внутрь и начинает сбрасывать кеды, даже не наклоняясь, чтобы развязать шнурки, – держи подарочек, – в руках Мингю оказывается большой и довольно тяжелый пакет.

И вот так он окончательно вспоминает, что Сонёль несколько дней назад говорил, что придет в пятницу делать какой-то там проект. Мингю делает многострадальное лицо, беря пакет в левую руку. Сонёль продолжает трясти второй ногой, с которой никак не хочет слезать кед, как вдруг растерянно хлопает глазами, глядя в сторону гостиной. Мингю смотрит тоже. И видит тех, кого бросил на балконе, шустро слиняв открывать дверь.

– У вас тут что, – лицо Сонёля смешно вытягивается, когда он замечает почти пустую бутылку виски в руке Юбина, – сосисочная вечеринка? А меня не позвали?

– Вообще-то, ты здесь, – ворчит Мингю.

– Так проект же. Ну, мы, конечно, можем перенести на другой день, потому что времени еще навалом, но раз уж я и правда здесь… – Второй кед летит следом за первым в сторону стены, за что Сонёля, если честно, хочется придушить на месте.

– Привет, – запоздало здоровается Юбин. – Мы это, пойдем, наверное, – обращается к Чонхо уже.

– Не-не, куда собрался. – Сонёль хлопает его по спине с размаху, да так, что Юбин, судя по лицу, чуть не прощается со всем, что успел выпить. – А вы что же? – Он по очереди глядит на всех четверых. – Все-таки помирились, да? Почему-то я даже не удивлен.

Мингю за это время уже успел понять, что Сонёль прямой, как рельсы, и всегда говорит именно то, что думает, но вопрос все равно приводит его в ступор. Они же не будут обсуждать это прямо сейчас, правда? Мингю знатно подустал от этого.

– Ладно, к черту учебу, давайте просто напьемся! – Сонёль поднимает обе руки вверх, растопыривая пальцы, а потом протискивается мимо всех в гостиную.

В принесенном пакете оказывается шесть бутылок сливового вина и четыре соджу. Мингю смотрит на все это и не может перестать хлопать глазами. Это они так должны были проект делать? Или в этом мире просто не принято учиться на трезвую голову? Как в принципе его путешествие в другой мир могло закончиться тем, что он будет напиваться на кухне, сидя в окружении совершенно чужих ему людей?

Почти чужих.

(Уже не чужих.)

Сонёль, кажется, не обращает внимания на неловкую атмосферу: помогает Чонхо доставать стаканы и убирать некоторые бутылки в холодильник, шуршит пакетом и чуть ли не шарик из него надувает, рассказывает какую-то ерунду, то и дело хлопает Тэёна по плечу, потому что он сидит к нему ближе всех.

– За встречу! – поднимает он стакан.

Мингю не уверен до конца, что все смогут расслабиться, не уверен, что сам перестанет напрягать плечи. Хочет даже пару раз сослаться на головную боль и уйти в комнату, потому что концентрация людей на квадратный метр в этой квартире превышает для него норму. Хочет, да, честно собирается, но на третьей бутылке передумывает, потому что Чонхо начинает смеяться очень заразительно и ярко – над Сонёлем, за которым и вправду интересно наблюдать сейчас. Почему-то Мингю даже не удивлен тому факту, что у него под алкоголем срывает последние тормоза.

Первые полчаса Юбин отказывается от того, чтобы ему подливали в стакан, но Сонёль наливает все равно – с ним невозможно спорить. Тэёну не наливает никто – он делает это сам. Без стакана и из горла прямиком в рот. Спустя какое-то время Мингю берет это за пример.

Каждую минуту – правда каждую – он бросает взгляд на Чонхо. Может, и чаще бы это делал, если бы не думал сам, что это странно как-то. Неуместно совсем. Чонхо на него смотрит тоже – спустя пару секунд после того, как чувствует взгляд Мингю на своем лице. Улыбается в ответ, светя забавной улыбкой так ярко, что зажмуриться хочется, но Мингю не жмурится – взгляд опускает только, кусая губы. Будто это как-то может помочь подавить в себе желание улыбаться тоже.

Они просто пьяны. Все дело в алкоголе. Ни в чем другом.

– Вы ведь помните, как мы с Мингю познакомились? – Сонёль бросает в мусорку пустую бутылку и возвращается на диван. Они переместились в гостиную. – У нас тогда церемония была для первокурсников, но ее задержали, потому что ректор застукала меня с сигаретой под окнами. – Он громко смеется. – Наверное, она бы так и отчитывала меня, если бы Мингю, который вышел на улицу, не поинтересовался вежливым тоном, в котором часу начнется церемония. Эта тетка сразу унеслась – ей надо было вступительную речь произносить. С тех пор я от нее по всем углам прячусь.

– Ты хотел сказать по кустам, – поправляет его Мингю.

– Ну да, они стали моим вторым домом.

Не то чтобы все сказанное было таким уж смешным, но Тэён почему-то ржет и всхлипывает почти, спрятав лицо на плече Юбина, у которого до того румяные щеки, что скоро под цвет красной рубашки будут.

На балконе впятером тесно, и они то и дело толкаются, задевая друг друга плечами, – все, кроме Мингю, который двигаться не хочет совсем. Только медленно подносить сигарету ко рту и смотреть в сторону Сеульской башни, слыша чужой смех, ощущая запах сливового вина, чувствуя на своей руке приятное тепло – в те моменты, когда Чонхо чуть перегибается через него, чтобы дотянуться до пепельницы.

Мингю улыбается. Мингю почему-то так хорошо, как очень давно не было. И пускай они все просто выпили слишком много, пусть в таком состоянии сложно себя контролировать и не смеяться над всем подряд, пусть все искажается и предстает перед тобой в преломленном свете. Ярче, ближе. Теснее. Пускай. Мингю все равно.

Он дышит полной грудью и чувствует вдруг, что живет. Не слышит хруста внутри больше, не хочет уйти, не хочет исчезнуть и чтобы его все забыли. Чтобы он сам себя забыл. Мингю просто стоит на этом балконе, окруженный со всех сторон уже знакомыми лицами, и дышит. Самым сердцем своим дышит. Когда это было в последний раз?..

В начале двенадцатого Сонёль уходит – пошатываясь, ведомый под руку Тэёном, на котором с другой стороны висит еще и Юбин. У этих двоих, кажется, крайне дерьмовая переносимость алкоголя. Они оставляют после себя море пустых бутылок, кучу упаковок из-под чипсов, которые откуда-то притащил Чонхо, и ощущение – невесомое, легкое запредельно, щекочущее легкие изнутри, – что жизнь все-таки продолжается. Продолжается же, правда?

Стоя на балконе и пытаясь разглядеть внизу три силуэта рядом с остановкой, Мингю думает неожиданно, что нет ничего плохо в том, что судьба свела его с этими людьми. Они никогда не станут близки, они даже не успеют попробовать это сделать, потому что совсем скоро Мингю вернется туда, откуда пришел. Но все в порядке.

Смысла никогда не было и не будет ноль.

Особенно в том, что он встретил взрослую версию ребенка, который столько лет напрашивался ему в младшие братья.

Мингю поворачивает голову и смотрит на Чонхо, взгляд которого устремлен вниз, как и у него мгновением раньше. Он, может, и взрослая версия того надоедливого школьника, что остался там, по другую сторону зеркала, под небом голубым, но…

(Но что?)

Мингю не может уснуть. Он медленно ворочается, переворачиваясь с одного бока на другой, хмурится с закрытыми глазами. В голове все еще вертолеты, она по-прежнему кружится, но сбежать в сон никак не выходит. Больше всего сейчас хочется просто проспаться, но все, что у Мингю выходит, – раз за разом прокручивать в голове одни и те же мысли. Как на пленочной кассете в старом магнитофоне. Порвалась бы уже эта пленка к чертовой матери.

Прекрасные мгновения приятного опьянения давно рассыпались в воздухе, ощутимо огрев прямо по затылку. Почему-то все не кажется уже настолько радужным. Кто бы сомневался. Мингю стонет в подушку и обещает себе, что больше не будет напиваться до такого эйфорийного состояния: так и заблудиться легко.

(Где? Посреди обманчивых надежд на жизнь, отличную от той, которой он жил последние несколько лет?)

Пару раз он встает: чтобы сначала открыть окно, а потом закрыть. Кондиционер в квартире работает на полную мощность, но Мингю все равно бросает то в жар, то в холод через каждые пять минут. Страшно почему-то становится. Как в ту ночь, когда он впервые почувствовал на себе чужой взгляд со стороны зеркала. Хорошо так было пару часов назад, а теперь страшно вот. Ужасно.

Мингю снимает рубашку, оставаясь в одной футболке, и бросает ее на пол, о чем жалеет спустя минуту, потому что опять становится холодно. Он переворачивается на другой бок и вытягивает шею так, чтобы взгляд падал на зеркало. Он не знает, что хочет там увидеть. В зеркале же нет ничего, кроме темноты комнаты и уже привычного интерьера. Там есть и он – расплывчатый силуэт на кровати, больше напоминающий безжизненное тело.

Хочется пить. И спать – спать хочется ужасно. Мингю сглатывает густую слюну и продолжает смотреть на зеркало сквозь полуопущенные веки. Где бы он был сейчас, если бы не оно? Все там же, в доме Санхёна? Или в другом месте? Как бы все сложилось, если бы он никогда не оказался в этом мире, не встретил Чонхо? Поменялось бы хоть что-нибудь?

Дождь ночью не идет вторые сутки подряд. Мингю уже не может сказать, плохо это или хорошо. Он не знает уже. Ничего не знает вообще. И чего стоят все эти прогнозы погоды?..

На какой-то миг ему кажется, что отражение в зеркале вновь смотрит на него в ответ. И это не Мин, не он сам. Это кто-то третий. У него красные глаза, взлохмаченные волосы и злая улыбка поперек белого лица. Взгляд ввинчивается в грудную клетку, до сердца добраться хочет. Выпивает душу через раны, которых нет.

Мингю подскакивает с кровати и быстрым шагом выходит из комнаты. Подпирает спиной закрытую дверь и склоняет голову, пытается сфокусировать взгляд на своих руках в темноте. Он просто все еще пьян. Ему просто нужно проспаться. Сжав и разжав ладони, Мингю моргает рассеянно и переводит взгляд на приоткрытую дверь в комнату Чонхо. Почему он перестал ее плотно закрывать? Из-за собаки, которая любит приходить спать к нему на кровать? Из-за чего-то еще?

Он медленно пересекает гостиную и останавливается перед дверью, заносит руку, чтобы открыть ее. Стоит так целую минуту – не может дверь толкнуть никак, не может ее до конца открыть, чтобы внутрь зайти. Зачем ему заходить? Что ему нужно? Ничего же. Мингю ничего не нужно – давно уже, много лет как.

А прямо сейчас?

(Почему сейчас?)

Он уверяет себя в том, что просто пьян, когда заходит в комнату, тихо прикрывая за собой дверь. Убеждает себя, что еще недостаточно протрезвел, когда садится на свободный край кровати и смотрит на Чонхо, который спит на правом боку спиной к окну прямо на покрывале, чуть свесив одну ногу вниз. Мингю хочет верить в то, что все дело в алкоголе, когда сам ложится на кровать и смотрит на темно-фиолетовое небо, которое видно сквозь приоткрытые шторы.

Мингю хочет и верит, потому что теперь больше ничего не остается – только верить в бессмысленные убеждения, за которые едва ли получается ухватиться скользкими пальцами. Они крошатся, расплываются серым на влажных пальцах, пропитывают собой кожу и исчезают. А Мингю – Мингю смотрит в окно на загазованное ночное небо и видит одну из пяти звезд безымянной Кассиопеи. Смотрит на нее и прикрывает глаза, двигаясь немного назад – так, чтобы его спина касалась чужой.

И так легко становится – внутри. Настолько легче, что не чувствуется больше липкой серости на пальцах, а в волосах не путается чужой взгляд из зеркала, которого на самом деле и не было никогда. Легче, спокойнее, теплее. И в дрожь не бросает больше. Мингю тихо выдыхает и вжимается щекой в подушку, а после – всем лицом, потому что кричать хочется. Из-за пустоты внутри и наполненности до самых краев. Из-за противоречий, которые день за днем легкие угарным газом забивают, оседают сажей на глотке. В Мингю противоречий правда – море. Оно плещется, бушует, пеной соленой в венах пузырится. А Мингю задыхается – сам от себя. Какой же он идиот.

Чонхо позади ерзает, и Мингю съеживается от неожиданности, хочет даже подскочить с места, когда до него доходит, наконец, где он находится и что сделал. Даже глаза открывает, чтобы сориентироваться в пространстве, но сделать ничего не успевает, потому что Чонхо переворачивается на другой бок и кладет на него руку сверху. Мингю задерживает дыхание, когда чувствует, как чужие пальцы скользят вниз по его коже и с легким нажимом обхватывают запястье – в том месте, где он несколько лет назад оставил на руке следы острым лезвием, которые никогда не исчезнут уже. Глупо так было. До чего же глупо.

Так хотел перекрыть одну боль другой. Так хотел заштриховать красными полосами кожу там, где ее сдавливали пальцы человека, который умирал. Который умер давно. Так хотел надломить это ощущение, вывернуть его наизнанку, заменить другим. Красные полосы не помогли – глупо было надеяться, глупо было позволять себе эту слабость.

Сейчас Мингю не чувствует ничего.

Только пальцы Чонхо на своем запястье.

Он медленно поворачивается назад и смотрит на чужое лицо – безмятежное, спокойное. Рядом совсем. Взрослый Чонхо сейчас так напоминает мелкого Чонхо – тоже ворочается во сне, разбрасываясь конечностями, тоже приоткрывает рот, когда спит. Знакомое детское лицо, которое вдруг так резко повзрослело.

(Так ли они похожи на самом деле?)

Мингю отворачивается и зажмуривает глаза до оранжевых кругов под веками и начинает осторожно двигаться вперед, чтобы высвободиться. Хочет просто незаметно исчезнуть и сделать вид, что его тут и не было вовсе. И вроде бы это так просто – выскользнул из-под чужой руки и тихо вышел из комнаты. Так просто, но не получается ни черта, потому что Чонхо напрягается и чуть сильнее сжимает его запястье. А у Мингю воздух в легких вдруг разом исчезает куда-то. Там только вакуум чернющий, который поглощает все его «просто» и «так».

Он лежит, не двигаясь совсем. Смотрит в сторону просвета между штор, чувствует спиной тепло чужого тела. Закрывает глаза.

Время догорает на кончиках пальцев нерастраченными прикосновениями.

12

Мингю просыпается из-за приступа жажды. Он лежит с закрытыми глазами на спине и морщится, потому что сил встать нет совсем. Во рту сухо, как в чертовой пустыне Гоби, и до того противно, что даже сглатывать вязкую слюну не хочется. Он приоткрывает глаза и сразу же щурится от света, который кажется настолько ярким, что того и гляди выжжет сетчатку. Приподнимает голову и со стоном опускает ее обратно на подушку. Чувство такое, что на тебя небо падает, а следом за ним и вся Вселенная. Головная боль не заставляет себя ждать – разрастается пульсацией в висках.

Какой кошмар. Последний раз ему было настолько хреново пару лет назад, когда они надрались с Тэёном, словно черти, распотрошив чуть ли не ящик соджу, накинув сверху пивом. После того вечера Мингю клялся себе, что больше никогда не будет мешать алкоголь в таких количествах, но вот посмотрите на него сейчас – лежит и не может встать, придавленный к кровати сожалением о всех принятых вчера решениях. Не только вчера, но и за всю жизнь, пожалуй. В висках так сильно пульсирует, их вовнутрь вдавливает будто, и хочется придушить себя подушкой, чтобы не мучиться.

У Мингю уходит слишком много времени на то, чтобы поднять себя на ноги. Он бредет на кухню, отстраненно думая, что ему дорога в массовку для какого-нибудь фильма про зомби. Он слишком стар для всего этого дерьма. После первого стакана жажда не становится меньше, поэтому Мингю наливает себе второй, прикладывается к нему губами и застывает. Вспоминает вдруг, что вчера было.

Осознает, что не из комнаты Мина вышел.

Мингю идет обратно так быстро, как позволяют опухшие с похмелья мышцы, и останавливается на пороге комнаты Чонхо, сжимая в руках стакан воды, поверхность которого чуть скрипит от того, насколько он сильно сжал его пальцами.

Чонхо нет. Он один проснулся. Упрощает ли это ситуацию? Нет. Скорее усложняет. Мингю стонет и тихо матерится; шумно отхлебывает воду и бредет в другую комнату – ту, в которой он вообще-то и должен был спать изначально. Какую выносливость нужно иметь, чтобы после такой попойки еще заставить себя куда-то пойти? И главное – куда? Чонхо просто не человек.

Что он подумал, когда проснулся утром и увидел рядом с собой Мингю? Что в принципе можно подумать в такой вот ситуации? Что ответить, если он спросит? Сказать, что на обратном пути комнаты попутал в пьяном угаре, когда встал ночью в туалет? Мингю снова стонет – с оттенком обреченности в голосе – и ставит недопитый стакан воды на письменный стол. Падает на кровать и вжимается лицом в подушку, мысленно желая себе задохнуться. Он больше никогда не будет напиваться, если каждый раз это будет заканчиваться вот так неудобно.

Мингю вытягивает руки вперед и касается левого запястья. И без того опухшие щеки заплывают еще и румянцем. Странная штука это такая – смущение. Мингю с ним не особо знаком был и знакомиться не хотел, но вот – приходится. А лучше бы не. Лучше бы он уснул тогда ночью и больше никогда не просыпался, чем выкидывал подобные финты ушами, которые разумно объяснить ну никак нельзя.

