Аркадий Бакторов

Копи царя Иоанна

Все события и герои вымышлены, а совпадения случайны.

Часть 1

ШАГ ЗА ПОРОГ

1

Это было похоже на бегство. Нет. Скорее, на смену караула. Один за другим гасли огни бомбоубежищ и бункеров, затихали глубинные стройки, наполненные прежде голосами сотен рабочих, стуком перекатывающихся составов и вагонеток, грохотом стальных машин, метр за метром вгрызавшихся в глинистую землю Москвы. Теперь в темноте, под высокими сводами из чугунного тюбинга, в переплетениях нескончаемых тоннелей гулко отдавался каждый шаг, журчание воды, медленно, но неукротимо разрушающей сталь и бетон.

Молчаливые люди с побледневшими от долгой службы под землей лицами уходили, открывая пытливому взгляду настоящий подземный город, знание о существовании которого для непосвященных раньше считалось преступлением. Что-то успевали спрятать, замуровать, задраив тяжелые люки и гермодвери… но чаще бросали все как есть, бежали, будто с корабля, над рубкой которого вот-вот должны были сомкнуться волны. На первый взгляд, это и вправду было похоже на бегство. В таких местах время словно застывало. Казалось, безмолвие и мрак навеки поглотили фантастическую паутину подземных сооружений.

Только с каждым годом все ближе и ближе к ним прорывались другие люди. Люди с поверхности, стремившиеся к новым знаниям. Перед их глазами впервые во всем размахе развернулся подземный город, равного которому нет в мире. Многомиллионные кварталы с освещенными широкими проспектами, высокие шпили башен, кольца дорог, опоясывающих столицу, оказались лишь надводной частью огромного айсберга по имени Москва, вросшего в землю до начала гранитных пород на глубине около километра.

Фонари диггеров бросали лучи на обесточенные своды секретных институтов и лабораторий, бункеров управления и связи, древние подземелья Кремля и Китай-города, отражались в забывших дневной свет водах московских речушек, давно замурованных в трубы.

Иногда диггеров опережали охотники за цветным ломом, оставлявшие после себя хаос и беспорядок, разбитую технику и обрывки проводов. Впрочем, они никогда не спускались на большие глубины и не интересовались древностями.

А многомиллионный город жил в привычном обывательском ритме, затихая по ночам в спальных районах, а по утрам и вечерам давясь в метро и автомобильных пробках. И каждый, ступая на привычный пепельный асфальт, даже не предполагал, что под ним на сотни метров вглубь простирается совсем другая сторона московской жизни, неизвестная просто потому, что туда не проникают лучи Солнца.

2

Площадь перед Киевским вокзалом каждое утро представляет собой бесформенную живую массу прибывших с западных окраин и из пригородов вроде Одинцова, Краснознаменска и даже далекого Можайска. Пустырь, уставленный отслужившими железнодорожными контейнерами, приспособленными под склады Бог знает чего, с вечными цыганами гостеприимно принимает эту толпу и выстраивает огромными конусами по направлению ко входам в видимую часть подземного мира — станцию трех пересадок.

Человек, попавший в толпу, не способен думать. А ведь можно хотя бы позавидовать. Есть кому. Стоит оглянуться — и перед тобой только продирающий глаза район Дорогомилово. Рай? Конечно. Во-первых, центр; во вторых, цель каждодневных утренних мук — метро — в самом буквальном смысле под окнами. Хотя, если присмотреться повнимательнее, вряд ли жители этих золотисто-кирпичных домов часто пользуются подземкой. Пластиковые окна, обильно украшенные кондиционерами и спутниковыми тарелками, все же о чем-то говорят. Почти каждый, посмотрев на роскошь центра Москвы, пустится в пространные рассуждения о том, что, мол, москвичей выживают из родного города, заставляют ютиться в хрущевках, в то время как… Впрочем, это совсем не интересно. Обычное заблуждение, подобных которым в первопрестольной достаточно. Скажу лишь одно: и на Остоженке, и на Арбате до сих пор полно коммуналок. Не верите? Как хотите. Значит, просто не обращали внимания на поблекшие серо-коричневые рамы окон, весьма часто встречающиеся среди ослепительно-белых стеклопакетов.

Итак, утро. Точнее, около девяти. Июль. Солнце уже вовсю собирает жертвы обмороков и просто разомлевших от жары. Но в тени деревьев у окон первого этажа во внутреннем дворике дома на набережной еще прохладно. Удивительны такие дома. Живое воплощение бессмертной русской идеи потемкинской деревни. Они обильно расставлены по широким парадным проспектам, но за монументальными фасадами скрывают целые кварталы обычной типовой застройки.

Первый этаж дома на набережной Тараса Шевченко. Коммунальная квартира. Ровно в восемь на заваленном всяким бумажным хламом столе громыхнуло радио — будильник. Ровно в полдевятого Максим уже шагал по двору в сторону Бородинского моста. «Киевскую», находящуюся на пересечении трех линий метро, он не любил. Ни одну. Тяжелая и давящая сводами «Кольцевая» вряд ли вообще кому-нибудь придется по душе. «Филевская» всегда выглядела слишком обшарпанно, вот-вот рухнет, к тому же раздражали звездообразные люстры, из которых ради экономии повыдергивали половину ламп-лучей. «Арбатско-Покровская»… просто нечто среднее между «Кольцевой» и «Филевской». Хотя именно эта темно-синяя ветка служила Максиму основным транспортным средством уже два года, с тех пор как он окончательно решил посвятить себя нашей науке (смелое решение для 1998 года, не правда ли?) и устроился научным сотрудником в один из НИИ типичной постройки периода застоя ближе к восточной окраине города.

Каждое утро непоколебимая грязно-желтая хламида МИДа с неестественным «бутафорским» шпилем, пририсованным самим Сталиным к проекту уже во время строительства, египетской пирамидой встречала его на пути к «Смоленской», прячущейся в маленьком квадратном дворике у начала старого Арбата. По соседству с перегруженным «гейтом» запада Москвы — пресловутой «Киевской», его всегда спасала эта незаметная станция, где даже по утрам очередь на вход меньше, чем на выход.

Человек, попадающий в метро, если оно ему не в новинку, действует с точностью, доведенной до автоматизма. Поэтому любое происшествие, даже самое незначительное, вырывает его из рамок спокойствия, моментально выводит из гипнотически-интроспективного состояния, выплескивает несфокусированное внимание в пространство. Так, при любом громком звуке, выделяющемся из общего гула, шарканья ног и грохота поездов, при любом резком движении в мерно покачивающейся из стороны в сторону толпе, люди моментально задирают головы, бессмысленно и в то же время сосредоточенно водят глазами вокруг. Убедившись, однако, что ничего существенного не произошло, пассажиры метро вновь коллективно погружаются в себя.

Максим вбежал в яростно раскачивающуюся тяжелую деревянную дверь, прошел мимо касс, телефонов, повернул направо, потом, как запрограммированный, вниз по эскалатору, затем налево. Стоп. Линия края платформы — как маячок всплывает в бессознательном. Внезапно подувший ветер первым сообщает о приближающемся поезде, только потом послышится нисходящее трезвучие и начнут блестеть уводящие за поворот рельсы в сумрачном тоннеле. Чтобы не утруждать себя поисками места в тесном вагоне и избежать неприятных толчков в бок на каждой остановке, Максим изобрел свою собственную тактику передвижения в набитых поездах по центру златоглавой. Он просто всегда заходил последним и прижимался спиной к дверям с наивной надписью «Не прислоняться». И выходил, соответственно, на каждой остановке.

«Осторожно, двери закрываются, — с этими словами они и вправду захлопнулись, — следующая станция, — тут диктор, как всегда, сделал проникновенную театральную паузу, — … „Арбатская“»! — выпалил динамик и смолк в ожидании объявления станции «Арбатской». Максим подался чуть вперед — на этот раз двери зажали его сумку, и через образовавшуюся щель дул легкий встречный ветер с железнодорожным запахом усталого металла. И снова не нарушаемая никем последовательность тусклых тоннельных ламп, километры уложенных кабелей, которые кажутся живыми, если на них смотреть во время движения…

Он опаздывал. Ничего страшного, в институте многие опаздывали. Прошло то время, когда каждое пустяковое опоздание на несколько минут было причиной для серьезного разговора, а три означали увольнение. В институте любили рассказывать одну и ту же печальную историю своего сотрудника, случившуюся уже на излете Советского Союза во время последней, как оказалось, проверки. Вкратце она звучит так: ему сулило уже третье опоздание, фатальное, он бежал так, как только может бежать обычный человек, влетел на проходную в последнюю минуту, остановился, чтобы показать пропуск, упал и умер. Прямо как в древнегреческом мифе. Но все эти дисциплинарные ужасы остались в прошлом, удаляющемся с каждой минутой, как километры подземных путей. Теперь добрая часть огромного здания сдается никому не известным офисам и мелькающим на арендованных квадратных метрах фирмам-однодневкам.

Однако недавно в суматоху похожих друг на друга будней ворвалось событие, выбившее из колеи всех трудящихся на ниве науки. Как-то, прямо посреди дня, в одну из лабораторий вошла целая группа неизвестных людей. Они выглядели изможденными, неестественно бледными для середины лета, некоторые щурились от яркого солнца. В оцепенении прошла минута, но гости не проронили ни слова.

— Кто вы? — наконец спросил кто-то из сотрудников.

— Мы теперь с вами. Так решили. Зря, конечно, но раз решили, значит, решили, — ровным голосом ответил один из вошедших.

Разговорить их было делом не из легких: о своем прошлом они предпочитали молчать. Из нескольких сухих фраз было понятно, что новенькие — часть штата одного из сверхсекретных исследовательских центров, который советское правительство решило спрятать глубоко под землю, российское же посчитало нужным упразднить, а ученых разбросать по оставшимся на земле похожим институтам. Об этом событии и думал Максим по пути «на службу», как он с иронией говорил на дореволюционный манер.

3

Дрожь, как озноб, резонируя на мембранных оболочках из листовой стали, судорожно лязгнула в плохо промасленных сцепках, прострелом в стальной хребет механического червя сработал детонатор, медленно вбирающий в воронку небытия судьбы, оставляя вместо них едкий пластиковый смрад, перемешанный с запахом горелого человеческого мяса; слезным дождем брызнули осколки, подгоняемые изрыгнутым во всепоглощающий мрак светом, пелена уже затягивала тоннель, задыхающийся в дыму огненного тления своего хозяина. Восемьсот забортных вольт нежной сиреневой молнией ответно подмигнули теплу, в доказательство своего непререкаемого господства в этих стенах хлестнули издыхающий состав, забирая свою часть живой плоти. Стеклянное крошево хрустело на зубах уцелевших.

4

Он поднял лицо из солоноватой густой лужицы. Жуткая, выворачивающая плечо боль сдавила артерии. Рука онемела. Нет, это просто ремень сумки, до сих пор остававшийся в проеме дверей, впивался в кожу. Тьма. Взрыв прогремел в соседнем вагоне или через один. Максим приподнялся и окунулся в густой кисель ядовитого дыма… только лежа еще можно было дышать. Глаза начинали привыкать к темноте, на стенах тоннеля стали заметны мутноватые отблески пламени, бушевавшего во взорванном вагоне. Дым опускался все ниже. Из другого конца вагона послышался густой надрывный кашель, затем хрип и молчание. Кто не погиб от огня, тот задохнулся в дыме, который подолгу не выветривается из тоннелей.

Это было поистине страшно: животный страх за себя, за то, что твой удел — беспомощно и рефлекторно глотать отравленный воздух, заведомо убивающий, биться о стены в конвульсиях как рыба об лед, чувствовать, как немеют и подкашиваются ноги, ловить последние обрывки мыслей в полумертвом сознании… В преддверии таких минут человек не властен над собой. Он зверь. Слепой инстинкт самосохранения ведет его бессмысленными путями к призрачному спасению, ради которого он идет напролом, против смысла, без малейшего сомнения в целесообразности своих хаотических движений.

Не чуя себя Максим просунул носок ботинка в щель между дверями, уперся спиной в спинку поручня дивана и со всей силы разогнул ногу. Створка поддалась. Он точно рыбкой нырнул в образовавшийся проем, упал на что-то неровное, то ли бетонное, то ли чугунное, зацепившись за контактный рельс. На его счастье линия уже была обесточена. Как всегда после ушиба, боль дала о себе знать не сразу. Через несколько мгновений она пронзила тело одновременно в нескольких местах, сковывая мышцы и парализуя движения.

В изнеможении Максим откинулся на стену тоннеля, лесенка ребер тюбинга холодом исполосовала спину. На миг ему показалось, что стена начала проваливаться назад. «Ну вот и все! — шевельнулось где-то в оглушенном мозгу — Все!» Инстинктивно пытаясь удержать равновесие, он откинул руку, пытаясь ухватиться за что-нибудь выступающее. Рука скользнула по железу и стала проваливаться дальше, увлекая за собой тело.

Взрывная волна открыла кем-то хорошо спрятанную в свое время дверь, замаскированную под обычный тюбинг, которым выложены тоннели метро. Не думая, Максим пополз на четвереньках по уходящей вниз темной лестнице, сваренной из толстой арматуры, ведущей на дно какой-то шахты. Пролет вывел на крошечную лестничную площадку. Максим встал в полный рост. Воздух был чистым. Здесь, в нескольких метрах от боли, крови, искореженного и оплавленного металла, убивающего смрада, у него создалось ощущение незыблемого покоя, как будто это тихое место специально было вырыто для того, чтобы уберечь людей от хаоса, который может твориться совсем рядом.

Максим стал медленно спускаться вниз, на ощупь ориентируясь в неосвещенном подземелье. Каждый шаг, каждый шорох, даже вдох, биение собственного сердца были отчетливо слышны в ненарушаемой годами тишине. Пролет за пролетом, площадка за площадкой — он уже потерял счет ступеням, лестница казалась бесконечной, выпадающей из обыденного пространства и времени последовательностью, ведущей в никуда. «Небоскреб, — подумал он, — как на планете Плюк галактики Кин-дза-дза… оказывается в Москве такие тоже скрываются за незаметными дверями».

Любопытство подгоняло его. Страх и боль казались оставшимися далеко в прошлом. Максим уже не крался, не шел, а бежал вниз, перепрыгивая через ступени, хватаясь на поворотах за гладкие стены шахты. Вдруг он оступился, как оступаются, когда думают, что впереди лестница, и уверенным движением опускают ногу, в то время как внизу — гладкая поверхность. Это было дно. Было ли что-нибудь ниже или нет — загадка, хотя, судя по всему, подземное сооружение, возникшее перед глазами нашего героя за полуоткрытой тайной дверью, было довольно старой постройки, в то время как на большой глубине под центром скрываются от глаз москвичей и современные бункеры, связанные сетями секретных тоннелей.

Глаза Максима уже привыкли к кромешной тьме, и он смутно различал силуэт уплывающей ввысь лестницы, клетку площадки, где он находился, и что-то массивное, черное на противоположной стене. Это дверь. Дверь в тот спрятанный от посторонних глаз «другой мир», о котором наперебой писали журналисты «желтых» газет, о котором с проникновенными лицами рассказывали по телевидению «ветераны» спецслужб, разбавляя общеизвестные слухи якобы «достоверной информацией». Дверь была приоткрыта.

Она была столь тяжелой, что Максиму с трудом удалось сдвинуть ее с места. Впрочем, он был сильно ослаблен за сегодняшний день и порядком устал от навалившихся скопом на него происшествий, столь ошарашивших вырванного из обычного ритма городской жизни молодого человека. Осторожно, щупая ногой пол, он ступил в еще более мрачное подземелье. Неизвестность отпугивала его, но желанье прикоснуться к сокрытому и инстинкт, не позволявший Максиму отступать назад, где до сих пор пылали вагоны метро, а спасатели в противогазах и шлемах искали живых и боролись со стеной огня, въедавшейся в податливый пластик, толкали его вперед, навстречу темноте. Он вошел.

5

Максим протиснулся через щель между многотонной дверью и створкой, всем телом ощутив холод стали, многие годы не знавшей солнечного тепла. По ту сторону, насколько было понятно на ошупь, начинался длинный коридор, уводящий немного вправо от входа. Темнота и холод, пробирающий до костей человека в легкой летней ветровке, — вот и все, что наполняло неизвестное помещение. Максим крался мелкими шажками вдоль отвесной незакругленной стены галереи, придерживаясь за нее здоровой рукой. Стена казалась сделанной из железных листов, часто под руку попадались большие заклепки, крепящие их к чему-то, наверное — к бетонному основанию тоннеля. Кроссовки иногда начинали хлюпать в накопившихся на полу лужицах, воздух был ледяным и в то же время наполненным пещерной сыростью, исходящей из подземных рек и озер. Воды было немного, но иногда ее уровень поднимался выше щиколотки, ноги Максима промокли и стыли в пропитанных водой кроссовках.

Внезапно в плече вновь вспыхнула боль, ранее казавшаяся приглушенной. Он перекинул сумку на другое плечо и снова отчетливо услышал каждый шорох, свист натягивающегося ремня, собственный вдох, и остановился. Усталость большой черной глыбой нахлынула на него, Максим присел на корточки, опершись спиной на стену, почувствовал, как на ее плоскости выступают три большие заклепки, и закрыл глаза. События дня, несмотря на утреннее время, длившегося, как казалось, целую вечность, мелькали перед его глазами бессмысленной чередой расплывчатых картин, словно старые воспоминания, нахлынувшие внезапно и уже не тревожащие душу. Все, что произошло с Максимом за несколько коротких часов, проплывало в его сознании смутно, будто бы он припоминал что-то из своего далекого прошлого, спокойно, как будто перед его глазами всего лишь сновидение, бредовый сон в жаркую июльскую ночь. Боль не давала заснуть.

Медленно Максим выходил из оцепенения. Он поднялся. Дрожь, охватившая вдруг все его тело, заставила окончательно прийти в себя, и с новыми силами он побрел дальше, углубляясь в неизвестно куда ведущую нору, создателем которой был человек. «Нора… — почему-то подумал он, — нора, но не хоббиты строили ее. Здесь нет круглых окон в потолке, откуда по утрам льется золотистый свет, здесь не потрескивает теплый камин, перед ним не стоит уютное кресло и в нем не сидит добродушный хозяин, неспешно пускающий кольца сиреневого дыма из длинной старинной трубки, и однажды утром он не встретит волшебника и не пойдет далеко-далеко за тридевять земель искать давно забытые сокровища в подземное логово сказочного дракона, чье дыхание плавит заколдованные кольца, делающие любого невидимым для глаз остальных…»

Мысли бессвязно и обрывочно всплывали в уставшем мозгу, не задерживаясь и не цепляясь одна за другую, иногда он вспоминал отрывки из книг, иногда какие-то заметные моменты собственной молодой биографии, а в общем, просто продолжал брести по темному коридору, как слепой, держась за стену. Подушечки пальцев уже устали от шероховатого холодного железа и то и дело всплывающих на пути заклепок. Пальцы онемели. Нора вскоре снова стала поворачивать направо, лужицы перестали попадаться под ноги, но однообразие давило и с каждым шагом прибавляло затаившейся тревоги. Все под землей казалось таким длинным, вдруг и этот тоннель оканчивается какой-нибудь дверью, а за ней еще и еще мелькают узкие лестничные площадки и длинные пролеты, уводящие все глубже к центру Земли, к раскаленному сердцу уставшей от нас планеты…

Максим терял временами связь с реальностью, пространство раздвигало свои границы до вселенских масштабов. В такие минуты он ускорял шаг, переходящий в легкий бег; так он и передвигался по улицам города, часто предпочитая тесные автобусы простору движения. Рука ударилась обо что-то, как показалось на секунду, теплое и колкое. Максим замер и вцепился в выступающий из земли предмет. Это была доска, брус, поставленный вертикально и начинавшийся от самого пола. Дерево гораздо хуже проводит тепло, нежели железо, поэтому-то оно и показалось Максиму теплым. На самом деле и оно было по-своему прохладным. Ощупав этот столб, первым нарушивший однообразие ощущений, снизу вверх, руки Максима наткнулись на выступающий пластиковый выключатель и вцепились в него.

Надежда на свет в подземелье равна надежде на жизнь. Кто знает, куда уводят ходы лабиринтов, где под ногами разверзнется бездонная шахта, где начнется лестница, где из стены торчит труба, таящая в себе смерть от того, что где-то далеко на нее заземлился оголенный кабель, где тоннель вдруг выведет тебя в коллектор, где поток реки, закованной человеком в трубу, собьет тебя с ног, и ты не сможешь противостоять ему, будет не за что ухватиться в вылизанном холодной водой тоннеле.

Раздался звонкий щелчок выключателя, затем все вокруг затихло, как будто в ожидании чего-то. «Нет!? Да и с чего я взял, что здесь зажжется свет… здесь никто не ходил уже много лет», — подумал Максим. Мысль эта уместилась в бесконечно короткий отрезок времени, скорость мысли способна превысить все барьеры, поставленные человечеству современной физикой. В следующую секунду спереди и сзади раздались гул и жужжание, которые всегда сопровождают свечение продолговатых советских ламп дневного света. Несколько ярких вспышек последовали одна за другой, ослепляя расширенные зрачки привыкших к темноте глаз. Максим зажмурился и инстинктивно отвернулся от возникшего прямо перед ним источника света. Когда, моргая и щурясь, он открыл глаза, то увидел пройденный путь, обозначенный пунктиром трубчатых ламп, развешенных через равные промежутки по потолку тоннеля.

Тоннель был достаточно широким, потолок представлял собой полукруглые своды, как и стены, обитый железными листами, приобретшими от времени и сырости интенсивно-коричневый цвет. На месте стыков, образуя своеобразный рельеф, свисали вниз тоненькие, как ниточки, белые сталактиты. Лампы дневного света были подвешены на старых ржавых крюках, видимо, не предназначенных для крепления таких светильников, поэтому для каждой кем-то было сделано некое подобие примитивной люстры, примотанной проволокой к вросшим в потолок крюкам. Максим медленно разворачивался, отрывая взгляд от поворачивающего за угол тоннеля, осваиваясь в освещенном помещении, переводя глаза со стен на сыроватый пол, на высокий потолок с лампами. Наконец, он выпрямился и посмотрел вперед, туда, куда ему предстояло идти дальше. Он остановился прямо на перекрестке. Галерея резко под прямым углом поворачивала направо. Прямо перед собой Максим увидел серую, с ржавыми подтеками тяжелую герметичную дверь. От ее основания до массивного косяка, обрамлявшего вход, белой краской был нарисован большой православный крест.

6

«Слуги Антихриста! Рыцари без страха и упрека! Много беззаконий творите вы наверху, ваши руки по локоть в крови. Много кладбищ сровняли вы с землей, много церквей святых пришло в запустение. Хоть и не побоитесь вы, но знайте: за этой дверью могила. Здесь наше братское кладбище, куда в 1953 году от Рождества Христова принесли мы тех, кого вы даже не удосужились похоронить, а бросили в этом мрачном подземелье. Мы похоронили их здесь. Многие из нас умерли в этих стенах и также покоятся за этой дверью. Одумайтесь, прежде чем открыть ее, вспомните, что и вы когда-нибудь уйдете в землю, из которой сотворены были. Царство врага рода человеческого утверждаете вы по всему свету, и близится Страшный суд над всеми людьми. Многие замученные вами встанут из могил, когда призовет их Господь, а темные силы рассеются. Покайтесь, пока еще не поздно спасти свои души!»

В неровном свете помигивающей лампы Максим читал слова, написанные над дверью. Отведя взгляд, он посмотрел еще раз на дверь с крестом. Только тут его по-настоящему охватил ужас. Склеп! Несколько сантиметров металлической двери отделяют его от разлагающихся трупов, сложенных кем-то в помещение заброшенного бункера. Он хотел бежать, бежать куда угодно отсюда, назад, наверх, к живым, к каким угодно, но к живым людям отсюда, из мрачных стен, давящих многотонной толщей грунта, когда на десятки метров вверх и на километры вниз все заполнено твердой материей. Он почувствовал себя живым мертвецом, заживо погребенным, замурованным, у которого остался один шанс — шанс вернуться, протиснуться через узкий лаз в тоннель метро, вырваться на перрон, затем вверх по эскалатору и бежать прочь, прочь и никогда не приближаться более к зияющим пропастям эскалаторных шахт, никогда не спускаться под землю. Не повинуясь себе, он сорвался с места и что было сил побежал прочь по освещенному тоннелю, назад. Теперь, когда он мог видеть, дорога казалась ему еще длиннее, тоннель поворачивал налево, поднимался вверх, сужался. Наконец кончились подвесы ламп, свет остался позади, полумрак снова встречал Максима, тоннель прекратил уходить вверх и потихоньку снижался, на полу проступили лужи. Вскоре проход снова повернул и оставил его один на один с темнотой.

С разбега, в полной темноте, он поскользнулся на маленькой лужице, замахал руками, уцепился за что-то железное, поддавшееся усилию. Это была дверь; он закрыл ее и вдруг, потеряв равновесие, упал со всей силы на мокрый бетонный пол. В померкшее сознание в последний раз постучалась боль, возникнувшая в правом боку и ворвавшаяся под ребра. Максим отвалился от двери и остался лежать неподвижно.

7

Пассажиры все прибывали и прибывали. Перрон, если посмотреть на него с высоты мостиков пересадки на другую станцию, казался приподнятым на высоту человеческого роста: настолько плотно прижимались друг к другу тела, настолько равномерную однородную плоскость создавали человеческие головы, то и дело поворачивающиеся в разные стороны, обеспокоенные непривычным стечением обстоятельств. Казалось, скоро станция опрокинется, расплескает людей, и они посыплются на пути. Так шли минуты. Поезда не приходили. Один стоял у противоположного перрона с потушенным светом. Машинист вышел на перрон и беседовал с какими-то людьми в форменных рубашках. Из другого тоннеля потянуло дымом. Вдруг вереницей по желобу между рельсов стали выходить люди: кто-то шел сам, кого-то несли спасатели в почерневших спецкостюмах, некоторых поддерживали, кто-то был ранен, как будто исполосован исполинской плетью, красные подтеки крови виднелись на полуобнаженных телах, кровь окрасила одежды.

Через час на место аварии в тоннеле прибыли рабочие. Они не были сотрудниками метрополитена. Вместе с ними шли еще какие-то люди, что называется, в штатском.

— Да, черт возьми, проломило дверь!

— Думаешь, кто-нибудь проник внутрь?

— Вряд ли. Сходите проверьте!

Двое монтеров отодвинули маскировочные тюбинги и стали спускаться вниз. Яркие фонари осветили площадку и гермодверь. Один дернул за ручку.

— Заперто. — сказал он по возвращении наверх.

— Так и должно было быть. Теперь нужно все заложить и заделать обычным тюбингом. Приступайте. Другого входа в систему нет, достраивать ее никто уже не собирается. Судя по документам, эта дверь была заперта перед тем, как строительство было заморожено.

Двое остались дежурить возле пролома в стене тоннеля, остальные отправились на станцию. Прошло немного времени, и работа по укладке кирпичей в проеме бывшего запасного выхода бункера шла полным ходом.

8

— Сюда! Заброшенный бункер подал признаки жизни!

— Да ладно! Там никто не оставался, а оттуда никто еще не сумел убежать!

— Сработали датчики на свет!

— ФСБ?

— Возможно. Но тогда дело плохо. Там же лежит все! Карты, книжки, какие-то бредовые летописи… Они найдут нас, и тогда хана.

— Пошли смотреть.

— А вдруг…

— Пошли! В разведку Женька и брата его. Если что, пусть прикинутся нариками и громко орут.

Четверо человек, двое из которых тащили на себе полный комплект снаряжения и два автомата в холщовых мешках, двое в грязных джинсовых костюмчиках, вышли из подъезда одного дома сталинской постройки, пересекли двор в направлении торчащего посередине газона столбика с решетками. Это был оголовок вентиляции бомбоубежища. Одна из решеток была заботливо оторвана. По очереди они стали залезать в дыру и скрылись надолго.

9

Максим очнулся. Холод бетонного пола уже вобрал в себя все тепло живого человеческого тела. Каждый удар сердца отдавался во всей голове, импульсы исходили из затылка, снова заныло плечо, резало и явно кровоточило под ребрами, рубашка прилипла. С трудом он поднялся на ноги. Рукой нащупал ручку двери. Закрыто. Закрыто!!! Следующим шагом было отчаяние. Отчаяние, совмещенное с бессилием, внутренней опустошенностью. Все. Он медленно побрел назад, под темными сводами, потом над головой замелькали лампы, замаячила в двоящемся взоре серая дверь с молчаливым крестом. «Что ж, можно вписать сюда меня да и запереться изнутри», — подумал Максим, увидев рядом список, видимо гласивший, кто нашел свое последнее пристанище за железной глыбой.

Он повернул направо, пошел по темной галерее, машинально придерживаясь рукой за стену прохода. В полумраке он увидел небольшой железный ящик, из которого торчала ручка рубильника. Максим потянул ее. Свет послушно зажегся.

Огромный ангар, от пола до потолка облицованный железным сетчатым тюбингом, похожим на метрошный, предстал перед его глазами. Напротив зиял черным проход дальше, наверное, в такое же помещение.

По стенам были аккуратно расставлены двухэтажные нары, в изголовье каждой кровати были заботливо сложены свертки с бельем. На ровной боковой стене висел выцветший российский флаг. Напротив, точно такой же старый, — черно-бело-желтый штандарт дома Романовых. Свисавшая сверху лампа освещала деревянный стол, на котором сырело зеленое сукно и громоздилась скелетообразная старинная пишущая машинка, на корпусе которой еще читались полуосыпавшиеся белые буквы «MERSEDES». Повсюду было очень чисто, как будто грубый бетонный пол подметали. Никакого строительного мусора, никаких следов разрухи и запустения, как в заброшенных бомбоубежищах. Здесь же стоял сделанный из грубых досок шкаф, на полках которого теснились книги. Низкие, приземистые стеллажи шли от стола вдоль обшитой тюбингом стены, плавно переходящей в свод. В них Максим разглядел сложенные старые и отсыревшие одежды, какие-то каски, лопаты, кирки, неизвестные инструменты, среди которых была различима коробочка с торчащей ручкой — взрывной механизм. На верхней полке, сложенные одной грудой, лежали плоские черные предметы, напоминавшие, скорее, хоккейные резиновые шайбы, только вытянутые в форме рыбы. Максим подошел ближе. Как оказалось, это были старые механические фонари-жужжалки, которые работали от сжатия-разжатия кисти.

Максим стоял, завороженный открывшимся зрелищем. Опасаясь что-либо трогать, он все-таки положил один фонарь себе в карман. Затем еще раз окинул взглядом все помещение. В одном из углов он заметил иконы и потухшую лампаду. «Не похоже на секту… если они православные, то не тронут меня, надеюсь», — успокаивал он сам себя.

Он обошел кругом подземный ангар. На всех вещах лежал отпечаток длительной нетронутости. Казалось, никто давно не живет здесь и даже не навещает это место. Однако один вопрос все же не давал ему в этом убедиться: кто же закрыл дверь? Ведь при падении он только прикрыл ее, в то время как после она оказалась запертой. Захватив фонарик, Максим отправился к выходу в метро. Посветив на поржавевшую железную громаду, он вдруг понял, что на самом деле произошло: дверь имела четыре запорных рукоятки, расположенных ближе к углам. Одну из них он и повернул, когда нашалился на нее всем телом. Что ж, выйти теперь он всегда успеет, страх улегся, на его место пришло любопытство. В комнате его внимание больше всего привлекли печатная машинка, из которой выглядывал незавершенный, видимо, лист текста, а также шкаф с книгами, некоторые из которых по всему казались очень старыми, даже древними.

10

«5 февраля 1997 года. По сообщению сверху, летом готовятся масштабные раскопки в мельнице, а также белой башне. Планируется изучение Головленковой тюрьмы. Может создаться неблагоприятная ситуация, влекущая за собой обнаружение системы и рассекречивание приисков. В связи с этим принято решение выехать из Москвы на архипелаг, затем проникнуть в шахту по потайному входу у Ботанического сада, произвести проверку сохранности системы, а также ее соответствие картам и схемам разных годов. Со всех старинных документов сделаны копии. Подлинники остаются на второй московской базе. Экспедиция начнется в ночь на шестое февраля. Решено воспользоваться выходом в систему общественного московского метрополитена, так как количество инструментов, багаж, а также факт участия в экспедиции всех наших братьев делают невозможным выход через основную дверь. Записал Синицын П. П.»

Бумага пожелтела и смялась от времени и влаги. Сверху листа по центру стояло «Л-1-1997-28». «Ну, 1997, это понятно, год он и есть год, — подумал Максим, вчитываясь в шифр, — но что значит все остальное? Один. Первый? Похоже на месяц, но февраль отнюдь не первый месяц в году. Что ж, ясно одно: люди ушли отсюда и, по-видимому, больше не возвращались. Поэтому дверь и была приоткрыта, когда я спустился из метро вниз». Подземелье было необитаемым уже больше года. За это время никто не пробрался внутрь, никто даже не подозревал, что оно вообще существует, а те, кто знали, не обращали никакого внимания на происходившее под землей — объект был не достроен, строительство заморожено еще в 1954 году, все пути проникновения внутрь отрезаны. Но кто-то все же поселился. Причем, по всей видимости, это была хорошо организованная группа, со строгими правилами и распорядком дня, связями наверху. Она даже вела хронологию собственной жизни, свою летопись.

«Летопись! — вот что значит А, — вдруг воскликнул довольный своей догадкой Максим, — летопись номер 1 за девяносто седьмой, страница 28 — вот как это расшифровывается!» Он открыл первый ящик левой тумбы. «Значит, есть и остальные одиннадцать частей или хотя бы сколько-нибудь! Интересно все-таки, куда я попал…»В ящиках, аккуратно сложенные, лежали пронумерованные папки-скоросшиватели, летописи долгих лет под землей. Наугад Максим раскрыл одну из них. Это были подробные отчеты о жизни никому не известных людей, укрывающихся под землей по таинственным причинам. Наблюдения за подземной Москвой, письма на поверхность тем, кто знал о них и помогал им, разного рода хозяйственные заметки.

Помимо прочего, в папки соответственно времени были собраны всевозможные сведения о Соловецком монастыре. Это были вырезки из газет, тексты указов и распоряжений различных министерств, большей частью министерства культуры, касающиеся передачи зданий в ведомство музея-заповедника, отчеты археологических экспедиций, информация о работе реставраторов. Такие документы были особенно аккуратно перепечатаны на машинке и тщательно сложены. Некоторые строчки были подчеркнуты карандашом, рядом стояли вопросительные и восклицательные знаки. Летописи за семидесятые годы были самыми толстыми и потрепанными, видимо, они не раз перечитывались. В конце каждого года шли страницы каких-то сопоставлений полученных сведений. Впрочем, все это перемежалось сообщениями другого толка. Максим отодвинул стул, прижимавшийся спинкой к кромке стола, сел и принялся листать страницы странных летописей, непонятно кем и с какой целью составленных.

11

Интереса к хронологии последних событий обитателей бункера Максим особенно не испытывал. Мельком проглядел он пятидесятые и тридцатые года, где сообщалось о переезде в новое убежище — недостроенный и замороженный бункер, то есть непосредственно туда, где все и происходило. В тридцать девятом году много страниц было посвящено расформированию Соловецкой тюрьмы, везде попадались старые фотографии, в основном какого-то дворика, похожего на те, где разворачивается действие какого-нибудь фильма о средневековье: двухэтажное здание окаймляло дворик, при этом не имело окон. Вместо них туда выходила также изгибающаяся двухэтажная крытая галерея с большим количеством арочных проемов. На других фото была изображена башня с подписью «белая башня». «Никакая она не белая, построена из огромных валунов, а сверху немного кирпичей», — подумал Максим, продолжая листать машинописные страницы.

