Мария Санти

Смерть в золотой раме

© Санти М., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

Все действующие лица и локации романа вымышлены. «Совпадения», если таковые усматриваются, остаются на совести тех, кто считает их таковыми. Герои не могли быть списаны со знаменитых людей, особенно главная дрянь.

В ходе повествования читатель овладеет некоторыми знаниями по истории изобразительного искусства. Все упоминаемые исторические персонажи реальны, равно как и события из их жизни.

Дом в лесу

Чтобы добраться до этого дома, нужно было знать его точные координаты. Некоторое время нужно было ехать по широко известному и самому престижному в Москве району, потом выехать за город. Но случайно едущий человек с трудом разглядел бы указатель и, скорее всего, пропустил бы поворот. Дорога, которая вела к небольшому поселку, ничем не выделялась. Свернув на нее, гость должен был долго ехать через лес. Лес обрывался, его сменяла просека и почти сразу за ней поднималась высокая глухая стена и стоял неприветливый КПП. Здесь вообще никому не были рады, но чужим особенно. Место было похоже на легендарные старообрядческие поселения, сохранившиеся на Русском Севере. Если усталый путник постучит в ворота, ему оттуда протянут кружку с водой. А если он захочет ее вернуть – демонстративно ее выкинут.

Миновав контрольно-пропускной пункт, автомобиль попадал на благоустроенную территорию из восьми больших владений. Между ними не было высоких бетонных заборов, сами участки утопали в садах, напоминая дворянские усадьбы прошлого. Владельцы могли годами друг друга не встречать.

В глубине одного из владений стоял двухэтажный особняк. Его облик напоминал сталинский ампир, хотя ни привычного для этого стиля декора, ни каменных рабочих сверху налеплено не было. Атмосфера в мини-поместье была спокойной. После прихожей гости попадали в просторную гостиную, объединявшую два высоких этажа. В доме были тренажерный зал, бассейн, оружейная комната. Последняя со смертью хозяина оказалась всеми забыта и, если бы не тихая филиппинка, прибиравшаяся в ней, утонула бы в пыли. В тот вечер в доме отмечали Международный день элегантности. Этот праздник, который кое-кто из гостей с годами действительно стал считать международным, был изобретен хозяйкой дома взамен банальному дню рождения.

Ужинали семеро. Журналисту, если бы он присутствовал на мероприятии, было бы что рассказать и о гостях, и о знаменитой хозяйке дома в лесу.

Именинница Ольга, она же чествуемое в тот день живое олицетворение элегантности, была женщиной пятидесяти с длинным хвостиком лет. В семидесятых она снялась в паре фильмов, один из которых посмотрели все подростки Советского Союза. Режиссер в интервью говорил, что влюбился в ее глаза, случайно увидев на улице. Юную Олю преследовали поклонники, заваливая письмами и подарками. Все это продолжалось несколько лет и порядком ей надоело. Как следует помотав нервы родителям, в тридцать лет она вышла замуж за папиного сослуживца и мирно прожила с ним в этом доме двадцать пять лет. Два года назад после продолжительной болезни ее супруг скончался. На рубеже прошлого и нынешнего века Ольга увлеклась коллекционированием живописи. Она проводила долгие часы в антикварных магазинах и для приобретения картин даже путешествовала по России. Чтобы систематизировать новые знания, она окончила факультет истории искусств Университета и написала пять книг о живописи. В кругу специалистов они были встречены с безразличием. Однако номенклатурные коллекционерские круги восприняли их с энтузиазмом, и работавшей на них богеме это отношение пришлось разделить. Так вирус благосклонного отношения к Ольге-писателю широко распространился. Редкие читавшие ее книги люди с изумлением говорили, что те написаны остроумно и что у автора есть собственное видение – вещь редкая, как краснокнижный зверь. Ольга не спорила, если ее называли человеком эпохи Возрождения. Ее стать была безупречна. Осанка балерины соединялась с грацией женщины, чье спокойствие никогда не было потревожено. Она напоминала Диану де Пуатье, которая в те же 59 лет имела огромное влияние на своего преданного любовника, короля Франции. У нее были огромные серые глаза, волосы с проседью («красятся пусть старушки!») и очень много сил.

Лена – племянница Ольги ‒ не обладала ни яркой внешностью, ни тетушкиной харизмой. Это была добрая воспитанная девушка двадцати восьми лет, из которых восемь последних она училась и жила в Европе. Большого состояния родители ей не оставили, но две квартиры в центре Москвы, которые снимали для своих сотрудников международные компании, позволяли ей жить без особых забот. Кроме того, она была единственной родственницей Ольги, а значит, и ее наследницей. Характер у Лены был спокойный, а сама она – вдумчивой. Решив, что надо «чем-то заниматься», она устроилась на работу в камерный московский музей. В экспозиции было тесно, пыльно, но любые попытки модернизации зала рассматривались как святотатство. Лене подходила исследовательская работа, и в профессиональных сборниках выходили ее статьи, посвященные живописцам первой половины XIX века. Она была похожа на Василису Прекрасную, и за глаза ее нередко называли «эта с косой». Интеллигентная Лена никогда не показывала коллегам фотографии своей набитой антиквариатом квартиры и тем более не рассказывала про знаменитую тетю.

Алевтину, дочь садовника 17 лет, кажется, никогда в доме не называли ее полным именем, только «девочка», «она». Молчаливая, испуганная, длинная и сутулая она была рада любому вниманию. У нее был странный гардероб из дешевых вещей и старых вещей Ольги. У нее не было друзей-ровесников, она почти не покидала дом. За длинным асимметричным каре из светло-русых волос никто не замечал ее глаз. Ольга помогла ей с грехом пополам окончить экстерном школу, а после пристроила в платный вуз на заочное отделение изучать бухгалтерское дело, которое «обязательно пригодится». Аля с вдовым отцом жила в отдельном домике на противоположной стороне участка. Садовник пил, от него попахивало, но Ольга «жалела его ради Али» и говорила, что другого такого трудягу она не найдет. Участок действительно был ухожен, правда, занималась этим в последние два года Алевтина. Когда Ольгу спрашивали, зачем ей в доме неловкая и несообразительная девушка, она улыбалась и отвечала: «Меценатствую».

Также на ужин была приглашена давняя подруга именинницы ‒ Татьяна, грузная шатенка с больными ногами. Таня тоже была искусствоведом, до знакомства с Ольгой у нее вышли две книги, но признания они не получили. Она бралась за любую работу: давала уроки, писала обзоры выставок. За ее спиной Ольга рассказывала, что спасла ее от тяжелой работы по уборке квартир. Тане было тридцать восемь, однако издалека она выглядела старше Ольги. Начитанная, умная, из провинциальной интеллигентной семьи, Таня с трудом представляла себе, что человек может не знать, например, как умер император Клавдий, и даже не интересоваться этим. Как только появились блоги в интернете, она к ним приросла, обретя там отдушину и друзей. Татьяна – мать-одиночка, единственный работающий человек в семье из трех женщин.

Даниил был своим человеком в доме Ольги, дальним родственником ее мужа. Любая российская женщина от 13 до 83, взглянув на него, с большой вероятностью воскликнула бы «Какой хороший мальчик!». Он не выделялся внешне, разве что у него были очень хорошие зубы. Муж Ольги всегда говорил родне, что они должны всего добиться сами. И вот Даниил в свои двадцать восемь лет кое-чего добился – ездил на последней модели Audi и уверенно вел свое дело к новым вершинам. Девушки на него уже охотились, но он мало обращал на них внимания и называл своей семьей Ольгу и Елену. Стройный, кареглазый с кучерявыми волосами «ботан», он обладал талантом нравиться людям.

Федор, председатель благотворительного фонда «Дай копеечку», приятельствовал с Ольгой более тридцати лет. Он всегда был себе на уме. Дорого одевался и был похож на филина. Круглый, пузатый, в широких очках, он тоже коллекционировал предметы живописи. Жил Федя, по его собственному признанию, «на пенсию», а именно на свой выгодно проданный фармацевтический бизнес. Проживал в загородном доме неподалеку от Ольги вдвоем с зенненхундом Беней. В молодости он имел привычку жениться на красивых и умных женщинах ‒ в частности, был женат на подруге Ольги и по старой памяти называл хозяйку дома «Леля» или «наша орхидея». Федор считал себя обязанным ухаживать за всеми девушками в зоне досягаемости, однако обещаниями сделать девушку богатой вдовой не сорил. Когда он говорил «душечка», казалось, его круглое тело покрывалось невидимым камзолом, а на голове возникал пудреный парик.

Толя Мамонов, в определенных узких кругах известный как Мамонт, выглядел на этом празднике культуры и ума как золотой зуб во рту младенца – то есть неуместно. Невысокий, коренастый, он был цельным, как пиксель. Лицо у него было лопатой, и в фильмах Балабанова он мог бы играть без грима. Ловко сменив личину в конце 90-х, сегодня он представлялся бизнесменом, однако темные брянские леса помнили его подвиги периода первичного накопления капитала. Он познакомился с Ольгой вскоре после смерти ее мужа. Ольга говорила, что, утомившись мыльным обществом жриц Астарты[1], он «почувствовал дефицитарность образования и душевного развития», поэтому и рад общению. Толя следил за тем, чтобы все счета за дом были оплачены вовремя, а все расходные материалы для жизни закуплены. Также он распугивал потенциальных просителей денег одной только непередаваемой игрой морщин на своем лице пятидесятилетнего мужчины. Ольгу он называл королевой. И писал стихи, от которых тошнило Татьяну.

Кроме этих семерых в доме находились домработница филиппинка Марла и постоянно живущая при Ольге медсестра Зоя – прямоугольная, сбитая и немногословная.

В тот вечер Ольга обещала рассказать «восхитительную историю» и заинтриговала гостей рассказами о том, что скоро «весь мир узнает огромную тайну». Она сияла, ахала, охала, взмахивала руками и кокетничала с Федором так, словно им обоим снова было по двадцать лет.

А утром она не проснулась. Вскрытие показало, что она выпила целый пузырек лекарства, которое ей, с ее сердцем, было строго противопоказано. Однако это лекарство она купила сама, и этому нашлись доказательства.

Первый визит к Александру

Известный московский адвокат Платон Степанович Смородина не был удивлен ни удаленностью расположения усадьбы, в которую его пригласили, ни строгостью досмотра. Это был похожий на плюшевого мишку пятидесятилетний мужчина, в котором опознал бы профессора даже бомж. Однако не следовало шутить над его десертной фамилией ‒ Платона Степановича уважали даже те, кто ему проигрывал процесс. Ненавидели и уважали. Он был весь ухоженный, со вкусом одетый – оправа очков сочеталась с цветом сорочки, а последняя была настолько свежа, что с головой выдавала любовь, которую испытывает к этому большеголовому человеку тот, кто следит за его внешним видом. Он был немножечко рассеянным, добрым и романтичным. Регулярно терял ключи от дома, и их находили то в коробке из-под обуви, то в микроволновке. Когда машина подвозила его к дому, Смородина внимательно смотрел на встречающих его людей подслеповатыми глазами крота в больших очках с толстыми стеклами.

Еще со времен аспирантуры он был для всех Платоном Степановичем. Потей и Тошей, кроме жены, его называли сегодня разве что друзья детства. Приятели, обретенные им в зрелом возрасте, даже после долгих лет дружбы называли его по имени-отчеству.

Смородина не сразу согласился приехать, его настораживала формулировка «есть некоторая специфика, которую можно объяснить только лично». Он не любил «влиятельных» клиентов, предпочитая им простых богатых людей. «Влиятельные» платили в лучшем случае так же, как и остальные, а работы выходило больше. Если же работы не выходило больше, «влиятельные» норовили добрать нервами, личным временем, унижениями. Они были глубоко убеждены в том, что работать на них – счастье. Однако его уверили, что ничего уголовного в деле нет, и окончательно поймали на имя Ольги, в которую школьник Тоша, впервые увидевший глаза-блюдца на экране черно-белого телевизора, конечно же, был влюблен. Еще звонивший уверял, что его слава интеллектуала, друга философов и режиссеров, будет востребована в полной мере.

– Ну уж и слава, – пробурчал, повесив трубку, Платон Степанович, однако несколько минут после этого просидел совершенно без дела.

Влиятельный человек оказался невысоким и лысым, с темно-карими глазами. В профиль, из-за длинного носа со сложным рельефом, Александр был похож на Кощея Бессмертного. Платон Степанович подумал, что, должно быть, у этого ветхого старца хрупкие кости. Однако его осанка не вызвала бы вопросов на балу у императора еще сто лет назад. В гостиной и кабинете висели картины XIX века, Смородина узнал размашистую кисть Репина. Он подумал о том, что время идет неравномерно, и мы часто живем ценностями позапрошлого века – читаем Чехова, любим Серова. Системы собирательства не прослеживалось, видно было, что картины подбирал не антиквар и не галерист. Хозяин замка-берлоги не впадал и в минимализм – способ, с помощью которого человек заявляет, что он против вкуса чиновничьей верхушки и не слушает Любовь Успенскую. Александр тащил в дом что хотел. Представитель журнала «Архитектурный дайджест» скривил бы лицо, оказавшись в таком интерьере.

– Мне рекомендовали вас как человека деликатного. Кроме того, я искал адвоката, который… чувствует искусство. Отчасти, я так понимаю, вас ввели в курс дела? Ушла из жизни дочь человека, которому я многим обязан.

Александр выложил на стол перед Смородиной большую черно-белую фотографию красивой большеглазой женщины элегантного возраста. Платон Степанович помнил ее юной, но сразу узнал.

– У следствия нет вопросов, – продолжал Александр. – А у меня есть. Например, в последний вечер она говорила про какую-то тайну, которую скоро все узнают. Оля была вхожа в самые высокие, невидимые обывателю слои общества. Что она имела в виду? Я хочу это знать.

– Но я адвокат, а не следователь.

Александр пропустил эти слова мимо ушей. Такова была его манера работы с возражениями.

– Я никогда не понимал Ольгу. Вы ведь узнали ее? Признайтесь, были влюблены в детстве? Конечно, были. Вы приятельствуете с режиссерами, актерами, всеми этими лишними людьми, обойдемся без вежливости. Ольга была не такая. Я знаю, как относится к нам богема. Завидует. Потому что это мы соль земли. Не будет нас – ничего не будет. Вас удивляет, что я говорю метафорами?

Платон Степанович мог бы многое рассказать про отличие фразеологизма от метафоры, но если он чего-то и добился в жизни, то потому, что умел договариваться. Весь его жизненный опыт подсказывал, что таких людей, как Александр, нельзя ни поправлять, ни тем более учить. Александр хотел произвести на него впечатление образованного человека, небанального представителя спецслужб? Пожалуйста.

– Нет. Я уже оценил выбор живописи.

– Я хочу, чтобы вы поняли ее душу.

Смородина ухмыльнулся про себя. С Мефистофелем он еще не работал.

– Я все же больше работаю с документами. Мне нужна конкретная задача.

– Там и документы могут всплыть. Пока не понимаю где. – Александр вздохнул. – Я вижу вас и понимаю, что мне нужен такой человек, как вы. Мне рекомендовал вас…

Тут он назвал имя крупного клиента Платона Степановича. Это располагало. Однако столь расплывчатое техзадание, как «понимание души», насторажи- вало.

– Я польщен, но все равно я не психолог. Произошедшая трагедия – потеря для всей России, не только для друзей Ольги… Иосифовны, если не ошибаюсь. Но я привык быть полезным.

А Мефистофель явно не привык к тому, что ему возражают.

– Она осталась совсем одна. Умер отец, который мог бы ее защитить. Муж тоже. У вас есть дети?

– Да, сын.

– Сильная, крепкая, полная планов. Пять километров гуляла по лесу каждый день. Приняла в пятьдесят девять лет лекарство, которое строго ей противопоказано. Целую упаковку. Даже если сдуру, то зачем так много? Как только я узнал, что случилось с Ольгой, сразу подключил к делу моих сотрудников. И оказалось, что за последний год она сняла в банке девять миллионов долларов. Но никаких следов того, что она купила на эти деньги машины, бриллианты, недвижимость. Пусть бы она жгла их по ночам у цыган, как пьяные купцы перед революцией. Так ведь не было такого! Мне это все не нравится. Признание-то, если нужно, можно получить. С этим вопросом нет проблем. Как говорил про признательные показания папа Оли: ничего не просите, сами придут и сами все дадут. Я хочу понять, что там происходило.

– Для этого нужен частный детектив. Я больше занимаюсь разводами…

– Вот развод-то там, я чувствую, и произошел. Детектив… Нужен просто умный человек. Умный и внимательный. Вы, наверное, начитались романов?

Смородина почувствовал обиду, но он бы не был успешным адвокатом, если бы это чувство отразилось на его лице.

– Романы я люблю, это правда.

– На самом деле частные детективы не самые сообразительные люди. Незаметно следить за дурой какой-нибудь, это они умеют. А думать им не выдали. Да что там! Даже хороший агент может что-то проглядеть… Мои люди начали опрашивать свидетелей, так у одной припадок случился. Сейчас люди ничего не умеют. Молодые! Что от них ждать, от молодых? Раньше умели залезть в душу, выведать все так, чтобы человек сам не понял, где себя сдал. Я служил с ее отцом. У нас не бывает друзей, но ни с нами, ни и с нашими людьми так нельзя. Я стар и когда-нибудь умру. Дети не хотят жить в России, мои внуки учатся в Англии, – последнее Александр сказал почему-то с отвращением. – Я уйду, никого не останется. Я хочу знать, что я все сделал правильно. Мне нужен умный наблюдатель, понимаете? Не камера и не бревно. Камер у нее в доме, к сожалению, не было. Вы должны заметить то, чего не видим мы. Уголовки нет. Пока нет, а если возникнет, разговор будет уже не с вами. Неужели это дело менее важно, чем развод очередной профурсетки?

Последнее явно было лишним. Платон Степанович избегал публичности. Он был уважаемым человеком, профессором, и к нему обращались люди, которые ценили конфиденциальность. Однако буквально полгода назад дочь его друга Болинского Лея, актриса модного сериала, влипла в очень некрасивую историю. Влюбленность в нарцисса – беда, которая случается даже в лучших домах. Ее муж врал, скандалил, приводил женщин в ее квартиру, а в финале избил. Но когда его наконец выставили за дверь, побежал на ток-шоу Антея Салахова за гонораром в несколько сот тысяч рублей. Там привечали дураков с фанабериями. Лея нуждалась в Смородине и могла доверять только ему. За двадцать лет до этого он иногда помогал Болинскому, если тот оставался с маленькой дочкой один. Купал, одевал, собирал кашу со слюнявчика. И на этот раз тоже помог. Пришлось сходить на ток-шоу. Он пожалел об этом сразу после съемок, манипулятивные ток-шоу были созданы отнюдь не для обмена мнениями сторон. Ему не дали сказать и трех предложений. Все это было очень неприятно. Но в любом случае Лея была артисткой, а не профурсеткой.

Александр не заметил чувств собеседника. Он думал о своем.

– Оля была недосягаемой, единственной в своем роде. Неужели вам не хочется разобраться в том, что у нее происходило? На ток-шоу, конечно, с этим пойти будет нельзя.

– Давайте проясним. На ток-шоу я не хожу, единственный случай был связан с другом семьи.

– Мне нравится, что у вас есть характер, – Александр улыбнулся. – Мне сказали, если вы возьметесь, утечек информации точно не будет. Я прошу вас поехать в дом великой женщины, побеседовать со всеми, кто провел с ней последний вечер, поводить носом и составить о произошедшем собственное мнение. Все! Ради справедливости, если хотите, потому что чует мое сердце, что она была попрана. Вам трудно?

В этот момент на участке, принадлежавшем Ольге, в доме для прислуги, в котором жили садовник с дочерью Алевтиной, та, брызжа слюной, кричала на отца:

– Я тебя ненавижу! Лучше бы ты умер! Лучше бы тебя не было!

Уборщица-филиппинка Марла, проскользнувшая мимо них в ту часть дома, где хранился запас бытовой химии, даже не взглянула на семейную сцену. Впрочем, все привыкли не обращать на нее внимания, считая, что она не понимает по-русски.

Лена

Когда, вернувшись из Италии, Лена решила поработать в музее, она выбрала тот, который был ближе к дому. Она не имела никакой склонности к публичной деятельности, и ей нравилось быть связанной с чем-то красивым. В те времена не каждый мог позволить себе роскошь для души работать в музее, и так сложилось, что и вокруг нее были сотрудницы из благополучных московских семей. Совсем не богатые, однако в глаза не видевшие бедности. Если бы кто-то из коллег увидел ее седую соболиную шубу в пол, они решили бы, что это мех чебурашки. Лене именно это и было нужно. Счастливо избежав потрясений своей эпохи, она вела спокойную и приятную жизнь. Одевалась интеллигентно и неброско, была вежлива и доброжелательна.

«Имела все возможности совершить данное преступление… Единственный выгодоприобретатель… Наследница… Имела доступ к лекарствам… Пользовалась доверием… Рассчитывала остаться безнаказанной». Лене казалось, что она смотрит на происходящее, в том числе на саму себя, со стороны. Только ночь в камере изолятора с жесткой неудобной кроватью возвратила ее к реальности.

Служитель закона ссылался на показания свидетелей.

Лена вспоминала филиппинку, которая оставила все свои эмоции на родине и которую в доме никогда не было видно. На деньги, которые она получала у Ольги, росли ее дети на далеких островах в Тихом океане. Что с ней будет теперь? Кажется, она в любом случае должна была скоро улететь к себе домой.

Медсестра. Как ее звали? Зоя? Выносливая, исполнительная женщина. Такая немногословная, что Лена не могла сказать даже, умна та или нет. Но она всегда выглядела спокойной и удовлетворенной. Наверное, уже нашла другую работу.

Лена, выпрямившись, сидела перед следователем. К этому моменту круглая сирота, она принадлежала к числу интеллигентных и очень честных женщин, которых мир, как правило, использует. В ней еще сохранилось спокойствие человека, который всегда жил благополучно, чувствуя себя защищенным. У нее была тяжелая темная коса, белая кожа, длинные ресницы и большие карие глаза. На ней не было ни грамма макияжа, но губы, как у сказочной красавицы, казались бархатистыми и розовыми.

Лена всегда была медлительной и вдумчивой, но понимала социальную неприязнь, которая сквозила в словах стороны обвинения. Она представляла себе, с каким упоением подхватила бы эту историю желтая пресса: «Владелица трех квартир в центре столицы отравила тетю ради особняка». Скандалы, интриги, расследования! Доказательства? Какие доказательства? Сказано же: скандалы. Интриги. И расследования.

Ее родители умерли, когда ей исполнилось девятнадцать. Они оказались людьми устаревшей закалки. В перестройку ее папа не захватил какой-нибудь завод, не стал замдиректора банка, как это сделали представители высокоадаптивной номенклатурной элиты. После смерти родителей Лена впервые почувствовала себя беззащитной. Ровесники не могли дать ей какую-либо защиту, в результате она пережила краткий роман с одним влиятельным пожилым человеком. Роман получился пресным, оказалось, эта защита не стоила мучений, которыми приходилось за нее платить. И она уехала учиться в Европу. Недавно, уже после того, как она вернулась, злая и глупая домработница (которая и воровать-то толком не умела) с вызовом сказала ей:

– Вам хорошо! Ждете, когда тетка умрет.

И тогда она в первый раз подумала о том, сколько рейдеров приплывет на запах ее возможной крови. К счастью, и недвижимость, и деньги у Ольги были как в России, так и в Европе. В Европе, как Лене казалось, ее никто не тронет.

Зря она вернулась.

Будущий исследователь творчества Василия Тропинина, она какое-то время воспитывалась у своей знаменитой тети, и тогда ей казалось, что та ее любила. На самом деле в лесном доме царили лживые, лицемерные правила, к любви никакого отношения не имеющие. Оле нравилось нянчиться с Леной, когда это было удобно, но долго это увлечение не продлилось. По ее мнению, дети должны были быть послушными, удобными и маленькими. Другими они хозяйку утомляли. Своих детей у нее не было.

Еще там был Данилка. Взрослые часто говорили, как было бы здорово, если бы они поженились.

Лена никогда не думала о деньгах, они у нее всегда были. Она знала, что так повезло далеко не всем, но человек имеет право присваивать как плоды своего труда, так и плоды своей удачи. И теперь она, тихая, прилежная девочка с первой парты, сидит в изоляторе временного содержания рядом с наркоторговками, а прыщавый следователь говорит, что якобы на стакане в комнате ее тети нашли ее отпечатки пальцев. Ничего. Когда пришла беда, она успела позвонить другу и тот сказал: «Ничего не бойся. Я рядом». Он же прислал адвоката.

Вениамин

Личный помощник Александра Вениамин внешне напоминал инвестиционного банкира. Подтянутый, дорого одетый, как и все недобрые молодцы, работавшие на Кощея. Им нравилось, что они такие одинаковые. У Вениамина была привычка странно улыбаться. Первое время Смородина хотел даже попросить его не напрягаться так, потому что эта улыбка напоминала оскал и пугала. Но со временем он понял, что так и было задумано.

Всю дорогу Смородина представлял себе, каким окажется дом девочки-мечты из его детства. Такая незаурядная женщина, как Ольга, не могла жить в грязи, бардаке, среди хлама. Лучше всего было бы, если бы она, как Дюймовочка, ночевала в цветке лотоса.

Когда они свернули к ее дому, Смородина вспомнил игру «Супер Марио», в которой пройденный этап открывал новую точку на карте. Так и здесь, поворот был совершенно неприметным, как будто внезапно возник уже после того, как они повернули. Они довольно долго ехали среди высоких деревьев, едва пропускавших солнце, и Смородина подумал, что пешком, особенно поздним вечером, ходить здесь опасно, то есть обслуживающий персонал полностью зависит от транспорта. На КПП машину быстро пропустили, и они въехали в огромный, отгороженный от леса сад.

– Старые деньги, – с уважением сказал Вениамин, – которые любят тишину.

В доме работали такие же, как и Вениамин, подтянутые молодые мужчины, очень хорошо знающие свои права, неизменно доброжелательные, ухоженные, хорошо одетые. Смородина любил европейскую вежливость – она позволяла экономить силы обоим участникам коммуникации. Как ваши дела? Хорошо. Как ваши? Все немного улыбались, от этого всем жилось чуть легче. Искреннее хамство требовало терпения, и поэтому утомляло. Но эти мужчины без страха и упрека? Они буквально выпроводили его из библиотеки, он только успел заметить, что один из них открывал и вытряхивал каждую (!) книгу. Они отличались от вежливых европейцев знанием, что у них есть право нарушать закон. По документам, конечно, они были помощниками бизнесмена. А вот по духу?

Для себя Смородина назвал их «миньонами Александра». Миньонами называли приближенных французского короля Генриха III. Это были молодые, ухоженные модные мужчины, которые за дерзкое слово могли и шпагой проткнуть. Злые люди считали, что титулы и земли король дарил им в результате неуставных отношений. Но в случае с Александром этот вариант был исключен, он просто понимал, что короля играет свита, и требовал, чтобы «его мальчики» вкалывали и в спортзале тоже.

– Думаю, – оскалившись сказал Вениамин, – пришло время открыть вам секрет.

«Это программа «Розыгрыш» на Первом канале», – пронеслось в голове у Смородины. Нет, все-таки не надо было идти на ток-шоу. В свои седые пятьдесят он повел себя как наивный мальчик, оставив редактору номер личного телефона. Теперь, во время важных встреч, ему звонили журналисты всех возможных телеканалов с просьбами прокомментировать роды кота. «У нас есть база, и в ней есть вы. Ну и что, что вы не ветеринар? Вы хорошо говорите», – телевизионщики жили в полной уверенности, что профессор, читающий лекции в Лондоне, побежит к ним впереди собственного визга. Ведь его покажут по телевизору!

– Александр Сергеевич выбрал вас не только…

Тут вошел один из миньонов.

– Веня, там родственник Данил. Говорит, вещи нужно забрать. У него был постоянный пропуск.

– Да-да, но только наш адвокат хочет с ним побеседовать.

Вениамина нельзя было назвать симпатичным, однако в нем присутствовала своеобразная красота первобытного охотника. Голубоглазый кучерявый мальчик с библейским именем, провинциальный мажор. Наверняка у него было как минимум юридическое образование. И какие-то связи у родителей, потому что Александр так любил «своих», что вряд ли приблизил бы чужого.

Вениамин дождался, когда его коллега выйдет. Смородина напомнил ему о беседе, задав уточняющий вопрос:

– Александр Сергеевич выбрал меня за красоту?

– За красоту тоже. Он искал человека думающего. Адвоката, переговорщика, законоведа. Но с умным сердцем. Такой на всю Москву один.

Вот лиса! Умеет польстить! Смородина дал себе пару секунд насладиться фимиамом, но сразу после этого собрался. Он дорого бы дал, чтобы узнать, как Александр проверял наличие у претендента вдумчивости. По запаху? Свой ‒ значит, не думающий. А чужой, и не крадет ложки со стола, – точно думающий. Вениамин вряд ли понимал, что речь шла не об объеме знаний, а о выданной генетической лотереей конструкции головного мозга. Он льстил так, как его научили. На самом деле для таких, как Александр, привычка размышлять о несъедобном считалась вредной. А уж слушать сердце? Никогда! Таких людей, как Смородина, они считали лохами и прези- рали.

– Я польщен.

Вениамин извлек чуть ли не из воздуха тонкий «дипломат» из кожи.

– Вам потребуется подписать соглашение о неразглашении.

– Да я уже все подписал. Полтора часа как ничего не разглашаю.

– Еще один.

В новом документе было сказано в том числе, что Смородина должен прочитать повесть Гоголя «Портрет». Вероятнее всего, на Александра работал табун юристов, каждый из которых желал показать свою значимость. Никак иначе объяснить наличие такого количества дублирующих друг друга документов было нельзя. Нет, это не была программа «Розыгрыш», это был очень дорогой детский сад.

– Вениамин, поймите меня правильно. У меня богатая практика… Я и не такое видел, – тут Смородина лукавил, такого он не видел никогда. – Александр Сергеевич хочет платить триста долларов в час за то, что я буду читать Гоголя?

– Ага!

Смородина вспомнил мультфильм, в котором двое из ларца с тем же энтузиазмом отвечали на вопрос: «Вы что же, и есть за меня будете?» Вообще, чуйка у этого парня была хорошая. Когда надо он восхитительно симулировал энтузиазм и тупость.

– Только, Платон Степанович, у нас свое издание, – Вениамин достал потертую советскую книгу из своего волшебного «дипломата». – Ольга Иосифовна читала это перед смертью. Она была полна планов и работала над новой книгой. Вероятно, это был роман. Не исключено, что автобиографический. Прежние ее бестселлеры – научно-популярная литература. Вы ведь знаете?

Смородина отрицательно покачал головой, однако его интерес к покойной немедленно возрос.

– Александр Сергеевич ‒ поклонник ее творчества, – продолжал Вениамин. – Он очень хотел бы проникнуть в ее замысел. Насколько это возможно. Понимаете, если человеку сунуть под ноготь иголку, он признается, что съел чижика. А нам бы хотелось напустить туману, мол, вопросы с завещанием, очень важно понять в каких отношениях с кем она была. Не могло ли быть нездорового влияния? Чтобы задушевно так. А у вас на лице написано, что вы добрый. Вы чем-то похожи на доброго волшебника.

Смородина изумился тому, что Вениамин способен думать о добрых волшебниках. Он не знал, что на самом деле про себя Вениамин подумал, будто он, Смородина, похож «на большого плюшевого мишку».

– Поговорите, чаю попьете, книгу обсудите. А потом расскажете Александру Сергеевичу все, что вам удастся узнать. Считайте, что вас пригласили в гости.

Смородина вспомнил, как во время одного развода между супругами шла смертельная битва за собаку хитрой породы. Когда он впервые увидел собаку, его «умное сердце» заныло от жалости. Лысая нервная псина с перьями на голове оказалась не дворнягой, измученной в салоне Сергея Зверева, а дорогой родовитой сукой, которой чуждо какое-либо воспитание. Она лаяла до сипения, грызла мебель и тут же на нее гадила. Будущие бывшие супруги не придавали этому ровным счетом никакого значения. Когда при непосредственном участии Смородины они сначала перестали оскорблять друг друга, как воины древности перед боем, а потом перестали сопротивляться поиску компромисса, оба заметили, что купленный в попытке восстановить семью питомец ни одному из них не был нужен. Платон Степанович употребил всю силу своего красноречия, чтобы зверину не усыпляли, а отвели к кинологу, после чего, снабдив приданым, передали другому владельцу.

Вся эта история с восстановлением замысла романа манила. Такую работу можно было сравнить с пребыванием в санатории. Все это напоминало приключение.

А за то, чтобы перечитать «Портрет», он, конечно, приплатил бы сам, но Вениамину было необязательно знать об этом.

Даниил

Смородина, ростом два метра три сантиметра, привык к тому, что он выше всех в помещении. Обычно он ходил немного ссутулившись, чтобы помещаться в дверных проемах и хоть немного видеть лица собеседников. Даниил оказался высоким, доброжелательным и вежливым юношей в круглых очках. Рукопожатие у него было приятным, он не жестил, давая понять, что с ним можно договари- ваться.

Два длинных очкарика стояли в гостиной, у самого основания витой лестницы. Тот, который постарше, запрокинув голову, любовался барочной фреской на потолке. Если принимать во внимание только цветовое решение, у Смородины было полное ощущение, что он оказался в Италии, во дворце какого-нибудь кардинала.

Заметив изумление адвоката, Даня пояснил:

– Это Бубосарский и Пиногриджов. Обычно они работают в стилистике поп-арта, но конкретно в этой работе есть пересечения с колористическими решениями рококо.

«Ну конечно, – подумал Платон Степанович, – Бубосарский и Пиногриджов. Это многое объясняет». Он помнил картину этого дуэта «Праздник урожая». Там, в продолжение античных традиций, на поле трахались. Праздник же. Урожая. Так как с тех времен, когда на полях это делали регулярно и официально, прошло пару тысяч лет, зрителям XXI века казалось, что перед ними что-то новое, оригинальное. Еще у этого творческого тандема была картина с классиками русской литературы, которые позировали в стиле ню, но при этом вроде бы держали себя в руках. Вероятно, второй праздник урожая, с такими знаменитыми участниками, был запечатлен в тайной серии гравюр.

Смородина порой встречался с друзьями на биеннале или крупных европейских ярмарках contemporary art[2]. Как часто в этих помещениях они вспоминали Никиту Сергеевича Хрущева! О, что бы сказал он, путешествуя вместе с ними.

– А давно это нарисовано?

Даниил прыснул от смеха. Его доброе лицо и интеллигентный облик располагали. Даня был хороший мальчик, выглядел он неприлично молодо и носил очки без диоптрий, полагая, что это придает его облику интеллектуальность.

– При муже такого быть не могло. Если бы вы его знали, вы бы не спрашивали. Два года назад он умер, и у Оли началась новая жизнь.

– А у этой росписи есть… кхм… какая-то программа?

Даня помолчал, выдерживая паузу. «Такой молодой, а уже имеет вкус к беседе, к сервировке факта», – подумал Смородина.

– Леля была чужда банальности. Привозила винтажные, коллекционные ткани, заказывала платья, которых ни у кого больше не было. Art de vivre[3]. Таких больше не делают.

– Так смысл есть какой-то?

– Не знаю. Честно говоря, мне не приходило в голову спрашивать.

Платон Степанович с уважением посмотрел на большой портрет хозяйки дома. Он висел на втором этаже, встречая тех, кто поднимался по лестнице. И был хорошо виден отовсюду. Ольга в широком бальном платье стояла на фоне колонны и леса.

– Она была искусствовед, вы же знали? По вечерам училась в МГУ. Она пять книг написала, это очень много. И каких! Ее хвалили и художники, и писатели. У нас есть отзывы уважаемых в мире музеев людей.

– Нет, я не знал. Такая красивая, еще и талантливый интеллектуал.

Тем временем один из миньонов подошел к Вениамину:

– Что за лох?

– Адвокат. Шеф хочет, чтобы он здесь поводил носом.

– Что-то он на серьезного человека не похож.

– Зато жалость у баб вызывает. Они таким все рассказывают. Видишь, он в каких очках? Много читает. А она была писательница.

Смородина рассматривал платье сложного кроя, XVIII или даже XVII века. Но он был в своих обычных очках, в них он не очень четко видел вдаль, а портрет висел высоко. Они поднялись по лестнице. Ага! Справа от Ольги висел кроваво-красный занавес, а слева росло апельсиновое дерево в кадке. Ее победный лик выглядел совершенно бесстрастно. У Смородины возникло ощущение, что он уже был здесь и все это видел.

– Тоже Пиногриджов?

– Нет, что вы! Совершенно другие, и работа кисти, и композиционное решение. С этим портретом, как я слышал, была связана некоторая тайна. Я не знаю автора.

– А тайну?

– Тоже нет.

– Неужели вам не было любопытно?

К ним поднялся Вениамин.

– Простите, был занят, отошел. Даниил, это Платон Степанович Смородина, лучший московский адвокат в деле урегулирования споров. Он помогает Александру Сергеевичу. Мы вам будем признательны, если вы расскажете ему про обстановку в доме.

Даниил дружелюбно уточнил у Смородины:

– Вы хотите допросить меня под протокол?

– Нет. Речь об обычной человеческой беседе. Есть некоторые вопросы относительно завещания, мы хотим выяснить, не оказывалось ли на Ольгу Иосифовну какое-то нездоровое влияние.

Вениамин, кстати, не обращал никакого внимания на фреску. Хотя она была огромна и удиви- тельна.

– Не знал, что ваш интерес профессионален, – хмыкнул Даниил. – Вы больше похожи на книгочея, я думал, вы по душу местной библиотеки. Честно говоря, там что-то было про жизнь, спрятанную в портрете. Леля любила тайны. Спросите в колхозе.