В висках продолжает вспыхивать боль. По-хорошему бы выпить какой-нибудь аспирин, но Мингю понятия не имеет, где в этом доме хранятся лекарства, поэтому он продолжает лежать, прижавшись щекой к подушке, и желать себе скорой смерти, которая избавит его и от похмелья этого, и от необходимости снова смотреть Чонхо в глаза. Он проваливается обратно в сон, перед этим успев подумать, что в понедельник отмутузит сначала Тэёна – за то, что притащил виски, – а потом Сонёля, который не знает меры.

Во второй раз Мингю просыпается уже вечером. За окном темно, и он лежит какое-то время, разглядывая занавески, дергающиеся от легкого ветра из окна. Головная боль утихла, но во рту все такая же помойка. Он допивает оставшуюся в стакане воду и прислушивается – Чонхо явно вернулся уже. Признаться, Мингю не слышит совершенно ничего, даже полоски света под дверью не видит – он просто знает, что Чонхо дома. Это как седьмое чувство, что цветком распустилось на останках шестого.

Желание не выходить из комнаты в ближайшее никогда довольно сильное, но необходимость все-таки выпить таблетку аспирина, залив ее сверху кофе, еще сильнее, поэтому Мингю, глубоко вздохнув, открывает дверь. Со стороны кухни свет действительно не горит – только небольшой светильник в гостиной рядом с креслом, который едва ли освещает одно только его. В кресле сидит Чонхо с ноутбуком на коленях; заметив движение, он резко перестает печатать и поднимает взгляд.

Несколько отвратительно долгих секунд они просто смотрят друг на друга, после чего у Мингю до бесячего ровным тоном спрашивают:

– Живой?

– А по мне не видно? – язвит он, ставя на стол пустой стакан. Берет из сушилки чистую кружку и включает кофемашину.

Чонхо хмыкает и переключает свое внимание обратно на ноутбук. Мингю смотрит на него мельком и отворачивается, вдруг замечая рядом с пакетом кофейных зерен упаковку аспирина. Боги его услышали.

Он быстро выпивает кофе, обжигая себе и язык, и глотку, намеренно громко отхлебывая, потому что вот это молчание – оно какое-то слишком неловкое для Мингю. Вымыв кружку, он уходит в ванную и торчит там так долго, что Чонхо, видимо, решает, что он утонул, потому что стучится неуверенно и именно это и спрашивает. С чувством юмора у него так же не очень, как и у Тэёна.

После аспирина, кофе и душа Мингю начинает казаться, что он все-таки человек и все еще функционирует, хотя Чонхо почему-то не перестает поглядывать в его сторону с настороженностью, будто в любой момент придется хватать и укладывать на кровать, ставя капельницу. С кофеином, да. Мингю пьет вторую кружку кофе, сидя за обеденным столом, и думает, что самое время скрыться в комнате, потому что Чонхо по-прежнему молчит и не задает вопросов, которых Мингю от него вообще-то ждал. Не то чтобы у него ответы готовы были и он в принципе хотел оказаться расстрелянным чужим едким непониманием, облеченным в любопытствующие вопросы, но лучше все вот это, вместе взятое, чем резиновое молчание.

В какой-то момент Чонхо все-таки закрывает свой драгоценный ноутбук. Хлопает крышкой так громко, что Мингю подпрыгивает на месте, расплескав немного кофе на стол, и смотрит в упор.

– Тебе кошмар приснился?

– Что? – Он глядит на Чонхо в ответ с откровенным замешательством.

– Ну, просто, – тот трет ладонью затылок, опуская взгляд, – не знаю.

– Что не знаешь?

– Ты ночью пришел ко мне. – Чонхо опять смотрит на него.

Мингю делает слишком большой глоток и давится, начиная кашлять. Зачем он так предсказуемо реагирует.

– Ты не спал? – Конечно же, он не спал, Мингю, зачем спрашивать это так, будто ты был уверен в обратном.

– Я задремал, – признается Чонхо, и он видит, как тот начинает кусать щеку изнутри. – Просто… как бы объяснить. Мингю часто кошмары снились. Другому, не тебе, – быстро поясняет он и продолжает: – Он приходил спать ко мне. Я задремал, и, честно говоря, на какой-то момент мне показалось, что это он, поэтому…

– А, – Мингю ставит кружку на стол, – понятно.

И почему-то так гадко становится, словно он вернулся в те первые мгновения утром, когда только глаза открыл. Он размазывает по поверхности стола капли пролитого кофе и хмурится, совершенно не понимая, как на эти свои ощущения реагировать.

– Эй, – слышит он и поднимает голову; Чонхо уже не в кресле, а близко совсем – на расстоянии вытянутой руки. – Судя по твоему лицу, ты опять подумал о какой-то ерунде.

– Нет, – отвечает Мингю, проглатывая непривычную горечь с привкусом чертового разочарования. – Просто голова болит.

– Так почему ты…

– Не знаю. Я не помню, – врет он, поднимаясь со стула.

Наверное, не стоило так резко вставать. Наверное, вставать вообще не стоило. Просыпаться – тоже. Не стоило, но какая теперь разница, ибо Мингю со стула слезает все равно. А затем хватается обеими руками за столешницу, потому что голова начинает кружиться настолько внезапно, что это попросту застает его врасплох. Он пытается сфокусировать взгляд на кружке с остатками кофе на дне, но та плывет, размывается, растворяется где-то вдоль рисунка радужки, а Мингю пальцы сжимает крепче и совсем не понимает, что происходит.

– Ты в порядке? – На его плечо ложится чужая рука, и он мотает головой, сразу же жалея об этом – по затылку ударяет приступом боли.

Чонхо перехватывает его под локти и осторожно разворачивает к себе – кажется, пытается заглянуть ему в глаза, но Мингю не видит вообще ничего. Он мутным взглядом мажет по пространству и обещает никогда больше в жизни не доводить себя до такого состояния. В ушах нарастает звон, что сменяется на противный свист, напоминающий звук дрели, которой пользуются стоматологи.

Мингю хочет снова схватиться за что-нибудь, найти опору, потому что не видно совсем ничего, но замирает покорно, когда чувствует на своем лице касания чужой руки. Чонхо убирает волосы с его лба и прижимается к нему ладонью. Ворчит что-то тихо совсем – Мингю не может разобрать слов. Пытается, но почти сразу перестает – только тянется почему-то вперед, когда рука исчезает. Хочет опять упасть в это прикосновение, потому что оно показалось таким прохладным, таким нужным. Вернуть его не получается, не получается совсем, и Мингю начинает паниковать, не видя перед собой ни единого цвета, кроме черного.

Паника съеживается до размеров атома и схлопывается в пустоту, когда вместо руки он чувствует на своем лбу что-то другое. И оно не прохладное совсем, а жутко горячее, и оставляет на коже саднящие следы, которые после начинают тлеть и становиться ледяными.

Чонхо прижимается губами к его лбу, обхватив ладонью затылок. Зрение возвращается так же неожиданно, как и пропало до этого. Мингю смотрит на чужой дергающийся кадык и чувствует себя еще более напуганным, чем минуту назад. Напуганным, растерянным, брошенным в колючее замешательство. Хочет дернуться назад, хочет вернуть расстояние между ними, но не может почему-то.

– У тебя температура, – говорит Чонхо, отстраняясь. – Не стоило босиком по балкону вчера ходить.

Какая температура? Какое босиком? На улице жара невыносимая – начало сентября все-таки, – а Мингю в принципе редко болеет, даже если весь с макушки до пят изваляется в снегу, который потом сожрет для верности. Он дергает головой, стряхивая со своего затылка чужую руку и хмурится, фокусируя взгляд на двери в свою комнату.

(Она не твоя, Мингю. Ты же не забыл об этом?)

– Просто… просто перепил вчера, все нормально. Пойду еще посплю, – говорит он, игнорируя то, как ломается его голос точно посередине фразы; хочет уйти, но Чонхо хватает его за локоть. Сжимает несильно и просит:

– Ложись у меня?

– Что? – Мингю так резко голову поворачивает, что хрустят шейные позвонки.

У него дымится внутри что-то. Щекочет гортань хлопьями пепла, которые забираются выше и забивают нос. Вздохнуть никак. Вообще никак.

– Просто… вдруг ты… мне так спокойнее будет, – говорит Чонхо, все еще не отпуская его, а Мингю так сильно вырваться хочется. Так сильно убежать куда-нибудь. Так, блядь, хочется, но он-

– Хорошо.

И идет в ту же комнату, где провел последнюю ночь. Не думает совсем, не анализирует – просто перебирает ногами на автомате, не имея желания искать причины. Мингю почему-то вдруг плевать совсем на причины эти – от первой до последней. Он ложится на то же место, что и в прошлый раз, – со стороны окна, – и закрывает глаза, пытаясь игнорировать взгляд Чонхо, который стоит в дверях. Мингю жмурится до боли, до чертового исступления, потому что сил никаких нет, правда. Никаких сил нет больше игнорировать эту густую недосказанность, которая воздух вытесняет, которая ложится вынужденным молчанием поверх чего-то яркого и надрывающегося эмоциями.

Чонхо уходит, прикрывая за собой дверь, а Мингю не может уснуть. Ворочается, прогоняя обрывки головной боли, постоянно открывает и закрывает глаза. У него все тело налито тяжестью, у него в голове вата одна, ему бы уснуть только, правда. Ему бы проснуться уже завтра и представить, что сегодня никогда не было. Сегодня и вчера. Мингю бы так хотел.

Он не знает, сколько часов проходит прежде, чем Чонхо возвращается. Мингю дремлет, Мингю распят где-то посередине между реальностью и сном, но отключиться не может все равно – до тех пор, пока Чонхо не ложится рядом. Мингю открывает глаза, просовывает ладонь между щекой и подушкой, смотрит в сторону окна, на котором все так же приоткрыта занавеска. Смотрит и чувствует спиной чужое тепло. Это странно как-то. Это странно настолько, что Мингю кричать хочется.

Но вместо этого он двигается немного назад и закрывает глаза. И все-таки засыпает.

Ему снится вода. Ее так много, он ею захлебывается, она в легких бесконечным морем плещется и выливается через ноздри, щиплет солью глаза. Мингю откашляться хочет, вздохнуть хоть раз, но не может – дергает лишь руками беспомощно и хрипит, понимая, что прямо сейчас утонет.

Мингю снится вода. Она прозрачная, кристально чистая, но жжется почему-то – кусает пальцы, стоит ему руку протянуть и коснуться. Он одновременно тонет и стоит на берегу. Он одновременно хочет утонуть и выплыть на поверхность. Он так много всего хочет в этот момент, но все желания испаряются, после разъедая кожу солью моря, которое волнами плещется только в его только.

Мингю Юбина видит вдруг – он лежит в переполненной ванной, стеклянным взглядом смотря в стену напротив. Ему хочется спросить, что он делает здесь, что произошло, почему так, но Мингю молчит и даже дернуться не может, когда Юбин закрывает глаза и опускается вниз, исчезая под водой. Исчезает так, будто его и не было никогда. Вода забирает его, а Мингю думает вдруг, что так всегда было.

Он просыпается, хватаясь за горло и вдыхая так глубоко, что легкие почти рвутся. Дышит тяжело через рот, смотрит по сторонам. Видит сбоку Чонхо, который тихо сопит на боку лицом к нему, небрежно укутавшись в плед, и замирает. Дыхание выравнивается через минуту, руки перестают дрожать через две, а Мингю продолжает разглядывать чужое лицо, будто оно – единственная нить, удерживающая сцепление с реальностью.

Почему ему снился Юбин, которого он едва знает? При чем здесь вода? Мингю трет обеими ладонями лицо и сползает с кровати, стараясь вести себя предельно тихо. Чонхо переворачивается на другой бок и натягивает плед до самой макушки. Он смотрит на него и пытается вспомнить, бывало ли такое, что они спали вместе с Тэёном или Санхёном. Мингю припомнить такого не может никак, но зато в памяти мелькают воспоминания о том, сколько раз за четыре года он спал рядом с Чонхо. Мелким Чонхо. Миры меняются, меняется абсолютно все, но что-то остается прежним, да?

Он пьет уже вторую кружку кофе, когда заглядывает в холодильник и видит последний контейнер с едой – из тех, что принесла мать Мина. Вспоминает расплывчато, как рядом с холодильником позавчера крутился Сонёль, и смеется неожиданно даже для себя. Кажется, сегодня вечером они опять будут есть фастфуд.

– Как ты себя чувствуешь? – слышит Мингю позади. Не вздрагивает даже – уверенным движением кладет контейнер в микроволновку и оборачивается. Чонхо трет опухшие после сна глаза и зевает.

– Лучше не бывает, – бросает Мингю, возвращаясь к кофеварке, чтобы сделать ему кофе.

Они завтракают в тишине – не напряженной, а вполне расслабленной. Мингю на удивление не чувствует никакой скованности или неловкости на фоне того, что произошло вчера. Может, просто не хочет задумываться об этом серьезно, потому что какой смысл? Что бы Чонхо ни делал, он всегда останется просто Чонхо – мальчишкой, которому он покупал мороженое и помогал с домашним заданием.

Мингю около получаса сидит перед зеркалом, разглядывая свое отражение. Хочет Мина увидеть, хочет распознать в чертах своего лица чужие – они ведь разные, они ведь с ним разные настолько, что даже сравнивать нельзя, у них отличий миллион и одно, но Мингю все равно таращится, пытаясь отыскать на плоскости своего лица признаки лица чужого.

Он смотрит на резной рисунок двух скрещенных кругов в самом низу рамы и думает, что да. Пересеклись они, миры эти – его и Чонхо. Пересеклись и запутались друг в друге. И не порвать эту связь уже, не распутать узлы на красной нити.

На красной нити, значит. Мингю ложится назад – прямо на ковер – и поднимает над собой руки, разглядывая свои пальцы. Правда ли, что ни один человек в твоей жизни не появляется просто так? Вместе ли вы до сих пор, разошлись ли каждый своей дорогой – любой, кто так или иначе был частью твоей жизни, оставляет след, который впоследствии влияет на всю твою последующую жизнь. Действительно ли это правда? То, что каждый встреченный тобою человек несет в себе смысл, тянет к тебе нити, из которых ты потом шьешь свое будущее. И как же много цветов у нитей этих: белый, черный, голубой, сиреневый… красный.

Мингю вздыхает и опускает руки, смотрит на белый потолок и каждые пару минут отгоняет от себя Куки, который лежит рядом и то и дело подползает ближе, чтобы лизнуть лицо. Он не знает, сколько лежит так, растекаясь по ковру бесформенной массой, а когда начинает дремать, в комнату заходит Чонхо и садится рядом. Мингю лень поворачивать голову, поэтому он просто косит взгляд.

– Не хочешь на Ханган съездить?

– Жрать курицу и пить пиво, как все нормальные студенты по выходным?

– Можно и без пива, а то тебе хватит на ближайшее время. – Чонхо гладит Куки. – Просто хочу съездить в одно место, давно там не был.

Мингю честно не хочется совершать никаких лишних телодвижений, но он все равно поднимается с пола и одергивает рубашку.

– Погнали.

В вагоне метро он долго таращится на свое темное отражение в окнах дверей, иногда поднося руку к лицу, чтобы дотронуться до лба. Вчера Чонхо сказал, что у него температура, вчера он чуть не хлопнулся в обморок по непонятной причине (и не в первый раз), а сегодня чувствует себя вполне обычно – даже похмелье прошло уже давно. Списал бы все на переутомление, но Мингю же не переутомляется ни хрена – так, в университет ходит вместо другого человека и постоянно насилует собственный мозг разными мыслями, которые вслух высказать страшно. Почему же произошло то, что произошло?

Они выходят на той же станции, от которой ходили к мосту Шелкопряда, но идут в другую сторону. Мингю помнит, что Чонхо хотел посидеть в парке на реке Хан, но уверен был, что его поведут на Ёыйдо[11], потому что классика жанра же – там вечерами в это время года собираются толпы молодежи, расстелив пледы на траве рядом с рекой. Сначала он хочет спросить, куда они идут, но передумывает, прибавив громкость в наушниках. Точнее, наушнике – второй болтается на плече с той стороны, где идет Чонхо.

Признаться, Мингю до последнего думал, что в этом мире будет другая музыка, но когда ему отдали наушники Мина и он полез на Спотифай, то обнаружил вдруг, что запросто может найти своих любимых исполнителей. Слышать знакомые песни, возможно находясь на другом конце Вселенной, странно и до того дрожью по телу, что Мингю просто не может перестать гонять по кругу любимые композиции.

На перекрестке они спускаются в подземный переход, и он сразу понимает, что они идут в парк Панпхо – обычно Мингю выходил совсем на другой станции метро, которая намного ближе. В подземке Чонхо разворачивается к нему и берет наушник, который болтается на его плече; вставляет в ухо и едва заметно улыбается. Мингю смотрит пару секунд на выражение его лица и хочет пойти дальше, но делает лишь шаг вперед, когда понимает, что теперь у них одни наушники на двоих.

Идти вот так – неудобно и еще более странно, чем слышать знакомые песни в тысячах световых лет от дома, но он на автомате пытается подстроиться под чужой шаг. Замечает вдруг на лестнице, что Чонхо то же самое делает, и улыбается, отворачивая голову. У входа в парк они стоят какое-то время молча, смотря вперед – на зелень и синеву реки.

Песня заканчивается, и Мингю выключает плеер. Чувствует вдруг потребность сказать что-нибудь или, еще лучше, сделать. Но что? Что он может сделать? Прошедшие неполные две недели Мингю только и занимался тем, что забирал, не отдавая ничего взамен. Тэён бы сказал, что желание делиться чем-то в ответ – это нормально, невозможность сделать этого – нормально тоже, но порой сам факт принятия чужих поступков и ощущение потребности шагнуть навстречу – уже ответное действие. Даже если шагнуть ты не можешь. Или просто не знаешь, как.

Мингю не знает.

(Но хочет.)

– Ты на острове бывал когда-нибудь? – спрашивает Чонхо, когда они быстро переходят дорожку для велосипедистов, которых много даже в сумерках.

– На каком?