Двадцать третий год. Эта папка была самой толстой. Огромное количество фотографий обгоревших церквей и домов, заметки о переезде в Москву, о размещении в каком-то неизвестном подземелье под какой-то церковью, схемы, схемы, фотографии, описания, карты, некоторые из них были явно картами подземных ходов: очертания островов покрывала густая сеть линий, пересекающихся, расходящихся, ведущих в самые разные концы. Везде были сделаны необходимые подписи и пометки. Потом был еще восемнадцатый год. Больше летописей не было. Внимание Максима привлекла маленькая шкатулочка, расписанная, как это принято в России, яркими красками по черному фону. Он хотел достать ее из ящика, но случайно взял только за крышку, и она открылась. На дно ящика высыпались сверкающие в неярком свете ламп крупинки. Некоторые были совсем маленькими, но мерцали, как звезды. «Вот это да! Неужели алмазы? И с самой революции они прячут это под землей? И карты, и шахты, нарисованные на них… и опасения о том, что все это могут найти где-то там, далеко, на Севере, где никто никогда не жил… потрясающе!!!» — Максим вдруг представил себе просторные пустые штольни, где на стенах, потолке и даже на полу светятся тысячи алмазов. «И они уехали туда! За своими алмазами, когда убедились, что советская власть окончательно пала!» — воображение вновь заработало в полную силу. Максим встал и стал ходить по ангару, бессмысленно рассматривая все, что попадалось на пути. Он поднес фонарь к почерневшей и потрескавшейся иконе. Угол ее был обгоревшим. Он разглядел лики двух святых, которые склонялись над островом, на котором стоял дивный белый монастырь. «А что же там? — подумал он, глядя на чернеющий проход в стене помещения, — может быть, сундуки, сокровища… Библиотека Ивана Грозного!?» — почему-то взбрела в голову нелепая мысль.

Максим вышел через галерею в соседний ангар. Здесь, однако, к его разочарованию, находился склад. Повсюду стояли ящики с консервами^ запасы других продуктов первой необходимости, стояла даже газовая плитка с красным баллоном, на котором белело «пропан». База действительно хорошо снабжалась сверху, она была готова долгое время жить в изоляции, случись между сверхдержавами ядерная схватка, многие москвичи погибли бы, даже не добежав до бомбоубежищ, а хранители тайны Соловков выжили бы, чтобы потом, когда дамоклов меч власти не висел бы над ними, спокойно вернуть себе монастырь и все его тайные богатства, не реквизированные, как ни старались комиссии советских времен.

Налево вглубь земли уходил тоннель, видимо там планировалось сделать выход на поверхность. Через несколько метров тоннель обрывался — на пути вставала отвесная кирпичная кладка. Видимо, здесь был так называемый «главный выход» — замаскированная под кирпичи дверь. Она открывалась наружу и с другой стороны была неотличима от обычной кладки. Так что подозрения она вызвать не могла. Изнутри был виден каркас, сваренный из толстых стальных уголков, на которые были установлены прочные засовы на всякий случай. Мало ли, кто под землей гуляет?

«Восьмой кирпич справа, ряд 5!» — снова надпись над дверью. На этот раз уже гораздо менее страшного содержания, чем над склепом. Максим отодвинул засовы и открыл дверь. Найдя восьмой кирпич справа от входа в пятом ряду, он обнаружил, что он не был укреплен в стене и его можно было просто вынуть и открыть незаметную дверь снаружи.

Осветив неяркими лучами ручного фонарика новое помещение, Максим увидел очень короткий отрезок коридора, оканчивающийся пустым дверным проемом, не похожим на массивные косяки герметичных дверей, а напоминавшим, скорее, место для створок лифта. Наверное, тут планировалась шахта для связи бункера и какого-нибудь особого дома наверху, ничем не отличающегося от остальных снаружи, но таящего в глубине своего подвала секреты, которые еще очень нескоро будут известны простым горожанам. Таких зданий много в Москве. На стенке шахты были видны железные скобы — ступени временной лестницы, обреченной стать вечной. Рука устала. Максим потушил фонарь и переложил его в другую руку, при сжатии кисти которой все еще ощущалась боль, оставшаяся после аварии поезда. Глаза не успевали перестраиваться. Темнота снова на миг окутала его.

12

— День добрый, — сказала темнота.

Звук прыжка. Из шахты лифта прорезался ослепительный голубовато-электрический луч мощного светодиодного фонаря.

— И здрасте! — открылась потайная дверь; появившийся оттуда человек передернул затвор и упер в спину Максима холодноватое дуло автомата.

— Парень, ты из ФСБ? Что молчим? — спросил силуэт в шахте.

— Нет, я сдаюсь, я… вы кто?., вы тут живете, вы… отпустите, пожалуйста… что вам нужно?

— Та-ак, понятненько! А что же мы ходим-то, где не положено, а? Ходить надо по земле, а тут совсем даже не следует, — иронично и тихо продолжал незнакомец, светя Максиму прямо в лицо.

— Вы убьете меня? — с дрожью в голосе наконец спросил Максим. Время опять начинало растягиваться, и все реплики человека с фонарем казались попавшему в плен длинными монологами.

— Не обязательно. Скажем так, если будешь вести себя как следует, то в угол и к стенке не поставим, хе-хе, даже прокатим немножко. Ну-ка, дай-ка сюда, — обратился он к Максиму и показал на сумку.

Максим начал снимать ее с плеча.

— Не двигаться! — рявкнул голос за спиной, и дуло автомата с новой силой впилось Максиму в рубашку.

Тут с лестницы спрыгнули еще двое и проворно сдернули сумку.

— Та-ак, — продолжал первый. — Посмотрим, не захватил ли ты сувенирчиков на память, что это здесь? О! Паспорт? Ну, это мне, пожалуй, а ты, голубчик, пока без паспорта походишь. Никогда не понимал, зачем это такое ограничение свободы — паспорт, ха, все-то государство о своих подопечных знать желает. Во-от. Но, как ты, наверное, уже догадался, есть еще на этой планете благородные люди, я бы даже сказал, рыцари, — вновь усмехнулся он, — которые умудряются скрывать от государства то, что знать ему не полагается. А то нечестно, правда? Оно от нас под землю зарывается, а мы вот, значит, только сидеть и про обмолот волков новости смотреть должны, забавно, не правда ли? Ну, а все — так по-честному: гражданское общество… — разглагольствовал подземный философ, копаясь в бумагах Максима.

Если бы не было мрачных запыленных бетонных стен, автоматов наперевес, вскинутых вверх рук пленника, копошения в чужих вещах, можно было бы подумать, что это говорит человек, призвание которого — записывать сказки на детские пластинки, настолько неторопливо, с беззлобной усмешкой, намеренно удлиняя гласные звуки, несколько даже ласково говорил человек с фонарем.

Голос второго, наоборот, был резок, казалось, он вообще старается не разговаривать, но фразы, которые он иногда буквально бросал в разговор, были похожи на короткие автоматные очереди, как будто он был каким-нибудь проникшим в современность фашистским эсэсовцем и говорил по-немецки. Двое остальных пока помалкивали и смотрели куда-то вверх.

— О! Да ты физик, ученый! Это просто ве-ли-ко-леп-но, — отчеканил первый, поворачиваясь к Максиму, — настойчиво советую тебе слушаться нас, увидишь тогда многие достопримечательности нашей необъятной Родины, так сказать, ее закрома. Как же ты попал-то сюда, любезнейший, а? Только через метро мог, а на диггера не похож, ей-богу не похож.

— Там… поезд взорвался, и дыра в стене, я туда…

— Черт! — рявкнул второй. — Тогда гэбисты и «Трансинжстрой» уже там. Женек, Димон, туда, возьмите у Санька ствол и мигом, только тихо, но мигом!

Двое, действительно, «мигом», скрылись в зияющем проеме замаскированной двери.

— А вы… сами — диггеры? — спросил Максим, хотя понятно было, что эти люди отнюдь не мирные исследователи городских подземелий.

— Мы-то? — в ласковом тоне продолжал человек с фонарем, — вряд ли, теперь это ты у нас диггер, ну или сталкер, ну или просто любитель старины, как нравится, однако, и вновь напомню, — только при благоприятном исходе. В принципе, мы люди-то беззлобные. Обычные себе капиталисты-эксплуататоры, вы вот Маркса «Капитал» на досуге не почитывали? А там про таких, как мы. Старик, конечно, погорячился, но ведь нельзя в этой жестокой жизни без перегибов, не правда ли?

Он мастерски умел располагать к себе людей. Действительно, Максиму он уже казался вовсе не злодеем, он охотно бы поговорил с ним где-нибудь в другой обстановке и даже не заподозрил бы в этом человеке подземного бандита, отобравшего паспорт и напрямую угрожающего жизни.

— Ну как вам подвальчик монахов? — продолжался театр одного актера. — На мой взгляд, поселиться в недостроенном бункере Сталина — это явное святотатство. И ересь, к тому же. А раньше-то они в Замоскворечье обитали, неподалеку от Третьяковки.

— А они монахи?

— И еще какие…

— Попридержи язык, Саня! — возник из-за спины второй.

— Хмм, может, ты и прав, хотя нам с Максимом Николаевичем, — он поглядел в паспорт, — как людям с высшим образованием (он сказал это с нескрываемым ехидством), думаю, несложно было догадаться.

— Ха! С образованием! Такой же бандюга, как и я, вот и все! Одни понты только, и язык слишком хорошо подвешен.

— Не будем ссориться, коллега, — многозначительно прервал его первый, — и, кстати, мы ведем себя невежливо по отношению к гостю. В этих насущных хлопотах я даже забыл сказать, что зовут меня Александр Андреевич, эх, если б только Чацкий, то это было бы хоть чуточку интересно, а так вовсе даже не Чацкий. Но горе от ума — это бесспорно про меня вот Василий верно подметил. Кстати, прошу любить и жаловать: Василий Борисович, не правда ли премилое имя-отчество?

В бункере послышались шаги, и двое одинаково «упакованных» в потертую джинсовую одежду вышли в освещенный фонарем отрезок коридора.

— Ну что? — на этот раз коротко спросил человек с высшим образованием.

— Свежая кладка. Цемент еще не успел засохнуть. Надо будет посмотреть, что они сделали с тоннелем.

— Ясненько. Объект заморожен, соваться туда незачем, давайте замуруем. Логика железная. А вы, почтенный, были весьма предусмотрительны, когда закрыли за собой дверь, ибо я не думаю, чтобы они туда не спускались. Если это так, то я просто перестану их уважать… Ну-сс, пойдемте, товарищи!

— Вперед! Женек, вы первые, потом Саня, потом этот, и я за ним.

Процессия начала гуськом подниматься по скобяной лестнице. У Максима ныло все тело, каждое движение давалось с огромным трудом. Но готовность второго выстрелить заставляла превозмогать боль, цепляться за пыльные ржавые скобы, подтягиваться. Лестница, однако, была не очень долгой. Вертикальная шахта продолжалась, скорее всего, до самой поверхности, но примерно посередине имелся еще один подземный «этаж», куда и вышли Максим и конвоирующие его четверо преступников через обычный люк, который проворно открыл человек, которого Василий Борисович назвал Женьком. Они прошли по какому-то недостроенному небольшому помещению и через пробитую решетку вышли в галерею, по стенам которой тянулись какие-то кабели. Галерея шла зигзагами, потом стала уходить вверх. Через некоторое время слева Максим увидел небольшое ответвление, куда и направилась процессия. Вдруг он ощутил слабое ритмичное подрагивание пола. «Восстановили движение», — подумал он. «Д-а-а, там поезда еще не взрывались», — неожиданно проговорил молчавший всю дорогу Александр. «Если взорвется — хана подземной Москве, они обшарят все и всех выкинут на поверхность», — процедил Вася Борисович из-за спины Максима. «Но прецедент, прецедент был бы подобен тому, что сотворил незабвенный Герострат…» — мечтательно добавил первый. Больше разговоров не было. «Метро-2?» — мелькнула мысль в голове пленника; раньше он не верил никаким россказням о подобных вещах.

13

Маленький тоннель вскоре оборвался глубокой шахтой, и пришлось снова карабкаться по скобяной лестнице, на этот раз вниз. На дне было столь тесно, что и двое уместились бы с трудом, поэтому как только один из не проронивших ни слова спутников спрыгнул туда, остальные замерли, оставаясь висеть в бетонной норе. Все как по команде погасили фонари.

— Сколько времени прошло? — громко прошептал Александр Андреевич.

Стоявший внизу посмотрел на часы с фосфорными стрелками.

— Двадцать минут. Ждем десять. Потом быстрым шагом направо до третьей двери.

Десять минут! Время, как уже доказано наукой, течет вовсе не с одинаковой скоростью. Ожидание всегда томительно, а тут приходилось висеть на руках, коченеющих от холода железа, усталости и неподвижности, в абсолютной темноте. Невидимо переключались секундные цифры на дисплее наручных часов. Издалека послышался накатывающийся звук приближающегося на тихом ходу поезда. Неспешно он становился все ближе. Наконец снизу мелькнул слабый свет притушенных фар, затем потянулись вагоны. Последний прошел, и на время застывший человек на маленькой площадке стал рыться в одном из боковых карманов.

Раздался лязг ключей, как всегда кажущийся в безмолвном подземелье звонче и громче, чем обычно. Скрежет замка, затем звук, похожий на открывающуюся створку большого тяжелого окна. «Пошли! Не зажигать фонари! Тихо! Всем молчать!» — шепотом прокричал первый. Максим спрыгнул, перед ним был вход в тоннель, где только что прошел поезд. Его еще можно было услышать вдали. Осторожно, боясь споткнуться о выступы шпал и рельсы и упасть на смертоносный контактный рельс, Максим переступил порог открытой решетки и стал нащупывать твердый грунт в кромешной тьме. «Иди давай! Время идет!» — шепнул грубоватый и мрачный Борисович и стволом подтолкнул Максима вперед. Под ногами неожиданно оказался твердый гладкий пол. Вереница людей направилась направо. Сзади закрыли решетку.

В повисшей тишине вдруг прорезался оглушительный визг сирены, многократно отражающийся в стенах длинного тоннеля. На миг оцепенение сковало всех. Такой поворот событий явно не укладывался в планы сопровождающих Максима. Из-за поворота показались огни фонарей, но это не были фары поезда. Это шли люди, шли за ними именно те, кого «монахи» называли рыцарями без страха и упрека. Василий услышал, как Максим набирает в грудь воздух, готовясь крикнуть что-то представителям государственных структур, и приставил ему автомат к горлу. «Кретин, — процедил он сквозь зубы, — они тебя сразу пристрелят, а мы еще посмотрим». Максим поперхнулся и стал давиться кашлем.

— Всем назад! — не своим голосом крикнул Александр Андреевич.

— Диггеры! Стоять! Руки за голову! — послышалось из за угла.

Резкие лучи прорезали полумрак, и впереди появилось несколько высоких черных силуэтов.

— Ложись! — закричал Женя, тот, что открыл решетку тоннеля.

Над головой Максима просвистело что-то, он не успел рассмотреть. Сильной рукой Василий опрокинул его. Это была граната. Раздался взрыв, высвободившееся пламя приняло цилиндрическую форму и свернулось в точку. Секунда — и конвоиры бежали от того места, где их попытались остановить спецслужбы. Решетка, через которую они вошли, открылась, и на пороге показался человек с автоматом. Следом спускались другие. Человек выстрелил, и пули заискрились, отскакивая от чугуна. Короткой очередью Вася заставил его замолчать. Следующая граната полетела туда как раз в тот момент, когда сверху показался другой чекист. Проход завалило телами. Пятеро попавших в засаду бежали. Александр включил фонарь, надеясь найти выход, но стены были гладкими. Нигде не было видно дверей или решеток других тоннелей. Гранаты закончились. Патронов оставалось немного. Женя прихрамывал на одну ногу: видимо, задела-таки пуля спрыгнувшего из шахты. Максим обезумевшим взглядом шарил по пыльному полукруглому своду, бессмысленно следя за конусами фонарного света, скачущего в непонятном танце в темноте. Но строй они все-таки сохранили. Вася все еще оставался замыкающим, трое перед Максимом шли, как условились, когда покидали бункер. Накатанные рельсы, утопленные в асфальт, как трамвайные пути, отблескивающими лучами уходили за поворот. Тоннель явно проектировали так, чтобы по нему, помимо поездов, могли проехать автомобили и микроавтобусы. Солдаты шли по пятам. Их не было слышно, как будто они вросли в стены, но чувство преследования ощущали все. Теперь, когда чекистам стало понятно, что придется иметь дело с хорошо организованной группой, люди в форме затаились и выжидали момента, чтобы внезапно напасть. Им не составило бы труда уложить всех пятерых одной гранатой. Почему-то это не было сделано, было понятно, что они хотели взять всех живыми.

Прошли поворот. Вдали показалось свечение подвесных ламп. Тоннель расширялся, и с краю показалась узенькая платформа. Станция. По инерции преследуемые ворвались в размеренный покой тайной станции. Такие, если верить сказкам журналистов, довольно редко раскиданы по веткам правительственного метро и расположены лишь рядом с бункерами или под правительственными зданиями. Где-то сверху слева заслышался глуховатый, но отчетливый звук тормозящего поезда. Деревянные дверки, выходящие на платформу, открылись, и на рельсы посыпались рослые люди в камуфляже и черных масках, скрывающих лица; с двух сторон они мгновенно перекрыли тоннель живой цепью. Василий Борисович вскинул автомат.

— Сложить оружие. Руки за голову! — спокойно и отчетливо проговорил голос из темноты.

Немного помедлив, обведя глазами живое кольцо из двадцати хорошо вооруженных человек, преследуемые положили автоматы на асфальт. Несколько людей тут же подбежали к Максиму и окружавшим его и быстро обыскали. Рядом с автоматом оказалась последняя граната, четыре ножа, фонари, персональная аптечка и еще кое-какая мелочевка.

— Входите, Николай Петрович, — сказал тот же, как показалось Максиму, хорошо знакомый голос. Но как он ни старался, не мог припомнить, где же он слышал его, настолько привычным было звучание. Человек, который произнес эти слова, ранее оставался незаметным в полумраке. Он вышел из своего укрытия и направился к двери, которая в ту же секунду распахнулась. На пороге стоял человек лет пятидесяти, высокого роста, с серебристыми висками и, видимо, большой лысиной, которую скрывала фуражка. Сколько было звезд на погонах, Максим не запомнил. Он просто видел, что они, как алмазы в ящике стола в бункере, поблескивают на плечах незнакомого господина.

— Так, — сказал он с расстановкой, оглядывая пленников, — что же мы ходим-то, где не положено, а? Ходить надо по земле, а тут совсем даже не обязательно…

В нависшей тишине эти слова, в точности повторяющие те, что Максим слышал из уст Александра Андреевича, теперь стоявшего с опущенной головой и цеплявшегося за затылок ладонями, прозвучали как-то угрюмо-насмешливо. Там, где никто не мог их слышать, перед дверью, замаскированной под кирпичную кладку, не было такого страха перед бандитами, как тот, который Максим испытал перед представителями государственной власти под землей. Снова раздался скрип тормозов состава метро. Оно явно было где-то совсем рядом. Теперь, когда больше не надо было бежать, оглядываться по сторонам, когда прекратилась стрельба и затихли крики, смолкло то, что отвлекало внимание Максима, — стало возможным внимательно прислушаться ко всему, что происходило вокруг. Казалось, что станция пассажирского метро была прямо над станцией секретной ветки.

— Этих оставить, остальных расстрелять! — сказал вошедший, указав на Александра Андреевича и молчаливого брата Жени.

— Николай Петрович, — тихо проговорил сопровождавший его. Максим плохо слышал, о чем они разговаривали, звук метро не давал возможности разбирать фразы целиком, — он хороший специалист, может понадобиться там, — с ударением на слово «там» закончил человек со знакомым голосом.

— Хорошо, посмотрим. Тогда этих двоих в расход, трое за мной.

Группа людей с автоматами отделилась от проема тоннеля и схватила Василия и Женю. Их повели куда-то в тоннель. Никто не проронил ни слова. Максиму, Александру и еще одному надели наручники и под конвоем повели сначала на платформу, потом по какому-то коридору. Проходя мимо, Максим заглянул в лицо таинственному человеку. С непонятным чувством одновременного удивления, смешанного с мистическим ужасом, он узнал в нем одного из новых сотрудников, физиков из подземного института, как раз того, кто работал в его лаборатории. Они молча обменялись взглядами. На лице ученого из подземелья не дрогнул ни одни мускул. Максим плелся, окруженный конвоем. Мысли мешались в голове. Неподалеку грохотала подземка. Этот человек только что спас ему жизнь. Еще нигде Максим не был так близок к смерти. Даже в пылающем поезде судьба каждого зависит от тебя самого, даже в одиноком бункере со склепом не так страшно, как под прицелом автоматов, стреляющих в тебя по команде, а ты беспомощно стоишь и вглядываешься в неровный рельеф бетонной стенки, носящий не один отпечаток очередей и помнящей не одну предсмертную молитву. Вдалеке простучала сухая очередь. Двоих не стало. На поверхности действует милостивый мораторий на смертную казнь. Под землей другие законы, особенно для тех, кто знает больше, чем положено честному гражданину.

В лифте было только две кнопки. Он ехал около минуты, за это время от перепада давления у Максима заложило уши. Вышли в просторный подвал. Тут уже ощущалась близость поверхности — воздух был не таким сырым и спертым, все содрогалось от грохота метро. Максим огляделся, как-то расправился, ощутил под ногами твердую гладкую землю, не срывающуюся вниз, не затопленную подземными водами, не испещренную ячеистым тюбингом и рельсами. Напротив выхода из лифта стоял черный микроавтобус с синим огоньком на крыше и тонированными стеклами.

Вдруг сзади кто-то подсек ему ноги, и Максим оказался на полу. В последний миг он увидел, как скрутили остальных, на голову намотали какую-то тряпку. В плечо вонзилась игла, и в глазах стали расплываться цветные пятна.

14

Известно, что Сталин любил дома со шпилями. Когда планировали строительство восьми московских высоток, то проекты были представлены поначалу без шпилей, но вождь лично проследил за тем, чтобы эта ошибка была исправлена. Говорят, секретная система подземных путей «Д-6», или, по-народному, «Метро-2» проходит под каждым из этих зданий. В Москве много так называемых «сталинских» домов, которые и задают общий имперский стиль центральной части города. Каприз времени: нелепо смотрятся эти обломки коммунистической мечты, когда вечером на их крышах зажигаются огромные разноцветные рекламные надписи — монументальные памятники новой эпохи. Среди таких домов тоже встречаются экземпляры со шпилями. Есть такие здания, внешне абсолютно гармоничные, но нелепый шпиль, неизвестно на что прилепленный где-нибудь на углу крыши, просто вызывает недоумение. Обычные себе дома пятидесятых годов застройки, высокие потолки, лепнина, гербы и профили рабочих и колхозниц на фасаде, памятные таблички на стенах. Зачем такой неуклюжий шпиль? Может, так в Москве обозначены дома, под которыми на глубине спрятаны секретные станции правительственного метро? Неизвестно.

Один такой дом стоит на Садовом кольце. В нем, кстати, действительно есть метро. Метро «Смоленская» Филевской линии. И закопано оно совсем неглубоко — даже эскалатора нет. Во дворе этого дома можно увидеть все то же, что и в обычных дворах. Детская площадка, на первый взгляд, ничем не отличающаяся от других (только приглядевшись, можно заметить, что возведена она в каком-то странноватом стиле, слабо напоминающем модерн. Тут и колонны, оканчивающиеся четырьмя лошадиными головами, какой-то недетский декор… да и детей на ней никогда нет), есть во дворе и вентиляционные столбики бомбоубежища, куда же без него «сталинскому» дому. Но к ним тоже москвичи давно уже привыкли. Посередине двора, однако, есть наклонный автомобильный съезд вниз, под дом. Ничего особенного, наверное, подземная стоянка. Только мало кто видел, чтобы туда кто-нибудь заезжал или выезжал оттуда. Ворота вниз тяжелые, железные. Да и странно было бы: в пятидесятые годы в нашей стране не строили подземных парковок. Ворота эти закрыты, и всякий мусор скапливается у них, а осенью туда залетают опавшие листья. Только как-то утром пройдешь мимо, а листьев уже нет, зимой снег тоже убирают незаметно. Так же незаметно кто-то в одну ночь в начале зимы бережно закрывает войлоком вытяжки на Кутузовском. Говорят, там есть подземная дорога. Да мало ли, что говорят! Есть в этом дворе секретное метро, нет его, кто же расскажет. Только одним летним вечером, когда золотистое июльское солнце клонилось к закату, массивные ворота открылись, и во двор выкатился черный микроавтобус с затемненными стеклами и синим огоньком на крыше.

15

Медленно Максим приходил в себя. Он опять лежал на холодном полу. Скованные наручниками кисти онемели. Тело ныло, в голове пульсировала боль. Тряпки на голове не было. Подвал. Опять?! Нет, это было просто невыносимо. Он променял бы сейчас что угодно на то, чтобы оказаться на воздухе, под небом, а не в унылом сером, окаймленном со всех сторон бетоном подвале. Рядом лежал Александр Андреевич. Больше никого.

— Александр Андреевич! Александр Андреевич! — позвал Максим. Тело заворочалось и издало звук, похожий на глубокий вздох, в котором был и хрип, и свист, похожий на тихий стон. Видимо, он еще не до конца очнулся от сна.

— Кто здесь?! — выпалил он почти через минуту.

— А где тот, которого увезли с нами? — спросил Максим.

Александр Андреевич повернулся на бок, с огромным усилием приподнялся и сел без помощи рук. Удержаться в таком положении было проблематично, он чуть было не завалился на другой бок, но вдруг выпрямился и, перебирая ногами, дополз до стенки и облокотился на нее.

— Васю, ясно, Женька, понятно, Димку… Димка-то и сдал нас, падла, я нужен, ты… ты что здесь делаешь!? — злобно спросил он у Максима.

— Сижу с вами в подвале, как видите. Где тот, кого увезли с нами?

— Ему хорошо.

— Убили?

— Заплатили. Когда убивают, редко кому хорошо, если ты не мазохист и не гот к тому же. Почему тебя не убили? Ты что, вроде приманки у них был? А? И ты чекист. Куда не глянь — одни чекисты, время не изменилось. Видишь, они не очень хорошо платят на низких должностях, — ехидно процедил он.

— Простите, конечно, но вы рехнулись, Александр Андреевич, или на вас снотворное плохо влияет.

— И как ты объяснишь, что тебя просто не прищелкнули у стенки там, как Васю, а сидишь тут, сволочь. Ладно. Вы все-таки опять победили, но меня взяли в первый раз. А помните, может, в девяносто пятом, подземный склад с героином? Кто стоял у руля? Пупкин? Не помнишь? Да вижу, что новенький, вижу. Не пугайся. Хреновая у тебя работа, но, может, и станешь потом сам к стенке народ отправлять. Способности у тебя есть. Актерские.

— Идите вы, Александр Андреевич. Монолог в стиле Чацкого, не поспоришь. Объясняю для тех, у кого не прояснилось в голове: не знаю я, почему я здесь, не знаю. Догадываюсь, конечно. Скажите, почему бы вам так же сразу не пристрелить меня было, а?

— Догадывается он! Сейчас не тридцать седьмой, когда после операции своих стреляли, чтобы язык за зубами держали…

— Идите в баню, Александр Андреевич.

Максим выходил из себя. Теперь его считали сотрудником ФСБ, который помог задержать банду подземных преступников. Он подумал, не рассказать ли обо всем, что произошло с ним в метро, о том, как тот, кто отдавал команды спецназовцам, оказался человеком из его лаборатории… но вовремя остановился.

— Вполне себе нормальная история. Догадывается он! Нафига только болтать чепуху, знаем, как это делается, знаем. Как же Димка смог? Никогда бы не подумал. И на старуху бывает проруха, черт возьми. Да. На черном рынке могли изловить разве что. Небось продал, тварь, не тому, и все. Тупица был, а тоже скрывался неплохо. Брата своего в могилу только так, значит…

— Идиот, — мрачно заключил Максим.

Плен уравнял их в правах. Тогда, у тайного входа в бункер, Максим был жертвой. Каждый мог отправить его на тот свет, в любую минуту могли изрешетить, шутили, медлили зачем-то. Медлили и играли его жизнью. Нет смерти хуже, чем от руки бандита. Государство завоевывало себе право убивать многие столетия, всю историю человек привыкал к тому, что его жизнь принадлежит Родине. Странное словцо. Шутят, что государство называет себя Родиной тогда, когда ему от тебя что-то нужно. И чаще всего — это твоя жизнь. Теперь, Максим и тот, кто еще несколько часов назад был ему страшен и в то же время внушал надежду на жизнь рядом с Василием Борисовичем, готовым истратить несколько пуль из обоймы Калашникова, теперь этот человек наравне с ним, Максимом, простым кандидатом наук, лежал в подвале с точно так же костенеющими от наручников руками. Теперь они были на равных. Это было хоть что-то. И этого пока было достаточно. И почему-то уверенности у Максима прибавилось.

16

— На выход! — раздалось сверху. Послышался лязг ключей, похожий на тот, что Максим слышал, свисая на скобяной лестнице в глубокой вентиляционной шахте. Прямоугольник света — проем открывшейся двери — зажелтел где-то наверху. Лучи пробивались сквозь арматуру винтовой лестницы. Двое спустились, лестница загудела под тяжелыми шагами. Максим зажмурился. За этот день его глаза уже устали перестраиваться и готовы были вновь просто сомкнуться.

— На выход! — повторили сверху.

Один из спустившихся потянул Максима вверх и помог ему встать на ноги. Любое движение было поначалу очень трудным для сведенного холодом тела. Наручники не сняли. Пальцы не слушались и не чувствовали ничего, даже когда Максим попытался потеребить руками, чтобы хоть как-то понять, что с ним происходит, ему на миг показалось, что дальше сомкнутых на кистях колец больше ничего нет. Последняя ступенька узкой железной лестницы. Порог.

Максим шел по ковровой дорожке коридора, по-видимому, какого-то огромного подмосковного особняка. Без окон. Двери каких-то кабинетов и комнат выходили в коридор. За стеной послышался звук заводящегося двигателя. Примерно до половины человеческого роста стены были обшиты деревянными панелями, прямо как в каком-нибудь старом административном здании. Только дерево было здесь какой-то неизвестной фактуры. Во всяком случае, один его вид явно был рассчитан на то, чтобы казаться дорогим и даже роскошным. Обои были подобраны довольно безвкусно: расцветкой они напоминали дорогие ткани, которыми веке в восемнадцатом любили затягивать стены залов своих дворцов и особняков императорская семья и крупные помещики. Такие дорогие подделки под былую роскошь всегда смотрятся неуместно и нелепо. По нехитрому замыслу, каждый гость должен был понять, что имеет дело с богатым и имперски-спокойным хозяином дома, однако любой человек, более-менее не растерявший чутье на прекрасное, способный отличить искусство от пустой подделки, сразу же чувствовал, что хозяин, по всей видимости, — всего лишь чопорный и самоуверенный, волею случая или с помощью присущей недалеким людям способности к карьеризму, получивший в свои руки власть и деньги человек. Банальная история.

— Направо! Эй! — Максима одернул за рукав его конвоир-провожатый. Максим очнулся. Он снова впадал в забытье. Почти прозевал нужную дверь в череде одинаковых деревянных красноватых глухих дверей. Открыли. Интерьер был предсказуем. Он всегда одинаков у людей, всю свою жизнь посвятивших государственной службе, если это слово здесь уместно. Скорее, жизни внутри сложной системы, внутри стен официальных приемных, банкетных залов, тихих кабинетов. Посреди комнаты стоял стол. Огромный, тяжелый, вросший в паркетный пол и, конечно же, несоразмерный небольшому количеству листочков, папочек и документов, сложенных в аккуратную маленькую стопочку на краю. Настольная лампа в стиле ампир. Черное кресло господина. Стенка и пустые полки, где аккуратно стирают пыль с золотых погремушек и каких-то бумажек под стеклами, горделиво пестрящих разноцветными орнаментами и вычурными буквами. Несколько книг в тон мебели. Новых. Для приличия. Черные, блестящие кожей диваны, тяжелые шторы, портрет на стене. Чей? Максим не знал этого человека. Тем не менее это был Малюта Скуратов. Странным характером обладал хозяин этого дома.

В огромном кресле, которое явно было рассчитано на вес и пропорции крупных начальников, сменивших за служебную карьеру не одно кресло, как-то в несвойственной позе для худого человека, сидел, глубоко опрокинувшись на широкую спинку узкой спиной, раскинув руки по обширным подлокотникам Антон Леонидович Решетников. Старший научный сотрудник лаборатории.

— Не ожидал, не ожидал от тебя, даже интересно. Ты, да и под землей. А не скажешь по тебе. Вроде бы говорил, что и метро не любишь. Скажи только, как же ты с ними-то связался?

Максим мялся на пороге. По знаку конвоир расстегнул наручники и запер дверь, оставив собеседников наедине.

— Присаживайся, поговорим, — наигранно-дружелюбно проговорил Антон.

— Это… допрос? — в замешательстве пробормотал Максим, присел на краешек дивана, который услужливо прогнулся.

— Да. И попрошу вас говорить, хорошенько обдумывая свои слова. Вас хотели расстрелять, но оставили, так как сочли, что вы можете быть полезным, если, конечно, пойдете на сотрудничество. Учтите, что вы уже достаточно много знаете о том, что принято называть корпоративной тайной. Поэтому учтите, ваша судьба в ваших руках, — с этими словами Антон достал из стопки листок, взял толстую ручку серебристого цвета и принялся что-то усердно писать.

Это одна из отвратительнейших ситуаций. Человек, с которым вы были на равных, вдруг становится несоизмеримо выше вас, а вы в положении подчиненного сидите перед ним, не зная, как отвечать на высокомерные фразы и завуалированные унижения. В жизни гордость не срабатывает. Остается инстинкт самосохранения. И желание ответить как-нибудь, только бы поскорее все кончилось. И без последствий.

— Ну, что молчишь? Отвечай, время не ждет.

— Отпустите меня, ведь… я же ничего такого-то… я из метро взорвавшегося…

— Это мы знаем, и это не важно. Важно сейчас, соглашаешься ли ты на сотрудничество или нет. Стоит подумать над ответом.

С этими словами он закончил писать и передал листок бумаги Максиму.

17

«Макс, соглашайся, или тебя расстреляют. Второй раз я не смогу за тебя заступиться. Никаких эмоций и вопросов ко мне по прочтении записки. Камер тут нет, но есть прослушка. Соглашайся не прямо сейчас, но веди к этому разговор, иначе могут заподозрить. Я постараюсь помочь тебе в этой системе. Выхода живым отсюда нет. На Соловки поедем вместе. Надо поговорить. Сейчас я скажу тебе, что необходимо свозить тебя туда, в бункер, якобы для выяснения обстоятельств. Соглашайся. Там поговорим. И ни слова, иначе нас обоих убьют. Сейчас спроси меня, что тебе нужно будет делать в случае сотрудничества. Скажи, что подумаешь. Один день можешь подумать. Листок отдай».

— Я подумаю… сейчас, после всего так голова трещит… — сказал он без лишних вопросов.

— Хорошо. Мы переведем вас в другое помещение до следующего утра.

Антон сложил листок и спрятал в нагрудный карман пиджака. Потом позвал какого-то дежурного, и он проводил Максима в комнату на втором этаже. Окна были зарешечены. Несколько простых кроватей стояли, как в номере гостиницы. Обхватив голову руками, на одной из кушеток сидел Александр Андреевич. Железная дверь захлопнулась, и было слышно, как ее заперли снаружи на ключ.

— Ты здесь? Значит, прости, беру свои слова обратно. Думал, ты у них шестеришь, — медленно, не поднимая головы, проговорил он — Почему тебя не убили? Может, скажешь, в голове не укладывается.

— А почему же вы меня тогда в бункере к стенке не поставили? Наверное, и вам был нужен инженер на халяву? И им нужен, я так понял, ваши организации не сильно разнятся, а интересы и подавно общие.

— Интересы… Хорошо, что я не один. Женю жалко. Умрет он скоро.

— Почему?

— Знаешь, такие внештатные сотрудники часто выпадают из окон или сбиваются машинами. Сейчас ведь не тридцать седьмой. Сейчас изощренней убивают.

— А почему же не расстреляли вас в таком случае? Вы-то им на что?

— Я-то… — Александр Андреевич повернулся к Максиму, — а я-то один точную дорогу знаю. И к бункеру, и ко входу в шахты. Там, на Соловках. Один. Есть вещи, которыми не стоит делиться даже с близкими друзьями.

— И что, предложили сотрудничать?

— Предложили… в их стиле. Предложение, от которого нельзя отказаться. Жить не тебе одному хочется. Они меня убьют потом. И тебя. Если не удерем, у нас еще есть шанс. На Соловки вместе поедем.

— Я сказал, что подумаю…

— Если завтра не согласишься, придется мне ехать одному. Помнишь, как в том фильме: «Как говорил один мой знакомый, покойник, „я слишком много знал“»… Ладно. Не бойся. Пока поживем. Забудь все, здесь тепло, и кровати есть. Спать. Утро вечера мудренее.