– Где? – удивился Смородина.

– Извините. Внутрисемейное прозвище, она на него, конечно, не откликается. Честно говоря, сейчас вылетело из головы, как ее зовут. Я с ней иногда пересекался. Толстая такая. Тоже была на дне рождения. Культуролог или искусствовед.

– Татьяна, – уточнил для Платона Степановича Вениамин.

Итак, картина последнего ужина начинала проясняться. На нем присутствовала неприятная Даниилу культуролог из колхоза. Они еще немного поболтали о жизни в большом доме, Даниил показал Платону Степановичу свою комнату. После их уединение нарушил один из миньонов, который с хищной улыбкой предложил Дане большую картонную коробку для вещей. Смородина спустился вниз к Вениамину. «Такая стать, – думал он про Даниила. – Молод и прекрасен. Вся жизнь принадлежит ему».

– Если я правильно помню, это родственник, но не наследник?

– Дальний родственник мужа, – ответил Вениамин. – Не наследник совершенно. Бизнесмен.

Смородину не удивила четкость и скорость выдачи характеристики. Он понимал, что и на него, в нед- рах микроимперии Александра, уже заведена карточка, если не папка. Вероятно, электронный документооборот существует, но, пожалуй, все еще и дублируется на бумаге. Он живо представил себе, как Вениамин вносит в кабинет Кощея бумажные папочки. Его больше удивило, что главминьон не обращает никакого внимания на фреску. Он вел себя так, как будто ее просто не существовало. Платон Степанович вспомнил строки Пелевина про то, что свинья не знает, как выглядит небо, потому что из-за строения шеи не может поднять го- лову.

В комнатах мужа Ольги было множество вещей разного характера и, как сказал бы Горький, одинакового назначения: мешать человеку свободно двигаться. Это был настоящий военный склад. Огнестрельное оружие, холодное оружие, антикварное оружие, каски, шлемы с перьями. Было ощущение, что хозяин этой коллекции со дня на день ждал решающей битвы со всей мировой историей.

– Александр Сергеевич не приедет?

– Он вообще не приедет, у него очень много работы.

Но Александр не производил впечатления загруженного делами человека. По крайней мере, книги Ольги он читал, раз называл себя их поклонником. Смородина скорее поверил бы, что у него противоположная проблема – куда девать время между едой и сном.

Платон Степанович обошел весь дом и увидел, что в нем орудуют сразу три помощника Александра, одинаковых с лица. Они осматривали содержимое письменных столов, ощупывали рамы картин. Увидев Смородину, они одинаково улыбались, тем самым давая понять, что он должен удалиться. Когда он получил дневник Ольги, в нем явно не хватало страниц.

Спальня

В спальне Ольги был идеальный порядок. Интересно, убрались после ее смерти или так было всегда? Платона Степановича сразу заинтересовала живопись. Напротив кровати хозяйки висели несколько картин, среди которых выделялся портрет мужчины с бакенбардами. Этот субъект в зеленом сюртуке взгромоздился на стул, закинул нога на ногу и положил кисть левой руки на спинку стула, чтобы артистично ее расслабить. В его правой руке была гитара, а сзади него стояли ноты. Вся растительность на голове была взъерошена, вероятно, для того, чтобы показать, что он объят нездешним пламенем. На фоне каллиграфическим почерком было выведено: «В. Тропининъ». Работа была похожа на портреты из императорского музея, которые бывший крепостной выполнял для столичной знати. Было совершенно очевидно, что перед зрителями артист. Но не коллега художника по трудной добыче хлеба, а баловень судьбы, служащий музам в свободное от службы время. Кого-то лицо кавалера напоминало Платону Степановичу. Все-таки бакенбарды делают похожим на Пушкина кого угодно.

Трещины красочного слоя, резная позолоченная рама ‒ все было как в музее. Смородина повернулся к Вениамину.

– Это ее коллекция?

– Да, она собирала минимум лет десять. Насколько я знаю, даже путешествовала по России. Мы вызвали эксперта, чтобы он оценил. Есть вопросики. Книга Гоголя лежала вот здесь, на прикроватном столике.

– Все остальное осталось так, как было?

– Проводилась некоторая уборка, но я ду- маю, да.

Вокруг Пушкина с гитарой висели еще несколько картин. Коричневый кавалер без улыбки. Интерьер с фортепиано, на котором играла девушка с еле различимыми чертами лица, а грузный офицер скучал сбоку. Какая-то семья сидела за столом вокруг букета. И еще, на маленькой работе с осыпающимся красочным слоем, солдаты смотрели на ярмарке представление Петрушки.

За многие из книг в библиотеке Ольги Платон Степанович в студенческие годы продал бы свою бессмертную душу атеиста. Он испытал знакомое чувство – захотел, чтобы его оставили в покое. Ему почему-то казалось, что все заботы мира отойдут, если он останется здесь ну хотя бы на пару ме- сяцев.

К счастью, уборка в спальне была фрагментарной. Так, в прикроватной тумбочке Платон Степанович нашел пухлый, разваливающийся томик Агаты Кристи. Миньоны им побрезговали, а зря. Судя по состоянию современного издания, леди Агату читали явно чаще, чем Гоголя. Недорогое, однако стильно и со вкусом оформленное издание. Каким-то чудом выпускающий редактор проморгал появление в коллективе дизайнера с руками из плеч, которые управляются непосредственно мозгом. Этот оформитель не пытался поразить богатством аллюзий или сложностью идеи, просто очень хорошо выполнил свою работу. Смородина держал в руке книгу с лаконичной черно-серо-красной обложкой. Чуть слева от центра была изображена фигура мужчины, прижимающего руку к области сердца. Из-под его руки просачивалось пятно красного цвета. Главным было не то, что именно изображено, а то ‒ как. Ранен он или влюблен? У женской аудитории, на которую был рассчитан роман, скорее всего, этот вопрос не возникал. Влюблен. Этим и ранен.

Смородина не любил детективы, считая их смесью ребуса, мелодрамы и сказки. Название «Печальный кипарис» соответствовало его представлениям. Он испытал некоторую неловкость, листая замусоленные страницы. Адвокату, доктору наук, уважаемому в профессиональной среде человеку, некоторая деликатность мешала вторгаться в чужое пространство без приглашения.

Он опять вспомнил библиотеку внизу. Все издания были сгруппированы по размеру и как-то гармонично смотрелись по цветам. Напротив письменного стола располагалось большое зеркало в резной раме. Смородина еще подумал – зачем? Для того, чтобы любоваться собой, сидя за столом? Но это маловероятно, в таком настроении пять книг не напишешь. Или для того, чтобы, глядя в библиотеку из окна, со всех сторон видеть того, кто работает? Он живо представил себе мужа Ольги – сатрапа и чудовище, охранявшего свой аленький цветочек.

Вряд ли в библиотеке вообще были книги Агаты Кристи. Разве что академическое издание с комментариями, так же нетронутое, как большинство книг.

Он положил пухлый томик в свой портфель.

Дальнейшая беседа с Даниилом укрепила то представление о нем, которое было у Смородины изначально. Александр считал, что это «достойный парень, в котором чувствуется порода». Исходя из этой характеристики, Смородина ожидал увидеть кого-то похожего на спецслужбиста. Но Даня был похож на миньонов только тем, что у него тоже была ладная и подтянутая фигура. Он был совершенно из другого теста. От Даниила веяло здоровьем, силой, молодостью. Они обнаружили много общего, беседуя о культурном досуге в Москве.

– Вы часто бывали здесь?

– Здесь моя семья. На праздники почти всегда. Мог просто заехать, если Оле было что-то нужно.

– А ваши родители? Вы же родственники?

Даниил замялся. У него тоже была привычка в каждой непонятной ситуации улыбаться, но его улыбка выглядела иначе. В Дане были и сила, и мягкость, и лоск. Вениамин «вместо здрасьте» тестировал слабости собеседника (они с миньонами, как восемнадцатилетние мушкетеры, всегда хотели драться), а у Дани чувствовалось наличие эмпатии. Помимо хорошего воспитания большую роль играла генетика. Даня просто был умнее. Он от природы был сложно организован, «двухэтажно», мог мыслить абстрактно и рассматривать явление с разных сторон.

– Сложная тема. Мои родители даже с Олей не общались минимум лет двадцать, но меня здесь принимали. Мой папа – двоюродный брат ее мужа. Отец был обижен, что брат, имея возможности, не помогает. Но он никогда никому не помогал. А у вас есть семья?

– Да, жена и сын, – он чуть не добавил «и собака», но вовремя остановился. Они стояли на втором этаже как раз напротив портрета хозяйки. – А почему нет парного портрета с хозяином?

Даниил пожал плечами. Смородина уже видел фотографию владельца дома. Прямоугольная голова, колючие волосы и зверский взгляд человека, готового убить кого угодно.

– Он бы не стал позировать, я думаю. Он сиживал на ужинах, когда собирался близкий круг. Даже истории какие-то рассказывал. Как избил кого-нибудь.

– А как они жили?

Даниил посмотрел на Смородину.

– Для адвоката у вас странные вопросы.

– Мне бы хотелось понять ее душу. Мой клиент хотел бы представить себе атмосферу последних лет ее жизни.

– Я неоднократно имел дела с адвокатами. Кхм. Те из них, кто знает слово «душа», как правило, обходятся дороже.

Смородина дорожил своей репутацией именно потому, что знал, сколько мошенников пятнают имя его профессии. Ни один из них не приходит с табличкой «Я мошенник». Наоборот. Они могут говорить и выглядеть надежнее, чем те люди, которым стоит доверять. Мошенники могут бороться против мошенников. Могут декларировать помощь обездоленным, действительно помогая на камеру одному обездоленному, а других втихую грабя. Поэтому Платон Степанович промолчал. Частично Даниил был прав.

– Он был ее цепным псом. Видели, какие в фэнтези-романах бывают королевы?

– О, да.

– И вот она сидела на троне, вся обвешанная бриллиантами, а он был дракон, сторожил. К тому же она была Дева, а он Водолей.

«Интересно, – подумал Смородина, – молодой человек разделяет предрассудки из женских журналов». У него была гипотеза о том, что гороскопам, по сравнению со всей остальной лабудой, повезло потому, что в перестроечное время их публиковали в газетах. Журналам была дорога каждая полоса, позволяющая привлечь зрителя и продать рекламу, они были готовы на все. А у людей еще сохранялось уважение к печатной прессе. Даже те люди, которые понимали, что все это пишется штатным взмыленным журналистом, все равно читали «свой» прогноз на не- делю.

– Как по-вашему, почему она перестала сниматься?

– Я не спрашивал, но, насколько я знаю, там многое зависит от случая. Время изменилось. Ей не нравилось, что журналисты начали интересоваться ее отцом. Ее раздражало, если трепали его имя.

– А она вообще любила детей?

Даниил не расслышал, и Смородине пришлось повторить вопрос.

– Да, очень. Но меня больше, чем Лену. Я проводил здесь почти каждое лето.

– Даниил, а вот мы проходили мимо комнаты, вы сказали, что это комната медсестры. А она на хозяйском этаже. Это как-то непривычно.

– А, это была история. Зоя очень хорошо делала массаж. Оля сначала «угощала» им гостей, но, кажется, года три-четыре назад был скандал – оказалось, что кто-то так расслабился, что выболтал чей-то секрет. Что-то такое. Ну, и лавочку прикрыли. А медсестру перевели поближе.

– Не помните, что за секрет?

– Вы любопытный. Ждете открытия семейной тайны? Золото партии? Коммунальную квартиру из янтарных комнат?.. Не помню. Помню, что Леля была в бешенстве.

– В доме убирается филиппинка, она живет внизу. Я ее мельком видел. Она говорит по-русски?

– Нет, конечно. Зачем? По-английски и то еле-еле. Нет, тут не приветствовались слуги с ушами. И камер не было никогда, Оля не потерпела бы, если бы за ней подглядывали. Эта домработница относительно новая. Она, если я не ошибаюсь, скоро уедет. Они с самого начала так договорились, что филиппинка живет здесь три года, а потом возвращается домой.

– Муж следил за наймом персонала?

– Да, он всех проверял. Все, кто нанят при нем для работы в доме: медичка, домработница, садовник проходили такую же проверку, как при приеме на государственную службу, если вы понимаете, что я имею в виду. У них нет судимостей, они не склонны ко лжи, воровству и противоправным действиям.

– Интересно… А у филиппинки есть здесь какие-нибудь друзья? Родственники? Контакты?

– Нет. Она целыми днями в доме. Работает, ночью спит. У нее есть выходной. Ну, как выходной? День, когда она только готовит.

– А теоретически она могла выучить русский за эти три года?

– Я ее редко видел. Почему бы и нет?

– Спасибо. Вы ведь первый из обитателей, кто мне что-то рассказывает. А садовник?

– Он жил с женой и дочкой, но потом жена умерла. Молодая была, поздно рак обнаружили. Она сгорела моментально. Кармические отработки, вы знаете?

Смородина подумал, что это очень мило, то, что взрослый парень верит в сказки. Кармические отработки, да. Потерпи в этой жизни, в следующей переродишься удачнее. Что бы с тобой ни случилось, ты сам виноват – притянул мыслью или грехом прошлой жизни. Смородина относился к любым религиозным верованиям спокойно, однако отмечал, что они особенно выгодны садистам и мошенникам. Но если говорить про золотую молодежь, к которой он отнес Даниила, чаще всего кармическими отработками интересовались девушки. Чем более паразитическим был образ жизни феи, тем больше она была склонна считать вселенную справедливой. Но Даниил – бизнесмен. Впрочем, бывают и хаотичные бизнесмены, склонные доверять гадалкам. Если такому человеку гадалка скажет, например, «тебе желает зла черный человек, который ходит с тобой по одному полу» – пиши пропало. Даже если выйдет дорого, черныш будет исключен из жизни хаотичного человека.

– То есть садовник тоже надежный? А мальчик, который стриг кусты, когда я приехал?

– Это его дочь, Алевтина. Она часто ходит в капюшоне.

– Ее не проверяли?

Даниил пожал плечами.

– Нет смысла. Она здесь выросла. Дядя такой ужас наводил, все по струнке ходили. Он, помню, злился, что она в библиотеке ошивалась.

– Ну, у нее, наверное, друзья есть? Она могла приводить кого-то, скажем, когда хозяйка уезжала отдыхать?

Даниил хмыкнул. Взгляд у него при этом стал нехороший.

– Может, и были бы друзья, если бы Леля отдала ее в специальную школу. Сами поймете, если пообщаетесь с ней. Мы ей советовали, но она все: «Нет, вы не понимаете, она нормальная! Я чувствую сердцем!» Занималась с ней сама.

– А что говорили учителя? Мать?

– Мать с удовольствием бы где-нибудь ее забыла. Это тяжело, когда ребенок ментально нездоровый. Но она выросла, на людей вроде не бросается. А в школу отсюда не поездишь, так что была на домашнем обу- чении.

– То есть она официально нездорова?

– Как минимум у нее задержки в развитии. Мыла не ест, и на том спасибо. По документам не знаю, что там.

Непонятно, зачем умственно отсталому подростку зависать в библиотеке?

– А как в последний вечер она вела себя за столом?

– Как обычно. Пялилась на всех. Я не понимаю этого. По-моему, ей от близости к нам только хуже. Она начинает на что-то надеяться, а все равно у нее в жизни ничего не будет. И зачем ей высшее образование, если она все равно будет стричь кусты? Но Леля была добрая.

– В доме часто бывали гости?

– Только свои. Еще лет пять назад Оля привозила кого-то ‒ «это такая мать, какой никто из нас, девочки, никогда бы не был», этот «гениальный», тот «великий» и так далее. Но потом потеряла к гостям интерес.

– Кто-то из близких, из тех, кто знал все в доме, мог таить на вашу тетю зло? Люто ее ненавидеть?

– Таня эта. Огрызалась. Очень неприятная женщина.

– Огрызалась на Ольгу? И ее принимали в доме? Это всегда было?

Даниил немного подумал, прежде чем ответить.

– Нет, последние полгода. Так-то она понимала, как ей повезло заиметь такое знакомство, но тут, видимо, снесло крышу от близости к звезде. Я повторю, считаю, что общаться надо с людьми своего круга. Конечно, Татьяна Оле завидовала. Некрасивая, бедная женщина с коробочкой из-под мыла вместо мозгов. А в коробочке даты жизни императора Клавдия и бусики. С ней стоять рядом стыдно, какая она убогая.

– Ольга такая женщина! У нее должна была быть компания интеллектуалов.

– Значит, она просто не приглашала их домой. Она перед нами в своих действиях не отчитыва- лась.

– Странно. Обычно в ближнем кругу как раз таки рассказывают последние новости. Но, конечно, Ольга была необыкновенная женщина. Вероятно, оберегала свой творческий процесс, не хотела выговариваться. Она вела соцсети?

– Фейсбук, кажется… Нет, что-то она рассказывала. Она всегда была за столом главной. Но такого, чтобы она прямо сводки с полей давала, нет, конечно. Про мероприятия рассказывала. Я могу многого не знать, у меня все-таки была своя жизнь.

– Получается, ее девичья компания – это дочь садовника и Татьяна. А Лена?

– Лена мне как сестра, мы здесь вместе росли. Как раз в этих комнатах. Она могла, конечно, только Лене что-то рассказывать. Но я не замечал, чтобы они были особенно близки.

Все пространство дома было обустроено вокруг витой лестницы. Если смотреть сверху, она аккуратно подходила к диванам. Чуть дальше располагался большой обеденный стол. Жилые комнаты и подсобные помещения были компактно расположены вокруг главной гостиной. Дом был большим, но изнутри, особенно со второго этажа, он казался живым, дышащим, необыкновенным.

– Расскажите о ней. Она приедет?

– Не уверен. Не могу сегодня до нее дозвониться. Может быть, она уехала в санаторий, давно собиралась. Лена… на своей волне. Работает в музее, любит читать.

– Она замужем?

– Нет.

– Мне казалось или кто-то назвал вас ее женихом?

– Нет, что вы. В детстве если только называли. Я не планирую жениться.

Даниил назвал Ольгу своей семьей, однако перспектива образования собственной семьи явно не вызывала у него энтузиазма.

– Лена часто оставалась здесь и знала все о доме?

– Конечно. У нее была своя комната. Почти как у медсестры, только без балкона.

– А Таня?

– Что-то писала, проводила какие-то уроки. Леля говорила, она убирала квартиры, когда они встретились. Повторю, я не мог понять эту тягу к обслуживающему персоналу. Был еще Толя, это просто бандит из девяностых. Не обслуга, конечно, но тоже не уровень Оли. Чем-то похож на дядю, но дядя был системный, а этот вылез из леса и переоделся. Ей, видимо, интересно было, что там, за периметром. Еще на дне рождения был Федор, он мой давний друг. У него неподалеку дом. В этом же направлении, только дальше в область. Он живет с собакой. Вот этот человек нашего круга.

Даниил уже третий раз посмотрел на часы, явно желая свернуть беседу. Смородина задал еще несколько уточняющих вопросов и, прощаясь, проговорил:

– На случай, если захотите мне что-нибудь рассказать, вот моя визитка.

– А фамилия настоящая?

Платон Степанович привык к этому вопросу.

– Да.

Любопытно. Если верить Даниилу, Ольга имела желание развивать людей. Развивать людей – дело опасное, потому что, пока ты развиваешь человека, он внимательно смотрит, что именно и где у тебя плохо лежит. Хотя это верно в обе стороны. Смородина вспомнил дворянина пушкинской эпохи, господина Свиньина. Пушкин презрительно писал о нем, что, мол, тот находит таланты у слуг. Слуг! В которых на самом деле нет и не может быть ничего особенного. Высокомерие поэта естественно, понятна и потребность в его выражении. Порывистый, увлекающийся Пушкин был совершенно непригоден к службе и одновременно, придавленный долгами, вынужден был служить. Вечные долги, несбывшаяся мечта о путешествии по Европе – все это создавало напряжение.

Злые люди говорили, что Свиньин ходил к опекаемым им художникам и жаловался: мол, сел рисовать пейзаж, а забыл, как писать небко. Подопечный рисовал ему небко. Свиньин шел ко второму: вот сел пейзаж рисовать, а забыл, как рисуется травка. Тот исполнял ему травку. Так с миру по нитке Свиньин предвосхитил постмодернизм.

Даниил молод, судит резко. Ольга наверняка смотрела глубже.

Зоя

Среди лекарств был полный порядок. Смородине почудилась некоторая иерархия, они были сгруппированы как книги в хорошей библиотеке. Медсестра пришла в дом еще при муже Ольги. Значит, по глубокому убеждению Александра, была практически вне подозрений. Муж Ольги знал толк в изучении чужих биографий.

– Ольга Иосифовна принимала много лекарств?

– БАДы регулярно, некоторые гормональные препараты. У нее был свой протокол. Остальное по необходимости.

– Как, по-вашему, она могла перепутать упаковки?

– Она была женщина творческая, эмоциональная, порывистая. Но ризипин – лекарство рецептурное, открывается сложно. Она сама его достала и открыла.

– Где он стоял?

– Здесь, – медсестра показала рукой. – А то, что Ольга Иосифовна должна была принимать каждый день, стояло у нее в комнате, на прикроватном столике. Меня уже спрашивал об этом Вениамин. Я, кстати, видела его в доме раньше ‒ кажется, полгода назад.

«Какая крепкая женщина, – думал Смородина, разглядывая медсестру. – В ней от рождения много силы». Волосы короткие, мелированные. Как зажиточный слепыш, Платон Степанович разбирался в дизайнерских оправах. Оценив очки Зои, он с удовольствием отметил, что персоналу в этом доме платили щедро, раз медсестра могла позволить себе такую оправу. Его все больше интересовала незаметная филиппинка. Дом был очень большой, при этом всюду было чисто. Из любопытства он даже пару раз заглядывал под кровати. Пыли не было.

Видела Вениамина раньше? Это странно. Когда они ехали в дом, Вениамин сказал, что они подключились только после смерти его хозяйки.

– И все-таки она могла по ошибке его принять?

– Ошибаются даже великие хирурги, – ответила медсестра, поправляя очки.

– А суицидальных настроений у нее вы не замечали?

– Ольга Иосифовна держала с персоналом дистанцию.

– А кто знал о ее болезни сердца?

– Из домашних только я. Ольга Иосифовна была аристократкой, она не искала утешения или сочувствия.

– А филиппинка могла по ошибке накапать ей лекарство в стакан?

– Исключено. Она не прикасается к медика- ментам.

– А Алевтина? Я так понял, что Ольга Иосифовна иногда брала ее с собой в спальню поболтать.

Медсестра вспыхнула, но она была здоровым социальным животным и умела держать спонтанные реакции под контролем.

– Каждый час вдали от отца-алкоголика приближал Алевтину к здоровой жизни. Бедная забитая девочка. Он ее доводит каждый день, а она без матери, ей некуда деваться.

– А почему она не уедет куда-нибудь учиться?

– Аля считает дни до совершеннолетия. Если не часы. Она на все готова. Может быть, даже пойдет учиться на санитарку. По крайней мере, я научила ее всему, чему могла. Следить за садом она точно может.

– Вы обращали внимание на роспись потолка?

– Знаю только, что она очень дорогая. Мы выезжали из дома, когда его красили.

– А сюжет?

– Что сюжет?

– Вас не смущают некоторые фривольности?

– Я медик.

– Извините. Понимаю, что вопрос покажется вам странным. Но… что на ней изображено? Ольга наверняка рассказывала.

Медсестра задумалась.

– Она часто повторяла, во сколько обошелся каждый расписанный квадратный метр, но я не вспомню точную цифру. Что она могла бы купить что-нибудь из бриллиантов… Мой Бубосарский… – Медсестра погрузилась в воспоминания еще глубже и повторила, видимо, подражая интонации Ольги: – «Мой Бубосарский! Такого ни у кого нет! Кто еще может так!»

Смородина тем временем взял одно из лекарств, которые нужно было принимать по протоколу. Его он очень хорошо знал.

– А почему флакон открыт?

– Ольга Иосифовна хотела, чтобы я открывала все, что она будет принимать. Ей иногда было трудно отвинтить крышку или отрезать кончик.

– То есть все вот это, – Смородина обвел часть лекарств рукой, – открыто. Но это, простите, не очень хорошо.

– Нет-нет, – медсестра улыбнулась, – я следила. Все было по правилам. Он был открыт в тот день, когда она должна была его принять. Теперь нет необходимости следить за режимом.

Дверь в комнату приоткрылась, и в щель просунулась белобрысая голова. Из-за длинной челки не было видно глаз. Медсестра повернулась. Ее голос потеплел.

– Алечка, иди в мою комнату.

Алевтина исчезла. Тотчас из-за двери донесся ее крик: «Я тебя ненавижу!» Медсестра извинилась и быстро вышла в коридор. Платон Степанович вышел за ней.

Садовник, отец Али, распространяя запах перегара на весь коридор, говорил дочери:

– Я на тебя заявление напишу! Ты меня ударила!

Медсестра встала между ними:

– Идите к себе, вас не приглашали в дом.

– А ты здесь не хозяйка! – заявил садовник.

– Вы пьяны, и я позову охрану.

Отец Али посмотрел на Смородину, по всей видимости, опознал в нем человека из касты господ и гордо удалился. Медсестра повернулась к Платону Степановичу. Она больше не выглядела железной леди, скорее наоборот.

– Извините, что вам пришлось это увидеть… Алечка, иди… – Она снова обратилась к Смородине: – Когда была жива хозяйка, он сунуться сюда не смел. Скорей бы уже Лена приехала и поставила его на место.

Татьяна

Татьяна была похожа на больную птицу. Согласно досье Вениамина, она жила на окраине Москвы со своей матерью и с маленькой дочкой. Работала фрилансером, бралась за любую работу. Восемь лет назад у нее вышли две книги, но ни денег, ни славы они не принесли. Суетливая, крупная, с пышной грудью и вертлявой головой. Она долго отказывалась приезжать, мотивируя это тем, что никаких вещей в доме у нее не осталось. Но миньоны Александра оказались убедительны. Она вошла в библиотеку, где ее ждал Смородина, держа в руке зубную щетку. Было что-то театральное в этой убогости, в этой показной беззащитности.

– Я не имел удовольствия читать ваши книги.

– Кто сказал, что это доставит вам удовольствие?

– Я так понял, что вы были близки с Ольгой?

– Она приглашала меня на праздники.

– Это было профессиональное общение?

– Да, обсуждали выставки.

– Наверное, у вас было много общего? Вы ведь тоже писали книги.

– А вы со всеми адвокатами дружите?

Смородина улыбнулся.

– Можете рассказать про последнюю книгу, над которой Ольга работала?

Он ощутил, как Таня сжалась. По ее телу он мог читать если не мысли, то чувства. Если у нее была бы возможность, она бы стукнула его этой щеткой. Наконец она придумала ответ.

– Мы обсуждали книги, только когда были вдвоем… Нет, она не любила говорить о планах. Боялась сглазить.

– А вы не участвовали в процессе создания ее коллекции живописи? В качестве консультанта?

– Нет.

– То есть вы просто дружили. Получали удовольствие от интеллектуального общения.

На лице у Тани появилось недоброе выражение. Смородина отметил, что у нее тонкие губы. В отличие от Вениамина, Татьяна не улыбалась совершенно. Бледная, с волосами, собранными в пучок, она была похожа на уставшую от жизни матрешку.

– Она делала вам подарки? – спросил он.

– Она была щедрой.

– За последние два года вы не участвовали в покупке каких-либо художественных ценностей? Примерно на пятьсот тысяч долларов, может, чуть больше?

– Нет. К сожалению.

– Я еще хотел спросить про фреску.

– Господи! – Таня закатила глаза. – Это знаменитые современные художники. Если вас смущает сюжет, в историю искусства вам лучше нос не совать – не понравится.

Было ощущение, что Смородина в абсолютно пустом трамвае прижался к ней и прицельно наступил на больную мозоль. Больше ничего добиться не удалось. Таня огрызалась и только что не лаяла на него.

Снова спальня

Смородина, конечно, испытывал объяснимый трепет перед Ольгой. Уже взрослой женщиной она окончила факультет истории искусств МГУ. И вот уже много лет люди читают ее книги о живописи. Она была успешна во всем, за что ни бралась. Интеллектуал. Красавица.

Еще учась в школе, Ольга начала сниматься в кино. Интернет, пересказывая журнальные статьи того времени, сообщал, что режиссер увидел ее на улице и тотчас выделил среди других девочек. И, хотя картины с ее участием не вошли в золотой фонд мирового кинематографа, их посмотрел весь Советский Союз. Даже в 2010-м ее помнили многие ровесники. Она же не захотела сниматься дальше: режиссера сочла занудой, а оператора остолопом, который снял так, что на монтаже вырезали лучшие кадры с ней. Все это было так скучно.

Если Ольга что-либо покупала или в чем-либо участвовала – это автоматически объявлялось самым лучшим. Разумеется, ей многие завидовали. Тот же режиссер однажды сказал, что человечество должно быть ей благодарно. Вторую часть фразы «за то, что она не увлеклась хирургией», конечно, никто не говорил.

В доме было много ее фотографий. Смородина узнал почерк Влада Локтева, на том снимке Ольге, наверное, было около сорока. До этого возраста было много снимков. А после? Она отказывалась от интервью, мотивируя это тем, что насытилась поверхностным вниманием еще в юности и все, что нужно, написано в ее книгах. Смородине удалось найти только несколько снимков в светской хронике. В 59 лет она выглядела бесподобно.

Ее спальня произвела на него сильное впечатление. Это была очень большая комната. По всей видимости, Ольга не нуждалась в уюте, камерности. При входе сразу располагалась кровать, окруженная старыми портретами. В основном это были антикварные картины в позолоченных рамах, но парочка была явно ХХ века. Что-то выдавало в них простоту, «незализанность» языка живописи. И, конечно, рамы были другие. Все это висело довольно-таки кучно, в живописном беспорядке, и в этом был стиль.

Портрет «Пушкина» был самым большим по размеру. Он висел строго напротив кровати. Мода существует для того, чтобы унифицировать людей для окружающих и выделять их из толпы в их собственных глазах. Бакенбарды, крой платья, шейный платок – все это можно было перенести на любого мужчину, и он тут же стал бы похож на Пушкина. Глаза, впрочем, у субъекта были черные. А у Пушкина, немца в той же степени, что и арапа, глаза были го- лубые.

Может быть, этот портрет был нужен ей для романа? Она знала что-то про поэта? Или его потомков?

У окна располагался старый тяжелый письменный стол из темного дерева. На самом видном месте стояла большая черно-белая фотография мужчины. Они с Ольгой были похожи как две капли воды, но на его лице те же огромные глаза смотрелись иначе – холодными зеркалами. Вряд ли его можно было назвать красивым. Но вот кто-то хранил его фотографию уже много лет. И его стол, по всей види- мости.

Задумчивость Смородины прервал Вениамин. Он появился бесшумно, как ниндзя, и сел напротив.

– Это Иосиф Архипович, отец Ольги.

– Я понял.

– Александр Сергеевич…

– Еще один договор о неразглашении?

– Приятно иметь дело с понимающим чело- веком.

Полуслепыми кротовьими глазами Смородина скользил по строчкам договора. Все они были похожи один на другой. Но доверять Александру было все равно что доверять крокодилу. Или гиппопотаму. В древности в Египте водилось множество гиппопотамов – страшные звери. На этот раз упор был сделан на то, что публично обсуждать личную жизнь Ольги ‒ примерно такое же преступление, как измена родине. Закончив чтение, Платон Степанович поставил свою подпись.

– Шеф, наверное, уже сказал вам: за последние два года она сняла наличными девять миллионов долларов. Здесь этих денег нет. Мы все осмотрели, искали хоть что-нибудь. Тайник. Расписки. По-видимому, замешан кто-то очень близкий. Мы вообще собираем данные по мошенническим схемам, в последнее время они эволюционируют очень быстро. Новый айфон еще не вышел, а новый развод от мошенников уже во всех телефонах страны.

– Такая сумма будет весить примерно девяносто килограммов. Это много. Филиппинка не поднимет. Может, покупала картины? За кэш?

– Для оценки картин мы уже вызвали эксперта. Украшения все давние. Новых крупных приобретений после смерти мужа не было.

– Речь вполне может идти о краже или вымогательстве.

– Были бы в доме камеры, мы бы уже все знали. Но хозяйка дома была против видеонаблюдения.

– Вот это необычно. Ей было что скрывать?

– Она жила в восьмидесятых, эпохе своей молодости. Этот дом – машина времени. Она, кажется, вообще была не в курсе, насколько все изменилось. Мы сегодня сталкиваемся со специально внедряемыми к людям горничными, любовницами, психологами. Вроде покорное тело, а на самом деле бывший офицер службы. Вот он где, прогресс. Возможно, и рядом с нею кто-то сидел и деньги отсасывал. А Ольга и не догадывалась.

Платону Степановичу стало обидно за прогресс, но виду он не подал.

– Вы так хорошо ее понимаете? Бывали здесь раньше? До ее смерти?

– Я же вам сказал, что нет. Еще в машине.

– А какие именно вопросы по завещанию?

– Нет завещания.

Смородина поднял бровь.

– Удивительная женщина, – на несколько секунд голос Вениамина потерял гладкость, как будто он расслабился и стал живым двадцатипятилетним человеком. – Она не могла не понимать, что это будет проблемой. – Тут он снова взял себя в руки. – Но персоналу она бы ничего не оставила. Ни слугам, ни чужим людям.

– Все работники старые. Муж, я так понимаю, только что в попу не светил при приеме на работу.

– Почему не светил? Кто не давал светить, таких не брали.

Задумавшись, Платон Степанович выдвинул верхний правый ящик письменного стола и обнаружил там пачку журналов со сплетнями о знаменитостях.

Фреска

Смородина сделал наконец то, о чем давно мечтал. Он лег на большой диван в гостиной так, что оказался прямо под центром фрески. Она была изумительна. Голубые небеса, редкие облака. Перспективное сокращение, возможно, было украдено с одной из барочных итальянских росписей. Плоского потолка не существовало, только уходящее в высоту голубое небо. Был намечен источник света ‒ наверное, в его качестве предполагалось солнце или какая-нибудь звезда. И вот к этому источнику света летели мужчины. Они двигались в вихреобразном движении. Вставленные по бокам младенцы-ангелы, которые прижимались друг к другу и тоже кружились, усиливали сходство с дорогими итальянскими обоями XVII века, которые теперь изучают в университетах. Все были изображены довольно-таки реалистично. Чувствовался вес их тел. Грязные пятки главного персонажа висели прямо над Смородиной, ягодицы выглядели дряблыми. «Оммаж Караваджо, – подумал Смородина. – Тот тоже совал благородной публике в глаза пятки римских бомжей». Они с женой часто ездили во время путешествий на экскурсии.

Главный персонаж был ближе всех к источнику света. Остальные стремились к нему, этому главному, прижимая правые руки к волосатым грудям. Их лица были воодушевлены, как на полотнах Налбандяна или на рекламировавших власть фресках барочных церквей. В центре летел Сталин. Художник заботливо передал его небольшой животик. Одним из стремящихся к нему явно был муж Ольги, его прямоугольную голову мастер смело очертил размашистыми маз- ками.

Все они были голыми.

Цветовое решение было праздничным, немного рокайльным[4]. Вождь взлетал, болтая ногами, и любому зрителю снизу была видна его сизая промежность. Единственным, что отличало эту роспись от агиток Возрождения, было отсутствие толп наблюдателей. По дому Ольги не ходили туристы, и гид не надрывался, рассказывая про благородную цветовую гамму и про то, что хотел сказать художник. Было очень хорошо видно, что он хотел показать. Это болталось прямо в центре.

Цвет и композиция были украдены у XVII–XVIII веков, реализм не отличался от советского. Что зашифровывала в этом творении Ольга? Что не бывает современного искусства, а только современные исполнители и модели? Что пропаганда всегда выглядит нелепо, но, пока источник ее света жив, никто не скажет об этом вслух? Смородина видел море смыслов. Его буквально уносило ввысь.

Никто не был воодушевлен наготой ближнего, эротические коннотации были исключены. Может, нагота символизирует их чистоту? Доверие высшей силе? Или художник – гуманист и пытается примирить зрителя с несовершенством форм тела реальных хозяев жизни?

Именно такие светские и красивые женщины, как Ольга, работают шпионками на самом высоком уровне. Они замечают больше других. Он чувствовал, что ключ где-то рядом, только он должен понять, как смотрела на это она.

И ведь никто не обращал на эту огромную фрес- ку внимания. Подмосковье. Сад в лесу. Большой барский дом, под стать дворцу аристократа XIX века. Два этажа помещений организованы вокруг свободного пространства, которое увенчано, украшено, собрано воедино пожившим голым телом давно почившего грузина.

Ни у кого, кроме него, не возникает вопроса. Самое обычное дело – Бубосарский и Пиногриджов.

Платон Степанович на минуту закрыл глаза и снова открыл. Ольга представлялась ему необыкновенной, смелой женщиной, шедшей на шаг впереди своего времени. Она все понимала, но не все смела сказать. По всей видимости, в браке ее дух истомился, душа иссохла. Она лелеяла грандиозные замыслы. И вот на самом взлете ее жизнь оборвалась.

О чем же мог быть роман?

Алевтина

Когда Смородина выходил из особняка, чтобы поехать домой, он увидел Алевтину, которая несла в дом какую-то коробку. В этот миг ее пластика показалась Смородине инопланетной, жирафьей. Как будто она была откуда-то не отсюда. Вениамин прокомментировал:

– Все последние дни ее отец скандалит, называет ее гулящей. Мы ему сделали внушение, он теперь молчит. Мерзкий тип.