– Сорэсом. Он прямо тут, минут пять идти. Я прихожу туда, когда хочется посмотреть на Ханган и расслабиться. На Ёыйдо вечно толпы, а там можно посидеть в уединении.

– Не помню. Может, бывал пару раз в детстве. – Мингю склоняет голову, потому что о тех временах вспоминать не то чтобы больно, просто… не хочется сейчас.

Они пересекают небольшой деревянный мост, идут дальше по тропинке, минуя кусты цветов, среди которых Мингю видит космею, яркими пятнами выглядывающую из зеленых зарослей. Вспоминает вдруг, что мать любила ее. Говорила, что космея очень неприхотливая и цветет до поздней осени, сажала ее во дворике рядом с их домом. Мингю терпеть не может розовый цвет, но космею любит, хоть и любовь эта довольно болезненная.

Чонхо останавливается с краю дорожки, смотрит по сторонам и ныряет в заросли высокой травы. Мингю дергается следом и видит среди кустов узкую тропинку, которая резко уходит вниз. Споткнувшись о камень, он чуть не летит птицей, но умудряется просто быстро сбежать к реке, врезавшись в конце в Чонхо.

– Пришли, – на него смотрят с улыбкой, – давай вбок пройдем.

Они идут по большим камням, которыми выложен берег острова, иногда перескакивая с одного на другой, и останавливаются, когда становится уже не понятно, как далеко то место, где они вышли к реке. Чонхо садится с краю и вытягивает ноги вперед, ставя их на один из тех влажных камней внизу, которые то и дело омывают волны. Он тянет руку вверх – к Мингю, – а у того в голове мелькает глупый вопрос о том, зачем это делать, если он может сесть рядом и сам. Вопрос мелькает, вопрос возвращается, пролетает в мыслях еще раз, но Мингю все равно протягивает руку в ответ. Садится рядом и смотрит вперед – на противоположный берег Ханган, который кажется настолько далеким, что не доплыть никогда.

Здесь и правда никого – только они. Наверное, мало желающих ломать себе ноги на крутых склонах и падать в траву, после скатываясь в воду. Мингю достает из кармана сигареты и закуривает. Один из плюсов таких уединенных мест – здесь можно курить, не боясь, что поймают и заставят платить штраф. Он знает, что в этом парке курить нельзя, но Чонхо, видимо, знает больше него, раз привел его сюда.

Небо над ними все такое же сиреневое и чистое настолько, что наверняка можно увидеть другие галактики, если постараться. Дождь льет, когда ему вздумается, но в последние дни у него, видимо, совсем другие заботы.

– Почему папоротник? – неожиданно спрашивают у Мингю, а он не сразу понимает, о чем речь. Смотрит на свою татуировку, выглядывающую из-под задравшегося рукава рубашки, и криво усмехается.

– А я все ждал, когда ты спросишь. – Он стряхивает пепел с сигареты и вздыхает. – Не знаю. Это Тэён предложил. Сказал, что папоротник соответствует моему дню рождения[12], а мне, если честно, было все равно, что бить. Я просто хотел… – Мингю не заканчивает, потому что ему становится немного стыдно. Но почему? Почему ему должно быть стыдно за свою боль? Он натягивает сползший рукав обратно на кисть, но прячет не татуировку, а то, что пытается скрыть за чернилами.

Чонхо какое-то время молча разглядывает самый край выглядывающего из-за ткани рисунка и понимающе улыбается.

– Ты когда-нибудь думал о том, как бы все сложилось, не попади ты сюда? – спрашивает он, а Мингю замирает с не донесенной до рта сигаретой.

– Думал, – признается он.

– Я тоже. – Чонхо берет пачку сигарет, что лежит на камне между ними, и вытаскивает одну.

– Что надумал? – Мингю поворачивается к нему.

– Даже не знаю. – Тот крутит сигарету в пальцах какое-то время, а потом чиркает зажигалкой. – С одной стороны, не изменилось бы ничего, а с другой… все бы было совсем другим.

– Это как?

– С тобой сложно.

– Это не ответ, – хмурится Мингю. – И я бы сказал, что это дело привычки.

– Я привык, – Чонхо выдыхает дым и усмехается, – уже привык. Если честно, не люблю к чему-то привыкать, потому что потом всегда наступает момент, когда тебе приходится учиться снова жить без этого.

Мингю моргает, фокусируя взгляд на чужом профиле, и отворачивается, переводя взгляд на сигарету, зажатую между своих пальцев. Интересно, насколько тяжело бы ему было бросить курить?

– Это как бросать курить. Вот это все, – говорят ему, а он немного спотыкается мыслями, которые словно взяли и прочитали.

– «Вот это» – это что?

– Вся эта ситуация, – Чонхо пожимает плечами, а потом смотрит вперед, на реку и здания на другом берегу вдалеке. – Я бы, знаешь, никому такого не пожелал. Сидеть в неведении и не в состоянии помочь близкому другу. Это слишком сложно, но в то же время… как там говорят? У каждой медали две стороны? – Он затягивается, а Мингю слышит, как тлеет сигарета, честно слово, даже за шумом волн слышит, и его этот звук убивает почти. – Знаешь, как выглядит моя вторая сторона?

– Как? – нехотя спрашивает Мингю, потому что знает, что даже без этого вопроса услышит ответ.

– Как голубое небо, которое я никогда не видел.

Он наблюдает за тем, как Чонхо тушит сигарету и бросает бычок куда-то себе за спину. Не хочет поднимать взгляд, потому что знает, что столкнется с чужим.

– Я никогда не видел его, да, но, кажется, все равно знаю, что оно удивительно красивое.

Мингю не знает, что ответить на это. Он так сильно сжимает сигарету, что уже лопнувшая ментоловая капсула в фильтре крошится в пыль. А как выглядит его вторая сторона? Как сиреневое небо?

(Или как Чонхо?)

Санхён был его другом с самого детства. Они вместе носились по улицам, убегая от собак, вместе пошли в школу и рисовали на полях тетрадей, которыми потом обменивались. Вместе выросли, вместе впервые влюбились. Такая классическая и знакомая многим история, в которой много поддержки, о которой ты даже не просишь.

Тэёна он знает около десяти лет – со средней школы. Они вместе сбегали с уроков и рисовали корявые граффити на стенах под мостом из одного-единственного баллончика, вместе влезали в драки и уходили с кучей синяков по всему телу. Вместе повзрослели и стали личностями, вместе впервые заглянули куда-то дальше изнанки жизни. Такая классическая и знакомая многим история, в которой до самых краев глубокого понимания и безоговорочного принятия.

Чонхо рядом с ним чуть меньше четырех лет. Названый младший брат, которого он всегда хотел, но получить боялся, хотя обзавелся все равно. Они вместе играли в компьютерные игры, объедались сладостями и дрались на подушках. Вместе засыпали на одной кровати, но порознь просыпались, потому что Чонхо в школу было раньше, чем ему в университет. Такая классическая и знакомая многим история, в которой много заботы и такого тепла, что все внутри обволакивает.

Он знает этих троих так хорошо – от макушки до пят, – у него ближе нет никого, ему и не надо, если честно, у него ресурс близости на эту жизнь давно исчерпан, ему взамен дать совсем нечего, да и принимать сложно слишком, поэтому ему достаточно, ему хватит, ему…

Чонхо, что сидит сейчас рядом, чуть касаясь плечом, он знает ровно десять дней. Они вместе оказались вдали от самых близких людей, вместе застряли в паутине настоящего, которая опутала так, что будущего не разглядеть. Они разделяли тишину на двоих с дымом сигарет в пустом пространстве между, смотрели на огни Сеульской башни и душили в себе вопросы, которых меньше никогда не станет. Они оба хотели пойти навстречу друг другу, но сворачивали, потому что по ту сторону ответов нет или они совсем не те.

Такая странная и незнакомая история, в которой много желания поддержать, понять и принять. Так много необходимости быть ближе, так много отчаяния неправильного – потому что быть так не должно, – что все вокруг блекнет почему-то, становится выцветшей черно-белой фотографией. И остается лишь одно яркое пятно – сорванный по пути к берегу цветок космеи, который Чонхо держит сейчас в руках.

– Чонхо, – зовет Мингю.

– Что? – Он вертит стебель меж пальцами, переводя на него взгляд.

– Вы совсем не похожи.

В легких начинает расцветать что-то красивое и с сиреневыми лепестками. Хватило десяти дней.

13

Нелепая традиция, сложившаяся между ними, в любой другой ситуации вогнала бы Мингю в липкое недоумение и, быть может, стала бы причиной прокручивания в голове давно испещренных царапинами старых пластинок, из которых, сколько ни крути, не выжмешь ни единого звука. Но сейчас тот факт, что он уже четвертую ночь спит рядом с Чонхо, не вызывает в нем ничего, кроме странного принятия. Будто бы это действительно нормально и правильно. Спокойно и тепло, без каких-либо подтекстов за третьим дном, которые Мингю, если честно, даже не пытался найти с тех пор, как проснулся в субботу в этой кровати в первый раз. Просто так есть. Просто почему-то это стало нужным.

В понедельник в университете он действительно первым делом мстит Сонёлю, спящему прямо на сложенных перед собой руках, – рисует ему усы с закорючками. За этим занятием его застукивает Тэён, у которого отделаться от наказания тоже не выходит: Мингю крепко держит его за лицо и, признаться, сначала хочет нарисовать хуй на щеке, но в итоге обходится все теми же усами, которые Тэён потом пытается оттереть рукавом кофты под смех Юбина. Фотографию спящего Сонёля с усами Мингю ставит на фото контакта в своем телефоне.

Посреди второй пары Чонхо присылает ему сообщение в катоке[13]. Во вложении – фотография самого Мингю со спины. Кажется, на входе в университет. Он таращится на свой пепельный затылок, спину, обтянутую черно-синей рубашкой, купленной Чонхо же, и небо, которое на пикселях экрана кажется еще более ярким, чем оно есть на самом деле. Мингю смотрит и совершенно не понимает, что ему с этим делать. А Чонхо следом шлет короткое «на память». И ему хочется вдруг, чтобы в его телефоне появились и другие фотографии – не только его одного. Может, с кем-то весьма конкретным. Мингю уже не думает, что это странно. Это просто… кажется необходимым.

На обеденном перерыве Тэён щебечет что-то про библиотеку и какие-то сайты в интернете – он не особо вслушивается, – а потом предлагает как-нибудь после занятий «порыть информацию вместе». Мингю кивает рассеянно, лишь отдаленно понимая, о чем речь, и взглядом гипнотизирует вкладку с контактом Чонхо в катоке. Хочет написать что-нибудь, но писать ему либо нечего совсем, либо сочинение длиной в десять томов.

Дома, ведомый не до конца понятными мотивами, он перекидывает со своего старого телефона на новый несколько фотографий – себя и мелкого Чонхо, а потом отправляет другому, взрослому, с припиской «на память». Слышит чужой смех со стороны кухни, а потом видит и его обладателя – Чонхо заглядывает в комнату и с улыбкой говорит, что лучше бы на этих фотках был он, а не его мелкая версия. Мингю не придумывает ничего лучше, чем предложить исправить недоразумение, что они и делают на следующий день – прямо перед началом занятий на фоне входа в здание факультета. Через пару кадров к ним сзади подлетает Сонёль и остается на третьей фотографии ярким пятном.

Да, Мингю правда не думает больше, что это странно. Он вообще ничего не думает – просто позволяет волнам сиреневого неба нести себя дальше, иногда оставляя на коже царапины от безымянных звезд-ракушек. Их почему-то много действительно – они складываются в рисунки поверх тех, что он сам оставил, – но от них не больно. Или Мингю просто эту боль игнорирует. Какая разница, сколько порезов оставят эти звезды. До тех пор, пока-

на память.

В какой-то момент Мингю срывается и начинает фотографировать все подряд – даже Тэёна с Юбином, подлавливая их в те моменты, когда они не знают, что находятся под прицелом камеры. Фотографирует Сонёля, фотографируется с ним и без него, запечатлевает в памяти телефона кампус университета, который абсолютно такой же, как и в его мире, но в то же время совсем нет, без конца наводит камеру на небо, стараясь поймать каждую смену оттенков в нем. И чувство такое давно забытое в груди разрастается с каждой сделанной фотографией, будто он снова живет той жизнью, которой всегда хотел. Что он делает то, что хочет. И впереди – впереди целая жизнь без битого стекла надежд, там много тепла в центре грудной клетки, которое с каждым ударом сердца разносится по всему телу, там ты оглядываешься назад и думаешь, что все сделал правильно. И тебе не о чем сожалеть.

Чонхо он фотографирует тоже. Тот не спрашивает, зачем и почему, – только улыбается в камеру, когда замечает. А Мингю чувствует себя глупцом и абсолютно потерянным человеком – в этом мире. Но потерянным не так, как в самом начале. Будто бы ты потерялся, но нашелся. Или нет – тебя нашли. Нашли и на место вернули. И ощущение правильности происходящего начинает жечь кончики пальцев так неожиданно, что Мингю тонет в каждом новом мгновении.

Во вторник после занятий они заходят в кофейню рядом с кампусом. Пока Чонхо стоит в очереди на кассу, Мингю скучает возле окна и предельно неосмысленным взглядом блуждает по помещению, то и дело смотрит на сгущающиеся на небе тучи, ловит ускользающую мысль о том, что скоро наверняка начнется дождь. И впервые внутри нет нетерпения, нет желания поскорее увидеть. Ничего нет, кроме надтреснутого сожаления. И вот это – вот это уже неправильно.

– Мин?

Мингю вздрагивает всем телом; взгляд замирает на одной из кофемашин. Ему показалось? Ему точно показалось. Не может быть, чтобы он услышал это «Мин», не может такого быть, чтобы голос…

– Мин, это реально ты, я не обознался.

Его хлопают по плечу; он медленно поворачивает голову.

И смотрит на Санхёна.

То есть. Что?

У этого Санхёна светло-коричневые волосы с непрокрашенными корнями, непривычная широкая улыбка, какой он в памяти Мингю улыбался слишком редко, предпочитая сдержанные усмешки, и слишком знакомое лицо. Чувство такое, будто они только вчера виделись. Словно только вчера его отвели в тот дом на Синчхоне и отдали от него ключи.

Мингю ведь ходил туда даже в этом мире – в поисках ответов, которых нет, на вопросы, что не были заданы вслух. Ходил и еще больше запутался в чем-то, что следовало за ним по пятам, копируя его собственную тень. Но Мингю же не узнали. Они не знакомы здесь. Ведь так?

– Сто лет тебя не видел. – Санхён убирает руку с его плеча и размашисто хлопает по спине – кажется, именно это приводит его в чувство. – Ни за что бы не узнал, если бы поближе не подошел. Ты здорово изменился за эти восемь лет.

– «Мин»? – Вопрос вырывается сам собой, потому что нет, осознать все вот это слишком сложно.

– А, прости, – спохватывается Санхён. – Помню, как ты бесился, когда я тебя так называл. – Он подмигивает. – Как ты? Как пропал после начальной школы, так я тебя и не видел.

Мингю моргает, нервничать начинает, потому что не знает, что сказать. Взглядом лихорадочно ищет Чонхо возле кассы, будто тот сможет прийти ему на помощь.

– Я нормально. Сам как? Прости, стоило связаться с тобой, но мы вечно с места на место переезжали, – сочиняет Мингю на ходу, встречаясь взглядами с Чонхо; тот хмурится и подхватывает со стойки два стакана.

– Вон оно что. Слушай, ты случаем на Синчхоне не был с неделю назад? Мне показалось, что… Впрочем, ладно, – Санхён кивает сам себе. – Нам стоит как-нибудь встретиться.

– Почему бы и нет? – Мингю тянет губы в улыбке, все еще не в силах справиться с волнением.

– Привет? – К ним подходит Чонхо и сует ему в руки холодный американо. – Старый друг? – Внимательно смотрит на каждого.

– Вроде того, – ему тянут руку, – Мун Санхён. Мы с Мингю были одноклассниками в начальной школе. А ты?..

– Пак Чонхо, – тот пожимает руку с какой-то зловещей улыбкой, – его хён.

– Оу. – Санхён явно теряется.

А у Мингю начинает дергаться глаз – причем настолько сильно, что приходится потереть его пальцами, что мало помогает. Зато волнение как рукой снимает.

– Ты сам тут какими судьбами? – Он наступает Чонхо на ногу, и тот давится кофе.

– Устроился на новую работу в паре кварталов отсюда, сейчас обеденный перерыв, – Санхён смотрит в телефон, – и мне надо поторопиться. Напиши мне свой номер, – он протягивает его Мингю, – будет обидно опять потерять с тобой связь.

Когда тот исполняет просьбу под внимательным взглядом Чонхо и возвращает смартфон, Санхён уходит в сторону кассы, махнув рукой на прощание и пообещав позвонить в ближайшее время. Мингю глядит какое-то время ему в спину, а после первым выходит на улицу.

– Я думал, что… – Чонхо быстро догоняет его и пристраивается рядом, – ты сказал, что в этом мире вы не знакомы. Это ведь был тот самый Санхён?

Он резко останавливается и делает большой глоток кофе, втянув через трубочку добрую треть стакана.

– Да, он.

– Ни разу его не видел.

– Вы с Мингю познакомились уже в средней школе, так что ничего удивительного.

– Но, – Чонхо глядит на него с легким недовольством, – я даже ни разу не слышал про него. Если они были близки, то почему…

– Спросишь лично, когда все вернется на свои места, – отмахивается Мингю и снова шумно отпивает кофе, бредет вперед на автомате и совсем не хочет думать о том, что произошло.

Не выходит.

Их миры попали в паутины друг друга. Они действительно связаны. Все. И если это так, то… что насчет Юбина и Сонёля? Нити, концы которых он никак не может отыскать. Они исчезают в темноте, пропадают в пустоте, за пределами которой ничего. Только бесконечные вопросы, что проглатывают друг друга раз за разом.