18

Максима разбудили утром, часов в шесть. Он поднялся, продирая глаза, успев за несколько часов сна заново привыкнуть к комфорту. В этот раз ему на удивление хорошо спалось — никаких снов, никакого шума тысяч моторов за окном, чистый, свежий, приятно пахнущий хвоей воздух. Александр Андреевич крепко спал. Такова уж особенность всех людей — спать крепким детским сном, после того как тяжелые переживания и события успокаиваются и наступает новый относительный порядок в жизни.

— На выход! — строго прозвучала, видимо, любимая здесь фраза. В дверях стояли двое. Рядом был Антон.

— Поехали, — сказал он.

Спустились в подвал, в гараж. Здесь Максим увидел и знакомый черный микроавтобус «Тойота» с мигалкой, три серых «уазика» с приспущенными колесами — сразу видно, что долго уже стоят без дела. Процессия остановилась у обычной зеленоватой «девятки». Передние стекла были прозрачными, задние же абсолютно не просматривались. Металлическая штора, закрывающая ворота, поехала вверх, открывая расширяющийся параллелепипед света; его верхняя грань расплывалась в рассветных лучах. С характерным подрагиванием детище отечественного автопрома завелось и медленно покатилось по наклонному пандусу навстречу открывающимся рольставням, которые продолжали ползти и скатываться у потолка в рулончик. Наконец, солнце в полную силу плеснуло в глаза пассажиров густой желтый свет. Антон, сидевший за рулем, яростно дернул вниз противосолнечную панель — сказывались привычная тяга к темноте и годы, проведенные в окружении мрака и электрических ламп. Машина остановилась у ворот. Антон вытащил из кармана маленький пульт, и белые механические руки так же неспешно заставили ворота податься вбок.

Максим успел охватить одним взглядом дом, где, наверное, находился штаб этой странной, связанной на высшем уровне с государственными структурами компании. Серый. Трехэтажный, с нелепыми, непропорциональными размеру здания узенькими круглыми остроконечными башенками, вырастающими из второго этажа. Узкие, словно бойницы, окна попарно чередуются с обширными голыми серыми стенами, отштукатуренными не гладко, а как бы шершаво, похоже на пожухлую пену черного весеннего снега. Боковая стена была вообще без окон. Видимо, именно за ней и шел тот длинный коридор с дверями в кабинеты. Особняк поражал своими размерами и убогой правильностью геометрических форм. От глухого каменного забора, такого же серого, как и само здание, было всего два-три метра до дома. Только у восточного фасада, куда выходило крыльцо с двумя каменными столбами и въезд в подземный гараж, было места ровно столько, чтобы вдоль мог поместиться приличный автомобиль. Ворота, наконец, открылись, и «девятка» выкатилась на улицу какого-то коттеджного поселка. Вокруг, под сенью вековых сосен, стояли двух-трехэтажные особняки хозяев новой России. Заборы, перевернутые зонтики спутниковых тарелок, смотрящих куда-то на западное небо, тишина, покой.

Машина покрутилась по улицам поселка, выехала на лесную дорогу, затем влилась в общий поток, еще не густой, движущийся по Рублевскому шоссе на восток, в объятия просыпающегося города. За окном проносились Крылатское, с отступившими от шоссе высотными панельными домами, Кунцевский фисташковый вокзальчик, большой современный элитный дом, недавно построенный, бывший одним из первых в своем роде. Затем выехали на Можайское шоссе. Помелькали кирпичные пятиэтажки, затем продолговатые панельные дома, чередующиеся с серыми башнями. На остановках в ожидании автобусов поеживались люди. Справа, прямо рядом с дорогой, за клетчатым панельным забором возвышался белый параллелепипед заброшенной стройки метро «Славянский бульвар» с горделиво водруженными пестрыми плакатами «Мосметрострой» и «Шестой тоннельный отряд», который уже года два, наверное, тут не появлялся. Триумфальная арка, слева тоже затихшее строительство метро «Парк Победы», распахивающиеся воротами в город два высоких «сталинских» дома… тот путь, который наизусть знают все, кто по утрам стремится попасть на «Киевскую», ту самую «Киевскую».

Развилка со стелой, и вот машина уже подъезжает к Бородинскому мосту. Сердце Максима сжалось, а потом забилось с оглушительной частотой. Он повернулся всем телом налево, несмотря на то что всю дорогу был сдавлен двумя сидевшими по бокам конвоирами. Его дом, комната в квартире на первом этаже, — все это было в нескольких десятках метров: привычная уличная толчея, взлетающий на метромост поезд, шум, отблеск рассвета на окнах, белый дом, набережная, входы в метро, где вскоре вырастут живые конусы… но, главное, она — там, в квартире, двадцать раз успевшая набрать телефон института, обзвонившая больницы и морги, подавшая заявление о пропаже человека, может быть, ночующая в милиции, может быть, приникшая к экрану телевизора, где диктор в очередной раз безэмоционально-отвлеченным тоном расскажет о взрыве в тоннеле на перегоне между «Смоленской» и «Арбатской», еще раз повторит телефоны, по которым можно узнать, где найти живых и мертвых…

— Не беспокойтесь, Максим Николаевич. Она уже все знает.

— Как?!.. Вы ее тоже… тоже повязали, вовлекли во все это?.. — Максим путал слова, дыхание его прерывалось, он попытался наклониться вперед; стальные руки охраны сдавили ему грудь. Он закашлялся.

— Хм. Повязали… Ей известно, что вы пропали без вести, что вы были в самом эпицентре, что от вас ничего не осталось, кроме паспорта, который нашли в тоннеле.

— Мой паспорт был при мне!

— Он уже в списках найденного. Так что вы мертвы для мира. Придется привыкнуть. Вас нет, ваше существование — тайна, храните ее.

Максим бессильно опустился на сидение. Все было кончено. Его нет, нет!!! Теперь он — маленькое звено сокрытой цепи непонятной организации, вербующей мертвые души. За что? На всей скорости «девятка» ворвалась на мост, крутой горкой поднимавшийся над рекой. Тела вдавило в кресла, как это бывает в самом начале взлета, когда самолет отрывается от полосы.

19

У здания МИДа они повернули налево, точь-в-точь, как каждое утро ходил Максим. Минули арку квадратного дворика «Метрополитена имени Ленина станции „Смоленская“», свернули в узкую улочку между старым желтым длинным домиком, отдаленно напоминающим гостиный двор, и непонятным строением на столбах времен советской эпохи, промелькнули какие-то переулки, старинные особняки, скрываемые от общего взора серыми громадами Нового Арбата. Наконец, машина оказалась в замкнутом дворе дома годов, наверное, середины пятидесятых. Картина, представшая перед глазами вышедших из салона «девятки», ничем не отличалась от того, что можно увидеть в любом подобном дворике: рудименты детской площадки, разбитые бетонные клумбы, газон, столбики вентиляции бомбоубежища.

— Кажется, здесь. Адрес совпадает, — сказал Антон, достал из кармана грубо нарисованный план с какими-то пометками и записями.

Он подошел ко второй вытяжке. Одна из решеток была выломана.

— Ну что, полезли, — скомандовал он и протиснулся внутрь. Следом спустились остальные.

Они оказались в типичном домовом бомбоубежище. Стараниями прежних хозяев, то есть Александра Андреевича со товарищи, помещение никоим образом не подверглось разграблению со стороны бомжей. Все входы были закрыты, попасть внутрь можно было только через вентиляцию, и если кто-то и надумал бы поселиться здесь или поискать чего-нибудь цветного-металлического, то ему всегда были готовы объяснить, что этого делать не стоит — бомбоубежище было на сигнализации. Сейчас сигнализация была отключена: никто не вернулся обратно, после того как четверо спустились сюда, для того чтобы узнать, что произошло в заброшенном бункере. На полу было сухо, свет послушно включался. Вдоль стен стояли ящики с противогазами и огромным количеством запасных фильтров, в комнатах находились нары с разложенными на них касками и формой. Белые стены обильно украшали плакаты патриотического содержания, вроде того, как бороться с мировым империализмом путем надевания противогаза. Дизель-генератор был цел, не разворован, откуда-то сочилась солярка (в комнате с генератором стоял крепкий запах горючего). Неспешно покрывались ржавчиной баки с питьевой водой. Антон посмотрел на план и направился к одной приоткрытой гермодвери, которая, как можно было бы заметить, не вела ни к одному из выходов. За дверью оказалась галерея, тянущаяся куда-то прямо и потихоньку уходящая вниз. Трое сопровождающих Максима зажгли фонари, и так все они вчетвером двинулись в темноту подземелья, по стенам потянулись какие-то очень старые и очень пыльные кабели с потрескавшейся от времени изоляцией и свисавшими то и дело алюминиевыми кругляшками. Максим не помнил, как и куда они шли. Они спускались и поднимались, попадали в какие-то странные подвалы без кабелей и бетона, выложенные кирпичом и сходящиеся сводами, на которых свисали летучие мыши, срывавшиеся с писком при свете фонарей.

У Максима закружилась голова. Он уже знал про себя, что плохо ориентируется под землей, шел, пошатываясь, спотыкаясь и стукаясь о стенки галерей и тоннелей.

— Привыкай, — ободряющим голосом сказал Антон, — то ли еще ждет тебя там!

Наконец они снова, как тогда, с Александром Андреевичем, Васей, Женей и его братом, стали спускаться по нескончаемой лестнице в глубокую шахту. Послышался звук поезда, прокатившегося на небольшой скорости.

— Они ходят каждые полчаса. Ползают как черепахи. Не более пятнадцати километров в час, открою государственную тайну, — с напряжением в голосе зачем-то проговорил Антон, перебираясь с одной скобы на другую. Наконец, он спрыгнул на пол. Он открыл дверь, и Максим снова оказался в тоннеле «Метро-2». Поезд прошел буквально за секунду до того, как через открывшуюся решетку в тоннель вышли люди. Все вокруг подрагивало, впереди еще можно было различить слабое светлое желтоватое кольцо, оставляемое головным вагоном по контуру тоннеля, но вскоре свет скрылся за поворотом. Накатанные рельсы ослепительными лучами манили в темноту. Антон повернул налево и быстрым шагом пошел по кромке тоннеля. Максим снова оказался зажатым в живые тиски — дань презумпции недоверия к пленнику. И у преступников, и у государства к подневольным людям отношение одинаковое. «Раз… — спереди послышался тихий шепот, — два…»— Антон что-то подсчитывал.

Максим посмотрел на округлую стену с кабелями. В стене черным железным пятном, несколько раз подчеркнутым услужливо изогнутыми кабелями, зияла дверь. Дверь в неизвестность, в новые, неизученные, запретные подземные ходы, ведущие в Бог знает какие места, способные проглотить человека и не выпустить назад, к свету, способные утопить его в подземных течениях рек, пробивающих себе новое русло в заброшенных рукотворных подземельях, которые не найти ни на одном, даже самом подробном плане. А может быть, за этой чугунной пленкой, непроницаемой для взгляда, нет ничего, только маленькая комнатка с электрощитком или телефоном. Никто не расскажет, да и мало кто знает. «Три! Третья дверь, как положено», — Антон посветил фонарем на искореженный взрывом проем и завязанные узлами прутья решетки. Отсюда Максим и Александр Андреевич в сопровождении его троих компаньонов спустились вчера (а может быть, позавчера?) в правительственное метро, где их поджидала засада. В ослепительных и мертвенно-белых лучах трех светодиодных фонарей большими черными пятнами виднелись лужи свернувшейся крови. Антон заглянул наверх: две ступеньки вырвало взрывом. С трудом можно себе представить, какой ужасной смертью погибали те спецназовцы, которые были готовы проникнуть в тоннель в тот момент, когда Вася кинул гранату в этот маленький проем. Стены были черными — то ли от гари, то ли от крови, в некоторых местах в бетоне были видны выбоины от осколков, вывороченные скобы застыли, указывая зубцами оторванных ножек куда-то вверх, видимо, так распространялась взрывная волна.

Издалека послышался стук колес, пол под ногами снова мелко задрожал. Что-то перевозили, скрывая от глаз горожан, причем, по всей видимости, достаточно часто. Поднялись по лестнице до ответвления. Скобы, напоминающие шпалы железной дороги, уходили в необозримую высь, наверное, там была вентиляционная вышка или вход в подвал какого-нибудь дома. В центре часто бывает такое: стоит преспокойно дом, все ходят вокруг да около, не замечают его. В подвале уже расположилась какая-нибудь конторка, или склад, или, что сегодня тоже часто можно встретить, — крохотная студия звукозаписи, где репетируют и пишут альбомы малоизвестные группы, а там, ниже, где-нибудь за никем не замечаемой дверью, может быть, заставленной мебелью, вдруг обнаруживается лестница, ведущая глубоко-глубоко вниз… Антон ловко и уверенно карабкался по неудобной лестнице, спокойно шел по узким кабельным коллекторам, не оглядываясь и не оступаясь. В душном воздухе словно чувствовалось, что подземелья встречают одного из своих хозяев, одного из своих людей, а он, не обращая внимание на то, что происходит вокруг, находясь в своей стихии, уворачивался от низких карнизов, пригибался, быстро шел, не чиркая одеждой о пыльные стены с рядами уложенных, спящих вечным сном кабелей. Остальные едва поспевали за ним. Процессия вышла из узкой галереи в более широкую. Повернула… Максим угадывал обратный путь в бункер. Наконец, Антон остановился перед железным люком, который очень легко было бы не заметить, так как он был утоплен в бетон.

— Вот вход. Достаньте трос, пожалуйста, — обратился Антон к одному из сопровождающих. Тот снял рюкзак и принялся копаться в чем-то позвякивающем. — Так просто люк не открыть, — продолжал Антон. — Монахи хитрую систему придумали: внизу там опять лестница, тебе, когда по ней вверх карабкаешься, только через люк вылезти можно будет. Следовательно, его надо открытым держать. А то посмотрел бы я, как эти немощные дети подземелья будут полчаса висеть на одной руке, другой пытаясь нащупать замок и открыть его… нет… тут люк на защелке.

— Как это? — спросил копающийся в рюкзаке.

— Не знаю, но сейчас посмотрим. По крайней мере, так объяснял нам второй, который там, на базе, остался.

— Вот, — сопровождающий протянул Антону свернутый бубликом стальной тросик с крючком на одном конце и с ручкой на другом. Антон посветил на потолок: вверх уходила недостроенная шахта лифта, по углам на пересечении с потолком галереи, с которого отслаивались тоненькие бетонные корочки и свисали характерные для любого подвала белесые, не тающие летом солевые сосульки, сочилась вода, казавшаяся черной и блестящей в светодиодном свете. Тут Максим заметил, что с краю в потолок была вмонтирована маленькая железная конструкция с валиком, отдаленно напоминающая блоки для строительных лебедок.

— Есть, — крякнул Антон, размотал трос и перекинул через валик. Минуту спустя на полу была найдена незаметная железная петелька, какие торчат из бетонных плит, для того, чтобы цепляться к крюкам подъемных кранов. За петлю зацепили трос. — А теперь отойдите все немного назад, сейчас увидите мегасистему. Миш, достань, будь добр, домкрат, сейчас я приподниму плиту, а ты туда его подсунь.

Трое отошли на пару шагов. Антон потянул ручку лебедки на себя, уперся ногами, присел на корточки, и часть пола стала подниматься. Конвоир с автомобильным домкратом наготове метнулся к образовавшейся щели между полом и бетонной плитой с люком, протиснул домкрат между этими двумя каменными глыбами и стал крутить коловорот, задевая рукою пол, от чего ему становилось неприятно, и он с шипением вбирал в себя воздух. Антон крепко привязал трос к одному из торчащих из стены креплению кабелей. В свете фонарей, заглянувших в образовавшийся тридцатисантиметровый проем, Максим увидел, что снизу к крышке люка приварена огромная железка с зубцом, цепляющимся за железный обод вокруг. Огромной она показалась, потому что от этого зубца, загибаясь вбок, чтобы не пропороть голову лезущего наверх, вниз на полметра уходила рукоятка, образовывавшая с зубцом рычажный механизм. Снизу достаточно было небольшого усилия, чтобы, потянув за рукоятку и поднажав вверх, открыть люк. При этом подковырнуть его сверху не удалось бы никому, даже при наличии лома и очень большого желания.

— Миш, останешься здесь, карауль, оружие при тебе?

— Так точно.

— Ну хорошо, Саша, Максим за мной.

— Миш, посвети, пожалуйста, на лестницу, а то не видно ни фига тут…

Тут из рюкзака появились веревки, карабины и вообще целый набор горно-туристического снаряжения. От этого на душе Максима стало чуточку полегче — страшно все-таки протискиваться в щель в полу в полумраке, на ощупь ища ногами маленькие скобы ступеней, зная, что там, под тобой, глубокая шахта с твердым и гладким бетонным полом. Первым полез Антон, за ним — Максим: по сложившейся традиции пленник не должен быть крайним. Залезали с большой дистанцией: вдруг кто-нибудь свалится, повиснет на страховке, а прямо под ним — голова другого человека. Спускающиеся в эту маленькую дыру напоминали парашютистов, привязанных тросом к телу самолета, замерших перед распахнутой в небо дверью в ожидании команды отправиться в свободный полет. Нет, под землей все же совсем не так, все наоборот, но противоположные вещи порой бывают в то же время самыми похожими друг на друга. Говорят ведь, что крайности смыкаются… вот и были они похожи на молодых бойцов десанта, хотя никаких парашютов за спинами не было, а за стенкой тоннеля простиралось вовсе не небо, а черно-коричневая глинистая московская земля, никогда не знавшая дневного света. Тоннель, скорее, был здесь отростком неба, уходящим под землю, как горы, стремящиеся достать до небес.

— Максим! — послышался из глубин замогильный голос Антона. — Полезай!

Максим боялся, даже несмотря на страховку. Он лег на живот, ногами в сторону отверстия между плитами и пополз туда. Карабин неприятно вонзился в тело. Носки ботинок первыми провалились в бездну и повисли над шахтой. Максиму мерещилось, что бетонная пасть вот-вот сомкнется и отрубит ему ноги… от этой мысли мурашки бежали по спине, хотя плита была прочно закреплена тросом и к тому же подперта домкратом. Но глупая и устрашающая мысль все же не покидала голову. Вот ноги целиком провалились вниз, и почувствовалась сила, тянущая остальное тело вслед. Максим застучал ногами по внутренней стенке шахты, пошкрябал, нащупывая ступеньку. Опершись, наконец, на скобу, он перевел дух. Потихоньку отталкиваясь ладонями от шершавого и влажного пола, он продолжал медленное погружение туда, где по проекту должен был ходить лифт. Когда значительная часть тела уже нависала над шахтой, Максим вдруг понял, что сейчас рухнет. Лицо его побледнело и перекосилось, хотя в темноте этого никто не заметил. Он вздрогнул, оттолкнулся ногами, больно ударился поясницей об острый угол плиты и встал таким образом в распор. Медленно он оторвал сначала левую руку от пола, согнул ее и переместил сначала ближе к телу, затем вниз, в шахту. Спина поползла по кромке бетона, в этот момент Максим крепко вцепился левой рукой в верхнюю скобу лестницы. Моментальным движением он перебросил туда же и другую руку. Теперь Максим полностью овладел собой и, крепко держась за скобы, стал медленно переступать со ступеньки на ступеньку. Вот, наконец, и дно. Антон уже поджидал его. Сверху карабкался замыкающий, и грязь с его ботинок летела на головы ожидавших. Прошло немного времени, и все были в сборе. Отстегнувшись от страховок, они пошли по короткой галерее до кирпичной стены. С виду нельзя было догадаться, что это не сплошная кладка — настолько аккуратно в свое время была замаскирована дверь в недостроенный бункер.

— Восьмой кирпич справа, пятый ряд… — пробормотал Антон, считая одинаковые прямоугольники кирпичей, — интересно, интересно, и ведь как профессионально сделано! Кто бы мог подумать, просидели буквально под носом у метрошников и наших лет эдак тридцать, если верить этому трагикомичному герою Чацкому, благородному бандиту подземной Москвы.

«Да, — подумал Максим, — это меня-то так легко напугать, что называется, раскусить, подчинить себе… интересно, как вел себя на этом унизительном допросе Александр Андреевич?» Антон в это время вынул из кладки указанный кирпич, который был разрезан вдоль и прикрывал штырь толстой арматуры, уходящий вбок, в кладку. Это была ручка. Потянув за нее, он медленно, с пробирающими неприятными звуками трущихся друг о друга кирпичей, открыл дверь. Вошли. Все оставалось как прежде, на своих местах, как видел Максим, уходя отсюда, за минуту до встречи с подземной группировкой. Чувство какой-то странной ностальгии окутало его, как только в полумраке предстали ящики склада, темный проход в соседний отсек, крупные ячейки старого тюбинга, сходящегося под высокими сводами. Но больше всего он ждал, когда попадет в жилую часть, казавшуюся теперь ему такой гостеприимной, с ее аккуратно прибранными нарами, книжным шкафом, выцветшими флагами, скрашивающими серость бетонных стен… Только дальше не хотелось, туда, к склепу и в длинную галерею, ведущую к лестнице в метро. Максим подумал, что даже если теперь у него и появилась бы свобода, то он вряд ли стал бы спускаться в подземку, особенно на «Смоленской». Скорее, и вовсе бы уехал из Москвы. Впрочем, судя по недвусмысленным намекам, именно так его судьба должна была в скором времени сложиться: путь лежал, по всей видимости, неблизкий — на Соловки.

— Вот это да! — Антон не скрывал своего удивления и во весь голос восторгался бункером. — Знаете, есть такая страша — Литва, так вот она после отделения от СССР весь свой бюджет, который у нее годов с двадцатых, ну, то есть, до вступления, был, из одного швейцарского банка разом получила: шестьдесят лет он там пролежал. Так вот, можно считать, что теперь мы получили чуть ли не весь бюджет дореволюционной России, и не правительство наше, а мы, мы!

Голос гулким эхом прокатился по ангарам, многократно отражаясь и усиливаясь.

— Сходи пока посмотри, как там дела со вторым выходом, то есть в метро, хорошо ли заделано? И на обратном пути гермуху закрой — все тут должно храниться в целостности и сохранности, перетаскивать ничего не будем, место замечательное, — обратился он ко второму сопровождающему. Когда его шаги перестали слышаться, улыбка и радость моментально слетели с лица Антона. Он повернулся к Максиму и тихо сказал: — Минут пятнадцать разговора без ушей у нас есть. Теперь о деле.

20

Из слов Антона, произнесенных бегло, тихо (Антон, как было видно, очень боялся, что их могут подслушать, поэтому он то и дело прерывался, стараясь различить в окружавшем пространстве шорохи или шаги), Максим понял, что попадание в плен к бандитам в общем-то безопаснее, чем попадание в руки, собственного государства. Человек в форме, который указал на тех, кого следует расстрелять, когда команда Александра Андреевича оказалась в засаде, вовсе не был конечным звеном той огромной подпольной системы, к которой принадлежали все, кто теперь окружал Максима. Эта организация, главаря которой мало кто видел и знал из невысоких «чинов» вроде Антона, на высшем уровне прикрывалась госструктурами, потому, конечно, что добрая часть стоявших у ее руля сами были «оборотнями в погонах». Деятельность этой организации не была узконаправленной, она просто следовала формуле: «извлечь и присвоить капитал там, где это возможно». Антон сказал, что, по слухам, было время, когда она была причастна к умалчиваемому сегодня факту — краже золота из государственных запасов, причем весьма изощренным способом: слитки золота никуда не исчезали, наоборот, все было соблюдено как можно более точно. Только никто не знал о том, что блестящие вытянутые высокопробные трапеции золотые только снаружи: внутрь же заплавлялся свинец. Какое-то время шла бойкая торговля наркотиками, причем, в несколько кругов: продажа — конфискация — продажа и так далее, но все время хотелось найти что-нибудь не так преследуемое досужливой милицией и не так угрожающее бюджету, а следовательно, свободе. Хотелось работать на себя, ни от кого не завися. И вот, из служб, связанных с жизнью секретных подземных объектов, поступила информация, что какая-то шайка проследовала по тоннелю системы Д6 в район, где, по сведениям, располагалась замороженная стройка подземного бункера. В то же время на рынке драгоценных камней был обнаружен ранее неизвестный господам из спецслужб человек, а на людей, работающих с чем-то драгоценным, будь то нефть или алмазы, в нашей стране принято заводить дела. Вскоре выяснилось, что этот-то человек и связан с разгуливающими под землей любителями подземных строек. Что ж, заведенное дело и небольшой к тому времени набор компроматов сослужили свою службу — торговец алмазами был завербован и стал сотрудничать с «правоохранительными органами». Через некоторое время они уже знали практически все. Решено было брать их под землей, что называется, «без шума и пыли». Однако случай выдался нескоро, и как только агент сообщил, что группа уходит под землю, в бункер (то есть как раз когда Максим попал туда), решено было устроить засаду в упрятанном глубоко под землю тоннеле.

— А как же те, кто жил здесь раньше? Монахи, хранившие тайну Соловков? — удивленно спросил Максим. — Как они-то смогли остаться незамеченными?

— Видимо, и за их спиной существовала или существует организация. Только она их не спасла почему-то. Выяснилось, что те, кто служил на данном отрезке тоннеля правительственного метро, беспрепятственно пропускали их туда-сюда, даже не докладывая начальству. О шайке этого, как его, ну, ладно, засел у меня в голове этот Чацкий, фиг с ним, ну, в общем, о нем, сообщили, а вот начальство передало это кому следует. Короче, наверное, они были в сговоре только с теми, кто сидел в «Метро-2».

Сами хранители уже больше года находились там, в забытых всеми лабиринтах соловецких шахт, в плену у преступной банды из Москвы. Обсуждался вопрос о том, чтобы перестрелять всех обитателей бункера и сменить их гастарбайтерами, но опасались, что информация о крупном месторождении может просочиться и стать достоянием общественности, тем более что риск был большим: вход в систему напрямую стыковался с известными подземными сооружениями монастыря. Работать приходилось осторожно, но прибыли превосходили все ожидания. Больше всего боялись гласности. Этого же страшится подпольная структура, в которую оказались затянуты многие госслужащие. Поэтому сохранение этой общей тайны — вовсе не прихоть или жестокость, а просто следование корпоративным и экономическим соображениям безопасности. Вот как трактовалась сверху гарантия на смерть каждому, кто проронит хоть слово.

Из прохода послышалась глуховатая поступь, которую оставляли в тишине кеды возвращающегося с проверки прохода в метро.

— Новая кладка, по всей видимости, с той стороны залатали обычным тюбингом. Дверь запер.

— Хорошо, — Антон взял под мышку старинную книгу, лежавшую раскрытой на столе, — пойдем.

Это была первая летопись, последняя из тех, что листал Максим, перед тем как покинуть бункер.

1923 года. Именно там были аккуратно собраны все планы и описания подземных коммуникаций.

Вылезли в галерею, аккуратно положили бетонную плиту на прежнее место, прошлись по тихому подземному тоннелю полумифической секретной подземки. Когда Максим снова оказался там, он вдруг понял одну очень простую вещь: ничего нет особенного в закрытых тоннелях и маленьких станциях под домами с башенками, они лишь своей неизведанностью и секретностью интересны любителями мистики и журналистам. Но какая же, наверное, скука, всю свою жизнь просидеть под землей на каком-нибудь «объекте», работая на государственную тайну. Да, теперь он примерно в такой же системе, только меньшего масштаба. Так что, может, и повезло, ведь все познается в сравнении… Тем более, что шанс убежать есть, как говорил Александр Андреевич, а он-то наверняка там все знает… собственно, поэтому и боится смерти от пули в спину.

Чистенькое бомбоубежище казалось Максиму чем-то привычным, даже, если так уместно сказать, детским: многое, что в детстве вызывает мистический восторг, впоследствии кажется обыденностью. У взрослых эта адаптивная функция сознания включается и работает настолько быстро, что, попадая даже в совершенно новую, абсолютно непривычную обстановку, через короткое время человек уже ничему не удивляется, а смотрит на все безучастным скучающим взглядом. Ряды зеленых бочонков фильтрации воздуха, стеллажи и нары, укомплектованные вещами первой необходимости при заражении, светлые комнаты с белыми стенами и цветными плакатами гражданской обороны — все это создавало даже какое-то своеобразное ощущение уюта после часов, проведенных в полумрачных тоннелях, кабельных коллекторах и узеньких шахтах.

Вылезать нужно было снова через вентиляцию. Антон полез наверх, попросив не следовать прямо за ним, а подождать внизу. Он потихоньку выглянул из-за решетки: во дворе было полно людей, в ссохшейся песочнице ковырялись малыши, то и дело отбирая друг у друга железную лопатку, сонно прохаживалась пара молодых женщин с колясками, у подъезда на скамейке собралась ежедневная дискуссионная группа лиц пожилого возраста… Антон вернулся в бомбарь и предложил не удивлять честной народ появлением из-под земли, тем более в таком грязном и неприличном для центра Москвы виде. Решили подождать позднего вечера. Теперь, когда в этих стенах нужно было провести не один час, Максим и вправду почувствовал себя как дома.

21

В то время, пока Антон и Максим осматривали бункер, еще одна машина выехала из подземного гаража подмосковного особняка. В ней, так же вчетвером, ехали Александр Андреевич и господин из каких-то структур, тот, кто встретил преследуемых на станции в желтом доме с башенкой в сопровождении, как было заведено, двоих охранников.

Машина направлялась туда же: в тот же дом в одном из переулков неподалеку от старого Арбата. Только пассажиры собирались направиться не под землю, а наверх, в квартиру, которая до недавнего времени служила штабом преступной группировки.

Трехкомнатная квартира поначалу ничем не выдавала себя. Обыск длился недолго: Александру Андреевичу было сразу предложено в порядке приказа показать все тайники, откуда появились копии планов подземелий монастыря, списки всех находившихся в шахтах, контактная информация, билеты на поезд Москва — Мурманск, который должен был отправиться через неделю… Среди всего прочего попадались и шкатулки с драгоценными камнями. Алмазы были превосходными по качеству, крупными, а главное, их было много. Это обещало хорошие деньги при практически нулевом капиталовложении. Часов в пять все было возвращено на свои места, кроме важных бумаг и непосредственно алмазов. Тайники снова закрыли.

— Что ж, в таком случае выезжаем завтра утром. Надо спешить, иначе там могут заметить пропажу обратной связи, — сказал Николай Петрович, обращаясь ко всем и в то же время в пространство.

— Можно… — робко начал было Александр Андреевич.

— Что? — резко и с раздражением перебил его господин из структур.

— Можно шмотки прихватить с собой, уж коли так…

Николай Петрович вдруг возвышенно и натянуто-добродушно расхохотался. «Ну бери, бери, а то простудишься на Севере-то!» — сквозь смех произнес он. Есть у власть имущих слабость — желание казаться великодушными и людьми с характерным русским размахом, не разменивающимися по мелочам. Николай Петрович был из таких. Им необходимо только дать возможность почувствовать над тобой абсолютную, ничем не ограниченную власть, как над телом, так и над сознанием, и много чего можно добиться, строя из себя раба. Александр Андреевич прекрасно знал это и разбирался в людях, поэтому интонации в общении с местным начальством выбирал соответствующие.

— Так, это мне, — бормотал он про себя, выдернув из пространства старинного платяного шкафа какую-то одежду, — так, а этому, этому, ну вот, Вася как раз похож был… — и вынул еще что-то. Через полминуты он был готов — начальство не любит, когда пленники «безнаказанно и нагло» пользуются их великодушием, а поэтому ценят быстроту и неприхотливость, что называют «честностью» и «взаимопониманием».

— Что это ты целый гардероб себе набрал? Не в отпуск едешь! — сдвинув брови процедил гэбист.

— Я… еще этому прихватил, если позволите, Максиму, что тоже со мной в «Д6» был, пожалуйста…

— А вот это мне нравится! Взаимовыручка — это по-нашему, по-русски, — пафосно заключил совсем раздобревший Николай Петрович, — что ж, поехали!

Через пять минут потертый трехсотый «Мерседес» катил обратно на запад.

Ровно в полночь в наручных часах Антона заиграла «Шутка» И. С. Баха, — это означало, что настало время покидать убежище. В прохладную московскую летнюю ночь вылезли четверо. Как было приятно глотать свежий воздух после долгого времени, проведенного в душном помещении, где еще и до головной боли воняло соляркой! «Девятка» завелась и съехала с тротуарной бровки.

— Надо будет сказать, чтобы завтра же здесь поставили новую решетку! — сказал Антон, призадумавшись. — А то ведь через этот бомбарь и правда в «Д6» попасть можно, хотя ключ ей-то, естественно, ни у кого нет, но все-таки…

Улицы уже совсем опустели, и даже Кутузовский, где вечером всегда пробка в направлении Подмосковья, приветливо встречал мчащуюся машину желтыми огнями фонарей. Максим опять видел свой дом, опять проезжал мимо, чувствуя, что никогда не вернется туда и навсегда умер для всех близких людей. С моста не было видно, горит или не горит свет в квартире, в его комнате, но он с горечью понимал, что пройдет еще совсем немного времени, и последняя слабая надежда рассеется, и тогда по нему уже будут гореть свечи… за упокой. Он все же оказался заживо погребенным…

В подземном гараже, куда заехала «девятка», несколько человек копошились вокруг «уазиков» — надували колеса и копались где-то в глубине огромных железных капотов. У одного заднее колесо было снято, и механик со всего размаха колотил кувалдой где-то внизу. «Российским лечат молотком…» — всплыли в голове Максима строки из Евгения Онегина. С чего бы это такие приготовления?

Максима отвели в комнату с зарешеченными окнами, где на одной из кроватей уже дремал Александр Андреевич. Как только дверь открыли, он заворочался и приподнялся.

— Александр Андреевич, вы не спите?

— Нет. Все, поедем завтра, видел — эти там в гараже возятся?

— На Соловки? На машинах?!

— Ну не на поезде же им нас везти, правда? Давай спать, а то разбудят ведь ни свет ни заря, а ночь уже вовсю за окном… Погода, конечно, великолепная сегодня под вечер выдалась — жара прямо так облегчающе спала, эх, хорошо. Ну, спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — Максим повалился на кровать. Уставал же он от этих подземных прогулок— все мышцы словно в кислоте искупали, и сил никаких. Поэтому Максим моментально уснул.

Часть 2

НАПРАВЛЕНИЕ «ОТ МОСКВЫ»

1

Знаете, в чем неоспоримое преимущество старых поездов? В них не чувствуешь себя как килька в банке! По крайней мере, в каждом купе открываются окна, да еще и настолько, что в них можно высунуться, посмотреть навстречу ветру и километрам непройденного пути… Особенно летом, где-нибудь в середине июля, сравните лица тех, кто на станции назначения вываливается из новых аккуратных чистеньких вагонов, обитых поликлинично-белесым пластиком с вечно задраенными, запотевшими окнами и вспухшими от поролона пыльными диванами, и тех, кто как-нибудь поздним и светлым тлеющим летним вечером выпрыгивает на далеких полустанках из старинных, похожих на сарайчики на колесах, вагончиков, где ветер гуляет по коридорам и купе, смешиваясь с бряцаньем гитары, шумом и ненавязчивой попсой радиоприемников, запахом вяленой воблы, пива, наполненный смехом и бесконечными дорожными разговорами. Пассажиры новых поездов, коими так гордятся наши железнодорожники, как в прорубь кидаются из дверей, глотая свежий воздух, распахивая куртки, обмахиваясь газетами или просто руками. Они подолгу стоят на перронах, не желая вновь оказаться в замкнутых, душных вокзалах, нагревшихся за день, обжигающих салонах такси. На лицах блестят капли пота, а в покрасневших глазах читается только одно — безмерная усталость от бессонной ночи, когда единственное спасение — прижиматься к холодным железным дугам на краю вторых полок. Из Москвы почти во все крупные города ходят такие составы. Страдают пассажиры по дороге в Питер, Казань, Вильнюс, Киев, Минск…

Поезд «Москва — Мурманск» отправляется без десяти час, когда жара уже спала и в сгустившемся сумраке вокзала перемигиваются светофоры, на перронах вспыхивают и гаснут огоньки сигарет, зелеными светодиодами маячит сквозь пыльное стекло расписание. Похоже, что один из последних стареньких дальнобойных поездов столица выпускает из депо только под покровом ночи. Медленно уплывают вдаль характерные, не раз перекрашенные темно-зеленые вагоны с деревянными окнами, угловатыми полками, обшарпанными стенами и натертыми до блеска миллионами рук поручнями и рычагами. Рано утром он проскочит дремлющий Петербург и в одиночестве полетит по рельсам Октябрьской железной дороги дальше на север, когда в его окна ворвется золотым огнем рассвет и заставит щуриться просыпающихся пассажиров. Одна за другой поползут вниз створки окон, и встречный ветер принесет в вагоны запахи хвойного леса, тянущегося по обеим сторонам путей.