Тонкая девочка, ни грамма косметики. Она была одета чуть ли не в мужскую одежду, заношенную, как будто с чужого плеча. Смородина отметил сутулость и страх, который от нее исходил, как будто она постоянно ожидала удара. А стрижка у нее была неожиданно стильная. Светло-русые волосы были пострижены в красивое каре: длинное спереди и короткое сзади, с длинной челкой. Как будто она носила парик.

– Аля, подойди. Это Платон Степанович. Когда он будет тебя опрашивать, ты должна будешь все ему рассказать.

Алевтина кивнула. Она выглядела уставшей.

Александр

Александр родился хилым мальчиком. Его дед под- визался в сфере общепита. На хлебе, который он добывал, помещались масло и икра, квартиры и машины. Дед любил повторять, что при любом строе лучше находиться подальше от власти и поближе к кухне. Его внук жил в просторной квартире и учился в хорошей школе. Но в школу нужно было идти через двор, а во дворе Сашу били гопники. Ему стыдно было рассказывать об этом дома, поэтому он глотал слезы и терпел, когда у него отнимали карманные деньги.

Тогда он клялся отомстить. И, в отличие от миллионов других, таких же пострадавших, у него это получилось. В прямом смысле слова. Воспользовавшись дедушкиными связями, молодой Саша рванул к тому месту, от которого основатель могущества его семьи советовал держаться подальше. Система его приняла. Мускулы здесь не играли никакой роли. Система отбраковывала чужих, но была щедра к своим. Саша ей подошел. В сорок три года он стал человеком, к которому ходили на поклон. Найти былых обидчиков не составило труда. Один из них ожидаемо работал охранником в продуктовом магазине. Раннее облысение, выпученные глаза, обиженное выражение лица. Таким ли он был в пятнадцать? Нет, в куче таких же агрессивных подростков он был бойцом. В Древнем Риме его взяли бы в армию, но ХХ век отбил у него амбиции, изнасиловал мозг телевизором и посадил в домашних тапочках стеречь чужие сумки. Александр побрезговал явиться лично, каждого из бывших королей улицы «случайно» избили до переломов его подчиненные.

Простить? Ну, пусть они его и прощают.

«Не бывает наказания без вины» – это был символ веры Александра. Добрый бог, в которого верил дедушка, устроил так, что подворотню нельзя было обойти. А богиня, которой он теперь служил, дала ему силу. Силу, которая могла преломить все.

Все, кроме женского сердца.

Александр женился рано, выбрав вторую половину по принципу «остальные еще хуже». Он чувствовал, что вокруг него должны быть люди верные и в чем-либо уступающие ему. Потому что иначе зачем он им? Супруга родила четверых сыновей. Выросшие дети зависели от Александра и одновременно презирали его за взгляды и род занятий. Александр не пресекал эти чувства, просто поощрял зависимость. Желания общаться с ними у него не было. Он требовал только семейного сбора один раз в год для подтверждения его статуса патриарха. Супруга давно жила в другом городе в большом доме, сажала цветы и его не беспокоила.

У него, конечно, были любовницы. Красивые, яркие, лживые. Но однажды его переломало. Он сам не понял, что такого было в той женщине. То есть он продолжал руководить, дергать за ниточки созданной им паутины, он продолжал богатеть. Но как будто у него внутри разбили лампочку. Он умел очень хорошо расставаться с женщинами, дарил им крупные подарки, демонстрируя таким образом свое могущество. Но до нее он избегал женщин, которые не нуждаются. Особенно умных.

И вот надо было ему один раз нарушить свое правило.

Она была в самом расцвете сил, а ему было 53. В принципе, к тому моменту Александр уже утратил интерес к сексу. Не способность им заниматься, нет. Интерес. И тут его как будто подменили. Ему захотелось ей понравиться. Что-то было в ее запахе. Когда она исчезла, от злости и беспомощности Александр начал изучать, что такое любовь с научной точки зрения. Читал антропологов, нейрофизиологов. До психологов не снизошел – презрение к гуманитарному знанию у него, как и у всех, кто сталкивался с системой, было в метаболизме. И оказалось, вы подумайте, что от личных качеств влюбленного тут ничего не зависит. Всем управлял набор случайностей. Воспоминания детства, представление об уюте, страхи и мечты. Ты мог быть без пяти минут терминатором, но понюхать человека – и обомлеть.

Иногда Александр, перед тем как уснуть, подолгу лежал и думал. Пару раз ему случалось даже глотать слезы, как тогда в детстве. Она как будто отняла карманные деньги, не подумав, что человек останется голодным.

Он же не мог переломать ей кости? Или мог?

После этого он, конечно, никаких романов не заводил. Функциональные встречи – да, случались, но они не приносили облегчения. Он хотел, чтобы его любили. Противная, микроскопическая часть его психики не хотела подчиняться разуму, порядку. По ночам эта женщина брала власть в свои руки и не давала спать, бередила душу, вызывала тоску по ласке. Он хотел даже удочерить какую-нибудь сироту из детдома, чтобы хоть кто-то любил его, но испугался, что люди догадаются о его уязвимости.

После этого он начал покупать живопись.

Алена

Алена Смородина ‒ очень умная, элегантная женщина ‒ была математиком по образованию и зарабатывала как финансовый консультант. Зарабатывала она прекрасно, едва ли не больше мужа. Алена вообще была не из тех женщин, которым можно объяснить, что «надо замуж», «без детей жизнь неполноценна» или «ни в коем случае нельзя показывать, что ты сильнее мужчины». С того дня, как она начала работать, Алена знала, что раз платит за все сама, то и решать будет без щедро раздаваемых бесполезных советов. Все, что попадало в дом Алены, росло и цвело, если было предназначено к тому природой. В городскую квартиру она приносила живые цветы. А когда они жили на даче, нарезала букеты из сада. Увлекалась кулинарией. Сын любил обоих родителей, впитывал папин профессиональный опыт, но слушался только маму.

Смородина обоснованно считал, что ему повезло. Интеллектуалу, чтобы он не стал маргиналом, нужна именно такая жена.

Они не обсуждали все подряд – у каждого была своя работа. Рассказ про фреску и о том, что ему платят за чтение Гоголя, Платон Степанович приготовил на десерт, как конфетку. Но сегодня было не до этого ‒ история Алены была важнее. Она рассказала про свою давнюю клиентку. Та столкнулась с брачным аферистом высшего сорта. Мужчина красиво ухаживал, активно слушал, строил планы на совместную жизнь, взял в долг наличными и пропал. Складывалось впечатление, что он как следует изучил все существующие мошеннические схемы и синтезировал свою, бронебойную. Почему высшего сорта? Мало того, что у нее не осталось доказательств передачи денег, у нее не было ни одной его фотографии. Да, в 2010 году.

Лена в ивс

Все, что происходило, Лена воспринимала как дурной сон. Точнее, так. Когда «за ней пришли» (звучит как прыжок в 1930-е), она как будто замерла. А во сне не замирают. Напротив, незадолго до этого, перед самым пробуждением, ей снилось, что она принимает участие в гонках на болидах. Движение, соперничество – все эти ощущения она помнит. А тут как будто ее организму дали команду «замри!» ‒ и он замер. Она шла, садилась в машину, что-то подписывала, требовала дождаться ее адвоката. Но как будто бы была все это время мертвой куклой.

Адвокат сказал, что пока только предъявлены обвинения в предумышленном убийстве. Господи, какой бред… Она искусствовед, музейный работник. Знает три языка, разбирается в тонкостях сервировки. Это все просто в какой-то момент прекратится, окажется ошибкой, розыгрышем.

Лена вспоминала последний ужин. Неужели остальных тоже схватили? Будь жив ее дядя, они не посмели бы. Хотя… Она вспоминала историю. В доброту мира верят разные люди, в том числе очень благополучные. Такие, как она ‒ до этого злосчастного ужина.

За что? Существует ли где-то это бюро дел, в котором взвешивают плохие и хорошие поступки человека? Каким естественным считала она свое благополучие ‒ и каким хрупким оно оказалось.

Ночью ей приснилось, как она сделала пластическую операцию и сбежала.

Интересно, как дают взятки?

Она очень боялась, что ее поместят в камеру с матерыми уголовницами, но в этом отношении ей повезло. Адвокат, которого прислал друг, сказал, что изолятор временного содержания еще не самое страшное место. Он передал все нужные средства гигиены и вообще повторял, что ей ничего не надо бояться.

Друг оказался единственным, кто схватил ее протянутую руку. Ей стало неловко за то, что в глубине души она считала этого человека поверхностным.

Адвокат сказал, что, по всей видимости, дело заказное и за ним стоит кто-то очень сильный.

Но кто?

После разговора со следователем у Лены отупение сменилось беспокойством. Слуга закона явно скучал, был безразличен ко всему, что она говорила, но при этом утверждал, что она очень опасна и, дай ей волю, перетравит половину тетушек Москвы.

Первый раз в жизни Лена столкнулась с тупой силой, которую раньше видела только в кино. Это были либо боевики, где такие люди носили кожаные плащи и другую экипировку из БДСМ-секс-шопа, либо артхаус[5]. Сколько вечеров она проплакала над фильмами о том, как тупое и бесчувственное, как трактор, не замечая, просто переезжает живое.

И вот живой была она сама.

Лена по возможности сторонилась всех этих разговоров о том, как устроены власть и работа правоохранительных органов. Никакого желания не было в этом во всем разбираться. Но однажды у нее случился роман с человеком, который только об этом и мог говорить. Очень влиятельный, возрастной. В кино такого снимали бы в роли главного злодея, но в жизни он оказался скучным.

Адвокат участливо улыбался. Одет с иголочки, высокий, плечистый. Сразу видно ‒ умеет решать проблемы, если что, может и с ноги.

– Давайте подпишем условия нашего сотрудничества.

Это была обычная папка-скоросшиватель. Синий пластик и прозрачная обложка. Адвокат протянул ей папку, открыв на месте подписи. Лена попыталась притянуть документ к себе, но он прижал его к столу руками.

– Я хочу прочитать.

– Конечно, – ответил он, продолжая прижимать документ к столу. – Мы беспокоимся о вас. Вы в нашем сердце.

Лена с силой выдернула папку и открыла договор на первой странице. Все уже шло наперекосяк – значит, договор надо было читать максимально внимательно. Но стресс, испытываемый ею, мешал складывать длинные предложения на канцелярите в связные мысли. Господи, зачем у нее гуманитарное образование? Почему она такая медлительная? Лучше бы она была простой, одноклеточной и зу- бастой.

– Доверенность на управление и распоряжение имуществом?

– Вас не обижают?

– Что это? Мне нужна защита и советы. Я не хочу, чтобы вы чем-то распоряжались.

– Такие, как вы, Ленок, в тюрьме не выживают. Мы ‒ ваш единственный шанс.

Эта попытка все у нее отнять, воспользовавшись моментом, была такой грубой, что в Лене проснулось что-то животное. Вся ее воспитанная книгами вера в то, что каждый человек где-то в глубине души добр, сжалась и забилась в угол. Задержали ее на 48 часов. 48 часов она потерпит. Лена спокойно и громко ответила:

– Я ничего подписывать не буду. Уходите.

Алевтина стесняется

Глядя на Алю во второй раз, Смородина подумал о том, что она, наверное, морит себя диетами. В ее расцветающем возрасте такое случается. Из-за челки глаза были совершенно не видны. И опять смутное, неуловимое ощущение, что он где-то видел то ли ее, то ли что-то связанное с ней. Иногда поведение людей в этом доме производило на него впечатление театральности. Все настойчиво играли выбранные роли. С одной стороны, произошел несчастный случай, люди в стрессовой ситуации ведут себя не так, как обычно. А с другой стороны, Смородина считал, что если что и мешает разбираться в людях, то это представление о том, как должно быть.

Ему нравилось решать задачи. Там, где одни видели «муж и жена – два чудака», Смородина видел страсти, интересы, сильные и уязвимые стороны. Он никогда не предавал интересы клиента. Отстояв даже часть его интересов, Платон Степанович чувствовал удовлетворение. Поэтому доверителей приходилось отбирать. Бессребреником Смородина не был. На первых порах менеджером его таланта была Алена, а шанса забаловать с таким менеджером не было бы даже у Иосифа Сталина. Но для здорового обмена веществ в организме он вел некоторые дела pro bono[6]. И тот случай, который привел его на помоечное телешоу, которым попытался уколоть его Александр, был из этой серии.

Когда он вспоминал Лею, которая наконец-то перестала бояться бывшего мужа, это придавало ему силы.

А как он будет вспоминать это дело?

Разобраться с документами кинозвезды прошлого после ее смерти – это интересно. Но ему документы особо не показывают. Может быть, они похищены. Либо не существовали никогда, что маловероятно. Либо их, пользуясь некоторой вялостью государственных органов, держит у себя Александр. Однако ничего противоправного от Смородины не требуется, значит, можно продолжать работать.

Разгадать замысел ее последней книги. Это было блесной, на которую клюнул Платон Степанович. Он дал ассистентке задание разобраться с книгами Ольги и биографией Тропинина, раз уж он оказался главным художником в ее коллекции. Он вообще пожил бы в этом доме, посидел бы вечером в библиотеке. Но он был ограничен высшими силами в лице миньонов и другими своими делами. Вообще, у Смородины был большой опыт работы в архивах. Он читал много воспоминаний, старые газеты. Иногда разбирал обрывки писем, и так удавалось иногда восстанавливать ход событий. Он вообще был книжный человек. В их семье все были такими.

Но как восстановить текст без черновиков? Без описаний этого текста? Он нашел фейсбук-аккаунт, который якобы вела Ольга. Синяя галочка там была, но тексты, очевидно, писал копирайтер. В какой-то момент Смородина даже подумал, что это делала филиппинка. Обилие многоточий всегда настораживает. А здесь еще в конце предложений толпились восклицательные знаки, были рандомно разбросаны по тексту тире. И это не был гневный отзыв на гнилое авокадо в «Азбуке вкуса». Это был пост про Пикассо. Сам текст был безграмотным по форме и бредовым по содержанию. Изложенные в нем факты были известны всем, кто хоть немного изучал историю искусств, то есть, выражаясь словами Чехова, это было «умным людям известно, а глупым не интересно». При этом изложение этих банальностей было рваным, косноязычным. Смородина пролистал вниз еще на несколько постов. Все они были скучными, претенциозными, бессмысленными и казались выплеском неумного и неуравновешенного человека, находящегося в момент написания в состоянии стресса. Видимо, Ольга вообще не контролировала управление своей страницей, Вениамин был прав: она, как муха в янтаре, застыла во временах своей молодости. Копирайтер мог бы публиковать фрагменты ее книг, Смородина уже открывал их и с удовольствием почитывал. Книги были замечательные! Они были написаны остроумно и свежо, начисто лишены банальности и скуки. Но, очевидно, копирайтеру-графоману хотелось вкусить сладость творчества, присвоить себе популярность легендарной кинозвезды. Вероятно, это был очередной благотворительный проект в жизни Ольги. Что, если это была Татьяна? Если это она за небольшие деньги вела страницы? Хотя нет, она говорила связно. Надо поискать ее книги и посмотреть, как пишет она. Удивительно еще, что подписчики совершенно не видели разницы. Посты лайкали, вешали под ними сердечки, открытки и просьбы помочь на лечение ре- бенка.

Пока ему не удалось выведать ничего ни от кого из ее знакомых. Единственным шансом что-то узнать оставалась живопись. Коллекция картин, способ их развески и огромная фреска фривольного содержания на потолке в гостиной. Небо на фреске было нежно-голубым, а перспективное сокращение было рассчитано таким образом, что казалось, если разжать ладонь, в которой, например, ручка – ручку всосет наверх. Все это не могло быть сделано просто так.

В библиотеку, где он сидел, вошла Алевтина. Смородина пригласил ее для разговора. В ее движениях было что-то опасливое и извиняющееся за свое присутствие. Так двигается ребенок, над которым все издеваются.

– Вы часто бывали в хозяйском доме?

– Да. Я здесь живу. И работаю.

– Работаете неофициально, наверное? Вам же нет восемнадцати.

– Ну да. Помогаю.

– Посещение дома входило в круг ваших обязанностей?

Аля пожала плечами.

– Ольга Иосифовна приглашала.

– Что-то спрашивала про растения?

– Нет. Никогда. Спрашивала, что я думаю о ее гостях. Смеялась. Говорила, мозги мне вправляет.

Такая лексика вряд ли была характерной для Ольги, скорее всего, Аля высказалась на языке своих родителей.

– Вы молодая. У вас, наверное, есть друзья?

– Нет.

– Совсем?

Аля пожала плечами. Смородина подумал, что она и не знает, как их заводить, этих друзей. Много видел он таких. Семнадцатилетняя Алевтина показалась ему больной лошадью, которую хлещут кнутом. А что, если она притворяется? Или ее кто-то использует? К сожалению, мошенники ищут в первую очередь таких – уже заезженных и поэтому безвольных.

– В последнее время Ольга Иосифовна писала роман. Она вам что-то рассказывала про него?

Аля заерзала на стуле. Каждый раз она медлила, прежде чем ответить, делала паузы посреди предложений. Но не было похоже, будто она подбирает слова. Скорее казалось, что она вообще вспоминает язык.

– Нет. Она говорила, что много читает, больше меня. Что я должна никогда ничего не бояться.

Смородине стало неловко слушать этот набор слов. То ли Аля скрывала альковные тайны своей доверительницы, то ли Даня был прав и она для своих семнадцати лет была мало развита. Из всех рассказов выдающегося человека, талантливой писательницы суметь воспроизвести только общие фразы – это надо постараться, конечно.

– Расскажите про последние две недели жизни Ольги Иосифовны.

Аля опять куда-то улетела. Но потом, увидев, что похожий на филина человек в больших очках сидит на месте, вернулась. «Господи, да она употребляет что-то», – пронеслось в голове у Смородины.

– Ольга Иосифовна говорила, что готовит бомбу. Потом не знаю.

– Почему не знаете? Вы же здесь бывали.

– Я заболела. Мы ужинали здесь…

– Вы с отцом?

Аля вспыхнула. Смородина отметил, что, во‐первых, она способна на сильные чувства, такие как возмущение. А во‐вторых, стыдится отца. По-хорошему, ей бы бежать от него, но она явно несообразительна. Что еще может ждать ее за пределами дома? Там таких отцов легионы. Даня был прав, имело смысл показать ее врачу.

– Нет, он здесь не бывал. С Ольгой Иосифовной.

– Вдвоем?

Аля посмотрела на него так, как будто он спросил, входит ли молоко в состав капучино.

– Да. Ужинали. Потом мне плохо стало. Ольга Иосифовна положила меня в гостевой спальне, ухаживала за мной. Говорила, это потому, что я ем всякую дрянь и кусочничаю, не слушаю ее. Я действительно кока-колу очень люблю.

– А врач что сказал?

Аля пожала плечами.

– То есть ничего серьезного не было и вы не вызывали врача?

Аля кивнула. Теперь Смородина думал, что она похожа на одну знакомую ему патологическую врунью. Почему она так медленно соображает?

– О чем обычно вы разговаривали с Ольгой Иосифовной?

– Она в основном рассказывала… про любовников… про женщин, которые завидуют… и про неблагодарных. Сколько она для меня сделала! Говорила, я проект ее души.

Когда она с задержкой вспоминала каждую из тем, Платону Степановичу показалось, что долгие разговоры Ольги были для нее белым шумом, в который она привыкла не вслушиваться. Вот так выглядит наперсница Леонардо да Винчи нашего времени, кинозвезды и писательницы. Болтунья-задушевница, ничего не скажешь. Ольга действительно была очень добрым человеком, Платон Степанович все лучше ее понимал. Однако «неблагодарные» могли оказаться богатой темой.

– А кого именно она называла неблагодарными? Не помните?

– Она говорила: «Я многим помогла. И они все неблагодарные. А Алю люблю. Аля может оценить».

Смородина решил сменить тему.

– У вас есть какие-то свои деньги?

По блеклому лицу девушки пробежала тень очень жестокой и высокомерной ухмылки. В этот момент в ней проявилась совсем другая порода. Да, такая девочка могла и красть драгоценности, и выносить тяжелые сумки с деньгами.

– Откуда? Я учусь.

– А что планируете дальше делать?

Садовница посмотрела на него с хорошо знакомым презрением юности по отношению к пожилым и некрасивым. «Не твое дело, пень», – говорил ее взгляд.

– Дальше я планирую делать все то же, что и раньше.

Федор

Директор благотворительного фонда пригласил Смородину к себе на дачу, благо она была в двадцати минутах езды. Дача оказалась основательным особнячком в респектабельном поселке. Это, конечно, был не скрытый в сказочном лесу номенклатурный рай, как у Ольги, но видно было, что Федор не стал бы воровать столовое серебро. Только если шутки ради или из-за клептомании.

– Олечка моя. Уходят друзья молодости.

Федор не был артистом, но Смородине показалось, что он ощущает себя сидящим на сцене. Просто очень любил себя? Это не преступление. Но насколько можно верить такому человеку? Когда-то у Федора был крупный фармацевтический бизнес, но он его продал. Дом надо содержать, и от непредвиденных расходов никто не застрахован. Вениамин сказал, что жизнь в его доме выглядит вполне благополучно. Его в отсутствие хозяина осмотрел на предмет вещей Ольги их эксперт-домушник. Живут они вдвоем с собакой, собака осмотру не помешала. Была сыта, лежала. Вся в хозяина.

Смородина не знал, какую тактику в разговоре выбрать.

– Не извиняйтесь за беспокойство. Я видел сотрудников этого «друга семьи», я таких за версту чую. Вы другой.

– Ольга передавала вам деньги наличными?

– Да.

– О каких суммах идет речь?

– Позвольте, я могу поднять бухгалтерию фонда. О приличных деньгах. Пятьдесят тысяч, сто, двести.

– Долларов?

Федор поправил очки. Тон его изменился.

– Простите, Платон Степанович, мы же серьезно разговариваем? Рублей, Платон Степанович, рублей. Такими суммами в долларах я оперирую совсем в других местах.

– Но я полистал глянец у нее в библиотеке, везде ее называют одной из попечительниц фонда.

– Не прикидывайтесь наивным. Хотя… если вы не сталкивались. Вы не знаете этот тип женщин. Она никогда не тратила на благотворительность больше, чем на сумочку. Но благодарить ее за это должны были так, как будто она лично спасла мир от рака.

– А ее муж?

– Этот мог у ребенка только отнять. Понимаю, что вы думаете, и да, – Федор пожевал воздух, прежде чем продолжить, – иногда это отношение к фондам оправдано. Я сам даю немного, столько, сколько мне не жалко, но все деньги идут на лечение. Когда речь о закупке медикаментов, люди вообще оплачивают счета из аптек, я к их деньгам не прикасаюсь. Оля иногда помогала, приглашая зна- комых.

– А что значит «этот тип женщин»?

– Демонстративный. Бессовестный.

– Они вам не нравятся?

– Напротив. Нравятся. И не только мне.

– А к ней домой вы приезжали по делам фонда?

Федя усмехнулся, и в глазах у него запрыгали веселые огоньки.

– Я друг семьи. Оля напоминала мне о моей молодости.

– Когда у вас был фармацевтический бизнес, вы продавали ризипин?

– Не сталкивался с таким названием. Но могу посмотреть.

– А она не обсуждала с гостями свое здоровье?

– Помилуйте! Оле было о чем говорить без этих сниженных тем. Насколько я знаю, она только делала пластическую операцию лет пятнадцать назад, но, по-моему, стало только хуже.

Смородина осмотрелся. Вокруг него висели пара портретов и несколько натюрмортов. Было уютно. Федор утопал в кресле и смотрел на него внимательными глазами из-за очков. Рядом с ним, высунув язык, сидел его огромный товарищ Беня и громко дышал. У Смородины было ощущение, что перед ним два зенненхунда.

– То есть больших денег на благотворительность потратить она не могла? Может быть, она давала деньги другому фонду?

– Не могла, однозначно. Не тот тип… И не смотрите так, Оля – один из лучших вариантов. Благотворительность ‒ такой же вид человеческой деятельности, как и все остальные. После таких, как Леля, которые все-таки что-то дают, на ступеньку ниже находятся псевдомеценаты, которые одной рукой помогают, когда это видно, а другой обворовывают людей, уже не на камеру. Для них благотворительность – реклама. Идите сюда, обездоленные, я вам помощь принес! На бедных вообще больше всего наживаются, потому что они своих прав не знают. Совсем внизу – откровенные мошенники. Никогда не забуду, как десять лет назад мой товарищ выделил деньги на помощь детскому дому, а до этого учреждения дошла – я не преувеличиваю – одна пачка сухого молока. Разворовали по до- роге.

– А что для вас благотворительность?

– Я от этого больше получаю, чем даю. Больному что? Поел, погрелся, получил шанс на здоровую жизнь. А у меня от благотворительности прилив сил, я отодвинул немного хтонь и разрушение, всю гадость этого мира. Другого-то мира у нас с вами нет. Самый мощный энергетик – благотворительность.

– Кем вы были для Ольги?

– Другом семьи. У меня много друзей. Я вообще дружелюбный человек.

– А что вы можете сказать о ее коллекции жи- вописи?

– Такой больше ни у кого не было, – ответил Федор и улыбнулся, как кот, наевшийся сметаны. У него от рождения был очень хороший мозг, позволявший объемный взгляд на вещи. Поэтому он многое замечал и хорошо говорил. Он был любимый жизнью барин, большой и добрый. У него в интонации появлялись то доброжелательность, то ирония, то сталь. Какой артист пропадал! Эмпатичная часть Смородины постепенно попадала под его обаяние.

Смородина ждал подробностей, но зенненхунд в очках при всем декларируемом дружелюбии явно не считал его «своим» и не спешил делиться соображениями.

– Мы пригласили эксперта для оценки.

– Дело хорошее. Всегда для оценки следует обращаться к экспертам.

– Вы были у нее в спальне?

Глаза кота загорелись. Смородина нащупал его чувствительное место – надо было изо всех сил хвалить его мужскую привлекательность.

– Я бы не посмел. Слишком уважал ее мужа, – протянул благотворитель тоном, явно допускавшим толкования. – Вообще не сплю с женщиной, если общаюсь с ее мужем.

– Но как близкий друг и коллекционер вы могли видеть у нее картины?

– Я же говорю, есть небезынтересные.

– То есть это дорогая коллекция?

– Кривой Пушкин вызывал массу вопросов.

– Но вы сказали…

– И повторю: такой больше ни у кого нет.

– Но что это значит?

– Вам расскажет эксперт, который получает за это деньги.

– Было что-то, что она покупала за последние два года?

– Она у меня одну работу приобрела. Но это случилось давно… Была в гостях и загорелась. Незначительная в живописном отношении. Друг мой написал, мне картина досталась после его смерти. Оля приезжала не ради картин, увидела случайно и вцепилась. Мне жалко было, память. Но она три месяца звонила мне. Рядом с Пушкиным повесила. Там барышня играет на рояле, офицер собирается с ней порвать, но она об этом еще не знает.

– То есть вы не дарили?

– Почему я должен дарить? Человека украшает не скромность, а рачительность. Только когда человек рачителен, ему есть чем себя украшать.

– Я думал, вы были поклонником Ольги.

– Был, конечно. И не только Ольги.

– А ее книги вы читали?

– Любопытствовал. Она умела удивить.

– А фреска в гостиной?

– Как по мне, слишком в лоб. Но есть в ней что-то от фривольности рококо.

– А про роман, над которым она работала, она что-нибудь рассказывала?

– Первый раз слышу. Она говорила, что скоро всех удивит, но это были ее обычные ритуальные воздыхания. Нет, про роман ничего конкретного. Хотя я слышал, как она спрашивала у месье Мамонова, можно ли сегодня нанять хорошего киллера с гарантией. Он сказал, что, если надо, порешает любые ее проблемы, а она сказала, что… а-ха-ха… это ей для нового романа.

«Вот это поворот, – подумал Смородина. – Чего угодно, а киллеров в ее романе быть не могло. Добрая, красивая женщина, деятельный помощник тем, кому не так повезло в жизни».

Федор продолжил:

– Мы же не обсуждали ее книги. Она была светлая, легкая. Такая прекрасная хозяйка! Не хотела никого утомлять.

– А среди гостей, которые собрались на день рождения, у вас были друзья?

– Это, конечно, была странная компания. Но я не один раз видел, как человек, который всю жизнь ел красную икру, вдруг набрасывается на вокзальный пирожок с требухой. Правда, это чаще у мужчин бывает. Да, среди ее поклонников был рыцарь. Настоящий средневековый рыцарь, а не чувствительный романтик с высшим образованием из современных фильмов. Я, конечно, не сел бы с ним рядом, когда бы не Оля. Анатолий зовут. Сомневаюсь, что он окончил школу. Если только взяв директора в заложники. Даня – хороший мальчик. Они с Леночкой – птенцы этого гнезда. Что тут сказать? С Таней мы более всех дружны, она у меня дома была, картины смотрела. Она умница. В последнее время что-то в Оле начало ее раздражать.

– Вы считаете Алю умственно неполноценной?

– Ни в коем случае. Затравленной и закомплексованной – да. Но тут ничем не поможешь. Во-первых, гены. Видели ее отца? Во-вторых, материнский абьюз. Мамаша у нее была хлеще папы, даром что не пила. Вы намекнули, что я характер Оли немного осуждаю. Нет. А вот таких, как мамаша Али, да, осуждаю. Глупые и жестокие. Они рожают не детей, они рожают себе пищу. Она и мужа унижала, и дочь. Я все это видел только мельком, но мне хватило. А такое, особенно в юном возрасте, записывается на подкорку.

Виктория Олеговна

Платон Степанович приехал домой. В это время года они с семьей жили на даче, в поселке Переделкино. Он всю жизнь был близок к писателям, артистам, дружил с режиссерами. Когда говорят «в душе он был поэт», чаще всего имеют в виду скучного человека, который иногда пишет в рифму. Платон Степанович в рифму не писал. Он сам был живой культурой. А живая культура ‒ она для людей. Он был очень проницательным и дальновидным человеком, поэтому творческим людям было интересно с ним. Если бы он родился с этими качествами в Древней Греции, они могли бы стоить ему жизни, там не любили тех, кто выделялся. К сожалению, для преступного мира (Смородина мог бы стать его бриллиантом) этот дар был уравновешен большим сердцем. Однако его доброта, что в России редкость, была абсолютно профессиональна. Он владел ею как инструментом. Не было такого, что она сбивала его с ног, утяжеляла, обездвиживала. Он не был вынужден напиваться, оттого что не было больше сил терпеть. Ни одно из чувств не захватывало его целиком. Кроме любви к жене. И интереса к профессии.

Когда Смородина первый раз увидел Алену, он не испытал ничего. Он очень хорошо помнил этот день в библиотеке на круизном лайнере, куда, по всей видимости, годами не забредали отдыхающие. И вот они оказались там вдвоем. Когда Алена заговорила, по его телу волной прошел гипноудар. Он не то чтобы начал ухаживать, он просто не мог поверить, что такой человек, как она, существует, и все время хотел в этом удостовериться. Она была нужна ему, как тексты любимого писателя, как вся та лично выбранная роскошь, без которой человек жить не может.

В дальнем углу под лампой сидел за чтением пухлый сын Платона Степановича – Порфирий. Уже в 11 лет он был выше мамы. Папа передал ему свое лицо целиком, вместе с очками. Сторонний наблюдатель сказал бы, что адвокаты Смородины размножаются делением. То есть, конечно, их далекий предок-неандерталец, осчастлививший очередную кроманьонку[7], скорее всего, адвокатом не был. Но цивилизованные потомки из более-менее обозримого прошлого исправили это. Каждый Смородина рождал одного Смородину, и, так как дома говорили о законах и практике, к моменту поступления на юридический Смородина-младший, как правило, мог кое в чем и проконсультировать преподавателей.

Но думал Платон Степанович не об этом.

Хитрит основатель фонда? Какая разница, есть у него деньги или нет. Некоторые люди просто любят зарабатывать. К тому же богатая женщина, внезапно оставшаяся без защиты, – слишком аппетитная жертва. Выясняется, что один портрет он ей все-таки продал. Деньги вымогал случайно оказавшийся на празднике бандит? Зачем он вообще был ей нужен? Она могла бы пожаловаться Александру. Не очень понятно, общались они или нет. За что Анатолий из Брянска мог бы получить девять миллионов? Кого-то убить? Сделать фальшивые документы? Мелко.

Она могла зашифровать какое-нибудь послание в портретах. Или просто опираться на них, развивая сюжет. Очень важно то, что, когда картина была ей нужна, она могла надоедать давнему другу, несмотря на четкий отказ. «Ведь чертоги ее воображения – это не обыденное место. Особенное», – вспомнил Смородина слова Даниила.

Кто вообще подкинул ему в голову идею о какой-то тайне? Александр. Домашние и близкие ни о чем таком не догадываются.

Писательница могла продавать картины по завышенной цене, по крайней мере, участвовать в подобной схеме. Лена должна была рассчитывать получить все по завещанию. Наверняка она знала и о болезни тети, и о свойствах ризипина. Может, резко понадобились деньги? Смородина не раз видел, как абсолютно безобидный на первый взгляд человек обладал колоссальными амбициями, до поры до времени их скрывая. Его не оставляла мысль, что Ольгу могли отравить. Даниил уехал и не ночевал у Ольги – у него стопроцентное алиби. Но у него мог быть сообщник. Это могла быть Аля, потому что она внушаемая, глупая и, как передали ему слова Ольги, «девочка с фанабериями».

Смородина пил вечерний чай и открывал свою душу Виктории Олеговне.

– Ее лицо при встрече казалось людям смутно знакомым. Но если она не напоминала про сам фильм, люди не понимали, где именно его видели. Просто красивая женщина с большими глазами. Ей нравилось думать, что в любой момент она может стать снова знаменитой. Конечно, ее гости в этом ей не перечили.

Виктория Олеговна смотрела на него и широко улыбалась. Чувствуя ее заинтересованность рассказом, Смородина продолжил.

– На праздничном ужине было шесть человек. Много пили. Расходились сплетничать по парам. Кроме этого, в доме находились домработница, медсестра, спал в своем домике садовник. Обычный вечер. Племянница могла, конечно, подняться в ее спальню и накапать что-нибудь в стакан с ночной водой. Но на самом деле это мог сделать кто угодно. Они все способны на это. Одни от жадности, другие со страха.

Виктория Олеговна отдала бы жизнь, чтобы разрешить затруднение, в котором оказался этот длинный человек. Но она была корги, и вся ее любовь была бессильна.

А Платон Степанович продолжал размышлять, уже про себя.

Когда на место прибыли люди Александра, на ноутбуке уже не было каких-то текстовых файлов. Но она написала столько книг! У нее не может не быть черновиков, рабочих записей! Либо написанных от руки, либо на компьютере. Украсть черновики ее романа – преступление если не перед всем человечеством, то хотя бы перед русскоязычной его частью.

Однако, если речь шла об известных ей тайнах высших правящих кругов Советского Союза, все выглядит более чем логичным. И пропажа всех возможных документов, и довольно-таки ранняя, для крепкой женщины ее возраста, смерть.

В этом случае его используют как лакмусовую бумажку, чтобы убедиться, что точно никаких следов не осталось.

Платон Степанович перерыл письменный стол в спальне, рабочий стол в библиотеке. Он заглянул даже под ортопедический матрац – у писателей бывают странные привычки. Никаких следов черновиков, бумаг с разработкой плана. Только блокнот, который все называли дневником, на первой странице которого рукой Ольги было выведено «Проект моей души». Но на оставшихся в нем листках не было записей, только сердечки, каракули и весьма условные изображения могил с крестами. Могилы вкупе с повестью Гоголя дают нам устойчивый интерес к немецкому романтизму – мироощущению, захлестнувшему чуткие умы Европы того времени. Сердечки говорят о том, что Ольга, по всей видимости, была влюблена. Он все чаще думал про Вениамина. Красивый молодой мужчина, с деньгами, входчивый. Если медсестра права и он действительно приезжал в особняк до смерти его хозяйки, то доверять ему не следует. От Александра он мог знать, что осталась без защиты очень богатая женщина. История поиска в гугле показывала, что Ольга запоем смотрела сериалы. Всякие. Это естественно, если она работала над фикшн[8]. Но Вениамин слишком молод, чтобы не вспомнить про поиск гугла, заметая все следы. Он бы его по- чистил.

И он красавчик, такой может разбить сердце. Не то что Даня. В юности Платон Степанович расстраивался, что он не так красив, как молодой Олег Янковский. Ему казалось, что у привлекательных, уверенных в себе мужчин вообще не бывает проблем. Мир падает им в руки, как спелый фрукт.

Изумительно то, что официальные органы не увидели никакой проблемы. Вот стакан, на нем отпечатки пальцев Ольги. Выпила по неосторожности, хотела расслабиться. Расслабилась. Целый пузырек. Это очень странно. Что, если тайна, которую хранила Ольга, связана с работой компетентных органов, чей светлый облик защищают любыми средствами? И тогда слишком талантливая для этого мира женщина поплатилась за то, что решила рассказать то, что знает. Ведь популярный в узком сегменте автор легче выйдет на широкую популярность. Складно написанный роман впечатывается в сознание лучше документа. Собственно, поэтому предводители племен, как правило, не любят людей творческих. Они чувствуют, что у последних есть власть над воображением, а через это иногда над сердцем. А у них только дубина. Дубина – дело хорошее, но хочется и того и другого.

Чем больше он про все это думал, тем любопытнее ему было. А любопытство было хорошим энергетиком, Платон Степанович знал в них толк. Кофе ему временно запретили, а зеленый чай, вопреки обещаниям, не оказывал нужного эффекта. Любопытство было самым лучшим энергетиком, оно поднимало по утрам до будильника.

Точно ли ему, Смородине, известно про девять миллионов? Нет, он знает это только со слов клиента. Перед смертью Ольга была полна энтузиазма, планировала «что-то грандиозное». Камер в доме нет, дверь в ее спальню не запиралась. Кто-то мог даже заставить ее выпить лекарство.