Два мира, которым не суждено было пересечься. Два таких непохожих на первый взгляд мира, но…

Связь, которой пропитано это столкновение, уже нельзя игнорировать.

– Он назвал меня Мином, – говорит Мингю вдруг, когда они спускаются в метро.

– Что это значит? – Чонхо приподнимает брови в удивлении, бросает пустой стакан в одну из мусорок. – Что-то вроде прозвища?

Он стоит рядом, болтает в своем подтаявший лед и не знает, как правильнее будет ответить на этот вопрос.

– Я так… – Мингю бросает быстрый взгляд на Чонхо, – я так назвал твоего Мингю. Про себя, попав в этот мир. Хотел провести какую-то границу между нами. Не придумал ничего лучше, чем просто использовать первый слог своего имени. И то, что Санхён знает это прозвище… это… не знаю, – сбивается он в конце.

Чонхо явно хочет спросить что-то, но вместо этого забирает из его рук прохладный стакан, покрытый мелкими капельками, и бросает в мусорку.

– Там, где, как ты думаешь, схожести нет совсем, ее может оказаться больше всего, – говорят Мингю, а тому совершенно не хочется искать в этих словах смысл.

Дома он вытаскивает из холодильника маленькую банку какой-то кислотной газировки со вкусом персика, с удивлением обнаруживает в кислоте еще и градусы, садится на диване и смотрит точно перед собой с крайне глупым лицом. Точкой, с которой он не сводит глаз, оказывается черный экран телевизора. Мингю даже не помнит, включал ли его когда-нибудь сам – обычно это делал Чонхо, но чаще для того, чтобы чем-то заполнить тишину.

За окном начинает накрапывать дождь. В квартире нигде не горит свет, и становится довольно темно. Мингю хочет подняться с дивана, но его опережает Чонхо, который вместо того, чтобы щелкнуть выключателем, почему-то опускает жалюзи, погружая гостиную в еще большие потемки. Мингю смотрит на белые металлические пластинки, за которыми скрылось окно, и не понимает ничего.

– Как думаешь, – Чонхо оборачивается на него, – дождь до ночи идти будет?

– Не знаю, – честно отвечает он, – но будем надеяться, что да.

– Наверное.

– Наверное что?

Чонхо не отвечает – улыбается только, садясь рядом. Включает телевизор, и от неожиданности Мингю слепит глаза.

– Можно вопрос?

– Валяй. – Он промаргивается и отхлебывает из банки.

– Что будешь делать, когда вернешься домой? – Чонхо не смотрит на него – щелкает каналы один за другим.

Домой.

Мингю хочет отшутиться и сказать что-нибудь вроде «Но мы и так дома», хоть и понимает, что это будет совсем не к месту. Наверное, для него слово «дом» будет неуместным в любом контексте.

– Я не думал об этом, – он допивает содержимое банки и тянется вперед, чтобы поставить ее на журнальный столик, – и, честно говоря, не хочется.

– Почему? – Чонхо все-таки переводит на него взгляд, и в его глазах по какой-то причине ярким отражается надежда.

– Ты когда-нибудь сбегал от проблем? – Мингю усмехается. – Лично я от них сбежал аж в другой мир. И когда вернусь… придется разбираться с тем, что я там оставил.

– А. – Чонхо, явно ожидавший от него другого ответа, моргает и нервно облизывает губы. – Еще не захотелось остаться?

– Это уже второй вопрос, – на автомате выдает он и растерянно смотрит на него. – Это невозможно. – И сам не понимает, что именно невозможно: то, что он захочет остаться, или то, что он сможет остаться.

– Неужели ты ни разу не думал об этом?

– Чонхо, – как-то мрачно начинает Мингю, – не стоит.

– Что именно?

– Даже если бы я захотел, остаться я не смогу по многим причинам. Думаю, ты знаешь каждую из них.

– Нет, озвучь. – Чонхо продолжает высверливать взглядом дырки на его лице.

– Куда я такой пойду? Я в этом мире не существую. А там, откуда я пришел, у меня своя жизнь. Пускай она не такая классная, как я бы хотел, но все-таки жизнь. Там остались близкие мне люди. И, что самое главное, – он с усилием заставляет себя повернуться и посмотреть в глаза напротив, – я занял чужое место. А тот, чье место я занял, не сможет вернуться домой, пока я здесь.

– Но ты бы хотел остаться?

– Ты… – Мингю хмурится, – ты чего заладил с этим вопросом? А если я его тебе переадресую, что на это скажешь?

Чонхо немного подается вперед, но резко возвращается обратно, отворачивает голову так, что Мингю глядит на его затылок теперь. Молчит. Смотрит на закрытые жалюзи и молчит.

– Чего и следовало ожидать, – тихо говорит он и жалеет немного, что так быстро свою кислотную дрянь допил.

– Не хочу, – поворачивается обратно Чонхо, и он вздрагивает. – «Хочешь ли ты, чтобы я вернулся в свой мир», верно? Ты это имел в виду? Так вот, мой ответ: не хочу.

Теперь настала очередь Мингю молчать. Он сглатывает два раза подряд предательски громко, сжимает ладони на коленях и опускает взгляд. Думает, что неплохо бы спрятаться за чем-нибудь – хоть за диванной подушкой, – потому что Чонхо смотрит сейчас настолько прямо и открыто, что взгляд этот отзывается дрожью в тех же коленях, которые он стискивает пальцами все сильнее.

– Ты…

– Идиот? – усмехается Чонхо.

Мингю сжимает губы и упрямо глядит перед собой. Не знает, чем ответить на эту честность, которой лучше бы не было. Потому что она медленно, но верно начинает затягиваться в петлю на шее.

– Не спросишь, почему?

– Не хочу знать.

– А я все равно скажу, – настырно произносит Чонхо, наклоняясь к нему. – Я говорил, что с тобой сложно. Правда сложно. Но в то же время по непонятным причинам… хорошо? Не могу подобрать верного слова. Но… – он улыбается, – у меня такое чувство, что ты именно там, где должен быть.

– Иди на хуй, Чонхо, – вяло и совершенно без агрессии отзывается Мингю, у которого цветные пятна перед глазами в кляксы расплываются. У него мысли в голове в совершенный пиздец закручиваются. – Это не мое место, и ты это знаешь.

– С чего ты взял? Только потому, что ты родился по ту сторону зеркала? – упрямятся ему в ответ.

– Боже, слушай, – он прячет на пару секунд лицо в ладонях и трет глаза, – давай о чем-нибудь другом поговорим. Расскажи мне о своей маме, я там не знаю. О чем угодно.

Чонхо выпрямляется с разочарованным вздохом, который отзывается мурашками вдоль позвоночника, и не менее разочарованно выдает:

– Нет у меня мамы, чтобы о ней рассказывать.

– В смысле нет? То есть как нет? – От искреннего удивления Мингю даже перестает мучительно волноваться.

– Мои родители развелись лет пятнадцать назад, потому что мать нашла себе другого мужика. Я решил остаться с отцом. Сейчас у нее другая семья и уже двое детей, насколько я знаю.

– Она что, просто бросила тебя? – возмущается он.

– Да не то чтобы, – пожимает плечами Чонхо, – я виделся с ней пару раз, но, если честно, мне это не особо нужно.

– Знаешь, – серьезно начинает Мингю, – на твоем месте я бы так не шиковал. И не говори так, будто матери у тебя и правда нет, потому что она есть. Не надо от нее отказываться.

– Но она отказалась от меня.

– Ты правда думаешь, что именно это произошло?

Чонхо смотрит на него внимательно и как-то вкрадчиво. Не злится ни капли, хотя должен – именно это становится первой реакцией тех, кого кто-то решает жизни учить. Но Чонхо явно размышляет о чем-то, продолжая взглядом скользить по его лицу.

– Я знаю твою мать. То есть… не твою конкретно, а мелкого. Она очень классная, – продолжает Мингю. – И, если ты вспомнишь о моей ситуации… – давит он из себя силой, но продолжить не получается, поэтому он отрезает: – В общем, да, идиот ты.

– Ты хочешь, чтобы я ей позвонил?

– Ну, не прямо сейчас… И это не я должен хотеть, а ты, – смущается он от осознания, что кто-то вроде Чонхо вдруг решил прислушаться к его словам.

– Хорошо, – улыбаются ему, – я позвоню.

А у Мингю внутри что-то стремительно начинает идти ко дну – вместе с уверенностью, что этому миру он не принадлежит.

Он открывает глаза и щурится – включенный телевизор слепит до того сильно, что щиплет в уголках глаз. Тихие голоса из динамиков разбавляют тишину. Мингю немного ерзает, потому что подобранные под себя ноги страшно затекли. Ерзает, но сразу же замирает, боясь сделать еще какое-нибудь движение – осознает, что заснул на диване, и не просто на нем, а на плече Чонхо. Помнит, что вообще-то изначально далеко сидел и ни на кого не заваливался, но.

Он опускает взгляд вниз и видит свою руку, которая лежит на чужом бедре. Осторожно убирает ее, но сам убраться не может никак, не разбудив при этом Чонхо, который громко дышит сверху, потому что устроил свою голову поверх его. Мингю ненавидит себя до того остро, что того и гляди иглы во все стороны полезут, потому что сердце стучит быстро и громко – этим стуком можно разбудить не только весь этаж, но и весь чертов дом. Он начинает медленно отползать в сторону, но снова застывает, потому что Чонхо мычит что-то прямо в его ухо.

Пиздец, Мингю думает, как я до жизни такой дошел.

За окном все еще шумит дождь.

Он опять смотрит вниз, взглядом очерчивает ладонь Чонхо, которая совсем рядом – соприкасается с тканью его джинсов в районе колена. Мингю пока так посидит, наверное. Что в этом может быть плохого? Ведь… ничего совсем. Как и в том, что он может сейчас протянуть руку и дотронуться.

Мингю действительно дотрагивается – проводит пальцем по ребру чужой ладони. Еще раз. Чувствует яркое, надсадное смятение внутри, хочет перестать, но вместо этого ведет пальцами выше – к запястью. Сердце громко стучит под ребрами и начинает скачками взбираться вверх, пока не упирается в самое горло.

А потом у Мингю случается микроинфаркт, потому что раздается громкая трель будильника, и все, что он успевает сделать, – отдернуть руку. Даже глаза закрыть не успевает – так и смотрит перед собой с гулко колотящимся сердцем. Чонхо, вопреки его ожиданиям, не вздрагивает, не выпрямляется – только поднимает руку и засовывает ее в карман. Достает телефон и выключает будильник.

– Мингю?

– Что? – Нет смысла притворяться спящим, пожалуй.

– Час ночи.

– Я понял.

Они молчат, все еще не двигаясь оба. Сказать, что Мингю орать хочется, – ничего не сказать, но он продолжает настырно сидеть так, как сидел. Хватает, правда, секунд на десять, которые он про себя отсчитывает, как до взрыва, и он уже собирается резко вскочить, но Чонхо все-таки опережает его. Встает с дивана и уходит в комнату Мина, не оглядываясь. А Мингю продолжает таращиться в телевизор, по которому крутят серию какой-то дорамы. Героиня с чувством вопит: «Какого черта ты творишь?!» – а он поддерживает ее очень. Просто – очень.

Он достает свой телефон и ныряет в заметки. Пишет пару обрывистых предложений про зеркало, думает немного и прибавляет в конце ту догадку, что высказали Юбин с Тэёном о мультивселенной. Когда Мингю заходит в комнату, настенные часы показывают уже 1:10.

Они сидят рядом перед зеркалом, соприкасаясь коленями, и молча ждут. Почему-то в этот раз Мингю не слышит того, как шумит за окном дождь, не может разобрать тиканья секундной стрелки, не вглядывается в отражение своего лица – смотрит вниз, на рисунок скрещенных кругов внизу рамы, который едва можно разглядеть при свете настольной лампы, стоящей далеко позади. Он не отрывает взгляда до тех пор, пока Чонхо не кладет ладонь на его колено – и все звуки резко возвращаются. Шум дождя, тиканье часов, звук чужого дыхания рядом.

Мингю поднимает голову и видит Мина с Тэёном, которые по их примеру тоже сидят на полу перед зеркалом. Они улыбаются друг другу и какое-то время не двигаются. Всего пара секунд, но Мингю они отчего-то кажутся маленькой вечностью, в которую можно уместить еще одну такую. Когда видишь в глазах напротив то, что боялся все это время увидеть в своих собственных в отражении в зеркале, все движется вниз по наклонной с еще большей скоростью.

Мингю включает телефон и разворачивает его экраном к Мину. Тот быстро пробегается взглядом по строчкам и кивает три раза подряд – будто хочет дать понять, что и им тоже это известно.

«Что-нибудь еще?»

«Нет, увы… Уже не знаем, где искать».

«Ты в порядке?» – показывает Мингю, но обращается конкретно к Тэёну, который за все это время не улыбнулся ни разу. Мин сразу протягивает ему телефон, и тот пишет короткое: «Да. Скучаю». Думает немного и приписывает дальше: «Чонхо зачастил. Мне кажется, он понял». Мингю улыбается с грустью, позволяет тихому смешку сорваться с губ. Сказал бы, что не удивлен, но…

«Сказать ему?»

«Не стоит». Он почти опечатывается от того, насколько быстро набирает это короткое сообщение. Поднимает голову, осторожно смотрит на Мина и добавляет следом: «Тэён с Юбином знают». Чонхо рядом обреченно вздыхает, а Мингю в этом вздохе слышит крупицу неодобрения.

Лицо напротив приобретает настолько шокированное выражение, что он бы испугался даже, честно, если бы не предполагал этой реакции заранее. Мингю не хотел говорить об этом. Но потом пришел к выводу, что Мин имеет право знать. В первую очередь – именно он.

Тэён начинает яростно жестикулировать, почему-то забыв про телефон, и жесты его адресованы Чонхо, который хмурит брови до острых углов и пожимает плечами. Выглядело примерно как «Вы что, дебилы?» – «Ну а что я тут мог поделать».

Мингю смотрит на все это и спрашивает через сообщение: «Ты в курсе?»

Тэён кивает и опускает взгляд, а он – усмехается.

«Они нам помогают вроде».

«Ну пускай, если так». Мингю почти слышит, как фыркает Тэён.

Мин плотно сжимает губы, глядит ему в глаза, а после – на Чонхо. Снова на Мингю и обратно. Забирает у Тэёна телефон и пишет: «Могу я сказать кое-что только тебе?»

– Мне что, предлагают отвернуться? – возмущается Мингю.

– Если тебе не сложно.

И по глазам Чонхо он понимает, что это важно.

Вздыхает обреченно, кивает Тэёну, который выглядит не менее удивленным, поднимается и садится обратно, но уже спиной к зеркалу. Любопытство собственными зубами дерет губы, которые он начинает остервенело кусать, то и дело кося взгляд в сторону чужой фигуры сбоку.

– Ну? – не выдерживает он и поворачивается к зеркалу.

И смотрит уже на себя. Все закончилось, а он даже не успел этого понять.

У Чонхо такое лицо, словно ему только что сообщили весть о кончине всех близких людей. Он опускает взгляд на горящий экран телефона, на котором остановлен таймер, и тихо говорит:

– Ровно три минуты. Ты был прав, время увеличивается.

– Что он сказал тебе? – пропускает Мингю его слова мимо ушей.

Чонхо не отвечает. Даже не смотрит на него в ответ. Поднимается на ноги и выходит из комнаты. Он подрывается следом, чувствуя себя странно и будто на волоске – как тогда, когда в прошлый раз впал в состояние, сродни истерике. И в позапрошлый. Блядь.

– Я пойду выгуляю Куки, – бесцветно бросает Чонхо, наглаживая сонную собаку, которую явно разбудили. И, судя по морде, гулять она хочет в самую последнюю очередь.

– Так, а ну-ка стой. Перестань, – не выдерживает Мингю. – Никуда ты не пойдешь посреди ночи. Не знаю, что там на тебя вывалили, можешь не говорить мне, переживу, но… не знаю… попросил бы успокоиться, но ты и так как танк.

Чонхо в последний раз проводит рукой по шерсти Куки и выпрямляется. Молчаливо соглашается и идет к дивану. Мингю не спешит садиться рядом – нутром чувствует, что Чонхо его сейчас видеть почему-то не хочет. Избегать пытается. А вот хрен ему. Он его самого ни разу не оставлял, когда просили, и даже прямым текстом.

Он огибает диван и садится. Начинает постукивать указательным пальцем по коленке, стеклянным взглядом уставившись в экран телевизора и не видя на нем ничего, кроме размытых пятен. Чонхо поджимает под себя одну ногу и громко выдыхает, заставляя Мингю дернуться.

– Я не знаю, – слышит он.

– Что не знаешь? – Мингю мгновенно хватается за возможность не молчать.

Он не видит – чувствует скорее, что Чонхо наконец-то смотрит на него. И взгляд этот тлеющими дырами по ткани рубашки расплывается, хочет добраться до кожи. Выжигает и прижигает.

– Не знаю, что делать дальше.

– О чем ты? – Мингю так быстро выстукивает пальцем по колену, что тот начинает болеть.

– Не хочу, чтобы ты уходил, – честно отвечают ему.

– Я пока никуда не ухожу, – пытается маневрировать он, – сижу вот.

Что Мин сказал Чонхо? Что он, блядь, сказал ему, если у того душа сейчас наизнанку выворачивается и пытается его собственную прощупать? Достучаться, доскрестись спутанными словами. Потому что неправильные они, слова эти. Хоть и произносят их во второй раз за день. Но в первый… в первый раз не было этой грусти, которая чужой голос искажает.

И взгляд – взгляд душу на составляющие ломает. А Мингю чувствует, что в пропасть летит.

– Прекрати так на меня смотреть, – не выдерживает он. Ему бы уцепиться за что-нибудь, ему бы остановить это падение, чтобы дух перевести и подумать еще раз.

– Хорошо, – просто соглашается Чонхо, но не двигается совсем, не отворачивается. Мингю шумно выдыхает через нос, потому что по-прежнему чувствует чужие надсадные чувства яркими мазками по коже.