Кемь. Один из немногих городов севера на пути к Мурманску. На перрон небольшого вокзальчика, обычно в спешке, выпрыгивает множество людей с чемоданами или обычными туристическими рюкзаками. Это те, кто все-таки приехал на Соловки. Они недалеко от цели: всего два с половиной часа на автобусе до унылого поселка Рабочеостровск с покосившимися деревянными бараками, стоящими без фундамента прямо на скале, огромной лесопилкой, отголоски которой повсюду — улицы Рабочеостровска посыпаны толстым слоем опилок. Во время отлива обнажается дно Белого моря, катера и лодки мягко садятся на дно — илистую поверхность из гнилых опилок и досок. Путники переночуют в единственной перевалочной гостинице, где никто не задерживается дольше одной ночи, а ранним утром их встретит катер, один из монастырских кораблей. И через три, а может быть, четыре часа, они будут у стен великого монастыря, который, как снежная шапка, сначала забрезжит на горизонте, а потом, как откроется вид на остров, покажется чудным городом из сказки про царя Салтана.

Хорошо приезжать на Соловки на поезде! Уже в пути любуешься неповторимой, не сравнимой ни с чем природой русского севера, вдыхаешь ароматы хвойных лесов под успокаивающий размеренный стук колес.

Вам не приходилось замечать, что в России вид из окна автомобиля очень отличается от, казалось бы, аналогичного, но из окна поезда? Что вы видите, въезжая на автомобиле в крупные города — Москву, Петербург, Казань? Парадные подъезды. Повсюду подкрашенные фасады окраинных панельных домов, флажки, аккуратные рекламные плакаты, огромные магазины. Такие дороги приведут вас в центр. Рельсы же ведут на вокзалы, а что такое привокзальная обстановка больших городов, знает каждый, потому что каждый хоть раз въезжал в такие города по железной дороге. Это покосившееся бараки, дырки в бетонных заборах, исписанных граффити и политическими лозунгами, отвалы рынков, прилегающие полузаброшенные промзоны, сгрудившиеся на запасных путях старые вагоны, ставшие прибежищем для нелегальных эмигрантов — все, что не вписывается в парадный и горделивый облик таких городов, все это можно увидеть из окон поездов и электричек. Но центрами многих маленьких городов России являются как раз вокзальчики и станции железной дороги, особенно на севере, где безраздельное господство железных дорог над автомобильными еще очень долго будет неоспоримым. Выглядывая из окон купейного вагона, видя, как мимо проносятся маленькие города и крохотные городишки, успеваешь только удивиться аккуратности и порядку, царящему рядом с путями. Но попробуйте въехать в такой город по автомобильной дороге, даже если рядом проходит какая-нибудь крупная трасса… все то, что в Москве и Петербурге скапливается на периферии железной дороги, все это, но в меньших масштабах, открыто встречает машины в маленьких городах. Целые северные регионы выстраиваются вереницами чистых деревень вдоль железнодорожных путей, только там еще можно увидеть ночью свет в окнах деревенских домов, не отдавая себе отчета в том, что тут живут стрелочник или путевые обходчики, судьбою привязанные к путям. Дороги, частично покрытые асфальтом, переходящие в грунтовки, расползающиеся в болотах ответвления от более-менее обитаемых междугородних трасс, забытые деревни, в несколько рядов зияющие пустыми окнами, зарастающие бурьяном; заброшенные поля, медленно становящиеся лесами, руины взорванных зачем-то церквей, — все это кроется за лесными полосами, не пропускающими взглядов пассажиров поезда, идущего на север.

2

Максим и Александр Андреевич ехали в разных «уазиках» по полузабытым дорогам, стараясь не светиться на трассах. После Петрозаводска тень цивилизации больше не затмевала обзора. По карте на пути были только населенные пункты, обозначенные общими названиями: «бараки», «избы» или просто «изба». За окном было пусто, редко возникали пустые бараки бывших лагерей, окруженных и сегодня полусгнившими столбами с обвисшей ржавой колючей проволокой и призраками башенок по бокам. Дорога была грунтовой и, главное, — сухой, то есть проходимой, такие обозначаются тоненькими желтыми нитками на картах. Существуют ли они? Такой вопрос иногда задают себе автопутешественники, удивляющиеся состоянию даже основных дорог. Существуют. Ради интереса можете как-нибудь проехаться и испытать эстетический шок. Удовольствие не для слабонервных.

Ночью они приехали в Кемь. Окраина одного из районов, лежащих в стороне от основной массы домов, была практически необитаема и в большей степени напоминала вымершие северные деревни. В одном из крепких еще домов жила древняя старуха, чьей личностью люди из серого особняка под Москвой заинтересовались за несколько месяцев до ареста в тоннеле системы «Д6». У старушки не осталось в живых никаких наследников, что существенно упрощало проблему. Когда выяснилось, что ради осуществления нового «дела» придется часто наведываться на архипелаг, стало ясно, что необходима база поблизости — перевалочный пункт. Прямо на острове невозможно было остаться незамеченным. Зато неподалеку от Кеми — сколько угодно. Поэтому бабка вскоре отошла в мир иной, оставив после себя рукописное завещание на одного человека из Москвы. Он появился сразу как только произошла трагедия, хотя его никто не предупредил, просто вырос как из-под земли. Этот-то человек и жил в этой отдаленной от комфорта больших городов избе и ждал гостей из столицы. Пытались грабить — он умело отстреливался из автомата. Дом поросенка должен быть крепостью, как гласит небезызвестная детская книжка. Поэтому на обширном прилегающем участке была произведена тотальная ревизия. Элиминированными оказались все элементы огорода. На чердаке была найдена в полной сохранности трехлинейная винтовка системы Мосина и коробка патронов. Кто же не делал в деревнях таких запасов в лихие двадцатые годы? Куча антиквариата была рассортирована, и вещи, наиболее заслуживающие уважения, аккуратно разместились на полках прибранной избы. Тут же в этих хоромах появился мощный тепловентилятор, обновлена проводка, а главное, заново построен глухой забор из опалубных досок. Сверху обильно клубилась блестящая колючая проволока. Обитатель не показывал носу из дома. Но, впрочем, все это мероприятие было воспринято как сумасбродство богатого москвича, унаследовавшего дом в деревне и жаждущего экзотики провинциальной жизни. Кстати, к тому моменту, как серые «уазики» в составе двух «козликов» и одной «буханки» въехали в приморский городок Кемь, молодой обитатель избы раздобыл разрешение на перепланировку: все-таки раз планировалась крепость, то она должна быть как минимум из кирпича.

Кортеж, прибывший в забытый деревенский район города, остановился под этим глухим забором. Было около трех ночи. «У-у, — протянул Александр Андреевич своим сопровождающим, — а у нас все проще гораздо было. В Рабочеостровске часть барака сняли, и все. И никаких огораживаний». «Завтра в гости к вам зайдем», — ехидно ответил ему пассажир на переднем сидении. Массивные деревянные ворота открылись, и участок поглотил три автомобиля. После чего створки так же быстро захлопнулись. Город спал. Никто ничего не заметил. Из багажников появилось какое-то оборудование, альпинистское снаряжение, продукты, спальники… как будто был запланирован большой поход. Через час машины покинули перевалочный пункт и направились в сторону Рабочеостровска. Две моторные лодки, представляющие собой обычные деревянные скорлупки, правда, довольно большого размера, с установленными моторами от «Жигулей», поджидали высадившихся у берега. Отправлялись опять же не из бухты и не от причала — все было спланировано, как в кино про разведчиков. Александр Андреевич и Максим снова оказались рядом — все время их старались держать порознь: пленники, как-никак. На этот раз их посадили в одну лодку бледно-зеленого цвета, резко переходящего ближе к ватерлинии в густую черную смолу, как старая машина российского производства, добротно покрытая антикором аж на треть дверей.

Отчалили. Справа и слева возникли скалистые круглые острова, необитаемые и не покрытые никакой растительностью. Это были Кузова. Особенно красивы они, если в безоблачную погоду, когда солнце играет лучами на волнистой поверхности чистого моря, вода которого приобретает глубокий синий окрас, смотреть на них из иллюминатора вертолета. Если плыть на лодке, то часто они просто маячат по бокам неясными сероватыми глыбами, теряя очертания в тумане. Но сейчас тумана не было, и Кузова мрачновато смотрели на две моторные лодки, направляющиеся на Соловки под покровом ночи. Свежий ветер, упорно дувший в лица пассажирам лодок, поначалу был приятным глотком свежего воздуха после двух дней и ночи, проведенных в пропахших особым автомобильным запахом тесных салонах. Вскоре, однако, оказалось, что плыть нужно не один час, а мокрый ветер уже заставлял дрожать и кутаться в одежду. «Возьми, — Александр Андреевич протянул Максиму извлеченную из большого полиэтиленового пакета теплую куртку (вещи ему разрешили взять с собой на острова, давая понять, что возможности приехать за ними на берег, по всей видимости, больше не представится). — Васина была, — добавил он». «Спасибо вам, — стуча зубами процедил Максим, — огромное спасибо». «Ну вот, не успели в одну лодку посадить, а уже коалиция», — пошутил кто-то из «правозащитников» сзади. Максим закутался в куртку и зарыл обветренное стынущее лицо в мягкий меховой воротник. Он закрыл глаза и задремал, сидя под рокот мотора на подрагивающей скамье. Просто сидя, сгорбившись, так как опереться было не на что.

Приплыли уже утром. Справа расположился поселок Соловецкий, продиравший глаза, с бухтой и двумя причалами. Лодки же пристали к песочно-каменистому пляжу. Как только люди высадились на берег, поросший корявыми маленькими невысокими березками, вгрызшимися в бедную почву узловатыми корнями, лодки быстро отчалили и поплыли в сторону поселка.

Вереницей люди устремились в лес. Вдруг первый споткнулся и чуть не упал, всеми силами заставив себя устоять. Под ногами оказалась ржавая колючая проволока, лежащая скученной линией. Столбы, видимо, сняли, а проволоку просто сложили в лесу — пусть сама по себе сгниет, в России этого добра достаточно. Теперь шли осторожнее, смотря под ноги. Вскоре пересекли накатанную желтую грунтовку. Снова лес. Шли напрямик, изредка по слабо проглядывающим тропинкам. Вскоре показался ботанический сад — одна из поражающих всех достопримечательностей Соловков. До революции монахи выращивали за короткое лето мандарины. «Веди, товарисч! — обратился молчавший все время Николай Петрович, — да смотри, повторять подвиг Ивана Сусанина тут ни к чему». Антон беззвучно усмехнулся за спиной Николая Петровича. Воистину, если человек где-нибудь может почувствовать себя главнее всех, то будет вести себя как настоящий повелитель. Из одного того, что Николай Петрович вместе с остальными оказался на Соловках, было ясно, что он — отнюдь не на верхушке всей пирамиды, а только исполнитель, пусть и повыше рангом.

Александр Андреевич молча вышел вперед колонны и повел людей дальше. Незаметно идущий вслед вытащил из кармана пистолет Макарова — на случай побега. Александр Андреевич хорошо понимал, что сейчас его еще не убьют, а убежать не получится — могут ранить, а это неприятно. Будут сложности потом. Через совсем короткое время процессия оказалась у большого плоского овального валуна, покрытого мхом и вросшего в землю.

— Это запасной выход из системы. Он же последний. Остальные были связаны с известными и исследованными подземными коммуникациями монастыря. Они заложены и замаскированы. Поднимайте камень.

— Лебедку! — прокричал Николай Петрович человеку, тащившему на себе огромный рюкзак.

Никто из обычных людей, случайно оказавшихся рядом с этим камнем, никогда бы не обнаружил, что у самого основания в него было вмонтировано покрытое ржавчиной, но прочное железное кольцо, какие приделывают к каменным набережным для швартовки небольших судов. За него и закрепили лебедку. Началась томительная операция подъема камня, длившаяся довольно долго, так как последний обладал весьма значительной массой. Однако вскоре уже показался проем шахты, уводящей вниз. Кромка огромного колодца, которому камень являлся исполинской крышкой, была выложена отесанными булыжниками, аккуратной кладкой.

3

Тем временем три машины были замечены. И вовсе не беззаботными жителями Рабочеостровска или Кеми. Место, где приехавшие на берег Белого моря пересаживались на лодки, отлично просматривалось из крайних окон одного стоящего на отшибе барака. Двое людей прильнули к оплывшим от старости стеклам. Один из них достал огромный морской бинокль и стал рассматривать фигуры вылезающих из серых машин. Вот показался Александр Андреевич. Он повернулся к бараку лицом, как бы оглядывая строения бедного поселения. Потом его сопроводили в лодку.

— Это же… Саша! Он в плену! — прошептал человек в бараке.

— Пятиминутная готовность! — вскричал второй.

В рюкзаки полетело все, что могло их выдать, а также сами алмазы, недавно привезенные с архипелага. Отправлявшиеся на Соловки уже погрузились в лодки, машины развернулись.

— Так, какой там адрес он указал, где их база-то была? — пробормотал водитель ведущей машины, листая записную книжку. — Сейчас будем искать, в этом чертовом поселке не найдешь еще, где дома, на которых название улиц сохранилось. В это время из окон барака уже повалил дым.

«Ушли! — подумал Александр Андреевич. — Ну хорошо, что заметили!»

— Ушли! Заметили, сволочи! Надо было раньше туда заехать, перед тем, как… давай отсюда, они недалеко удрали! — заорали повыскакивавшие из машин, подкативших к бараку. Остальные жители мигом проснулись от дыма. Водопровода и огнетушителей не было, пришлось заливать пожар из деревянных бочек с питьевой водой, стоявших подле барака, куда «Газель» каждый день привозила воду. Потом стали бегать до моря, но все было тщетно. Прибывшие через час пожарные залили дымящееся пепелище.

Поджигатели, за несколько минут до появления «уазиков», спешно погрузились в старенькую «пятерку» и, что было мощи в двигателе с четырехступенчатой коробкой, помчали в сторону Кеми. Озверевшие от собственной несообразительности и колоссального просчета, три серых машины бездумно пошарили по узким улочкам поселка, ревом моторов будя жителей, что давало убегавшим преимущество во времени. Преследователи скоро поняли, что рысканье по переулкам ни к чему не приведет и тоже рванули в Кемь.

4

Люк медленно открывался. Наконец, когда зазор между камнем и шахтой стал с полметра, было решено прекратить работу и спуститься вниз. Внизу замаячили скобы. Они были широкими, из толстого кованого железа, вмонтированные в старинную кирпичную кладку, которая прекрасно сохранилась. Шахта оказалась неглубокой. Она выходила в сводчатый грот, откуда начиналась галерея, тоже сводчатая, выложенная кирпичом. На торце одного из них Максим смог различить дату — середина девятнадцатого века. Наверное, эта часть подземелья считалась здесь новой. Впереди шел Александр Андреевич. Он был вроде наживки — за каждым поворотом могли ждать его бывшие компаньоны. Александр Андреевич единственный знал, что попасть в подземелья Соловков незаметно было нельзя: на люк была поставлена сигнализация, и где-нибудь их уже наверняка ждала засада. При свете фонарей галерея была хорошо видна. Построена она была на совесть, хоть пол и был влажным, но луж не было вовсе. Через определенные промежутки на потолке попадались вмонтированные ржавые железные крюки, с которых свисали маленькие белые ниточки сталактитов. Чаще были закреплены старинные фарфоровые изоляторы — видимо, еще до революции планировалось оснастить тоннель электрическим освещением. Вскоре они оказались в обширном подвале. Это было не просто помещение, а целая сеть комнат. Справа от тоннеля, из которого вышли люди, виднелось начало самой обычной просторной лестницы наверх. От третьей ступеньки до самого потолка была видна кладка, причем, по всему, сделанная гораздо позже как самого подвала, так и того хода, которым воспользовались вошедшие.

— Выход в грот в ботаническом саду, — мрачно пояснил Александр Андреевич, — дальше тоннель идет до мельницы и Белой башни монастыря. Там находится вход под каменный щит и начинаются шахты. Учтите, что нас уже заметили, двигаться дальше небезопасно. Необходимо обосноваться в этом подвале и держать под прицелом тоннель. Не знаю, что они могут предпринять.

Человек восемь остались сторожить вход, Антон, Николай Петрович и пленники вышли наружу. Николай Петрович достал трубку спутниковой связи и сообщил на базу о необходимости доставить на острова группу захвата. Спецназовцы должны были приехать этой ночью. К тому времени, когда позвонил Николай Петрович, двое бежавших из Рабочеостровска были уже пойманы и допрашивались на базе.

5

Прибывающий в Кемь поезд «Москва — Мурманск» стоит не более десяти-пятнадцати минут. И то, когда не опаздывает. За это время на перрон успевает высыпаться огромное количество туристов. Так и в эту ночь: из плацкартного вагона спешно спрыгивали на низкую платформу один за другим люди с одинаковыми рюкзаками, одинаково молодые, крепкие. Их встретили двое и проводили до трех припаркованных неподалеку «уазиков», которые немедленно направились в сторону Рабочеостровска. Через четыре часа группа захвата была на месте.

Снова открыли люк, и под землю спустились спецназовцы, вооруженные автоматами Калашникова с глушителями, Антон, Николай Петрович и Максим. У дозора в подвале под гротом никаких новостей не было, за полсуток не было замечено или услышано ничего подозрительного.

Решительными шагами, с автоматами наперевес, освещая старинную галерею ярким светом крупных светодиодных фонарей, колонна двинулась дальше. По карте от ботанического сада до монастыря было около четырех километров. Старались не шуметь, но стук подошв высоких кожаных ботинок о брусчатку, которой был вымощен пол тоннеля, все равно отлично распространялся в тишине.

Минут через сорок группа вышла в большое сводчатое помещение. Стены были сложены из мелких булыжников вперемежку с кирпичом, своды были кирпичными. Прямо из пола налево вырастало огромное нагромождение скал, с которым аккуратно стыковалось подземелье. Тут же на потолке было различимо место, где ранее находился вход в систему. Он выводил в известную подземную тюрьму. Дальше налево вел недалекий коридор, оканчивающийся комнатой с закупоренной дыркой в потолке. На полу, в специальных козлах, догнивало большое деревянное колесо. Оно было сплошь покрыто плесенью и еще чудом сохраняло форму. Казалось, что стоит лишь дотронуться до него, и оно рассыплется, превратится в округлую кучку праха. Влага блестела на нем в свете фонаря. Колесо должно было приводиться в движение осью с деревянной шестерней на конце, спускающейся из дыры в потолке, где она, в свою очередь, вращалась от механизма водяной мельницы. Усилие от колеса должно было обеспечивать работу подъемника. Однако в двадцатом веке эта технология показалась монахам устаревшей — в помещении ржавел и сырел довольно массивный электромотор со шкивами, на шильдике которого еще можно было прочесть «Siemens» и дату — 1912 год.

В скалах, занимавших большую часть пространства, была видна крупная трещина — около метра шириной, простирающаяся от того места, где природный камень выходил из пола и продолжающаяся, по всей видимости, дальше за пределы подвала. У пола трещина была немного расширена людьми для сооружения подъемника. Вокруг дыры, ведущей вниз, громоздился сложенный из кирпича причудливый, в некотором роде даже «высокотехнологичный» фундамент для старой подъемной системы. Сверху свисало большое кованое колесо-шкив с толстыми ступицами, помещенное в конструкцию, похожую на огромную велосипедную вилку, вмонтированную в потолок. Тоже, по всей видимости, делали в двенадцатом году, во время модернизации. Через колесо был перекинут стальной трос, обоими концами уходящий в глубину. Клеть была опущена. От того места, где у нее располагался выход, отходили рельсы узкой колеи, положенные на железные шпалы. Это была специальная разборная железная дорога для шахт, которая составлялась из секций.

Осмотрев удивительное подземное сооружение, пошарив фонарями по стенам, сводам и остаткам инженерных конструкций, Николай Петрович отдал приказ готовиться к быстрому спуску вниз и захвату алмазных выработок. Судя по карте, подземелье, скрывающееся на порядочной глубине, было двухъярусным. Верхний ярус, изрытый шахтами и подземными гротами, представлял из себя сложную разветвленную систему. Сложность заключалась-таки во многом в отсутствии какой-либо системы, по которой были вырыты шахты, что осложняло ориентирование. Второй ярус был новым и на карте, составленной монахами в 1923 году уже в Москве, вовсе не был обозначен. Этот ярус был основан уже после прихода в подземелье преступной группировки и дорисован на плане Александром Андреевичем по памяти. Да и помнить особо было нечего — на втором ярусе, хотя это само по себе уже громко сказано, существовала пока только одна, расположенная неподалеку, шахта. За крепление колеса был зацеплен трос, держась за который, спецназовцы должны были стремительно ворваться в подземелье. Было понятно, что снизу за ними наблюдают, следят, выжидают и прислушиваются к каждому шороху.

Теперь Максиму стало понятно, почему жители бункера вдруг покинули Москву и решили навестить Соловки: археологические раскопки девяносто седьмого года могли обнаружить потайной второй подвал мельницы, а, судя по той скрытной жизни, которую они вели даже после развала Советского Союза, доверия к новой российской власти у них не было. Что ж, раз власть не заинтересовалась ими, нашлись негосударственные структуры, которые принято называть в сводках криминальных новостей организованными преступными группировками.

Лучи фонарей пронизали трещину, в глубь которой уходили лебедки. Высота «на глаз» была около двенадцати метров, из которых примерно десять — отвесная шахта сквозь толщу гранита. Шахте была придана квадратная форма, в стены вмонтированы железные черно-коричневые рельсы для роликов подъемной кабины. Крыша кабины виднелась на дне. Между ней и каменным щитом оставался зазор не более полуметра, и с операцией решили повременить: немудрено, что при попытке проникнуть внутрь всех перестреляют по одному. С поверхности через долгие четыре часа притащили какую-то большую строительную лебедку и мощный портативный дизельный генератор — видимо, еще в Москве подготовились, узнав со слов Александра Андреевича, что будет ждать их под землей. Трос зацепили за что-то выступающее из крыши клети. Снизу послышалось движение, затем громыхание чего-то тяжелого по рельсам. Клеть дрогнула. Наверное, груженую вагонетку, закатили внутрь, чтобы осложнить подъем.

— Не получится, господа! — крикнул в глубину Антон, — она на пять тонн рассчитана!

Молчание.

— Эй вы, под землей! — Николай Петрович заглянул в шахту, — прекратите сопротивление! Это бесполезно! С вами говорит майор Федеральной службы безопасности Российской Федерации! В случае неоказания сопротивления всем вам гарантирована жизнь! В случае боя мы будем стрелять на поражение! Выходите именем закона!

Молчание.

— Поднимайте! — скомандовал Антон.

Лебедка пошла легко — клеть не была тяжелой. Единственная проблема — людей вниз отправлять можно было только порциями. Видимо, на это и рассчитывали находящиеся внизу, надеясь после перестрелки прорваться к выходу из системы. Из клети выкатили вагонетку, доверху набитую белой с голубоватым оттенком кимберлитовой породой. Пять человек в бронежилетах, касках, с автоматами наперевес и приборами ночного видения первыми отправились под толщу гранита.

Как только клеть коснулась земли, они бросились врассыпную, а лебедка яростно закрутилась обратно, таща вверх кабину. Стрекотал дизель, и нельзя было понять, идет под землей бой или нет. Следующие пять человек оказались там уже через пять минут. Клеть опустили, заглушили генератор. Тишина. Никаких намеков, что под землей шла перестрелка. Конечно, автоматы были снабжены глушителями, но, даже если и оружие противника было бесшумным, то звук отскакивающих пуль мог бы быть ясно различим в тишине.

— Пусто! — раздалось снизу, — здесь никого!

— Хотят заманить всех нас. А как насчет того, чтобы перекрыть вход и уморить всех голодом? — предложил Антон, — блокада подземелья! Другого выхода ведь здесь нет.

— Велено все сделать без проволочек. И так слишком долго ждали — с неприятной и нервной интонацией ответил майор ФСБ. Нелегкой же операцией досталось ему на этот раз руководить. Клеть снова подняли и вниз передали несколько распечатанных карт кимберлитового рудника и дополнительные рожки с патронами. Наверняка засада готовилась где-то неподалеку в запутанной системе шахт.

— Обыщите все! Тут огромная система, но, по имеющимся сведениям, она вся закрыта. Идите в главный тоннель — самый широкий, прямо от клети!

— Есть!

Отряд из десяти вооруженных спецназовцев, не привыкших обсуждать приказы сверху (в данном случае почти в буквальном смысле), оказался в огромном помещении, выдолбленном прямо в кимберлитовой породе, со светлыми стенами, которые были хорошо видны в темноте. Потолком этому гигантскому залу служила нависающая сверху гранитная плита, трещина после того места, где располагалась шахта подъемника, была аккуратно заложена кирпичом. Клеть уезжала наверх вдоль стены, поэтому выходить нужно было с противоположной стороны. Это было удобно для транспортировки вагонеток. Повсюду на полу лежали рельсы, о которые люди из группы захвата поначалу беспрестанно спотыкались, прежде чем привыкли ходить, высоко поднимая ноги. С потолка на крюках свисали простенькие металлические абажуры, в которых сохранились старинные электрические лампы, округлые, похожие на большие переспевшие груши. Помещение было правильной прямоугольной формы — таким оно стало, видимо, в процессе переоборудования в 1912 году. Штольни чернеющими дырами расползались во все стороны, входы в них чередовались с неравными промежутками стены.

На старых картах первый грот, от которого во все стороны, как лучи, шли шахты, был округлым и значительно меньших размеров. В двенадцатом году его расширили, а начала штолен автоматически переместились и заняли места по стене, как будто их срезали одним ножом по единой линии. Из штолен также тянулись рельсы на железных шпалах, которые в конце концов соединялись в несколько веток, ведущих к правой части подземелья. Справа, начиная от стены, у которой располагался подъемник, и занимая большую часть пространства, громоздились какие-то машины и механизмы, среди которых явно можно было различить несколько линий, напоминающих конвейер, предназначенный для различных этапов работ. Сначала, ближе к штольням, и там, куда сходились рельсы, явно были видны приспособления для разгрузки породы. Затем стояли большие кованые ящики с полукруглой крышей, на торце которых имелись шкивы, которые должны были ремнями соединяться с общей осью, находящейся под потолком. Далее шли ряды из каких-то ванночек, вокруг которых могло разместиться приличное количество рабочих. К этим столам с ванночками с потолка низко свисали лампы. Сюда же из кирпичной кладки в трещине гранита подходили две толстые водопроводные трубы с задвижками под потолком. Одна из труб разветвлялась над ванночками на много маленьких трубок, оканчивающихся насадками, похожими на душевые. Другая, наоборот, подходила снизу и являлась стоком. Проблема заключалась в том, что слить воду в море из-под гранитной плиты десятиметровой толщины не представлялось возможным, поэтому отработанную воду предполагалось откачивать обратно наверх, для чего полагался насос, также снабженный большим шкивом, стоящий под одной общей осью. Два массивных округлых электромотора, снабженных системой синхронизации вращения, должны были приводить в движение все эти громоздкие механизмы. Мощность моторов была, скорее всего, невелика, пропорции шкивов-редукторов были таковы, что система могла функционировать лишь в весьма неторопливом темпе. Тем не менее, для двенадцатого года оснащение было выполнено по последнему слову техники. На поверхности, всего в нескольких десятках метров от стены монастыря, к тому времени построили уникальную гидроэлектростанцию, дававшую по тем временам немалую для своих размеров мощность — пятьдесят киловатт. К двум генераторам вода из Святого озера поступала по поражающему до сих пор туристов кованому квадратному желобу.

Крайняя линия частично поддерживалась в рабочем состоянии. Над ванночками, наполненными водой, горели белесые лампы дневного света. Вода, конечно, больше не поступала по трубам и не сливалась, поэтому использовалась, скорее всего, многократно. Виднелись грубо сваренные из оцинкованной стали баки в форме прямоугольных параллелепипедов, под ванночками расположились ведра. В подвале была обнаружена даже промышленная мясорубка, какие до сих пор можно во множестве наблюдать во всякого рода столовых. Но мясорубка давно уже не использовалась — с кимберлитом ей не справиться. Зато одна из старинных машин была соединена ремнем с современным электромотором. Прямо рядом с разгрузочной стояли три набитые породой вагонетки, так что работы здесь велись усердно и в промышленных масштабах.

— С какой начнем?

— Достань карту. Это бред, они могут в любой норе прятаться. Мы отсюда усвистаем, а они тут как тут наверх.

— Смотри, тут где-то в углу вход на второй…

— Тсс! — Человек, держащий карту, поднес палец к лицу и сделал знак остальным подойти ближе. Он что-то прошептал, показывая на противоположный угол, после чего отряд попрятался за машины, выставив автоматы из укрытий. Человек подошел к шахте подъемника и громко закричал. — Эй, наверху! Перепилите болгаркой ихний трос, мы уходим в шахты! Поднимите клеть!

Наверху догадались. Внизу тоже болгарка завизжала, и оранжевые огненные искры посыпались в шахту. Клеть с места не сдвинулась, однако генератор завели, и на слух уже нельзя было определить, поднимается она или нет.

В ту же секунду из угла, на который указывал один из спецназовцев, посыпались фигуры, словно вырастающие из пола. В полумрак подземелья вонзились ослепляющие лучи фонарей, но затемненное стекло касок спасло притаившихся в засаде автоматчиков. Первыми беспорядочный огонь по всему помещению, но главным образом, конечно, по конвейерным линиям, открыли выбежавшие из второго яруса. Предсказуемым было то, что бойцы спецназа спрячутся именно там. Бандиты пошли в отчаянное наступление. Надежда на то, что в своих поисках хорошо вооруженные люди уйдут далеко в простирающиеся на километры штольни, и, выйдя из секретного и необозначенного на картах второго яруса, можно будет без труда подняться и, перестреляв оставшееся сверху руководство, уйти в тоннель и убежать на поверхность, блокируя клетью выход спецназу, умерла. Остались инстинкты, и, прежде всего, тупой инстинкт самосохранения. Перед группой захвата у бандитов было только одно преимущество — численное превосходство, причем в два раза. Но и шли они в наступление против спрятавшихся за железные громады людей в бронежилетах и касках, смотрящих на мир через окуляры приборов ночного видения, окрашивающих реальность в неестественно-зеленый цвет.

Шипящие хлопки выстрелов из приглушенных автоматов, оранжевые вспышки, отзвуки пуль, врезающихся в металл машин и зарывающихся в стены. Где-то столкновение сопровождалось искрами. Люди все появлялись, бежали в сторону клети, кто-то дернул за незаметный рубильник — заработал электрический мотор, потянул и вдруг закрутился со всей силы, наматывая обрывок лебедки… все это длилось каких-то несколько секунд.

— Огонь! — раздался твердый, звучащий повелительно в этом хаосе голос, и настоящий шквал обрушился на стрелявших. Огонь вели прицельно, промахнуться на таком расстоянии было невозможно. Одна за другой фигуры падали, оставшиеся стоять разворачивались, бросали оружие, бежали и тоже падали, настигнутые пулей в спину. Минуты встречного огня для группы захвата хватило с избытком.

— Мы сдаемся — прокричали снизу.

— Сколько вас там?

— Пятеро.

— Выкидывайте оружие на поверхность и выходите по одному! Вы все на прицеле! Встать к стене у входа на второй ярус. Руки за голову.

Спецназовцы зажгли фонари. В подземелье в беспорядке валялись убитые. Кто-то насчитал пятнадцать трупов; вместе с теми, кто остался в живых, это как раз было двадцать человек — все были в сборе. Всех пленных обыскали и надели на них наручники. Оружие собрали и сложили в незадействованную вагонетку.

— Спускайтесь, тут чисто! — прокричал тот же человек, который по карте сверял местонахождение входа на второй ярус.

Клеть поползла наверх, и через некоторое время все те, кто ждал развязки над трещиной, оказались в прямоугольном подвале.

— Ничего себе «чисто» — пошутил довольный операцией Николай Петрович, глядя на разбросанные окровавленные тела. — А эти, — он кивнул в сторону стоящих у стены, — что с ними будем делать?

— Думаю, пока и с их расстрелом стоит повременить, — сказал тихо Антон, подойдя к Николаю Петровичу, — они многое знают из того, что нам только предстоит узнать. Наверняка есть надежное место, где они содержат остальных, вот и поместим их туда же.

— Ты гуманен, но в то же время и жесток! — скорчив глубокомысленно-философскую физиономию, многозначительно ответил майор. — Что ж, теперь, хе-хе, сдавайте объект! — обратился он к прижатым к стенке бандитам.

6

— Алмазы! — вскричал один из спецназовцев, рассматривавший под светом своего фонарика промывочные ванны.

Николай Петрович подошел к нему. Рядом с каждой из небольших ванн, которые с таким же успехом можно было бы назвать большими раковинами, где мокла бело-голубоватая глина, стояло по маленькой деревянной коробочке, на дне которой блестели крупицы алмазов. Среди них на глаз можно было различить несколько весьма крупных.

— Это сегодняшние? — обратился он к пленникам.

— Да.

— Где копали?

— Внизу.

— Сверху уже все выработано?

— Сверху мы не можем уследить. Нас было всего двадцать, а их шестьдесят три человека. Они бы разбежались в разные стороны.

— Где они?

— В недостроенном обработочном блоке. Прямо по главному тоннелю. Все штольни первого яруса перекрыты решетками, но их очень много.

— Да уж видим, — сказал Николай Петрович, разглядывая план первого яруса.

Это была карта поселка, где тщательнейшим образом были прорисованы контуры каждого здания, русла речушек и ручьев, неправильные овалы озер, берегморского залива… в общем, подробнейшая карта местности, обозначенная тонкими линиями химическим карандашом. И по всей этой карте тянулась паутина штолен и тоннелей, выходящих далеко за границы поселения. Где-то бумага была просто испещрена линиями, образующими сеть, похожую на план квартальной застройки какого-нибудь западноевропейского города или же Санкт-Петербурга.

На север же тянулись всего три длинные штольни, соединенные тремя поперечными, так что получался прямоугольник, деленный ровно на четыре части вертикальной и горизонтальной линиями. Из угла в угол этой фигуры протянулись два диагональных прохода, сверху вся эта конструкция выглядела как огромный английский флаг, только дополненный для гармонии дополнительной вертикальной чертой.

На запад, а точнее, на северо-запад, тоже уходили три штольни, но через какие-то промежутки они начинали раздваиваться, образуя сложную паутину. «Окружных», соединяющих эти штольни, было огромное количество: именно этот участок, протянувшийся под Святым озером в форме капли, уцепившейся за угол главного грота, напоминал квартальную планировку, а отчасти просто огромный разлинованный в клеточку кусок бумажного листа. От параболы каплеобразной испещренной ходами структуры дальше, параллельно друг другу, отходили ровные штоленки, углубляющиеся в породу не более чем метров на тридцать-сорок, судя по масштабу. Они были похожи на вытянувшиеся ладони рук: группы по восемь таких штолен расходилась в разные стороны от вершины параболы.

С южной стороны шахт тоже не было много. На самой большой «кольцевой», охватившей границы этих двух секторов, было намечено большое количество маленьких штолен, прорыть из которых успели только две — одну на двадцать метров, другую совсем только начали. На юге шахт было меньше всего. Одна незавершенная, но, по всей видимости, старинная, уводила в эту сторону прямо из грота и в одиночестве обрывалась уже где-то под лагерным кладбищем.

Пунктирными линиями на карте были обозначены недостроенные помещения. Корневищем этого огромного куста переплетений подземных ходов был центральный грот, где находился выход во второй подвал мельницы. Завершенную правильную форму, годную для рационального размещения производства, имел только этот грот (Николай Петрович по привычке, что ли, сразу окрестил это помещение «бункером»), хотя построить их планировалось несколько, причем на порядочном расстоянии от монастыря. Самый большой располагался по проекту под дном Святого озера, ближе к самым новым выработкам. Другой — на юго-востоке, также приближенный к новым штольням другого крыла системы.

— Отведите этих и тех двоих из Москвы к «монахам», — распорядился Николай Петрович.

— Нужно взять ключи: они заперты, — сказал один из бывших хозяев, — надо идти по боковому проходу.

— Ведите!