Если ее убила медсестра, то какой у нее может быть мотив? В доме она давно, то есть ее проверили вдоль и поперек. При этом она не выглядит слишком эмоциональным человеком, способным на убийство из-за неприязни. Но она как раз таки выглядит человеком, который способен за хорошую мзду быть послушным орудием в руках злоумышленника. Может быть, она не та, за кого себя выдает? Может быть, она гримировалась каждое утро? Тьфу! Это лезли в голову мысли из романов Агаты Кристи. В куче романов у нее преступник просто гримируется, и его никто не узнает. Просто гримируется! Знаменитый провокатор Поп Гапон в свое время гримировался, так его к мхатовскому гримеру Горький с Саввой Морозовым возили[9]. А тот гример пять лет только учился гримировать. А у нее человек без опыта актерской игры, без опыта наложения грима поднимается по лестнице, пять минут ‒ и спускается другим человеком.

Как все-таки оседает в памяти белиберда. С современными методами исследования все эти выдумки, которыми английская леди развлекала публику сто лет назад, невозможны.

На ночном столике Ольги лежала книга «Портрет» Гоголя. Она вся была исчерчена ногтем. Значит (и показания писательницы это подтверждают), это была книга, о которой она много думала. Ольга неоднократно перевешивала картины в спальне. Однако в какой-то момент запретила менять развеску. Значит, в ней был особый смысл. Картины были разные: и жанр, и портреты. В основном художников XIX–XX веков. Какое послание она собиралась передать миру? Кто убил Сталина? Прекрасная, как легенды немого кино, она была близка к сильным мира сего и могла многое знать.

Антиквар

Антиквар оказалась яркой и стремительной рыжеволосой женщиной по имени Сусанна. Это была женщина-праздник, женщина-движение. Она с порога объяснила миньонам Александра, что владеет магазином, ее все знают и какого уровня люди доверяют ее вкусу. Миньоны, не очень привыкшие к тому, что их строит кто-то кроме лысого, улыбались и переглядывались.

– Сусанна! Мы знакомы с вами через Болинского, помните? Проходите, пожалуйста.

Антиквар задрала голову, бегло осмотрела фрес- ку и ничего не сказала. Она начала подниматься по лестнице и увидела большой ростовой портрет Ольги в бальном платье.

– Господи, говно какое.

– Что именно?

– Вы же не это собираетесь продавать? Это непродаваемо.

– Она была известной актрисой.

– Сейчас таких актрис одной роли появляется каждый год по пять. За пределами этого поселка ваша Оля не интересна примерно никому.

– А книги? Она книги писала.

– Книги хорошие. Портрет ‒ говно.

Смородина торопливо шел за ней.

– Я буду вам благодарен, если вы немножечко приоткроете мне ход ваших мыслей.

Сусанна остановилась напротив портрета. Она говорила, размахивая красивыми руками. Смородина подумал, что она похожа на рок-звезду.

– Понимаете, это живопись открыточная. Плоская. Банальная, как появление банановой кожуры в ситкоме. Такое по открытке пишется за два часа, все два метра холста. Видите, она на воблу по- хожа?

Она втянула щеки и вытаращила глаза, чтобы стать, по ее мнению, похожей на воблу. Платон Степанович не питал к этому виду рыб антипатии, поэтому уточнил:

– То есть дело в том, что на портрете она некрасива?

Сусанна вздохнула, поняв, что перед ней полный кретин. Нет, она не расстроилась. Напротив. К тонкому свитеру Loro Piana и часам этого адвоката она приценилась еще в прихожей. Хороший антиквар потенциальными клиентами не разбрасывается.

– Ну, она могла бы быть похожей на матрешку или куклу Барби. Дело в подходе, а не во внешности. У вас есть жена?

Смородина кивнул.

– И вот вы приходите к ней восьмого марта с мимозой и говорите: «Дорогая, желаю тебе счастья, здоровья и успехов в личной жизни!»

– Это банально.

– Вот!

Антиквар подняла палец вверх и продолжила подниматься по лестнице.

– Такое говнище можно продать только тому, кто на нем изображен.

– Я так понял, что портрет заказан ее мужем. Она сама была искусствоведом.

– Всякое случается в нашей жизни. Если бы вчера мой муж принес это в дом, – она сделала паузу, – сегодня на его месте уже сидел бы следующий.

Она повернулась и подмигнула Вениамину. Платон Степанович почувствовал себя экскурсоводом.

– Посмотрите, пожалуйста, наверх. Перед вами фреска современного художника Пиногриджова…

– И Бубы, да. Я поняла уже, что все, что было модным, она, как сорока, тащила в дом.

– А сюжет? Такое вообще в домах делают?

– Если детей нет, почему бы и нет. Я и не такое видела.

– Пройдемте в спальню.

Златовласка смело, а главное, молча зашагала в указанном направлении. Она, с одной стороны, избегала ожидаемых ходов (О! В спальню!), с другой стороны, ей было так глубоко начхать на чужое мнение (на самом деле нет), что Смородине она начинала нравиться. Рядом с живописью она утихла и несколько минут молча ходила от одной работы к другой.

– Адвокат? Идите сюда.

Смородина подошел к портрету кареглазого человека, косплеившего Пушкина. Сусанна схватила нижнюю часть рамы и немного потянула на себя.

– Видишь?

Смородина переход на «ты» заметил, но решил не возражать.

– Что?

Он чувствовал себя полным идиотом.

– Трещинки вот эти. Кракелюр. Абсолютно однородные. Господи, это такая очевидная подделка, мама дорогая. Даже не старались.

– А все остальное?

– Так. Но парочку вещей возьму.

Вениамин сзади голосом кота Бегемота мяукнул:

– А мы не продаем. Мы только показываем.

Смородина редко сталкивался с живописью, поэтому счел нужным уточнить другое.

– А как искусствовед мог купить подделку?

– Профессию агронома получают в полях. Опыт нужен. Образование без опыта – это только корочка. Не каждый теоретик работает непосредственно с вещами. Могут не разбираться. Это со стороны только кажется, что искусствоведение – профессия богатых жен. Пойди найди его еще, богатого мужа.

Смородине показалось, что Вениамин увязался за ними вовсе не из-за интереса к цене картин. Ему явно нравились взрослые успешные женщины.

– Последний вопрос. Что-нибудь из этого можно было продать Ольге за девять миллионов долларов?

– Продать – да. Стоит ли хотя бы сотню тысяч – нет, однозначно. Договоры надо смотреть.

«Я бы сам их посмотрел с превеликим удовольствием. Мне не дают!» – подумал Смородина с раздражением.

Сусанна осмотрела дом, приценилась к мебели, насовала ему визиток своих специалистов по каждому виду старых вещей. Она говорила громко, восхищалась, получая удовольствие от своей способности восхищаться. Она занимала все предоставленное ей пространство, как газ. Начинало казаться, что она новая хозяйка этого большого дома.

Смородина спросил у Вениамина, когда он увидит наследницу Лену, и тот ответил, что, к сожалению, сегодня они не смогут организовать встречу. Чуть позже.

Все это было очень странно. Куда же Ольга тратила деньги? На молодого любовника? Но кто он? Выяснили, что время от времени она куда-то уезжала. Причем одна. Да, мог быть любовник. Почему обязательно молодой? Сердцу не прикажешь. Но должны были оставаться какие-то следы его пребывания! Совместные фотографии. Если женщина покупает, то игрушку, которую можно всем показывать – вот, смотрите, что у меня есть. А если это была любовь, тем более должны были остаться фотографии. Может, из-за них все и было уничтожено – записи в телефоне, документы?

Может, Ольга набила долларами мебель? Платон Степанович не мог отделаться от некоторой литературоцентричности своего мышления. Купила драгоценности и спрятала их в стулья? Он начал ощупывать мягкую мебель на первом этаже. Простые физические действия всегда помогали его мышлению. По крайней мере, давали переключиться. И надо же было, когда он щупал пуфик в прихожей, войти именно тому миньону, который сомневался в его умственных способностях.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, Платон Степанович вышел прогуляться вокруг дома. Долгие прогулки неизменно приводили его мысли в порядок. Он увидел медсестру, пьющую кофе на балконе, выходившем в сад. В окнах изредка мелькали миньоны. Филиппинку он так ни разу и не встретил.

Повесть Гоголя «Портрет»

Полистав некоторые из книг Ольги, Смородина понял, что имеет дело с интеллектуалом, знатоком своего дела, и проникся глубоким уважением к кинозвезде, которая посвятила себя науке. Причем добровольно. Она вполне могла продолжать сниматься. Насколько Смородина мог судить, если актер был задействован хотя бы в одном популярном фильме и не щелкал после этого клювом, у него был шанс попасть в обойму снимаемых.

Такой человек не мог просто так выбрать книгу для чтения перед смертью.

Эта мысль так понравилась Смородине, что он позволил себе роскошь помечтать. Люди, как правило, умирают несколько неожиданно для себя. Конечно, известны и исключения. Сенека – алчный ростовщик ‒ получил приказ убить себя. Именно такие кровопийцы, как он, особенно любят писать нравственные письма. В обоих процессах они получают удовольствие: пить из людей кровь и совокупляться с их мозгом. Захотел ли Сенека перед смертью почитать? Вроде как нет, раздал окружающим еще немного наставлений и с третьей попытки таки свел счеты с жизнью.

Ольга просто работала, находилась в творческом процессе. Только мечтала, строя планы, или уже написала структуру и занималась «наращиванием мяса» на костяк сюжета?

Смородина обожал людей со своим видением, а, судя по книгам, Ольга была из таких. Он питал слабость к людям, которые умеют складно излагать, точно формулировать. Он вообще любил напрягать мозг. И отдельно был благодарен судьбе за то, что живет среди умных людей. Разнообразие неизбежно и в рамках закона даже целительно, но попади он в среду обывателей с жизненным девизом «Не напрягайся!», это было бы трагедией.

Петербургские повести Николая Гоголя он помнил неплохо. В духе времени «Портрет» был нравоучителен. Добродетель в нем вознаграждалась, а порок был таким явным, что Платону Степановичу даже интересно стало, как читалась эта повесть современниками. Бедный художник случайно разбогател, стал модником и в благополучии провел много лет жизни. А потом увидел талантливую картину конкурента и сошел с ума. Что видели современники в этом спонтанном сумасшествии? Иронию? Юмор? Или вопрос возникал только у него, Смородины? А какой-нибудь князь в начале ХIХ века верил писателю как ребенок? Хоть и не мог видеть вокруг себя благополучных людей, которые медицинским образом сходили с ума от зависти не к положению и деньгам, а к какому-то там таланту.

Выделено ногтем было следующее место:

«– Скажите, какого вы мнения насчет нынешних портретистов? Не правда ли, теперь нет таких, как был Тициан? Нет той силы в колорите, нет той… как жаль, что я не могу вам выразить по-русски (дама была любительница живописи и оббегала с лорнетом все галереи в Италии). Однако мсьё Ноль… ах, как он пишет! Какая необыкновенная кисть! Я нахожу, что у него даже больше выраженья в лицах, нежели у Тициана».

И вот это она читала, глядя на портрет «Пушкина». Смородина открыл на телефоне справку, подготовленную его ассистенткой Юлией Греч.

«Тропинин принадлежал к «привилегированной» прослойке крепостных, которых учили грамоте и ремеслу, одевали как людей и не били без дела. По легенде, его владелец проиграл в карты, и ему пообещали простить долг, если талантливого сорокасемилетнего художника отпустят на свободу.

Когда б вы знали, как говорится.

То есть, как и многие сегодня, наш герой расцвел после сорока. Все могло бы случиться гораздо раньше, но его учитель, почувствовав конкуренцию, сообщил его хозяину, что работы Тропинина понравились императрице. И тогда вместо Рима художник поехал красить колодцы в село Кукавка. Там он обучал рисованию детей графа, руководил росписью церкви, в которой после венчался с Анной Ивановной Катиной, с которой в любви и согласии прожил почти пятьдесят лет».

Платон Степанович почувствовал внутреннее родство с этим вынужденно спокойным кропотливым тружеником.

«Александр Варнек публично соврал, что портрет, представленный Тропининым для соискания звания академика, не оригинальная работа, а всего лишь копия с более ранней работы кисти самого Варнека. Такое отношение реализованных живописцев к человеку, который не имел и половины их возможностей, говорит о многом.

Освободившись, Василий Тропинин поселился в провинциальной Москве. Он прославился, его уютные образы счастливого достатка заказывали со всей России. Если для сановника портрет был одним из многочисленных украшений интерьера, для провинциальной купчихи он был окном в культуру, в совершенно другой мир».

Далее шла справка о стоимости картин. Въедливая Юлия по привычке копнула экскаватором там, где надо было просто поднять с земли листик.

«Портрет кисти Тропинина стоил от 250 рублей. Карл Брюллов брал от тысячи. За портрет Жуковского Брюллов получил 2500 и за эту сумму выкупил из неволи Тараса Шевченко. Знаменитая акварель Федора Толстого «Ягоды красной и белой смородины» (очень симпатичная, можно печатать на поздравительных бланках) обошлась императрице в 1500 рублей. Статус «полноценного художника» давала Академия, без нее в России первой половины XIX века даже Леонардо да Винчи был бы «ненастоящим сварщиком». Траты тоже были большие: мастерская, налоги, представительские расходы.

Скакун в то время стоил от 200, человек от 250 рублей. Но если крепостной имел в руках профессию, он мог стоить и 1000. Венецианов (который «На пашне») за 15 000 купил усадьбу. То есть по деньгам Тропинина смело можно назвать крепким середнячком. Были художники побогаче, они были ближе ко двору и ездили в Италию. Еще больше было тех, кто вообще не мог позволить себе заниматься живописью».

Смородину больше интересовало, за сколько портрет мог быть продан сегодня, но и эта информация была небезынтересна. Изучая историю, человек пребывает в состоянии всеведения и отстраненности.

Он также просил Юлию разузнать, насколько заказчики были похожи на себя на портретах. «Экскаватор» вместо ответа на вопрос поговорил о том, что было интересно ему.

«Гладенькие портреты хочется сравнить с нашими фотографиями в соцсетях, но пишут, что различий здесь больше, чем сходства. Живописные портреты двести лет назад видели только те, кто был допущен в дом. В соцсетях сегодня хотят произвести впечатление на незнакомых людей, а тогда зрители «объект» хорошо знали. «Вот какой я», – говорит абстрактной аудитории фотография. «Меня, как и всех серьезных людей, увековечил прославленный мастер», – басил из-под тех же многослойных фильтров портрет в гостиной XIX века.

Рисовал наш герой очень разных людей, вроде все были довольны, друзей приводили. Чинуши получали красоту и конвенциональность, коллеги ценили манеру и технику. Еще отмечают, что Василий Андреевич и сейчас впереди технологий фотошопа – он умел показать человека и красивым, и добрым».

Дальше шел рассказ про Павла Свиньина, который нахваливал Тропинина в прессе, чем способствовал тому, чтобы талант Тропинина был признан и работы бывшего крепостного попали в Императорский музей.

Ну, Павла-то Свиньина Платон Степанович знал. Тот еще жук. Есть версия, что «Ревизор» Гоголя (снова он!) написан на основе случая из его жизни. А вот глядишь ты, причинил и другому пользу. Ведь люди покупают не столько вещи, сколько истории.

Существует романтическая, книжная идея, что человека формируют прекрасные вещи, на которые он смотрит. Если это было бы так, вокруг жили бы невесомые, добрые, питающиеся амброзией греческие боги. Все-таки в гораздо большей степени, чем искусство, человека формирует среда, круг его общения.

Человеку нужен человек.

Реставратор

У журналистов есть правило двух источников, и у Смородины оно было тоже. Если говорить до конца честно, он просто считал, что общение с умными людьми – одно из главных удовольствий в жизни. Утром, прихватив с собой хорошую фотографию и видеосъемку портрета, он заехал к реставратору, рекомендованному Болинским, связи которого в художественной среде были обширными, как грибница у поганки. Специалист изучил материалы и посмотрел на Смородину со смесью усталости и до- сады.

– Если вы понимаете, что это фальшак, зачем пришли?

– Специалист вашего уровня может подсказать мне, когда и зачем была сделана эта работа. В идеале мне хотелось бы найти того, кто продал ее моей… доверительнице. Мне нужно узнать, чего она хотела.

– Спросите у нее.

– Это сложновато. Понимаю, я надеюсь на удачу лотерейного типа. Ну, а вдруг?

– Да, человек иногда и сам не может сказать, чего он хотел. Сделано добротно. Но не как подделка. Собственно, состарено на отвали, опытный глаз видит это без анализов. А живопись хорошая. Написано не просто старательно, а вчувствованно. Кстати, композиция похожа на портрет бухгалтера Императорских театров Павла Васильева, тот был похож на Пушкина. Только лицо зачем-то в фас развернули. И на Пушкина получившийся субъект не так похож, если только бакенбардами. Зачем было лицо переделывать? Ощущение, как будто автор решил стать художником той эпохи и писал лицо с эскиза. Или фотографии? Шансов найти его у вас мало. Такие Диогены из бочек сейчас в лучшем случае такси водят. Училище, потом семь лет института ‒ и абсолютная ненужность. Арбатские картинки покупают, еще коллажи ученические. А художники не нужны никому. А живописцу нужны мастерская, материалы и очень много времени. Сегодня, если у него нет денег или связей, он, скорее всего, не вы- плывет.

– А насколько это вообще возможно – стать как художник пушкинской эпохи?

Реставратор выдержал паузу и спросил:

– Вас интересует мое мнение или то, что я сказал бы на камеру?

– Ваше мнение.

– Художников всегда мало, меньше, чем владеющих кистью. Другое дело, что разница эта заметна в Москве… ну, примерно пятерым. А так, ничего особенного в художниках того времени нет.

Еще одно свидание

Когда Лене сказали, что к ней опять пришли, она уже знала, как себя вести. Пока она ничего не подписала, она им нужна. Ее не имели права задерживать в изоляторе дольше 48 часов, и этот срок истекал. Прямая спина и спокойная уверенность. Телефон пусть отдадут для начала.

Каково же было ее изумление, когда она увидела не адвоката-мошенника, а свою начальницу, директора музея Раису Федоровну Ягужинскую.

– Леночка! Как вы хорошо выглядите! Не спорьте! Вы здоровы – это главное. Мы сбились с ног, узнавая, что с вами случилось. Вы никогда даже не опаздывали. И тут приходят эти ужасные люди. Не представляю, кого сегодня набирают в милицию, в дни моей молодости это были защитники граждан. А тут! Они дурно воспитаны и грубят старшим. У вас есть адвокат?

– Нет.

– Мы так и думали! Вы же никого не знаете! За те годы, пока вы учились в Италии, столько изменилось. А племянник Анны Сергеевны ‒ очень хороший стоматолог. Его буквально с рук на руки клиенты друг другу передают. Помните, я рассказывала, его жена родила от соседа двойню, но он отказывается в это верить и воспитывает их как своих! И к нему ходят несколько адвокатов. Так они друг друга ненавидят! Так вот, мы выбрали того, которого остальные ненавидят сильнее всех. И сейчас собираем на него деньги.

– Деньги есть, Раиса Федоровна. Я никого не травила.

Директор посмотрела на нее с изумлением.

– Каждому человеку положена защита. Жестокости быть не должно – это и есть культура. Люди путают силу и жестокость. Ну, вот сила в деньгах, в связях – ее-то мы вам и организуем по мере возможностей. Почему вы не говорили, что у вас знаменитая тетя? Я помню фильмы, в которых она снималась! Сын Виктории Эммануиловны встречался с ней на благотворительном аукционе «Дай копеечку». А сама Виктория Эммануиловна делала подтяжку у того же хирурга! Говорят, в свои шестьдесят ваша тетя выглядела на сорок пять максимум. Это правда?

Раиса Федоровна тараторила еще долго, но Лена не слушала. Она как будто вернулась на эти пятнадцать минут в жизнь, которая была у нее еще три дня назад. Три дня. В той жизни она точно так же отключалась от информации из речи директора, потому что такого количества племянников не разместит в своей голове ни один живой человек, кроме египтолога Виктора Солкинда, который помнит состав свиты каждого из фараонов Египта.

– Мы собрали вам пару книг и вкусненькое. Вы должны обязательно есть витамины! Это полезно для мозга.

И то правда, с конфетами в беде лучше, чем без них. Утопающему снова протянули руку, но на этот раз не для того, чтобы украсть кошелек.

Беседа о китче

Анатолий Брянский настойчиво избегал встречи, ссылаясь на занятость. Смородину даже удивило, что он не боится гнева Александра Великого. По всему, что он слышал об Анатолии, тот должен был быть силен именно спинным мозгом, чуйкой. Либо, если он таки пережил девяностые, он был чертовски удачлив. Его увиливание делало его все более и более подозрительным.

Такая необыкновенная женщина, как Ольга, не могла развешивать портреты просто так. Он кое-что знал о внутривидовой борьбе среди высших эшелонов власти. Если искусствовед не мог добровольно повесить у себя дома пошлый портрет, может, и в него Ольга вкладывала какой-то символический смысл?

Снова приехала Татьяна. На этот раз чтобы забрать свои книги. По всей видимости, первый шок ее уже отпустил.

– А что вы можете сказать про ее большой портрет, который висит над лестницей?

Таня усмехнулась.

– Вечная тема. Как искусствовед – ничего. Но как человек – многое. В том числе и по поводу искусствоведов, которые такие плакатные портреты обычно презирают.

– Но они, тем не менее, создаются.

– Это вечная стилистика, интернациональная. Плоские люди с атрибутами королевской власти. Ван Дейк изобрел. Кстати, там взяли его портрет английской королевы Генриетты Марии, только карлика с обезьяной убрали. У Ван Дейка слева карлик. А лицо вписали Олино.

Карлик с обезьяной. Под портретом голого Сталина. Карлика убрали. Господи, Оля, почему ты не могла просто написать словами, что именно ты хочешь донести до потомков?

– Ну, то есть вы и сами осуждаете?

– Как искусствоведу мне это просто неинтересно. Я как раз и объяснила почему. Но я не понимаю, когда смеются над людьми, которые хотят показать себя королями, королевами и заказывают себе такие работы. Вот люди, которые их осуждают, они в каких интерьерах живут? Я всю жизнь провела в голом функционализме с элементами эклектики – это когда к креслу, оставшемуся от бабушки, добавляется стул, перепавший от дяди. Человек, который осуждает этот выпендреж за банальность, наверное, живет в интерьере, спроектированном Захой Хадид[10]. А какое порно он смотрит? Небанальное? Какую еду ест? Чушь это все какая-то. Люди живут, как им удобно. Ну, у кого хватает смелости и денег. Чтобы понимать, что китч, а что нет, надо очень много живописи пересмотреть. Не все могут себе позволить. И не все хотят. Снобы судят о чужом выборе так, как будто эти незнакомые люди сдают им экзамен. А самое главное, короли и королевы прошлого нередко состояли из дерьма. Но это уже история, другая немножечко дисциплина.

Без зубной щетки Таня оказалась женщиной себе на уме.

Смородина бросил взгляд на схему рассадки гостей на дне рождения, которую он нарисовал на досуге. Интересно, Таня сама села напротив Анатолия? Или рассадка – это волеизъявление хозяйки вечера? Сложно представить себе, что эти люди могли договориться. И все же гипотезу о сговоре не стоило отбрасывать. Общая цель объединяет лучше общих взглядов. Кто знает, может быть, гордая Ольга «перепутала» флаконы именно от боли, узнав, что об- манута.

– На том ужине был предприниматель…

– Да. От него снобит. Это понятно. Вот подобным такие портреты нравятся! Это единственное, что им нравится в живописи. Понимаете, если «благородство» и «красоту» с грехом пополам можно кое-как изобразить, то как изобразить то, что ты лучше всех? Тут поможет только китч. Портрет с ко- лонной.

– Я этого предпринимателя пока не видел. Он какой?

– Обыкновенный бандит. Оля говорила, он устал от жриц Астарты и нашел в служении ей новый смысл жизни. Было похоже на то, что он действительно смотрел на нас как на обезьян в зоопарке, а на нее как на некое высшее существо. Но, с другой стороны, он недавно появился. После смерти мужа. Я знаю, что он в какой-то момент предложил ей помощь по хозяйству. Она в этом плохо разбиралась. И действительно, он счета проверял, закупки контролировал – все, что раньше делал ее муж.

– То есть она ему доверяла?

– Она не допускала мысли, что может оказаться в опасности. Считала, что сделана из волшебного вещества.

– А вы с ним разговаривали?

Таня сменила позу, взъерошила волосы, глаза у нее заблестели. Смородина отметил, что у нее грудной смех очень здорового человека.

– Он снисходил иногда, да. Если я сочиняла бы фикшн, я бы за ним просто записывала. Больший бред придумать сложно. Понимаете, когда ты долгие годы решаешь вопросы на симпосиях, или как там у них встречи в банях называются, это формирует привычку. Пришел, наехал, получил. Тебе дали денег или, наоборот, по рогам. Идеальный пример плоско устроенного человека. Сразу видно, что с ним можно пить и пилить бюджет. Понимаете? Видимо, когда ему стукнул полтинник, он задался вопросами: «А зачем я живу? Что есть мир? Почему все так, а не иначе?» И по привычке решил совершить рейдерский захват гуманитарного знания, истории и, прости господи, философии. Он по-своему умен, но по-нашему… он даже не глупый, а девственный. Целевая аудитория всех конспирологических теорий. Впрочем, он и сам за пять минут придумает вам несколько. Энергии в нем много.

Таня расцвела, мужиковедение явно воодушевляло ее больше разговоров о живописи. А про мужчин у Смородины были вопросы.

– Он брал у вас уроки?

– Таким людям уроки не нужны, в том-то все и дело. Он лучше меня все знал. Еще стихи писал. Я себя за щеку кусала, когда он их декламировал. Даже не воспроизведу ничего… так это было бессмысленно. Просто выбрасывал слова на экран телефона. Говорил, ему «пришло». Однажды сказал, что иной раз перечитывает и не может вспомнить, он это написал или Бродский. На полном серьезе. Тайны мира, по его мнению, просто не дождались своих серьезных пацанов. Он и про пирамиды лучше специалистов знал. До меня только недавно дошло, что он же совершенно искренне не понимает. Ему понимать нечем. Он Бродского так видит: «Я к тебе пришел. А потом ушел. А потом с тобой вместе мы ушли». В строчку записано? В строчку. Рифма есть? Нет. Но в строчку. Значит, стихи.

– Какие отношения у них были с Даниилом?

– Хороший вопрос. Они здоровались, но, даже сидя рядом, друг друга не замечали. Оля доверяла Дане. Здесь скорее речь о том, что для таких, как Анатолий, очень важна иерархия. Толя – серьезный человек, у него много денег. А Даня?

– Он ездит на новой «Ауди». И у него бизнес.

Таня подняла бровь.

– Да? Не знаю. У него же стартового капитала не было. Муж Ольги не помогал, а его родители дать не могли. Олин муж все время говорил: «Давай все сам!»

– А с Ольгой на дне рождения он как общался?

– Да как обычно. Мне кажется, он был перед ней совершенно беззащитен. Шутил. Я помню, после обеда гуляла вокруг дома, видела, как они в библиотеке разбирали книги. Точнее, она сидела за столом и протягивала Дане небольшой пухлый томик. А он ее эмоционально благодарил, прижимая руки к груди. Он умел быть восторженным, слезу подпустить. Артистичный парень. Первый раз слышу, что у него серьезный бизнес.

– Откуда у него деньги, по-вашему?

– Я не интересуюсь, откуда у людей деньги. Я интересуюсь, где мне их взять.

– А Федор? Он участвовал в этом танце поклонников?

Таня поджала губу.

– Не думаю.

– Но он, в отличие от Анатолия, умный?

– Умнее меня.

Таня вздохнула, и Смородина подумал, что она относится к тому типу женщин, которые, как только им понравится мужчина, ставят его на пьедестал.

– Лучше разбирался в искусстве?

– Он и в людях хорошо разбирается.

– А с Алевтиной Даниил общался?

– Он ее вообще не замечал. А она смотрела на него влюбленными глазами.

Вот как. Влюбленными глазами.

И снова, улучив удобный момент, Смородина лег на диван и уставился на голых мужчин в облаках. Вообще, если бы не надо было зарабатывать деньги, он всю жизнь философствовал бы на диване и ел вареники Алены. В эпоху Возрождения фрески обсуждали. Особенно если изображенного где-нибудь сбоку синьора только что повесили на главной площади. Но приходило ли людям в голову внимательно рассматривать предметы роскоши, которые им не принадлежат? То есть, если исключить тех, кто эти предметы создавал или продавал, останется ли хоть один человек, который бы симулировал при взгляде на них учащенное сердцебиение «Ах, какой мазок!»?

Что могла зашифровать в этом изображении такая яркая, талантливая и незаурядная женщина, как Ольга?

Нагота его не смущала. В Сикстинской капелле ему рассказали, как Микеланджело изобразил на Страшном суде голыми всех, включая верховное божество (нет ли здесь переклички с нашей фреской?). А одного из менеджеров, который пытался пресечь слишком смелый полет эротической фантазии мастера, Микеланджело изобразил с ослиными ушами. Еще он нарисовал ему маленький пенис, который кусала змея.

Смородина вспомнил, как он тогда засмеялся, потому что автоматически представил себе, как где-нибудь в кабинете Хрущева на стене пишут фреску «Торжество коммунизма». В центре голый Владимир Ильич Ленин, сбоку от него притулилась Крупская. А какой-нибудь начальник аппарата Хрущева, который ел плешь художнику на предмет одеть вождя народов, изображен в правом нижнем углу с ослиными ушами и страдающим пенисом. Гид шикнула на него, сказав, что здесь не принято смеяться, и вообще приняла оскорбленный вид.

Да, времена меняются.

Не является ли выбор устаревшей техники, а именно фрески, ключом к истолкованию? Мы должны соединить элиту папского двора и советской эпохи? Но почему папского двора? И как соединить? У них, у элит, очень разные профдеформации, это Платон Степанович заметил уже давно. Очень многое зависит от того, можно есть людей или нельзя? Поощряется воровство или, наоборот, наказывается? Элита элите рознь.

Вообще-то, куда вели эти мысли, ему не нравилось. За этот уровень риска он взял бы дороже. Это в романах Агаты Кристи Эркюлю Пуаро ничего не угрожает. Он спокойно стрижет свои усики, проживая в одном особняке с убийцей. Есть даже конспирологическая теория о том, что раз везде, где он появляется, случаются преступления, то он их и совершает. А при помощи «маленьких серых клеточек» просто маскирует.

Может быть, глядя на эту фреску, специалист должен сразу вспомнить какую-то другую фреску и это будет ключом к разгадке, что на ней зашифровано? Например, на той оригинальной фреске на месте Сталина отец, а на месте мужа Ольги ‒ сын. Получится, что муж Ольги ‒ сын Сталина… сделанный им аккурат перед смертью, если только.

В любом случае стоит поговорить с художниками, которые все это исполнили.

Художник Пиногриджов

Успех позволил Пиногриджову сменить сферу деятельности, теперь он был рантье. Как и всякий обладатель располагающей к словотворчеству фамилии, Смородина знал, что не стоит сразу спрашивать «настоящая у вас фамилия?» или «пино гриджо какого года вы предпочитаете?». Когда дверь ему открыл унылого вида плешивый мужчина в очках, он сдержал этот импульс.

Пиногриджов много гулял, ходил на йогу, жил в богемном районе центра столицы. Живописных работ дуэта в квартире не было вообще. Смородина, раз уж работа погрузила его в мир искусства, живо представил себе, как через сотню лет по этой квартире будут водить экскурсии: вот здесь художник ел, а здесь он спал.

– А сами вы не собираете картины?

– Знаете анекдот? Судят гинеколога. Он говорит: представьте, отработал две смены, выхожу на улицу, а там девочка стоит. Дяденька, говорит, дай три рубля, я тебе письку покажу.

Конечно, ватиканский гид, увидев такого (ТАКОГО!) художника, закатила бы глаза и сказала бы, что художник ненастоящий. Но Смородина считал именно скучных людей нормальными. Он протянул художнику свою визитку.

– Я от Александра Сергеевича, с вами должен был разговаривать Вениамин. Мне нужно узнать подробности одного вашего заказа, – Смородина достал телефон. – Вот фотографии.

– Помню. Семь дворянских гнезд в лесу. Хороший район. Правда, я по розе ветров посмотрел, грязь к ним все равно прилетает. В Москве вообще нет районов с хорошей экологией.

Пиногриджов разлил чай. Смородина принялся рассматривать чашку. Элегантная форма. Роспись напоминала о стилистике рококо. Этот нежно-воздушный стиль преследовал его в этой истории. Цветовая гамма была такой зефирной, обещала безмятежность и безопасность. Хотя во многом, возможно, это было следствием того, что индустрия детской одежды присвоила себе розовый и голубой. Теперь именно они создавали ощущение безмятежности, той в хорошем смысле слова безответственности, которую предполагает детство.

Изображены были пастушка и пастух. В XVIII веке их светские жесты намекали бы о скором переходе кукольных созданий к акту воспроизводства рабочей силы. Но здесь пастух показывал пастушке большой красный серп, держа его чуть ниже пояса, а она с восторгом замахивалась на него молотком. Руку с орудием она завела так далеко назад, что ее молодая грудь стала колом. Распахнутые уста дозволяли разночтения. Еще семьдесят лет назад автора за такую интонацию отправили бы валить лес.

– Наша коллекция для Императорского фарфорового завода.

– При императорском дворе оценили бы.

– Вы не любите современное искусство?

– Интересуюсь, когда сталкиваюсь. Искусство же можно не только любить или не любить.

Пиногриджов поставил на стол вазу с конфетами.

– У меня есть сладости, только они без сахара. Из орехов с сухофруктами и медом.

– Благодарю, вы очень любезны. Чай такой ароматный, что я ничего к нему не хочу.

С видимым удовольствием Пиногриджов рассказал, где покупает этот чай и для чего полезен этот сорт. А потом сам перешел к делу.

– Ту работу я помню. Это фреска, сложная техника. Мы работаем с помощниками, когда такой размер. Трудно было найти мастеров, которые ею владели бы.

– А вы говорили заказчице, что это трудно?

– Как же ее звали? Света?

– Ольга. Вы разве не смотрели в детстве…

– Я жил с папой, у нас дома телевизора не было.

Смородина удивился. Он привык, что люди с какой-то долей советского детства узнают фразы из фильмов. Все-таки «Ютьюба» тогда не было, соответственно, не было и выбора. Отделил от газеты бумажную программу, обвел время, когда показывают что-то интересное, и жди. Смородина иногда даже ставил будильник, чтобы посмотреть тот или иной фильм.

– И потом не было желания посмотреть? Просто чтобы понимать, о чем люди шутят?

– Знаете, мне недавно пришло рекламное предложение. Для желающих расширить свой круг общения. Так я, наоборот, работаю над тем, чтобы его сузить.

– Ольга Иосифовна, богатая вдова. Она автор книг по искусству.

Художник скривился.

– Я не читаю книги про искусство. Искусствоведы в нем ничего не понимают.

– Меня интересует сюжет. Кто придумал, что должно быть изображено?

– В искусстве главное – свобода.

– Ольга Иосифовна точно не подсказывала вам? Один из… я не знаю… ангелы это или греческие боги, нет атрибутов. Один из голых мужчин ‒ ее муж.

Художник взял со стола свой телефон, выбрал номер и позвонил.

– Але, Буба. Ты помнишь, мы пару лет назад в лесу около Рублевки потолок расписывали? Да-да, где столько мороки было, – художник обозначил затруднения другим словом, но кроткий Смородина моментально заменил его в своей голове на другое, литературное. – Там у нас еще промежность не выходила. Кто придумал рисовать голого Сталина? У меня адвокат спрашивает. Да? Ты думаешь? Хорошо, давай, – и, обращаясь к Смородине: – Вы по всем этим вопросам можете обратиться к нашему адвокату. И вообще, это не вождь, просто похож. Творческое видение.

– Да нет же, я не из полиции нравов. Меня совершенно не интересует простата вождя. Ольга Иосифовна умерла, мы наводим порядок в документах и ее делах. Возник вопрос, с чего вдруг она заказала такую фреску. В чем был замысел?

Пиногриджов посмотрел на него как на барана, но Смородина уже привык.

– Плохо помню, но к ней в голову я бы не полез даже за двойной тариф.

Смородина понял, что Ольгу художник помнит хорошо, но говорить больше не хочет. Лучше было уйти.

Кофемания

Федор немного опоздал. Он запыхался и вспотел. Увидев Смородину, он прошел к нему между другими столиками, задевая людей и скороговоркой извиняясь. Он был одет, как всегда, со вкусом. На нем были вещи из благородных, приятных на ощупь тканей. Все выдавало в нем гедониста.

– Мне двойной эспрессо. И принесите, пожалуйста, воды простой, без газа. И стакан, – он устраивал большой портфель на соседнем стуле. – Знаете, я отказался от водителя, а сам за рулем ездить не люблю. В Москве тем более. Отошел от дел. Но вот приходится. Платон… я могу вас называть по имени? Мы ведь примерно одного возраста.

Федор явно не знал, с чего начать. Это был толстый, пузатый, большой и умный мужчина-сибарит, выросший в советское время в обеспеченной семье, где «понимали, что происходит». Он был взволнован и изумлен, как если бы при входе в «Кофеманию» на него внезапно напала стая бомжей. Прежнее спокойствие его оставило и не желало возвра- щаться.

– Пытаюсь взять нужную тональность.

Смородина почувствовал, что Федору нужна помощь, но неверно выбранным словом он может только оттолкнуть его от себя.

– Случилось что-то, что изменило ваше отношение к происходящему? – спросил он. – Когда я приехал к вам, вы не горели желанием беседовать. А тут звоните, просите о срочной встрече. Расскажите по порядку, что произошло.

– Вы знали, что Лену, племянницу Ольги, задержали по подозрению в отравлении? И эта барышня сейчас сидит в изоляторе временного содержания.

Смородина отрицательно покачал головой.

– Как давно?

– Третий день. Отпустили и сразу задержали повторно! Мне позвонила институтская подруга моей второй жены. Ее сестра работает в том же музее. Они теперь ищут системного адвоката, который занимается уголовными делами. Абсолютно мутное дело! Отпечатки пальцев – это косвенные улики. Только лишь на этом основании в изолятор не отправ- ляют.

Про отпечатки пальцев Лены Смородина слышал впервые. А про так называемых «системных адвокатов», конечно, нет. Раньше их называли решалами, но прогресс неумолимо требовал от людей новых благозвучных слов для обозначения взяточников.

Принесли кофе и воду. В голосе Федора появилось возмущение.

– Учинили обыск у нее дома. Отобрали телефон. Тихая девочка, они знают, что защитить ее некому, клан-то вымер.

– Кто «они»?

Федор достал из кармана картонную коробочку с надписью «Razipin» (ризипин). Он распечатал упаковку лекарства, достал бутылочку и начал ковырять ее верхнюю часть. Ризипин не давался без боя, под пластиковым колпачком была еще заклепка из тонкой жести. Затем Федор вылил все содержимое в стакан. Добавил воды, чтобы наполнить стакан до краев.

– Вот доза, которая действительно при определенных обстоятельствах могла привести к летальному исходу. Сердечники типа Ольги такое лекарство пить не должны! И это указано в описании. Попробуйте!

Все это опять начинало походить на телешоу. Смородине только что сказали, что перед ним яд, и предложили испробовать.

– Просто палец обмакните!

Федор намочил в стакане палец, дотронулся им до своего языка и скривился. Платон Степанович проделал то же самое. Ризипин был ощутимо горьким и очень противным на вкус. Смородина рефлекторно «сплюнул» в сторону. Знал бы он тогда, что это спасет ему жизнь.

– Почему я говорю, при определенных обстоятельствах? Потому что полный желудок, контакт с другими медикаментами, алкоголь – все это влияет на действие лекарства. Ризипин – рецептурный препарат. С ним надо уметь обращаться. В маленьких количествах для человека со здоровым сердцем он абсолютно безвреден. Человек просто расслабится. Но после пробежки, например, я бы его никому не дал. Они говорят, что Лена зашла в спальню Оленьки и вылила в стакан с водой на ночь пузырек ризипина. Ладно, подобное я еще готов допустить. Но чтобы Оля была такая глупая, что до конца выпила горчайший раствор вместо привычной воды? Полный желудок дал бы ей время понять, что происходит, и вызвать «Скорую», то есть она должна была выпить это до дна утром. Вы вообще об этом не знали?

– Меня пригласили разобраться с документами. И отношениями.

Смородина понял, что рассказ про повесть Гоголя и душу Ольги Федор воспринял бы сейчас как издевательство. Черт бы их побрал, этих влиятельных заказчиков. Платят они ничуть не больше обычных, а требуют, естественно, больше. «Думающий адвокат»! А у самих убийство. Он на это не подписывался, у него полно нормальной человеческой работы – разделы имущества, грызня между родственниками. Грызня лучше убийства.

– Моя хата с краю, но, когда нападают волки, я беру в руки дрын. Адвоката я нашел. Будем бороться. Ее вина не доказана. А главное, на Лену оказывают явное давление откуда-то сверху. Ей какой-то «друг» нашел горе-адвоката, который вместо договора предложил ей подписать чуть ли не доверенность на управление имуществом. Допустим, доверенность оформляют у нотариуса, она на нервах не разобралась, что именно это было. Мол, подписывай в обмен на «содействие». Отложим эмоции. Мы хотим переговоров. Если отказ от наследства – цена свободы, нам нужны гарантии. – Федор помолчал. – Для начала я поторговался бы, конечно.

Анатолий

Про красивых девушек говорят «она пришла из моей мечты», «из моего голубого сна». Анатолий же вылез откуда-то из брянского леса. Арматуру он оставил в прихожей, золотую цепь в палец толщиной он оставил дома, а вместо кожаной куртки и джинсов надел костюм. Смородина разглядел буковки «Armani». Влиятельный дизайнер, владелец собственной империи, Джорджо Армани не скрывал определенных предпочтений. В среде реинкарнированных средневековых рыцарей с арматурами предпочтения Армани делали его нерукопожатным. То есть ни один бандит по своим собственным понятиям не должен был бы носить одежду, сделанную Armani. Но, конечно, это была сложная мысль, а в голове Анатолия не помещались сложные мысли.

Копченый от загара Толян, можно сказать, был счастлив еще при жизни. Он немного напоминал ту девочку из анекдота, которая бегает в каске и смеется. Его главным отличием от той девочки было то, что шутить над ним явно не следовало.

Умом Смородина понимал, что все, что на него надето, – дорого, но все равно лицо лопатой и личная харизма Толи Мамонта побеждали многолетний труд и сам гений Армани. Они побеседовали о доме, ценах в Подмосковье на землю и обслуживание. Постепенно разговор перешел на участников ужина.

– Да, ха-ха, я говорил, что все эти проблемы она себе придумала. Они все заморачиваются! А главное, не заморачиваться.

Уверенность в том, что другого душевного устройства просто не существует, отличала всех мамонтов. Эта уверенность определенно придавала Анатолию некоторую цельность. И, конечно, в свое время в битве за брянские ларьки эмпатия была неуместна.

– Мы пытаемся, насколько это возможно, определить, кто и что дарил Ольге, что она кому дарила или давала на время. У вас нет соображений по поводу того, кто мог бы выманить у нее крупную сумму денег?

– Насколько крупную?

– Ну, скажем, миллион.

Смородина хорошо знал таких людей. Для него они были сложными клиентами. Особенно если речь шла о деньгах за пределами России. Сначала они не могли понять, почему Смородина не хочет просто пойти и «занести кому надо». Потом, когда Платону Степановичу все-таки удавалось им объяснить, что европейские страны еще не вышли на их уровень развития, хотя очень хотят, они грустили. Бывший бандит среди цивилизованных людей – это алкоголик на свадьбе трезвенников. Либо он молчит (находясь «в завязке»), либо «развязывает», и тогда дрожи Грузия.

– Это вряд ли. Оля умная была.

Однако это только поведение бывшего бандита в непривычной для него среде – нормальных людей. В специфическом сегменте российского бизнеса все иначе. Огромное количество участников, встретив Анатолия, радовались в сердце своем. Ведь с ним сразу было все понятно – он свой. То есть они не эволюционировали и не изменились, а просто переоделись в Armani. Может быть, это имела в виду Ольга? Вечная природа власти, меняющей костюмы по текущей моде? Умная Таня, например, показалась бы им мутной, странной, непонятной. А Ольга? Чем Мамонт понимал Ольгу?

– Как вы познакомились?

Мамонт засмеялся, широко открывая рот. Чтобы показать то ли высокий уровень энергии, то ли новые зубы. Действительно дорогие, похожие на натуральные крупные ровные импланты. У него был хороший вкус.

– Когда вас это начнет касаться, я перезвоню.

– Что вы можете сказать о людях, которые были за столом в тот вечер?

– Бохэма! Как вы говорите. Но были и люди. У Федора бизнес был. Родственник, как я думаю, ее доил. Но она не давала мне вмешиваться.

– Федор мог обманывать Ольгу? Как вы думаете?

– Обманывать нехорошо, если человек тебя в дом приглашает.

Он говорил на полном серьезе. Смородина, прикинув, скольких Толян завалил за свою долгую карьеру «в полях», подумал, что, пожалуй, еще десять лет, и он займется нравственным воспитанием молодежи. Вообще, когда у человека, который считает, что «главное ‒ не заморачиваться», в определенном возрасте возникают потребности в постижении мира, это опасно для окружающих.

– А с Алевтиной вы общались?

– Это которая жиробасина? А-ха-ха!

Столько лет практики, а все равно Смородине каждый раз было неприятно. Не столько от грубого слова, сколько от уверенности, что он, Смородина, поддержит и эту оценку, и эту интонацию. Анатолий был невысокий, коренастый, и лицо у него было как у шарпея. Но дело было не в личной красоте, Платону Степановичу не хотелось называть его «худобасиной» в ответ. Смородина учился в гимназии, в которую надо было поступать. В ней культивировался дух конкуренции. Успехи поощрялись, а попытки травли среди учеников пресекались. И вот прошло уже тридцать лет. Он неоднократно убедился в том, что в других школах было иначе. За успехи травили, а учителя, которые сами боялись хулиганов, жестокость только поощряли, называя «подготовкой к настоящей жизни». Он понимал, что перед ним человек, который считает обзывательства нормой, а деликатность – слабостью. И, конечно, Смородине платили не за воспитание неандертальца. Перевоспитать Анатолия не смог бы даже Сталин, явись он второй раз во всей своей славе и в окружении Берии и Ягоды.

– Вы имеете в виду Татьяну?

– Уборщицу, да.

– Она искусствовед. Нет, я говорю про дочь садовника Алевтину.

– Собака сутулая?

Нюх у Мамонта был превосходный. Перед Платоном сидело абсолютно здоровое животное. Анатолий заметил, что Смородине стало неприятно, что он обзывает людей, и он специально начал дразнить. Но адвокат умел сохранять спокойствие. Его целью было получить информацию.

– Я ценю ваш юмор, хотя не вполне его понимаю. Нам бы хотелось понять, какие отношения были между гостями.

Анатолий перестал улыбаться, чтобы показать, как он серьезен.

– Вы чего на меня намекаете? Что я мог украсть? Вы за слова ответите?

«Нет, дружок, здесь страхом не кормят», – подумал Смородина.

– Намекать, я думаю, не будет даже следователь. Я прямо спрашиваю. И обращаюсь к вам, потому что вижу, что вы знаете жизнь и разбираетесь в людях.

– Бабы могли воровать. Кто угодно мог.

– Вы не особенно общались с остальными гостями?

– Почему? – обиженно спросил поклонник Armani. – Я со всеми общался. С жиробасиной мы часто дискутировали об истории. Она так не без знаний, но не понимает, как мир устроен. Я ей рассказывал про расклады, про мировое правительство и его интересы. А как-то рассказал ей про Иисуса Христа, мне бывший сослуживец книжечку дал. Там про то, что евреи врут, а на самом деле… Так она из-за стола выбежала! Спасовала! Не могла напор моей мысли выдержать! Представляете?

Смородина очень хорошо представлял.

– И последнее. Эта фреска, – Платон Степанович показал вверх, и черепахообразный Анатолий задрал голову. Некоторое время он смотрел молча.

– Да. Раньше нормальные цепи носили, – он показал Смородине два своих коротких пальца и печально добавил: – У меня вот такая была. Сейчас времена не те.

Ум Смородины, натренированный за годы работы сразу подбирать аналогии из картотеки памяти, сразу вспомнил институтского преподавателя философии. «Эх, времена нынче не те», – восклицал тот, узнав, что двадцатилетние оболтусы на досуге не читают Хайдеггера. Какие странные бывают сближенья.

– А о чем вы чаще всего говорили с Ольгой? Об истории?

– Я ей помогал, потому что она женщина. Со счетами, закупками, бытовой частью. Женщины в этом ничего не понимают, – сказал Анатолий, подняв палец вверх.

В семье Смородины все закупки делала Алена, а если она не успевала – сын Порфирий. Но времени на разговор о предрассудках не было. Было очевидно, что таких людей, как Ольга, набитому штампами Анатолию понимать было нечем. Значит, интерес был другой. Шантаж? Мошенничество? Вымогательство?

Пушкин – это Рабинович

У Платона Степановича была незаменимая помощница ‒ выпускница факультета философии Юлия Греч. Так как он не успел бы сам прочитать все пять книг Ольги, он описал ей ситуацию и дал задание изучить ее труды настолько быстро, насколько она сможет.

Юля ответила, что есть два вида чтения: жизнь с текстом и поиск информации. Оба по-своему полезны. Она может просмотреть текст по диагонали, тогда изучение одной книги займет в среднем три часа. Или ей нужна неделя отпуска на каждую книгу. Платон Степанович выбрал наименее затратный вариант. Как только Юля находила то, что могло его заинтересовать, она сразу писала.

Книги Татьяны купить не удалось. Небольшой тираж был распродан, допечатки не было. Юлия планировала поехать в библиотеку, там должны были храниться экземпляры. К счастью, книги Ольги лежали на видных местах во всех книжных.

У Ольги начисто отсутствовало какое бы то ни было благоговение перед школьными учебниками. Пушкин в книгах о живописи упоминался пару раз. Но как! Первый раз как ЛОМ[11], а второй ‒ как Рабинович. Юлия писала, что она вообще никогда раньше не испытывала эмоции, читая книги про искусство. Обычно, покупая альбомы или каталоги на выставках, она испытывала приятное предвкушение, что сядет вечером и превратится в человека, который разбирается в живописи. Пару раз купленные фолианты она все-таки раскрывала, скучала полчаса над ними и с чувством выполненного долга ставила их на полку. А здесь она не могла оторваться, мысленно спорила с автором, возмущалась. Ей очень хотелось спросить у Ольги, почему та не боится не проявлять никакого пиетета, ведь мертвые художники в атеистическом обществе отчасти заняли место, оставленное святыми.

В одном месте Ольга писала, что бессмертные слова Пушкина о том, что сильны мы «мнением; да! мнением народным», как будто сказаны о живописи. Она даже подробно это разбирала. Мол, поэт восхищался Рафаэлем, при этом знать его искусство никак не мог. Что там, большинство римлян до развития индустрии туризма его фресок в глаза не видели. Они не могли и мечтать о том, чтобы попасть в покои папы римского и осмотреть, например, «Диспуту». Не то что русский поэт, который отчаянно желал европейских путешествий, но получил вместо них только томительные поездки в провинцию. В XIX веке путешествовали редко, с охраной, и, конечно, прежде всего, это делали аристократы. Станцы Рафаэля были знамениты и при этом практически неизвестны. Поклонники могли ознакомиться с гравюрами или вольными копиями, иными словами, арию Карузо им напевал Рабинович.

Пушкин в лучшем случае мог лицезреть «Мадонну с безбородым Иосифом» в Эрмитаже, копию в магазине или гравюру. При этом с благоговением упоминал Рафаэля в письмах, статьях, стихотворениях. А ведь гравюру не следует сближать с фотографией, в XVI веке это вообще было «фантазией на тему», даже в XIX веке точность изображения зависела от мастерства резчика. Логичнее всего предположить, что выпускник Царскосельского лицея просто слышал, что есть такой Рафаэль, который считается лучшим в мире художником. Хочешь похвалить женщину, сравни ее с Мадонной Рафаэля. Он не мог в полной мере оценить его искусство, он его практически не знал. Пушкин просто следовал за модой, повторяя расхожие представления, как простой смертный.

В другом месте Ольга упоминала, что умный, циничный, импульсивный поэт ценил умных женщин, но не пренебрегал и восторженными поклонницами. Истинные хозяева жизни до знаменитых творцов редко снисходили, и это оскорбляло его самолюбие. Она описывала вечные долги, унизительные хлопоты о карьере, неприятности с цензурой и не особо успешный издательский бизнес.

«Все это правда, – резюмировала Юля. – Но нельзя же так писать!»

Действительно, звучало непривычно. Но у Платона Степановича возникло чувство, что он нащупал нерв этой истории. Ольга не могла не понимать, что покупает подделку. Этот портрет указывал на что-то важное.

Вторая встреча с Александром

Александра буквально трясло от ненависти.

– Отравить женщину, которой жить и жить! Только для того, чтобы получить побыстрее наследство. Оля принимала ее у себя, она ела с ее стола. И такое! Даже в самых маргинальных кругах убийство того, кто тебе доверял, не особо уважают.

Вряд ли в личной практике Александр гнушался убийств, но на словах, конечно, их осуждал. Не стоит забывать и то, что раз в год его сыновья собирались, чтобы отметить его день рождения и попросить денег на свои бизнесы. Уверенности в том, что они не желали бы поскорее продать его дом и его Репиных, у него не было. А ризипин продавался в аптеках. И сердце у него было изношенным.

Смородина поправил очки:

– Вы сказали, что это обычное улаживание формальностей после смерти. Работа с документами. Теперь выясняется, что без достаточных оснований задержана подозреваемая в убийстве.

– Я и сам узнал об этом не сразу. Почему вы думаете, что я могу все контролировать? Я не все могу контролировать.

– Что вы об этом думаете?

– Наказания без вины не бывает! Значит, она что-то сделала. Наверняка относилась свысока. И ладно бы бедная родственница – у нее все есть. Ей все дали! У нее все есть! – Александр говорил явно не про Елену, но Смородина не стал заострять на этом внимание. Александру надо было выместить на ком-то свою ярость. – Я же не прошу вас вмешиваться в работу следствия. Я прошу вас быть аудитором действий моих мальчиков. И наблюдателем. Это был бы неоценимый вклад в историю современной России, если вы смогли бы восстановить основную идею ее романа. И вы не можете бросить меня с этим одного. Менее деликатные люди просто переворошат ее вещи. И все пропадет!

Смородина вспомнил анекдот про пыль на столе, на которой были записаны важные телефоны.

– Я могу остаться в деле, если от меня перестанут скрывать принципиально важные вещи. И покажут все документы, которые есть.

– Так они все и показали! Документов нет. На цацки есть, на недвижимость, слава богу, тоже. А завещания нет! И на картины нет, на парочку только. Все в таком беспорядке! Кому она отдала деньги? На что потратила? Ну, допустим, сожгла. Но где пепел? Чует мое сердце, что по одному полу с ней ходила крыса. И крыса эта жива, и надеется улизнуть. Оля же в этих делах была воздушный шарик. Вы когда-нибудь видели воздушный шарик, который пишет завещание? Ее обмануть мог ребенок за конфету.

Ольга казалась Смородине какой угодно, но только не наивной. Но он почувствовал, что говорить этого не стоит.

– Адвокат Елены считает, что на следствие оказывают давление.

– Кто?

Смородина пожал плечами.

– Кто-то влиятельный. Ольгу еще не похоронили, а они уже получили все бумаги на обыск, изучили дактилоскопию и на основании косвенных улик изолировали ее племянницу от общества. Хотя, может быть, Лена просто пила из того же стакана.

– Значит, всей правды мы не знаем! Но я скажу Вене, чтобы он полюбопытствовал. Расскажите мне пока все, что вам удалось узнать.

Смородина рассказал про подбор книг в библиотеке, загадочную фреску и, конечно, про поддельную картину. Александр нахмурился.

– Я говорил! Она чистый человек! Наивная душа! И всякие проходимцы этим пользовались! Вы знаете, какие вокруг люди?

– Знаю. Даже сам к ним, этим людям, отношусь. Гипотез может быть несколько. Она заказала фреску, чтобы обратить внимание на Сталина, духу которого верно служил ее муж. Она хотела написать о том, что вождь вел людей к свету.

– Это очень хорошо. Правильно.

– Однако повесть Гоголя «Портрет» написана про дьявола во плоти, который заставляет людей становиться преступниками. Она читала ее, глядя на картину, которую считала портретом кисти Тропинина. Крепостной Василий Тропинин был человеком добрым и милосердным, жизнь его первые сорок семь лет не щадила. В этом случае она хотела написать про искусство, которое одно способно преобразить некрасивую в принципе человеческую жизнь.

– Да, она была очень возвышенной женщиной.

– Досадно, что никто ничего не знает или знает, но не рассказывает про этот роман. То есть она не обсуждала его с ближним кругом. Здесь есть две версии. Она этим людям не доверяла, но по доброте душевной их поддерживала. Особенно девочек.

– Она была добрая.

Смородина заметил, что Александру было приятно, если Ольгу хвалили. В принципе, он мог бы заметить это и раньше, но был слишком погружен в свои размышления о портрете.

– А вторая такова, что, как автор пятикнижия, она знала, что имеет смысл отказываться от дешевого удовольствия ради того, чтобы получить глубокое удовлетворение.

– Поясните.

– Я слышал это от своих друзей-писателей. Некоторые из них читают лекции только затем, чтобы самим лучше понять, чем они, собственно, занимаются, за что получают деньги. Беседуя, замысел можно уточнить, обогатить. Но наступает такой момент, когда нужно именно сосредоточенно писать. Главное – это видение, понимание. Но оно не то чтобы приходит готовым. Оно приходит как ощущение, гипотеза. А возникает тогда, когда автор дописывает книгу. Где-то между строк, если текст хороший. Понимаете? Видение надо достать из небытия. Это похоже на изготовление скульптуры, от эскиза каркаса до отливки. И если ты бесконечно выговариваешься, получая социальные поглаживания, одобрение от друзей (а врагам рассказывать не будешь), у тебя может не хватить драгоценного топлива именно на это энергоемкое делание. Поэтому она молчала.

– Хранила силы. Умная женщина.

– Компания у нее была разношерстная, и, в принципе, любой из этих людей мог бы выманивать у нее деньги. С Леной я так и не встретился, но моя жена нашла ее статью про портрет писательницы Лизогуб. Очень красивая была женщина, необыкновенная. Написала небольшую повесть в стихах «Зулейка». Лена ведь работала в музее, вы знали? Ее бы расспросить про портрет. Лене, я так понимаю, деньги были не нужны.

– Кому в наши дни их хватает? – проговорил Александр.

– Соглашусь. Мошенника сегодня можно узнать только по делам. Они мимикрируют под людей. Внешне-то все вежливые. Писательница могла завидовать ее славе, продавать ей фальшивки. Алевтина станет послушным орудием в руках любого, кто пообещает ей избавление от отца-алкоголика. Там вообще могли быть любые альянсы. Таня выглядит как человек доверчивый сверх всякой меры, если подобрать к ней ключ. Даня ‒ интеллигентный парень. Неброский, но приятный. Хорошо чувствует людей. Федор себе на уме, пять процентов Чичикова у него в организме есть. Очень живучий. Глаза кошачьи, благотворительный фонд. К сожалению, я знал слишком много упырей, которые буквально орали о своей благотворительности. А вы бы видели, как они обращались с теми, кто от них зависит. Домработницы и водители – первые жертвы. И тем, кто таким доверился, не позавидуешь. Анатолий – самый подозрительный персонаж из гостей, он в этой тусовке абсолютно чужой. Если только он нравился ей как мужчина. Он мужчину может задушить голыми руками, но мне кажется, он вряд ли стал бы грабить жен- щину.

– Он работал на меня, – признался Александр.

Смородина обомлел. Теперь он понял, почему ему казалось, что Мамонт посмеивается над ним. Это в детективах Агаты Кристи преступником всегда оказывается тот, кого меньше всего подозревают к концу повествования. Сначала поподозревают, отведут подозрения, а потом ‒ бабах! ‒ и оказывается, что в рукаве у автора была отдельная колода из козырных тузов и вот он мечет их читателю в лицо. А в жизни все не так. Например, человек может быть всю дорогу очевидно виноват. И ничего ему за это не будет.

– Вы все верно описали. Толя даже полюбил мне про них рассказывать. Говорил, Сергеич, ты не поверишь, но этим культурным кажется, что они имеют какой-то вес. И заливался таким счастливым хохотом. Я к нему как к сыну отношусь. Мои-то сыновья другие. От рождения все в мать свою бессмысленную. Попросил присмотреть за Ольгой. Одну ее обворовали бы в два счета, Оле только казалось, что она во всем разбирается. А он так увлекся придворными идиотами, что все самое важное пропустил.

– Она знала?

– Нет, конечно. В том и был смысл. От меня она бы не приняла.

Самоубийство

Платон Степанович не любил, когда его работа обрастала неприятными деталями. По натуре он был, как он сам говорил, «кабинетный философ». На самом деле самый что ни на есть вне-кабинетный, а именно перипатетик – прогуливающийся. Аристотель развивал свои идеи, прогуливаясь и беседуя с учениками. И Платон Степанович тоже очень любил бродить, заложив руки за спину. В одиночестве или с умным собеседником. Даже с Викторией Олеговной это было немного не то, хотя она, конечно, умела слушать. В любой сложной ситуации он старался выделить время для долгой прогулки. Уже после этого хорошо было вернуться в теплый уютный кабинет. Посидеть, особенно на кухне, и полежать Смородина тоже любил. Но все-таки именно прогулки позволяли перетряхнуть факты и посмотреть на происходящее со стороны. Само устройство его мозга, от рождения очень сложное, требовало брать данные и наблюдения из жизни. Платон Степанович никогда не гнался за красивостью фразы (его обвиняли в этом люди, которые не умели рассказывать доходчиво сами), он не боялся быть занудным, если этого требовал предмет, который он описывал.

То, что он талантлив, он знал с детства. Но только после сорока он узнал, как ему повезло родиться у своих родителей, жить в своей среде и пойти в свою школу. До него очень долго доходило, насколько разные люди населяют планету Земля. Одни профессора в вузе называли его профнепригодным, а другие, наоборот, после получасовой беседы приглашали без экзаменов к себе в аспирантуру. Он видел одареннейших от природы людей, которые хоронили себя заживо в неблагоприятной среде, не допуская даже мысли о побеге из нее. И, увы, конфигурация душевного устройства редко была обозначена у человека на лбу. Иногда она проявлялась как следует только через несколько лет знакомства.

Если бы Смородина жил среди мамонтов, ему быстро отбили бы даже способность задавать вопросы. Он бы чувствовал, что он «не такой, как надо», «слишком сложный». Он бы поверил мамонтам, что у него «просто в голове чего-то не хватает», поверил бы, чтобы выжить. Его же, наоборот, растили для того, чтобы он умел и анализировать, и чувствовать, и стоять за себя. Отец предупреждал, что таким, как они, трудно именно потому, что они видят больше других.

Если человек был глуп, Смородина ощущал это сразу, как формулировали древние: «заговори, чтобы я тебя увидел». С мошенниками было гораздо сложнее.

Он берег в себе умение взглянуть на предмет с разных ракурсов, в результате часто замечал то, от чего другие отворачивались. Талантливые от природы люди вырастают и в преступников, здесь бессмысленно идеализировать. Но люди, устроенные плоско, всегда чувствуют в Смородинах чужих. Тоша чувствовал, что Федя ‒ такой, как он, а Александр, при всей своей влиятельности, ‒ плоский. Информированный, пристроившийся к жизни, очень решительный. Но плоский.

Медсестра выглядела постаревшей. Филиппинка мелькнула где-то в районе кухни, выражения ее лица Платон Степанович не увидел. Садовник пил у себя в домике. Газон, очевидно, был некошен. Но бог бы с ним – Вениамин не улыбался. Он не выглядел печальным, просто, оказывается, мог не улыбаться.

– Вам не сказал водитель? Алевтина покончила с собой. Какое-то лекарство приняла.

Смородина прошел через весь участок к дому садовника и поднялся по лестнице в девичью светелку. Это была просторная комната с большим окном. Вещи были разбросаны, но кажется, это был результат обыска, а не привычное для них расположение. Смородина все время слышал про слабоумие Алевтины и не думал, что увидит аккуратный домик хоббита. На столе стоял электрический чайник с чашками. Видимо, чтобы не спускаться лишний раз в общее с отцом пространство дома, она у себя пила чай. Большой деревянный стеллаж был весь занят книгами. Сначала Смородина заметил несколько ярких эзотерических брошюр. Он не осуждал подобную литературу, считая, что она снимает напряжение не хуже банки пива. Но остальное место занимали хорошие книги: история, художественная литература. На стеллаже совсем не было пыли, а книги были, как у него дома, пухлыми, оттого что их читали. Совсем не такими, как в библиотеке Ольги. Здесь даже было собрание сочинений Гоголя.

Наконец-то она отмучилась. Больше ни снисходительных взглядов, ни пьяных оскорблений. Теперь, когда волосы были убраны с ее лица и лежали на подушке, можно было разглядеть большой, сложного абриса нос. Он даже показался Смородине слегка заостренным. На столе лежала записка: «После того что я сделала, не считаю себя вправе жить». Смородина достал смартфон и сфотографировал записку.

Наказание без вины

– Вениамин, как вы думаете, о чем шла речь?

– Речь могла идти о чем угодно.

– Следствие по делу Ольги учтет эти новые данные?

– Откуда я знаю? Мы наблюдатели. Все, что можем, – оказать некоторое содействие компетентным органам. Следствие выяснило, что Елена заходила в спальню к тете. Как, впрочем, и девочка-тень, и корова эта, уборщица.

– Филиппинка?

– Не, филиппинка – карлик кривоногий. Подруга-жиробасина. Она квартиры убирала, когда Ольга ее спасла и приблизила. Но на стакане с водой, который каждую ночь стоял у кровати Ольги, отпечатки рук Ольги и Елены.

– Я этого не знал. На стеклянном стакане?

– Да. Они одинаковые во всех комнатах. Муж Елены любил порядок. В гостевых спальнях одинаковые щетки и халаты. Многое унифицировано.

– Почему Лене не дают никому позвонить? Почему держат в изоляторе?

– Это решение органов правосудия.

– Как вы думаете, Аля имела в виду…

– Там уже работают оперативники. Поверьте, мы не заинтересованы ни в чем, кроме правды. Но если человек отравил другого, он же должен быть наказан? Вы согласны? Или вы, как эти розовые идиоты от мира искусства, думаете, что в тюрьме сидят одни невиновные несчастные страдальцы?

– Нет, я не идиот. По крайней мере, не розовый, об остальном не мне судить. Я так понял, что Лене попытались подсунуть бумаги, которые при определенной удаче позволили бы присвоить ее имущество и, что гораздо интереснее, наследство.

На мгновение Вениамин подвис.

– Очень любопытно. И кто?

– Какой-то знакомый, к которому она обратилась, прислал адвоката.

– Займусь этим вопросом в ближайшее время. Так ласково и бережно, как я умею. Платон Степанович, мы не крадем деньги у женщин. Это чье-то индивидуальное творчество.

Смородина стал осматривать большие мешки в гараже.

– А это что?

– Мусор.

– И его подолгу не вывозят?

– Владелец дома любил порядок. Мусор до сих пор сортируют, как это было при нем, и все, что можно, отправляют на переработку.

Смородина открыл один из мешков и поворошил его. Пластиковые коробки были аккуратно сложены одна в другую, между ними виднелись скомканные полиэтиленовые пакеты. Содержимое пованивало.

В этот вечер у Смородины был упадок сил. В Библии написано: «многие знания – многие печали». Находясь в мансарде, в которой жила Алевтина, он чувствовал, что мог бы говорить с ней совсем иначе. Ему интересно было бы узнать, что она думает о прочитанных книгах.

Но она была так скованна.

Взрослый человек – это реализованный человек. А когда погибает ребенок, погибает потенциал. Ей ведь совсем немного оставалось пребывать в заключении этой комнаты. Но почему она была такой заторможенной? То, что он увидел в комнате, а он очень хорошо определял, читает человек или нет, совершенно не совпадало с впечатлением от общения с Алевтиной.

Парочка наблюдений, которые он успел сделать за эти дни, пытались у него в голове соединиться в очевидный вывод. Но он не разрешал им этого, потому что вывод этот был совершенно сумасшедшим. Такого быть не могло.

Виктория Олеговна лежала, уткнувшись в его ноги. Смородине казалось, она пытается согреть воздух рядом с ним. Собака изредка поглядывала на хозяина, но он не догадывался ее погладить. Пришла Алена. Было уже поздно, пора было ложиться спать. Но он понимал, что не уснет.

На столике стояла тарелка с нарезанным сыром. Алена на скорую руку сварила глинтвейн. Было слышно, как вдали проехала электричка.

– Не надо было брать это дело.

– Мне жаль, что все так сложилось, – Алена пожала его ладонь, а потом два раза ее погладила. – Тебе не в чем себя упрекнуть.

– Было интересно. А теперь противно.

– Рассказать, что я думаю?

– Спрашиваешь? Рассказывай скорее!

– Я посмотрела фотографии. У меня два замечания. Во-первых, ни одна уважающая себя женщина не возьмет в подруги крокодилицу.

– И ты туда же! Ну, не родилась девочка красивой. Что же это, ее вина? Я вот тоже не Адонис и не Брэд Питт.

– Алевтина была ее игрушкой, она жила при доме. Я про Татьяну. За ней она присылала машину. Татьяна была ей нужна. Зачем?

– Общие темы?

– Ты представляешь себе возможности Ольги? Я думаю, в том же поселке нашлись бы женщины ее круга. Небогатую женщину можно было подобрать себе под стать. Посмотри на ситуацию глазами кинозвезды – женщины, которая приходит с благотворительного бала и рассказывает прислуге, что у нее бриллианты из оправы выпадают оттого, что злые люди ей завидуют.

Смородина зажмурился. Он любил Алену за все, в частности за то, что она умела переключать его мысли. Честно говоря, последнее, что он мог себе представить, – это каково быть красивой женщиной. Поэтому он выключил воображение и снова обратился к разуму.

– Может, это просто некрасивая подруга? Как тот банан, который просто банан? Как в школе? Знаешь, кто называл Таню жиробасиной? Мужчины. И они ждали, что я подхвачу это определение и буду общаться с ними на этой волне выдуманного превосходства. А я думал только о том, что меня они назовут каланчой или очкариком, как только я отойду за угол. У меня во рту невкусно, когда я об этом говорю.

– Но даже в школе более-менее соображающая красавица пригреет некрасивую отличницу. Чтобы списывать. У Ольги был интерес. И Татьяна не говорит о нем.

– Может, у них было интеллектуальное родство? Душевное?

– И вот это второй момент. Мне не нравится, что все разделяют Ольгу и ее мужа. Вот ты бы жил со мной, если бы я занималась рейдерством?

– Я не понимаю, к чему ты клонишь?

– Ты бы не смог жить с мошенницей, зная, что она мошенница. Вы бы не договорились. Ты бы ей не доверял. Люди живут вместе, тем более так долго, когда у них общие ценности. Тем более что Ольга не нуждалась, отец сделал ее независимой. Она могла не то что уйти – при желании выкинуть мужа из этого дома. Но она, такая якобы воздушная, жила с бандитом из девяностых.

– Не совсем бандитом… но я понимаю, о чем ты.

Садовник

Входящий в дом садовника попадал в гостиную, объединенную с кухней. По стенам были размещены ящики со всем необходимым для работы. Алкоголизм садовника можно было отнести к разряду социализированных. Он не терял способность работать, не валялся в грязи у дома (да и никто не дал бы ему портить вид). Более того, вполне вероятно, что, когда примерно к часу дня он окончательно просыпался, он был трезв. И оставался таковым часов до шести, работая на одной только мысли, что скоро выпьет. Правда, последние пару лет он не работал, а надзирал за трудом дочери. Смородина посмотрел на небольшой телевизор. Он ясно представил себе, как каждую ночь вполне еще здоровый бык напивается до беспамятства, делая телевизор все громче. Каждую ночь у него дискотека. Каково было девушке, которая слышала весь этот шум? Может быть, поэтому она была такой отстраненной? Хроническая бессонница хуже гриппа.

Что же такое она сделала? Что именно довело ее до самоубийства?

Могла ли Аля выманивать деньги или участвовать в схеме их отъема? Только кто-то из близких мог выманивать деньги у Ольги. Она-то думала, что здесь, в закрытом поселке, она в полной безопасности. Ее свита предана ей. А кто-то из свиты обобрал ее. Или обирал методично?

Явился заспанный садовник. Это был высокий, некогда симпатичный мужчина. На нем была штормовка. Видимо, он работал с кустарниками, так как в руках у него был секатор. У него были светлые волосы, большие глаза. Смородина подумал даже, что когда-то садовник был награжден и даром чувствовать, но не придумал, что с ним делать, и залил алкоголем. На лице у него было выражение хронической обиды. Оно делало его похожим на бассет- хаунда.

– Прежде всего, позвольте выразить вам соболезнование. Не дай бог ни одному отцу увидеть смерть своего ребенка.

Смородина говорил от сердца, но садовник не выглядел расстроенным. Скорее озабоченным.

– Вы из дома?

– Да, выясняю обстоятельства… Вениамин не сказал вам?

– Я их никого не знаю. Мы на Ольгу работали.

Да, у него незавидное положение. Нужен ли он будет следующим хозяевам дома – большой вопрос.

– Алевтина помогала вам?

– Типа того.

Он, по всей видимости, еще не успел осознать, что произошло. И пока расстроен только тем, что сегодня пришлось работать самому. Вполне понятный защитный механизм психики.

– Я адвокат, и мне нужно уточнить у вас некоторые детали. Я действую в интересах семьи. Вы не замечали изменений в поведении вашей дочери в последнее время?

Садовник, не глядя на Смородину, встал и, пройдя мимо него, ушел в дальнюю комнату. Всем своим видом он показывал, что Смородина ему не указ. Платон Степанович остался сидеть за столом. Чай ему не предложили, занять руки было нечем. Он осматривался по сторонам. Дом был довольно-таки просторный, добротный. Инструментов и коробок было очень много. У Смородины было ощущение, что он на каком-то складе. Только поток теплого света из большого окна создавал уют.

Садовник вернулся, в руках у него был профессиональный фотоаппарат с длинным объективом. Он протянул его Смородине и кивнул. Мол, посмотрите. Смородина подумал, что по ночам пьяный садовник смотрит сериалы про приключения бандитов и этот выбор определяет стилистику его общения. С начальством он общался бы иначе, но он не чувствует в своем госте начальника. Смородина включил фото- аппарат.

Алевтина была снята в развратных позах. Эти позы находились в резком контрасте с ее грустными глазами. Он полистал файлы. Она была по-разному одета, накрашена. Иногда тянула прямо в камеру руки с украшениями, подражая позам моделей из глянца. Она явно снимала себя сама, на некоторых фото было видно, что она держит камеру или направляется к ней. Какие-то снимки она снимала на автоспуске. Разница с тем, какой он видел ее в доме, была разительной. Аля оказалась тонкой, акварельной. У нее была очень красивая шея. Когда она собирала волосы и закрепляла их на затылке, в ее облике появлялось что-то небесное. Когда садовник открыл откровенно эротические снимки, Смородине стало неловко, что их показывает ему ее отец.

– Что это?

– Доказательства.

– Чего?

– Шлюха она была. Искала клиентов в этом интернете.

Смородина вспомнил ее комнату. Учебники по бухучету, почти нетронутые. Ухоженный стеллаж с хорошей литературой. Книги были ее единственными друзьями. Он ошибся: алкоголик не был в стрессе – он был урод. Объяснять ему что-либо было бесполезно.

Платон Степанович, как это говорится, имел друзей. Он занимался документами Союза кинематографистов. Актеры и режиссеры, встретив думающего адвоката, млели. Они буквально преследовали его, чтобы он только ими занялся. Так-то людей чувствующих, видящих и умеющих формулировать они встречали, но чтоб при этом человек решал проблемы – такое было редкостью. Они ему доверяли, платили и со свойственной им эмоциональностью обожали. К ним Смородина и обратился за советом. Выяснилось, что Тарас Корнилов, режиссер, который снимал Ольгу для культового фильма сорокалетней давности, был жив и здоров, носил берет, но на мероприятия союза не ходил. Обнаружились общие друзья, и привыкший к тому, что он как-то сразу располагает к себе людей кино, Смородина набрал номер телефона…

– Ольга? Это больше сорока лет назад было. Что вы хотите?

– Расспросить вас о том, какой она была. Я…

– Не звоните сюда больше!

Смородина посмотрел на телефон. Как будто он полез в дупло в сказочном лесу, разбудил бездомную кикимору и сейчас она что-нибудь наколдует вслед.

Лея

Смородина попросил Греч найти фотоателье и распечатать на листах большого формата выбранные им снимки с фотоаппарата Али. Он работал в своем кабинете, когда к нему пришла Лея Болинская, защищать которую он ходил на телешоу. Лея села на стул перед ним и уставилась в пол. Видно было, что она готова заплакать.

– Дядя Платон, мне очень стыдно.

– Что случилось?

Она тяжело дышала, но говорить не решалась.

– Твоей жизни что-то угрожает?

– Нет.

– Здоровью?

– Не думаю.

– Имуществу?

Лея подняла на него глаза и вздохнула.

– Речь о недвижимости?

– У меня был роман. Я никому не рассказывала. Такой развод с мужем был гадкий. А этот так нежно за мной ухаживал, таким надежным казался. Говорил, у него тоже недавно сердце было разбито.

Смородина похолодел. Когда речь шла о близких ему людях, тяжело было оставаться безучастным.

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч долларов. Я у папы взяла.

Пенсионер Болинский, по российским меркам, конечно, человек не бедный. Но он служит в театре, почти не подрабатывает, наслаждаясь заслуженной пенсией. Дочь обожает. Конечно, он дал ей деньги. Она страдала во время развода, и он страдал вместе с ней. Он на все был готов, только бы она воспряла духом. По тому, что знал о нем Смородина, пятьдесят тысяч были большей частью его сбере- жений.

– Лея, плачь. Не сдерживай себя. Но, ради бога, не стыдись и рассказывай все как было. Самое последнее в таких делах – обвинять себя. Это вору надо себя обвинять, а доверие не грех.

Но вор, конечно, обвинять себя не будет.

– Он сказал, у него проблемы в бизнесе.

Да. Кассовый разрыв! И больная мама. Схема была стара как мир и работала безотказно.

– Ты отдала деньги наличными?

Она кивнула.

– И документов нет?

Лея всхлипнула.

– Я вот думаю, может, на ток-шоу пойти? – в ее голосе звучали отчаяние и робкая надежда. – Он одумается и вернет деньги?

Болинский-то в худшем случае возьмет больше работы, начнет участвовать в проектах, от которых сейчас может позволить себе отказываться. Но его тревога за дочь станет постоянной. Две беды одна за другой – это просто две беды одна за другой. Но попробуй объяснить это человеку, когда беды происходят с его ребенком.

– Пожалуй, пока не стоит. Лея, часть беды в том, что ты считаешь, что все люди совестливые, эмпатичные, честные, где-то в глубине души хорошие. Такие, как ты. Но это не так. Уверяю тебя, у него нет совести. Он не одумается, ему нечем. А если ты хочешь предупредить других девушек, так им он точно так же расскажет про больной бизнес. У тебя осталась его фотография?

Лея хихикнула, как заговорщица.

– Да. В самом начале я хотела сделать с ним селфи, но он был против. Сказал что-то про отъем энергии, что его бывшая так изнасиловала этим бесконечным фотографированием, что у него теперь страх перед фотоаппаратом, и, если я буду принуждать его, нам лучше сразу расстаться. Мол, он нефотогеничный и все такое. Я тогда испугалась, мне совсем не хотелось после развода снова расставаться. Тем более все так хорошо было! Но я исподтишка его сняла, пока он спал.

Она нашла в галерее снимок и протянула через стол свой телефон. В свои пятьдесят Смородина думал, что его сложно удивить. Но оказалось, что судьба хитрее.

– Пожалуй, Лея, мы попробуем вернуть твои деньги. Сейчас ты напишешь ему, что добыла у отца еще двадцать тысяч. Напишешь радостно, как будто ничего не случилось. Назначишь встречу у тебя дома. И дашь мне ключ.

Встреча с режиссером

– Что же вы сразу не сказали, что вы наш? А то звонит Болинский, спрашивает, почему ты с моим другом был так неприветлив. Я-то думал, вы обычный адвокат. Сейчас, вы знаете, шныряют всякие. Приезжайте ко мне домой! У меня есть фотографии со съемок, я вам все покажу, расскажу. Я могу, конечно, собраться и приехать к вам… но мне так неудобно. Можем встретиться в кафе, но архив большой, таскать его. На съемках работал фото- граф.

– Нет, что вы. Я могу подъехать к вам. Буду счастлив…

У Тараса Корнилова была просторная квартира на набережной. Смородина обожал такие дома, в них он проваливался как в Нарнию, забывая о суете дней. Режиссер пресек его попытку перейти сразу к делу. Пришлось есть, пить наливочки и перебирать общих знакомых. Было что-то странное в том, что они не пересекались раньше.

Корнилов давно не был на виду, но он, кажется, не печалился об этом. Благополучная старость среди книг и с хорошими собеседниками его вполне устраивала.

– Я и мечтал о таком. Знаете, мне уже в двадцать казалось, что я какой-то медленный. Очень повезло с институтом. И с реализацией проектов, что уж. Счастливый случай в нашей профессии очень важен.

– А сейчас не снимаете?

– Я об этом думаю, только когда мне этот вопрос задают. Друзья-то не спрашивают. Но при знакомстве это естественно. Как же режиссер не снимает? Страдает, наверное. А я просто живу изо дня в день. В рабочие дни читаю, в выходные отдыхаю. Держу ритм. Есть, наверное, люди, которые не могу не высказываться. Но я попал в профессию случайно, так сложилось. Рос в среде, близкой к кинематографии, были знакомые из мира кино. Честно делал свою работу, и мои фильмы смотрели. Но этот период закончился. Зачем принуждать себя, если можно этого не делать? Оля, наверное, думала примерно так же. Пойдемте, я в кабинете разложил все, что у меня есть.

Стены кабинета были заняты книжными полками, на которых вперемешку стояли книги самых разных форматов. Принцип здесь явно был тематический, хозяин кабинета просто не понял бы, зачем расставлять информацию по цвету и размеру упаковки. На широком столе были разложены черно-белые фотографии и газетные вырезки.

– Как она была популярна! Мешки писем приходили.

– Она была хорошей актрисой?

Режиссер посмотрел на него с хитрецой. Смородина вспомнил интервью, в котором Тарас Корнилов рассказывал, что увидел талантливую девочку на улице совершенно случайно.

– Она выглядела великолепно, благородно, а иногда этого, согласитесь, уже хватает. Ее участие было условием, на котором мне дали снимать. Если соцсети, а особенно анонимные блоги, существовали бы тогда, никому не пришло бы в голову считать, что Советский Союз – страна равных возможностей. Что вы так на меня смотрите? Я слежу, изучаю. Это очень интересно ‒ то, как мир меняется. Тогда я, как и многие, был ею очарован. Нас всех к ней влекло, она пахла заграницей и ветчиной. Фактически она была настоящей принцессой. Дамы наши ее ненавидели. И партнер.

– Ольга замечала это?

– Замечала, чего ж не заметить. У вас муравьи были когда-нибудь дома? Вы замечали бы их присутствие, но вряд ли принимали бы к сведению их настроения. Она была жесткая, целеустремленная. Всем вокруг обещала славу, помощь, протекцию. Может, кому и помогла, не знаю. Я сейчас понимаю, что она именно так набиралась сил – дразнила людей своими возможностями и напитывалась их надеждами. Люди, естественно, тянулись к ней. Понимаете, в Советском Союзе деньги, связи – все это было не совсем деньгами и связями. Это была надежда на другую жизнь. Что тебя, может быть, будут меньше унижать. Медицина будет другая, без хамства. Так что, конечно, она получала только лучшее отношение к себе. Актриса она была никакая. Деревянная, пафосная. Совершенно не понимала, чего от нее хотят. Как человек, который настолько тупой, что даже не понимает, что он тупой.

Режиссер засмеялся.

– Какое же облегчение просто об этом сказать. Вот, посмотрите. Это ее партнерша. Ее от Оли трясло, она иногда просто выходила из павильона. Отдохнет немного и возвращается. Ей я говорил, что мне нужно, она входила в кадр и все делала. А у Оленьки был, скажу аккуратно, узкий набор эмоциональных реакций. Она красивая? Красивая. Засмеялась? Засмеялась. Я ей говорю, смех неестественный. А она: «Вы это все придумали про неестественность, потому что завидуете моей красоте». Я со временем приноровился. Понял, что она может. У нее глаза были огромные, как у сказочной собаки. Вот я подсказывал, когда прищуриться, когда их открыть. Она фактурная была, не отнять. В любом деле органика очень важна. Я на нее не давил, а пытался использовать сильные стороны. Она потом злилась, что «лучшие кадры вырезали». Представьте, вам присылают жуткие графоманские стихи. Вы, вздохнув, маникюрными ножницами вырезаете где слова, а где вообще буквы. Составляете новый текст, в котором теперь прослеживается хоть какая-то поэтическая мысль. Автор приходит и говорит: вы все моему таланту завидуете, лучшие метафоры вырезали! А самому даже нечем понять, что такое удачная метафора.

– Но фильм хороший. Я его недавно пересмотрел.

– Это, молодой человек ‒ не спорьте, вы очень молоды, ‒ и есть чудо кинематографа.

Смородина рассматривал фотографии. Их было много. Фотограф, который следил за актерами, явно знал свое дело. А они его, скорее всего, не замечали. Одно из лиц показалось Смородине знакомым. Более того, он мог поклясться, что видел его в доме в лесу.

– Кто этот мужчина?

– А! Очень точно пойман момент. Это оператор. Царь и бог для любой актрисы. Может снять любую царевну лягушкой. Кажется, Оля приближала его к себе. Я потом с ним работал. Он ее вспоминать не хотел. Она, я так понял, обещала ему помочь с очередью на квартиру, но, поматросив, об этом забыла.

– Можно я возьму эту фотографию с собой? Я вам ее верну.

Режиссер улыбнулся.

– Только если, вернув, расскажете, зачем брали. Иначе не дам.

– Он похож на мужчину с картины, которую Ольга купила у Федора, который «Дай копеечку».

– Теодоро! Так он был женат на моей третьей жене. Берите, берите.

Смородина поблагодарил режиссера и заботливо убрал фотографию в портфель. Потом он заметил большие старые картины.

– Кажется, XIX век?

Режиссер помолодел лет на тридцать.

– Посмотрите внимательно.

Подслеповатыми глазами Смородина начал разглядывать три полотна.

– Не буду вас мучить. Я люблю этот угол. Я пропустил тот момент, когда старые вещи выбрасывали и собрать хорошую коллекцию можно было на помойке. Вот Вася Александров этот момент не упустил, но он вообще гений во всем, что делает. Потом в девяностые антиквариат в цене взлетел. Коллекционирование стало престижным, популярным, бандиты начали покупать живопись. Можно стало показывать, что у тебя есть деньги. Кстати, обратите внимание, что папа Оли, при появлении которого все и везде делали стойку, на телевидении не выступал ни разу. Такие люди, как он, тихо сползли со своими активами в новые ниши. Эволюционировали. Был председатель парткома, стал заместитель правления банка. Вообще, конечно, завидное спокойствие, самообладание. Если я писал бы историю перестройки, то на мельтешение новостных поводов в телевизоре я бы не отвлекался. Ну, так вот, за большие деньги старые картины я покупать не мог. На помойках их уже не было. А я как раз познакомился с одним живописцем. Расспросил его, как вообще писали старые мастера. Как получается так, что сегодня их работы подделывают? И мы с ним сделали эту серию. Сюжеты придумал я, а он уже расположил фигуры, состарил. Вот этого персонажа видите? – Олег ткнул пальцем в преступника, которому палач собирался отрубить голову. – С фотографии написано. Много мне крови попортил, – он засмеялся. – Сейчас умер уже. В эпоху Возрождения человек мог повесить на стену изображение любовницы под видом Венеры или Психеи, Юдифи. Кто придерется? Это персонаж! Такое удовольствие я испытывал. Найми человека умнее себя и доверься ему. Так я сделал. А теперь мне иногда предлагают их продать за хорошие деньги. Искушают. Пока держусь. Внукам оставлю, пусть они решают, что с ними делать.

– А если профукают? У вас столько ценного.

– Их дело! Я, может, для того и копил, чтобы они фукали. Каждому свое. Тем более что проконтролировать их жизнь из гроба мне будет несколько затруднительно.

– Ты знаешь, Виктория Олеговна, мне кажется, материнский или отцовский инстинкт – это такой же социальный конструкт, как и рыцарский ритуал поклонения жене начальника в Средние века. Люди слушают баллады, посвященные прекрасной даме, и дружно закрывают глаза на то, как тот же рыцарь обходится со служанками. Люди, которые утверждают, что каждая родившая женщина любит своего ребенка, закрывают глаза на широкую практику, в том числе уголовную. Изумительная книга Агаты Кристи «Печальный кипарис». Женщина может одним махом изменить судьбу своей незаконнорожденной дочери, перенести ее из мира слуг в мир образованных господ, где ей, пусть даже незаконнорожденной, зато очень богатой наследнице, будут рады. Но она этого не делает, не открывает ей тайну ее рождения. Более того, она держит ее рядом и обещает обеспечить, та ухаживает за ней, практически парализованной. А ведь сиделка – такая выматывающая, токсичная профессия. И вот эта мать буквально за еду пьет жизненные силы своей дочери. Не может не понимать, что для девочки безо всякой опоры сами эти обещания становятся опорой. Но продолжает обещать и кряхтеть, а умерев, оставляет шиш с маслом. Общественная мораль требует отнестись к воле родителя с почтением. Но мне кажется, общественная мораль забывает, что рождение ребенка – это решение и ответственность родителя. Наша Ольга зачитала эту книгу до дыр.

Медсестра Зоя уже получила разрешение уехать. Она сидела в своей комнате с двумя чемоданами на колесиках. Она была одета элегантно и немарко.

– Вы жалеете, что приходится уезжать?

– И да, и нет. Хорошее место.

– У вас здесь была очень хорошая комната. Даже у племянницы хозяйки похуже.

– Я ее не выбирала. Ольга Иосифовна хотела, чтобы я была ближе к ней.

– Я еще хотел спросить про тот момент, когда Аля… перед гибелью… Если помните, она кричала на отца, и вы ее поддерживали.

– Он изводил ее. Жаль, что он уже не ответит за свои поступки. В последние дни он ее домогался. Она делала вид, что не понимает. Может, и правда не понимала. Она здесь росла как в теплице. А он голый поднялся к ней в комнату. Разумеется, орал, что она не так все поняла. Мерзкий, ничего человеческого в нем нет. Думал, что ей некуда было деваться. Я забрала ее на ночь к себе.

– А когда ей исполнялось восемнадцать?

Медсестра пожала плечами.

Марла

Филиппинка пила на кухне кофе. Внезапно она почувствовала себя плохо, схватилась за сердце, вскочила.

– Кофе! Кофе!

И упала. Как показало вскрытие, сердце остановилось.

Платон Степанович так ни разу и не поговорил с ней. Уже после этого происшествия он нашел тесную комнату на первом этаже, которую занимала уборщица и повар в одном лице. Это был натурально кубик, у добрых людей в комнате такого размера жила бы собака. Он открыл платяной шкаф. Немного одежды на плечиках, а внизу мягкие игрушки, смешные розовые рюкзачки для девочки, кроссовки, носочки для мальчика, ободки для волос, сарафанчики, спортивные костюмы. Яркие цвета, вышивка, пайетки и прочая несказанная красота. На столе стояли фотографии детей примерно 5, 7 и 9 лет. А рядом стояли один за другим три перекидных календаря, на каждой странице по одному месяцу. Названия месяцев были написаны на латинице, но прочитать их было невозможно. По всей видимости, это был филиппинский язык. Платон Степанович полистал два дальних календаря, каждый день был зачеркнут крестиком. На том, который стоял у самой кровати, были зачеркнуты все, кроме текущей даты. А последний день месяца был обведен красным. Она ехала на три года и привезла из дома три календаря. Ей оставалось две с половиной недели.

Стол стоял у самой кровати. Как и у Али, у нее тоже был небольшой электрический чайник. По всей видимости, обычно она пила свой кофе здесь, а после смерти хозяйки они начали перекусывать на кухне. Здесь же стояли банки, коробка с чайными пакетиками, печенье. Смородину заинтересовали несколько зеленых пластмассовых бомбочек несказанного уродства, и он взял одну из них, чтобы рассмотреть. По воле дизайнера эти бутылочки оказались гибридами ананаса и гранаты. Пухленький зеленый низ, покрытый подобием кожуры, венчал ярко-желтый верх с пипочкой, который надо было открутить. Energetic drink. О, теперь понятно! Дизайнер хлопнул этих дринков ‒ и обрел в этом опыте источник своей психоделики. Смородину интересовали энергетики. Дел было много, а сил в некоторые дни не было совсем. Он напряг уставшие глаза. Надпись на английском была, но мелкими буквами. А очки для чтения были в портфеле, который он оставил на диване в гостиной. Он взял бомбочку, чтобы прочитать состав энергетика.

В гостиной, как только он присел, положив объект дизайна на стол, Вениамин позвал его в библиотеку. Когда он вернулся, бомбочки уже не было. Он вернулся в комнату филиппинки, но и там их уже не нашел.

И вот это было странно.

Платон Степанович сидел в кресле дома у Леи Болинской. Это была квартира ее бабушки, которая методом точечного ремонта уже превратилась из интеллигентского пристанища 70-х в богемный домик 2010-х. Окна выходили в тихий двор. Жизнь казалась спокойной и неспешной.

Вор девичьего сердца поскреб ключом в замке и вошел почти неслышно, как ниндзя. Вошел и, почему-то не снимая обуви, прошел в гостиную. Платон Степанович сидел слева от дверей гостиной, поэтому вор прошел мимо него сразу на середину комнаты. Как же это нечистоплотно – входить в чужую квартиру в уличных туфлях! Видимо, планировал разыграть сцену страшной спешки. Мама в реанимобиле, бизнес трещит по швам. Ну, или наоборот.

Платон Степанович спокойно за ним наблюдал. Увидев его, вор очень испугался, волну из смеси испуга и изумления, которая от него пошла, можно было бы засечь при помощи сверхчувствительного прибора. Какую же тактику он выберет? Дурачка? Ему очень идет, и у него это хорошо получалось. Прожженного знатока жизни? Ну, чтобы грабить раненых, большого ума не надо. Мошенничество всегда цветет там, где у общества болит. Начнет запугивать, вероятно.

Сам Платон Степанович смотрел на него без эмоций, желая дать понять, что паясничать бесполезно. Ни в какую «случайность» он не поверит.

Наконец вор выбрал тактику. Он ухмыльнулся и развязно плюхнулся в кресло.

– Это ж надо! И здесь вы! Ну, во‐первых, у вас ничего не получится. Нет ни документов, ни свидетельств. А во‐вторых, все было добровольно.

– Я не собираюсь ничего доказывать. Я знаю, что по этому делу у меня на руках нет ни одной карты.

– И?

Смородина был готов блефовать. Он не был уверен в своей ставке, но это была его единственная надежда.

– Однако я могу рассказать об этом Александру Сергеевичу. Ему очень интересно, куда пропали миллионы Ольги Иосифовны.

Вор инстинктивно поджался на диване, потом понял, что его реакцию заметили, и аккуратно расслабился.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – в сильном стрессе человеку на ум приходят только штампы. – Какие миллионы и какой Пушкин?

Пушкин!

Господи, Пушкин.

Это же так просто. Теперь ясно, почему у него карие глаза и почему неизвестный поддельщик развернул лицо в профиль. А почему не похож? Он похож только на остальные портреты Тропинина. Это его манера писать глаза, нос, губы. В начале XIX века никто сходства и не ждал ‒ ждали, чтобы художник «сделал красиво». Если взглянуть на портрет сейчас, мозг «пересоберет» его заново, и он будет похож.

Жаль, что нельзя бросить эту партию недоигранной, побежать на Рублевку, подпрыгивая и приговаривая «Ай да Смородина, ай да сукин сын!».

– Вы не знакомы с начальником Вениамина? Вениамин же показывал вам свое удостоверение, когда приехал в дом? Александр Сергеевич ‒ его начальник. Это друг отца Ольги. Человек, начисто лишенный сострадания и чувства юмора. Со старомодными представлениями о чести, – внезапно Смородине пришла идея поднять ставки. – Он считает, что дочь его друга обидели, а когда она это поняла, отравили ризипином.

– Я ее не травил! Что вы несете? Она по ошибке приняла лекарство. Это установило следствие.

– У Александра Сергеевича кровная месть.

– Врете вы все! И ничего не докажете!

– Сам ваш визит сюда ‒ доказательство.

– Блеф! Я ухожу.

Но таким молодцом он был только с влюбленным женщинами. Смородина даже указал ладонью на дверной проем, мол, скатертью дорога. Но интеллигентный кучерявый мальчик прирос к дивану.

– И как вы это докажете?

– А он не спросит доказательств.

– Он уже знает, что я здесь?

Смородина пожалел, что не взял с собой Вениамина, но доверять в этом шапито нельзя было ни- кому.

– Нет.

– Хорошо. Если бы кто-нибудь вернул Лее тридцать тыщ…

– Пятьдесят.

– Это бы ничего не доказывало.

– Пятьдесят ‒ нет, не доказывало бы.

Выудил из тети девять миллионов долларов. И позарился на пятьдесят тысяч. Хотя, конечно, девять миллионов пятьдесят тысяч, очевидно, больше, чем девять миллионов. На целых пятьдесят тыщ.

– Я подумаю. Только вы дайте мне слово.

Смородине совершенно не хотелось давать слово вору и мошеннику. Он с буддийским спокойствием относился к тому, что мошенники существуют, – признавал, что это так. Более того, по его наблюдениям, мошеннический компонент, увы, встречался у представителей самых разных профессий. Стоматолог мог насчитать астрономическую сумму там, где просто старая пломба окрасилась от кофе. Но потом он вспомнил Лею и ее отца.

– Какое?

– Дайте слово, что ни этот Александр, ни его сотрудники не узнают ничего об этой встрече. Вам можно верить, я знаю таких людей, как вы.

Знаешь. Ты таких и ищешь.

– Хорошо.

– Нет, скажите «клянусь здоровьем своего сына, что никто и никогда не узнает об этой встрече».

Смородина недооценил Даниила. Этот шакал был очень внимательным. Еще при первом разговоре просканировал, чем адвокат дорожил больше жизни. Просканировал и запомнил.

– Клянусь, – услышав это, вор буквально влез ему в лицо. – Если деньги будут возвращены сегодня, клянусь здоровьем своего сына.

Обратно к себе в офис Платон Степанович шел пешком. Состояние у него было поганое. Но все те люди, которые считали его плюшевым мишкой, ошибались. Равно как и люди, которые считали, что совестливые честные люди слова – лохи.

– Таня, это Платон Степанович, адвокат. Вы можете говорить? Таня, у вас хорошее зрение?

– Минус два с половиной.

– А на дне рождения вы были в линзах? Или в очках?

– Нет, я ношу очки, только если иду на выставку. В остальные дни импрессионизм вокруг меня вполне устраивает.

– Помните, вы рассказывали про зеленый томик, который Ольга протягивала Даниилу в библиотеке? Пухлый, маленький, зеленый. Коллекционное издание. Я часто имел с такими дело.

– Ну, что-то она передавала…

– Я особенно хорошо запомнил, что он был зеленый. Мы сейчас ищем важную вещь. Спасибо, что вы мне напомнили.

Смородина попрощался и набрал другой номер телефона.

– Алло, Александр Сергеевич? Смородина Платон Степанович. В беседе с Татьяной меня заинтересовала одна вещь. Она видела, как Ольга передавала Даниилу пачку долларов в библиотеке, когда они были вдвоем и думали, что их никто не видел. Таня смотрела на них через окно, точнее, она видела отражение в зеркале. У нее слабое зрение, и она приняла пачку денег за маленькую книгу, но размер и цвет совпадают с пачкой.

Тут ему в голову пришла хорошая идея.

– Тем более что книг такого формата в библиотеке Ольги Иосифовны нет. Если у меня была бы возможность, я проверил бы, сколько денег в реальности приносит Даниилу его бизнес. И хватает ли этих денег на новую «Ауди».

Пиногриджов вспоминает

Встречаются два новых русских. Один другого спрашивает, как дела.

– Счастлив, как никогда прежде. Жена ласкова, дети слушаются, а все потому, что я купил слона. Это мудрое животное играет с ними, веселит, пока я на работе.

Второй вспоминает, как жена его пилит, угрожает разводом, а дети в грош не ставят, и просит:

– Слушай, ты уже получил все бонусы. Зачем тебе слон? Будь другом, продай мне слона!

Первый неохотно соглашается. Через месяц они встречаются.

– Эта скотина – стихийное бедствие. Разломал дом и везде насрал. Жена сбежала, дети пишут доносы в опеку.

– Стоп! С таким настроением ты слона не продашь.

Народное творчество

На экране высветился номер Пиногриджова.

– Алло, Платон Степанович! Что же вы не сказали, что вы друг Тараса Корнилова? Мы сейчас с ним сидим, я пью пуэр. Да, он вам привет передает, – судя по шуму на втором плане, за столом собралась веселая компания, и чай в ней пил только зожник Пиногриджов. Платон Степанович живо представил себе попойки, которые изображали на своих полотнах фламандские художники семнадцатого века. Всем весело, все шатаются, кто-то уже упал. Тогда тоже любили «рассказывать», как весело всем было, когда все напились. – Так я помню про сюжет, то есть вспомнил. Только вы должны мне пообещать, что это останется между нами.

– Обещаю.

– Смотрите. Я вам верю. Понимаете, нам, художникам, много говорить нельзя, потому как народ неправильно поймет. Знаете анекдот? Про слона не продашь?

– Да-да. Это важный анекдот. Я бы даже сказал, аналог коана[12].

– О, – до Пиногриджова внезапно дошло, что Корнилов неспроста расположен к Смородине, – а может, вы приедете к нам сейчас? Обсудим. Я дам вам адрес единственного магазина в Москве, где продают настоящий пуэр. Он полезен для почек.

– Может, и приеду. Но сейчас, позвольте, я предположу, а вы подтвердите или опровергните. Ольга хотела такую фреску, чтобы все упали. Вы предложили один эскиз, другой, но она требовала сделать еще и еще более вызывающе. Чтобы уже точно все назначили ее самой современной, самой смелой, самой главной по contemporary art. Не удивлюсь, если она пыталась улизнуть от подписания договора, потому что хотела прокатить вас с гоно- раром.

Художник вздохнул.

– Вы как будто бы там были. Мы теперь без адвоката ни шагу.

– И это правильно. Сталин возник исключительно для привлечения внимания. Триггерная фигура, гениталии которой точно будут обсуждать. Про мужа она вспомнила в процессе, поэтому его голова отличается такой свежестью исполнения.

– Переделывать пришлось целый кусок! Вырезать, заново грунтовать. Я еще удивился, что она про мужа сразу не вспомнила.

– Она с юмором была. Только почему все так бодипозитивно?

Пиногриджов прыснул.

– Это Буба. Он принес ей несколько каталогов венецианских биеннале, такого закрутил, что она согласилась на пузики и волосатые ноги. Ну, а мы повеселились.

– Это великолепно. Ваша работа подарила мне множество интересных часов жизни. Спасибо вам.

– Это вам спасибо. Так, может, вы все же приедете?

Даниил

Даниил многое мог бы рассказать о своем детстве и особенно отрочестве в большом доме. У людей, как правило, очень кинематографичное, черно-белое представление о злодеях. Только в последнее время Голливуд, нехотя эволюционируя, пытается показывать злодеев объемными. Здесь его обидели, здесь мама не любила. В жизни все еще хуже.

Это Лену отлучили от дома, как только она перестала быть удобным и радостным пухляшом. Ей повезло. А Даню по-прежнему привозили. Родители строго наказывали ему нравиться своим влиятельным родственникам, потому что они помогут «устроиться в жизни». «Для того, чтобы устроиться в жизни, нужны деньги или блат. Ни того ни другого у нас нет».

Злодей для подростка ‒ это вовсе не человек в черном, который смеется карикатурным «сатанинским» смехом. Иногда это заботливый, высокообразованный родственник, который здесь тебя выслушает, там пожалеет, тут по плечу погладит, сделает подарок. Ты и не заметишь, как его руки окажутся у тебя в трусах. И ты чувствуешь себя не вправе сопротивляться. Это же тот самый добрый родственник. Что люди скажут?

Даниилу было совершенно некому пожаловаться. Был ли у него интерес к сексу в пятнадцать лет? Был. Хотел ли он, чтобы его разделила тетя с дряблой шеей, на тридцать лет старше? Нет. Мог ли он сказать ей об этом? Тоже нет.

Когда он оставался один, то чувствовал ярость.

Очень легко сказать «надо было просто встать со своей кровати в ее доме, громко сказать «нет», выйти голым в гостиную, пройти на половину ее мужа, разбудить его и уже потом, после того как он оторвет тебе ноги и голову, выслушать, что скажут твои родители». Что тебе стоило? Ну, потерпел немножко. Разумеется, он никому ничего не сказал. Когда он со слезами на глазах упрашивал мать не отправлять его к тете на лето, та разозлилась, ответив, что он не понимает, как устроена жизнь и какой ценой дается ей эта дружба.

Каждый раз, когда он ощущал дряблость бедер Ольги, ему становилось страшно. Ее тело просто было другим.

Если это делал бы с ним его дядя и об этом узнали, Даниил оказался бы в опасности со всех сторон. Его презирали бы, над ним бы смеялись, а как отреагировал бы дядя, которому в этом случае светила бы статья, думать не хочется. Увы, когда ты слаб, тебя чаще хотят ограбить или изнасиловать, чем спасти. Даниил дорого бы дал, чтобы его просто выслушали, не осуждая. Но никто не хотел его выслушать, все побуждали его «быть сильным». А что это значило ‒ ничего не чувствовать? Он попытался рассказать одноклассникам эту историю, как если бы она произошла «с одним его другом», и услышал, что тот должен был бы быть рад, что «у него уже было». С каким упоением, с каким смаком воображали и показывали его ровесники, что именно они бы сделали «с такой бабой». Но Даниил не был рад, тем более что сам секс получался не всегда, и она заставляла удовлетворять ее другим способом. Он подчинялся Ольге как кролик удаву. Он сам не понимал, как это происходит. Когда ему исполнилось восемнадцать, он твердо решил это прекратить, однако просто не смог ничего сказать, как только ее увидел. Он ее боялся. А она этим наслаждалась.

Еще со времен Платона, описывая восторг, который испытывает при виде дряблых половых органов юноша, который взамен на жизненный опыт дарит учителю «цвет своей юности», принято считать, что секс молодого и бедного с пожившей и богатой – старый добрый бартер. Если обе стороны достигли возраста согласия, может быть. Но люди не учитывают, насколько проще манипулировать, имея власть и влияние, при колоссальной разнице ресурса.

В те пару лет между 18 и 20, когда Даня еще не превратился в палача женщин, он часто думал о том, как легко давать советы. «Просто будь сильнее», «будь выше этого», «забудь», «расслабься». Какая пропасть между советом и методичной, растянутой на несколько лет работой по помощи. Не было такого, что он принял рациональное решение вдруг стать жестоким. Просто его никто не жалел. Он кожей ощущал вокруг безразличный мир, где много голодных, облизывающих зубы шакалов. В пятнадцать он пытался выжить, а потом решил сам стать насиль- ником.

Он как-то прочитал пару детективов Агаты Кристи. Неплохой гибрид ребуса, мелодрамы и сказки. Обязательно восстанавливается справедливость, у добра неожиданно находятся кулаки, а каждому золушку выдают по богатой наследнице в жены. Ему же достался другой приз – дряблая ушлая жаба.

Взрослые, которые нарушают сексуальную безопасность ребенка, делают его инвалидом на всю жизнь. Даже если этот ребенок прыгал голым по люстрам, пользоваться ситуацией – преступление. Все, кого обманывал Даниил, получали привет от Ольги. Обманув свою первую женщину, он получил удовольствие не от денег, он насладился властью, которую получил, когда она сама принесла их ему. Секс не приносил ему удовольствия, только разрядку. Он искал раненых. Он становился сильнее, чувствуя, что они суетятся, боясь его потерять.

Угрюмый дядя, который если и был дома, то сидел в своих комнатах и перебирал коллекцию касок, ни о чем не догадывался. Только тогда, когда он умер, Даниил понял, кого он на самом деле боялся все эти годы. Удивительно, насколько услужлив и заботлив бывает мозг. Даниил так страшился этого действительно опасного человека, что даже не думал о нем. Тот чувствовал его трепет и принимал его как должное. Дяде нравилось, когда в его присутствии люди чувствовали себя плохо. С его смертью с Даниила как будто сняли бетонную плиту. Из сырого подвала выпустили на свежий воздух.

Он и не знал, что он такой сильный.

Ольга сразу изменилась, но, кажется, за два года так и не успела этого понять. Она захотела популярности и начала говорить о том, что им пора перестать скрывать их «любовь», их «глубокую внутреннюю душевную связь». Она начала за него цепляться, сама этого не понимая. Эта женщина искренне думала, что трепет, который испытывали перед ней окружающие, был связан с ее личными качествами. И вот тогда ей пришлось действительно раскошелиться. Подачки в жанре хороших очков и сорочек, которые раньше она, как домработнице, бросала ему, сменили тяжелые сальные пачки наличных.

Когда он был юн, она могла забыть про него на полгода. Не звонила, не писала. Его мать ходила с встревоженным видом. Ольгу не волновало, если у Даниилы появлялись другие женщины, она считала, что их отношения «выше этого». На деле знала, что, стоит дернуть за веревочку, раб прибежит. А в последние месяцы жизни она только что не преследовала его.

Люди, пережившие насилие, делятся на два вида. Первые считают, что так нельзя ни с кем. Столкнувшись с тем, что кому-то грозит подобная опасность, они пытаются по мере сил помочь. Вторые не хотят быть одинокими жертвами, они, наоборот, считают, что все должны пережить то же самое. Тех, кого не насиловали, они считают «не знающими, как жизнь устроена». Эти люди любят насилие, они ему служат. Даниил вошел во вкус. Он стал Ольгой.

Столько лет она высасывала из него жизненные силы! В шестнадцать он чувствовал себя старым, просыпался уставшим. Новая расстановка сил что-то сломала в заведенном порядке. Он даже жалел, что она умерла так рано. Было еще столько унижений, которые она могла бы пережить.

Платон Степанович сидел в кабинете офиса «Смородина и партнеры» на Полянке. У него тоже были сотрудники, они дополняли недостающие у него качества. Например, один был такой наглый, что мог в случае чего и по зубам дать. Другой, наоборот, был зануднее Смородины, даже Алена смотрела на него с благоговением. По вечерам он изучал индийскую философию. В общем, Smorodina-team была похожа на сказочную команду из Ивана-царевича, Ивана – крестьянского сына и волшебного говорящего ворона. То, что у каждого был свой взгляд на предмет, помогало видеть каждое дело с нескольких сторон. Работали много, зарабатывали хорошо. Все сотрудники оставались с Платоном Степановичем на много лет.

Позвонили в домофон. И на экране Смородина увидел Вениамина. Тот приехал без предварительного звонка, но с улыбкой.

Стоя перед тяжелой дверью, Вениамин не тратил силы на растягивание в улыбке рта. Смородина с неудовольствием признал, что отчасти осточертевшую улыбку дорисовывала его память. Но у Вениамина действительно была на лице зарождающаяся улыбка Моны Лизы, гримаса превосходства и коварства. Эту эмоцию сложно было описать словами. Наверное, Вениамин тренировал ее перед зеркалом первые два года знакомства со своим шефом.

– Платон Степанович, извините, что без звонка. Без звонка, зато с презентом.

На стенах в коридоре висели в одинаковых рамках фотографии Смородины с политиками, крупными бизнесменами. Свое дело он знал. Понты были его неотъемлемой частью.

– Ого! Не знал. И вы с ними со всеми знакомы?

– Здесь только те, с кем я работал.

– Уважение, – второй раз Смородине показалось, что он услышал голос живого человека, а не куклы. – А я слышал, вы прибыльными делами не занимаетесь.

– Так от меня же и слышали.

Вениамин прищурился. Конечно, он не мог поверить, что, не будучи мошенником, можно иметь такой хороший офис. Его мир состоял из лохов и конкурентов – других Вениаминов. Он достал из внутреннего кармана пухлый черный конверт из бархатной бумаги.

– Здесь немного больше. В два раза. Александр Сергеевич благодарит вас и просит передать, что больше не нуждается в ваших услугах.

– Хорошо. Спасибо, Вениамин. Положите на стол.

Но Вениамин уже понял, что перед ним серьезный человек, а не придурок в очках, как он думал.

– Ну, вы это… понимаете? Без обид?

– Совершенно без обид. Я, вы знаете, испытываю некоторую душевную предрасположенность ко всему толстому.

– Знаешь, чего я не понимаю, Виктория Олеговна? Выбора конфиденток. Она рассказывала о своих любовниках дочери садовника, зная, что та, верная как собака, никому ничего не передаст. Аля любое внимание воспринимала как ценность. Аля была ребенком, над которым все издевались. Если бы она не жила в выдуманном мире, давно покончила бы с собой. Конечно, она считала любовью те крохи снисхождения, которые ей доставались. Голод по теплу заставлял ее с собачьей преданностью переплачивать просто за то, что ее не гнали. На этом топливе и живут все мошенники мира. А эта писательница, которая давно ничего не пишет? И Ольга – советская аристократия. Ничего себе подруги. По крайней мере, это совершенно не вяжется с тональностью ее книг. Алена взяла для интереса одну книгу почитать, а в результате скупила все. Так остроумно написано, а главное – у автора есть свое видение. Она смотрела в глубину происходящего. Может, отдыхала таким образом?

Смородина откинулся в кресле. Для себя он называл это «немного потупить». Виктория Олеговна встала на четыре короткие лапы и потрюхала к камину. Платон Степанович стал думать о красоте. Симпатии… О чувствах, которые заставляют душу забыть о тяготах внутривидовой борьбы.

– Господи, как я мог этого не замечать?

А главное, что теперь с этим делать?

Супруги завтракали. Звякнул мобильный. Платон Степанович открыл эсэмэску от ассистентки. «Нашла. Надо поговорить. Все совсем не так, как мы думали». Алена приготовила мужу с собой бутерброды с салатом и пошла в прихожую, чтобы положить их в его портфель.

– Тоша, а что это? Это ты Порфише купил игрушку? Хочешь, чтобы наш сын вырос наркоманом?

– О! Нет, это я этикетку хотел прочитать. Думал, энергетик потерялся. Так замотался в тот день. Или кто-то решил, что это мое, и положил мне в портфель? Неудобно. Пришел в дом, украл энергетик у домработницы.

– Ну, ты тогда верни. Просто положи на место. Этикетку я сфотографирую, купим такой в интернете.

– Не получится, мне четко дали понять, что больше не нуждаются в моих услугах. Я еще не успел тебе рассказать.

– Ну, раз уже украдено, давай попробуем. Написано, дает силы… и хорошо снимает синдром по- хмелья.

– Плесни-ка мне в стаканчик.

Оба порадовались тому, что у них появилось такое неожиданное развлечение, как дегустация энергетика из уродливой упаковки.

– Тоша, это ты его уже открывал? Или мне показалось? Да нет, показаться не могло, я легко открыла. Это из того про́клятого дома с культом задницы Сталина? Ну его!

– Точно было открыто? Я настроился.

– Ну, я легко открыла.

– Ну, ты все легко открываешь. Там отлито что-то?

– Нет, она полная. Запаха нет.

– Тебе показалось. Наливай! – скомандовал Смородина, чувствуя себя русским офицером XIX века.

Алена наполнила его стакан бесцветной жидкостью. Она уже не была уверена, что упаковка прежде была открыта. Платон Степанович взял стакан и, взбодрившись, отхлебнул. Тут же он, как кит, широким потоком выплюнул все, что было у него во рту, прямо на стол. Алена вздрогнула.

– Тоша… прополощи.

Но Тоша смотрел своими подслеповатыми глазами куда-то за кухонную плиту и шкаф. Куда-то за их дачный участок с вишнями. И вообще за край земли, хотя его, этого края, нет, земля круглая.

В упаковке из-под энергетика был ризипин.

Настоящая гадалка

Алена положила на тарелку пару котлет, свое фирменное пюре, которое ее мужчины называли «за уши не оттащишь!». Вообще, когда за столом сидели одновременно курпулентные отец и сын Смородины, а между плитой и столом двигалась подтянутая, элегантная, но все же обычного роста Алена, живо вспоминалась сказка про Машеньку и медведей.

– Помнишь, я рассказывала про Дашу? Риелтора из Америки. У которой выманил двести тысяч долларов какой-то хлыщ?

– Жених?

– Да, якобы богатый жених, – Алена полила свое произведение кулинарного искусства соусом и поставила перед мужем. – Так вот, невероятная история. Она мысленно попрощалась с этими деньгами. А ты представляешь себе Дашу?

– Бультерьер.

– Она немного похожа на палача, но добрая внутри. Если не злить. Крепко стоит ногами на земле. Но понесло к ясновидящей.

– Настоящей, сильной?

Оба любили внутрисемейные шутки. Каждый раз, когда кто-то из их знакомых, здравомыслящих на первый взгляд людей, совершал паломничество к очередной вещунье, он говорил, что да, предыдущие были не очень, а эта «настоящая, сильная».

– Ее там отчитали, попоили наркотиками, что-то такое эклектичное. Будда, эгрегоры, Таро, ауяска. И сегодня днем этот товарищ ей позвонил!

– Неожиданно.

– Что там?! Он умолял ее о встрече и привез все двести тыщ. В коробке. На коленях просил его простить.

– Так уж и на коленях?

– Он готов был ей ноги лизать. Мы так поняли, у его бизнеса начались такие проверки, что он, пытаясь замолить грехи, возвращает деньги всем, кого ограбил. По крайней мере, он, зная о связях Даши, был уверен, что проверки инициировала именно она. Даша ему этим угрожала. Блефовала, конечно. Представляешь, какой навар теперь будет у бабки от всех ее подруг? Кстати, – здесь Алена сделала паузу, – она прислала мне его фото. С домофона в ее офисе. Он сам суеверный очень, фотографироваться боится.

Алена открыла файл на телефоне и протянула мужу через стол.

Изумительно.

Нет, это не бабка нашептала. Это сделали силы гораздо более могущественные. И вполне вероятно, что проверки – это только первый шаг. Значит, Александр поверил, что деньги выманивал Даниил.

Смородина поймал себя на том, что всегда понимал где-то на периферии сознания, что виноват Даниила, но не хотел это ощущение замечать. А ведь это так очевидно. И Лена, и Даниил по сравнению с Ольгой бедные родственники. Но у Лены есть недвижимость, которую она сдает. А у Даниила? Муж Ольги говорил своим родственникам: «Добейтесь всего сами. Вы должны всего добиться сами». Ну вот он и добился, все как ты хотел. Зачем нужны риски бизнеса, когда жена дяди глядит голодным взглядом? Ольга привыкла к поклонению. И, когда оно иссякло, начала докупать его, как ботокс. Вероятно, спасала несуществующий у Даниилы бизнес. Как Даша.

И что можно доказать? Брал наличными, не дурак. Это его добыча.

Но у Ольги, даже у памяти об Ольге, были защитники. Сильные.

Умные против красивых

Смородина сидел на скамейке возле дома Тани. Она вышла, держа за руку девочку лет семи. Таня не смогла скрыть испуг, когда увидела «этого адвоката».

– Что вы хотите?

– У меня осталось несколько вопросов.

– Сейчас я отведу дочь в сад. Давайте встретимся в кофейне, вон там.

…Таня не обманула, она вернулась одна и села напротив Платона Степановича. Она хотела сделать это смело, с некоторым вызовом, но не получилось. Она была похожа на больную птицу. Смородина вспоминал победную красоту Ольги с черно-белых фотографий. Ольга была уверена в себе и влиятельна. Перед ним сидел антипод Ольги. Какие общие темы могли у них быть?

– Вы знали, что у вашей подруги исчезла крупная сумма денег?

– Ну, это не ко мне! Я мать-одиночка, живу своим трудом. Я принимала подарки, я вам говорила об этом. Речь о вполне посильных для нее деньгах.

– С подарков нужно платить налоги, вы знали об этом? Изящество души не освобождает от ответственности, – Смородина улыбнулся. – Я не из налоговой, мне просто важно понять масштаб средств, полученных вами.

Писательница молчала.

– Вы недавно купили квартиру.

– Закрыла ипотеку, да.

– Это с уроков или с работы обозревателя?

Она посмотрела на него колко и зло. Но Смородина хорошо знал этот взгляд. Более того, он скорее поверил бы в очередное пришествие пророка Заратуштры, чем в то, что Таня может хладнокровно убить человека. Она была похожа на измотанного, загнанного в угол хомяка. Но она была доброй, совершенно беззлобной, да еще и наверняка воспитанной интеллигентной матерью, которая не готовила ее к миру капитализма.

– Это не ваше дело.

– Не мое. Более того, Александр Сергеевич и его миньоны не знают, что я здесь. Таня, вы извините, что мне приходится подбирать отмычки. Но я нашел вашу первую книгу. И прочел пять страниц после того, как моя ассистентка за два вечера проглотила всю. Я же прочел, сколько успел, но с удовольствием дочитаю. Однако кое-что мне теперь очевидно. Не ясны только детали.

Таня покраснела.

– Два миллиона за все эти годы. Еще она дарила брошки, блузы, дерьмо всякое. Ей нравилось чувствовать себя меценатом.

– Это было не так?

– Нет, конечно. Если только речь не о псевдомеценатстве, когда человек берет чужими унижениями оплату за свои деньги. Я терпела, легко к этому относилась.

Смородина ждал. Он видел, что Тане просто надо дать время собраться и высказаться.

– Я нуждалась, когда мы познакомились. Она сочувствовала мне, дарила чушь всякую. Это я сейчас злюсь, а тогда для меня любое внимание было ценным. Меня ведь никто никогда не защищал. Ни от издевательств во дворе, ни от травли в школе. А она говорила, что не даст меня в обиду. Такая женщина! Кинозвезда. Я и мечтать не могла, что у меня будет такая подруга. Мои тексты очень хвалила. Мои книги вышли, но денег принесли мало. Деньги нужны были позарез. Просто чтобы еду покупать. Потом она пообещала решить мой квартирный вопрос, если сделаю ее соавтором следующей книги. У меня были накопления, небольшие. И при этом я снимала квартиру с ребенком. Вы снимали когда-нибудь квар- тиру?

– Да. Первые годы в Москве.

– А знаете, каково это, когда еле наскребаешь? Обходишь несколько магазинов, чтобы найти что-нибудь по акции? Я ей верила как себе, за пять месяцев сделала работу года. Мама моя свою квартиру продала. Это не в Москве, выручила копейки. И мы влезли в ипотеку. Я все другие заказы откладывала, не могу себе этого простить. «Богатая женщина. Зачем ей обманывать?» – думала я. А она заплатила, – Таня горько усмехнулась, – сто тысяч. Договора-то не было. Все на доверии. Сказала, что у нее проблемы и она обязательно поможет, но позже. Что деньгами распоряжается муж и она его очень боится. Начала кормить меня обещаниями. У нее была такая тактика – чуть что, сбивать человека с ног волнами псевдолюбви. Она начинала вас обнимать, а главное, доводить себя до такого возбуждения, что у нее на глазах появлялись слезы. Предложила мне с дочерью пожить у нее. Только я не хочу, чтобы моя дочь ела этот хлеб или видела, как я его ем. Не хочу, чтоб моя дочь становилась приживалкой. И куда я маму дену, извините? Я отказалась жить «в уютной комнатке для гостей» рядом с прислугой, стала от Ольги отдаляться. Поняла, что меня кинули, денег за написанную книгу не получить. И тогда эта дрянь заплатила мне еще триста тысяч. Предварительно вынув душу и пятьдесят раз сказав, какой это щедрый жест с ее стороны. Такой труд в моем исполнении стоил как минимум миллион, и она это знала. Но договора-то не было. Так что я и этому была рада. Только, – здесь у писательницы появилась ядовитая усмешка, – она сказала, что раз она спасает меня, то и книга ее. Понимаете мои чувства?

Все тут же стало на свои места. Отсутствие черновиков, косноязычные посты в соцсетях, каракули в дневнике «Проект моей души». Они искали тайные мемуары, а их просто не было. Смородина ответил честно:

– Нет, не понимаю. Мне очень жаль, что с вами это произошло.

– За три миллиона я вообще написала бы книгу и забыла бы, что я ее написала. Но ей не это было нужно! Она была заинтересована в том, чтобы я нуждалась. Я только сейчас это понимаю. Это очень трудно объяснить, но я действительно несколько лет верила, что сейчас у нее проблемы, но потом она обязательно поможет. И что мы вместе. Она особенно любила, чтобы я приехала, а она сидела и читала написанный мной текст вслух. Понимаете, работы иногда совершенно не было. Я убирала квартиры, за все бралась. Выходили все равно копейки. Продав ипотеку, я потеряла бы часть накоплений. А мне даже пятьдесят тысяч в месяц было трудно отложить.

– Не оправдывайтесь. Вы попали в ловушку и делали, что могли. Жаль, что вы ей верили. Но подобные и ищут таких, как вы, чтобы дразнить заботой и безопасностью. Дразнить, но никогда не предоставлять. Потому что, если бы вы перестали нуждаться, она не смогла бы вас использовать.

– Она называла это «начинается совместное творчество». Это было очень смешно – книга-то уже написана. То, что делала она, – было корректурой, и то непрофессиональной. Она вставляла запятые, да. Что-то могла подчистить. Но это и делают редактор с корректором. Она настолько была далека от написания книг. Вообще не понимала, что надо иметь видение. И что именно это видение стоит дороже всего, я в него двадцать лет вложила. Но ей было важно убедить себя в том, что это она написала. Иногда она неправильно читала какие-то названия, поправляла видных ученых, считая, что лучше разбирается в вопросе, о существовании которого узнала только что. Обиднее всего мне было то, что мои книги не заметили, а когда она начала публиковать якобы свои книги, те же тексты начали хвалить.

– То есть не было никакого косплея Греты Гарбо?

– Конечно. Она отказывалась от презентаций и интервью, потому что умела только нагонять пафос. А ей могли задать конкретные вопросы. Вообще, научный мир разный. Но знатоки, любители искусства в целом люди подкованные и любопытные. Им глубоко безразлично, что она кинозвезда. Думаю, она это понимала.

– У нее же было образование.

– Образование – это экскурсия по библиотеке. Профессионализм приобретается только в результате опыта.

– Была еще статья, что она подражает Пелевину.

– Где? В журнале для платных баб? Который не читают даже те платные бабы, которые покупают в нем размещение?

– Я не знал, что статьи можно покупать.

– Многие журналы тем и живут. Какой Пелевин? Если только с той точки зрения, что интервью не дает. Хотя если разговор про тексты, то сравнение приятное.

Таня улыбнулась. На душе у Смородины наступили спокойствие и тишина от того, что он не ошибся. Все эти сытые люди из дома в лесу, которые на все лады склоняли информацию о ее лишнем весе, близко не представляли, сколько ей приходилось везти на себе. Как тяжело ей давалось выживание. Даниил – вор и мошенник – презирал ее за отсутствие вкуса. Даня, разве на твои деньги покупала она свои бусики, свою маленькую радость? Им всем она нужна была чуть ли не так же, как они ей. Где еще достать столько чувства превосходства? А она терпела, по- пала в такой момент, когда на ее труд не было спроса. И, конечно, как-то себе это объясняла, чтобы просто не сойти с ума.

– Она еще говорила, что защищает меня от хейта. Мол, «сейчас время такое, время хейта, а мы с вами из другой эпохи». Как любой акуле, ей нравилось представлять себя тонкокожей. Я очень долго до всего этого доходила. Первые годы думала, что она действительно не понимает, но однажды поймет.

Смородина подумал о том, что женщинам предлагается все время конкурировать. Даже если рядом нет мужчины, даже тогда, непонятно за что, но обязательно конкурировать. Мужчин общество немного по-другому дрессирует. А ведь он неоднократно встречал женщин, у которых самые глубокие отношения в жизни складывались именно с другими женщинами. Именно от других женщин всю жизнь ждали они одобрения и тепла.

– Вы думали, что она вас любит?

Таня опустила глаза.

– Больно и противно вспоминать все это. Хочется буквально вытошнить эти воспоминания.

Сложноустроенная Таня родилась в эпоху, когда приветствуется все упрощенное. В принципе, среда, где поднимаются наверх люди в жанре мужа Ольги, таких, как Таня, не приветствует. Ничего удивительного в том, что она прибилась к этому вампиру. Думала, раз крошки перепадают, то, наверное, там и хлеб есть. Она и без того себя чувствовала «не такой как надо», хотя с ней все было в полном порядке. Более того, для таких же, как она, умных, сложноустроенных людей ее книги были глотком свежего воздуха.

– Не ругайте себя. Очарования случаются.

– Правильное слово вы подобрали. Люди ее круга хорошо едят, имеют доступ к лучшему образованию. Те, про кого пишут в учебниках, заходили к ее папе на чай. Ольга была прекрасна. При знакомстве я была очарована. Роскошь работать в музее, как Лена, я позволить себе не могу. Рынок такой. На нем очень мало денег. Сейчас я спокойно отношусь к тому, что некоторые мои клиенты – бездари, нарциссы. Люди поверхностные, плохо образованные, неначитанные. Меня они приобретают как накладные ресницы в салоне красоты. Вот, специалист признал, что я разбираюсь в искусстве. Это правда была, про хейт. Когда вышли книги, меня обсуждали в сети активно. Вес, внешность, ребенка без мужа. Писали: «Я знаю, где ты живешь». Мне казалось, рядом с Ольгой я защищена.

Да, защищена. Ото всех, кроме Ольги. На Кипре, где Смородина с женой несколько раз отдыхали, мужчину, который не платил алименты, сажали в тюрьму. Но тюрьма в его случае была половиной беды – ему просто переставали подавать руку все знакомые. Подвергали доброму древнегреческому остракизму без изгнания из города. В России назначенные судом три тысячи мужчина мог не платить годами, и никто не видел в этом проблемы. И, конечно, Таня винила во всем себя. Добавим к этому детскую веру в то, что «в глубине души все люди хорошие».

– Мне кажется, я понимаю, что вы чувствовали.

– Нет. Вы из сытых. Почему я так думаю? Потому что вы вдумчивый, неторопливый. И сумели сохранить свою сложность. Навык объемного взгляда на проблему. Я это чувствую. Я бы предположила, что вам не приходилось выбиваться из сил, отдавая все, что заработали, просто чтобы выжить. Люди разные, но из чувствительного человека такой опыт выбивает всю нежность. У вас было время, чтобы читать художественную литературу уже во взрослом возрасте – это бесценно. Слышу по вашей речи. Завидую, да, но не слишком. Некогда. Жизнь несправедлива, и никогда не будет такой.

Смородине нечего было на это сказать. Он вспомнил друзей юности. Все они по этим меркам действительно были «из сытых». А как сложилась судьба тех гуманитариев из провинции, которые приезжали на сессии, а потом снова уезжали домой укладывать асфальт? Он не знал.

– Я много раз заикалась о каком-то договоре, но она устраивала истерики. Как? Как я могу ей не доверять, когда она так заботится обо мне? Тут шарфик подарила, а тут сумочку не домработнице, а мне, Тане. Сейчас я понимаю, что ей просто было важно присвоить мой талант, а заодно и насладиться моими мучениями. Садистическая личность. Понимала ли я свое место в ее свите? Прекрасно.

– С самого начала?

– Нет, конечно. Это я перед вами пытаюсь казаться рациональнее, чем есть. Был момент, где-то за полгода до ее смерти. Мы говорили по телефону, она ворковала, как обычно. А потом попрощались, но она не нажала отбой. А я телефон просто не успела отключить, я все медленно делаю. И я услышала, как она говорит Данииле, что звонил колхоз.

Таня прикусила язык. Смородине стало любопытно, что еще сказала Ольга, но оно того не стоило. Таня готова была заплакать.

– Не повторяйте. Эти слова сказаны жестоким человеком. Она вас не видела, видела только то, что ей было удобно. Она и не могла почувствовать, как вы умны, какой высокий у вас уровень рефлексии и какие широкие взгляды. Ей нечем. Она наверняка говорила, что она одна может вас оце- нить.

– Да. Что у нас глубокая внутренняя связь. «Везде, куда я пойду, я возьму с собой Таню». На деле планы у нее были совсем другие.

– Ее «я люблю тебя» значит «я хочу тебя съесть».

– Было физически больно все это понимать. Я помню, как лежала на кровати и было такое ощущение, что я не знаю, как вдохнуть. Понимаете? Я же всю жизнь слышала про себя, что я не такая как надо, слишком медлительная, слишком много заморачиваюсь. Потом я лет пятнадцать думала, что меня зовут «неформат». Мне казалось, я наконец нашла своих. А я была для них шутихой. Принимала высокомерие за талант! А жалость за любовь. А когда все сложилось в цельную картину, я уже не могла этого развидеть. И развернуться, и уйти не могла – зависела от каждых десяти тысяч. Она начала регулярно платить только потому, что я завела других клиентов. Поняла, что потеряет меня. К тому же сама написать книгу она не может. Чтобы писать об искусстве, надо сначала искусство прочувствовать. Ей же чувствовать было нечем. Собственно, эту свою душевную дефицитарность она и хотела погасить покупными текстами. Но ей не нужен был творческий процесс, ей нужно было, чтобы все признали, что она талантлива. И не разоблачили. Она догадывалась, что я ей тоже для чего-то нужна, но глубоко в эту мысль не вникала. «Сделана топором из валенка, лицо-блин, претензии на грацию души при абсолютно крестьянском устройстве». Мол, некрасивая женщина своего места не понимает. Но это за глаза. В лицо она называла меня гением.

– Приятно.

– В период знакомства ‒ очень. А потом? В период лютого безденежья я работала продавцом в магазине одежды. Очень скоро перестаешь думать, приятно тебе или нет. Просто исчезает этот вопрос.

– За это удовольствие вы переплачивали. Оно того не стоило. Это как брать микрокредит. Сегодня поешь, а завтра работать в два раза больше.

– Теперь я понимаю, что единственным гением она считала себя. Я если и микрогений, то только потому, что большой, масштабный, настоящий гений разглядел это во мне и к себе приблизил. А ведь это она написала мне, пригласила на встречу, предложила сотрудничество. Но через пару лет она стала говорить, что создала меня, введя в круг своих друзей. Еще бы покупал у меня что-нибудь кто-то из ее круга! Я не спорила, боялась потерять деньги, пусть и мизерные за такой труд, но регулярные. Издательство платило меньше.

– Но там сохраняется авторство.

Писательница посмотрела на Смородину так, что он понял, что все эти умные слова она говорила себе не одну сотню раз. Ему стало жаль, что эта умная, талантливая женщина изо всех сил пыталась встроиться в мир одноклеточных людей, думая, что это избавит ее от необходимости работать за еду. По сути, Таня трудилась даже не за еду, а за надежду. Ждала, что Ольга вспомнит свое обещание и все ее страдания окупятся. Если у Платона Степановича была бы волшебная палочка, он ампутировал бы у всех умных и добрых людей стыд и чувство вины. Если человек не убил и не украл, они лишние.

– В начале знакомства я была очарована ею. А потом? Оказалось, что богатые и знаменитые точно так же бывают мошенниками.

– Ваш счет оплачен?

– Ипотеку я погасила. За счет приработок в основном. И теперь я не боюсь выступать с лекциями. По сравнению с Ольгой хейтеры из сети ‒ дети. Вообще, все последние дни у меня очень странные ощущения. Сначала было страшно. Как я без нее? А потом в освободившееся время я начала писать в журнальные редакции, в одной из них меня взяли обозревателем за хорошие деньги. И были рады! Оказывается, они читали мои книги! Были уверены, что у меня куча денег и не имеет смысла предлагать мне эту должность. То есть уже давно можно было высунуть голову из панциря. Но каждый раз, когда я начинала отдаляться, Оля устраивала такие сцены, будто мы женаты или, по крайней мере, одна семья. «Почему Таня не улыбается? Что я вам сделала? Я так люблю Таню! Таня – проект моей души. У нас глубокая внутренняя связь».

– Вы сделали очень много. Вам приходилось бежать вверх по эскалатору, который ехал вниз. Тогда как на соседнем люди просто поднимались, да еще и не скрывали недоумения, мол, с чего это вы так запыхались и почему не наслаждаетесь красотой мозаик на стенах. Мне очень горько стало, когда я почувствовал, что вы злитесь на себя. Не думайте, что это старческое брюзжание.

– Злюсь, что была дурой.

– Были. Но разве за это бьют, а не помогают? Вы единственный автор книг, которые якобы написала Ольга?

Платон Степанович вспомнил спальню Ольги. Его глаз всегда радовала доза современности в экспозиции музея, без нее было скучно. Спальня Ольги была безупречным арт-объектом. Смородина видел разные спальни в музеях мира и чаще всего думал: ну, спальня и спальня. Но теперь с этим тяжелым столом, под которым Оля пряталась еще в детстве, выставкой трофеев, так изысканно собранных вместе. А главное, с прикроватным столиком, глядя на который все видели, что хозяйка читает классику, и только она сама знала, что читает она pulp fiction[13]. Она действительно умела устроиться. Однако ни один талант не является индульгенцией. Люди, которые говорят «такому таланту можно все», просто никогда не оказывались на месте Татьяны.

Если верить режиссеру, Ольга искренне считала, что, если пучить глаза, напрягаться так, как будто пукнешь, и нагонять пафос до той степени, когда проступят слезы на глазах, – это гениально. В жизни-то люди ей верили. Ну, ей так казалось. Но они верили не в ее игру, просто были ранены и голодны. А у нее были хлеб, теплый дом, и она все это активно обещала.

– Да. Я как будто на десять лет помолодела. Только сейчас понимаю, какой же она была упырь. Вампир никогда не убивает свою жертву, вы знали? Ему регулярно нужен свежий продукт. Он человека виноватит и посасывает. Оля жила в ощущении, что все вокруг ей завидуют. В том числе признанные художники, глубокие реализованные люди. Не смейтесь, образование никак не компенсирует отсутствие души. Посмотрите, все, кто был рядом с ней, в чем-то ей очевидно уступали. Если женщина была красивая и умная, то бедная. Помните Алю? Дочку садовника? Она как-то ‒ Але было лет двенадцать-тринадцать ‒ дала ей надеть свое платье. Красивое такое, с глубоким вырезом на спине. Аля надела и прошлась. Тонкая, только начинающая расцветать. Конечно, она двигалась так, как в ее представлении должна двигаться женщина, надевшая платье с вырезом. «Вот теперь я увидела, что ты проститутка!» – заявила Оля. Это было хуже, чем ужасно. Алевтина убежала в слезах, кто-то пошел ее успокаивать. Ну, как успокаивать – объяснять, что нельзя плакать и портить настроение хозяйке. Этих лет не вернешь. Здоровье у меня расшатано. А я одна работаю в семье. Нас трое: моя мама, я и дочка.

– Алевтина могла ее отравить? Как вы думаете?

– Она была нелюдимая, всегда боялась, что ее ударят. Не знаю. Не могу судить. Я толстокожая взрослая тетка, мне доставалось в рабочее время и за деньги. А что приходилось терпеть ей? Она полностью находилась в ее власти. Тут и водитель, и филиппинка – все получали ушаты из унижений. Неприятно, но не настолько, чтобы травить человека. Понимаете, у человека, который себя уважает, нет потребности причинять людям боль. А у необыкновенной личности один шанс на величие – кого-нибудь унизить. Людей Оля ‒ надо отдать ей должное – умела использовать. Активно обещала, подпускала слезки. И ничего не делала. Если ты напоминал ей, она снова обещала. Так и с Алей, наверное. За глаза Оля смеялась над всеми, кроме Дани.

Они со Смородиной переглянулись, и он понял, что она всегда знала про этот роман.

– Она вам обещала что-то кроме денег?

– Выдать замуж. Я первые годы знакомства верила ей и даже надеялась.

– А потом?

– Квартира лучше мужа.

– Несомненно. Ей нравилось придумывать фикшн?

– Фикшн? Оле? Человеку, единственным содержанием текстов которого является претензия «смотрите, я не такая, как все»? Если она решила бы описать секс, это было бы примерно так: «И тогда между героями… случился, что бы вы думали, самый настоящий акт! Глубокий и прочувствованный». Я сначала думала, что она так прикалывается, ‒ оказалось, нет. Она считала свой стиль элегантным. Нет, она может только красть и портить. Не поверю, что она выносит и воплотит замысел сама, пока не прочту.

– А говорят иногда, что чем хуже текст, тем шире охваты.

– Кому как везет. Вы поймите, я ведь очень обижена. Злость застит мне глаза. Плоское душевное устройство Оля получила в генетической лотерее, как и свою яркую внешность. Проблема не в том, что она такая. У нее-то как раз проблем не было, она прожила великолепную жизнь. Проблема в том, что я на это попалась.

– А могла она просто описать то, что на самом деле происходило в ее жизни?

– Она иногда говорила, что то, что было в ее жизни, куда мощнее и интересней, чем все, что сочинили романисты.

– Вы ничего не слышали про тайну, связанную с ее большим портретом на втором этаже гостиной, возле лестницы?

– Тайну? Если только то, что это Кикас Мок- рицын.

Смородина встречал этого художника, он часто носил свой иконописный лик по телепрограммам, с живописью никак не связанным. Кого-то изнасиловали, ограбили, убили, а потом съели. Что думает по этому поводу Кикас? А вообще-то, да, как он сразу не подумал? Как и все продавцы-кассиры от мира живописи, Кикас исполнял плоские портреты людей с рыбьими глазами. К сожалению, такие портреты неотличимы друг от друга. Даже колонны в них бывают похожи, потому что кикасы крадут их у Ван Дейка.

– Она заказала портрет…

– Точно она? Не муж?

Таня вздохнула.

– Муж получил очередной упрек в отсутствии возвышенного строя души. Искупить грех своего рождения на свет он мог только портретом своей королевы. За портретом он, как четкий пацан, пошел к самому дорогому художнику, не лоху какому-нибудь. Оля говорила ему, чего она хочет, а потом извинялась перед гостями, мол, вот простоватый муж подарил. Заставил принять! При нем она, конечно, подчеркнуто его уважала. Они вообще были как из одной песочницы. Понимаете, упомянуть Кикаса в разговоре со знатоком живописи ‒ значит обнажить полное отсутствие вкуса, а колонну хочется. Нет, муж не мог додуматься подарить ей портрет. Вот уж у кого вообще не было запроса на эстетику. Оля говорила, что никто, кроме нее, не может соединить вместе Мокрицына и Пиногриджова. Плохой вкус при больших деньгах – очень свежо, да. Никогда такого не было. Она собиралась возникнуть в медиа как новый Достоевский-Третьяков. Или, может быть, Леонардо да Винчи, погоняющий палочкой Медичи. Она считала, что таких женщин, как она, не было и нет.

– А про повесть Гоголя «Портрет» в связи с этим она что-то говорила?

– Спрашивала в последнее время, что я думаю по поводу этого произведения. Надо повспоминать.

Смородина протянул ей свою визитную карточку.

– Если вы что-то вспомните, пожалуйста, позвоните.

После встречи с Татьяной Смородина решил пройтись пешком. Он умел не пускать чужое горе внутрь себя именно благодаря долгим прогулкам. Можешь? Помоги. Не можешь помочь? Хотя бы себя не ешь.

Дикая история.

Необыкновенная личность. Кинозвезда и писатель. Нет, юридически все верно – и кинозвезда, и писатель. Но с проникновением в ее замысел больше проблем не было. По факту отсутствия оного. Так точнее. Два часа назад Смородина хотел проникнуть в ее замысел. Теперь он мог сделать это слишком легко, но уже не хотел. В такие замыслы он проникал не раз.

Прощай, очарование детства.

Смородина не встречал богатых людей, которые ходили бы по улицам и разбрасывали пачки купюр на манер сеятеля. Многие, кто хотел казаться таковым, на практике, наоборот, людей грабили. Бедные платили за все. Некоторые псевдомеценаты именно так и заработали стартовый капитал – отнимая у робких, деликатных, патологически честных и трудолюбивых. Таких обещателей, как Ольга, он знал арестантский вагон и маленькую тележку. Как все-таки ему повезло, что с самого детства он был защищен. Казалось бы, это естественно для ребенка ‒ чувствовать себя защищенным. Но нет, и это определяет жизнь в гораздо большей степени, чем классическая литература и живопись.

Богиня случая начисто лишена эмпатии, от того и возникают поэтичные повести о воздаянии за порок.

Смородина еще раз подумал об Алене. Изумительная женщина. Она ни разу не попрекнула его тем, что ей приходится готовить. А если бы это приходилось делать ему? Убирать, готовить – это же три часа каждый день. Три часа работы, которая забирает тебя целиком. Ну, может быть, два, но все равно каждый день. Если бы его так нагрузили, смог бы он писать свои статьи по социологии, философии права? Ведь сидеть и писать – это долгие вечера, большой труд. Все это время ты должен быть сыт. Нет, если бы он был женой сам себе, никаких статей бы не было. Котлетки из кулинарии они бы с Порфирием разогрели, дали бы сосиску Виктории Олеговне. Стоп. Без жены и Порфирия не было бы. Нет, на таких условиях мир был ему не нужен!

Таня перезвонила довольно быстро. После их встречи прошло чуть больше двух часов.

– Почему вы спросили именно про «Портрет»?

– Эта книга лежала у нее на прикроватном столике.

– Господь с вами, там и Библия могла лежать, и Шопенгауэр. Но я вспомнила. Однажды она сказала, «что, если было бы как у Гоголя, только наоборот»? Ей нравилось чувствовать себя режиссером жизни, большим игроком. Муж ее любил, служил ей. Судя по ее рассказам, любовники тоже очень ее любили.

– Ну, это понятно. Она все в жизни получила так легко, что скоро начала считать волшебными не обстоятельства рождения в благополучной семье, а саму себя. А вы помните имена этих счастливцев?

Смородина спросил для проформы. Он уже знал ответ на этот вопрос.

– Я, к сожалению, их не запоминала. И она не называла их по именам. После смерти мужа она начала рассказывать не переставая. У нее вообще открылось второе дыхание. Про одного она говорила, что похитила у него часть души.

«И спрятала ее в портрет», – пронеслось в голове у Смородины. Как у Гоголя, только наоборот. Там ростовщик, умирая, через талант художника переселился в свое изображение и продолжил гадить человечеству. А здесь рыскающий волк, оказавшись запечатленным, превратился в ангела-хранителя.

– Он вроде как после смерти ее мужа снова появился. Присылал подарки, письма. Он как-то поэтично ее любил, она над ним смеялась. Говорила, что у нее есть кое-что, что она может ему показать.

Ну, конечно, влиятельными дедушками она была сыта, теперь она считала столь же влиятельной саму себя.

– Спасибо, Таня. Позволите напоследок дать вам профессиональный совет?

– Бесплатно?

– Да. – Смородина помолчал, возражений не поступило. – Я понимаю, что вам трудно разобраться с юриспруденцией, бухгалтерией. Но люди, которые умеют продавить юридическую сторону в общении, подписать договор в самом начале, они всегда выигрывают. Хищников вокруг много, и мне было бы жаль, если бы вы попались еще раз. Если вы прокачаете эти мышцы, Ольги всего мира будут вам не страшны. Они ищут именно тех, кто не умеет за себя постоять, к сожалению.

– Мне из издательства все пишут. Хотят мою новую книгу.

Смородина закусил губу, чтобы не рассмеяться. Конечно! У нее есть очередная книга, которую она писала для культурной рейдерши. Наверняка какие-то деньги Ольга платила, и все они, конечно, съедены. То, что в начале он принял за недоверчивость и хитрость, было просто страхом, что их заставят вернуть.

– Я думаю, что если вдруг вы работали над каким-то проектом, то вполне можете предложить его издательству. И он полностью ваш, договора-то нет. Я бы со своей стороны, если позволите, прочитал договор с издательством, прежде чем вы его подпишете.

– О, спасибо. Я вам посвящение напишу!

– Не надо. Я предложил и ничего не прошу взамен. Таково мое желание. А на вашем месте я закинул бы удочку среди ваших учеников. Посвящение в книге – хорошее рекламное место. Я бы оценил его тысяч в триста.

Порфирий

«Господи, я адвокат. Не ангел и не защитник обездоленных. У меня семья. Я не хочу рисковать и не могу помогать всем» – эту мантру Смородина повторял про себя целый день. Он твердил ее на переговорах с новым клиентом. По дороге домой. В магазине, где опять забыл купить хлеб, хотя ему четко сказали: «Купи батон».

«Господи, я адвокат».

Дома в углу под лампой сидел его сын. Смородина посмотрел на его пухлые щеки. Одиннадцатилетний Порфирий был хорошеньким, как ангел, и одновременно серьезным, как утомленный пациентами доктор.

– Что читаешь?

– Воспоминания прокурора Кони, папа. Очень познавательно.

Обращаясь к отцу и более широкой невидимой аудитории, Порфирий начал рассуждать о правовом обществе и законах дореволюционной России. Все это было правильно и вместе с тем интонационно так звонко, как та же самая информация никогда не прозвучит в исполнении человека пожившего. Порфирий подражал интонации взрослых. Но Смородина не слушал. Было что-то в чертах лица сына, что заставило его принять рискованное решение.

– Вениамин, добрый день. Передайте, пожалуйста, Александру, что я многое узнал о том, что случилось двадцать лет назад. Да-да, я понимаю, что он не любит, когда его беспокоят. Он действительно закрыл вопрос. Но вы передайте. И главное, я знаю, кто убил Ольгу.

Платон Степанович положил трубку. Через семь минут телефон заиграл. Смородина поднес его к уху и даже не успел сказать «Алло», как услышал кряхтящий голос.

– За вами заедут в течение часа.

Последний визит к Александру

Оружие воина света – это спокойствие. Ожидая машину, Смородина успел прорепетировать основные моменты. В этот раз Александр встретил его у входа в дом. Он слегка наклонил лысую голову в знак приветствия.

– Пройдемте в кабинет.

В кабинете на столе дымился чайник и стояли две чашки. В плошке рядом с чайником лежала свежая голубика, Кощей явно следил за своим здоровьем. Александр не выглядел таким уставшим, как во время первой встречи. Он явно ждал разговора.

Платон Степанович подумал, что у Кощея должны быть правила для всего. Не привычки, а именно правила. Например, «я не чищу зубы пастой зеленого цвета» и тому подобное. Александр всегда стоял перед невидимым противником. Либо он пытался его обмануть, либо прожигал взглядом. Такие люди могут совершенно теряться, если что-то идет не по пра- вилам.

– Если позволите, я расскажу вам, что произошло на самом деле. То есть всю историю с самого начала.

– Время есть.

– Убийство было спонтанным. Главным преступлением был шантаж.

Александр недоверчиво поднял бровь. Еще в прошлый раз Платон Степанович должен был заметить, что разговоры об Ольге развивают эмоциональные способности его собеседника. Но он был так сконцентрирован на деньгах и волосатой заднице с потолка, что пропустил самое важное. Теперь он четко видел перед собой говорящий и дышащий портрет Псевдо-Тропинина. Разворот в фас нужен был, чтобы закамуфлировать нос, а бакенбарды для того, чтобы отвлечь внимание. Портрет был больше похож на другие работы кисти мастера, чем на модель, потому что, в принципе, живопись двухмерна, а человек объемен. Здесь важна воля заказчика узнать себя в сладком мареве фотошопа. Однако, узнав человека, развидеть его в портрете было уже невозможно. Все-таки мозг «видит» в гораздо большей степени, чем глаз.

– Но и здесь речь не о той колоссальной сумме, которую действительно выманил и вывез очень удачливый паразит. Убийца получил, дай бог, одну сто восьмидесятую часть от этого. И для него это было много. Он был вполне доволен. Его вообще все более чем устраивало. Он не был заинтересован в смерти Ольги, так сложились обстоятельства. Но позвольте, я сначала расскажу вам про девочку с секатором. Такой я увидел ее первый раз.

– Которая отравилась?

– Нет, конечно, она не травилась. Я съездил в институт, в котором она училась, и сравнил почерк на записке и тот почерк, которым она писала сочинения. Кстати, вдумчивые. Записка написана совершенно иначе. Причем человек, которые ее писал, знал про Алевтину все. Где лежит ее дневник, большая тетрадь с хозяйственными записями от руки. Он только про фотоаппарат не подумал. Возраст. Был бы ее ровесником, подумал бы. Все это было сделано на скорую руку. Меня с самого начала поразило то, как легко Алевтину называли глупой. В доме это было общим местом: вода мокрая, небо голубое, Алевтина дура. Ее отец в довесок обвинял ее в торговле телом. Потому что она в семнадцать лет снималась голой на собственный фотоаппарат! Какой проституткой она могла работать? Ей нужно было бы выезжать из поселка. Машину она не водит. Я опросил охрану на КПП – она выезжала с водителем, редко и, как правило, не одна. Если только, получив вызов, она перемахивала через стену и шла двое суток через лес на манер билибинской Василисы. Но все слушали глупого, злого алкоголика. Одинокая девушка мечтала о принце, который ее заберет. Представляла себя фотомоделью, кинозвездой. Исследовала свою сексуальность. Ольга убедила себя, что Аля – урод. А садовник видел, как она прекрасна. Он очень хотел, чтобы Аля оказалась гулящей – это развязало бы ему… Им всем удобно было сделать из нее козу отпущения. Вся эта история о том, как из умного ребенка делали овощ. Помню, когда я увидел ее первый раз, подумал, что она очень устала. Говорят, в молодости человек полон сил. Да, но большой вопрос, на что они уходят. Все навешивали на нее свое неудовольствие, презирали, смеялись. Все было, конечно, замаскировано, более-менее культурно. Ольга, по ее словам, занималась благотворительностью, по сути, вырастив себе девочку для битья. Каково было Але? Кого это волновало?

– И она отравила свою благодетельницу?

– Работодательницу. Алевтину вечно гоняли на кухню «подай-принеси», и это только в доме. К тому же последнее время она работала за отца, очевидно, боясь, что их выгонят. И я думаю, что она боялась этого неспроста, кто-то подкинул идейку.

– Она не должна была завидовать.

– Она и не завидовала. Она вообще получилась на редкость тонкой натурой. Понимаете, это во многом генетическая лотерея. – Смородина выдержал паузу и продолжил: – Я думаю, она унаследовала лучшее от своего настоящего отца. Вы знаете, даже у меня в библиотеке нет такого порядка среди книг, а у меня убирает домработница. Когда я увидел ее фотографии, которые смаковал садовник, я изумился тому, какой она была акварельной. Тонкие запястья, длинная шея. Если ей просто дали бы учиться тому, что ей интересно – филологии, политологии, – какая складная получилась бы девочка. Она огрызалась, сломать ее полностью у них не получилось. Но ни сил, ни оружия для того, чтобы сопротивляться, у нее не было. Она даже не понимала, что над ней издеваются, она все, что можно было, принимала за любовь. Ольгу она не травила. Я достал медкарту Алевтины. Завидное здоровье, она еще не начинала «ходить по врачам». Она просто не знала о своем недуге. А значит, и о том, какие лекарства ей противопоказаны. Ее отравили тем же ризипином. А она не травила никого.

Смородина сделал паузу в разговоре. Александр смотрел куда-то в окно, барабаня подушечкой пальца по столу. Приключения крестьянок его не занимали, его интересовала барыня.

– Эта Алевтина помогала шантажировать?

Смородина усмехнулся.

– То, что она медленно соображала, – правда. Частичная. Она очень плохо соображала в бухучете, потому что ей это было не нужно, не понятно и не интересно. Никто не задался вопросом, почему нет никаких других записок, конспектов, хозяйственных расчетов. Вот записка – дело закрыто. Вскрытие сделали, и на том спасибо. А в институте все есть – в частности, тесты, которые она писала. И, конечно, – я в этом не сомневался – преподаватели замечали, что она увлекается литературой. Мир книг, пожалуй, был единственным, что помогало ей выживать. Но жизни вне этих жестоких людей из дома в лесу она себе не представляла. Ольга внушила ей чувство вины перед «стареньким папой», которому «так тяжело». Древний трюк. И, конечно, так как эта девочка была благодарна за любое внимание, любой манипулятор мог войти к ней в доверие. И преступник, видевший перед собой конкретную цель, без проблем это сделал. На деньги, полученные с помощью шантажа, он, в частности, покупал драгоценности. И эти драгоценности доверял хранить Але. Может быть, он даже дарил их ей, не зная, что по вечерам девочка фотографируется в них. Когда я увидел фотографию, на которой она полностью голая…

– Омерзительно.

Смородина удивился такой реакции, а потом вспомнил, что Александру восемьдесят и в молодости у него цифрового фотоаппарата не было.

– Так вот, все пальцы у нее были в кольцах. Это было похоже на съемку в модном журнале. Отличие было только в том, что этот снимок не был там размещен. Но на этих фотографиях я увидел знакомые вещи. Может быть, это высококлассные подделки. Но почему тогда их не было среди ее вещей? В ящичке с нехитрыми заколками и бусами? И это не были украшения Ольги – там все в целости, и все документы на месте.

Моя гипотеза состоит в том, что, испугавшись продолжения шантажа, Ольга сделала первый шаг. Та история с тем, что Алевтина жаловалась на ухудшение самочувствия, не выдумка. Она действительно почувствовала себя плохо. Кто-то положил в ее кока-колу ризипин. Я даже думаю, что это был коктейль виски с колой, как у взрослых, потому что ризипин очень горький. Девочку приласкали и угостили как взрослую. Торможение умственной деятельности, общая слабость – это были последствия.

– Но кто? И зачем?

– Мать, решившая сделать аборт.

Александр посмотрел на сидящую перед ним очкастую змею с легкой опаской. Он решил, что известный московский адвокат сошел с ума и пришел воровать у него радость.

– Что-то подсказывает мне, что после смерти отца Ольга могла побаиваться мужа. Причем так, что она сама этого не замечала. Ей могло казаться, она просто не хочет его расстраивать. Отец передал ей значительную часть своих денег, сделав ее полностью независимой. Но ее супруг любил порядок и за любое отклонение от линии партии мог вздернуть на рее, тут и деньги не спасли бы. Его стоит оценивать правильно. Он, конечно, не знаток человеческих душ, но и не тупой карикатурный солдафон. Пластическая операция, которую она якобы сделала в сорок пять лет, была не целью, а прикрытием совсем другого процесса. Никто не ездил в это время делать пластические операции в Карелию, более того, девушки ее возраста и положения смеялись, когда я задавал им этот вопрос. Я встретился с патологоанатомом, который ее обследовал: ни за ушами, ни в волосах не было никаких швов! В Карелию она поехала, чтобы спрятаться на полгода. Я предположил, что Ольга была беременна. И когда я спросил у врача, могла ли она родить ребенка, он посмотрел на меня как на идиота. Ольга однозначно была матерью. Ее тело – свидетель. Но если бы это был ребенок от мужа, ей не было бы нужды это прятать. В девяностые годы она жила как в XIX веке. Да, это была роскошная жизнь. Золотая клетка, как назвали бы ее сочинители бульварных романов. Которая, конечно, была лучше клетки жестяной или даже проволочной. Но, попробовав сломать условности своего мира, она могла, как Анна Каренина, столкнуться с чем-то новым и весьма неприятным. Она была не тем человеком, чтобы рис- ковать. И женщина она была изобретательная. Увлечение живописью вовсе не блажь. Она не то чтобы купила поддельного Тропинина, она заказала поддельного Тропинина. Невероятно талантливый ход! Я бы даже сказал, что из альковной коллекции в ее девичьей светелке мог бы вырасти хороший выставочный проект.

Смородина решил не рассказывать о том, с чего началась коллекция. В картину Федора Ольга вцепилась, потому что изображенный на ней мужчина был похож на оператора со съемочной площадки, то есть на одного из ее любовников. Вот что показалось ей интересным! Остроумным! Она решила вешать в спальне отчеты о своих победах, понятные только ей одной. Она отсматривала старые картины с искренним интересом. Вероятно, ее тяготило то, что она не может похвастаться такой хорошей идеей.

– Трудоустроила выпускника какого-нибудь художественного вуза. Не знаю, правда, заплатила она ему или только пообещала продвижение. Все картины были вправлены в разные рамы. Никто не догадался. Она умела и любила наслаждаться тайнами. И особенно изобретательно она подошла к изготовлению портрета особенного для нее человека. Она специально заказала у художника портрет, на котором ее возлюбленный будет изображен кавалером столетней давности. Так как профиль у него был узнаваемый за счет крупного характерного носа, лицо развернули в фас. Примерно так же герцоги размещали в замках или церквях изображения своих любовниц в ролях святых. Теперь она могла наслаждаться своей любовью невозбранно. А незапланированный ребенок от этой связи? Его она родила и при- строила.

Глядя немного в сторону, Смородина на самом деле наблюдал за мимикой Александра. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он снова был похож на одну из его клиенток – девушку, которая в восемнадцать лет удалила себе икроножные мыщцы, чтобы сделать «французские ноги», а к 25, добравшись до лица, изменила на нем все так, что интернету доставалась инопланетная красота, а собеседникам – неподвижная маска. Когда она говорила, у Платона Степановича было ощущение, что он лежит в саркофаге и пытается вести беседу с мумией. Частые общие наркозы привели к тому, что иногда во время беседы девушка просто отключалась, и потом ей приходилось напоминать, о чем шла речь. Александр не отключался, конечно. Но параллель с отсутствием мимики была интересная.

По сути, Александр был таким же, как Ольга, «золотым ребенком», хоть он отчаянно и строил из себя дитя улиц. Но все же он немного от них отличался. Он ни в чем с ней не соревновался и не охотился на нее, он ее любил. А ей это было не понятно, неудобно и не нужно.

– Если это правда, муж не мог не узнать.

– Но он не узнал. Ей повезло. У нее все получилось.

«Интересы у него, судя по культу Сталина, были другие», – подумал Смородина, но вслух не сказал. Он не видел, что лежит в прикроватном столике Александра, причем не сверху, а внутри. Не все показывают свой настоящий иконостас. Вот почему ему нужен был вдумчивый и интеллигентный адвокат. Он хотел убедиться, что никто не узнает о его разбитом сердце. Александр тяжело переживал поражения. При этом ему безумно хотелось поговорить об Ольге и своей любви с кем-то, кто его поймет.

– Позвольте предложить вам гипотезу. Вам, например, вряд ли придет в голову доказывать мне, что вы богатый человек. Я это и так вижу. А теперь представьте, что вы очень бедный! И боитесь, что все это увидят и начнут смеяться над вами, презирать и отовсюду вас прогонят.

– Вы о чем?

– У мужа Ольги было столько оружия, что он мог бы вооружить роту спецназа. Зачем? Он же не на Диком Западе, его и так охраняет государственный аппарат, частью которого он является. Когда человек каждой мышцей на лице изо всех сил пытается показать, что он более мужественен, чем памятник маршалу Жукову, скорее всего, он этой мужественности в себе вообще не чувствует. Это хорошо показано в фильме «Красота по-американски». Я готов спорить на деньги, что в спальню жены он если и заходил, то только в первые годы брака. Под барабанную дробь. Ему это было совершенно не нужно, и он был благодарен ей за то, что она сделала вид, что этого не заметила. Про его настоящие интересы нам бы многое рассказала история поиска в его браузере. Понимаете, если бы у них была близость, он не смог бы не заметить, как изменилось после родов ее тело. Это совершенно исключено. Он не заметил, значит, близости давно не было. Но любовника он бы не потерпел – ведь это сделало бы его смешным в глазах подчиненных. Если бы он решил, что кто-нибудь над ним посмеялся, он уничтожил бы все следы, задев и тех, кто их оставил.

– Похоже на правду.

– Более того, я думаю, что этот любовник был из того же круга, что отец и муж Ольги, – здесь Смородина ступил на очень тонкий лед, говорить «этот любовник, в отличие от других» не следовало. – Я даже думаю, что он был знаком с ее мужем. И когда он понял, что влюблен, его это испугало. Все это было не по правилам и не по расписанию. Не исключено, что он предлагал Ольге уйти к нему. Ведь спать с женой друга – это так неправильно. Не удивлюсь, если он чувствовал вину и хотел все исправить. Ее любимой книгой был «Печальный кипарис» Агаты Кристи. Но ей нравился не только роман. Гораздо больше ей нравилась обложка. Я посмотрел, где книга развалилась на части. Это фрагмент о том, как перед смертью леди просит дать ей портрет ее возлюбленного. Ей нравилось думать, что этот человек также ранен любовью к ней. Да, этот человек был службист. Но не до мозга костей. Я бы даже не удивился, если бы в юности у него были и другие склонности. Но их пришлось ногами забить под кровать, чтобы добиться в жизни хоть какого-то успеха. Это была единственная в его жизни история любви.

Смородина думал о том, что Ольга почитала своего отца как оберег и как источник своего могущества. Но любить ей, в принципе, было нечем. Охотник не любит животных, головы которых хранит. Это его трофеи, доказательства меткости. Но у Смородины была цель, и ему не следовало быть слишком откровенным с Александром. Ему нужно было разбудить в звере душу.

Опасно было писать реалистичный портрет Александра, слишком узнаваемый у объекта нос (Гоголь, привет!). Аля унаследовала его полностью. Глаза. А вот глаза были очень похожи, только тот взгляд, который изобразил неизвестный художник, бывал у Александра редко. И как он об этом взгляде догадался? По фотографии? Или просто совпало? Для Ольги в сорок лет эта картинная галерея была таким же праздником непослушания, как и побеги на дискотеку в пятнадцать. Только обхитрила она не строгого папу, а мужа. Платон Степанович думал о художнике Тропинине, потом о поэте. Но дело было гораздо проще, от Пушкина Ольге нужны были только имя и отчество – Александр Сергеевич.

– Меня не пускали первым к разбору документов, но я думаю, что ваши сотрудники могли найти фотографии этого человека, – продолжил атаку лестью Смородина. – Я уверен, что она его очень любила. Поэтому и родила ребенка. Она была очень талантливой, очень красивой, но слабой женщиной. Она испугалась что-либо менять. И, наверное, испугалась его внутренней силы.

Платон Степанович кожей почувствовал, что попал в точку. Каждый раз его удивляло, что вроде бы умные люди покупаются на грубую, даже глупую лесть. Едят с рук. На самом деле он подозревал, что аборт Ольга сочла вредным для здоровья, скорее всего, слишком поздно поняв, что именно с ней происходит.

– Итак, Ольга уехала в Карелию, где якобы поправляла здоровье и делала пластическую операцию, а на самом деле родила девочку. Ребенка она отдала на воспитание. Ей легко было ассоциировать себя с аристократией прошлых веков, чьих детей воспитывали кормилицы. Если бы хоть одна женщина ее круга знала о том, что она родила, она бы уже не смогла отдать ребенка, ведь сегодня такое действие осудили бы. Но никто не знал. Мне сейчас вообще непонятно, как она провернула это дело. Хотя пик ее славы был позади, ее могли узнать. Рожала, замотав лицо бинтами? Но, скорее всего, это было место, где, в принципе, не задавали лишних вопросов. Но вот один человек, которого она встретила в этом санатории, ее запомнил.

Теперь понятно, откуда у садовника деньги. У них же трехкомнатная квартира в области, которую он сдает. Они не воровали, нет. Обратите внимание, что никакого рукоприкладства не было, пока не умерла Ольга. Он держал себя в руках, знал, за что получает жалованье. Думаю, Ольга рассказала садовнику и его жене, что хочет воспитать сироту, а муж против. А ей так хочется хоть какого-нибудь ребеночка видеть перед собой. Может, придумала историю про какую-то бедную родственницу с несчастной любовью. Это было в ее духе. Есть еще одна причина, по которой она любила этот роман Агаты Кристи. Там тоже есть благородная дама, помирающая, при кровати которой дежурит ее незаконнорожденная дочь, которая не знает о своем происхождении. Меня буквально трясло, когда я читал. Начало двадцатого века. Мир уже совсем другой. И вот у твоей постели твоя единственная дочь. Она прислуга, дочь садовника. По сравнению с тобой она живет в коробке из-под холодильника. Одним словом, ты можешь изменить ее положение. Но ты этого не делаешь. Агата Кристи заставляет героиню сказать, что, мол, ей мешает гордость, но я скажу, что гордость ей только помогала. Она была очень богата. Почти парализована. Знала, что умирает. Для кого она хранила эту тайну? Как хотите, а по мне, это все равно что купить щенка, потому что он милый, и выкинуть его на улицу, потому что он дерет мебель. Если ты разочаровалась в материнстве, так и скажи: я жадина, и я тебя не люблю. Ребенок хотя бы будет понимать, что происходит! Нет, она держала ее у своей кровати, получала заботу, высасывала ее силы (сиделка ‒ это очень токсичная, энергозатратная профессия) и кормила обещаниями. Она говорила, что устроит ее будущее. И не устроила. Ничего не дала. Какая жестокость! Я бы предположил, что она наслаждалась мучениями этой девочки.

– Мучениями?

– Уверен в этом. У Агаты Кристи описан благостный ребенок, беззлобный и очень красивый. Златокудрый олень. В жизни дети такими не бывают, ни один ребенок не был удобным для своих родителей. Неужели ее читатели этого не понимали? У нее и слуги в большинстве случаев благостные и неумные, знающие свое место. Как сказал бы Карл Маркс, автор отражает представление о жизни своего класса.

– Она дала ей образование. В этом романе Агаты Кристи.

Смородина удивился только тому, что Александр не стал скрывать, что сюжет ему знаком. Конечно, узнав о его находке, он купил себе такую же книгу и тут же ее прочитал.

– Дала, да. И наверняка представляла это как великое благодеяние. Могла ведь и вилкой в глаз ткнуть. Меня удивляет только, когда при таком обращении от ребенка ждут любви. Не симметричного ответа, а почтения. Бедная девушка без каких-либо перспектив в жизни, кроме тяжелого труда за еду, якобы отец, который и не любит ее, и не считает нужным это скрывать. А родная мать в господском доме пальцем не шевелит, чтобы забрать ее, хотя это в ее силах. В романе, чтобы не воняло, это прикрыто еловыми веточками из того, что дочь не знает о том, что перед ней ее мать. И, наверное, хорошо, что не знает.

– Но она общалась с ней, уделяла внимание.

– Да. Как с собачкой. Я не понимаю, как это можно читать без содрогания. И ведь читали. Такое табу было наложено на тему нелюбви к детям, разочарования в материнстве.

– Вы принимаете к сердцу чужой вымысел?

– Да.

Александр явно ждал другого ответа. В его мире мужчина должен стыдиться проявлений человеч- ности.

– И чужую боль тоже. Просто я умею это делать. Вероятно, Ольгу забавлял тот факт, что у нее тоже растет тайный ребенок. Она наслаждалась игрой, оттого и говорила, что ее жизнь интереснее всяких романов. Аля ей не нравилась. И в этом не было ее вины, как не было заслуги Ольги в том, что ее полюбил мужчина с портрета. Просто так получилось. Девочке она объясняла, что та виновата в каждом случае ее плохого настроения и единственный способ это компенсировать – послужить ей, своей щедрой покровительнице. Попытаться как-то ей понравиться. Тут платье поношенное отдаст, тут образование в шарашкиной конторе оплатит. Но, так как уже в начале девяностых появились тесты ДНК, могли возникнуть осложнения. Человек с документами на руках, удостоверяющими право на наследство, может потребовать то, что ему причитается. А Ольга хотела жить так, как ей удобно… Преступления вокруг нее происходили – это вы верно прозрели. С тех пор как умер муж, она осталась без защиты. Но она не понимала, что ей нужна защита. Ведь она никогда в ней не нуждалась, считая свою безопасность естественной. Рыба не знает, что такое океан. Вы не объясните ей, что для выживания ей необходима вода… Когда Ольгу начали шантажировать…

– Когда?

– Вскоре после того, как преступник появился в доме. Никто не посадил бы Ольгу в тюрьму, не лишил бы дома и источников пассивного дохода. Ей угрожали оглаской ее секрета. И она боялась, что по телевизору будут обсуждать то, что у нее некрасивая глупая дочь. Поэтому и рисовала в дневнике могилы. Никакой связи с Гоголем и немецким романтизмом здесь нет! Просто две могилки решили бы все ее проблемы. Она хотела, чтобы ее называли меценатом, а не плохой матерью, что было бы ей противно до дрожи. Она, благородная, богатая, идеальная, отдала своего ребенка прислуге? Она может это сделать, да. Но говорить об этом? Нет! Ей даже некому было пожаловаться. Ни с кем у нее не было душевных, доверительных отношений. Она была уверена, что все вокруг ей завидуют. Ну, бедные ‒ понятно. А богатые? В том же поселке живут и адвокатесса, и врач. Они тоже? Нет, с равными дружить она не хотела, а никому из придворных не могла рассказать, что ее тревожит. Она ведь попала в исторический момент, когда детей нельзя не только бить, но и даже унижать. По крайней мере, нормальные люди это осуждают. И за эту свою гордыню ей в итоге пришлось заплатить жизнью. Ее убил человек, который ее шантажировал.

– Но как этот человек мог решиться ее шантажировать? Он что, не понимал, кто это?

– Напротив. Очень хорошо понимал. Только он видел не хвост павлина, а торчащий сзади куриный зад.

– Ей достаточно было сказать мужу. Или кому-то… – Александр осекся.

– Что? Что она родила дочь от святого духа? Преступник сначала осмотрелся, а потом подстраховался, он сказал ей, что его родственники тоже знают секрет. Если Ольга атаковала бы, ее тайна всплыла бы. Вы обратили внимание, что медсестра занимала комнату с балконом, который выходит в сад? Просторная, видовая комната на хозяйском этаже. Домработница жила в конуре. Что там, комната племянницы хуже. Но Елена ‒ законная наследница, а Зоя – обычная платная медсестра.

– Эта комната была ближе к комнате Оли, чтобы, в случае чего, медсестра могла быстрее ей по- мочь.

– Элегантная оправа, подарки. Нет-нет, она жила и чувствовала себя гораздо лучше, чем наемная сотрудница. Я думаю, что сначала Ольга заплатила по-крупному, скажем, купила ей квартиру в ее родном Ельце. А потом отдаривалась по ме- лочи.

– Дешево. Если шантаж действительно работал, она могла взять больше.

– Вы не понимаете удовольствий садистической личности. Зоя получала нечто большее – чувство власти над кинозвездой. Над человеком, к которому она доступ-то получила случайно. В детстве она наверняка считала, что такие люди небожители. И вот она держит в руках ключ от ее судьбы. Уверен, что ее все устраивало. Зоя выглядела очень здоровой, сытой женщиной. А Ольга все последние годы жила с привязанной к ней бомбой замедленного действия.

Но Зоя не подумала про фотоаппарат. И не привыкла к цифровой съемке. Я и сам посмотрел, ну фото и фото. А там очень высокое разрешение. Аля фотографировалась в своей комнатке, только для себя, отсылать фотографии было некому. Вот она и не прибиралась перед сессиями. На столе обычный для подростка бардак. Вот, посмотрите, шапка документа читается отлично. Это клиника, там как раз делают анализ ДНК. Я не думаю, что Зоя сказала Але, что та дочь Ольги. Кто знает, как повела бы себя Аля? Нет. Скорее всего, она сказала, что она ее настоящая мать. Мол, ошибка молодости, похитили. Представляете, каким облегчением это было для нелюбимой дочери? Вся ненависть, которую она испытывала, но подавляла в себе, оказалась законной. Жуткий человек, которому она терпеливо служила семнадцать лет, не ее отец. Думаю, они взяли немного его волос и сделали тест. А вот здесь открыт агрегатор, чтобы купить билеты в Варшаву. С чего вдруг? Они планировали побег. Точнее, Зоя обещала увезти ее.

Алевтина была очень одинока, и со всех сторон ей говорили, что она не такая как надо. Она боялась в принципе говорить с чужими. Идеальная противоугонная система, идеальная. Установила родная мать, а воспользовалась преступница.

Смородина сделал паузу. Ему было смешно и досадно, что он сооружал гипотезы, связанные с искусством, а речь шла про женщину, которую забавляло, что некоторые персонажи на старых портретах похожи на ее любовников. Женщина эта врала и притворялась, что само по себе, конечно, не преступление. Она вытягивала тексты обманом и присваивала, а не писала их сама, вот и все. А вот тайна у нее была. Грязная тайна. И грязь не в том, что родилась незаконнорожденная дочь. Кого этим удивишь в XXI веке? А в том, как ее мать к ней относи- лась.

– Ольга планировала новую главу в своей жизни. И подросшая Аля могла ей помешать. Она стала узнавать про лекарства. Это, кстати, сохранила история поиска. Следствие было право, когда установило, что ризипин она купила сама. Купила и, наверное, спрятала от медсестры… но не слишком хорошо, потому что та его нашла. И по симптомам Али обо всем догадалась. Ризипин категорически противопоказан сердечникам типа Ольги. То есть и ей, и ее дочери, которая даже не подозревала, какой проблемой становится. И, обратите внимание, когда пробная доза не сработала, даже в этой ситуации неудавшегося убийства Ольга обвинила во всем Алю. Заболела потому, что «кусочничает», «плохо ест». Это же как надо любить себя.

– Она не могла быть так жестока.

– Но она была. Она любила мужчину на портрете. Портрет висит напротив ее кровати, она смотрела на него перед сном. А ребенка не полюбила ‒ и не могла признаться в этом самой себе. Может, вначале ей и было интересно: а вдруг понравится? На действия надо смотреть, а не на то, как должно быть и как правильно. И Зоя начинает судорожно действовать.

«Вообще, они с Ольгой стоили друг друга», – подумал Смородина. Но вслух этого говорить не стал. Александр любил Ольгу, а там, где любовь, справедливости нет.

– Убийце повезло. Вероятно, именно она приучила Ольгу к этому идиотскому правилу – заранее открывать лекарства, чтобы не было тяжело, мотивируя это заботой. Это же лекарства! Что-то можно держать открытым, что-то нет. Получается, она с самого начала готовила запасной аэродром. Я понял, как это все было сделано, ‒ совершенно случайно. Ольга интересовалась БАДами, у нее их была целая полка. Медсестра подобрала энергетик ‒ он же средство от похмелья ‒ в идиотской упаковке, похожей на лимон и гранату одновременно. Ольга берегла себя, она даже не попробовала ризипин, только прочитала описание. Нужно было просто вылить энергетик, наполнить упаковки ризипином и ждать. Горький вкус нисколько не насторожил Ольгу, она была уверена, что так и надо. Мозг говорил ей: потерпи, это же лекарство, зато взбодришься после вчерашней пьянки. Приняла утром натощак, после чего, естественно, заснула. Следствию опять же не за что было зацепиться – никаких следов борьбы, сопротивления, вызова «Скорой». И Зоя почувствовала себя такой умной, такой везучей, что выбросила упаковки в мусор. Мусор сортировали. И филиппинка, вот, честное слово, не мне ее осуждать, увидела, что выбросили что-то полезное. Мне о ней вообще нечего сказать, я с ней ни разу не общался. Но я думаю, она нуждалась в бодрости, прочитала этикетку на английском, посмотрела срок годности. Баре выкинули, им не надо, а ей надо. И вот она выпила его в своей каморке, но у нее было здоровое сердце, ризипин начал оказывать свое обычное действие. Но это была лошадиная доза! Его капают, а не пьют упаковками. Посреди дня Марла начала засыпать. И решила выпить кофе. Но на этот раз напиток подействовал странно. Она выпила еще. И еще. И вот этот коктейль оказался смертельным. Абсолютно случайная и ненужная убийце гибель. Но она догадалась, зашла в комнату филиппинки и, как она думала, убрала все следы.

Конечно, Ольга знала, что Аля унаследовала ее недуг. Вся эта лживая забота о здоровье имела одну цель – контроль. Зоя все правильно поняла и пошла ва-банк. Алевтина была ее дойной коровой. Ее смерть перечеркнула бы все планы. А ДНК-тест на предмет материнства она уже сделала. И хранила. Равно как и образцы волос. У нее было все, чтобы доказать, что Аля – дочь Ольги. Не в том веке она это затеяла, но шанс выполнить задуманное был. Вряд ли Ольгу кремировали бы после смерти. Значит, можно было бы сделать эксгумацию и все доказать. Ей надо было, чтобы Аля написала завещание. Это подарило девочке пару дней жизни.

– И она написала?

– Сначала ей дали на хранение драгоценности, «самое дорогое», как бы говоря – наша судьба будет общей. Зое она верила больше, чем себе. Отвергнутые дети, как правило, любят слишком сильно. С ней она чувствовала себя защищенной. Вы учитывайте, что Аля жила в аду среди дураков и садистов. Образ хищника у нас как-то романтизирован. Это мускулистый и поджарый волк в ночи. А ведь это просто человек, который сосет из тебя силы. Забирает у тебя то, что ты не хочешь давать. Как правило, человек приземленный, нетворческий, неталант- ливый.

«В этой истории все дразнят друг друга защитой», – подумал Смородина. А еще, только проговорив перед Александром всю эту историю, он почувствовал власть случайности. Гроссмейстер манипуляций кинозвезда Ольга находилась во власти медсестры из Ельца. В принципе, это все, что он мог сказать о роковых женщинах.

– Зоя стерла отпечатки с одного стакана, поставила его в спальню Лены. Потом в перчатках забрала этот стакан и поставила его в спальню хозяйки. Очень просто. То, что она работала в Карелии в нужные нам годы, есть в ее личном деле. Ее биография действительно чиста. Ольга отравилась, и вскоре Зоя поехала с Алей к нотариусу (девочка как раз ночевала у нее, напуганная своим голым «отцом»), а потом заботливо отравила Алевтину. Ей она могла официально налить ризипин, Аля не знала о своем недуге. Никого не интересовал день рождения Алевтины, а ведь как раз в эти дни ей исполнилось восемнадцать.

Смородина посмотрел на Александра, и их глаза встретились. Новая информация стояла у ворот в мозг Александра, но он ее не впускал.

Кощей молчал. Адвокат начал свой главный маневр.

– Я уверен, что в ближайшее время Зоя появится. Сейчас ее найти невозможно, она просто пропала. Но вот если кто-нибудь в СМИ начнет раскручивать историю жизни Ольги, я уверен, что она выползет из своего убежища. Не сможет сдержаться. У нее не так много времени. Попробует получить все либо, на худой конец, урвать с наследников куш за свое молчание. Она совершила два запланированных убийства и захочет получить свое вознаграждение. Когда мы встречались первый раз, вы сказали, что хотите, чтобы все стало правильно. В определенном возрасте мужчина, если, конечно, в нем не умерло все живое, начинает пересматривать свою жизнь. Но иногда многого уже не исправить. Александр Сергеевич, в изоляторе сейчас сидит совершенно невиновный человек.

И вот тут ворота в мозг Александра приоткрылись. Среагировал он ожидаемо.

– Какие у вас доказательства? У вас нет доказательств. Все, что вы говорите – ложь! Этого не могло быть. Вы не знали Ольгу. Почему вы думаете, что я буду плясать под вашу дудку? Вы же… из этих, из умных. Вас легко купить! Эта племянница, которая отравила Олю, подкупила вас, чтобы вы заморочили мне голову.

Но Смородина был к этому готов.

– Александр Сергеевич, я не прошу вас поверить мне. Мою папку с документами, каждый из которых вы можете перепроверить, я оставлю здесь. – Он достал из своего портфеля черный пухлый конверт из бархатной бумаги, положил на стол и пододвинул в сторону Александра. – Просто проверьте мою гипотезу.

Затем встал и в полной тишине вышел.

Проект моей души

Был погожий день. Тоша и Алена пили чай на кухне. Как человек со слабым зрением, Платон Степанович очень любил дневной свет. Алена налепила вареники с вишней и как раз опускала их в кипящую воду.

– Я дала задание своей ассистентке следить за желтой прессой. И что ты думаешь? Как ты и говорил, СМИ внезапно вспомнили об Ольге! Анонсировали выпуск у Салахова, с темными тайнами плачущих богатых. А потом анонс пропал. Ассистентка стала выяснять через знакомых – на передачу обратилась медсестра с какими-то документами. Обещала бомбу. В редакции все обрадовались, оплатили ей дорогу в Москву, гостиницу. Но она куда-то пропала. Просто не выходит на связь. Не могут ее найти.

Вообще-то, он предсказывал такую вероятность только в присутствии Виктории Олеговны. Не могла же она рассказать хозяйке? Хотя за кусочек ветчины почему бы и нет? Зазвонил зеленый дисковый телефон. Смородины не заменяли его, им нравилось, что на их даче время не торопится. Алена взяла трубку.

– Это тебя.

– Алло. Платон Степанович? Вы меня не знаете, меня зовут Елена. Я вас тоже не знаю. Вы извините, я еще собраться с мыслями не могу, долго дома не была. Мне дал номер вашего телефона Вениамин, сказал, вы поймете. Велел сказать вам спасибо.

Автор благодарит за помощь в подготовке книги адвоката Сергея Куприянова, однако хочет сказать, что не всегда следовал его советам, будучи влеком своим воображением. Также автор благодарит источник своих познаний в сфере медицины Анну Унгурян и свою подругу Лену.

Примечания

1

Астарта – древнесемитская (финикийская) богиня плодородия, любви и материнства, богиня-воительница, олицетворение планеты Венера.

2

Сontemporary art – современное искусство (англ.).

3

Art de vivre – искусство жить (фр.).

4

Рокайль ‒ элемент орнамента в искусстве XVIII века, основанный на мотиве стилизованных раковин, камешков, свитков.

5

Артхаус ‒ кино, которое не рассчитано на широкую аудиторию. Его также называют авторским, независимым, фестивальным, некоммерческим, элитарным, интеллектуальным.

6

Бесплатно. От латинского pro bono publico ‒ «ради общественного блага».

7

Кроманьонец – представитель ранних популяций современного человека, живших в Европе и отчасти за ее пределами 40‒12 тысяч лет назад.

8

Здесь: художественная литература.

9

Горький М. Портреты. М.: Молодая гвардия, 1967.

10

Заха́ Мохаммад Хади́д ‒ ирако-британский архитектор и дизайнер арабского происхождения, представительница деконструктивизма.

11

Лидер общественного мнения.

12

Коа́н (ко: ан, японская калька кит. 公案, гунъань) ‒ короткое повествование, вопрос, диалог, обычно не имеющие логической подоплеки, зачастую содержащие алогизмы и парадоксы, доступные скорее интуитивному пониманию.

13

Рulp fiction – криминальное чтиво.

Content

Мария Санти
Смерть в золотой раме

Предисловие

Дом в лесу

Первый визит к Александру

Лена

Вениамин

Даниил

Спальня

Зоя

Татьяна

Снова спальня

Фреска

Алевтина

Александр

Алена

Лена в ивс

Алевтина стесняется

Федор

Виктория Олеговна

Антиквар

Повесть Гоголя «Портрет»

Реставратор

Еще одно свидание

Беседа о китче

Художник Пиногриджов

Кофемания

Анатолий

Пушкин – это Рабинович

Вторая встреча с Александром

Самоубийство

Наказание без вины

Садовник

Лея

Встреча с режиссером

Марла

Пиногриджов вспоминает

Даниил

Настоящая гадалка

Умные против красивых

Порфирий

Последний визит к Александру

Проект моей души

Примечания