– Ты не перестал, – говорит тихо, разочарованно немного.

Чонхо не отвечает. Смотрит все еще, выводит взглядом невысказанные слова вниз по шее до ключиц. И странно это все слишком, и слова эти почему-то все в ту же петлю затягиваются, давят на кадык и сглотнуть не дают. Мингю непонимающе поджимает губы, рушит границы и поворачивает голову, сталкиваясь взглядами с Чонхо. На его лице – блики от экрана телевизора. На его лице – тьма и свет одновременно. У него в глазах пиздец какой-то творится, а Мингю сдохнуть хочется предельно сильно и не знать больше ничего из того, о чем не спрашивал.

– Можно я?.. – Чонхо подается вперед немного, застывает, смотрит с надломом на дне зрачков.

– Можно что?

Ему снова не отвечают – тянут руку к лицу, но коснуться не решаются. Ждут разрешения. (Почему именно сейчас?) Ждут, когда границы будут стерты окончательно.

(Он не хочет их стирать, он так не хочет, но-)

(сдается.)

Мингю смотрит в глаза напротив и не может отказать. Опирается рукой на диван и наклоняется вперед, позволяя чужим пальцам коснуться своей щеки.

Чонхо вздыхает шумно, выдыхает еще громче, а Мингю смотрит на его губы и теряет себя где-то внутри своей головы. Чувствует, как Чонхо неуверенно и почти боязливо проводит пальцами по его щеке, медлит до надсадного стука сердца под ребрами, вздыхает опять и прижимает ладонь к его лицу целиком. Ведет вверх, зарывается пальцами в волосы.

А Мингю вдруг кроет до того сильно, до того рывком в узел скручивает и выжимает до последней капли, что он дышать перестает, моргать забывает, а слезы пользуются этим моментом слабости и собираются в уголках глаз. Но не у него – у Чонхо, который резко отдергивает руку и отшатывается, будто ему отвесили пощечину. И у Мингю, честно говоря, ощущения почти такие же.

Он смотрит перед собой невидящим взглядом и, кажется, все еще не дышит. Не сразу понимает, что Чонхо поднимается с дивана и быстрым шагом идет в сторону своей комнаты. Скрывается за дверью. Мингю выдыхает; перед глазами темнеет.

Зачем, господи. Зачем это все.

Этой ночью они спят в разных комнатах.

14

– Вот это охренеть у тебя скукоженное лицо, конечно.

Мингю поднимает голову, отрываясь от созерцания поверхности стола, и видит Сонёля. Кисло поджимает губы в ответ и пожимает плечами. Не говорить же, что не спал всю ночь, разворотив постель своим ерзаньем. Сонёль садится рядом, продолжая вкрадчиво поглядывать на него. Явно спросить хочет что-то, но не решается – видимо, хорошо понимает, что вразумительного ничего не услышит.

А ведь действительно не услышит. И даже невразумительного. Потому что Мингю нечего сказать – у него в голове полный штиль, паруса спущены, корабль застыл посреди моря. А сам он стоит на корме с глупым лицом, но даже не смотрит на горизонт – глаза закрыты.

Когда утром Мингю выскользнул из полудремы, а потом – из комнаты, в квартире было пусто. Чонхо не было. Ушел. Просто взял и ушел, оставив Мингю одного. Не разбудив, не сказав ни слова, даже записки не оставив. Ничего. Полный штиль, как у Мингю в голове. Он стоял на пороге чужой комнаты, смотрел на заправленную кровать и не реагировал на Куки, который пытался ухватиться зубами за его штанину. Судя по всему, кто-то даже пса с утра не выгулял. Потрясающе просто, Мингю думал, восхитительно.

Чонхо сбегает из квартиры, оставляя его позади, хотя в университет они всегда ездили вместе. И пусть Мингю не пять лет и он в состоянии самостоятельно добраться до кампуса, это похоже на то, что его бросили на произвол судьбы. И как реагировать на это, Мингю ни единым закоулком своей души не ведает.

«Не уходи», – просит Чонхо, а в итоге уходит сам.

Он выгуливает Куки, позволяя псу гонять себя по всему двору, ибо в ступоре пребывает, после пьет кофе. Идет к метро, у турникета обнаруживая, что денег на проездном осталось только в одну сторону, кривит лицо, поняв вдруг, что обратно одному уже никак. Материальная зависимость от кого-то в таком возрасте нещадно бьет по самооценке и раздутой гордости, какая чаще в период юности с хлещущим изо всех щелей максимализмом бывает. Мингю свою юность уже давно пережил, перешагнул семимильным шагом, но от абсурдных замашек избавиться так и не смог. Печально.

Он бессовестно пропускает мимо ушей две лекции, таращась в окно, на третьей заваливает какой-то тест, даже не пытаясь списать у Сонёля, который настырно двигал к нему свой лист, и продолжает тыкаться пустым взглядом во все поверхности. На пятую пару Мингю не идет – курит с Сонёлем в их привычном месте за кустами, ссылается на плохое самочувствие и сливается. Думает сесть на скамейку возле выхода с территории университета и проторчать там добрые пару часов, но не успевает даже на пешеходную дорожку выйти.

Он Чонхо со спины узнает – тот идет рядом с каким-то парнем и заливисто смеется, то и дело поглядывая на своего собеседника. Мингю вспыхивает настолько стремительно, что этим залпом хватило бы весь кампус спалить и на пепелище потом задорно станцевать, его накрывает до того сильно, что начинают подрагивать руки от желания подлететь и вмазать со всей дури.

Потому что какого хрена. Потому что это что вообще было. Вчера, сегодня утром – не важно уже. У Мингю, честно, желание разбираться по нулю стреляет из пушки, попадая точно в центр, ему откровенно насрать в этот самый момент, что в чужой башке творится, раз финты ушами подобные генерирует, ему бы только подойти и всю дурь вытрясти, чтобы даже мысли больше не возникло повторить нечто такое еще раз.

И Мингю действительно подлетает – птицей подбитой, – даже руку заносит, чтобы в плечо толкнуть. И замирает, потому что Чонхо замечает его раньше, и улыбка с его губ пропадает настолько резко, будто ее и не было вовсе. А Мингю все свои пулеметные очереди палит не вперед, в лицо напротив, а в самого себя изнутри. Они смотрят друг на друга с каменными лицами и молчат – прямо как в старые добрые времена.

– Мингю, привет! – восклицает незнакомый парень. – С летних курсов тебя не видел. Как жизнь?

– Лучше не бывает. – Он улыбается так широко, что едва скулы не сводит.

– Во, другое дело, а то мрачный ходил, – смеется незнакомец. – Ладно, я пойду, ребят, скоро следующая пара начинается. Бывайте! – И исчезает.

Мингю комкает свою улыбку, перекрывает ее горькой усмешкой, а после смотрит так же мрачно, как и пару мгновений назад. Чонхо нервно трет затылок и идет дальше в сторону выхода. Он действительно нервничает – это заметно по тому, как он теребит лямку рюкзака, постоянно перевешивая его с одного плеча на другое. Мингю идет рядом и кожей чувствует чужую нарастающую настороженность – будто Чонхо с каждой последующей секундой все больше убеждается в том, что ему начнут задавать вопросы. И пытается подготовиться. Выходит так себе, ибо глазки бегают, ручки подрагивают. Мингю злорадно улыбается, прекрасно понимая, что у него сейчас поперек лица неоновым выведено «живым не уйдешь».

– Значит, ты улизнул из дома, бросив меня одного, а потом решил и с последней пары сбежать, чтобы со мной не пересекаться? Тебе лет сколько, Чонхо?

И правда – сбежал. Мингю знает, что у него тоже пять пар сегодня. Опустим тот момент, что он и сам с пятой лекции ушел.

– К твоему сведению, мне бы пришлось идти обратно пешком, потому что деньги на проездном закончились.

Чонхо мажет по нему быстрым взглядом и поджимает губы. Вздыхает обреченно.

– Извини. Не подумал. Просто…

– Ну-ка? Просто что? – Мингю показательно прикладывает ладонь к уху и приближается. – Если ты хотел побыть один, то мог бы так и сказать. Нечего было устраивать эту игру в прятки, мне подобная ерунда в хуй не уперлась в моем возрасте.

– Хорошо. – Чонхо снова вздыхает, смотря себе под ноги. – Я хотел побыть один. Ты прав, я должен был предупредить. Но мне как-то… я не знаю. Не могу сейчас.

– Что не можешь?

– На тебя смотреть.

– Здорово, – только и говорит Мингю, отворачиваясь, чтобы не светить своим кислым лицом.

Его обида накрывает, если честно. Ему обидно настолько, что в любой другой ситуации он бы просто развернулся и ушел куда глаза глядят. И плевать, что это совершенно не по-взрослому. Плевать, что все той же глупой юностью попахивает, которая вообще-то в нем сдохла давно. Плевать откровенно. Мингю обидно до жути: за то, что поддался, за то, что дал слабину и позволил себе показать чувства, которые сам до конца так и не понял. За то, что его оставили – после того как разворотили выплеснутыми эмоциями собственную душу, которая вот прямо на Мингю нараспашку смотрела. Смотрела и надтреснутым точно в сердце долбилась, разгоняла собою кровь по телу вместо него.

Чонхо ушел. Чонхо избегает. Чонхо говорит, что не может на него смотреть. А Мингю понятия не имеет, что ему со всем этим делать. У него и у самого внутри пиздец какой-то вихрем заворачивается, змеей по внутренностям скользит и царапается чешуей.

Они доезжают до дома в напряженном молчании, а за порогом квартиры расходятся по своим комнатам, так и не сказав друг другу ни слова. Мингю лежит на кровати, скребет взглядом потолок и прислушивается к тишине, которую нарушают лишь осторожные шаги Куки по кухне. Он и сам на эту кухню выходит пару раз, пьет кофе, курит в окно, зачем-то специально топает как можно громче – словно хочет дать знать о своем присутствии.

Чонхо так и не выходит ни разу – или он просто не слышал. Около семи вечера Мингю сдается. Решает неожиданно, что, если человеку нужно пространство, он запросто может его дать – в конце концов, он никто и звать его никак, он бессовестно занял место в этой квартире, хотя прав толком не имел. Имеет ли сейчас? Вряд ли. И если Чонхо вдруг стало настолько некомфортно в его обществе по непонятной (разве?) причине, Мингю даст ему время, чтобы побыть одному.

Он пихает в рюкзак тетради с завтрашними лекциями, рубашку и плеер. Засовывает телефон в задний карман джинсов и подходит к двери в чужую комнату. Честно хочет постучаться, но упрямо не делает этого – тихо приоткрывает дверь, щурится, разглядывая в потемках фигуру Чонхо на кровати. Спит. Судя по одежде – упал сразу, как пришел. Мингю смотрит какое-то время в его спину, взглядом ведет вдоль руки, которая вытянута вперед – на то место, где спал он сам четыре ночи подряд. Тихо вздыхает и прикрывает глаза на пару секунд.

(Чувства все испортили, Ли Мингю.)

Он добрые пять минут отгоняет от себя Куки, которого стоит отвести на кухню, как тот снова бежит обратно в коридор. Дверь Мингю закрывает тихо и осторожно. Аж руку сводит от того, насколько медленно он это делает – вплоть до того момента, когда слышит характерное пиликанье, извещающее о том, что квартира заперта. Уже на улице он в нерешительности останавливается возле одной из тех скамеек позади дома, где они часто выгуливали Куки, и просто смотрит перед собой, вдруг осознав идиотизм своего поступка. Но, может, не такой уж и идиотизм? Разве так плохо дать человеку пространство? Ему и самому неплохо бы проветриться. Вот только… куда идти? Побродить по окрестностям пару часов? А потом что?..

Мингю взвешивает все за и против – слишком долго на свой взгляд – и достает телефон. Набирает номер Тэёна, несколько раз хочет сбросить, но все равно ждет до победного. Тэён трубку не берет, поэтому он со вздохом ищет контакт Сонёля, но не успевает – ему перезванивают, и он на автомате принимает вызов.

– Мингю? Чего звонил? – чужой голос немного охрипший, будто еще тридцать секунд назад Тэён спал.

– А, привет, слушай… – он нервно облизывает губы, – ты занят сейчас?

– Пел с сестрой в караоке, а так нет.

– У тебя есть сестра? – искренне удивляется Мингю.

Тэён смеется и мямлит что-то не совсем понятное в ответ.

– Я свободен. Ты что-то хотел?

– Тут такое дело, – Мингю смущается вдруг настолько сильно, что щекам больно, – скажи, я могу у тебя переночевать сегодня? Если нет, я Сонёлю позвоню, все в порядке.

Тэён молчит так долго, что он начинает думать, что связь прервалась, и отнимает от уха телефон, чтобы взглянуть на экран и убедиться наверняка, но Тэён на месте.

– Ты где? – спрашивают у него.

– Недалеко от дома.

– Сам доедешь до станции Садан? Тебе по прямой.

– Я сейчас, конечно, в другом мире, но метро у нас одинаковое, – кривит лицо Мингю, – доеду.

– Встречу тебя у десятого выхода.

Тэён действительно встречает его – в нелепых пижамных штанах и безразмерной полосатой рубашке. Мингю оторопело смотрит на небольшой хвостик на чужой макушке, скрепленный розовой резинкой с цветочком, и попросту не знает, как это все прокомментировать.

– Пижамная вечеринка с младшей сестрой, – объясняет Тэён, верно прочитав замешательство в глазах напротив, – лень было переодеваться. Я живу совсем рядом.

– Я точно не помешал? – уточняет Мингю на всякий случай.

– Не, – отмахивается тот, – мама с сестрой только рады будут, если ты зайдешь.

– Боюсь, рады они будут не мне конкретно, – слабо улыбается он в ответ.

Тэён на это не говорит уже ничего – кивком головы просит следовать за ним. Они проходят мимо Старбакса и сворачивают на небольшую улочку, пару минут идут в тишине. Мингю молчать как-то не нравится – чем дольше это продолжается, тем выше вероятность, что его все-таки спросят, что случилось и почему он на ночь глядя попросился перекантоваться.

– Я думал, вы с Юбином в общежитии живете, – пробует начать разговор.

– Нет, какой смысл тратить деньги, если можно спокойно жить в тепле и уюте вместе с семьей? Хотя Юбин, признаться, не особо этому рад. Отношения с отцом у него так себе, а денег на ежемесячную оплату общежития просто не хватает, – охотно отвечает Тэён. – Поэтому он, как и я, никуда не съехал. И, к слову, – на него смотрят с откровенным весельем, – как бы ты у меня переночевал, если бы я в общежитии жил? Туда, знаешь ли, посторонних не пускают.

– Мм, – мычит Мингю, – я не особо думал, когда звонил. Надеялся на лучшее.

– Вы поссорились?

Ну вот. Приехали. И на что он надеялся, когда хотел избежать этого обсуждения? В подобной ситуации это вряд ли возможно.

– Нет, – честно признается Мингю, потому что правда – нет. – Сам не знаю, что произошло. Но мне показалось, что… – Он пробует на вкус следующие слова, и они откровенно горчат, хотя продолжает он все равно: – Мне показалось, что Чонхо надо побыть одному.

– А, – возводит глаза к небу Тэён, – почему-то я не удивлен. Все, пришли.

Уточнить он не успевает – его хватают за рукав рубашки и увлекают вслед за собой по лестнице небольшого здания на второй этаж. Тэён распахивает незапертую дверь, орет: «Я вернулся», и через несколько секунд в Мингю, едва не сбив с ног, влетает маленькая девчушка лет восьми, которая начинает без конца повторять: «Мингю-оппа[14]! Мингю-оппа!». Оппой его в последний раз называли в университете – то были студентки с курса помладше, которые почему-то увивались за ним стайкой, – поэтому он теряется и просто позволяет обнимать себя и всячески тормошить.

Вот и познакомился с младшей сестрой не своего Тэёна. Классно.

– Ну-ка, Риса, шуруй к себе в комнату, не мешай взрослым, – по-доброму припугивает ее Тэён.

– Но я не видела Мингю-оппу два месяца, – начинает ныть девочка.

– Насмотришься еще, все, топай. И так меня затискала всего сегодня, хоть этого дядю пожалей.

– Вы кушать будете? – Со стороны кухни выходит молодая женщина не старше сорока в фартуке и мило улыбается. Мингю даже не нужно вглядываться в чужое лицо – он сразу узнает мать Тэёна, которую видел много раз. Он делает легкий поклон и извиняется за позднее вторжение. – Нет-нет, что ты, все в порядке, – уверяет его женщина, – ты к нам давно не заходил! Пойдемте-пойдемте, я вас накормлю, Тэён тоже ничего не ел еще. – Она подзывает их к себе рукой.

Мингю чувствует себя крайне неловко, восседая за обеденным столом, на который мать Тэёна выставляет тарелки, смотрит на пустой стул во главе и шепотом спрашивает, где отец, на что получает такой же тихий ответ: «В командировке» – и взгляд вниз, на свои колени. Мингю понимает следом, что лучше бы не спрашивал, но ему почему-то не стыдно – о чем угодно готов говорить, лишь бы не о причинах своего нахождения в этом доме.

Они довольно уютно ужинают: мать Тэёна без конца улыбается и подкладывает Мингю добавки, то и дело ругается на дочь, которая играется с едой (а ведь не три года уже давно), расспрашивает про университет, а в завершение достает из холодильника две банки пива и, заговорщицки подмигнув, вручает их Тэёну, после выпроводив их с кухни. Мингю в нерешительности замирает на пороге чужой комнаты, прислушивается к громко стучащему сердцу и вздыхает глубоко-глубоко, потому что, боже, как же тяжело. Видеть чужие семьи, получать от них незаслуженную любовь – всегда сложно. Потому что понимаешь, что у тебя самого так никогда не будет.

Просто Мингю – вор: чужих друзей, чужой жизни, чужой любви. Но его хватит на все это, правда. Потому что внутри – бездонная пустота, которую сколько ни заполняй – краев не достигнешь. Там всегда будет место.