Их повели. Как всегда, под конвоем, как Максим уже отвык, под прицелами автоматов. Пятеро шли впереди, Александр Андреевич и Максим — на небольшом расстоянии. Слева от большого тоннеля, соединяющего два грота, на расстоянии метров в пять начиналась небольшая штольня, такая же, как и остальные, с выползающими из темноты рельсами шахтерской узкоколейки. Конусы фонарей снова заскользили по приземистым сводам тоннеля, стены были непривычного для подземелья мягкого голубого цвета, в которым мельчайшими блестящими крупицами отсвечивал алмазный песок, как будто тоннель был выкрашен металликом. Тоннель был прямым и довольно коротким, не более пятидесяти метров. Он обрывался в пространство небольшого помещения, которое служило бандитам своеобразным командным пунктом. Маленький, по сравнению с предыдущим, грот был чем-то похож на московский недостроенный бункер, где нашли прибежище хранители тайны соловецких подземелий. Повсюду стояли кровати, правда, не двухэтажные грубые нары, как под Арбатом, а самые обычные деревянные кровати с матрацами и прочими предметами подземной роскоши. В кимберлитовых штольнях было сухо, так что при определенном желании можно было себя чувствовать вполне комфортно. Здесь же стоял стол с какой-то тетрадью и неизменной настольной лампой, в которой вместо самой лампочки был установлен небольшой яркий фонарик. По стенам висели керосиновые фонари, стояли два платяных шкафа, а также умывальник с краником, которые теперь продаются в любом магазине стройматериалов-промтоваров, рассчитанном на дачников. Три штольни выходили из его северной стены. Входы туда были перегорожены толстыми коваными решетками. Точно такая же решетка закрывала начало одного-единственного тоннеля, уходившего на восток, к самой обширной, новой и разветвленной части системы. Южный проход в расположившийся по соседству недостроенный грот, служивший жильем для пленников, был плотно закрыт полукруглой железной дверью, напоминавшей «рыбные ворота» монастыря. На старинных петлях красовалась черная шайба хорошего гаражного замка.

— Ключи в левом верхнем ящике, — сказал один из пленников, поняв, что ему не дадут сделать и шага вбок. Шаг влево, шаг вправо — расстрел, как гласит наша новая народная мудрость.

Отперев дверь, караван попал в узкий короткий проход, соединявший два «бункера». Зазвенели ключи, и вторая дверь этого пятиметрового «тамбура», отделявшего рабов от своих хозяев, отперлась.

— День добрый! — обратился в темноту ведущий спецназовец, — сегодня у вас выходной.

Семь человек были затолканы внутрь. Замок лязгнул за их спинами. Далеко на противоположной стене где-то снизу слабо засветился керосиновый фонарь. Его желтые дрожащие лучи неспешно расползались по помещению. Перед глазами Максима смутно вырисовывались очертания недостроенного грота. Помещение должно было быть квадратным и гораздо более глубоким, нежели те, где Максим уже успел побывать. На первом ярусе соловецких подземелий все помещения имели общий потолок — тяжеленную десятиметровую гранитную плиту, поэтому, если высота здания должна была быть больше, то пол его должен был находиться ниже. Поэтому грот утопал, по сравнению со всей системой, метра на три или четыре. Стен его не было видно в свете одного керосинового фонаря. Освещенный же участок был отвесным, абсолютно ровным, но ближе к полу у стены была видна неубранная кимберлитовая порода. Пол еще не был завершен, поэтому был кочковатым, повсюду в беспорядке, по отдельности и кучками, разбросаны кимберлитовые глыбы и более мелкие куски. Вскоре один за другим на противоположной стене стали зажигаться керосиновые фонари, освещая масштаб сооружения и приоткрывая завесу тьмы. На глаз можно было бы дать ему метров сто или даже больше в длину, в ширину же, наверное, метров семьдесят-восемьдесят: грот был очевидно прямоугольной формы, но создавалось впечатление, что сделай его еще чуть-чуть пошире, ощущение прямоугольника исчезнет, очертания станут квадратными. Потолок чернел над голубыми стенами, как облачное зимнее небо в новолуние.

Свет, который увидел Максим, прерывался какими-то темными вертикальными сгустками, похожими на стволы исполинских деревьев. Как только очертания в глазах, снова окунувшихся в абсолютно непроглядную тьму, стали четче, он вдруг понял, что это столбы. Столбы держали потолок. Они были квадратными, огромными, вырастающими из неровной поверхности пола. Один из фонарей покачнулся, и темная фигура, отделившаяся от стены, неторопливо понесла его в сторону вошедших. В раскачивающемся свете, заставляющем плясать тени гигантских столбов, Максим увидел, что вокруг их оснований прокопаны воронкообразные ямы, которые, по всей видимости, и достигали уровня планируемого дна. То есть сначала были выкопаны эти ямы, в которые установлены колонны, а лишь затем дно стало углубляться. На все происходящее Максим смотрел как будто со второго этажа, как будто с балкона театра на сцену. Он огляделся вокруг. Прямо перед ним, под ногами, пролегали вездесущие рельсы, причем не одна, а целых две колеи. Они выходили из широкого зарешеченного тоннеля в восточной стене и вели в сторону главного грота через все помещение, уходя в западной стене в такую же дыру штольни, которая, как уже догадывался Максим, через пятьдесят метров или около того, должна была вывести к дробильным машинам и промывочному пункту. Тоннель находился на общем уровне всей системы, поэтому по сравнению с низким полом грота он был как бы на насыпи. Где-то слева к нему стрелкой по такой же насыпи подходила еще одна ветка, так что возвышение принимало форму прямоугольного треугольника. Покачивающийся фонарь повернул направо, Максим увидел, что там находилась лестница вниз.

— Пойдемте! — предложил он остальным.

Тут только он заметил, каковы были их лица. У пятерых из подземелья, и без того бледные от долгого пребывания вне досягаемости солнечных лучей, они стали цвета мрамора, под которым черными тонкими ветвями пульсировали вены. У одного подрагивала губа. Пристальным взором он следил за передвигающейся по полу фигурой с фонарем. Александр Андреевич бы спокоен, но даже в его глазах читался страх. Максима это просто шокировало. Александр Андреевич уже воспринимался им как человек с каменной, пуленепробиваемой нервной системой, повидавший за свою жизнь всю изнанку нормальной жизни, цинично и расчетливо воспринимающий действительность. Он не боялся боя в правительственном метро, не боялся Николая Петровича, умело приспосабливался к любой обстановки, привычным было для него ощущение вышедшего сухим из воды. Теперь он боялся. Максиму показалось, что глаза его считают шаги молчаливой фигуры в черном плаще. Это не была монашеская ряса. Это был именно плащ, он поблескивал в мутных лучах — кожаный. Где-то Максим уже видел такие. Где? Почему-то снова всплывали картины московского метро. Кажется, даже очень часто видел, кажется, каждый день. В сознании всплыл врывающийся в окно поезда свет с перрона станции, смазанные в стекле лица людей… и вдруг — уверенный, напряженный взгляд выщербленных бронзовых зрачков, зияющих в черноте белков. Такой взгляд только у бронзовых фигур станции «Площадь Революции»… Герои революции — суровые чекисты и красноармейцы, закутанные в длинные полы кожаных плащей, именно такой плащ был на поднимающейся по пологой лестнице фигуре. Максим снова взглянул вдаль. Там, внизу, под каждым фонарем, которых он насчитал семь, сгрудились маленькие кучки людей, о чем-то перешептывающихся и указывающих в сторону толпящихся у двери. Фигура поднялась на насыпь, развернулась и начала приближаться. Кто-то за спиной Максима отпрянул и судорожно застучал тыльной стороной руки по металлической обшивке двери, нащупывая ручку.

— Стоять! — сквозь зубы рявкнул на него Александр Андреевич, — что, перегибали, поди, палочку, нелюди? Ну, вот и хана нам пришла.

— Мы…

— Стойте спокойно. Все, может, обойдется. Они православные, а убивать — это не по-православному… это по-нашему…

Максим оглянулся. Александр Андреевич сам стал спокойнее от своих слов.

Между тем, фигура была все ближе и ближе, наконец, она подошла к вошедшим на расстояние двух шагов и застыла. Человек поднял глаза — у Максима побежали по коже мурашки. Еще никогда ему не приходилось видеть столь белого лица. Жизнь под землей, где нет красок и цветов, даже света, обесцвечивает самого человека, делает его похожим на какую-нибудь бледно-прозрачную глубоководную рыбу. Глаза человека горели в темноте. Нет, он не был альбиносом, иначе они светились бы красным. Глаза бездонной чернотой зияли на снежном лице, но на дне этой всеохватывающей черноты зрачков тлели угли, как бы подсвечивая их. Принято думать, что черный цвет не может светиться. Прямые длинные локоны черных волос окаймляли узкий вытянутый овал, некоторые спадали длинной редкой челкой по лбу, дробя единые тонкие черты портрета, как битое стекло.

— Здравствуй, Александр Андреевич, долго же мы с тобой не виделись, — едва пошевелив обескровленными губами, проговорил человек.

— День добрый, Иван Фролович. Видишь, мы теперь как вы. Поскольку ты здесь главный, может, скажешь сразу, что нас ждет теперь?

— Вы… — лицо человека пронизало взглядом всех стоявших перед ним, — голодны?

— Не тяни, прошу. Я не мастак понимать иносказания.

— Вы хотите есть? — спокойно переспросил человек с фонарем.

— Сегодня мы еще не ели, если для происходящего это имеет какое-нибудь значение.

— Спускайтесь. За мной.

Он развернулся и уверенным неторопливым шагом пошел в обратную сторону, приглашая остальных за собой жестом. Он был очень худ, вокруг его щуплого тела плащ был весь иссечен продольными складками. Но удивительнее всего была в нем несгибаемая ничем осанка. Он держался абсолютно прямо, хотя можно было только догадываться о том, сколько лишений пришлось ему перенести за всю жизнь. О возрасте Максим не мог сказать ничего. Лицо было настолько непривычным для обычного восприятия, настолько даже несколько нечеловеческим, что о возрасте и правда ничего нельзя было сказать.

Развернулись и начали спускаться по пологой лестнице, вырубленной прямо в кимберлитовой породе. Истертые ступени были частично обрамлены в деревянную опалубку. Вот и дно — снизу насыпь выглядит как неровная отвесная скала с явными следами исполинских зубов, как будто в нее на самом деле вгрызались. Это были следы многочисленных кирок, которые когда-то давно, в начале двадцатого века, освобождали пространство от алмазоносной породы, практически с каждым ударом прибавляя по камню в монастырскую ризницу.

Максим проходил мимо столбов, упирающихся вершинами в десятиметровую толщу гранита, уходящих корнями в бугристое дно. Страшно было подумать, какого размера каменная глыба нависает над головами всех, находящихся под куполом гранитной плиты. Квадратные по своей форме столбы последнего ряда перед стеной, на которой висели фонари, обросли с четырех сторон трехэтажными нарами бывших обитателей бункера. Они же как раз собрались в один круг, встречая непрошеных и никак нежданных гостей. Максиму на секунду стало дурно — ему померещилось, что он среди какого-то сборища призраков, настолько бледны были люди, в окружение которых он попал.

— Садитесь! — пригласил их провожатый, — кто теперь осмелился назвать себя хозяином монастырского подземелья?

— Те, от кого вы и прятались. ФСБ России.

— Тогда почему вы здесь, а не в обычной тюрьме?

— Есть и там люди со схожими с нами интересами, только посильнее будут, — пояснил Александр Андреевич.

— А где остальные? Неужели всех кроме вас перестреляли?

— Всех.

— Что ж, Царство им Небесное…

На минуту молчание повисло в воздухе.

— Что это за молодой человек? — спросил Иван у Александра Андреевича, указав на Максима.

— Это… долго объяснять, но он не наш и не их, он был у нас в плену, а потом в плен попали все мы разом.

— Вы пожираете друг друга. Кто-нибудь придет и после них. Тогда с ними тоже здесь поговорим, в этом гроте.

— Что будет с нами?

— То же, что и с нами, если с нами что-то будет. Возьмите.

В гроте пришло время завтрака, а может быть, обеда, в общем просто время поесть. Судя по вкусу, это был растворимый суп из пакетика с обильным добавлением макарон. Варили в двух больших тяжелых котлах, оставшихся здесь, видимо, со времен монастырского освоения подземелий. Ели вместе. Молча. Перед тем как в ненарушаемой до этого тишине зазвучал семидесятиголосый ксилофон мисок я алюминиевых ложек, человек, встретивший пленников, произнес молитву. Александр Андреевич и пятеро уцелевших в перестрелке недоуменно переглядывались. Максим устало смотрел в одну точку: ему уже было все равно, казалось, что здесь он и останется, бесконечные перемещения и неразбериха в его жизни закончатся хоть как-то, что само по себе внушало спокойствие и выпускало наружу усталость. На стенах плясали тени от неровных огоньков бензиновых ламп, которые тоже выглядели антикварными.

— Можно один вопрос? — раздался голос одного из бледных жителей грота.

Головы прежних хозяев монастырских алмазных копей повернулись в его сторону.

— Где она?

— И она, — раздался другой голос.

— Они… — один из сидящих рядом с Александром Андреевичем опустил голову, — они там… там, где и все.

Больше вопросов и разговоров не было. Максим услышал несколько глубоких вздохов. Молча трапеза продолжалась. Сверху послышался скрип открываемой двери. Конусообразный ярко-белый луч электрического фонаря прицельно, не расползаясь по темноте, зашарил по колоннам и стенам грота.

— Шестеро бандюков на выход! Москвич остается! — в хриплом голосе, изданном грубым динамиком мегафона, Максим узнал Антона.

Александр Андреевич встал и направился в сторону выхода. За ним поплелись остальные. Вскоре за ними захлопнулась железная дверь. Куда повели их? На допрос? На расстрел? «Только бы не на расстрел!» — подумал Максим.

7

— Почему они нас не убили? — шепнул в проходе Александру Андреевичу кто-то.

— Вы хоть и просидели тут полгода, но так и остались кретинами! Вам не понять, что такое «Возлюби врага своего»! Пока их смирение играет нам на руку. Пока оно продлило нам жизнь, хоть и минут на двадцать.

— Молчать! — прикрикнул конвой.

8

— Простите, — обратился Максим к окружавшим его людям, — а вы из того бункера в Москве?

— Из того. Ты был там? — ответил все тот же Иван Фролович, по всему, главный среди пленников.

— Был…

— А зачем спрашивал? Кстати, как зовут тебя?

— Максим. Да так спросил, чтобы удостовериться. Я же случайно туда попал. Метро взорвалось, и потайная дверь отошла. Я был в вагоне и убежал от огня вниз.

— Это уже интереснее. Мы подумали — ты один из них. Только из Москвы. Что они поставили бункер на сигнализацию — это понятно. Они схватили тебя. Почему не застрелили?

— Я инженер. Горный инженер. Теперь понимаю, почему меня не расстреляла ФСБ. Остальных бандитов убили.

9

В головах сотрудников спецслужб зрел план вселенских масштабов. Предполагалось создать в полной тайне от всех гигантский алмазодобывающий рудник, который при успешном исходе «операции» способен был озолотить всю верхушку организации, которой теперь принадлежало подземелье Соловков. При исследовании системы на северо-востоке нашли еще один недостроенный гигантский грот, обозначенный на плане 1912 года пунктиром. Здесь, видимо, тоже планировалось разместить переработку — поближе к основным добывающим штольням, которые расходились от «окружной» галереи, символической границы старых бессистемных выработок. По размерам он должен был совпадать с тем, где жили «монахи», — традиция называть так людей из московского бункера успешно прижилась и в сленге спецслужб. На окраине поселка Соловецкий был приобретен обширный участок земли, на котором за один сезон вырос могучий фундамент огромного будущего особняка, как значилось по всем документам, с большими воротами подземного гаража, как будто там собирались хранить грузовики. Под гранитной плитой, до которой доходил подвал этой «дачки», за глухим высоким забором как раз проходила крайняя окружная галерея подземной системы. В этом месте первыми начались работы под руководством новых хозяев. Галерея под домом была расширена до размеров небольшого грота, от которого прямо к недостроенному огромному помещению был проложен широкий тоннель. Снизу начали крошить гранит. Новый вход в подземелье должен был отвести основные очаги деятельности от ненадежного входа под мельницей, который при интенсивных работах все же мог быть замечен сверху.

Каждое «утро», определяемое, как на орбите, по часам в кромешной тьме, под конвоем «монахи» отправлялись отдельными группами на работы по утвержденному плану переоборудования рудника. Переработка кимберлита в главном гроте у выхода на поверхность доживала последние дни — в старом районе должны были разместиться тихие жилые помещения и склады с продуктами и необходимым оборудованием. Поэтому на стыках и переплетениях старинных штолен создавали гроты, в отдаленных и совсем заброшенных галереях шла подготовка к прибытию множества новых работников. В первые дни пребывания под соловецкой землей маленькой группы оперативников под общим командованием Николая Петровича вся система казалась давно заброшенной и навеки покинутой, полной необъяснимых тайн и пронизанной этим духом необитаемых рукотворных мест, заставляющим бежать мороз по коже. Теперь она словно ожила. В отдаленных штольнях сверкали огни фонарей, галереи оглашались шагами колонн в разных направлениях. Конечно, для такого подземелья людей было мало, но все готовилось к тому, что скоро в системе станет тесно.

Максим продолжал оставаться со всеми «монахами» и вместе с небольшой группой работал, а точнее, курировал работу по бурению широкой шахты в толще гранита — нового главного входа. Необходимо было работать осторожно: во-первых, нельзя было допустить трещины — рядом находилось Святое озеро, что могло повлечь за собой катастрофу, во-вторых, было приказано особенно не шуметь, не применять взрывчатку. Очень долго пришлось ждать обычный компрессор для отбойных молотков — втайне ночами его приносили по отдельным частям — разобрали даже дизель. Несколько дней на сборку — и вгрызаться в твердый камень стало значительно проще. Только снабжение портило все. Через маленькое замаскированное отверстие в земле в районе ботанического сада не так-то просто было проносить все необходимое для обеспечения набиравших обороты работ. Особенно частыми были перебои с горючим. Мало того, что генераторы чадили, почему их старались располагать как можно дальше от тех мест, где находились люди, это было еще полбеды. Хуже становилось, когда генераторы и компрессор замолкали. Свет в административном блоке немедленно гас, что, кажется, больше всего беспокоило Николая Петровича, но хуже было другое, что заставляло поломать голову Антона, следившего за всем происходящим безобразием. Без электричества останавливалась даже лебедка подъемника, и любое сообщение с поверхностью прекращалось. С этим пришлось столкнуться дважды, как потом позже подшучивали, по принципу старого анекдота про дикий Запад, где индеец говорил другому, что «только наш бледнолицый брат мог наступить на одни и те же грабли два раза». После того как во второй раз буквально «не на чем» было запустить лифт и людям сверху приходилось спускать все в узкую шахту посредством хитрой, изобретенной прямо на месте системы (к веревке привязали старый гамак, так что получилась своего рода гигантская авоська), Антон «выбил» из Николая Петровича распоряжение о создании бензинового резерва. В общем, с топливом и продовольствием приходилось, мягко говоря, туговато — жизнь напоминала последние дни третьего Рейха — буквально все чуть ли не по карточкам, а в особенности, — топливо.

В складах, унаследованных обитателями системы еще от рачительных монахов, оставивших в годы революции соловецкое подземелье подготовленным для внезапного возобновления работ, было найдено довольно большое количество емкостей с вонючим протухшим бензином для ламп, которые были сложены тут же, а также куча горных инструментов, которые были «взяты на вооружение». Попытались жечь бензин, но ничего хорошего из этого не вышло — он с трудом годился даже для ламп. Впрочем, обеспечить подземелье батарейками было нетрудно. Определенная опасность сложилась и наверху — настолько часто теперь открывался камень-люк, что приходилось идти на различные ухищрения для того, чтобы к нему не образовалось тропы: то подплывали на лодках со стороны озера, то избирали самые разные маршруты посуху, лишь бы только не повторяться. А самое главное — близилось к концу лето, многолюдный сезон на островах. Зимой следы по снегу всегда будут заметны, поэтому закончить работу по бурению новой шахты до наступления холодов и заморозков, до окончания навигации, когда под особое внимание будет попадать даже маленькая моторка, незаметная прежде в потоке снующих туда-сюда посудин, — оставалось главной задачей.

Сверху тоже спешили. Если бы хоть один обыватель смог преодолеть трехметровый забор с колючей проволокой и проникнуть на стройку, заглянуть за тяжелые ворота «подземного гаража», он подумал бы, что на Соловках решили провести метро. В самом деле, за границей опалубки фундамента, которая, кстати, возвышалась над землей почти до уровня второго этажа, находилась окованная, лучше сказать, обваренная толстыми железными листами довольно неглубокая широкая шахта до гранитного основания острова. Очень похоже на строительство станции. Конечно, достигла она этого основания не сразу, прошло как раз полтора месяца с начала строительных работ. Уже конец августа возвещал о начале учебного года, и острова покинули все многочисленные студенческие экспедиции и группы молодых археологов. Это была первая потеря в летней «массовке», хотя многие восприняли ее с облегчением: любопытство молодых людей заставляло их бродить повсюду, и зачастую появлялись они там, где никто из связанных с подземельем видеть их не желал — в районе входа. В последних числах августа «блокадники» системы наконец почувствовали себя облегченно: операция складывалась успешно — по срокам успевали.

Под руководством Максима удалось преодолеть около семи метров породы, притом что дыра должна была получиться немаленькой — шесть метров в диаметре. Часто приходилось работать просто вручную, когда кончалось горючее; тогда в распоряжение Максима переходили еще люди, занятые прежде на других работах, и новый грот северо-восточного сектора оглашался звоном металла и камня. Пахло гарью, разлетались искорки, и каменный дождь сыпался с потолка, неприятно осыпая человека без надлежащей защиты. Этот эффект хорошо был знаком еще танкистам Первой Мировой — тогда осколки брони, отлетавшие в кабину при попадании пуль и снарядов, получили прозвище «железные мухи» за то, что больно кусали кожу. В гроте люди заматывали лица тряпками. Антон «выбил» для Максима приоритет на топливо, что существенно сказалось на темпе работ. В общем, Николай Петрович был доволен, и отношение его к Максиму изменилось до снисходительного одобрения, что снимало прежние угрозы. В «команде» Максима постоянно были пятеро «монахов», с которыми он сдружился.

10

Эти «монахи» были молодыми людьми из московского бункера, которые показались начальству наиболее трудоспособными. Двое из них, Захар и Прохор, были самыми настоящими «детьми подземелья» — они родились и выросли под Москвой (не в Подмосковье, а именно под городом), в том самом злополучном бункере. Остальные были приемными детьми подземной общины. Как понял Максим, они тоже оказались не в нужное время не в нужном месте, но «монахи» не убивали таких, а брали себе. Терять людям, опустившимся по разным причинам на самое «дно» городской жизни, даже ниже «дна», было особенно нечего. Эти трое были потерянными для советской цивилизации: Андрей и Вася вместе бежали из детского дома, зимой оказались в коллекторе с теплыми трубами и больше не покидали подземного города. Толя был потомственный бомж. Он был немного старше и случайно застал момент обмена информацией между обитателями бункера и их агентами на поверхности. Он пришел в бункер прямо со своей семьей; под столичной землей тоже есть семьи и рождаются дети, мечтающие преодолеть то, по чему мы ходим, — выйти на свет божий. Но свет божий они увидели в жизни общины «монахов». Кстати, между собой они действительно считались монахами — все-таки общество хранителей тайны Соловков было организовано именно монахами, которые решили продолжить жизнь братии под землей. С тех пор образовался совершенно особый социум: каждый в старости принимал постриг, отходя от мирских дел; у молодых же были семьи и дети, о которых заботились вместе. Страна ускоренными темпами пыталась построить коммунизм, в то время как глубоко под самым центром столицы Советской России коммунизм был давно построен.

Но буржуазная революция девяностых ворвалась и на такие глубины, и в тихую скромную жизнь подземелья ворвалась шайка Александра Андреевича. Бандиты долго не разговаривали — после допроса расстреляли всех старцев, отобрали только тех, кто был способен работать в руднике, их немногочисленные семьи тоже было решено оставить до определенного момента. На Соловки они попали уже в качестве рабов. Произвол немногочисленного «контингента» был ужасен, вскоре дети зачахли от невыносимых условий, женщин охрана практически сразу отобрала себе, и люди просто не знали судеб своих жен. Они знали только, что тела мертвых относят в далекую одинокую южную шахту и замуровывают — закапывают в отработанной породе. Многие погибли, те, кто остались, заметно постарели. Собственно, как они сами признались Максиму, приход под соловецкую землю представителей власти заметно изменил их жизнь к лучшему.

Сверху навстречу Максиму одно за другим стали просверливать отверстия. Во мрак подземелья, как из душа, полился дневной свет, с непривычки режущий взгляд и заставляющий щуриться. Седьмого сентября бригада Максима в последний раз вышла на объект — в присутствии Николая Петровича состоялась «смычка»: последние куски гранита сломались под совместным нажимом сверху и снизу, и ровный белый дневной свет не спеша разлился по гроту. Дальше предстояло работать только людям с поверхности: ровнять шахту и устанавливать мощный подъемник. Всю следующую неделю ребята «сверху» копошились в шахте, а в системе шли хлопотливые и овеянные не то чтобы радостью (такого понятия в среде рабов-рабочих просто не существовало), а каким-то ореолом непонятного энтузиазма работы: по главным тоннелям-артериям разматывали катушки с проводами и кабелями — под землю вот-вот должны были подать настоящее нормальное бесперебойное электричество с поверхности. Установили кронштейны крепления на стены — и вот самые крупные галереи стали похожи на тоннели метро — такой вид им придали расположившиеся по бокам кабели. В гранитном потолке сверлили дыры и ставили железные крюки для люстр. Прежде безмолвное и таинственное подземелье принимало вид вполне обитаемого.

Впрочем, тайны, как и подобает настоящему подземелью, тут были. Больше всего ходило слухов о призраке рудника — женщине в черных одеждах. Вечерами в большом гроте, который продолжал служить монахам жилищем, не утихали споры о том, кто бы это мог быть. Причем видели ее многие — с самого начала, еще при бандитах, еще до жертв. Как-то, буквально в первый день, когда монахов заперли в гроте, один из них сидел и неподвижно и задумчиво смотрел за прутья решетки, перекрывающей вход в тоннель, уходящий далеко на восток, к основным выработкам, как вдруг вздрогнул всем телом, практически онемел от ужаса — в параллельной галерее промелькнула худая женская фигура, одетая в длинный черный балахон. Она обернулась, посмотрела на него горящими во тьме глазами и немедленно скрылась в уходящем дальше тоннеле. Видимо, она хотела заглянуть в грот и при этом остаться незамеченной, но ее взгляд встретился с глазами сидящего у решетки монаха. Тогда в гроте решили, что это либо галлюцинация, либо дьявольское наваждение, что, скорее всего, одно и то же. Но очевидец не мог выйти из состояния шока. Через несколько дней он умер.

В подземелье жили механической жизнью, строго по расписанию, шаг влево, шаг вправо… Максим скучал вечерами, лежа на нарах, и чувствовал, что еще чуть-чуть — и он совсем потеряет человеческий облик, мысли его становились прямее и даже животнее — как бы поесть и поспать, да и только. Единственное утешение — рассказы монахов, которые охотно поведали ему всю историю России в необыкновенном ключе. Однажды вечером, слушая очередной эпизод из многовековой истории островов, Максима посетила странноватая идея. Он переговорил с Антоном, тот посмеялся, но все же выдал ему тетрадь и письменные принадлежности, точно школьнику.

11

Это началось в середине семидесятых. Земля манила геологов своими непредсказуемыми аномалиями, которые отчетливо были видны на экранах приборов и едва различимы под густым лесным покровом Архангельской области. В семьдесят пятом из мерзлой северной почвы люди достали первый кусок кимберлита. Прямо из земли, ничего не пришлось копать на обрывистом берегу речки, затерявшейся на карте шестой части суши. В небо поднялись самолеты геологов. Странно, чтобы понять, что скрывается в глубинах, нужно оглядеть землю с высоты.

Восьмидесятый год навсегда запомнился годом Олимпиады в Москве. Внимание всего мира было сосредоточено на происходящем на аренах «Олимпийского» и «Лужников». В восьмидесятом в Архангельской области, при исследовании аномалии, обозначенной ничего не говорящей аббревиатурой «24а», была обнаружена первая алмазоносная трубка региона — «Поморская». С этого дня усердные поиски начались по всей Архангельской области. Одна за другой экспедиции крупных геологических институтов и факультетов уходили «в поле», вооруженные аппаратурой и колоннами мощных грузовиков, несущих по северному бездорожью буровые установки. Три года открытия словно стремились опередить друг друга. В восемьдесят первом на карте природных ресурсов севера европейской части СССР появились шесть кимберлитовых трубок, получивших название месторождения имени Ломоносова. Началась промышленная добыча алмазов. До восемьдесят второго открыли еще несколько месторождений, а затем наступил период длительного затишья. Больше ничего нового. Шли работы, отвалы пустой породы росли; целая отрасль промышленности, да еще какой, родилась на севере в одночасье, и в одночасье остановилась в развитии. Новых сенсаций не было.

Громыхнул Чернобыль, покатилась под откос перестройка. Начался тот хорошо знакомый, но постепенно забываемый бардак, приватизация… До девяносто шестого года неприкосновенными для нее оставались только стратегические ресурсы России. После выборов Ельцин сдержал данное олигархам накануне обещание: теперь недра растерзанной страны были в открытом доступе. Страна недоуменно вглядывалась в экраны телевизоров, видя убедительную победу Ельцина, когда очевидным всем казался второй тур с лидером коммунистов. В девяносто шестом году волна нефтяных разборок захлестнула Россию. В девяносто шестом в Архангельской области было открыто самое алмазоносное месторождение — трубка имени Гриба. Люди отвоевали у земли несметные сокровища. Почему именно в девяносто шестом? Загадка, а может, совпадение. Архангельскую область уже смело называли самой богатой алмазами землей в мире. Шокирующее открытие последних пятнадцати лет. До этого копали далеко в Сибири, в Якутии, и вдруг оказалось, что богатейшие месторождения были рядом. Бывает. А ведь никто и не догадывался. Никто?

Иноки бежали от мира в глушь, надеясь в уединении спасти свои души и молиться за тех, кто мучился в миру. Это был пятнадцатый век. 1429 год. Три дня маленькую лодку носили ветра по угрюмым волнам Белого моря, пока не прибили к безлюдным берегам далеких островов, там, где день и ночь по полгода властвуют над землей. Жизнь на Соловецких островах протекала в трудах и молитвах, как и было задумано монахами новой обители. Через шесть лет на островах возник монастырь — два небольших деревянных храма. Он не сразу был там, где возвышается сегодня; маленькое деревянное поселение несколько раз сгорало дотла, и каждый раз небольшая обитель переселялась на новое место. В конце концов, монастырь занял перешеек между морским заливом и Святым озером. Больше он никуда не переезжал.

С этого времени новгородская знать почему-то начинает интересоваться затерянным на своих огромных пространствах окраинным монастырем. На острова приезжает сначала новгородский митрополит, мечтающий об отделении церкви Новгородской республики от становящейся все более могущественной Москвы, затем князь, перед тем как вступить в схватку с новой столицей объединяющейся Руси. Небольшая и немногочисленная обитель в мгновение ока становится одним из самых известных мест русского севера, а ведь монастырь был еще совсем молод — не прошло и полувека с момента его основания: не чета древним лаврам. Карты новгородских земель всегда были весьма неточны. Составлялись они для разных нужд, поэтому зачастую обозначены на них были только необходимые тому или иному знатному боярину города и поселения. Но что поразительно: Соловецкий монастырь можно видеть на любой карте той эпохи. Крупно, на острове посреди пустынного Белого моря, он возвышался куполами деревянных храмов и колоколен. Потом был год от рождества Христова 1470, когда не стало человека, долгое время сдерживавшего нарастающий конфликт между Новгородом и Москвой; умер новгородский митрополит Иона, часто навещавший Соловки. Князь же Михаил Олелькович недооценивал Ивана III да надеялся на помощь близлежащей Литвы. Только через год уже Новгород потерял многовековую независимость и подчинился Белокаменной. После древний вечевой колокол павшего Новгорода увезли с собой в Москву обозы войск Ивана III — собирателя земель русских.

Интерес к монастырю, казалось, совсем поистратился. Тайна, по всем признакам известная крупным новгородским купцам и боярам, оставалась тайной, как ни пытался царь развязать свободному городу язык, чиня кровавые расправы. Но молодой московский государь Иван Васильевич словно сам догадывался о неразгаданных до его поры тайнах единственного ганзейского города Руси. А средства казне в то время требовались, и немалые. Начало царствования Ивана IV ознаменовалось подающими большие надежды для молодого объединенного государства, только сбросившего иго и выходящего на внешнеполитическую арену тех лет. Столько всего требовалось переделать, построить заново, восстановить из праха… Какие только головокружительные мысли не приходили юному государю, вдоволь насмотревшемуся на бесчинства и непристойное для государственных людей поведение знатных московских бояр. Вокруг царя постепенно сложился свой особый круг, круг таких же, как он, — молодых, энергичных, обладающих силами, средствами и властью для того чтобы поднять страну из небытия. Среди тех людей был и потомок исключительно древнего и богатого боярского рода Колычевых.

Сам он был москвич, имел прусское происхождение. Дед его отличился и прославился во времена Ивана III, за что был пожалован землями. Был он и воеводой Господина Великого Новгорода, и послом в Крымской орде. Наверное, много чего узнал от новгородцев за несколько лет, проведенных в городе. Мать Федора Степановича Колычева имела огромные владения под Новгородом. В общем, видимо, неспроста постригшийся в монахи молодой боярин выбрал местом своего духовного уединения отдаленный Соловецкий монастырь. Причем ушел в монахи он как-то спонтанно, словно совсем не боясь оставить привычную комфортную жизнь столичного боярина ради северной глуши и тягостного труда. Может быть, сам царь повелел ему блюсти этот необычный монастырь, скрытые богатства которого так необходимы были казне?

Впрочем, Филипп (под этим именем постригся Федор Колычев) отнюдь не сразу стал настоятелем. Целый год был он тружеником еще до пострига. Известно, что Филипп попал в обитель инкогнито, не предупредив никого о своем знатном происхождении, видимо, чтобы не вызывать подозрений со стороны братии и не привлекать внимания общественности. На время он как бы выпал из жизни страны. Лишь царю и немногим его приближенным было известно, где находился Федор. Интересно также, что за некоторое время до того как молодой Колычев отправился на Соловки, в один из отдаленных северных монастырей отправилась (может быть, не по своей воле?) мать Федора. Ведь какое опасное и важное задание намеревался дать царь ее сыну! Вряд ли это понравилось бы богатой и известной боярыне.

Филипп тем временем усердно молился в стенах соловецких храмов. Он настолько полностью погрузился в монашескую жизнь, что его духовные подвиги вызывали у всех прочих монахов уважение. Несколько лет он даже провел в абсолютном уединении. Такое усердие молодого инока удивляло всех. Уже через девять лет (рекордно короткий срок для монашеской карьеры) ему было предложено стать игуменом. Поначалу он отказывался, но это только подвигло всю братию на единогласное избрание его настоятелем. Еще Борис Годунов понял, что для того чтобы вызвать к себе абсолютное доверие, можно, будучи уверенным в своей неоспоримости, поначалу и отказаться от царства. А взять бразды правления в свои руки — только когда уже сам народ придет и начнет умолять. На второй раз и Филипп согласился возглавить обитель. Это был год 1548-й. Прежний игумен сам передал бразды правления Филиппу. Ровно через десять лет по западной границе Руси прокатится первое наступление Ливонской войны.

И с этих дней Соловки стало не узнать. С приходом Филиппа на пост настоятеля монастыря, государь московский Иван Васильевич стал проявлять к обители неслыханное доселе внимание и всячески способствовал его экономическому развитию. Отменялись пошлины на соль, которую варили монахи в особых варницах, на полученные прибыли Филипп был волен сам, не спрашивая разрешения ни у кого, приобретать необходимые, на его взгляд, товары. На берегах Белого моря поначалу стали появляться новые варницы, приносящие пока основную часть дохода обители. По всему видно, что Иван Грозный стремился избежать прямого финансирования далекого монастыря, чтобы лишний раз не привлекать внимание, не будоражить интерес к северным алмазоносным островам.

Монастырь продолжал строить свою обособленную экономику, приносящую по тем временам богатые доходы. Помимо соли, производство которой росло год от года (благо условия, предоставленные Москвой, способствовали), начался планомерный экспорт леса, причем вырубки были организованы с расчетом на воспроизводство лесных ресурсов. Филипп вкладывал деньги в то, что сегодня принято называть модным иностранным словом «инфраструктура». За невиданно короткие сроки в глубине большого Соловецкого острова вырос кирпичный завод, который был призван обеспечить планируемое строительство, выкопан огромный котлован Святого озера, куда протянули километры каналов, закованных в валунные набережные. Они забирали тонны воды из разбросанных по всему острову озер и приносили их под стены монастыря. Зачем? Принято говорить, что это было фортификационное сооружение, что, дескать, с востока это озеро было необходимо в качестве рва перед монастырскими стенами. Странно. Почему бы тогда и в самом деле не выкопать ров? К чему те неимоверные усилия, которые были в буквальном смысле закопаны в землю при строительстве озера и системы каналов?

Одним из первых зданий, сооруженных при Филиппе на пепелище монастыря (он опять горел в 1438 году), была деревянная мельница. На том же месте, где сегодня стоит необыкновенный каменный дом, изгибающийся углом и прижимающийся двумя ярусами каменной галереи с колоннадой — тоже мельница, только более поздней постройки. Мельница была водяная. Только канала к ней никто никогда не видел. Потому что он был проложен целиком под землей от дна искусственного Святого озера с большим изгибом к самой мельнице и дальше, к морю. К чему такая сложность конструкции и такая секретность? Ведь, по сути, получается, что огромное Святое озеро — всего лишь водохранилище, обеспечивающее бесперебойную работу мельницы в течение года. Под землей, на глубине, где была проложена труба к первому ярусу подземелий мельницы, вода не замерзала зимой и поступала из-под толстого льда Святого озера.

А ведь вокруг столько озер, практически стыкующихся с морским берегом, где так удобно было бы перемалывать то небольшое количество зерна, необходимое для скудной пищи иноков. Но немногие знали тогда, что должна была перемалывать построенная игуменом Филиппом мельница, расположенная так нерационально, как будто что-то очень важное не давало возможности подвинуть сооружение хотя бы на несколько метров, туда, где расстояние между заливом и Святым озером минимально. Но нет. Филипп настаивал именно на таком расположении и отдавал себе отчет в том, какие средства он вкладывает для того, чтобы именно в этой точке земли закрутились огромные деревянные колеса, приводящие в движение массивные каменные жернова. Значит, было ради чего. И было ради чего. Иван Васильевич столь милостиво относился к происходящему.

Изначально поражали размеры самой мельницы. Просто невероятно, зачем на севере, где едва растет рожь, необходимо было такое здание, которое с легкостью бы справилось с урожаем всей волости! А ведь монахов было совсем немного… Даже летом, когда на стройки приезжали трудники, количество человек на островах редко превышало полтысячи. Зачем же так перестарались с мельницей?

Иван Грозный и Федор Колычев, а в постриге — Филипп, хорошо знали, что на самом деле перемалывали монастырские жернова. Поэтому строительные работы не утихали. В монастыре стали появляться первые значительные каменные сооружения — церкви. Уже в 1550 году, при необычайной скорости строительства, был завершен храм в честь Успения Божьей Матери, но Филипп не остановился на достигнутом, желая построить величественную и роскошную церковь. Царь же продолжал жаловать обитель различными милостями, полностью отменил пошлины на соль, даровал монастырю прибрежные земли с деревушками. Но братия все же забеспокоилась: уж слишком заносчивым и дорогим показался монахам проект нового храма, опасались долгостроя и нехватки денег. Но Филипп ни минуты не сомневался, добывая средства для монастыря прямо-таки из-под земли, что, кстати, для Соловков было буквальным. В 1558 году преступили к строительству Спасо-Преображенского собора. Филипп все чаще наведывался в Москву к явно благоволившему его обители государю. Что вез игумен в столицу? Уже тогда это было тайной, ставшей потом главной не только для самих Соловков, но и для российских царей.

В 1566 году игумен Филипп Колычев был срочно вызван в Москву. Иван Грозный уготовил ему сан митрополита Московского. Это было тяжелое время: затянувшаяся Ливонская война, начавшаяся с победоносного разгрома ордена, оборачивалась для Руси все более тяжкими экономическими бедствиями. Надвигался мрачный период опричнины. Казна пустовала, не редкостью стали так называемые карательные походы государевых отрядов по зажиточным русским городам. Подземные работы на Соловках шли полным ходом, монастырь просто процветал на фоне нищающей страны. Бывший настоятель не забывал о своей обители. Кстати, к тому времени уже существовало свое собственное посольство Соловков в Москве — подворье монастыря.

Похоже, что по прибытии в Златоглавую к царю, возглавлявшему слабеющее и беднеющее государство, Филипп Колычев почувствовал сокрытую за его плечами экономическую мощь. Между ним и Иваном начались разногласия и неразрешимые горячие споры. Налицо была схватка двух сил. Многим тогда оставалось только догадываться, что не поделили царь и главный менеджер крупнейшего алмазоносного месторождения, только Москва, в который раз практически чудом, оказалась сильней. Как только Иван осознал свою победу, на Филиппа одно за другим посыпались наказания, ссылки, заточения, в конце концов он был задушен в келье Малютой Скуратовым… как раз перед очередным походом царя на Новгород.

Вполне логичным было бы, например, распространение гнева государева на все, что было связано с именем непокорного митрополита. И в первую очередь, под удар должны были попасть Соловки: богатый северный монастырь вполне мог претендовать на роль очередной жертвы грабительского похода, но… этого не происходило! Наверное, сила, хранящая обитель от общей судьбы всей Руси, обывателям казалась поистине чудесной, хотя, конечно, крылась эта сила на достаточно большой глубине. Уже потянулись во все стороны ниточки подземных галерей, уже вблизи выхода на поверхность стали появляться первые поперечные штольни, так похожие на окружающие кольцами стены какого-нибудь города. Остановить это, подвергнуть разорению соловецкие копи было бы практически смертельно, и Иван Грозный понимал это. Во-первых, это означало конец последнему верному источнику доходов казны, а во-вторых, конечно, огласку. Огласку, последствия которой просчитать было невозможно. Что бы началось в стране, а потом и в мире, если бы стало известным совсем незащищенное алмазное месторождение на окраине слабого государства? Страшно представить. Поэтому Соловки никто не трогал. Иван поручил игуменство верному ему человеку — Паисию.

Но экономически монастырь уже был слишком силен и слишком самостоятелен. Настало тяжелое для страны время — неспокойное царствование блаженного царя Федора, затем разрушительная смута. В то время, когда вся Русь разбрасывала камни, монастырь собирал их и становился, помимо всего прочего, мощной военной крепостью. В чем можно было быть уверенным в такую лихую годину? Только в прочности древних валунов, из которых при игумене Иакове были возведены монументальные башни и толстые стены, способные выдержать осаду не хуже, чем Московский Кремль. Соловецкий Кремль мог бы быть абсолютно прямоугольным. Стоило только подвинуть деревянное здание мельницы, расположившейся чуточку в стороне от основных храмовых построек. Но история повторилась. Уж что-что, а это незначительное сооружение перемещать было нельзя. Поэтому-то и появился хорошо защищенный выступ с расположенными поблизости тремя башнями, защищающими мельничный двор. Было это в начале восьмидесятых годов шестнадцатого столетия.

Монастырь оказался в ситуации, похожей на период завоевания Новгорода Москвой. В центре было не до него, на престоле один за другим мелькали личности, занятые больше вопросом удержания власти в своих руках. Положение их было шатким, да к тому же ослаблялось небезызвестными неурожаями и порухой, пришедшей на Русь после проигранной войны. Соловки буквально взяли курс на изоляцию от страны до тех пор, пока ситуация не придет в равновесие и не появится такой правитель, которому можно было бы доверить тайну. Оберегали ее не только неприступные стены — в самые опасные периоды жизни Руси крепость неусыпно блюли более тысячи прекрасно вооруженных стрельцов. Нетрудно себе представить: какой политической силой обладал бы этот отряд, окажись он в Москве, в слабом городе, который был не в силах устоять даже перед небольшими ополчениями и сбродом «тушинского вора». Но нет. Все-таки почему-то сохранившаяся элита уничтоженной русской армии стерегла далекий монастырь, к которому только летом можно было пробраться. Почему? Теперь понятно. За четверть века неразберихи у гарнизона даже появилось прижившееся имя — соловецкое войско. Упразднили его только в тридцатых годах семнадцатого века, а ведь династия Романовых к тому времени продержалась на троне уже двадцать лет.

За эти годы Соловки совсем «отбились от рук»: монастырь стал настолько автономным, настолько влиятельным в северных регионах за счет своей бездонной алмазной почвы, что разговаривал с царем на равных, прекрасно зная и понимая, что в 1613 году выбрали «не способнейшего, а удобнейшего». Москва шла на попятную. В те годы монастырь вел уже свою собственную не то что внутреннюю, даже внешнюю политику, то воюя, то заключая мирные договоры. Политика же без мощного экономического базиса невозможна, что достаточно бескомпромиссно обосновал потом Карл Маркс. При игумене Иринархе продолжилось дальнейшее превращение монастыря в неприступную крепость. К моменту нашумевшего мятежа раскольников, «Соловецкого сидения» в стенах крепости, со слов летописи, было до девяноста пушек, около девятисот пудов пороха, а хлеба в осадном положении хватило бы всей братии лет на десять. Москва продолжала жаловать монастырь необъятными северными землями и снижать, а в некоторых случаях даже отменять, пошлины на соль, которой продолжала приторговывать обитель. На полученные прибыли, в частности, по всей видимости, были произведены восстановительные работы после обрушившегося на острова в 1635 году наводнения. Тогда же в пользу монахов поступили щедрые отчисления от казны. Соловки получили также привилегию самостоятельно избирать келаря, лишь уведомляя государя о своем решении. Фактически, это было уже государство в государстве, сосуществовавшее с Россией в симбиозе. К нему даже стали проявлять интерес соседи. Так, сохранились сведения о якобы добровольно беглых шведах, пожелавших принять крещение на соловецкой земле, чтобы потом стать монахами обители. Очень напоминает шпионаж. Видимо, поэтому ни один из таких «добровольцев» не получил разрешения на крещение в православие. Монастырь продолжал материально поддерживать царские походы и вообще помогал Москве материально, взамен получая все большую автономию. Здесь, в такой обстановке, начал свой монашеский путь Никон, который впоследствии буквально переметнется в столицу и поможет государству прибрать к рукам несметные и так необходимые казне богатства старообрядческой церкви и, в частности, подземелья Соловков. Москве нужны были средства, при этом идти на попятную окрепшей династической ветви уже не хотелось. Возможность, однако, вскоре представилась: это была подготовленная Никоном церковная реформа.

На Соловках ее приняли в штыки — это мягко сказано. Многочисленные интриги с грамотами, запиранием и уничтожением новых церковных книг, казалось, нарочно разыгрывались укрывшимися за толстыми стенами монахами, к которым присоединились также многие раскольники со всей земли русской. Весной 1769 года между царским двором и монастырем опустился «железный занавес» — иноки заперли ворота крепости. Ничего о том, что происходило в эти годы под землей, не знали монахи, которых расспрашивал Максим. Осада же накатывалась лавиной на валуны соловецких стен, но с каждым годом уходила обратно, в следующий раз возвращаясь с удвоенными, а то и утроенными силами. Только под напором целой тысячи хорошо вооруженных стрельцов под руководством Мещеринова удалось взять крепость аж в 1676 году, причем исключительно благодаря предательству одного из монахов.

Лишь только мятежная крепость пала, из самой Москвы оперативно нагрянула в Соловки целая госкомиссия, якобы для приведения монастырского хозяйства в порядок. Это в то время, когда после раскола не то что отдельный монастырь, всю страну в порядок приводить нужно было. Тем не менее столица снова пристально следила за происходящим у своих северных окраин. Помимо Макария, архимандрита небезызвестного Тихвинского монастыря, и келаря Иллариона из Спасского, был в составе этой комиссии и царский казначей Феодосий, что, на первый взгляд, покажется странным. Но, как говорил Шерлок Холмс, истина всегда кроется в деталях. Значит, нужно было что-то царской казне от разоренного длительным противостоянием монастыря.

После первичной проверки вскоре на острова прибыли московский воевода, князь Волконский Владимир Андреевич и дьяк. Просто так из столиц таких людей абы куда не присылают. Но популярные исторические книги вообще не пишут о таких, казалось бы, незначимых подробностях.

На Соловках начался местный ренессанс под предводительством митрополита Макария. Библиотека получила новые церковные книги, а полуразрушенная крепость вновь обрела бравый непокоримый вид. Соловкам придумали в то время еще одно назначение — быть самой строгой тюрьмой, сбежать из которой было бы невозможно. В 1680 году в монастыре приступают к строительству крупного острога. В этом же году здесь же постригся в монахи видный вельможа Никифор Матвеевич, и почти сразу избран в соборные старцы. Где-то в истории монастыря такое уже было. Под неусыпном контролем изнутри держала всю братию династия Романовых. Тюрьмой монастырь был не только для узников, немногочисленных и чаще всего замешанных в крупных политических придворных заговорах, но и для самих монахов. В восьмидесятые годы Соловкам был прочитан новый указ, по которому пуще всего должны были пресекаться побеги иноков, а сумевшие скрыться должны были быть в кратчайшие сроки найдены и подвергнуты суровым наказаниям. Это касалось также лиц, способствующих побегу. Но это еще более-менее в порядке вещей. Удивление вызывает еще один пункт того же указа, запрещающий переводить монахов из стен Соловецкой обители куда-либо еще, хотя для того времени это было абсолютно нормальным явлением. Соловки во многом шли «впереди планеты всей», как показывает история. Впервые, следуя тому же странноватому указу, на островах был введен «сухой закон» — все приезжающие тщательно проверялись на наличие провозимого с собой спиртного, и если таковое находилось, то оно изымалось и опечатывалось. Впрочем, если знать, что находилось под этим клочком северной земли, то вполне понятно, к чему эти меры: тайна должна была оставаться тайной, поэтому ни один монах, попадавший в Соловецкий монастырь, не мог более выбраться оттуда, а пьяный, как известно, всегда болтун, а следовательно — находка для шпиона.

Часть 3

ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ

1

— Да уж, это тянет на новую историю СССР, начиная от основания Соловков, — шутливо заключил Антон, отдавая в руки Максима исписанную тетрадь, — но в целом очень даже. В литературный тебе надо было поступать.

— В литературный всегда успеем. Физики все могут.

— Смотри, что сверху притащили. Солярий, однако, — скоро все принудительно загорать будут! — Антон указал на массивную ультрафиолетовую лампу, громоздившуюся в углу кабинета, — у нас такая под землей была, а то все мы тут на мертвецов похожи!

— Мда, что еще нового сверху?

— Ты знаешь, они пригнали два щита проходческих, вот, полюбуйся, — Антон передал две толстые книжки издания далеких пятьдесят лохматых годов в толстом белом картонном переплете, полностью посвященные двум разным машинам.

Одна из них еще была похожа на что-то, напоминающее вменяемый механизм. С первого взгляда становилось даже более-менее понятно, как оно работает. В «носу» конструкции размещался большой круг, из центра которого торчали какие-то толстые железные штыри, вместе напоминающие каменный цветок. Вокруг него по диаметру железного круга вращались два трапециевидных ряда из шестерен. Этот незамысловатый механизм и должен был вгрызаться в грунт и оставлять за собой штольню. В сердце похожей на гусеницу машины пролегал конвейер — по нему кусочки отобранной у мачехи-природы породы должны были доставляться в вагонетки и следовать на переработку. Кстати, гусеницами как раз конструктор снабдил свое детище весьма обильно: две снизу придавали машине вид старинного танка, а одна сверху смотрелась крайне странно — как будто это не проходческий щит, а детская переворачивающаяся машинка. Но тем не менее, замысел был понятен — для увеличения давления вперед, проходческий щит отталкивался еще и от потолка тоннеля.

Зато вторая машина была больше похожа на какой-нибудь механический атрибут фантастического фильма вроде «Звездных войн» и одновременно чем-то напоминала зерноуборочный комбайн. Впереди, словно лазерная пушка инопланетного танка, находилась большущая труба, оканчивающаяся буравом, причем эта труба явно обладала способностью к вращению во всех плоскостях. За конструкцией было кресло управляющего происходящим, похожее на сидение пулеметчика или заряжающего. Снизу большой загогулиной расстилался первый конвейер, лента которого была снабжена лопатками для загребания породы. Конвейер этот огибал бур с двух сторон и служил для переноса руды ко второй транспортной ленте — уже более-менее похожей на то, что было у первого проходческого щита, только выходящей на полтора метра назад и немного возвышавшейся над конструкцией, посему сзади система выглядела, как зерноуборочный комбайн «Нива». Инженер, разработавший этот проходческий щит, обладал гораздо более богатой фантазией и, наверное, любил картины сюрреалистов.

— Ну как тебе? Притащили старье, украли откуда-то. Ты представь, я их видел. Им самое место в Политехническом музее, ты подумай, пятьдесят восьмой год! Полвека технике! — Антон расхаживал из угла в угол. — Они разобранные, и сложили их в недостроенном гроте, прямо недалеко от нового выхода.

— Я голосую за вторую тачку, — Максим с улыбкой отдал главному инженеру книги, — автор велик!

— Ага, но народ сверху зело суеверен: наш-то фюрер наплел ему про призраков, и грот теперь под охрану взяли. Причем, это новенькие уже. Ты в курсе, скоро ведь сюда кучу народа пригонят, я слышал.

— Да ну, а кого?

— Понятия не имею, слышал-то краем уха, как Петрович с кем-то говорил из тех, кто с поверхности, а так… сложно сказать. Только бы это не были люди со стертой памятью, они на самом деле противные — как роботы, и все. Вроде стоит перед тобой человек, а на самом деле — просто исполнитель. Недолюбливаю я таких.

— А видел? Значит, тоже не сказки?

— Ну, не сказки, видел-видел. На самом деле такое чувство — мы тут с такими вещами дело имеем, что, ты представь, все, что с нами каждый день происходит, все, чего мы уже не замечаем, там, наверху, людям покажется сказкой, и еще обязательно найдутся те, кто поверит, кто даже станет фанатиком, а кто-то отнесется скептически и как начнет критиковать… просто смешно, на что народ время тратит! Занимались бы лучше делом. Кстати, о деле — завтра нам как раз туда — охламоны будут машины собирать — надо проконтролировать. Вот-с. Этим ты займешься. Да, мне сегодня Петрович говорил, что завтра еду начнут завозить, ходил склады проверять. И общаги. Так что скоро тут закипит жизнь! И еще, тот грот решено достроить — там разместят производство.

— Я смотрю, прыти у наших спецслужб не занимать. Да и вообще у власть имущих — при виде денег, лежащих на поверхности.

— Скорее, под поверхностью.

В проходе послышались шаги. Вошел Николай Петрович, машинально немного нагибаясь на входе, хотя потолки под землей везде находились на одном уровне. Вид у него был уставший и слегка сонный — весь день он ходил по штольням, преобразуемым в склады и будущие жилые помещения.

— Что делаем? Завтра начнется. И что бы ты думал? Второе письмо!

— Как, опять? — Антон либо удивился, либо изобразил на лице искреннее удивление, — да я вот насчет проходческих щитов с помощником моим.

— По-моему, их всех пора допрашивать. Ну никто этого сделать не мог.

— Опять там же?

— Нет, на этот раз в южном секторе. Либо это сотворили вчера, либо… — Николай Петрович косо посмотрел на Максима, — кто-то из аборигенов нашел способ расхаживать по ночам. Сегодня вечером всех переместить в четвертый блок.

— Это же на севере.

— Заодно и посмотрим. Возьми. Я наверх на пару часов, — сказал он с каким-то акцентом, отвернувшись от Максима. Что все это значило? Для самого Максима было загадкой. Но речь шла явным образом о нем и его монахах.

Про себя Максим уже как-то привык называть монахов из московского бункера «своими». Странно. Ведь среди всех обитателей подземелья он был самым неопытным, просто желторотым по сравнению с хранителями тайны, всю жизнь не видевшими солнечного света. Они были прекрасными диггерами, могли вслепую находить дорогу в кишечнике шахт и штолен, десятилетия оставались незамеченными для самой совершенной разведки мира. И все же… все это совсем не следовало из той повседневной жизни, которую вели пленники ФСБ. Их постоянная кротость, незлобивое отношение ко всему, что творилось вокруг, абсолютное отсутствие даже тени агрессии заставляло задуматься о многом человека, вырванного из бесчеловечной реальности постперестроечной России. Это шокировало. Максим поначалу просто принял их за абсолютно беспомощных людей, обреченных на жалкое существование в современном мире. Но это было лишь первое впечатление, в истинном смысле этого слова впечатавшееся в сознание. Они досконально и добросовестно исполняли все, что говорили им эксплуататоры, и это вовсе не было «итальянской забастовкой». Сразу это невозможно было понять, поэтому Максиму даже показалось, что, несмотря ни на что, он все же приспособленнее, что ему будет проще, и поэтому на него легла задача защищать монахов от беспредела. Ну, так он себе это все представлял на первых порах. Хотя, конечно, это было полным бредом; он пытался говорить об этом с монахами, но понял только то, что, видимо, ощущали все в системе: бесконечный разрыв в мировоззрении и свою обыденную приземленность. Все-таки кого-то близость к сокровищам делает мудрее.

Все это собственными глазами видели и Антон, и Николай Петрович, поэтому самое первое письмо, найденное им во время очередной из проверок после работ повергло его в недоумение. Поначалу подозрение легло на монахов, но вскоре стало понятно, что это невозможно. За Максимом наблюдали уже вторую неделю — не спускали глаз. Поэтому с появлением второй записки подозрения исчезли. Антон? У Николая Петровича под контролем был каждый вздох любого жителя системы. И уже во второй раз он оставался один на один с неизвестностью, что травмировало самолюбие работника спецслужб. Нет, в мистику он не верил, это было исключено. Но кто оставлял во тьме кимберлитовых галерей письма? Пока это оставалось для него загадкой. И чем скорее она бы разрешилась, тем было бы спокойнее новому хозяину алмазных копей. Как всегда при решении сложных вопросов, он обратился за помощью к Антону, во всех делах служившему ему правой рукой. Николай Петрович только распоряжался — Антон контролировал все: и в его руках было, наверное, даже больше власти. Только и Николай Петрович это понимал и ни с кого не спускал глаз, — так и сложилась у них негласная концессия по всем делам.

— Подумайте над этим, — проговорил он, как-то странно обращаясь, — то ли к Антону на «вы», то ли к ним с Максимом обоим, и вышел из комнаты. Несколько минут Антон молчал.

— У меня по поводу происходящего другая версия, — пробормотал он.

— Что случилось-то? С чего это он вдруг такой… неуверенный что ли, — Максим привык видеть Николая Петровича несгибаемым командиром.

— Вот. Пренеприятная история. Работа вроде бы идет, и для нас уже нет ничего неизвестного в этом подземном лабиринте, но уже во второй раз Николай Петрович находит в разных уголках системы таинственные, не побоюсь этого журналистского хода, записки. Кстати, с тех пор как построили вход. И никто из ваших в этом не замешан, проверено. За мной, уверен, он тоже понаблюдал. Короче, полная мистика, а при условии того, что тут начинается, это недопустимо.

— Да что за письма-то?

— Да вот, бред, — Антон взял со стола одну незаметную бумажку, которую, видимо, успел положить вошедший Николай Петрович, потом полез куда-то в ящик стола и извлек оттуда точно такую же, — вот, номер один, пожалуйста, все как-то скучно и банально, только непонятно откуда, вот: «Не стану желать тебе ни доброго дня, ни ночи! Своими грязными руками ты прикоснулся к тому, что не принадлежит ни тебе, ни никому из тех, кто живет сегодня на земле. Предупреждаю: с этого дня берегись. Начался обратный отсчет».

— Что за ерунда?

— Не знаю, и Петрович не знает, вот второй: «Предупреждаю в последний раз — немедленно покиньте подземелье или даже не успеете об этом пожалеть!», — эту только что нашел.

— Да уж, но это точно не монахи, они в такие игры играть не будут.

— В том-то и дело, что не монахи, и не ты, не я, не кто-то еще из наших. А завтра начало. Да, в том-то и дело, что игры… это очень похоже на одну нехорошую игру, правда, я Петровичу еще не говорил. Хотя он не дурак, сам, небось, догадывается, поэтому такой смурной ходит.

— В смысле?

— В таких организациях, как ФСБ, а тем более в таких масштабных операциях, что ли, типа всей этой истории с алмазами, есть какой-то предел для человека. Скажем так — ты не вечен на своем посту, если ты подчиненный. А кадры, как говаривал один небезызвестный персонаж, решают. И чтобы на своих местах они не решали слишком много, не чувствовали себя князьками, время от времени их принято менять. Еще вчера ты был звеном цепи, причем не последним, обладал властью, управлял кем-то, а сегодня тебя лишают всего. Но это полбеды. Тут выясняется, что вне этой замкнутой системы отношений ты жить не можешь. Не потому что не можешь, а потому что слишком много знаешь и автоматически представляешь из себя опасность для нее. И, продолжая цитировать того же персонажа, «есть человек — есть проблема», а «нет человека — нет проблемы». Все очень просто: вход рубль — выход два, как говорится.

— И к чему тогда вся эта история? Ведь вопроса о том, кто же оставляет письма, это не снимает. Кстати, какие-то они странные, я имею в виду бумагу, почерк, — сказал Максим, рассматривая два исписанных клочка.

— Бумага явно старая: причем века эдак девятнадцатого. Такую при подделках всяких важных документов антикварщики используют. Да и писали, как видишь, пером. И орфография дореволюционная. Так что бред полный — похоже на маскарад. Я-то вот что думаю. Скоро тут совсем другая жизнь начнется, так сейчас самый подходящий момент для смены руководства, которое уже прижилось под землей. Но нужен повод. Вот кто-то проникший сверху и не замеченный нами до сих пор и оставляет таинственные записки, а потом это всплывет — и пошло-поехало. Арестуют какого-нибудь монаха, а Петровичу влепят, что фигово тут следил за происходящим, ну и так далее. Неплохо придумано и реализовано красочно.

— Красиво. А с нами что будет?

— Не знаю. Надеюсь, не тронут, тебя уж точно, да и меня, скорее всего. Главное здесь — не стремиться к тому, чтобы занять какой-нибудь «пост». Не приветствуется, да и безопаснее гораздо.

— Может, я все же поспрашиваю у монахов-то. Они мне вроде доверяют.

— Не стоит: вдруг отношения с ними попортишь, посмотрим пока, что будет.

— Да, собственно, по поводу чего я зашел-то, — обернулся Максим уже на пороге, — нельзя ли мне еще одну тетрадочку организовать? А то, я смотрю, народу нравится!

— Рейхсканцелярия не обеднеет! — с лица Антона сошел мрачноватый задумчивый вид, — держи, Пушкин, смотри, побыстрее пиши, а то про проходческие щиты — все равно что Библию на ночь читать! Через пять минут князь мира сего нагоняет на тебя адские чары сна!

— Что ж, сдам в срок, удачи тут вам с Петровичем, — Максим, конечно, расхрабрился. Еще никогда он не называл так главного человека подземелья.

2

Максим вернулся в большой недостроенный грот, ставший за последние два месяца привычным и уютным, несмотря на вечный полумрак и необъятные размеры. По стенам все так же горели фонари, только уже электрические. Нары вокруг столбов были покрыты примитивными намеками на постельное белье. Кормить стали получше. В общем, под чекистами все же жилось лучше. Да пока, собственно, речи о крупных алмазных разработках не шло — шла только подготовка к ним, приведение подземелья в порядок, электрификация, работы по созданию второго входа… в каком-то смысле даже приятные хлопоты. Но вскоре ситуация с проживанием должна была еще больше измениться — с переселением из огромного, плохо обустроенного грота в сооруженное на базе одной из неперспективных штолен общежитие. В самом гроте еще никого не было — монахи не вернулись с работ, группу Максима тоже расформировали, прицепив людей к другим отрядам. Максим побродил немного среди столбов и, чувствуя какую-то странную усталость, непонятно откуда взявшуюся, улегся спать на свои нары.

День, как говорится, был еще в самом разгаре — по часам около трех пополудни. Сегодня вторник, если опять же не врал циферблат круглого железного заводного устройства. Да нет, вроде не должен был врать — все-таки Максим еще помнил, в каком месяце сколько дней и проверял себя на всякий случай старинным методом — по костяшкам на кистях. Поэтому лишние тридцать первые числа он прокручивал, так что сегодня точно был вторник. Да, собственно, дело вовсе не во вторнике и не в часах, а просто Максим не мог заснуть, как ни старался. Мало того — не мог сомкнуть глаз; состояние такое нагрянуло на него как раз в самый неподходящий момент, как раз тогда, когда спать можно было хоть сутки напролет. Какое первое чувство в такие моменты? Обида. Да, обидно, обычно ведь часов по десять, а то и по двенадцать, что называется, вкалываешь, приходишь в грот и — как убитый. А так… от обиды Максим просто лежал и смотрел на. бегавшую по кругу стрелку часов. Собственно, больше смотреть было не на что — все те же стены, колонны да пара тусклых фонарей, которые освещали помещение даже днем, когда никого в гроте не было.

Максим лежал и слушал тишину, которая в этих стенах чувствовала себя полновластной владычицей. В таком безмолвии даже незаметное тиканье часов может показаться назойливым звуком, что и происходило с Максимом. Сейчас он хотел полностью освободиться от звуков, поэтому даже лежал неподвижно, чтобы не ворочаться. Думал, может тогда уснет. Но часы все тикали, а сердце все-таки тоже еще билось, и два этих ритма совсем выводили Максима из себя. Но он все лежал без движения. Вдруг, как показалось, где-то у стеньг, хотя там никого не было, а может, что еще невероятнее, за стеной, в толще породы, послышался тихий приглушенный шорох, как будто терлись между собой одежды, затем два тихих-тихих звука, какие возникают, если аккуратно и не спеша со ступеньки спустить сначала одну ногу, а затем другую на твердую поверхность, причем подошва в таком случае тоже должна быть не резиновой, а из какого-то другого, более твердого материала. Тихо так спуститься не удастся — обязательно возникнут звуки от каждого ботинка. Именно это Максим и услышал. А услышав, встрепенулся, сел на кровати, зашуршав в свою очередь, посмотрел на стену, освещенную двумя зарешеченными лампочками, оглянулся. «Мыши, — подумал он, — невозможно. Ни одна мышь, если даже и доходила до алмазных шахт, долго протянуть не могла. Хотя с учетом складов с едой… и новым входом… а впрочем, скорее это уже бзик, слуховая галлюцинация из-за проклятых часов!» Он недовольно встал, спрыгнул с нар, поежился от холодка, успевшего отступить во время лежания под чем-то теплым, и снова полез обратно под это самое теплое, еще хранившее тепло его тела. Уж лучше так, чем бездумно слоняться по системе и навлекать на себя лишние подозрения. А кто знает, вдруг тогда при смене власти (теория Антона показалась ему весьма убедительной) перст инквизиции покажет на него? Не стоило лишний раз искушать судьбу. Спать не получалось… Эврика! Пока горит свет и никто не трогает, да к тому же есть пара новых тетрадей из канцелярии, да еще и спать, как собаке, не хочется…

Максим ударил себя ладонью в лоб. Самое время для исторических опусов, которыми его голова была наполнена до рассказов о глупых записках; все, что помнил, можно было в некоторых чертах набросать, составить план или уже полный набросок, который потом нужно будет только дополнить и уточнить. Он снова спрыгнул с нар, захватил с собой греющее одеяло, подбежал к свисающей со стены лампы и уселся, закутавшись в теплое одеяло, облокотившись спиной на кимберлитовую стену грота, в которой мерцали в свете лампочки маленькие кристаллики алмазов, высунул из теплого пространства руки, положил тетрадь на колени и снова принялся за писательский труд.

3

Семнадцатый век медленно, но верно приближался к концу. Залатанная после событий Смуты Русь, вечно пребывающая в своем привычном состоянии экзистенциальной близости к краху, но еще ни разу не преступившая этой черты, поспешно оправлялась и поглядывала на себя, на разлегшихся по границам недремлющих соседей. И думала, что бы еще такое подкорректировать, чтобы хоть мало-мальски походить на приличное государство. И, главное, как бы это решить поскорее, короче, привычная картина: сначала вдогонку, потом оглянуться, убедиться, что все безнадежно отстали, и опять в спячку до того момента, когда снова станет непонятно, а можно ли еще догнать или все, точка. Так вот об этом думали и Никон, и Алексей Михайлович Тишайший, да и много, наверное, кто думал. Но делать никто ничего не хотел, да и боялся — пуще смерти Русь боится преобразований. Пророчили появление царя-антихриста с кошачьим лицом, в чьей душе невесть что твориться будет. И вот тогда зашатается старая Русь. Вот и ждали все, а с каждым годом менять что-либо становилось все позднее и позднее.

Путь к престолу для Петра оказался первым настоящим испытанием. Казалось, вся реакционная страна ополчилась против молодого государя, словно предчувствуя близость нежеланных подвижек в своей жизни, уклад которой складывался веками. Сначала двоевластие, потом стрелецкий ропот во главе с непокорной старшей сестрой — тернистой была дорога наверх. Но сверху Петру стало, наконец, видно, что предстоит еще сделать ему во благо своей земли. За последние полтора столетия Россия медленно, шаг за шагом, отступала к своим северным рубежам и оказалась отрезанной от жизни главных держав Европы. Что нужно для войны? Один великий француз шутя сказал, что три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Как известно, в каждой шутке есть доля шутки. Петр решил идти и на юг, и на запад, и уже в 1695 году первый снаряженный им поход к берегам Черного моря отправился к окраинам Османской империи. Провал. Через год удача — на это раз уже с флотом, в кратчайшие сроки возведенным под Воронежем. Царь не уходил после поражения, а возвращался через невообразимо короткое время с новыми полками и оружием. Откуда у нищей казны нашлось столько средств? Ведь война — самое дорогое удовольствие для государства.

Тысяча шестьсот девяносто четвертый год. Единственный порт государства Российского — Архангельск. Историки как угодно объяснят факт появление здесь молодого Петра. Якобы вдохновили царя его юношеские забавы на Плещеевой озере да потешные войны и флотилии. Тогда почему он едет на Соловки? Где логика? Неужто человек, который через два года одержит первую значительную победу после стольких лет планомерного отступления — задержавшийся в детстве мальчишка? Глупо, не правда ли? Петр побывал в монастыре, а через год построил флот, который потом будет гордостью его страны. Флот для страны, не знающей плуга. Флот, то, что было доступно таким колоссам семнадцатого века, как Англия и Швеция. Кстати, скоро речь пойдет и о Швеции. А пока, в девяносто третьем году, все было продумано как нельзя лучше: царь чудесно спасся, пристав со своей флотилией к берегам архипелага. Отношения с монастырским руководством были решены. И вскоре над неприступной турецкой крепостью Азов стал развеваться новый трехполосный флаг, утвержденный Петром.

Довольно на юге. Чтобы наладить стабильные торговые пути по Черному морю через Мраморное и дальше на запад, сил еще не хватало: сколько хватало взора, повсюду раскинулись земли могущественной Османской империи, а через ее воды не пробиться торговым и военным судам Руси, едва показавшейся на море. Но на северных рубежах, недалеко от Новгорода, было море — Балтика, от которой нас отрезали считанные километры суши. Швеция, хозяйка этой земли, была сильнее Турции, только на карту новой войны Петр поставил будущее экономическое могущество России. Было за что побороться. Нарва заставила остыть от успеха южных побед. Безболезненное для Швеции поражение России вызвало лишь всеобщее презрение. Для Петра это означало новый визит на Соловки. На этот раз в обстановке совершенной секретности. В 1702 году царь снова посетил северный архипелаг. В сопровождении эскадры из полутора десятков новых военных кораблей Петр подошел к Заяцкому острову в нескольких километрах от монастырского берега. Корабли встали на рейд в маленькой бухте. Дальше царь пожелал плыть один на монастырском боте в сопровождении монахов. Он провел в стенах обители пять дней, лишь по ночам возвращаясь к охраняющей мероприятие эскадре (а ведь в нескольких сотнях километрах отсюда гремела Северная война). Официальная историография все время обходит подобные эпизоды и очень любит апеллировать к странностям характеров исторических персонажей. Потом по «государевой дороге» волоком через всю Карелию протащат два корабля, груженые… кто знает, что было в их трюмах, можно только догадываться. Хотя ведь известно, что необходимо для войны.