– У тебя сестру правда Риса зовут? Японское же имя вроде. – Он садится на чужую кровать, наблюдая за тем, как Тэён плюхается в компьютерное кресло.

– А, это отец настоял. Нравилось ему это имя очень, хоть и осуждали все коллеги помню. Типа «японоориентированный». У нас такое не в почете, сам знаешь. – Тэён протягивает ему банку пива.

– А в школе не гнобят за такое имя?

– Бывает, – нехотя признается Тэён, – точнее, бывало. Но я провел с этими поганцами воспитательную беседу, и с тех пор все ходят по струнке.

Мингю коротко смеется и вскрывает банку.

– Итак, – Тэён громко отпивает пива и пару раз двигает бровями вверх-вниз, – что случилось у наших голубков?

Судя по лицу Мингю, вопрос и содержащиеся в нем слова он вообще не оценил, потому что ему в ответ сразу же смеются и машут рукой:

– Да расслабься, я шуткую. И если не хочешь рассказывать, я не буду настаивать. Честно говоря, я все еще удивлен, что ты мне позвонил. Мы с тобой… ну, можно сказать, едва знакомы.

– А я удивлен, что ты мне не отказал. – Мингю опускает взгляд, упираясь им в отверстие в банке, которую крепко сжимает обеими руками. – На самом деле в моем мире мы с Тэёном лучшие друзья.

Тот круглит глаза.

– Ты серьезно? Погоди, получается, что… я правильно понимаю, что наш Мингю в твоем мире сейчас вместе с… – Он запинается и приглаживает волосы на затылке. – Вот это да, конечно, – усмехается нервно.

– Чонхо разве не сказал тебе?

– Только то, что Мингю в надежных руках. Сейчас, когда я понимаю, о каких руках шла речь… странно, что он назвал их надежными. – Тэён начинает кусать свою щеку изнутри.

– Я его в этом убедил. И, серьезно, – он внимательно глядит на него поверх банки, которую поднес ко рту, – не переживай. Я понимаю, что ситуация двоякая, но уверен, что все в порядке.

Мингю отпивает пива и начинает постукивать по банке пальцем. Он не соврал – правда уверен, что на его Тэёна можно положиться. Что тот не сделает чего-то неправильного, что рядом с ним Мин не пропадет. Мингю же не пропал.

– Знаешь, – начинает неожиданно Тэён, – я не удивлюсь, если Чонхо не один раз говорил, что с тобой сложно.

Он хмурится, даже близко не понимая, к чему это сказано. Ему понимающе улыбаются.

– Но Чонхо, кажется, сам не подозревает, насколько тяжело с ним самим бывает временами, – заканчивает Тэён и с многозначительным видом прикладывается к банке.

– Ты к чему это вообще?

– Просто подумалось вдруг. Разве я не прав?

Мингю усмехается, резко выдыхая через нос. Глядит в окно, на котором даже жалюзи нет, и коротко кивает, не в силах стереть эту усмешку с лица. Действительно. Кажется, кто-то когда-то сказал, что в других больше всего не любишь то, что есть в тебе самом. Не так уж и далеко от правды.

– Ты не принимай близко к сердцу, – Тэён склоняет голову к плечу, вглядываясь в его лицо, – что бы там у вас ни произошло, это пройдет.

И черт его знает, с чем именно провести параллель: с чужим поведением, которое вдруг резко меняется, или с тем, что предшествовало этой смене. Мингю растерянно моргает, поджимая губы. Изнутри колется невысказанное – просит воздуха, просится наружу. Он сглотнуть пытается, но выходит не очень.

Тэён, кажется, слов от него и не ждет вовсе, потому что продолжает говорить, почти паузы не выдерживая:

– Я его достаточно хорошо знаю. Да, мы месяц не разговаривали, но… – Он пожимает плечами. – Кто-то своим тараканам никогда не изменяет, и Чонхо – один из таких людей. Он не разбирается в сложных для себя ситуациях, а просто бежит с поля боя. – Тэён смеется и уточняет: – Но ты это и так знаешь по нашей с ним истории.

– С поля боя? – приподнимает брови Мингю.

– А разве нет? У всех поле боя разное. У кого с вилами и ножами, как было у нас, а у кого-то война означает сражение с самим собой.

– Не очень понимаю, куда ты клонишь, – признается он, взглядом упираясь все в ту же банку пива в своих руках.

– Столкнувшись с эмоциями, которые ему непонятны, Чонхо не спешит искать решение, а попросту сбегает, – поясняет Тэён с видом такого отпетого знатока, будто лет десять психологом проработал. – Ты сказал, что решил, будто ему нужно время побыть одному. Я сделал вывод, что…

– Ой, боже, – кривится Мингю, сделав глоток пива, – на хера так копаться в том, что можно вообще не анализировать? Всем временами в тишине посидеть хочется.

Тэён смеется с оттенком какого-то губительного понимания – потому что он по смеху этому слышит, что тому известно куда больше, чем говорится вслух. Мингю мрачно прихлебывает пиво, избегая внимательного взгляда напротив.

Сказать что-нибудь до самой сути пропитанное сарказмом он не успевает – телефон в заднем кармане джинсов звонит, да так сильно вибрацией отдает, что Мингю на месте взвивается, едва банку не выронив. Он достает смартфон, таращится на «Чонхо» на экране и их общую фотографию, сделанную буквально вчера, и просто… не знает.

Ни хрена не знает. Зачем он звонит? Действительно потерял? Взять трубку? Проигнорировать? Проигнорировать, а потом написать в катоке? Мингю все еще смотрит на чужое имя на экране, комкая банку пива в руке, и так и не успевает решить хоть что-то, потому что Тэён выхватывает телефон из его рук и принимает вызов сам.

– Ага, это я, – слышит Мингю издалека словно, – да, он у меня. – Тэён смотрит на него и растягивает губы в злорадной улыбке. – Не, я бы не сказал, что он с тобой говорить не хочет, просто это я, ты же знаешь, люблю влезать в чужие разговоры. Трубку дать? Не, не выйдет, он слинял в ванную. – Тэён показательно громко хлюпает пивом. – Да, да, я тебя понял. Давай, спокойной ночи. – И сбрасывает вызов.

– Ну и что это было? – недовольно уточняет Мингю.

– Ты бы на звонок не ответил в любом случае. А этот долбоклюй не перестал бы названивать до тех пор, пока бы не убедился, что тебя не сожрали монстры, так что я выбрал из двух зол меньшее. – Тэён мнет пустую банку обеими руками и кидает ее в мусорку. Феерично мажет мимо и разочарованно вздыхает. А Мингю сжимает в руке телефон с уже давно потухшим экраном и почему-то до смерти хочет, чтобы ему сообщение в катоке пришло. Не приходит ничего, разумеется.

Тэён стелет ему на полу рядом со своей кроватью, потому что Мингю наотрез отказывается занимать его кровать, хоть тот и кудахтает долго. «Гостям уступают лучшие места! – возмущается Тэён, обнимая одеяло руками и ногами и разворачиваясь лицом к Мингю, которого не видит даже, потому что тот на полу лежит, – если бы я к тебе в гости пришел, ты бы мне тоже кровать уступил». «Ага, конечно, – Мингю думает, – и кровать, и весь дом сразу, мечтатель».

Они молча лежат минут пятнадцать, и когда он начинает засыпать, Тэён громко ворочается, случайно сбивая свою подушку прямо ему на лицо. Мингю швыряет ее обратно, получая в ответ сдавленное бурчание и непонятное слово на иностранном языке, которое явно означало какой-то мат. Он крепко стискивает губы, но все равно не выдерживает – начинает яростно хохотать, давясь этим приступом так, словно потонуть собирается. Над кроватью показывается взъерошенная голова Тэёна.

– Совсем ку-ку, да?

– Нет, просто… – Мингю утыкается лицом в свою подушку и орет – хоть так, хоть сейчас. Ведь хотелось настолько сильно и так давно. – Просто вы похожи чем-то.

– Кто? – Тэён хлопает сонными глазами.

– Ты и… Ты и Тэён из моего мира.

– А, – мудро изрекает он, – ну, что поделать. Дерьмо случается.

Мингю снова смеется, но смех свой резко обрывает, чуть задирая голову в попытке отыскать в темноте чужие глаза. Они, несмотря на скользящую вдоль радужки сонливость, ярко блестят в темноте.

– Мне жаль, что так вышло.

– Вышло как?

– Что ты не смог полюбить в ответ.

Тэён смотрит на него какое-то время, щекоча воздух своей длинной челкой, а после пропадает из поля зрения, откидываясь на свою подушку.

– Посоветовал бы тебе не повторять моих ошибок, – слышит Мингю, – но не могу, потому что то не ошибка была. Просто выбор. И невозможность накинуть петлю на сердце, как бы сильно ни хотелось.

Мингю молчит. Возится немного и поворачивается к кровати спиной.

Не ошибка. Выбор – твой собственный.

(Он не знает, что выбрать.)

Они едут в университет вместе. Тэён – довольный и выспавшийся, Мингю – мрачный и взъерошенный, потому что опять ворочался до самого утра. Недосып уже бьется на шее встревоженной артерией – хочется просто лечь и не вставать в ближайшие пару столетий.

Он слишком увлекается рукой Сонёля, которая выводит в тетради последние сказанные преподавателям слова, поэтому не сразу замечает Чонхо, что стоит на выходе из аудитории. Он выглядит настолько злым, что Мингю неожиданно для самого себя тушуется и растерянно смотрит на Тэёна парой рядов ниже. Тот пожимает плечами, а после показывает большой палец. Здорово помог, спасибо.

Он даже не успевает толком к выходу подойти, как его хватают за руку и тащат дальше по коридору. Мингю приходит в себя, когда спотыкается на ступеньках, которые ведут наружу из здания, и вырывает руку.

– Дебил? – уточняет он, не удосужившись углубиться в контекст еще не произнесенных фраз.

Чонхо облизывает губы и снова хватает его за рубашку, дергает на себя и приближает лицо.

– Больше никогда, – он сужает глаза, – так не делай.

– Да пошел ты, – Мингю пихает его, – чем ты недоволен?

– Да ничем, – сухо отзывается Чонхо и идет в сторону ворот, не оборачиваясь больше – знает просто, что за ним следом пойдут.

Они доезжают до нужной станции, не посмотрев друг на друга ни разу, и Мингю чувствует эту искрящуюся недосказанность, которая шипит и извивается в воздухе оголенным проводом. Трогать голыми руками не хочет – знает, что закоротит так, что никто не откачает.

Заискриться следом Мингю вдруг хочется совершенно неожиданно – как только они переступают порог квартиры. Принюхивается к дыму пока несостоявшегося пожара, ухмыляется со злостью и сбрасывает мятные кеды, которые летят по непредсказуемой траектории. Даже не думает поправить потом. Врезается взглядом в Чонхо, что эти самые кеды ставит у стены рядышком и кривит губы так, что верхние зубы видно.

– Что одно, что другое, – едва не рычит Мингю, проходя мимо и нарочно задевая плечом. – Все одна хуйня.

У него напротив сердца извивается желание просто исчезнуть. Просто уйти в никуда, как делал всегда, слиться с вереницей уходящих дней и стать лишь сомнительным воспоминанием. О нем помнят немногие, и лишь единицы держат цветные расплывшиеся картинки с его участием поближе к сердцу. Мингю достаточно и этого. Мингю больше не нужно. Мингю не хочет барахтаться в тине чужих сомнений. Ему бы уйти только, правда. Уйти, не оборачиваться, не разбираться.

Сбегают многие. Каждый – по-своему.

У Мингю это «по-своему» глотку подпирает молчанием и скребется изнутри. Так больно скребется, что откашляться хочется, выплюнуть, а потом заорать. Потому что не по-своему.

– Нет, – хватает его за локоть Чонхо. И черт его поймет, к чему и о чем это «нет» вообще.

– Я устал, – дергается Мингю вперед, – хочу поспать.

– Ты можешь просто выслушать меня? – на повышенных тонах спрашивают его, а он замирает в удивлении. Смотрит на Чонхо так, словно не видел никогда до этого. Хмурит брови до глубоких ломаных морщин на лбу, одергивает рубашку и поправляет рукава, за которые всем так нравится хвататься.

– Вперед.

– Когда я проснулся в десятом часу вечера, – Чонхо проверяет показатели кондиционера с безразличным лицом, – я подумал, что мне все приснилось. Этот обмен, эти две прошедшие недели… что мне ты приснился. – Он глядит на Мингю темными глазами, и тот против воли ежится, хочет отмахнуться от взгляда этого. – Мне показалось, что я все выдумал.

Он раздувает ноздри, идет внутрь квартиры, складывая руки на груди. Не хочет совсем начинать задумываться над сказанным.

– Мне страшно стало, – произносит Чонхо за его спиной.

Мингю оборачивается. Теряет уже давно потерянное, вонзается острыми ломанными мыслями вовнутрь себя.

– Ты… ты совсем сцепление с реальностью потерял? – неверяще спрашивает он. – Какое страшно? Ты о чем вообще? У тебя самый близкий друг черт знает где, а ты говоришь мне, что тебе страшно стало от того, что показалось, будто… – Мингю проглатывает оставшиеся слова, растворить их в себе хочет, но не выходит – он кружат по накатанной внутри.

– Просто больше никогда, – Чонхо смотрит ему в глаза, – так не делай, – повторяет во второй раз.

– Я не делай? – сужает глаза Мингю. – Позволь напомнить, что ты первый начал. А потом в лицо мне плюнул, что не можешь смотреть на меня.

– И ты побежал жаловаться Тэёну? – У Чонхо краснеет лицо – от злости, без сомнений.

– Да при чем здесь Тэён? Он, блядь, самый адекватный в этом мире. И даже не спорь со мной, ты и так это прекрасно знаешь. Всегда знал. Но тебе же важнее свою жопу прикрыть, чем признать очевидное. – Еще немного, и начнется не просто война, а атомная война, после которой не выживет никто. – Что сейчас происходит, объясни мне, будь добр, а? Я отношения даже со своей девушкой в универе не выяснял, но почему-то делаю это сейчас с тобой. Ты чего доебался до меня? Хотел побыть один – я дал тебе это, а теперь вот опять. – Мингю едва не сплевывает прямо на пол, но удерживается.

Чонхо смотрит на него все с таким же красным лицом, дышит медленно и глубоко – наверняка чтобы успокоиться и не начать орать в ответ.

– Скажи, – просит он, – тебя что разозлило больше всего? То, что я ушел, оставив тебя одного, или то, что я ушел, так и не поцеловав тебя?

У Мингю от неожиданности вся злость мыльным пузырем лопается. На смену приходит звон в голове, который от одного уха к другому переходит, туда-сюда. Он, так и не моргнув ни разу, медленно разворачивается и идет на балкон; подумал бы, что стоит на кухне покурить и больше не соваться на эту территорию, но звон в башке за него решает – он мысли перекрикивает, он перекрывает все вообще.

(Только у окна он понимает, что звенят цепи – по рукам и ногам.)

Мингю не реагирует никак, когда Чонхо встает на балконе рядом с ним. Он вообще ни на что не реагирует – ни на руки дрожащие, которые едва ли позволяют прикурить со второй попытки, ни на все тот же звон цепей в голове, ни на собственное звонко колотящееся сердце, которое никак не соответствует полному отсутствию целостных мыслей в голове. Потому что разорвало их, мысли эти, – по кускам. Они покрошились в мусор какой-то, который не вымести даже, забили тромбами все кровотоки. И ни одну из них по ошметкам не собрать. Да и нужно ли. Мингю нравится, когда пусто и без мыслей.

(Вранье.)

– Мне стало страшно, – тихо повторяет свои недавние слова Чонхо, а Мингю чувствует, что тот взглядом ему в щеку упирается, – по многим причинам. Страшно, что тебя в моей жизни не было. Страшно, что я просил тебя не уходить, но в то же время понимал, что ты все равно уйдешь. Страшно, что потом я осознал, почему хочу, чтобы ты остался. Страшно, что… все это – оно никому не нужно. Ни тебе, ни мне.

Мингю затягивается, прикрывая глаза, чтобы спрятаться от яркой Сеульской башни вдали и взгляда Чонхо, скользящего по коже сожалением. Ему бы помолчать. Ему бы побыть одному тоже. Потому что нет. Нет, нет-

нет.

– Что «это»? – Голос хрипит и звучит задушенным.

– Это.

Чонхо забирает из его рук недокуренную сигарету, тушит ее о пепельницу под растерянным взглядом Мингю. Разворачивается обратно и в глаза заглядывает. Мингю там многое видит, но больше всего – страх, который никак не вяжется с тем, насколько решительно Чонхо кладет ладонь на его затылок, наклоняясь вперед.

Мингю ничего не успевает подумать – отворачивается прежде, чем случается то, чему он даже в мыслях не позволял жить. Чужое дыхание щекочет щеку, сползает вниз к шее и будто в петлю заворачивается. Чонхо тихо смеется и упирается лбом в его висок.

У Мингю перед глазами – темно-фиолетовое небо. У Мингю перед глазами – пять мигающих звезд, которым он уже давно дал имя сам. У него перед глазами его собственный мир, который в одно мгновение стал совсем другим, но почему-то оказался еще ближе. И он тонет в ярком свечении Сеульской башни, которой уже давно пора заткнуться, потому что для него это слишком.

У Мингю перед глазами – темно-фиолетовое небо, в сердце – разлом с сочащейся наружу необходимостью, а на щеке – чужое теплое дыхание, которое скользит выше и путается в волосах вместе с рукой, которой Чонхо ведет от затылка выше. Мингю глаза закрывает, позволяя фиолетовому небу продолжать пульсировать на изнанке век, но сердце закрыть не может – от чужого безмолвного крика, который звенит в воздухе вместе с цепями, что на его руках и ногах болтаются. Они звенят тишиной. Мольбой.

Необходимостью.