Попытки Меншикова сократить монастырские владения в пользу так необходимых для ведения войны железных заводов успехом не увенчались. А в 1714 году, накануне основных событий на фронте, соловецкий архимандрит Фирс был как-то срочно вызван в новую столицу — Петербург. Для чего? Как утверждает история — для подписания каких-то договоренностей о поставке в казну… соли. Неужели это было так срочно? Не верится что-то. А в 1720 году, в соответствии со свежим распоряжением Сената, архимандритом Соловецкого монастыря становится Вафронасий, бывший иеромонах Александро-Невской лавры в Питере. По этому указу архимандритами отныне могли становиться лица только из этой обители, все лично знакомые с государем. С проблемой автономии было покончено навсегда. Теперь ничего не происходило в монастыре и под монастырем без ведома императора. После смерти Петра даже такие прозападные государи, как Анна Иоанновна, прославившаяся «бироновщиной», жаловала монастырю средства и поддерживала активную связь с обителью.

Но в руках церкви оставалась еще экономическая мощь, что не могло не тревожить империю. Соловецкий монастырь в восемнадцатом столетии, даже после политического подчинения Петербургу, продолжал оставаться крупным феодалом, что в аграрном государстве имело немалую силу. Выбить этот нежелательный экономический базис смогла только секуляризация 1764 года. В это же время издается очередной указ о строгости монастырского общежития. Теперь инокам запрещалось без особой надобности не то что покидать пределы крепости, но даже перемещаться по территории Соловецкого Кремля. А посещение монастыря видными государственными чиновниками, особенно в преддверии войн, по старой традиции продолжалось.

В конце восемнадцатого столетия мельница была перестроена и расширена, что косвенно опять служит доказательством роста подземных работ. Тогда же архимандрит пишет письмо в столицу с просьбой постричь в монахи больше людей, необходимых монастырю для тяжелых работ. Для каких? Известно также, что на островах было много молодых иноков, среди которых нередки были «старческие» болезни, связанные с тяжелейшим трудом. Понятно, что все это было бы невозможно, не будь под монастырем входа в алмазные копи.

События девятнадцатого века доказывают это с еще большей достоверностью. В двадцатые годы недалеко от монастыря, в том месте, где был разбит ботанический сад, под землей был построен воскобелильный завод. Вход в него напоминает вход в какой-нибудь искусственный грот в увеселительном парке. Но зачем Соловкам нужен был белый воск? По всей России горели в церквях желтые свечи, неужели тут они должны были быть непременно белыми? Однако любопытно вот что: при старинной технологии огранки алмазов и других драгоценных камней белый воск был просто необходим. Значит, самостоятельно гранить камни, добытые из-под монастырской земли, стали лишь в прошлом столетии. И под землей. Туда же выводит тайный тоннель, начинающийся в подвалах монастыря. По нему камни доставляли прямо к месту изготовления белого воска, где скрывалась также и ювелирная мастерская. В 1828 году мельница была реконструирована еще раз. Не слишком ли часто? Но именно с этого времени разработки приняли по-настоящему современный промышленный характер.

В 1854 году в ходе Крымской войны Соловецкий монастырь был атакован эскадрой английских кораблей. Видимо, и до королевского двора крупнейшей колониальной империи дошли слухи о северных алмазных приисках. Но крепостные стены, выстроенные в неспокойное время более трехсот лет назад, выдержали огонь современных пушек.

Через четыре года, летом 1858-го, на архипелаг пожаловал Александр II Освободитель. Великий князь Владимир Александрович также посетил монастырь в восемьдесят пятом. К двадцатому веку Соловецкий монастырь расцвел как никогда; именно в это время под землей уже прошли первые окружные штольни, а хаотическое прокладывание тоннелей заменилось упорядоченными и систематизированными выработками. К 1905 году гидротехнические сооружения архипелага были значительно модернизированы после серьезных работ. Каналы, прокопанные еще при Филиппе Колычеве, были значительно расширены, настолько, что по ним могли передвигаться небольшие паровые катера. Ведь подземелье требовало все больше энергии, которую, как повелось, добывали из перепада воды между морем и искусственным Святым озером. Вскоре прямо под стенами монастыря, со стороны мельницы и Белой башни начали возводить первую монастырскую гидроэлектростанцию. Так же, как и в мельницу, вода поступала из озера по специальному скрытому кованому желобу. Два генератора питались водами озера, причем один был значительно мощнее другого. От первого питалась видимая часть острова, от второго… впрочем, это абсолютно не доказано. Почему? Об этом чуть позже.

Приехавшие в семнадцатом году чекисты в несколько дней покончили с монастырем, а монахов рассовали по разным каторгам Советской России. Всего лишь около тридцати человек остались в обители под предлогом того, что они были прекрасными работниками в той или иной области. Как рабочие они поступили в штат нового колхоза. Они бросили все усилия, чтобы скрыть от новой безбожной власти свою тайну. Вход в подземелье и потайной ход до ботанического сада были тщательно замаскированы, благо опыт подобный в монастырской истории уже был: в одну из проверок восемнадцатого века, организованных после указа о ликвидации соловецких подземных темниц, иноки замаскировали их столь умело, что комиссия ничего не обнаружила.

Монастырь был разграблен. Удивительно, но историки до сих пор не придали важности тому факту, что по количеству изъятых из ризницы драгоценностей лидируют алмазы. Причем, если в среднем цифры колеблются около пятисот, то алмазов и алмазных украшений большевики нашли около двух тысяч. Не разграбили только монастырскую библиотеку. Но, когда в двадцать третьем на острова ступил СЛОН и монахи поняли, что времени больше нет и что существовать им в стенах монастыря оставались считанные дни, библиотека полыхнула пожаром, захватя с собой тайну алмазных копей и половину зданий обители. Красная власть вступила в разоренные порушенные и испепеленные стены; уже никто не мог сказать, что было под ними. Но за три года что-то удалось спасти. И кто-то спасся. Бежали. И скрылись в подземной Москве. Так началась история нескольких поколений хранителей тайны, проживших под асфальтом шумных улиц все время, пока сверху гремели юбилеи революции.

4

День, прокручивая стрелки заводных часов, приближался к закату, то есть, опять же, Максим не мог сказать, во сколько солнце скрывается на западе, но, судя по циферблату, на который он не смотрел, было уже за восемь, даже полдевятого. Монахи не возвращались, но Максим не замечал этого. Видимо, в свете последних происшествий Николай Петрович приказал переселить их в новый жилой блок немедленно. Около двух часов ночи Максим прекратил марать клетчатые тетрадные листы, оставив пробелы в своем повествовании в тех местах, о которых еще необходимо было уточнить. Только тогда он потянулся, ощутил холодок и мурашки по спине от ледяной стенки, вековой холод которой взял верх над стареньким одеялом. Тогда он с удивлением оглянулся, не обнаруживая никого вокруг, посмотрел на часы, молча пожал плечами и устало переместился на привычный третий этаж нар, отвернувшись от негаснущих электрических фонарей по стенам. В любом случае, он не думал, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Скорее всего, и правда их просто загнали в новое помещение, а вещи перешмонают и отдадут потом, если там не подготовили новые, что было бы гораздо гуманнее, потому что тряпье, остававшееся в гроте частично еще со времен господства в подземелье шайки Александра Андреевича, было, как пишут на плакатах метро, несовместимо с жизнью.

Максим спал. Прошло уже более полутора часов с того момента, как он прекратил свои писательские экзерсисы, как вдруг сверху послышались громкие шаги целой колонны людей явно в тяжелых ботинках с толстой твердой подошвой. Максим вздронул и моментально очнулся — раз в полтора часа у человека наступает фаза неглубокого сна. Сверху, с насыпи, уверенной походкой гуськом спускалась команда рослых людей — человек восемь-десять. Максим вздрогнул: это явно был обыск, потом вскочил, пошарил головой под свернутым валиком ватником, служившим подушкой и понял, что забыл тетрадь там, под лампой, свисавшей на ржавом крюке. Это было хуже всего, — на миг он подумал, что эта улика может послужить в пользу его обвинения по поводу странных записок. Максим спрыгнул с нар и в несколько шагов добежал до стены. Тетради не было.

— Стоять! — раздался крик со стороны насыпи. Максим замер. Думать и действовать больше не было времени. Он обернулся. Двое загорелых людей в камуфляже подбежали к нему.

— Ты кто? Почему не в жилом отсеке? — резко спросил человек с поверхности. Второй без слов начал обыскивать Максима. Из кармана вывалилась шариковая ручка.

— Не то. Письма были написаны пером. Обыщите здесь все! — крикнул один из подошедших остальным, — до последней трещинки, спрятано может быть где угодно!

По нарам и стенам полумрачного грота зашарили лезвия мраморного фонарного света, исчезая и переплетаясь в деревянных жердях и кирпичных колоннах, подпирающих небо. Человек достал из сумки какую-то папку, вынул из нее фотографию десять на пятнадцать, прищурившись, посмотрел на нее и на Максима, потом сказал: «Младший инженер? Я бы на твоем месте не стал бы так делать. Думаю, теперь все понятно. И куда только смотрел этот ваш зажравшийся начальник…»

— Какого черта здесь происходит?! — раздалось сверху; два ярких прожекторных луча перекрестились над головами рыщущих по нарам спецназовцев. С насыпи спустились пятеро бледных охранников подземелья, Антон и сам Николай Петрович.

— Вы недостаточно внимательно смотрите за тем, что происходит у вас под землей; почему этот человек ночью не находится в предписанном жилом отсеке? — строго спросил Николая Петровича тот, в чьих руках была фотография.

— Это наш инженер; и он живет здесь.

— Один?

— Я не обязан перед вами отчитываться; в конце концов, я старше по званию.

— Тоже мне… — протянул человек с фотографией, — извольте, — и с этими словами достал из кармана какое-то раскладывающееся удостоверение. Николай Петрович сначала промелькнул по нему глазами, потом они, как показалось Максиму, полезли из орбит и стали округляться, вместе с тем спина Николая Петровича выпрямлялась; руки были готовы сложиться по швам.

— До вас не доходили слухи, что я люблю мистику? Надо же наконец посмотреть, что делается там, в наших копях царя Иоанна. Или Соломона. И первое, что я нахожу — разгуливающий безо всякой охраны человек. Понятно, что тут можно вытворять все, что угодно. Вы свободны.

— Разрешите обратиться, — неожиданно из-за спины ошарашенного Николая Петровича появилась сухая фигура Антона, — этот человек будет нужен сегодня для выполнения плановых работ…

— «Вы свободны» означает, что вы свободны все. Требую покинуть помещение, — сухо прозвучало в ответ, — продолжать обыск! — обратился человек к своим подчиненным, шарящим вдоль стен. — А вы, — он указал на обыскивавшего Максима спецназовца, — сопроводите задержанного наверх.

Максим снова оказался под конвоем, от которого уже окончательно успел отвыкнуть за последние полтора месяца. Антон и Николай Петрович в сопровождении своей охраны побрели к левому тоннелю по насыпи. Максима повели в противоположный выход. Антон оказался прав, только почему, почему именно его, Максима, выбрали жертвой в этом безнравственном внутриведомственном спектакле, где система пожирает своих отслуживших адептов? Антон говорил про монахов. Теперь, наверное, ни его, ни Николая Петровича не спасет даже чудо. Бежать? Бесполезно, они это знают, не первый день в организации; старый выход стопроцентно контролируют сверху. Максим шел с забытым страшным ощущением дула автомата в нескольких сантиметрах от спины. Шел на верную смерть, пришел и его черед. Удивительно, но шел он бодро — насколько Максим понял, его ведут на поверхность, и все сознание его заполонила кажущаяся обычным людям нелепая мысль — мечта вновь посмотреть на мир при дневном свете.

Он шел вдоль стен с провисающими кабелями на крюках по стенам, почти как в метро, мимо маячащих в темноте огней подвесных фонарей прямо к выходу, к широкой трубе, над которой недавно работал сам. Теперь она должна была стать выходом к его последнему пути. Впереди была развилка, прямо штольня уходила сразу в небольшое помещение, где и был выход, направо — в огромный недостроенный грот, задуманный по размерам и конструкции точно таким же, в каком Максим жил вместе с монахами.

— Черт! — прорычал сопровождающий, — кто-то позакрывал тут все!

Решетка в сторону выхода действительно была заперта, и они свернули к большому гроту, от него тоже была штольня, ведущая к дыре. Они вышли на точно такую же боковую насыпь, окаймлявшую большой котлован в центре. Работы в гроте были в самом разгаре — в свете подвесок были видны очертания лесов вокруг двух возводившихся колонн; с того момента, когда Максим был здесь в последний раз, а это случилось еще в самом начале его подземной жизни на Соловках, котлован грота стал гораздо больше, на дне были смутно различимы какие-то огромные кубические емкости, трубы от которых собирались наверху в пучок и уводили в одну из боковых штолен. Но самым впечатляющим сооружением был длинный мост, протянувшийся поперек всего грота и ведущий к двум галереям, находящимся по разные стороны ямы. Опорами для моста служили две колонны. Наверное, тут предполагалось разгружать породу, доставляемую из большой сети маленьких восточных штолен, лучами расходящихся от последней «кольцевой». Работы там только начались в двенадцатом году, и, по всей видимости, именно в этой стороне должны были залегать самые богатые породы. Но у Максима не было времени для того, чтобы долго разглядывать будущий цех: он шагал по насыпи прямиком к зияющему в углу грота проему тоннеля, ведущего к новому выходу.

Впереди, расплываясь в темноте, замаячила решетка, перекрывающая вход в галерею. Максим остановился — лучше всего не проявлять под конвоем никакой инициативы, даже если это касается открывания дверей. Проводник толкнул вперед наскоро слепленные воедино ребристые железные прутки, потом дернул их на себя. Решетка не поддавалась. Это был второй и последний проход к выходу — других путей в системе просто не существовало.

— Да вы что все, о… — спецназовец с поверхности грязно выругался, — ну-ка назад пошли, где у вас тут командный пункт. Все, хана — тут эти игры не проходят.

Он сильно ткнул Максима автоматом в спину и быстрыми шагами пошел в обратную сторону. В бывшем жилом гроте перерывали кровати и все так же шарили фонарями по стенам солдаты с поверхности. Но главного уже не было.

— Куда он делся? Эти твари заперли нас здесь, — прорычал конвоир своим соратникам.

— В центральный тоннель. Разбираться с инженером, его комната в двух шагах!

— Нашли че-нибудь?

— Пока чисто!

— Пошел! — Максим снова почувствовал, как холодное дуло уперлось ему прямо в позвоночник. Охранник был очень зол.

Они быстро прошмыгнули по узкой галерее, соединяющей жилой грот с маленьким, в прошлом служившим жильем бандитам, а теперь занимаемым Антоном. Тяжелая кованая дверь была приоткрыта, и полоска света выбивалась в темноту тоннеля. Охранник оттопырил дверь и затолкал внутрь залитой желтым электрическим светом комнаты Максима, а затем протиснул голову и сам. В маленьком гроте двое таких же, как он, копались в документах: один шуршал большими листами чертежей и другими бумагами, другой бесцеремонно брал с полки книги, многим из которых было по две-три сотни лет, пролистывал их, потом переворачивал и тряс. Все шкафы были сдвинуты со своих мест, стол водружен посреди помещения, а ящики без содержимого сложены в сторонке. Это был и обыск, и допрос. За столом сидел главнокомандующий этой ночной кампании и пристальным взглядом смотрел на стоящих перед ним Петровича и Антона. Он даже не оглянулся на происходящее в дверях.

— Можно? — спросил конвоир уже с совершенно другой интонацией.

— В чем дело? Почему вы не доставили арестованного наверх?

— Все ходы перекрыты!

— Кем? — человек за столом не менялся в голосе.

— Обе решетки заперты.

— Что все это значит?! — вдруг взревел он, поднимаясь из-за стола. — В кошки-мышки со мной вздумали поиграть? На выход! — из его кармана вместе с рукой появился пистолет Макарова, которым он обвел допрашиваемых, — продолжить обыск и перерыть также все в кабинете в северном крыле, — крикнул он двум спецназовцем, добравшимся до чертежей и описаний проходческих щитов.

Под прозвучавшие каноном «так точно» он хлопнул дверью; через несколько секунд Максим, Николай Петрович и Антон, в сопровождении людей сверху оказались на насыпи большого жилого грота.

— За мной! — скомандовал командир, продолжая сжимать в правой руке пистолет.

Вереница людей с фонарями строем забежала на насыпь, и все вместе двинулись в сторону выхода. Как успел заметить Максим, Антон и Николай Петрович тоже были в наручниках. Вскоре они уже стояли перед первой решеткой. В свете фонаря стало видно, что заперта она была на обыкновенный висячий замок, и даже не на хоть сколько-нибудь серьезный, а так, на обычный китайский замочек дачного типа, не выдерживающий схватки даже с маленьким ломом. Это было конечно, странно — проход дальше был закрыт чисто символически. Главарь усмехнулся, достал отобранную у Николая Петровича связку ключей от всех замков решеток системы, быстренько просмотрел ее, и не найдя никакой подходящей кандидатуры, приставил к замку дуло пистолета. В тишине тоннеля звонко разнесся звук выстрела.

Внутри замка все на секунду застонало, и он умер, упал на кимберлитовый пол, разодранный выстрелом не две оплавленные части. Яростно дернув решетку, главарь освободил проход. Метров через двадцать тоннель повернул налево (знакомый Максиму путь), и спустя минуту люди вышли в круглый холл, на пол которого с потолка падала, словно поток водопада, густая колонна дневного света, от которого Максим и Антон на секунду зажмурились. Открыв глаза, Максим изумленно оглядел себя и остальных, все было видно несколько по-другому: и цвета, и формы, и тени, расплывающиеся в свете солнца. Максим настолько уже привык к непроглядной тьме, к острым и прямолинейным желтым лучам ламп и белесым, с примесью голубого лезвиям фонарей, что смотрел на мир, как младенец, словно впервые видел его. Все это длилось какие-то секунды, которые обретали протяженность часов.

Прямо посреди светового столба, в центре ярко освещенного голубого кимберлитового круга виднелся небольшой клочок бумаги, старинной, пожелтевшей, неаккуратно оборванной по краям. В непривычно светлой обстановке Максим разглядел на бумаге прописной текст, явно написанный чернилами: он имел мягкий матовый черный оттенок не в пример шариковым ручкам. Решительным шагом высокопоставленный начальник подошел к необычной находке и поднял очередное письмо из небытия. Ни один мускул не дрогнул на лице несгибаемого «рыцаря без страха и упрека», но каким-то внутренним, шестым чувством Максим понял, что ему не по себе, что происходящее начинает терять контроль. Хотя, может быть, это всего лишь наваждение, плод работающего подсознательно воображения, способного самостоятельно домыслить все, что угодно. Генерал (так про себя прозвал его Максим) вглядывался в странный текст, прищурив левый глаз, но не наклоняясь, по привычке всегда держать осанку.

— Двух инженеров отправить обратно по жилым секторам, майора Мехового — под конвой и за мной на поверхность, — медленно отчеканил он, и, становясь предсказуемым, сорвался на резкий крик: — Федоренко!

— Я! — конвоир Максима сделал шаг вперед из толпы.

— Временно здесь за главного! Все работы производить строго по графику! Ни секунды свободного времени! Расселение произвести по плану! Начать выработку через день! — и, переходя на медленный шепот, — и если кто-нибудь посмеет хотя бы подумать о срыве операции, тот потом очень пожалеет. Ясно?! — опять рявкнул он.

— Так точно!

— Исполнять! Меховой — за мной!

Генерал подошел к пульту, незаметно расположившемуся у стены, достал из кармана ключ, вставил в скважину, повернул и последовательно нажал несколько кнопок. Загорелась сначала зеленая лампочка, затем сверху, в том месте, где обрывался свод и начиналась шахта, на окружности друг напротив друга замигали красные подвесные фонари и раздалось протяжное кряканье зуммера, какое иногда можно слышать из глубин диспетчерских метро. Сверху на нескольких толстых железных тросах спустилась огромная круглая платформа, покрытая листовым железом, сплошь усверленным дырками, сквозь которые и просачивался свет. Снизу конструкция имела раму, сваренную из толстых стальных рельсов.

Генерал вынул ключ из пульта и зашел на платформу вместе с Николаем Петровичем в сопровождении солдат, кроме конвоира; затем повторил прежние манипуляции с ключом и кнопками, но уже на пульте, закрепленном на платформе, и она поплыла вверх, вскоре исчезнув в круглом проеме потолка.

— Пошли! — небрежно скомандовал новый господин подземелья, столетьями не менявшего хозяина.

«Да, конечно, это спектакль, разыгранный еще искуснее, нежели обрисовывал сюжет Антон», — думал Максим, потирая освобожденные от наручников запястья и шагая по опротивевшему черному тоннелю назад, но теперь уже в жилой блок северного крыла, где наверняка спали не подозревавшие ни о чем монахи. Максим посмотрел на часы — было семь с копейками, значит, уже не спят, а недоуменно поглядывают на никак не отпираемые створки решетки. Прошло порядка двадцати минут, пока Максим и Антон добрались до жилого корпуса. За всю дорогу они не проронили не слова, все-таки шли в обществе нового начальника, молчаливого и угрюмого.

5

Монахи действительно уже встали, и конвоир был буквально поражен: все до одного молились; что ж, Максима это уже не удивляло — не часто им выпадала свободная минутка. Антон и Максим переглянулись — обоих явно радовало, что сопровождающий их оказался не абсолютно безэмоциональным — все же спокойнее, когда понимаешь, что имеешь дело с человеком, а не машиной, что не всегда можно сразу понять в спецслужбах.

Работа закипела немедленно, тем более что отставание от графика уже намечалось — на целых полтора часа, и это для объекта, где время расписано по минутам! Новый начальник, тоже майор, со странным именем Ян, решил позже вникать во всякие бумажные отчетности, в беспорядке разбросанные по кабинету Николая Петровича. Попросил только у Антона план проводимых работ и расписание подземной жизни, которые старший инженер выудил из кипы валяющихся на полу документов. Сам Ян оказался с самого начала в весьма щекотливой ситуации. Уже через полчаса должна была начаться операция по заселению подземелья, а приемку необходимо было произвести как положено, без малейших сбоев. Поэтому майор нервничал, наверняка представляя себе судьбу Николая Петровича. На Антона он тут же свалил работы по плану — сборку проходческих щитов и строительство цеха в дальнем гроте. Антон, в свою очередь, срочно вручил Максиму чертежи адских машин и попросил соорудить их побыстрее — завтра уже предполагалась транспортировка и начало выработки в восточном секторе. Сам Ян вместе с командой охраны и надсмотрщиков подземелья пулей направился к выходу из системы. Он поспел вовремя — световое пятно на полу дрожало и потихоньку тухло, в то время как далеко наверху слышны были шаги заполняющих платформу людей.

Максим с уже хорошо знакомой командой монахов, с которыми он трудился еще на постройке шахты, разбирался в кусках усталого металла, сложенного беспорядочными грудами. Руки почернели от масла, в котором крупицами в привычном желтом свете подвесок блестели мельчайшие металлические крошки сработавшихся деталей. К концу дня оба проходческих щита были готовы, даже за полчаса до установленного времени. Проведенная проверка показала, что машины работали исправно, по крайней мере, на первый взгляд. Максим уже собирался идти на привычный рапорт и сдавать работу, немного волнуясь — все-таки новому начальнику, как вдруг, прямо «в дверях» грота, столкнулся с Антоном, запыхавшимся и взволнованным. На бледных как мрамор щеках даже выступил румянец.

— Ты что? — испугавшись, спросил Максим.

— Макс! Ты знаешь, вообще… нет, это нереально! Я хотел, чтобы они молились за упокой, — Антон беспорядочно размахивал руками и путался в словах, — короче… Петрович вернулся!!! — выпалил он с неподдельной радостью.

— Что?! Спектаклю еще не конец?

— Не знаю. Он пока ничего не говорит, молчит, видно, психику наверху все же покоцали, попросил этого Яна пока тоже тут оставить, разрешили. Петрович у себя прибирается.

— Что-то не понимаю ничего вообще…

— Да я тоже… не по сценарию как-то вышло на этот раз, даже не знаю. Ладно, отлично закрылись сегодня — сверху никаких пререканий, короче, теперь монахи у нас бригадиры, вот, ну у тех, кого притащили сюда сегодня. Нам, конечно, тоже контингент прибавили, я говорю, охранникам нашим, вот. К Петровичу зайду сегодня, так что расскажу потом. Да, кстати, тут душ же в жилом блоке есть, так что вот. Жизнь налаживается что-то! — заключил он.

Сдавать работу нужно было Яну, но он ни к чему не придрался, да и целью своей не имел ничего подобного. В общем, с практической точки зрения весьма положительный человек оказался, не то, что раньше Максим про него думал.

Через полтора часа Максим и Антон уже были в кабинете главного инженера.

— Ну что, рассказал что-нибудь?

— Про процесс молчит, кому охота про такое рассказывать. Правда, видимо, его по всем параметрам допрашивали, а в таком случае человек все говорит, ничего утаить невозможно.

— Смысл допрашивать? Ты говорил, его ж сменить хотят.

— He-а, не выходит что-то, не знаю, но ситуация и вправду непредсказуемая.

— А насчет как раз ситуации говорил?

— Там вообще получается, вроде, что ни они, ни мы не причастны к этим дурацким запискам. Ну, решили пока оставить как есть, а на неделе должна прийти бригада с ультразвуковыми прослушками.

— В смысле?

— Эх, походят по системе, посмотрят, есть ли потайные ходы где-нибудь. Не исключено, что рядом с нами альтернативная подземная паутинка, а мы об этом и знать не знаем.

— Да, это можно, кстати, предположить, — усмехнулся Максим.

— Это с чего же?

— А то, что нам вот кажется, что мы можем проследить развитие системы с давних времен, а карт, датированных ранее, чем середина семнадцатого века, у нас нет нигде, даже в Москве, в библиотеке монахов.

— Да их, небось, и не было, ты посмотри на это, — Антон полез в глубину последнего ящика стола и извлек копию старинной схемы подземелья, — это наша самая ранняя карта, 1676 год, здесь две с половиной штольни, что тут раньше-то было зарисовывать? Это ж секретный объект, любая карта — улика, поэтому их и не делали.

— 1676 год, Антон — год падения монастыря перед московским войском после знаменитого многолетнего «сидения». А часть библиотеки исчезла. Тут был оплот старообрядчества, может, где они и окопались под землей? Не знаю, но возможно. Куда им еще отступать-то было отсюда, может, бункер себе соорудили.

— Да, неплохо, только вот где? Забавно, и прокопали еще повсюду себе тоннелей, чтобы по нашей системе перемещаться незаметно.

— Ха, вот мы тут сидим, а кто гарантирует, что в стене через десять сантиметров кимберлита нас не подслушивает какой-нибудь недобитый старообрядец?

— Хватит. Тогда бы тут все рухнуло — и так опору хрупкой плиты значительно подточили все эти штольни, эх, посносить бы тут все и устроить воронку, как в Якутии… столько бы выкопали! Мы, — кстати, ты в курсе? — пока суть да дело, подготовительные работы, уже алмазов крупных больше двухсот сдали, а мелких тут хоть грузовиками грузи!

— БелАЗами, — с усмешкой поддакнул Максим.

— Все, отбой, завтра снова денек будь здоров — во-первых, непонятно, что с этой толпой новых делать, и кто они вообще такие.

— Ага, во-вторых, монахов на допросы потащат, а с кем мне налаживать проходческие щиты?

— Да уж, ничего, приказано, значит, не только наладишь, но и план перевыполнишь! Шутка!

— Очень смешно. Ладно, до завтра тогда.

Максим побрел в жилой отсек по тоннелям, выходы из которых были тщательно зарешечены и спешно поставлены на сигнализацию по распоряжению начальства. Конвоя не было, Максим ведь инженер, да и зарекомендовал себя неплохо, так что Петрович разрешал ему ходить одному, естественно, только там, где можно было пройти, по маршрутам, где на пути не стояло ни одной решетки. Днем это были штольни от управленческих кабинетов до мест проведения работ, а вечером — от командных пунктов до жилого большого грота, и вот теперь — до жилого блока в небольшой штольне северного крыла. Дневные пути в это время перекрывались. Вскоре Максим дошел до первого поста стационарной охраны — при входе в сектор общежития. Общежитием назывались несколько хаотически разбросанных по северному крылу галерей, как ветви дерева вырастающих из одного тоннеля, на котором и было КПП. Охранники попались знакомые, из числа тех, кто находился под монастырем с первых дней пребывания здесь Максима, Антона и Петровича. Поэтому пустили без единого звука, даже приветливо. Штольня монахов была первая направо, и, после недолгого побрякивания связки ключей, вращавшихся вместе с поворотами одного ключа в замке на решетке, Максим оказался «дома», и почти тут же уснул после утомительного и перенасыщенного событиями дня. Остальное население общежития тоже не подавало признаков жизни: после трудового дня спят крепко.

6

Подъем прозвучал, как всегда, во время сновидений, что роднило его с обычным пронзительным будильником, который каждое утро заставляет опомниться тысячи законопослушных граждан, старающихся не опоздать на службу. Максим заворочался на своем втором этаже железной армейской кровати (в общежитии позаботились о комфорте рабочей силы), смял к стене одеяло (и оно там было, наконец, новое, настоящее) и потянулся. Вставать, естественно, не хотелось после стольких часов без сна, да еще и, первый раз за полтора месяца, с настоящей кровати. Но не вставать было просто даже подумать абсурдно.

Утро начиналось в суматохе. В главном тоннеле началась толчея из новопривезенных рабочих, от которых Максим безуспешно попытался выяснить, кто они такие и как сюда попали, потом в том же узком тоннеле попытались организовать построение по отрядам (каждая штольня общежития образовывала отряд). Потом был так же скомканно организованный завтрак за сооруженными из грубых опалубочных досок столами (что тоже было прорывом в области подземной жизни). Монахов распределяли командирами отрядов, к которым также приставили на первое время вооруженную охрану. Максиму повезло — несколько человек, с которыми он привык работать, пока не стали трогать и разбивать — механики должны были сегодня закончить с проходческими щитами и наладить поставку руды в цех переработки, где из кимберлитовой глины должны были извлекать алмазы, да и не только: в кимберлитовой глине много полезного кроется.

Первым делом необходимо было переместить машины в длинную поперечную штольню последней «окружной», проведенной накануне революции. Оттуда должны были начаться, а частично уже были намечены ранее, тоннели, уходящие далеко на запад, в сторону от поселения, из которых и предполагалось извлекать кимберлит. Остальное население подземелья отправлялось на финальную стройку установки и наладки оборудования в производственном гроте. Так жизнь системы перемещалась с юго-востока, где был старый жилой грот, на север и запад.

Первый щит с огромным количеством выдвинутых вперед шестерен, образующих диаметр окружности, неторопливо поплелся в заданном направлении. По габаритам он едва-едва проходил, в некоторых местах пришлось даже несколько расширить тоннели. Проблематично было везти его по криволинейным штольням соловецких копей, но неприятности сопровождали Максима и компанию только до широкого тоннеля окружной; здесь щит проходил свободно, и последним рубежом, который необходимо было преодолеть, стал узкий и практически девяностоградусный поворот в маленькую штоленку, едва прокопанную при царе на несколько метров вглубь, где и предполагалась ему работать.

Водрузив, наконец, тоже старинную в своем роде машину на исходную позицию, механики во главе с главным инженером отправились за следующим агрегатом, с которым возни было гораздо меньше. После мытарств с проходческими щитами началась работа «повеселее» — по окружной наскоро клали рельсы шахтерской узкоколейки, которая уходила в тоннель и вела к разгрузочному мосту в производственном блоке. Отчасти железная дорога уже была готова — смонтирована по длине рельс на шпалах, но собирать полотно из таких сегментов — занятие не из приятных. В общем, день прошел в неестественной суматохе и спешных приготовлениях. Система теперь была целиком наполнена жизнью: там и тут сновали многочисленные бригады, на дне грота люди казались муравьями, трудящимися над созданием гигантского муравейника — лебедки и транспортеры перемещали несоразмерные человеческим размерам конструкции, стремительно складывающиеся в одну сложную систему. Под вечер ветка узкоколейки была собрана, и вагонетки застыли возле ленточных транспортеров проходческих щитов. С завтрашнего дня планировалась уже полномасштабная работа в новом режиме, режиме выработки и первичной обработки, в котором и должна была профункционировать нелегальная алмазная шахта столько, сколько сочтут необходимым «наверху». Поэтому на устранение разного рода неполадок, несостыковок, да и просто на проверку на работоспособность времени оставалось считанные часы уходящего рабочего дня: считалось, что оплошности во время подготовительных стадий были невозможны.

Петрович и Максим (Ян с утра отправился обратно на поверхность) носились повсюду на нервах, особенно Антон, то и дело вынужденный совершать забеги в свой кабинет, чтобы захватить очередную кипу схем и чертежей и бросить на полку такую же стопку документов по уже проверенным объектам. Работу, похоже, сегодня вовсе не собирались прерывать сном, недостающие часы проверок отбирали у ночи. Убедившись, что тот или иной объект готов к эксплуатации, бригады перемещали туда, где работы еще не завершились. В полвторого ночи Антон прибежал на окружную, весь взмыленный, и на бегу передал Максиму, чтобы щиты начинали работу и прошли бы хотя бы по метру вглубь, а руда по узкоколейке должна была пройти путь до разгрузки, которую тоже необходимо было проверить. По команде Максима со скрежетом и периодическим визгом от того, что шестерни буровых систем чиркали о гранитный потолок штольни, щиты начали ползти внутрь породы, куски которой сваливались на шкандыбающие и слегка провисающие ленточные транспортеры, с которых кимберлит посыпался в чрева вагонеток. Грохот стоял страшный, а каменный потолок вибрировал от работы машин. Все это продолжалось недолго, и щиты умолкли, перемолов метр слежавшейся алмазоносной глины. Затем шахтный тягач, похожий на те, что используют при строительстве метро, потащил состав вагонеток в сторону грота. На участке Максима испытания прошли успешно. Через полчаса Антон снова возник из темноты с еще более уставшим, но довольным видом: все основные системы работали нормально, и часть бригад уже отправили в жилой сектор; то же Антон пришел и объявить — пора было идти в северное крыло.

Максим во второй раз очутился в еще не привычной обстановке первого общежития жилого северного сектора. Запрыгнув на второй этаж и разлегшись на пружинистой кровати, он вдруг ясно услышал похрустывание рядом с левым ухом. Приподнявшись на локтях, он поводил рукой по подушке, и наткнулся на непонятно откуда взявшийся лист бумаги. «Тетрадь!» — вспомнил моментально Максим. Ведь у него пропала тетрадь с новой историей Соловков, тогда, при ночном обыске в гроте. Ее забрали? Обидно, столько сил было потрачено хотя бы для того, чтобы написать это. Но кого она там интересует? Максим опомнился. То, что он сжимал в руке, было вовсе не тетрадным листом. В таком случае, что это? Клочок был на ошупь значительно толще обычной фабричной бумаги, немного грубоват, шершавый и явным образом старый. Не могло быть сомнений — это была записка, одна из тех таинственных записок, непонятно каким образом попадающих в подземелье. Но как она могла попасть в общежитие? Никакого входа, кроме того, что был в главном тоннеле, который находился под неусыпной охраной все время, в жилое крыло не было. Тем более, что каждая отдельная штольня перекрывалась от главной галереи решеткой с тяжелым навесным замком. Значит? Это было сделано официально или полуофициально, так как тому, кто подложил эту записку, необходимо было иметь хотя бы ключи от всех встающих на пути замков и разрешение от охраны. Максим вскочил с кровати и подошел к подвешенному в конце штольни негаснущему фонарю. Под его желтыми лучами Максим развернул сложенную пополам записку.

7

«Дальнейшее продолжение работ невозможно. Оно приведет к полному разрушению гранитной плиты, в которой сейчас наметились, а за последние сутки значительно углубились трещины из-за вибраций, связанных с выработками. Дальнейшее изъятие кимберлита приведет к затоплению системы водами Святого озера, а также разрушениям на поверхности. Как человек, контролирующий проходческие щиты, вы обязаны сделать следующее для спасения людей и побега: во время добычи поверните на юго-восток и пройдите метров триста в этом направлении. Тогда вы пересечетесь с тайным тоннелем на Муксалму, откуда есть еще один выход на поверхность. Нам необходимо наладить связь: в конце жилой штольни в правом углу внизу постучите три раза по стенке».

Максим опешил. То есть как это «постучите»? И вдруг ему пришла в голову ошарашивающая мысль: ведь стоит сейчас ворваться обыску, как у него обнаружат записку, и тогда не отвертеться, как в прошлый раз. Стоп. Тогда в чем логика? Ведь прошлая записка вроде как оказалась неожиданностью для самих спецслужб. Странно, но то, что держал Максим, было адресовано ему, именно ему, а не носило абстрактно-угрожающий мистифицированный характер, как это было раньше. Да… орфография в письме, которое Максим сжимал в руке, была новой, новой, пореформенной, без вычурных и пугающих «ятей» и твердых знаков. Все это не укладывалось в голове. Монахи уже спали или мирно дремали, не подавая особых признаков бодрствования. Где-то недалеко за выходом, слева в тоннеле у главной решетки дремала охрана. Максим, с биением в сердце, тихонько подошел в угол галереи, к стене, и легко пнул три раза боковую стену внизу.

И тут же отпрянул. В углу, в толще кимберлита, послышались шуршание и возня, затем часть стенки, по незаметным линиям трещинок в породе, на которые никто никогда не обращает внимания, стала отходить, кто-то отодвигал ее внутрь, и перед Максимом предстал узкий лаз.

— Залезайте! — прошептал снизу чей-то голос, — не бойтесь, вы вернетесь вовремя!

— Кто вы?! — выпалил Максим громким шепотом, пот выступил и градом скатывался по его лбу.

— Что вы кричите! Нас же заметят, и вам же будет хуже от вашей охраны, залезайте, ногами вперед, скорее!

— Кто вы, покажитесь немедленно! Что вы от меня хотите, — Максим пятился назад, к противоположной стенке.

Из проема показалась сначала узкая женская бледная кисть, от которой начинался черный рукав, весь в складках, затем выглянуло белое лицо. Голова была спрятана под капюшоном черного плаща или мантии, сливающейся с чернотой проема. Это было лицо девушки, а может быть, женщины, выглядящей чересчур молодо. Виден был только сам овал лица, ни один волос не выбивался наружу, верхнюю часть лба туго охватывал платок. Само по себе лицо обладало чертами довольно тонкими. Впрочем, об этом тоже было тяжело судить: тьма отбеливает губы, щеки, делает белесым весь кожный покров. Но она не была альбиноской — глаза были такими бездонно-черными, как темень подземного мира. Ошарашенный Максим не запомнил лица, он беспорядочно зигзагообразно шарил глазами по всему, что происходило в углу штольни.

— Пойдемте, скорее, времени мало, — прошептала девушка.

Максим был в растерянности. Тайна сама раскрывалась перед ним. Это была она, женщина в черном, наводившая страх на обитателей подземелья, автор странных записок, вводивших в заблуждение даже верховное руководство организации. Она появилась из какого-то другого мира, действительно, из альтернативного подземелья, о котором не знал никто, даже монахи, хранители соловецких секретов.

— Вы знаете… — почему-то пробормотал Максим, — они уже подозревают… они вас найдут…

— Не успеют, пойдемте, а то и вы не успеете.

Максим сделал несколько неуверенных шагов в сторону лаза. Фигура исчезла.

— Пролезайте, здесь узко, — раздалось из глубины. — Потом только дверь за собой закройте, она сбоку, плотно прижмите.

Максим заглянул внутрь пещеры, вот на что это было больше похоже, им вдруг снова овладела тяга к неизвестному и таинственному, как это было тогда, когда он бежал вниз по пролетам лестницы, ведущей в недостроенный бункер вождя всех времен и народов. Максим сел на пол, просунул в отверстия ноги, затем, карабкаясь, забрался в лаз целиком, перевернулся на живот, так, что только голова оставалась снаружи, нащупал справа от себя деревянный щит с двумя ручками. Это и была «дверь». С обратной стороны дерева был кимберлит, маскирующий вход. Максим приложил эту заслонку ко входу и очутился в кромешной тьме, хоть глаз выколи. Он лежал на пологом спуске. Внизу снова послышался шорох и зажегся неяркий желтый луч, какие источают туристические фонарики с одной маленькой лампочкой.

— Спускайтесь! — прозвучало снизу полушепотом.

Максим пополз вниз. Встать на ноги было невозможно: потолок был всего в тридцати-сорока сантиметрах от пола. Через несколько метров пологого спуска Максим почувствовал ровный пол под ногами, встал на четвереньки и полностью выполз в узкую галерею.

— Здесь уже можно стоять, — сказала женщина в черном и посветила фонарем в сторону Максима.

Он находился в штольне высотой в человеческий рост и шириной не больше полуметра. Лаз, откуда он вылез, начинался высокой аркой, а пол начинал уходить вверх, так что потолок сначала тоже был высоким, но потом все приближался к полу, так что в конце концов оставался только тот узкий проем, через который Максим попал внутрь. Сама галерея уходила в две стороны дальше на север и на юг, в сторону командных пунктов.

— Пойдемте за мной, — сказала фигура и быстрыми беззвучными шагами направилась в южную сторону. Максим поспешил следом. Галерея была однообразной, узкой и длинной, извивающейся, видимо приближающейся к каким-то другим подземным помещениям. Иногда такие же лазы уводили куда-то наверх. Перед некоторыми девушка сбавляла шаг и кралась на цыпочках. Максим тоже старался не шуметь. Минут через пятнадцать почти что бега по тайному подземелью галерея пересеклась с такой же, отходящей от нее на восток, наверное, Максим плохо уже соображал в направлениях. Один лаз, промелькнувший слева, был значительно шире, наверх даже уходила лестница, вырубленная в кимберлите.

— Грот, в котором вы раньше жили, — шепнула девушка на бегу.

— Дальше на юг подземелья, где я никогда не был, — ответил Максим, — говорят, там бесполезно копать, порода пуста.

В ответ девушка усмехнулась и продолжала бежать, не сбавляя темпа. Прошло еще минут десять, лазы прекратили возникать по бокам, галерея выпрямилась и более не петляла. Еще через некоторое время стал виден конец — винтовая лестница, уходящая вверх в узком колодце. Изрядно устав, Максим поднялся по ней два пролета, следуя за своей проводницей, и оказался в гроте, таком же, какие были в системе. Девушка нажала на выключатель, и на потолке загорелись две лампы дневного света.

Грот был круглый, и из него в разные стороны расходились широкие штольни, такие же, как и в подземелье монахов. Над головой все та же необъятная гранитная плита. По стенам и в центре стояли древние-древние деревянные столы, а также стеллаж с книгами. Любой исторический музей дорого бы заплатил за такую обстановку. Мебель была сделана из толстых досок, подогнанных друг к другу с точностью до миллиметра, она вообще вся казалась вылепленной из деревянной материи, настолько не цепляли глаз сглаженные углы. На столах века семнадцатого стояло много различной современнейшей аппаратуры, среди которой были легко различимы своими барабанами сейсмографы, фиксирующие содрогания земли. Максим огляделся, потом посмотрел на хозяйку странного помещения, связанного сетью тайных ходов со всем подземельем.

— В некоторых местах, далеко на севере и на востоке, как раз в сторону Муксалмы, плита дала видимые трещины. Это случилось во время того, как вы строили выход. Вчера плита снова содрогалась. Она только кажется незыблемой, на самом деле, гранит изнутри сильно напряжен и покрыт сетью мельчайших трещин и разломов, — сказала она, обратившись к Максиму.

— Вы хотите сказать, что наши работы могут обрушить эту громадину?

— Именно.

— Но тогда вам незачем было звать меня, я не в силах остановить происходящее. Я и сам пленник.

— Скажите своему главному инженеру, он хороший человек. То есть, возьмите его с собой при побеге.

— При побеге?

— Спасти остров может только одно — затопление системы.

Девушка подошла к стеллажу и достала двухцветную карту подземелий: красным были обозначены гроты и штольни той системы, в которой Максим провел все это время, а синим — тонкие нити галерей тайной подземной паутины.

— Смотрите, — продолжала девушка, — на вашем уровне вот здесь (она провела пальцем по карте) проходит тоннель отсюда до Муксалмы, до него вы можете дойти за несколько дней с помощью проходческого щита. Дойдя до него, необходимо тут же бежать, потому что я узнаю, когда это случится, и начну затапливать систему.

— Почему вы не сделали всего этого раньше? Тут же копались бандиты, и только потом пришли мы!

— Они не особо-то и копали, можно было надеяться на сохранение всего этого.

— Вы так и не объяснили мне, кто вы и где я, и почему мы там, где по моим прежним представлениям, только залежи пустой породы. Вашего грота и ходов нет ни на одной карте.

— Нет, это правда. Прошу извинить, я не представилась. Меня зовут Варвара. Мы с братом — потомки старинного рода. В семнадцатом веке, во время осады монастыря, наши предки были за его стенами в числе ревнителей истинной веры.

— Вы старообрядка?

— У вас это так называется.

— А как же грот и тоннели? Почему никто не знает о них?

— Расскажу на обратном пути. А пока смотрите…

— Кстати, времени у вас мало: в течение недели сюда явится команда с ультразвуковыми приборами, которые могут обнаруживать пустоты.

— Смотрите: на Муксалме тоннель выходит в просторный подвал, там вы найдете лодки. Все они с моторами и заправлены. Теперь смотрите сюда. Это карта семьсот четвертого года. Я оставлю ее там же, в одной из «казанок». На ней обозначен путь через болота — так называемая «Государева дорога», волок, через который протащили корабли с алмазами. Вам будет нельзя светиться в крупных городах, да и вообще в России. Волок идет в сторону Питера, вы будете двигаться по нему до… смотрите, вот на современной карте покажу, вот досюда, отсюда есть тайная тропа, по ней можно попасть в Финляндию, не попавшись пограничникам.

— А дальше? Чего нам, простите, ловить в Финляндии без документов и так далее! Нас же просто депортируют оттуда в Питер!

— Не беспокойтесь и слушайте. Тропа доведет вас досюда, это пустующая деревня. Там вас встретит мой брат, он приедет туда из Лондона через два дня. Он все устроит.

— И что?

— Все. Потом живите, как хотите, только езжайте подальше от России.

— Вы сдурели! Вы выносите приговор всем нам и всему, что здесь…

— Вы сами выносите! Нечего было рыть алмазы…

— О вас знают монахи?

— Нет. Они не знают, что я здесь, и не знают, кто я.

— Так что-то все-таки знают. Прекратите говорить недомолвками. Вы собираетесь затопить все подземелье! А вдруг вода подмоет опоры плиты? Вы же не представляете последствий!

— Успокойтесь. Не представляет последствий ваше руководство, которое с лихвой отобьет затраты за те считанные месяцы, которые система простоит при таких темпах. На остальное им плевать, и на вас в том числе.

Она посветила фонарем на часы, висящие на стене грота. Половина шестого утра.

— Через полчаса у вас подъем. Пойдемте назад.

— Вы так и не сказали, кто вы, и что это за место. С чего я вообще должен вам доверять, может, вы одна из них, и все это просто…

— Вряд ли. Вы просто давно не спали. Пойдемте.

Девушка встала и стала спускаться вниз, в узкую галерею. Максим в последний раз окинул взглядом небольшой грот. Над проемом арки, из которой вела лестница вниз, висело старообрядческое распятие, в стенах ярко блестели крупицы алмазов. Странно, ведь наверняка грот располагался далеко на юге, где, по всем сведениям, порода пуста.

Максим вновь следовал за темной худой тенью в слабом свете фонарика. То, что женщина рассказала за полчаса обратного пути, поразило воображение Максима.

8

Никоновская реформа загоняла ревнителей старой веры и с давних времен присущего церкви государственного могущества дальше на север. Соловецкий монастырь, символизировавший также и экономическую мощь церкви благодаря своим недрам, стал последним оплотом отчаянного яростного сопротивления. Некоторым отступать было некуда — попади они в руки царским войскам, несчастливая участь постигла бы их. Да и Москве не терпелось вновь обрести контроль над тайными приисками. Никон, сам в прошлом монах и настоятель Соловков, прекрасно осознавал необходимость скорейшего взятия крепости. Не так-то просто это было сделать отряду стрельцов, организовавших осаду монастыря, а на деле оказавшихся заложниками северного климата, холодного моря, становившегося проходимым только к лету. Никаких коммуникаций, по берегам беднейшие рыбацкие деревушки, а перед ними стены — толще, неприступнее, чем даже три линии обороны московской Соборной площади.

Осада затягивалась на годы. Но поражение раскольников к этому времени уже было фактом, а сдача соловецкой крепости — вопросом времени. И это прекрасно осознавал и Никон, и укрывавшиеся за стенами раскольники. Выхода у них не было, и Москва не очень беспокоилась: ни капитал, ни преследуемые не могли теперь скрыться; раздражало только одно: дело затягивалось. А между тем Никон даже не подозревал, что происходило в эти годы под островами.

Под землей закипела работа. Непокорные монахи, понимая, что может ждать их после взятия крепости, решили обустроить себе убежище среди залежей кимберлита. На старинной карте подземных разработок, которую Антон несколько раз показывал Максиму, есть несколько штолен, одиноко уходящих в разные стороны и вскоре обрывающихся, не прорастая вглубь отростками и не соединяясь с остальными галереями поперечными штоленками. Это значило, что в этих местах порода более не была алмазоносной. Когда Никон покинул монастырь, от главного входа резко на юг только намечалась штольня. Причем за отвоеванные у земли десять-пятнадцать метров она успела дать три очень крупных самородка. Казалось, монахи двигались в нужную сторону. После Никона работы продолжались от рассвета до заката, иногда в две смены. Галерея на протяжении метров пятидесяти представляла собой большой широкий тоннель, который потом начинал ветвиться подобно кроне дерева, покоящейся на высоком стволе. У сформировавшейся и привычной подземной системы за пару лет появился громадный отросток, полностью меняющий облик монастырского подземелья. И тут с материка свалилась осада. Тогда в головах блокадников родился план. Никон, да и никто в Москве не знал еще об объемах работ, проведенных в южном направлении алмазного рудника.

В то время, пока под стенами стоял лагерь царских стрельцов, глубоко под монастырем, в копях, срочно была прорублена огромной толщины поперечная штольня, по карте отсекавшая новый рудник от старой системы. Эта штольня представляла из себя тоннель, на несколько метров глубже уровня пола подземелья, около пятнадцати метров в ширину, расходящийся от южной штольни по периметру всего нового рудника, замыкаясь в кольцо. Как будто под гранитным щитом кто-то возводил крепость. Образовавшийся «ров» стали ускоренными темпами заполнять пустой породой. Кстати, в одном месте над новой системой гранитный потолок был сильно поврежден, в плите была небольшая трещина, что позволило втайне проделать второй выход, совсем маленький и незаметный, где-то в лесу, довольно далеко от монастыря. Радости в осажденных стенах не было предела. Фактически кольцо блокады было разомкнуто — ведь теперь никто не мешал потихоньку бежать, покинуть монастырь, не показываясь при этом на поверхности. Но этому не суждено было сбыться. Все оставались внутри обители.

Под землей, в прочном кольце из пустой породы, наткнувшись на которую, на Соловках сразу же переставали копать, возник, наверное, первый в истории России, а может, и мира, бункер, в современном смысле этого слова. В обособившуюся часть подземелья в срочном порядке была перенесена библиотека, некоторые ценности, внизу были подготовлены помещения, годные для проживания. Поэтому, когда наконец приступ увенчался успехом, многие успели спрятаться в подготовленное убежище. Другие не выдали тайны. Это было не принято.

Прошло время бунта, и Соловки подчинились новой династии, как некогда были верны Рюриковичам. В казну начали налаживаться секретные поставки алмазов. Работавшие в южной штольне наткнулись на абсолютно пустую породу, прошли еще четыре метра и забросили это направление. С тех пор в никому не известном мире подземных Соловков появился незамеченный остров — отгороженный со всех сторон «бункер» старообрядцев.

Но почему же предатель Феоктист, показавший стрельцам слабое место крепости — подземелье сушила и Белой башни рядом с мельницей, почему он-то не выдал тайны? А может, в монастыре решили, что готовы к сдаче? Ведь все необходимое было уже перенесено в бункер. Вполне возможно.

Часть монастырской библиотеки пропала, но этому не придавали большого значения. Ведь главным было то, что Соловки снова стали надежным поставщиком казны Алексея Михайловича. Составили новые планы подземелий, которые в библиотеке бункера под Арбатом считались самыми старинными — более ранних не сохранилось. Считалось, что все более ранние документы утратились во время «сидения». Что ж, это так. Просто их забрали с собой под землю старообрядцы, не пожелавшие подчиниться царю.

Проводница Максима по тайным ходам этого «другого мира» была потомком одного из довольно известных до революции заводчиков, многие из которых были старообрядцами. А старообрядческое происхождение обязывало ее хранить семейную тайну, которую род хранил с семнадцатого столетия — тайну «Соловецкого сидения». Потом революция, сломавшая и искалечившая как минимум девяносто миллионов судеб — все население Империи. Но ее семья выжила, привыкла к советской действительности и не стала приносить себя в жертву за умершие старые порядки. Поэтому они остались наверху и не скрывались под асфальтом, как группа хранителей секрета основного подземелья монастыря. И связались с ними, не сообщая все-таки при этом о своих подземных Соловках, но став глазами и ушами находившихся всю советскую эпоху под землей монахов.

Тень беззвучно скользила по узкой галерее. Максим слушал и не заметил, как перед ним возникла арка с уходящим вверх полом — проход, ведущий в штольню монахов в общежитии. В голове не очень укладывалось, почему же помещение должно быть затоплено: неужели и вправду иного выхода нет? И неужели тут скоро вот-вот рухнет потолок? Максим понимал только одно: остановить ее уже нельзя. Она затопит систему, и думать надо уже только о том, как бы спастись. Можно, конечно, все сдать начальству… но ведь появился настоящий шанс бежать, о чем рабы подземелья уже даже забыли думать.

Утро должно было прогреметь через полчаса. Дверь в подземелье раскольников тщательно закрылась за Максимом, так что теперь никто не мог различить ее очертаний на шероховатой плоскости кимберлитовой стены. Максим тихо залез на свой второй этаж, чтобы не нарушать отчетностей при подъеме. Вот-вот должен был начаться второй день работы системы в штатном режиме. Все спали; после бессонной ночи Максим больше всего боялся заснуть в остававшиеся полчаса. Но странно, организм, казалось, был уже на пределе, но спать не мог. Словно шестым чувством Максим ощущал разлитую в воздухе напряженность.

Вез десяти подъем. Вдруг Максиму послышалось, что где-то далеко к югу раздались один за другим два приглушенных хлопка. Выстрелы?! Но кто это мог быть? Она? Но почему? Ее заметили и пришлось отстреливаться? Максим приподнялся на кровати. В дали главного тоннеля послышались приглушенные шаги. Шли несколько. Через пять минут шаги были слышны уже отчетливо.

— Стой, кто идет! — прокричали хором два охранника входа в жилой блок.

— Смена караула! — весело ответил чей-то голос, но тем не менее, шаги замерли. Послышались шорохи, потом неразборчивая тихая речь.

— Проходите, — дала добро охрана. Трое человек с автоматами и фонарями встали у решетки, перекрывающей дорогу в жилую штольню монахов и Максима.

— Подъем! — вдруг крикнул один из них. — Всем встать к противоположной стене, руки за голову! Никакого сопротивления!

С этими словами второй загремел связкой ключей, подбирая подходящий, чтобы открыть замок. Сонные монахи повскакивали со своих кроватей и начали машинально толпиться в конце штольни, куда в один ряд не помещались. Максим пробился к стене.

— Это конец! — шепнул он оказавшемуся рядом с ним знакомому еще с тех пор, как они бурили новый выход, — это конец, в метро было точно так же, сейчас нас расстреляют! Бежим, здесь есть подземный ход!

— Мы останемся здесь, что бы ни происходило с нами, — к Максиму повернулся самый старший, Иван Фролович, тот, кто встретил его с Александром Андреевичем в самом начале. Его слово было законом для всех монахов.

Инстинкт самосохранения снова овладел Максимом, как тогда, в пылающем вагоне. Он не отдавал себе отчет, что делает, зачем-то шепнул: «Не поминайте лихом!», пригнулся, с силой пнул угол стены и покатился кубарем в проход, в падении перевернувшись на живот, разодрав локти, подполз к дыре и запер «дверь». По узкой галерее он устремился вслепую бегом, в темноте спотыкаясь и падая… но он не ошибся. Три длинные автоматные очереди каноном отбарабанили дробь за его спиной. Галерея бессмысленно петляла, Максим держался обеими руками за стены, иногда проваливались в зияющие по бокам прохода. Он остановился отдышаться. Погони не было. Но не заметить его пропажи они в конце концов не могли. Разберутся чуть позже, и тогда начнется… точно! Ведь вот-вот должна была приехать бригада с аппаратурой для обнаружения тайных ходов. Теперь Максим не мог быть спокоен даже в штольнях и гротах, веками сохранявших тайну раскольников. Словно ошпаренный, он бросился вперед: нужно было успеть, успеть предупредить ее, а потом бежать, бежать по тому самому тоннелю, на какой-то остров, Максим не запомнил названия, и потом, не оборачиваясь, куда угодно, но подальше, подальше… Вдруг за поворотом впереди он увидел, как на стене замелькали отблески фонарей, а из штольни, ведущей налево, послышались шаги. Это были не ее шаги, а те же самые, громкие шаги ног, одетых в тяжелые берцы!

— Стоять! Стрелять буду! — раздался пронзительный женский голос из той же галереи. Она шла перед ними, убегала от них беззвучно!

— Свои! — отозвался Максим.

— В грот, дальше, как говорила! — прокричала она, а затем в ненарушаемой веками тишине раздались звуки выстрелов, молниеносное шипение, а потом — грохот. Земля, то есть, кимберлит, задрожала, от стен на пол посыпались маленькие отслоившиеся кусочки. Тишина.

— Ты что остолбенел, бежим! — рядом с действительно застывшим на месте Максимом мелькнула черная тень, схватила его за руку и потащила дальше по темной штольне.

— Почему все… — зашептал было Максим.

— Все, они убили их, начальника и друга твоего, инженера. Монахи сами остались?

— Да, да!

— Я так и думала.

Максим споткнулся о первую ступеньку лестницы, ведущей в бункер старообрядцев, но тень не дала ему упасть, на удивление прочно сжимая его руку. Как только они вошли в грот, она захлопнула за собой тяжелую кованую дверь, ведущую в галерею.

— Беги немедленно, вот этот проход, — указала она тоннель, ведущий на северо-запад, — прямо, там некуда сворачивать. Вот фонарь! — она быстро схватила что-то с полки стеллажа и всучила Максиму в руки.

— А вы?

— Беги! Это приказ, немедленно беги!

— Прощайте. Спасибо вам, вы жизнь мне спасли, — сказал Максим, медленно направляясь к зияющему тоннелю.

— Пошел быстро! Я считаю до трех!

Максим побежал в темноту. Краем уха он слышал, как за его спиной тяжело захлопнулась, наверное, такая же старинная массивная дверь. Он зажег фонарь. Это была обычная штольня, такая же, как все в системе, — довольно просторная, с неизменным гранитом над головой. «Последние честные люди погибли сегодня… не бежать, когда можно, это ненормально сегодня уже, но они… и она… да, удивительная для них штука — честь…» — отрывочно думал и бормотал Максим. Тоннель был долгий, несколько километров. Запыхавшись, Максим выбежал в маленький грот, точнее, даже не грот, а просто конец тоннеля. Вверх уходила скобяная лестница. Поднявшись, Максим действительно оказался в каком-то сводчатом кирпичном подвальном помещении. Было видно, где были входы из помещения, расположенного наверху, но они были заложены кирпичами. Видимо, уже много лет. В подвале было тесно. Повсюду, готовые к быстрому спуску на воду, стояли на специальных прицепах с колесиками моторные казанки. В каждой лежало еще по одной двадцатилитровой алюминиевой канистре. Максим приподнял одну из них — полная. В носу первой лодки лежали какие-то бумаги в пластиковой папочке. Недолго думая, Максим перетащил еще одну канистру в эту лодку и покатил ее по небольшому тоннелю, уходящему вбок. Вдруг что-то гулко ухнуло из подземного тоннеля, земля содрогнулась еще раз. Потом снова на один миг настала тишина. Максим подбежал к колодцу, ведущему вглубь, и прислушался. Откуда-то издалека был слышен нарастающий шелест. Это была вода! Еще несколько часов, и канет в Лету одна из страшных тайн российского трона, так и не раскрытая. Под воду стремительно погружались копи царя Иоанна. Она заранее подготовила систему к затоплению.

9

«Царство им небесное», — прошептал Максим, не спеша вернулся к лодке и покатил ее дальше по тоннелю. Ноги его вдруг ступили в леденящую воду. Максим осмотрелся: оказалось, что проход выводил к самому берегу и был искусно замаскирован. Впереди виднелся большой железный люк, под углом уходящий вниз от потолка. Чтобы лодка могла спокойно плыть, тоннель в конце был прокопан несколько ниже уровня моря. Четыре метра Максим прошел по колено в воде, этого хватило, чтобы ноги промокли насквозь. Покачивающуюся на плаву лодку он придерживал правой рукой. Скоро нос уткнулся в железный свод люка, который Максим не без труда поднял и закрепил с помощью весла, обнаруженного в лодке. Дневной свет ослепил его. Около минуты он бессмысленно моргал глазами, потом все-таки вылез из укрытия, щурясь, с трудом забрался в лодку и ударил ногой по веслу, стоящему в распор. Тяжелая крышка, замаскированная дерном с травой, с грохотом упала. Максим сидел на дне лодки посреди густых камышовых зарослей. На берегу сразу же начинался лес, при виде которого никак не возникало мысли, что тут когда-то что-то было построено.

Максим еще раз заглянул под кожух носа, и разглядел вместе с папкой документов несколько пар темных очков. Она позаботилась обо всем! Очки были настоящем спасением, Максим немедленно надел их и огляделся — вроде бы его никто не заметил, затем достал карту архипелага, на которой его местонахождение было помечено крестом, а также был обозначен курс, дернул за веревку стартера мотора «Ветерок» и медленно поплыл сначала по заливу, потом в открытое море, посматривая на берег. Хорошо еще, что в детстве, когда он жил летом в деревне, ему дали как-то порулить моторной лодкой на пространстве Рыбинского водохранилища. Об этом подумал Максим, направляя поворачивающийся мотор в нужную сторону. Через некоторое время он обогнул архипелаг и устремился к материку, где ему необходимо было пристать поодаль от Рабочеостровска. Встречный ветер хлестал Максима по липу, и с радостным упоением он глотал его — густой, холодный, свежий воздух. Нет, так просто не понять, какое счастье можно испытывать, видя обычное небо над головой, ощущая бескорыстно разлитый повсюду солнечный свет, к которому тянутся прибрежные деревца, скрученные в узлы порывами отрезвляющего морского бриза. Но вместе с этим чувство напряженности не покидало Максима. Он был начеку. Конечно, затопление подземелья скроет его побег. Но ведь и на островах, и в Кеми полно службистов, связанных с алмазными разработками. И появление столь бледного человека, да еще и в таких лохмотьях, пропитанных голубоватой кимберлитовой пылью, не вызовет у них и тени сомнения.

Максим решил пока передвигаться ночами. Первый день до заката он отсиживался на берегу в лесу, изучая содержимое папки. Там была помимо всего прочего куча разного рода предписаний, как и куда идти группе монахов, а также некоторое количество денег, которого бы хватило на самые необходимые продукты для предполагаемого числа людей. Волею случая, в руках одного Максима оказалось все, что должно было помочь добраться до безопасного места в Финляндии хранителям соловецкой тайны.

От государевой дороги, указанной на карте, не осталось ничего. Кроме твердой земли под ногами, а от болотной гати больше ничего и не требуется. Максим вторые сутки брел, прощупывая перед собой каждый метр длинной и надежной слегой, наступая в чавкающую зеленоватую жижу. Болота Карелии местами непроходимы, но по колено, а то и. глубже прощупывался этот путь, проложенный еще в начале восемнадцатого века. И ни души вокруг. Зачем Максим пошел там? По пути он не раз задавался этим вопросом, не раз доказывал себе, что это было глупо: его побег попросту не заметили, а те, кто заметили, безусловно, мертвы. Его никто не ищет. Все это планировалась для того, чтобы укрыть среди болот группу монахов, при всех бежавших из подземелья. Но все же Максим продолжал идти вперед. Осторожность, как он понял за месяцы, проведенные в рабстве, никогда не бывает лишней; к тому же он был еще слишком бледен для обывательского вида, а это могло насторожить любого службиста, разгуливающего в штатском. Все-таки тайная корпорация, решившая добывать алмазы, была поистине огромна. «Все равно выйду под Питером, Питер — большой город, там спрятаться легче», — решил Максим. В Финляндию он решил не идти. Он решил просто исчезнуть из жизни людей, связанных с подземельем. Это прошло, и слава Богу; ничего не вынес он оттуда, даже своих тетрадей с записанными историями монахов, так что теперь жизнь, что называется, с чистого листа. Так он шел, смотря под ноги в непроглядную мутную воду болот, на мелькающие кочки, которые только кажутся надежной опорой. Наступи на них, не проверив, и все — ты уже на дне трясины.

Гать была довольно широкой — около четырех метров. Ведь по ней, как утверждает история, Петр протащил два огромных судна к невским берегам. Хотя величина кораблей — тоже вещь относительная: в Северную войну прогулочный катер «Москва» показался бы фрегатом. Вокруг Максима третий день тот же невзрачный пейзаж: иссохшие чахлые деревца, зеленые грибы кочек; эту тишину не нарушали веками… как и в подземелье; но нет, даже гнилостный воздух болот казался Максиму приятнее постоянной темноты и духоты кимберлитовых шахт, к тому же соединяющихся с непрерывным напряженным чувством неволи. Максим поднял голову: очень затекла шея, — и осмотрелся.

Слева от себя он заметил вдруг какую-ту неестественно большую кочку, в общем-то совсем не кочку, она просто не могла иметь такую форму. Что-то довольно большое, равномерно покрытое мхом, продольно-выпуклой формы выступало из водянистой плоскости болота. «Сбитый самолет?», — подумал Максим. Прощупывая слегой каждую пядь илистого, но в основании крепкого дна, он подошел к неопознанному болотному объекту. Мох, казалось, давно уже облюбовал его. Это легко мог оказаться пропавший без вести подбитый бомбардировщик времен Великой Отечественной, для истребителя он был все же великоват. Максим поводил по нему жердем — алюминиевая обшивка не проступала. Постучал — раздался глухой стук, затем палка провалилась внутрь образовавшейся в гнилой древесине пробоины. Максим оглядел странную находку еще раз, и тут его осенило… корабль! Прямо перед ним на боку лежал старинный корабль! Болото уберегло его от стремительного разложения. Но откуда? Неужели? Да, он вспомнил, монахи точно говорили ему… не все суда, что задумал протащить волоком молодой царь, достигли Балтики. Значит, он пролежал здесь почти триста лет! За эти годы никто не нашел его в трясинах карельских болот.

Максим расширил дыру в борту корабля, толстые доски, насквозь пропитанные влагой, ломались, как мокрый картон. В закатном солнце, садившемся за чахлый лесок, приютившийся на островке-оазисе неподалеку, стали видны внутренности корабля. Словно надломанные ребра лежали не истлевшие за столетия опорные доски левого борта, на котором лежало судно. Перед Максимом открылся интерьер внутреннего помещения. Больше тут не должно было быть палуб, это можно было ясно заключить из размеров. Максим разломал борт до самого пола. Странное человеческое чувство — доводить до конца какое-нибудь пустяковое и ненужное дело, тем более, если есть время, управляло им в тот момент. Все, теперь кромка борта точно совпадала с палубой. Максим зачем-то ударил чуть ниже, древесина поддалась и провалилась. В довольно большой трещине что-то заискрилось. Стоя по колено в грязи в больших резиновых сапогах, купленных в Кеми, Максим наклонился и зачерпнул рукой эти искорки из трюма. На грязной и огрубевшей за все прошедшее время ладони, распыляя вокруг себя свет всех оттенков, образовавшихся из-за преломления, в руке сверкали алмазы. Государственная тайна и в те времена была дороже денег. За этим кораблем не вернулись. И триста лет в его трюмах ждали солнечных лучей алмазные россыпи. Максим стоял, пошатываясь от усталости, и смотрел на игру света в стихийных гранях самых прочных и светлых камней Земли, встретившихся ему на пути последним приветом сгинувших Соловецких рудников.

Эпилог

Больше Максима никто не видел. Какой-то молодой человек долго стоял на Бородинском мосту теплым мартовским днем девяносто девятого. Потом его лицо промелькнуло на огромном подмосковном кладбище рядом с незаметными, занесенными снегом могилами. Да, со всеми ними произошел несчастный случай. Причина? Не надо иногда увлекаться поисками. Потом и этого человека никто не видел в России.

Летом в Париже жарко, зимой — промозгло. Но Париж — город-праздник, здесь не существует понятия туристического сезона; просто потому, что он здесь всегда. А особенно в тот вечер, тридцать первого декабря двухтысячного года. Сколько людей мечтали встретить его именно в этом городе. И этим зимним вечером кафе Монмартра были переполнены, на Марсовом поле перед Эйфелевой башней яблоку негде было упасть. Погруженный в зимнюю темноту город, подкрашенный теплыми тонами разливающегося в замкнутом каменном пространстве света лампочек иллюминации, дышал бодрящим холодным влажным воздухом в ожидании нового года, века и так далее. Конечно, человеческое летоисчисление — условность, но она оправдана — оправдана хотя бы этим всеобщим ощущением незлобивого и вместе с тем грандиозного праздника.

В одно из таких набитых кафе, окна которого выходили на лестницу, ведущую к собору Сакре-Кер, вошла девушка. Одна. Сколько ей было лет, сказать трудно, слишком молодо она выглядела. Но в глазах ее был какой-то странный холод. Нет, она не так юна и хрупка, как кажется. Она была не накрашена, ни единого штриха косметики на лице, странно, но что ж, хочет казаться естественной; хотя, у нее и так были очень изящные и тонкие черты лица. Она была красива и скорее всего считала дурным тоном подчеркивать это искусственно. Одета девушка была в черное, кожа, наоборот, была неестественно бледна даже для зимы. Удивительно, но среди дам с роскошными прическами, наполнявшими кафе, она совсем не казалась «белой вороной», хотя ни один ее волос не выглядывал из-под аккуратной красной беретки на ее голове. На руках не было колец и браслетов, шею не оплетали километры бижутерии. Только одна тоненькая цепочка, завершающаяся маленьким крестиком, очень старинным, но в то же время по-своему изящным. Лаконичный образ был продуман до деталей и даже выигрывал на фоне остальных. Не спеша, она прошла кафе насквозь и остановилась около одного из двухместных столиков у окна. За ним, смотря в окно на освещенную, простирающуюся вниз ковром широкую лестницу, сидел человек. Один. Он часто приходил сюда и всегда сидел только за этим столиком. Официант уже знал его, знал, что он очень богатый русский и что зовут его Михаил.

— Я смотрю, вы тоже встречаете этот Новый год один? Здесь свободно? — по-французски спросила девушка.

— Простите, я вас не понимаю, — по-английски ответил Михаил. Она повторила вопрос на чистейшем английском.

— Да, да, тут свободно. Вы тоже?

— Что?

— Встречаете Новый год одна?

— Я не встречаю Новый год, — сказала она.

— Как же?

— Да так. Никогда.

— Удивительно. Первый раз вижу такого человека.

— Вы ведь уже около двух лет в Париже, если я не ошибаюсь.

— Ну, — Михаил с удивлением посмотрел на нее, — около того, а как же вы догадались?

— Я долго искала вас.

— Меня?

— Да, только сегодня я поняла, что именно вас.

— Почему же?

— Мне нужно вам кое-что передать. Вернуть. Вы бы, Максим, за это время французский выучили. Такой красивый язык, — вдруг перешла она на русский.

С этими словами девушка достала из сумочки две старые потрепанные тетради, исписанные неровным почерком, с въевшейся в страницы голубой кимберлитовой пылью.

Content

Аркадий Бакторов
Копи царя Иоанна

Часть 1 ШАГ ЗА ПОРОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть 2 НАПРАВЛЕНИЕ «ОТ МОСКВЫ»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть 3 ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Эпилог