Но Мингю не нужно ведь. Ему бы в свой мир вернуться. Ему бы посмеяться вместе с Тэёном над тем, что произошло. Сшить свою разорванную на лоскутки жизнь, построить на руинах нечто, что напомнило бы прежний смысл. Вернуть Санхёну ключи от дома, потому что нашел свое жилье. Ему бы жить начать заново, потому что хочет, господи, так хочет теперь.

Почему?

(Из-за кого?)

Мингю не сопротивляется, когда Чонхо проводит пальцами по его подбородку и разворачивает обратно лицом к себе. Мингю не сопротивляется, не пытается вырваться, сбежать, исчезнуть. Он ничего не может сделать уже – только глаза открыть. Лишь на мгновение, на секунду, обломок бесконечности, который острым в горло изнутри впивается.

Открывает только для того, чтобы закрыть снова, хороня лавандовое небо у себя под сердцем.

И сам тянется вперед, целуя Чонхо, у которого губы почему-то бесконечно холодные – прямо как сомнения, которые все еще тают внутри него, как первый снег на пальцах. И Мингю вдруг согреть хочется, поделиться теплом, которого в нем нет вовсе, но все происходит совершенно наоборот. Так всегда было. Все эти недели. Просто потому что Чонхо, кажется, не умеет иначе.

Ему дали жизнь, которую он только теперь может рассмотреть сквозь призму отрицания и саморазрушения. И так больно сейчас, если честно. Так больно чувствовать, как тебя целуют, крепко прижимая к себе, и понимать, что у поцелуя вкус будущего, которого у них нет. Вместе – нет. Оно было потеряно еще до того, как они захотели его найти. Но Мингю хочет вдруг. Он так много всего хочет в этот самый момент, господи.

У Чонхо губы все еще холодные, у него – горячие, но согреть не могут. Ладони Чонхо обжигают щеки и ниже, проходятся тлеющим желанием большего по шее, у него же руки – абсолютно ледяные, мажут тающим льдом по чужим плечам, заставляя вздрагивать. У них общего нет ничего совсем, кроме поцелуя этого.

Между ними лишь осознание, что пути назад нет. А впереди – только будущее, что умерло до них.

За окном начинается дождь, который – Мингю знает – закончится до того, как наступит ночь.

15

Кофе кажется настолько сладким, будто кто-то от души навалил в кружку сахара, и Мингю морщится, с трудом сглатывая. По языку продолжает мазать приторным, но вместо того, чтобы запить водой, он делает новый глоток. Еще и еще – пока не выпивает все залпом, чудом не спалив пищевод. Чонхо смеется и забирает у него кружку, к раковине подходит, моет ее. Ого, Мингю думает, с каких это пор почести такие.

Их знакомство началось с колючих недомолвок и вязкого молчания, продолжилось недопониманием, которое множилось на (не)желание шагнуть навстречу, а закончилось… Чем закончилось? Оно закончилось разве? Мингю смотрит в чужую спину и думает, что закончится оно чем угодно, но не тем, что было вчера, потому что это просто случайность, просто капитуляция перед моментом, которые случаются – у всех случаются, даже у Мингю, – но никак не то, что могло бы быть в другое время и в другом месте.

Как бы все сложилось, если бы Мингю не был Мингю? Как бы все сложилось, если бы сейчас над ним небо было голубое, а не сиреневое? Как бы все…

(Какая разница?)

Утром он долго смотрел на шторы на окне. Лежал, не двигаясь, и сверлил взглядом полупрозрачную ткань, которую видел уже много раз, и пытался принять реальность, что нависла сверху мутным облаком. Она нависла, она почти голову к подушке придавливала, но Мингю боролся – все еще не двигаясь и дыша тихо, размеренно, через раз. Делал вид, что до сих пор спит, хотя глаза уже давно открыты. Так же всегда бывает. Ты смотришь на реальность, видишь все ее острые углы, чувствуешь ее дыхание на собственном лице, но до последнего прикидываешься неживым. Надеешься, что не заметит. Что стороной обойдет. Что решит, будто ты и правда мертв уже давно и нет смысла макать мордой в новую лужу.

Надеешься всем сердцем, да, но забываешь, что принял эту реальность еще в тот момент, когда позволил случиться тому, что поставило под вопрос все твое настоящее. И реальность смеется тебе в лицо, растворяется в чужом дыхании, что щекочет твое ухо, и говорит знакомым голосом: «Доброе утро». А Мингю смотрит на Чонхо, который перевесился через него, опершись рукой о кровать, и думает, что блядь.

Чонхо с утра всегда смешной – со взъерошенными волосами, заспанными глазами, с отпечатком складок подушки на щеке. Мингю думает, что просыпаться вот так и вправду неплохо – тепло, уютно. И то, что ты чувствуешь кого-то настолько запредельно близко, – не кажется чем-то неправильным и перечеркнутым сто раз красными полосами. Не кажется. Он знает, что нет. Но все равно прикрывает глаза на несколько долгих секунд, за которые в мыслях мелькает все, от чего грудь сдавливает с такой силой, что того и гляди ребра сломаются вовнутрь.

Мингю не хочет думать. Вспоминать не хочет тоже. Как он поцеловал Чонхо, а тот – в ответ. Мингю не хочет вспоминать, как они целовались на балконе, а после – в комнате. Не хочет, блядь, так не хочет, но все равно делает это – разглядывая чужие руки, которые ставят кружку в кофеварку. И он так ненавидит себя в этот момент, как ненавидел только тогда, несколько лет назад, когда не смог помочь самому близкому человеку. Мингю не смог тогда. И, кажется, не может и теперь.

(Тебя предупреждали. Тебя предупреждали. Тебя предупреждали.)

(Нет?)

Чонхо улыбается – легко и в то же время слепяще ярко, будто безумно счастлив в этот момент. Мингю глядит на него и тоже счастливым быть не может, хотя должен, потому что вот – вот оно. И оно выжигает его теплом изнутри и снаружи просто самим фактом своего существования. Но Мингю не может. Ему губы жжет тем, что он не хочет вспоминать, но вспоминает все равно, потому что реальность – сука, которая уже давно его проглотила. Ему оба легких выжимает до последней капли, ему горло подпирает рвущимся наружу признанием, что ему нужно.

(Но.)

Ему что угодно, но Мингю не может, потому что уже хлебнул. Потому что знает, как это бывает. Потому что землю носом вспорол когда-то, забыв обо всех смыслах, забыв о разумных за и против, послав все к черту. Но сейчас не в силах уже. Помнит о том, что у всего есть срок годности. Он разный бывает – срок этот. И хорошо, когда на этикетке дата значится: ты заранее готов.

(Мингю не готов.)

Их знакомство началось с колючих недомолвок и вязкого молчания, в котором тонули оба, но теперь почему-то тонет только Мингю. Он не чувствует напряжения, не чувствует скованности, но все равно молчит, тычась рассеянным взглядом куда угодно, лишь бы не Чонхо в глаза, потому что не надо, не сейчас, лучше чуть попозже, когда пиздец внутри поутихнет. Как глуп и слаб он был, насколько рассеян, что позволил чувствам управлять разумом, раз по губам до сих пор чужим теплом жжется?

Чонхо не спрашивает. Не говорит ничего многозначительного, не бросает странных взглядов. Он варит кофе – два раза, – который Мингю дико сладким кажется, хотя сахара в нем нет. Он улыбается легко и приятно, так тепло и хорошо, но в груди все равно щемить начинает. Мингю в ответ не улыбается – только взгляд опускает и отсчитывает про себя секунды. Те самые, которые перетекут в часы, а после – дни. Которые потом закончатся в один миг.

Многие говорят: «Живи моментом». Это не для него. У него все эти моменты вывернулись спиралью и задушили друг друга, потому что жить ими нельзя, если знаешь, что совсем скоро они просто исчезнут и сгинут в воспоминаниях, которые поблекнут со временем. Он не хочет просто помнить. Он хочет, чтобы так всегда было и чтобы не надо было забывать и отдавать в руки глупой памяти, которая с годами картинки в голове делает черно-белыми.

Многие говорят: «Пользуйся моментом». Мингю не может. Не может использовать то, что ему дано, потому что знает, что это сделает больно всем – не только ему. Потому что это будет мазать по щекам соленой горечью, драть горло надрывным молчанием и клубиться сигаретным дымом в давно черных легких. Есть ли смысл быть счастливым минуту, если знаешь, что потом до конца своих дней будешь дышать только спертым воздухом, который порвет тебя изнутри на ошметки?

Нет, Мингю думает. Смысла – ноль.

(Смысла никогда не будет ноль.)

Чонхо не пытается до него дотронуться. Не пытается быть ближе, хотя ближе уже некуда, а смотрит только. Он всегда смотрел, но Мингю только сейчас осознает это. Начинает отсчитывать про себя чужие взгляды, как секунды до краха. До смерти чего-то внутри, до падения целых цивилизаций, которым осталось жить всего ничего. Секунды капают, растворяются, но взглядов не становится меньше – только оттенки новые приобретают. И названий у них нет, как и у тех звезд, что загораются над их головами с наступлением ночи.

Перед началом первой пары Чонхо не уходит – вместе с Мингю заходит в здание его факультета. Садится рядом, в телефоне играет какое-то время, с Сонёлем болтает потом. Мингю наблюдает за ними до самого начала занятия, а потом теряется взглядом в строчках раскрытой перед ним тетради. И думает: почему так? Почему произошло все то, что произошло? Почему сейчас происходит то, что происходит?

Мингю смотрит на Чонхо, а внутри колет иглой, на кончике которой застыли воспоминания и собственное желание стать немного ближе.

(Эта близость – неправильная.)

Он тянет руку и дотрагивается до чужих волос, проводит рукой, пропуская одну из прядей меж пальцев. Его осторожно берут за запястье и только потом поворачивают голову, чтобы заглянуть в глаза. Мингю понимает, что, если бы сейчас они не сидели посреди аудитории, его бы поцеловали. Опять. И от мысли этой нет трепета внутри, нет смущения и взгляд отвести не хочется. От этого лишь ужас холодом по венам.

Потому что так быть не должно.

– Ну что? – Тэён шлепает тетрадью на стол перед ним.

– Что? – вздрагивает Мингю, оглядывается.

Идет перерыв между второй и третьей парой, а он мыслями все еще в первых десяти минутах, которые скользят по пальцам ощущением мягкости чужих волос.

– Сколько бойцов твоего батальона легло грудью на амбразуру? – Тэён усаживается на скамью рядом ниже.

– Научись говорить нормально, – фыркает Мингю.

– Ага! – В него тычут пальцем, который тетушки с улицы уже давно бы баранкой свернули. – Значит, было?

Он растерянно моргает, потому что правда не понимает. Что, куда и сколько.

– Помирились, – уточняет Тэён и довольно улыбается.

Отвечать на это ничего не хочется. Вместо этого Мингю лишь рассеянно улыбается, когда рядом садится Юбин, доставая из рюкзака контейнер с кучей сэндвичей, а потом ест один из них. Смотрит на студентов, которые расходятся кто куда, чтобы успеть отдохнуть перед следующей парой, которая в этой же аудитории, жует и думает, что да. Так уже было. Давно очень – так давно, что и не вспомнить. Но он вспоминает все равно.

На четвертом занятии Мингю замечает вдруг, что волосы Сонёля стали еще более яркими – настолько красными, что от них можно спички поджигать. Тот рядом сидит, рассказывает шепотом уже давно привычную ерунду, которой Мингю никогда значения не придавал, и ломается немного, когда ему чуть громче говорят:

– Было бы здорово сейчас оказаться где-нибудь за городом в поле и поваляться на траве.

Он морщится, сжимая в руке карандаш. Обводит слегка расфокусированным взглядом студентов, задержавшись на преподавателе, который пишет что-то на доске, и кривится еще сильнее, потому что по вискам бьет уже знакомая боль. Она пульсирует, накатывает толчками, будто кровь из вспоротой артерии, и выбивает из головы все мысли.

Мингю кладет обе ладони плашмя на стол, когда понимает, что перед глазами резко темнеет. Перед ними ничего нет – чернота только и оранжевые всполохи, которые расплываются, словно пленка бензина на дождевой луже. Он медленно моргает несколько раз, задержав дыхание, и открывает рот, чтобы позвать Сонёля. Хоть кого-нибудь позвать, потому что ему всего секунды три осталось, ему всего ничего до-

пустота.

– Эй, эй, – его будят, тормоша за плечо, – так и будешь валяться?

Мингю открывает глаза и таращится в чужое лицо со смеющимися глазами.

– Давай, побежали. – Его тянут за руку, резко поднимая с кровати. – Они пока не видят.

Он позволяет тащить себя вперед по белому коридору. Хлопает сонными глазами, с трудом передвигая ногами, в которых слоями набита слабость, будто синтепон в плюшевой игрушке, и елозит распухшим языком в рту. Думает отстраненно, что хочет пить, но даже не озвучивает эту мысль – прячется за угол, когда его резко дергают за руку.

– Ты бы не налегал так на таблетки, – жарко шепчут ему на ухо. – Я их прячу, а потом смываю в унитаз.

Зачем, Мингю думает. Он ведь за этим и пришел. Ему только таблетки эти помочь и могут. Ему только койка эта жесткая и сможет вернуть желание свернуть в сторону от парапета. У него ничего не осталось, кроме расплывчатого осознания, что дальше так продолжаться не может.

А плывет, если честно, совершенно все. Коридор этот белый, чужие руки, которые суют в рот таблетки и подносят стакан воды, пижама больничная – светлая, с дурацкими мелкими цветочками – и смеющиеся глаза напротив. У Мингю в разуме один туман, а на языке горечь, что стекает вниз – прямо в желудок. Разбавляет собою кровь, будто алкоголем. У него ладони дрожат, и ноги тоже, глаза закрываются постоянно от усталости, а в голове постоянно звучит шепот запредельно громкий.

– Запалили! – кричат сбоку. – Бежим!

Убежать не получается. Никогда не получалось, хоть он и не хотел. Он хотел только лежать на кровати и бездумно смотреть вверх, путаясь взглядом в трещинах на потолке, давиться таблетками и позволять тыкать в себя иголками. Вот это все хотел, но совершенно не того, что его будут вытаскивать из постели каждый гребаный день и водить по коридорам. Что к нему будут пробираться в палату и сидеть возле кровати, рассказывая никому не нужную ерунду. Что будут смеяться в его безразличное лицо, класть широкую ладонь на плечо и говорить:

– Было бы здорово сейчас оказаться где-нибудь за городом в поле и поваляться на траве.

Наверное, Мингю думает. Наверное, кивает он. Хоть и знает, что никогда там не окажется.

Его шлепают по щекам: один раз, два. Он стискивает губы, по-прежнему плавая в темноте, и пытается понять, что происходит. Хочет подорваться и заорать, ибо кто посмел, но сил нет совсем.

– Ты вообще что ли? – возмущается кто-то. Кажется, Юбин. – А если бы тебе так по лицу вдарили?

– А что еще ты прикажешь делать? Не скорую же вызывать!

– Именно это и надо делать.

Мингю открывает глаза и смотрит на склоненное над ним лицо Сонёля. Дергается от неожиданности и хочет куда-нибудь в сторону броситься, но возможностей хватает только на то, чтобы замычать. Ему сейчас не надо – на лицо это смотреть не надо совсем.

Три месяца в пустоте, которые отпечатаны на изнанке выцветших воспоминаний, становятся тремя месяцами реальности, которые так хотелось забыть. А у него ведь почти получилось.

– В чем дело?

Мингю боковым взглядом замечает, как кто-то влетает в Юбина, чуть не сшибая его с ног. Это Чонхо, это точно Чонхо. Ему так хочется верить в это.

– Мы не знаем, он просто… – начинает Тэён, но сразу же затихает.

Мингю снова проваливается куда-то, когда его приподнимают над скамьей. Мотает немного головой, потому что боится чувства падения, а оно преследует почему-то. Как во сне. От самого неба и до земли. Он почти чувствует, как разбивается вдребезги.

– Эй, – на щеке теплое касание чужой ладони, – ты слышишь меня? Ты в порядке?

Мингю фокусирует взгляд. Смотрит Чонхо в глаза. И мир резко приобретает очертания. Он садится, впечатываясь головой в чужой лоб, и ошалело оглядывается по сторонам. Видит Юбина с Тэёном, что стоят в двух шагах, и у второго в руках телефон. Видит Сонёля, сидящего рядом на скамье. А потом – Чонхо, на коленях которого лежал парой секунд ранее.

– В чем дело?

Тэён с Юбином хором смотрят друг на друга, а после – обратно на него. Мингю трет влажный лоб рукавом рубашки и свешивает сначала одну, а затем другую ногу на пол.

– Ты что, не помнишь, как в обморок шлепнулся? – Сонёль наклоняется, чтобы заглянуть ему в лицо, и Мингю морщится на это движение. Мычит неопределенно, потому что вроде бы и помнит, да, но… Соврет, если скажет, что не надеялся до последнего, что все это ему просто приснилось. Потерять сознание посреди людной аудитории у всех на глазах – замечательно, здорово, классно.

– Тебе лучше еще полежать. – Чонхо осторожно тянет его обратно за плечи, но Мингю мотает головой:

– Со мной все нормально. – Трет костяшкой указательного пальца переносицу и бросает недовольный взгляд на Тэёна: – Ты зачем ему позвонил?

– Это первое, что пришло мне в голову, – нехотя признается тот, – ну, после того, как мы с Сонёлем вытащили тебя из аудитории. Там все сбежались сразу, а тут нет никого и дышать легче, поэтому…

Мингю машет рукой в его сторону, жестом прося не продолжать, потому что, честно, ничего не хочется слышать. В голове стоит остаточный звон, но в целом он действительно чувствует себя нормально, и это никак не вяжется с тем, что несколько минут назад он упал в обморок. Почему? Что не так? Переутомление? Точно нет. От жары? На улице градусов двадцать, не больше, – тепловой удар не схватишь даже при желании.

Перед глазами стоит белый-белый коридор. И мелкие абсурдные цветочки на чужой больничной пижаме.

– Иди обратно на занятие, я в порядке, – Мингю бросает быстрый взгляд на Чонхо.

– Уже бегу. – Тот не двигается.

– Отвези его домой, – подает голос Юбин, – я объясню преподу ситуацию. Хотя он и так все видел.

– Да не поеду я нику… – Мингю обрывает себя на последнем слове, когда натыкается на мрачный взгляд Чонхо. – Ладно.

Они ловят такси прямо на выходе с территории университета. Мингю смотрит в окно на Сонёля, который вышел их проводить до центральных ворот, хотя нужды не было совершенно, и пытается заставить себя улыбнуться ему в ответ. Вместо улыбки выходит кривая усмешка со скопившейся смертельной усталостью в уголках губ.

Водитель включает радио – тихо совсем, только для себя скорее, но музыка все равно бьет по ушам. И снова хочется спрятаться куда-нибудь. Желательно в комнату с полной звукоизоляцией, где не будет ни голосов, ни песен, ни чужого дыхания сбоку, которое кажется жутко громким.

Из динамиков доносится: «Hello, welcome home», а у Мингю на несколько секунд перекрывает доступ к кислороду. Добро пожаловать домой, который не дом вовсе, а место, которое поглотило целиком, а теперь всеми силами пытается избавиться. Он понимает теперь. Смотрит на Чонхо, чей взгляд направлен в окно, и жалеет. Обо всем жалеет, но больше всего о том, что позволил себе всего на миг представить то, чему никогда не стать реальностью.

– Это ведь не в первый раз, – впервые за последние полчаса нарушает молчание Чонхо, когда они переступают порог квартиры, – не в первый же.

Мингю замирает на мгновение, не сняв до конца второй кед, а потом выпрямляется. Ему бы лицо сохранить и дурачком прикинуться, но нет смысла. Он понимает, о чем речь. Кивает дергано и идет на кухню.

– Если с тобой что-то не так, – за ним следуют по пятам, – почему ты не говоришь ничего?

– Потому что нечего говорить. – Мингю наливает себе стакан воды. – Со мной все в порядке, и чувствую я себя просто прекрасно.

Почти не врет. Не считая легкой слабости, его самочувствие в норме. Бывало и хуже. Намного хуже.

– Ну да, – фыркает Чонхо, опираясь плечом о холодильник и складывая руки на груди.

– Пока ты не начал втыкать в меня свое недовольство и громко заявлять, что я не должен держать все в себе, – Мингю ставит пустой стакан на стойку и поворачивается к нему, – я повторю еще раз: со мной все в порядке. Я понятия не имею, что произошло.

Врет. Потому что понял.

Чонхо укоризненно смотрит на него и молчит. Выстукивает указательным пальцем по предплечью и вгрызается взглядом до самых костей. А Мингю уже давно научился распознавать все оттенки его молчания.

Кто-то говорит, чтобы достучаться до другого. Чонхо же – молчит. И это лучше любых слов и самых бесконечных предложений.

Мингю даже стакан отпустить не успевает, который сжимал в руке, когда к нему подходят ближе и склоняют голову, кладя ладонь на его щеку. Она холодная. Совсем холодная, хотя вчера было наоборот. У Мингю в горле застревает «не надо», потому что правда – не надо, но миллион «не» множится на пустоту и исчезает. Он опускает взгляд, так и не найдя в себе силы сделать хотя бы один шаг назад.

Весь этот мир кричит ему сейчас: «Тебе пора», а он – не может.

– Чонхо, – тихо зовет Мингю, – у тебя бывало так, что ты жалел о чем-нибудь?

Тот вздрагивает, но руку не убирает, наоборот – скользит ею выше и зарывается пальцами в волосы. Мингю не выдерживает и все-таки поднимает взгляд.

– Да, – говорит Чонхо, – но это случилось только после твоего появления. – У Мингю от этих слов вся жизнь в узел скручивается, и это, кажется, видно по его лицу, потому что Чонхо сразу же продолжает: – Я не думал раньше о том, о чем следовало подумать еще очень давно. Ты меня переубедил.

– О чем ты?

– О Тэёне. Своей гордости. – Он улыбается и глядит в сторону окна. – О матери.

Мингю поджимает губы и чувствует себя странно. Потому что впервые его словам придали так много значения, что значение это через край перелилось.

– А ты? Ты жалел? – спрашивают у него, а Мингю и не нужно отвечать, потому что ответ и так известен. Известен, но он все равно говорит это простое:

– Да. – Кладет поверх чужой ладони свою, сжимает пальцы и опускает их руки вниз. – Иногда я думаю, что вся моя жизнь – одни только сожаления.

Он достает из кармана пачку сигарет, отходит к окну и залезает на подоконник, подтянув к себе одну ногу. Упирается подбородком в колено и закуривает. Пытается собраться как-то, но выходит не очень, потому что это абсолютно бесполезное занятие, если обломки твои разбросаны не только в пространстве, но и во времени. Их уже не собрать.

– Я думаю, у тебя тоже бывали моменты, о которых бы хотелось забыть. Просто стереть из памяти, будто их никогда не было. – Мингю выдыхает дым и глядит на Чонхо, который присел на противоположный конец подоконника. – У меня это были те полгода после смерти бабушки. Пожалуй, самые отвратительные шесть месяцев в моей жизни. Я бы не выкарабкался, если бы в один момент Тэён не психанул и не наорал на меня. Мы подрались тогда, и я ему палец сломал случайно, на косяк толкнув. Он лежал с гипсом и извинялся за то, что вышел из себя, а я стоял над ним и думал только о том, что так больше нельзя. Что мне нужна помощь. – Он затягивается и усмехается, чуть не подавившись дымом. – На тот момент я потерял уже третью работу, потому что просто не выходил в смену. Каждый день пил как не в себя. Курил траву. Трахался с кем попало. Однажды порезал себя. – Мингю неосознанно трет запястье левой руки через рубашку и морщится. – Одним словом, летел вниз по наклонной с таким свистом, что появлялось чувство, будто меня уже никак не остановить.

Чонхо сидит склонив голову, не шевелится почти. Глядит себе под ноги и дергает нижнюю пуговицу на рубашке. Мингю хочется одернуть его, может встряхнуть, заставить посмотреть на себя, но он только пепел в открытое окно стряхивает и снова подносит сигарету ко рту.

– Тот случай с Тэёном на один короткий миг вернул мне рассудок. Я хоть и остался без единого родного человека, но по-прежнему были люди, которые имели для меня значение. И которым я просто не мог причинить вреда. А я причинял. – Мингю бросает бычок в окно и сразу же прикуривает вторую сигарету; воздух в кухне весь пропитывается запахом табака. – Я лег в реабилитационный центр. Сам. У меня диагностировали целый букет всякой хуйни. – Он коротко смеется. – Знаешь, я те три месяца, что там пробыл, забыл почти полностью. Это как карандашный рисунок, который ты наспех стер ластиком: вроде и не осталось ничего на бумаге, но, если постараться, можно разглядеть очертания. Увидеть, где карандаш надавливал сильнее всего.

Чонхо громко выдыхает и садится на подоконник целиком, прижимается спиной к стене, подтягивает к подбородку одну ногу по примеру Мингю, обхватывает ее обеими руками. Сбоку громко капает вода, разбиваясь каплями о дно раковины. За окном все еще светло, ослепительно ярко – глаза режет. Мингю смотрит на рваные облака на небе и понимает вдруг, что они по краям светло-мятные. Будто отблески.

– Если бы меня спросили, что было в те три месяца, я бы не смог ничего толком ответить. Помнил только белые стены, свою койку и пижаму с дурацкими цветочками. Отчасти были виноваты таблетки, которыми меня пичкали, отчасти мое собственное желание отгородиться от реальности. – Мингю путается взглядом в облаках. – Я не помнил, почему меня выписали оттуда, как я покинул эту больницу… Ничего совершенно. Да и мне плевать было. Главное, что спустя те три месяца я напоминал человека и даже пытался что-то сделать со своей жизнью после. Однако последние два года меня не покидало чувство, что я упустил нечто важное. – Он смотрит на Чонхо. – И сегодня я вспомнил, что это было. Воспоминания никогда не возвращаются постепенно – они рушатся на тебя, как этот тупой дождь, от которого мы с тобой оба зависимы теперь.

Чонхо тянется к пачке сигарет, достает одну. Мингю наблюдает за тем, как он закуривает – так и не сказав ничего. Ему и не нужны чужие слова. Это громкое молчание, которое заполняет между ними воздух, вытесняя дым, говорит куда больше.

– Там был мальчишка, – говорит Мингю, промолчав почти минуту. – Его палата была соседней, но он больше времени проводил в моей, хотя его постоянно выгоняли. Каждый день он пробирался ко мне и сидел на моей кровати, неся какую-то околесицу. Я не обращал на него внимания первое время, потому что мне просто было плевать, я плавал где-то очень далеко под таблетками и с трудом отличал реальность ото сна. А однажды он вытащил меня на улицу. До сих пор не понимаю, как у нас вышло миновать всех работников. Сейчас я помню, как мы сидели на скамейке где-то среди дремучих кустов, а он достал из складок пижамы косяк и дымил на меня. – Мингю начинает смеяться и на мгновение прикрывает ладонью лицо.

Чонхо щелчком пальца отправляет выкуренную до фильтра сигарету в раскрытое окно и немного наклоняется вперед. Тянет вперед руку и проводит пальцами по тыльной стороне его ладони, которая лежит на подоконнике. Мингю резко обрывает свой смех.

– В какой-то момент этот парень стал единственным, кто удерживал меня в сознании. Дергал вечно, утаскивал куда-то, заставлял прятаться от медсестер. Никакого покоя не давал. Просто не давал мне провалиться в темноту. – Он грустно улыбается. – Он часто рассказывал мне, как отправится в пригород Сеула, когда его выпустят, – в деревню к родителям отца. Ляжет там на поле и будет валяться так весь день. А его в больницу мать упекла. Не навещала даже. А он только смеялся в ответ на мои вопросы и говорил, что ему все равно. – Мингю толкает указательным пальцем лежащую рядом пачку сигарет и упирается лбом в колено, глубоко вздыхает. – Мать не навещала, но навещали друзья, из-за которых у него и начались проблемы с психикой и… остальным. В последний вечер, когда я его видел, он снова рассказывал мне про поле. А перед тем, как его за шкирку выволокли из моей палаты и отправили в свою, заставил меня дать ему обещание, что мы на это поле поедем вместе. – Мингю кладет руку на оконную раму и немного перевешивается вперед, разглядывая улицу. – На следующее утро его нашли в туалете. Передоз. – Он отталкивается рукой и выпрямляется, бросает взгляд на сиреневое небо, которое постепенно начинает менять оттенки, становясь более глубокого цвета. – Друзья, навещавшие его, протащили ему наркоту.

Чонхо спускает обе ноги вниз, придвигается ближе к нему и впервые заглядывает в глаза. Кладет руку на колено, сжимает и говорит:

– Ты не виноват.

Мингю запрокидывает голову назад, больно ударяясь затылком о стену, и коротко смеется:

– Конечно, нет. Любой скажет, что я не виноват в том, что с ним случилось, но…

– Нет, – резко прерывают его. – Ты не виноват в том, что не смог сдержать обещание.

Он давится воздухом и затихает. Сглатывает и думает, что случайно выпасть из окна не так уж и плохо. Быть может, полететь не вниз, а вверх, к этим мятным по краям облакам. Неплохо, правда. Потому что сидеть сейчас перед Чонхо, чья горячая ладонью греет кожу даже через джинсы, слишком больно.

– В тот же день я перестал пить таблетки. Спускал их в унитаз так же, как и он. Понял вдруг, что вся эта реабилитация – полная хуйня, потому что никто не поможет тебе, пока ты сам этого не захочешь. Спустя пару недель Санхён забрал меня оттуда, потому что последние проверки показали, что я начал приходить в норму и лечение лучше продолжить дома. – Мингю опускает голову и улыбается, заглядывая Чонхо в глаза; видит в них водоворот какой-то черноты с яркими всполохами. – Того парнишку звали Сонёль.

Чонхо резко отстраняется, приоткрывает рот, будто сказать что-то хочет. Мингю наблюдает за сменой эмоций на его лице и не может не продолжать улыбаться – будто дурак, идиот, полоумный абсолютно.

– Знаешь, бывают в твоей жизни люди, которые как падающие звезды. Благодаря им ты смотришь на небо, они дают шанс загадать желание, – он спускает ногу вниз, опирается рукой о подоконник и наклоняется вперед, – а потом сгорают в атмосфере, будто их никогда и не было. – Мингю отпускает себя. Думает, что сейчас можно, немного совсем. Отпускает и тянет вперед обе руки, которые ложатся на чужие щеки, повторяя очертания лица. – Я два года жалел о том, что не смог выполнить свое обещание, но даже не понимал, что именно это за обещание и кому я его дал. А теперь… теперь я всей душой ненавижу твой мир, потому что, кажется, он дает мне то, чего я был лишен все это время. – Он проводит ладонями по волосам Чонхо и опускает руки. – Я задыхаюсь здесь.

– Но это же не так, – едва слышно возмущается Чонхо.

– Задыхаться по-разному можно. – Мингю переводит взгляд на лиловое небо. – Я задыхаюсь из-за того, что у меня в руках все, чего я когда-либо хотел, но понимаю, что совсем скоро придется разжать пальцы. И позволить этому выскользнуть вниз. – Он кусает щеку изнутри и трет свою шею, на которую давит так, будто его действительно душат. – Я встретил мать, о которой не помню почти ничего, кроме запахов и рваных фрагментов. Я хожу в университет вместо другого человека и живу жизнью, от которой отказался сам, но жалею до сих пор. Я встретил человека, который в моем мире давно мертв и которого я подвел, а теперь могу исполнить обещание. Я… – Его голос срывается под конец, и он поджимает губы. – Здесь все то, что позволяет мне чувствовать себя человеком. Этот мир возвращает мне меня, но вместе с этим… напоминает, что ничто не вечно, – Мингю чувствует, как мрачнеет его лицо, когда он поворачивается к Чонхо, – и что скоро мне придется уйти.

– Ты же не хочешь сказать, что…

– Я не принадлежу этому месту. Оно меня отвергает. Это так глупо, – Мингю нервно смеется, пряча лицо в ладонях, – как будто пришел в гости, тебя сытно кормят, а потом напоминают, что пора уходить.

– Всегда можно остаться на ночевку, – выдает Чонхо с отблеском потерянного себя самого в глазах.

– Чему быть, того не миновать.

– Я уже говорил тебе и… Эй, – Мингю хватают за плечи, – я говорил это, но могу повторить еще сотню раз. Я не хочу, чтобы ты уходил.

Мингю хочет перестать существовать. Хочет оказаться посреди пустоты, где нет вопросов, нет желаний и боли этой тупой, которая лижет шрамы на запястье, которые горят почему-то и словно рвутся, обнажая то, что он так хотел забыть. Может, стоило тогда просто довести дело до конца.

– Придется.

Весь мир, им потерянный, у его ног сейчас. Вся боль, им испытанная, оживает и полыхает под кожей, оседая гарью на изнанках вен. Перед ним – все. Перед ним все и ничего одновременно.

– Если есть люди, которые как падающие звезды, – руки Чонхо дрожат, – то я такой же? Я для тебя – падающая звезда?

– Нет. – Мингю смотрит на сиреневое небо, на котором уже давно пропали рваные мятные облака. – Ты как комета. Появляешься один раз за всю жизнь, давишь своим ярким светом долго-долго, но не сгораешь в атмосфере, а продолжаешь свой путь. Чтобы потом вернуться снова, но уже в другой жизни.

Пачка сигарет падает с подоконника, когда он шевелит затекшей ногой. Мингю смотрит на пол, а потом – на кухонный стол, с краю которого по-прежнему лежит та, другая – пустая. Которую когда-то в кармане носил Тэён. И которую за две с половиной недели никто так и не осмелился выкинуть. В груди ярко и болезненно взрываются чувства, которым нет места.

Чонхо тянет вперед руку и накрывает ладонью его глаза.

Перед ним теперь только темнота. Перед ним – лишь осознание, что скоро придется стать песком, который ускользает сквозь пальцы. Он ощущает пустоту.

И тепло чужих губ на своих.

Примечания

1

Гошивон – маленькие жилые помещения, пользующиеся популярностью у бедного слоя населения, рабочих-мигрантов и студентов. Обычно размер комнаты не превышает 4 м^2, кухня и ванная – общие для всего этажа (здесь и далее прим. авт.).

2

Хён – обращение в корейском языке к старшему брату или другому старшему парню среди мужчин.

3

Кимпап – популярное блюдо корейской кухни, представляет собой роллы с начинкой из ветчины, омлета, овощей и пр.

4

Парк развлечений в Сеуле.

5

Сораксан – крупнейший национальный парк Кореи на северо-востоке страны.

6

Соджу – традиционный корейский алкогольный напиток, обычно крепостью 19°. Чаще всего производится на основе сладкого картофеля.

7

7-Eleven – крупная сеть небольших круглосуточных магазинчиков.

8

T-money – пополняемые смарт-карты, используемые для оплаты проезда в Южной Корее. Так же можно использовать в магазинах вместо наличных денег.

9

Сундэ – корейская кровяная колбаса.

10

Ттоккук – суп на говяжьем бульоне с рисовыми клецками.

11

Ёыйдо – большой остров на реке Хан в Сеуле, на котором расположена одна из самых известных парковых зон в городе, где любят отдыхать студенты.

12

В Южной Корее каждому дню года соответствует свой цветок, который имеет определенное значение.

13

KakaoTalk – корейский мессенджер, чаще используется сокращение «каток».

14

Оппа – обращение в корейском языке от девушки к старшему брату или парню.

Content

Ханна Ким
Цефеиды. Кассиопея

Плейлист

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания