Валерий Введенский

Секрет медальонов

«Сыщики из третьей гимназии и Секрет медальонов».

* * *

Глава первая

– Ну, наконец-то, – прошептал Дерзкий, заметив в подворотне женщину в алой косынке.

– Что? Вышла? – уточнил его напарник Оська по прозвищу Хвастун, долговязый парень в рваном засаленном сюртуке. – А точно она?

– Она, голубушка, кухарка Чванова. Платочек аленький на всей Коломенской только у неё.

– А что, у ростовщика другой прислуги разве нет?

– Нет.

– Ты ж говорил, богач…

– Богач-то богач, но жуткий скряга.

– Может, потому и богач, что скряга, – посетила голову Оськи неожиданная мысль. – Говоришь, закладов у него тысяч на пять?

– Может, и на десять.

– Как же ты их унесешь? Пойдем, давай, вместе. Ну что нам тот дворник сделает? Скажем, что к ростовщику, медальон твой идём закладывать…

– Дворник меня знает…

– Откуда? – спросил любопытный Оська.

– Не твоё собачье дело, – стукнул по столу Дерзкий.

Оська хотел возразить, но, кинув на приятеля взгляд, осекся – глаза Дерзкого горели недобрым огнем, а сжатые в кулаки руки готовы были врезать, ежели Хвастун немедля не заткнется.

– Так. Кухарка вышла на Коломенскую, повернула в сторону Кузнечного переулка, – сообщил приятелю Дерзкий, смотревший в окно. – Тебе пора. Всё помнишь?

– Чего тут помнить? Показать дворнику целковый, пригласить сюда, в трактир.

– Стол займешь другой, где-нибудь в глубинке, чтобы ему улицу было не видать.

– Это понятно, – Оська поднялся с табурета и направился к выходу.

– Эй, услужающий, – крикнул Дерзкий, – сколько с нас?

– Чайная пара[1], – стал загибать пальцы половой, – два бутерброда с ревельской килькой, два с ветчиной, итого-с пятиалтынный.

Дерзкий бросил на стол три пятака, продолжая наблюдать в окно за Оськой, который, перебежав Коломенскую, вальяжной походкой подкатил к дворнику, лениво подметавшему тротуар.

– Эй, уважаемый, – обратился он к нему.

Крепкий бородач в длинном тёмном кафтане и белом фартуке неприязненно оглядел оборванца:

– Чего тебе?

– Сам-то я нездешний, только-только с вокзала. Вот ищу, где выпить.

– А деньги у тебя есть? – усомнился дворник, разглядывая разодранный сюртук Хвастуна.

– А то как же, – воскликнул Оська и достал из-за пазухи выданный ему Дерзким рубль.

– Ого, целковый! – одобрительно цокнул языком дворник. – На такие деньжата славно можно погулять.

– Только вот где? – улыбнулся в ответ Осип.

Улыбка у него была столь располагающей, что даже городовой не заподозрил бы в нем воришку и мошенника.

– Да хоть напротив, – махнул метлой дворник на тот самый трактир, из которого только что Оська вышел.

– Не составите ли мне компанию, уважаемый? А то я здесь никого не знаю.

Отлучаться от дома дворнику было нельзя. Если бы его отсутствие обнаружила хозяйка непременно уволила бы. Но нынешнее лето она безвылазно жила на даче, в город не приезжала. И дворник, а звали его Прокопий, решил рискнуть – уж больно хотелось ему выпить на дармовщинку. Он отнес метлу в дворницкую, снял там фартук и вместе с новым приятелем отправился в трактир.

* * *

Дерзкий покинул трактир в тот момент, когда Прокопий скрылся в дворницкой. Степенно, будто и не в старом заношенном армяке, пересек Коломенскую и зашел в парадный подъезд. Поднявшись на второй этаж, покрутил кнопку звонка. В глубине квартиры раздались неспешные шаги, и вскоре входную дверь отворили, правда, не настежь, всего лишь на цепочку.

– Чего тебе надо? – спросил ростовщик, увидев через щель оборванца.

– Медальон заложить, серебряный, – и, сняв его с шеи, сунул под нос ростовщику.

Дверную цепочку тут же сняли, дверь распахнулась.

– Прошу, проходи. – Ростовщик пропустил Дерзкого внутрь и от охватившего его волнения забыл закрыть дверь на ключ. – Откуда он у тебя?

Дерзкий, игнорируя вопрос, прошел прямо по коридору в огромную комнату. Другие бы хозяева использовали её как столовую, Чванов же заставил стеклянными витринами, точь-в-точь как в ювелирных лавках. И в них под замками держал заклады – от дорогих колец с бриллиантами до копеечных медных крестиков – под залог которых ссужал клиентам деньги. Кому в половину, а кому в четверть истинной стоимости. В назначенный Чвановым срок (обычно через месяц) залог надлежало выкупить, то есть вернуть ростовщику полученную сумму, а сверх неё ещё и плату за кредит, так называемые проценты. Однако редко кому из его клиентов это удавалось. И тогда невыкупленные заклады становились собственностью ростовщика.

– А ты, смотрю, всё богатеешь и богатеешь, – процедил Дерзкий.

– Как смеешь мне тыкать, оборванец? – взвизгнул Чванов. – И вообще, откуда у тебя этот медальон?

– Что? Неужто не узнал?

Стоявший спиной Дерзкий обернулся, и Чванов едва не выронил из рук свечку.

– Анатолий?

– Таки признал… Ну что, обнимемся, братишка?

– Ты же на каторге…

– Был и там, да весь вышел.

– Ты что… сбежал?

– Какой ты догадливый…

– И что тебе от меня надо?

– Во-первых, денег…

Чванов достал из кармана халата несколько мятых рублей:

– На, держи…

Дерзкий отпихнул руку брата:

– Три рубля? Ты что? Издеваешься? Я ведь из-за тебя на каторгу попал.

– Ты попал туда за убийство.

– Меня признали бы сумасшедшим, если бы не ты. Зачем ты в суд явился?

– А зачем ты подписывал векселя моим именем? Знаешь, сколько сил и средств мне пришлось приложить, чтобы от них отбиться?

Дерзкий достал из кармана длинный узкий кинжал.

– Ты чего? – попятился от него ростовщик. – Я твой брат…

– Спасибо, что об этом вспомнил. Открывай давай несгораемый шкап. Я знаю, он вмурован за портретом отца. Открывай, говорю, не то порежу как колбасу…

Возмущенный ростовщик подошел к картине. Сняв её, достал из кармана халата связку ключей и, безошибочно выбрав нужный, сунул в замок шкапа.

– Теперь отойди, – велел Дерзкий. – Вдруг у тебя там револьвер?

Увы, револьвер ростовщика покоился в ящике письменного стола. Как бы ему до него добраться?

Каторжник повернулся спиной к брату и, вытащив из кармана армяка холщовый мешок, сгреб в него лежавшие в шкапу купюры и монеты.

– Не густо, – вздохнул он. – Где остальные?

– Всё, что есть, – развел руками ростовщик. – Ты думал, я миллионер? Какое там… Каждая копейка по́том и кровью достается…

Дерзкий рассмеялся:

– Скажешь тоже… Ты такой же грабитель, как и мои друзья-каторжники. Последнее у людей отбираешь. Только им, разбойникам, за то каторга полагается, а вам, ростовщикам и банкирам, – уважение и почёт. А где медальон?

– Какой медальон? – опешил Чванов.

– Отцовский.

– Зачем он тебе?

– Не твое собачье дело, – оборвал его Дерзкий. – Давай медальон, живо. Не то зарежу…

– Не маши ножичком. Забирай, конечно… Где же он? Недавно ведь на глаза попадался, – начал ломать комедию ростовщик, медленно приближаясь к столу. – Не здесь ли?

Александр Иванович приоткрыл дверцу буфета:

– Нет. Должно быть, в столе…

Быстро подошел к нему, открыл нужный ящик и вытащил револьвер:

– А вот и он. Теперь клади деньги обратно в шкап. Быстро! И нож туда же.

Дерзкий, сплюнув на ковер, с презрением глянул на брата:

– Как сволочью был, так сволочью и остался.

– С волками жить – по-волчьи выть, – с самодовольной улыбкой ответил ростовщик. – Пора тебе, Толик, обратно в Сибирь. И на сей раз уж я не поскуплюсь, будь уверен. Заплачу тюремщикам, чтобы глядели за тобой в оба. Сгниешь там заживо.

– А ежели секрет медальонов открою?

– Какой ещё секрет?

– Отец в них зашифровал, где спрятано наше наследство.

– Не говори ерунды. Наследство украл Васька…

– Если бы он украл, я бы в Нерчинске его не встретил. С такими деньжищами с каторги сбежать – плевое дело.

– Васька до сих пор жив?

– Да. И побожился, что денег отцовских не брал. Папашка наш, – Дерзкий кивнул на портрет, – их спрятал…

– Где?

– Так я тебе и сказал. Сперва поклянись, что не выдашь меня властям и что деньги поделим поровну.

Ростовщик задумался. Дерзкий видел по глазам брата, какая нешуточная борьба между лютой ненавистью и жадностью происходит в его душе. Как и рассчитывал преступник, алчность победила.

– Хорошо, клянусь. Говори, в чем секрет.

* * *

Орудием труда крючочникам служил трехзубый крюк, ввинченный в палку от метлы. Им они шуровали в мусорных кучах, отделяя от объедков ценные, по их мнению, вещи: обрывки тканей, обглоданные кости, бутылки и железки. Найденное тряпичники складывали в холщовые мешки, что висели у них за плечами, и вечером, вернувшись домой, сортировали их по кучкам, чтобы затем сбыть скупщику. Тот же, собрав хлам от полусотни крючочников, продавал его на переработку: ткани шли на производство бумаги, кости – на изготовление клея, металлы в переплавку, бутылки возвращались в трактир.

Но иногда в кучах мусора крючочникам попадались более ценные вещи: изношенный костюм или платье, которое можно было перелицевать, – их сбывали портным, стоптанные до дыр сапоги или туфли продавали сапожникам. А вот потерянные из-за прогнившей веревки нательные крестики крючочники относили ювелирам или ростовщикам.

Как раз накануне, в субботу 16 августа 1873 года, десятилетний Кешка, сын Фроськи-крючочницы, нашел в одном из дворов Свечного переулка золотой крестик.

– Сдадим Александру Иванычу, – сходу решила его мать. – Полтинник за него точно даст.

– А конфект мне за крестик купишь? – уточнил Кешка, как и все ребятишки обожавший сладкое.

– Ещё чего? За угол ещё не плочено…

Кешка с мамкой снимали для жилья угол в комнате портного Иванова.

– Тогда требуй с ростовщика не полтинник, а рупь…

– Не даст. Ни в жизнь не даст.

– Он-то даст. Только ты обмануть меня хочешь и второй полтинник пропить, – догадался Кешка и решительно заявил: – Вместе к Иванычу пойдем.

И какие только причины ни придумывала Фроська, чтобы сынок остался дома, Кешка всё равно увязался за ней. Если бы дворник стоял, как и положено, на улице, через парадную дверь он бы крючочников не пустил, заставил бы их по черной лестнице подыматься. Но Прокопий сидел в трактире, и Фроська с Кешкой спокойно зашли в парадную и поднялись на второй этаж. Квартира ростовщика была не заперта. Они приоткрыли дверь и вошли. Из бывшей столовой до них донеслись голоса:

– Хорошо, клянусь. Говори, в чем секрет.

– Помнишь на обеих миниатюрах березу…

– Как не помнить…

– Так вот, листики на её ветках – это шифр…

И тут Кешка внезапно чихнул.

– Кто там? – громко спросил ростовщик.

– Мы это, Ефросинья с Иннокентием, – подобострастно ответила крючочница. – Но ежели заняты…

– Беги в полицию. Скажи, грабителя пой…

Договорить ростовщик не успел – Дерзкий метнул в него кинжал, который попал точно в горло. Выстрелить в ответ он не сумел – руки разжались, револьвер из них выпал, и ростовщик с грохотом повалился на пол. А преступник, подхватив мешок с деньгами, ринулся на кухню, в два прыжка очутился у двери на черную лестницу, быстро скинул крюк, на который та была закрыта, и был таков…

* * *

Ни Фроська, ни Кешка в полицию не побежали. Услышав сперва грохот, а потом убегающий топот, они, выставив вперед, словно ружья, крюки, осторожно прошли по коридору в квартиру.

Нет, они не считали себя бесстрашными героями, которые, презрев опасность, кинулись на помощь ростовщику. Расчеты у них были свои: грабители, судя по топоту, уже сбежали, а Чванов, похоже, убит или ранен. Вдруг разбойники не всё успели украсть? Вдруг и Фроське с Кешкой что-то перепадёт?

– Господи! – перекрестилась крючочница, увидев лежавшего на полу ростовщика, вокруг которого растекалась лужицей кровь.

– Что? Сдох? – уточнил Кешка.

– Дохнут кошки с собаками… Люди Богу душу отдают…

– Он уже отдал душу?

Фроська осторожно потрогала крюком тело ростовщика.

– Кажись, да. Сходи-ка парадную дверь на цепочку запри. А я пока…

Фроська размахнулась палкой и ударила крюком по одной из витрин.

– Нас же в тюрьму посадят! – испугался Кешка.

– А кто на нас подумает? Никто и не видал, как мы в дом зашли.

Фроська сняла заплечный мешок и стала запихивать в него заклады. Кешка сбегал к двери и закрыл её.

– Дай-ка свой горбовик, – велела ему мать, когда он вернулся в столовую.

Кешка стянул заплечный мешок и кинул ей, не сводя глаз с Александра Ивановича – он вдруг заметил, что положение правой руки ростовщика изменилось: когда они только зашли, она была выпрямлена, а теперь согнута.

– Кажись, жив, – испуганно пробормотал Кешка.

– Когда кажется, крестись …

– Кто тут? – прошептал ростовщик.

– Ой! И вправду жив! Что ж теперь будет? – испугалась крючочница.

– Фроська, ты? – прохрипел Чванов.

– Да.

– Подойди.

Крючочница с опаской приблизилась.

– Сыну… передай… медальоны… листики на березе… шифр… Поняла? – произнес умирающий.

– Шифер на березе, чего тут непонятного?

– Передай, Толька за ними… – закончить ростовщик не смог. Правая его рука снова разогнулась, и он затих навсегда.

– Теперь точно Богу душу отдал, – перекрестился Кешка.

– Ну что встал как вкопанный? – закричала Фроська, уже успевшая разбить и обчистить все витрины. – Оглядись, что бы ещё прихватить.

Кешка, схватив венский стул, подбежал к киоту.

В каждом доме, где жили православные, имелась полка с иконами, которая называлась киотом.

– А ты у меня голова! – похвалила Кешку мать. – Оклады-то на иконах какие богатые. Дай-ка их сюда.

Забравшись на стул, Кешка стал подавать иконы, а Фроська – складывать в мешок.

– Ты там ещё пошуруй. За иконами часто самое ценное прячут, – велела мать.

Он послушался и действительно обнаружил в глубине киота нечто круглое на цепочке. Нажав на кнопку медальона, он открыл его и в свете неугасимой лампады, горевшей на киоте, увидел вложенную в него картинку, а на ней офицера, а за ним березу, на ветках которой желтели листочки.

«Медальон… листочки… шифер», – пронеслись в голове последние слова Чванова.

– Ну что там? – спросила Фроська.

– Вроде ничего, – соврал Кешка.

– Тогда слезай. Тикать отсюда пора.

Кешка спрыгнул со стула, незаметно для Фроськи сунув медальон в карман штанов.

– Всё, пошли, – сказала Фроська. – Не дай Бог кухарка с рынка вернется…

Кухарку Чванова, ту самую в аленьком платке, крючочники встретили по дороге сюда – остановившись возле Кузнечного рынка, она точила лясы с товаркой.

– Опять через парадный пойдем? – вопросил Кешка.

– Нет, через черный. Вдруг дворник на пост вернулся?

Черные лестницы имелись в каждом доходном доме – по их облупленным грязным ступенькам дворники поднимали в квартиры дрова и воду, а обратно уносили мусор и пищевые отходы. Также по черным лестницам ходила прислуга – лакеи, горничные, кухарки и обслуга – полотёры, трубочисты, прачки, разносчики.

На черной лестнице крючочники ни с кем не столкнулись, двор был пуст. Чтобы не попасться на глаза Прокопию, через подворотню не пошли. А поплутав между дровяными сараями, выбрались «сквозняками» (проходными дворами) на соседнюю Николаевскую улицу и по ней уже направились к Лиговскому каналу.

* * *

Дерзкий, попетляв на всякий случай по соседним улицам, снова зашел в трактир. За столик садиться не стал. Встретившись глазами с Оськой, сделал ему знак, мол, пора отчаливать.

– Счётик нам извольте, – крикнул Хвастун половому.

– Что, уже уходим? – удивился сильно захмелевший Прокопий.

– Да, брат, мне пора. Дела у меня ещё…

– Хороший ты человек, Оська, – сказал, поднимаясь со скамьи, дворник.

Хвастун быстро рассчитался и, простившись с новым приятелем, выскочил из трактира вслед за Дерзким. Друг за другом, будто и не знакомы, они дошли до Свечного переулка. На перекрестке Дерзкий остановился, пропуская экипаж, и когда Оська поравнялся с ним, быстро сунул ему в руку целковый.

– Что, уже и сбыть успел? – удивился Хвастун, разглядев рубль. – А почему так мало? Мы же договаривались…

– Всё обещанное ты получишь. И даже больше. – Экипаж проехал, и оборванцы двинулись дальше по Коломенской. – Но придется залезть в квартиру ещё раз. Не всё оттуда выгреб. Помешали…

– Кто?

– Клиенты ростовщика. Явились в самый неподходящий момент. Пришлось ретироваться.

– Думаешь, ростовщик тебя ещё раз впустит? – со смешком спросил Оська.

– Кто его будет спрашивать? Был ростовщик, да весь вышел.

– Как это?

– Зарезал я его.

– Что?

– Что слышал. Ты пока погуляй, а часика в четыре снова приходи в трактир.

Ошарашенный Оська ещё долго стоял как столп, обдумывая положение, в котором внезапно очутился. Конечно, он и до сего дня был преступником, но всего лишь воришкой, никак не убийцей. И теперь, если вдруг поймают, месячным арестом он не отделается. За убийство и даже за соучастие в нем отправят на каторгу. Почему Дерзкий не предупредил, что убьет ростовщика? Вот ведь негодяй!

Но чуть погодя Оська вспомнил о серебряном рубле, что сжимал в кулачке, и настроение сразу улучшилось. С неизменной улыбочкой на лице он пошел коротать время в кабак.

А его недавний собутыльник Прокопий, не без труда перейдя через дорогу, надел фартук и, взяв в руку метлу, встал у подъезда. Правда, мести тротуар он уже не мог, метла ему была нужна скорее для опоры. Вскоре мимо него прошмыгнула во двор кухарка Чванова, закупившая на Кузнечном рынке провизию на обед и ужин. Прошла ещё пара минут, и со второго этажа раздался её истошный крик:

– Помогите! Убили!

Прокопий, спотыкаясь, побежал по парадной лестнице вверх – навстречу ему с криком летела кухарка.

– Беги! Беги в полицию! – велел ей Прокопий.

Заскочив в дворницкую, он засунул голову в ведро воды, чтобы протрезветь. Потом съел головку лука, чтобы от него не разило водкой.

Участковый пристав с городовыми и околоточным явились через четверть часа.

– Кто за последний час входил в дом и выходил из него? – строго спросил пристав Прокопия.

– Да не было никого.

– А через черную лестницу?

– Не могу знать. Мне отсюда не видать. А остальные дворники в отпусках.

Дворниками в Петербурге служили крестьяне окрестных губерний, у которых в деревнях оставались жены, дети и земельные наделы. С них-то семья и кормилась. Поэтому летом, когда работы было мало, дворники уезжали домой, чтобы убрать урожай.

– А почему от тебя водкой несёт? – принюхался пристав.

– То не водкой, то луком. Обедал только что.

Полицейские поднялись на второй этаж, осмотрели труп и разбитые витрины.

– Самим нам тут не справиться, – решил пристав и отправил одного из городовых за подмогой в сыскную полицию.

* * *

Кешке с большим трудом удалось уговорить мать не сбывать всё украденное сразу.

– Но почему? – возмущалась та по дороге. – Ведь как люди тогда заживем. Комнату снимем. А то и квартиру.

– Ага! И ты пригласишь туда своих дружков и за три дня пропьёшь все деньги. Нет! Если заклады сбывать потихоньку, этих денег нам на год хватит. А то и на два.

– А где их хранить?

– Как где? В сундуке, на котором спим. Кто в него полезет?

С прежней, более сытной жизни у Фроськи остался большой деревянный сундук, в котором когда-то лежало её приданое: два платья и перина. На нем, подложив вместо подушки под голову полено, Фроська с Кешкой и спали.

Перейдя Ново-Каменный мост, крючочники свернули направо и наискосок вышли на Воронежскую улицу. Миновав по ней три извозчичьих двора, они поднялись по черной лестнице на самый верх каменного четырехэтажного дома, в котором обитали. Комната была маленькой, большую её часть занимал портной Иванов с женой и тремя детьми. Прокормить своим промыслом такую ораву он не мог, поэтому был вынужден делить жилище с Фроськой и её сыном.

– Что-то вы рано сегодня, – буркнула жена портного Наталья, постоянно кашлявшая из-за душившей её чахотки.

– Так воскресенье. Работать грех, – парировала Фроська.

– Зато не грех заплатить за угол.

– Не бойся, получишь сегодня по полной. Да ещё вместе с авансом. Гляди, что в Чубаровом переулке нашла, – Фроська, желая похвастаться, сунула Наталье в руки икону Смоленской Божией Матери, украденную у Чванова. – Видишь, какой оклад богатый: тут тебе и серебро, и жемчуг. Как думаешь, сколько за неё дадут?

– Ну, если заложить…

– Заложить – только деньги терять. Хорошо, если полцены дадут. Продать хочу…

– Тогда червонец, не меньше.

– Вот только кому её сдать?

– Так Чванову, – предложила Наталья.

Фроська невольно вздрогнула:

– Нет, он в прошлый раз меня надул.

– Тогда Сарайкину на Боровой. Знаешь его?

– Конечно.

– Только я с тобой пойду, – сказала неожиданно Наталья.

– Это ещё зачем?

– А то ты как деньги получишь, сразу в трактир завернешь и все пропьешь.

– И я с вами пойду, – заявил Кешка.

Мальчик тоже был уверен, что мать на радостях прогуляет все деньги. А ему очень хотелось есть – ведь со вчерашнего вечера, когда Наталья из жалости сунула ему вареную картофелину, у него росинки маковой во рту не было.

Сарайкин долго торговался, в результате сошлись на восьми с полтиной. Три рубля – оплату за угол за текущий и следующий месяц забрала Наталья, четыре – после небольшого скандала достались Кешке: на двадцать копеек он сытно поел в Обжорном ряду, а остальные решил припрятать. Оставшиеся полтора рубля Фроська пошла прогуливать в кабак.

Отобедав, Кешка отправился на лужайку, что за домом, к старому дубу, в дупле которого у него был тайник. Там завернутыми в тряпицу хранились самые дорогие вещи: оловянный солдатик без ноги, лубочная картинка с Аникой-воином и обгорелая страница из книжки, на которой щеголяла пушистыми иголками рождественская елка. Все эти сокровища он нашел на свалках, но они так ему приглянулись, что припрятал их от матери. Убедившись, что никто за ним не наблюдает, он взобрался по стволу и веткам наверх и сунул в дупло медальон и отобранные у матери деньги.

Глава вторая

Отправленный за подмогой городовой вернулся в квартиру на Коломенской через час вместе с изящно одетым господином с франтоватыми усиками.

– А, Арсений Иванович, наконец-то, – поприветствовал его пристав.

– Что удалось вам выяснить?

– Кухарка Дарья Павлухина вышла из дома, как обычно, в одиннадцатом часу утра и отправилась на Кузнечный рынок. Дверь на черную лестницу закрыл за ней сам хозяин. Когда Павлухина вернулась, то обнаружила эту дверь открытой, что показалось ей странным, потому что барин, опасаясь грабителей, всегда закрывал её на крюк, когда кого-то впускал в дом. Кухарка рискнула зайти в квартиру, где и обнаружила труп своего работодателя господина Чванова Александра Ивановича, дворянина Курской губернии, тридцати трех лет, подпоручика в отставке.

– И чем же господин подпоручик занимался после отставки? – уточнил сыщик, тростью указав на витрины. – Неужто ростовщичеством?

– Да-с, господин Яблочков, вы правы, – подтвердил участковый пристав. – Причем деньги ссужал за бешеные проценты. Последнюю рубашку сдирал с бедолаг, имевших несчастье к нему обратиться.

– То есть, врагов у него вагон и тележка. Давайте-ка взглянем на покойничка, – предложил Яблочков.

Один из городовых сдернул с трупа простыню.

– Так, так, так. – Сыщик наклонился и аккуратно вынул из раны кинжал. – Какой необычный ножик: узкий, легкий, а заточен-то как остро!

– Я у горцев такие видал, – сообщил пристав, служивший некогда на Кавказе.

– А это ещё что?

– Где?

– Да под трупом. – Сыщик приподнял правую руку покойного и вытащил из-под неё револьвер.

– Хм, а я, признаться, его и не заметил, – сказал пристав. – Откуда он взялся?

– Предположу, что господин Чванов держал его в руках, но грабитель исхитрился первым ударить его кинжалом, и револьвер выпал из рук покойного, который на него и упал. Так, так, так… и где кухарка?

– На кухне, плачет.

– Приведите-ка её сюда.

Пристав жестом отправил за кухаркой одного из городовых. Тем временем чиновник для поручений сыскной полиции Яблочков обшарил карманы в халате убитого.

– Ага! Несколько рублей, мелочь, связка ключей.

Он вытащил её и, подойдя к одной из разбитых витрин, быстро нашел ключ, который её открывал.

– Хм, зачем же её разбили?

– Предположу, что грабитель торопился, – сказал пристав.

В бывшую столовую вошла кухарка.

– Ты нашла труп? – спросил её сыщик.

– Да, – подтвердила она, стараясь не смотреть на покойника.

– А ножик чей? – Яблочков сунул ей под нос орудие убийства. – Твой?

– Нет, что вы…

– Не ври, знаю, что твой. Ты барина убила?

– Да что вы говорите? – перепугалась Павлухина. – Я верой и правдой ему служила. А он был добрым ко мне. Зачем мне его убивать?

– Чтобы присвоить заклады, – объяснил Яблочков, повернувшись к приставу. – Кухню обыскали?

– Конечно, но ничего ценного не нашли.

Яблочков схватил кухарку за плечи:

– Говори, где заклады?

– Пустите! Невиновная я!

Пристав кашлянул:

– Кроме ценностей, у Чванова ещё и деньги украли. Вон видите несгораемый шкап, вмурован в стену?

– И сколько там было денег? – заорал на кухарку чиновник сыскной.

– Не знаю, – заплакала она.

Яблочков подошел к открытому шкапу со связкой ключей и быстро подобрал нужный.

– Странно. Почему шкап вскрыли ключом, а витрины разбили? Ведь дворник и прохожие могли услышать шум в квартире – форточка-то открыта.

– Да дворник в стельку пьян, – сообщила кухарка.

– Как пьян? – удивился Яблочков и вопросительно уставился на пристава, в обязанности которого входило следить за поведением всех дворников вверенного ему участка.

Пристав пожал плечами.

– Приведите-ка его сюда, – распорядился Яблочков и продолжил допрос кухарки. – Ну а сей револьвер тебе знаком?

– Похож на тот, что был у барина.

– И где он его держал?

– В столе, в верхнем ящике.

Яблочков открыл его – револьвера там не оказалось. Он задумался и потом попытался вслух представить сцену убийства:

– Итак. Грабитель под угрозой ножа заставил Чванова открыть несгораемый шкап. Пока негодяй выгребал оттуда деньги, ростовщик подошел к столу, вытащил револьвер, но выстрелить не успел. Потому что опомнившийся преступник подскочил и пырнул его кинжалом.

– Кинжал он мог и метнуть, – предположил пристав. – Кавказцы способны поразить подобным ножом на десяток шагов.

– Значит, преступник – кавказец. Зачем же кавказец разбил витрины? Ведь мог, как и я, вытащить ключи из халата… Кстати, а где конторская книга Чванова? У всех ростовщиков такая имеется.

– В нижнем ящике стола. Там же и квитанции, – сообщила кухарка.

Яблочков открыл нужный ящик, вытащил оттуда гроссбух, стал его листать… Сие занятие прервал городовой, который привел Прокопия.

– Царствие небесное! – прошептал дворник, увидев мертвое тело, и повернулся к киоту, чтобы перекреститься. – Господи! Вот ведь ироды. Ещё и иконы украли.

Кухарка подняла голову:

– И впрямь украли, а я и не приметила.

– Много их было? – спросил Яблочков.

– С дюжину! И каждая в дорогущем окладе, – сокрушенно заметила кухарка.

– Описать иконы с окладами сможешь?

– Конечно…

– Господин пристав, не в службу, а в дружбу, покамест я с этим красавцем беседую, составьте с Павлухиной список икон и запишите, как выглядят оклады.

– Хорошо.

Чтобы не мешать опросу дворника, пристав с кухаркой удалились на кухню.

– Твоих рук дело? – зловещим тоном вопросил дворника Яблочков, указав на ростовщика.

– Нет…

– Твоих, твоих! По глазам твоим бесстыжим вижу, что ты убийца. Давай признавайся! Тогда тебе послабление выйдет.

– Так не в чем признаваться. Такой грех на душу взять не могу…

– А какой можешь?

– Да никакой. Это я так. К слову…

– А почему пьян?

– Вовсе и не пьян. Просто лук ел. Очень он от заразы помогает.

– От какой ещё заразы? – опешил Яблочков.

– Простуды всякой, – объяснил дворник. – Я ведь целыми днями на улице стою. А народец мимо меня так и шкандыбает. И каждый носом шмыгает. А некоторые ещё и кашляют.

– Что за народец? Кого-то подозрительного сегодня приметил? Может, кавказца?

– Кавказца, да, видел. Как раз сегодня. В бурке и папахе.

– Куда шел?

– Не шел. Ехал на лошади. Офицер.

– Тьфу. Может, кого ещё подозрительного видал?

– Много кого! Здесь же рынок рядом. То нищие снуют, то тряпичники. Каждый божий день.

– Я про сегодня спрашиваю, – перебил Арсений Иванович. – Сегодня кто показался подозрительным?

– Говорю же, нищие. Гурьбой спозаранку шли.

– Во двор не заходили?

– Нет. Зачем им во двор? Им собор нужен, христарадничают они там.

– Народа в доме много живет?

– Да нет… Сейчас только Чванов. А теперь, получается, и он съехал.

– Остальные жильцы где?

– На дачах. Вот-вот вернутся. Детишкам-то по гимназиям пора…

Яблочков приуныл. Если в доме никто не живет, значит, никто в окно не смотрел.

– А Чванов со своей кухаркой ладил?

– Вроде да.

– Часто ругались?

– Не знаю, не слышал.

– А что он был за человек?

– Скупердяй, каких поискать. Нас, дворников, ну вы знаете, поздравлять положено с Пасхой и с Рождеством. Так вот, придешь к нему и ждешь-ждешь, и ждешь-ждешь. Потом наконец Дарья рюмочку принесет и целковый. Другие-то жильцы трешку, а кто и пятерку дарят.

– Семьи у Чванова, так понимаю, нет.

– Почему нет? Жена, правда, померла. Давно уже. А сынок жив-здоров. В кадетском корпусе учится. Хороший мальчишка. Всегда здоровается…

– Сколько лет?

– Четырнадцать или тринадцать. Точно не знаю.

– Как звать сына?

– Иваном.

– И где он сейчас?

– Вроде бы в лагерях. Да вы у Дашки спросите, она точно знает.

В бывшую столовую вошли четверо мужчин: один походил на фабричного, на втором красовался вицмундир студента Технологического института, третий походил на мелкого чиновника, четвертый – на извозчика.

– Здравия желаю, – сказали они Яблочкову.

– Ну наконец-то! – с гневом воскликнул он. – Где вас черти носят? Я же приказал ехать за мной.

– Приказать-то, приказали, – вздохнул «студент».

– …только прогонных не дали, – вторил ему «чиновник».

– Пришлось бегом, – пояснил задержку «фабричный».

– А с Большой Морской путь неблизкий, – закончил «извозчик».

– Что вы здесь забыли? – спросил, растолкав вошедших, полицейский пристав.

– Это агенты сыскной, – пояснил Яблочков.

Штат сыскной полиции был невелик – двадцать два человека, включая четырех канцелярских работников. И конечно же, побороть преступность в Петербурге, население которого приближалось к миллиону, они не могли. Но в помощь штатным сотрудникам разрешалось привлекать людей со стороны. Их и называли агентами. Платили им сдельно, только за выполненные поручения. Большинство агентов сотрудничали с сыскной полицией не один год и были столь же профессиональны, что и штатные сотрудники.

– Описание икон составили? – спросил у пристава Яблочков.

– Конечно. Заодно ещё раз допросил Павлухину. И теперь абсолютно уверен, что она невиновна.

– А я вот нет. И потому её арестую.

– Но я же сказал… – запротестовал пристав.

– Восемьдесят процентов преступлений против хозяев совершают их слуги, – с интонацией учителя напомнил ему Яблочков.

– И где же тогда заклады? Куда она их, по вашему мнению, спрятала? – возмущенно спросил пристав. – В квартире мы всё обыскали.

– А вдруг на чердаке? Вдруг в подвале соседнего дома?

– Ерунду говорите! Понапраслину на меня возводите! – возмутилась Павлухина.

– Может, и понапраслину. А может, и нет. В съезжем доме посидишь, пока не разберемся.

– Господин Яблочков, я на вашем месте арестовал бы не Павлухину, а дворника, – стал настаивать пристав.

– А вот с этим согласен. Его тоже отведите в кутузку.

Прокопий, услышав про съезжий дом, рухнул на колени:

– Помилуйте, ваше благородие.

– Городовые, исполняйте, – приказным тоном велел Яблочков. – Так, теперь что касается вас, господа агенты. По конторской книге и описи икон, что составил господин пристав, проведите розыски в ломбардах, у ростовщиков и известных вам скупщиков краденого.

* * *

1872 год

План завладеть медальоном брата Дерзкий вынашивал с этапа в Сибирь, куда шёл, скованный по рукам и ногам.

До Нижнего Новгорода каторжники и ссыльные ехали по железной дороге. Там их посадили на пароход, на котором они доплыли до Казани, где им положен был отдых в пересыльной тюрьме. В таких тюрьмах содержали не только приговоренных к Сибири, но и осужденных по более мелким преступлениям.

Ночью чья-то грязная рука потянулась к медальону на его шее.

– Убери клешню! – рявкнул Дерзкий. – Иначе пальцы откушу.

– Да я только посмотреть, – примирительным тоном сказал щуплый осужденный Петька Малюга, который отбывал тюремный срок за изготовление фальшивых денег. – Там ведь картинка внутри? Так? А на ней офицер с березкой?

– Откуда знаешь?

– Так я этот медальон разрисовывал. Вернее, два их было. Заказчик от чахотки умирал и хотел сыновьям по медальону оставить на память. Из-за болезни уж очень капризным был. Позировать не захотел. Мол, старый уже. А хочет, чтобы сыновья его помнили молодым. Потому принес мне свой юношеский портрет, где он ещё подпоручик и сидит у себя в кабинете, а за его спиной раскрытое окно.

– Знаю я этот портрет, – буркнул Дерзкий.

– Так значит, ты его сынок?

– Не твое собачье дело.

– А шифр-то разгадал?

– Какой ещё шифр?

– Сними-ка медальон.

Дерзкий снял его с шеи. Малюга достал из штанов лупу:

– На, гляди, видишь березу?

– Я её и без лупы вижу.

– А то, что на портрете березы нет, обращал внимание? Там за окном дорога, вдоль неё деревья, а вдалеке церковь. А на медальоне твой папашка велел нарисовать только березку. Осеннюю, желтую, почти облетевшую. А сколько на каждой из веточек листьев, самолично мне указал.

– Дай-ка лупу.

Дерзкий навел её на березку:

– Вижу восемь парных веток. На самых верхних ветках слева один листок, справа восемь. Чуть ниже слева два, справа восемь. Ещё ниже слева голая ветка, справа пять. В последнем ряду слева опять голая, справа четыре. И что сие значит?

– Дата.

– Дата чего?

– Дата смерти: 1828.05.04 – Одна тысяча восемьсот двадцать восьмой год мая четвертого дня. Именно так дату в документах пишут. И на могилах так раньше писали. Теперь-то наоборот, четвертого мая 1828 года. А на втором медальоне была зашифрована дата рождения. Там то ли тринадцатый был год, то ли четырнадцатый, уже не помню. А бумажку, где записал, давно потерял. Я ведь и могилку искать пытался…

– Зачем?

– Ну как зачем? Папашка твой в ней бриллиантов на сто тысяч спрятал.

– Откуда ты это знаешь?

– Я тогда в ювелирной лавке Брандта художником служил. Твой папашка в ней медальоны и заказал. А незадолго до того он спрашивал у хозяина, сколько весит партия бриллиантов стоимостью в сто тысяч рублей.

– Он её купил, эту партию?

– Не знаю. Во всяком случае, не у Брандта.

* * *

1873 год

Расставшись с Оськой Хвастуном, Дерзкий направился на Николаевский вокзал, где сдал в камеру хранения холщовый мешок с деньгами, похищенными у брата. Потом по Лиговке побрёл в сторону Обводного, размышляя над тем, что же делать дальше?

Эх, знать бы, что брат держит револьвер не в шкапу, а в столе… Хоть и сволочь он последняя, но родную кровь Дерзкий проливать не собирался. Ему был нужен только медальон.

Что ж… Ничего теперь не исправишь. Придется навестить квартиру ещё раз. Таинственные Ефросинья с Иннокентием, так не вовремя появившиеся, увидев труп, наверняка вызвали полицию. А полиция, скорее всего, арестует и кухарку, и дворника. Что Дерзкому на руку.

Обводный канал был чертой, за которой начиналось царство бродяг и нищих. Здесь у них были свои трактиры, «гостиницы» и лавки. В одну из них, торговавшую одеждой, Дерзкий и зашел. Хозяин, кинув взгляд на его драный армяк, с ходу предложил:

– Готов обменять на рубище и полтинник.

Бродяги частенько меняли свою одежду на худшую с доплатой, которую пропивали.

– Нет. Мне наоборот надо. В дворники желаю поступить. Но сперва, сказали, надо приодеться.

– А деньги-то у тебя есть? Ведь и сапоги понадобятся, и спинджак, а ещё теплый кафтан на зиму.

– Зима ещё не близко. Пока без кафтана обойдусь, – сказал Дерзкий, демонстрируя красненький червонец.

Хозяин лавки понимающе усмехнулся – раз кафтан не нужен, значит служить дворником бродяга будет недолго, ровно до того момента, пока какую-нибудь квартиру в доме не обчистит. Порывшись в тюках с тряпьём, купец быстро и недорого приодел Дерзкого. А отсчитав сдачу, тихо шепнул:

– Ежели что, я и слам беру.

Сламом у воров называлась добыча.

– Раз слам берешь, может, и перышками торгуешь? – предположил Дерзкий.

– Для хороших людей найдется всё, – улыбнулся хозяин лавки и достал из ящика конторки связку отмычек, которые преступники именовали перьями. – С тебя ещё пять рублей.

Дерзкий кинул синенькую бумажку и, попрощавшись, снова вышел на Обводный и не спеша отправился обратно на Коломенскую.

* * *

Заняв в трактире тот же столик, за которым сидел утром, Дерзкий принялся наблюдать за домом. Сперва в парадную вошли четверо переодетых агентов сыскной, потом из неё вывели под конвоем кухарку в аленьком платочке и дворника. Следом за ними выскочил франтоватый молодой человек и, свистнув извозчику, велел отвезти на Большую Морскую.

Ещё через полчаса из парадной вышли четверо агентов и разбрелись в разные стороны. Чуть погодя подъехала черная карета, в которую городовые погрузили носилки с трупом. И только после этого дом покинул пристав.

– Квартиру, дверь и ворота во двор опечатать, – приказал он околоточному и строевым шагом отправился в участок.

Когда на колокольне собора пробило четыре, в трактире нарисовался Оська. Погулял он на славу, о чем свидетельствовал подбитый глаз. Дерзкого Хвастун узнал не сразу:

– А чего ты вырядился? Жениться, что ли, собрался?

– Садись.

– Эй, услужающий, ну-ка водки, живо, – приказал Оська, удивленный тем, что его подельник, как и утром, попивает чай.

– Приятеля твоего, Прокопия, в участок забрали, – сообщил Дерзкий.

Оська захихикал.

– И кухарку тоже. В доме теперь никого. Самое время туда опять заглянуть.

– Вместе пойдем?

– Нет, я один. Ты на шухере постоишь. Если вдруг опасность увидишь – дворника выпустят или полицейские вдруг вернутся, начнешь громко петь. Я тогда через черный ход уйду.

Оська налил себе рюмку и выпил:

– Пошли.

Дворником Дерзкий переоделся неспроста. На оборванца, открывающего запечатанную полицией дверь, могли бы обратить внимание прохожие и сообщить городовому. А дворник на то и дворник, чтобы двери открывать. Хоть и запечатанные. И хотя отмычки Дерзкий держал впервые в жизни, с замком в парадную справился быстро, да и с дверью в квартиру проблем не возникло. Увиденное в бывшей столовой неприятно его поразило – витрины были варварски разбиты. А это означало, что заклады забрали не полицейские, а воры. И Дерзкий даже знал их имена – Ефросинья и Иннокентий.

Но где искать воришек? На всякий случай он обшарил кухню, вскрыл сундучок с личными вещами кухарки, но медальона так и не нашел. Кто его забрал? Полицейские или воры?

И только портрет отца висел на прежнем месте. Дерзкий сходил на кухню, взял там поварской нож и, вернувшись в столовую, вырезал портрет из рамы. Аккуратно свернув в трубочку, он засунул его в карман дворницкого фартука. Подобрав с пола бланки ломбардных квитанций – авось пригодятся, он вышел из квартиры и, спустившись вниз, сделал знак стоявшему на шухере Оське следовать за ним. Дойдя до Лиговки, Дерзкий зашел в один из её многочисленных трактиров. Хвастун заскочил следом. На этой раз Дерзкий заказал водки и себе.

– Ну что, заклады забрал? – спросил Оська.

– Нет их там.

– Полицейские унесли?

– Нет, воры. Ефросинья и Иннокентий. Знаешь таких?

Хвастун пожал плечами. В Петербурге и в его окрестностях промышляли тысячи мазуриков, со всеми не перезнакомишься.

– Тогда сегодня ты ночуешь в съезжем доме Московской части, – огорошил Оську Дерзкий.

– Что я там забыл?

– Друга своего Прокопия. Узнай у него, как нашли труп, какие ценности из квартиры вынесли…

– Так он и скажет…

– А ты его шкаликом угости.

– А где я его возьму? Винной лавки в кутузке нет, – снова захихикал Оська.

– С собой принесешь. Возле съезжего дома притворишься мертвецки пьяным, обыскивать тебя не станут.

– А что я такого натворю, чтобы меня в кутузку забрали?

– Ничего. Ты разве забыл, что я теперь дворник? Скажу, что ты на улице буянил и господин городовой распорядился тебя сюда доставить. Документы у тебя в порядке, завтра с утра отпустят.

– Ну ладно. Раз надо – сделаем. Только сперва надо выпить. И брюхо набить.

* * *

Ломбарды Ямской слободы обходил агент, переодетый извозчиком. Все звали его Ефимычем. К ростовщику Сарайкину он пришел, когда на улице стемнело и хозяин запирал ставни.

– Здорово, Ефимыч, – поприветствовал тот сыщика. – Опять что-то ищешь?

– На вот список, погляди. – Агент сунул ростовщику бумагу.

Сарайкин пробежался глазами сверху вниз:

– Нет, ничего такого не видал. Ты ж меня знаешь, Ефимыч, я краденого не беру.

Сыщик был уверен в обратном, но пока ещё ни разу ничего доказать не смог.

– А знаешь, у кого эти вещички украли?

– Мне без разницы.

– У Чванова, у коллеги твоего. А перед этим зарезали его, словно скотину. Чтобы грабить не мешал. И тебя зарежут, если помогать мне не станешь.

Известие об ужасной смерти коллеги произвело на Сарайкина громадное впечатление. Трясущимися руками он стал открывать лавку:

– Погоди, Ефимыч, я, кажется, вспомнил. Как раз сегодня принесли.

Войдя, зажёг керосиновую лампу, затем открыл одну из витрин и достал из неё икону Смоленской Божией Матери в серебряном окладе.

– Она?

– Похоже, да! Кто её сдал?

– Фроська-крючочница. Я-то ещё удивился: почему ко мне пришла? Завсегда же к Чванову бегала. Объяснила, что выпить надо позарез, а на Коломенскую идти далеко.

– Где Фроська живет?

– В Долгушах угол снимает. Только там её сейчас нет. В трактире она на Воронежской. Завсегда Фроська там, когда у неё деньги на кармане. Пока всё не пропьет, не уходит.

– А про остальные вещи, – Ефимыч потряс списком, – что-нибудь знаешь?

– Клянусь Богом, ничего.

Сыщик, пристально посмотрев ростовщику в глаза, убедился, что тот не врет: потрясенный убийством Чванова, Сарайкин непременно бы поделился сведениями, если бы они у него были.

– Я в сыскную за подмогой. А ты пока никому про Фроську ни слова. Икону я заберу.

– Конечно, конечно.

Поймав пролетку, Ефимыч уже через полчаса поднимался по лестнице на третий этаж здания, в котором некогда размещалась канцелярия обер-полицмейстера. Но семь лет назад её переселили на Гороховую. А здание на Большой Морской отдали новому подразделению – сыскной полиции.

Яблочков, бывший сегодня в отделении за главного, все ещё находился в кабинете. Выслушав доклад Ефимыча и осмотрев икону, он отдал приказ подчиненным выдвигаться, и кавалькада пролеток полетела по сонным летним улицам на Обводный.

Трактир оказался забит под завязку, из-за табачного дыма дышать там было нечем.

– Сыскная полиция, проверка документов, – громко крикнул Яблочков, войдя на секунду вовнутрь.

Проверку, чтобы не задохнуться в табачном дыму, устроили на улице, благо вечер был теплым. Среди посетителей трактира выявили двух беспаспортных и трех нищих, не имевших права проживать в столице.

– А где Фроська-крючочница? – спросил Яблочков у последнего вышедшего из кабака. – Говорят, с вами пила?

– На полу лежит, встать не может.

Пришлось заходить. Фроську в чувство привести не удалось. Два полицейских надзирателя подхватили её за плечи и поволокли домой, чтобы устроить там обыск.

Кешка уже спал. Его разбудили. Он с ужасом смотрел на ничего не понимающую мать и на мужчин, которые её привели.

– Что у них из имущества? – спросил Яблочков у хозяйки Натальи Ивановой.

– Какое у нищебродов имущество, скажете тоже… Только сундук.

– Ключ от него где?

– У мамки на шее, – со скорбным вздохом сообщил Кешка.

– Что в сундуке?

– Не знаю, – соврал Кешка. – Мамка сегодня туда сама что-то клала, без меня.

Яблочков сдернул ключ с шеи Фроськи, подошел, скинул полено, служившее Кешке подушкой, и открыл сундук. Наталья, заглянув в него, охнула:

– Ну и ну!

Кешка тоже изобразил удивление:

– Откуда это?

– Ты разве не знаешь? – с подозрением спросил его Яблочков.

– Нет. Она без меня сегодня по помойкам ходила. Вернулась с набитыми мешками. А что в них, не показала.

И горько заплакал.

Никаких причин арестовывать его не было. И Яблочков оставил мальчика на попечение Натальи и её мужа. Фроську же распорядился доставить в съезжий дом Адмиралтейской части и посадить в камеру для задержанных.

– Как же ты без мамки теперь будешь? – погладила Наталья рыдавшего Кешку, когда полицейские удалились.

– Как-нибудь проживу. За угол у нас вперед уплачено, а на пожрать я завсегда тряпок насобираю. А там гляди и мамку выпустят.

– Нет, не выпустят. В Сибирь её отправят. И тебя вместе с ней.

– Но она ничего не сделала! Подумаешь, икону продала. Остальное-то, считай, вернула.

– Так она ведь не только ограбила, ещё и убила…

– Нет, неправда, – закричал Кешка. – Чванов мертвый был, когда мы вошли…

– Значит, и ты с Фроськой был, – поняла Наталья. – А почему полицейским соврал?

– Потому что в тюрьму не хочу. Что я там забыл? Ой! А вы меня не выдадите?

– Ну, если отдашь четыре рубля, что у мамки выудил…

– Два, – твердо сказал Кешка.

– Ладно, – сжалилась жена портного.

– Завтра принесу. Я их вне дома спрятал, чтобы мамка не отобрала…

– А ты, я смотрю, паренек-то умный. Далеко пойдешь, если не остановят…

– Тетя Наталья, тетя Наталья, а как мне мамку от каторги спасти?

– Не знаю… Были бы вы богачи… У богачей-то особые защитники имеются, аблакатами звать. На суде кого хошь запутают, белое за черное выдадут, а кошку за собаку. Потому-то на каторгах только наш брат-бедняк и сидит. А богачам за убийство заместо каторги орден вручают.

– А что если обратиться к ним, аблакатам? У меня ещё рупь восемьдесят остался.

– Ну что ж, попробуй, – усмехнулась Наталья. – Спи давай, утро вечера мудренее.

* * *

В августе дни ещё по-летнему жаркие, а вот ночи уже холодные. Да и утром, пока воздух не прогрелся, зуб на зуб не попадает.

Дерзкий, карауливший Оську у съезжего дома, успел озябнуть до костей, пока того наконец выпустили. Но вышел тот не один, а в обнимку с Прокопием. Следом за ними появилась в неизменном аленьком платочке Дашка. Дерзкий тут же отвернулся, чтобы, не дай Бог, Прокопий с кухаркой его не узнали. Но Оська так обрадовался, что кинулся к нему с объятиями.

– Нас выпустили. Давай я тебя с другом познакомлю. – Хвастун рукой подозвал Прокопия. – Вот мой друг Толик. А это Прокопий.

– Очень приятно. – Дерзкий, пряча за воротником лицо, пожал Прокопию руку.

– Ты что, тоже дворник? – спросил тот.

– Ага, в Рождественской части.

Прокопий обнял Хвастуна:

– Ну, брат, не забывай, заходи.

Дворник пошел по Коломенской, мазурики – по Кузнечному к рынку.

– Представляешь, меня-то сразу отпустили, стали мы прощаться, и вдруг пристав Прокопия вызвал. Я решил чуток задержаться, узнать зачем. А через секунду и его отпустили. Оказывается, сыскная ночью убийцу задержала. Меня чуть кондратий не хватил. Думал, тебя. Выхожу, а ты тут. Я так рад, так рад…

– А кого сыскная за убийство задержала, не выяснил?

– Крючочницу одну. Фроськой звать. И все заклады у неё нашли.

Дерзкий достал рубль и протянул Оське:

– На.

– Что? Опять рупь? Нет, мы так не договаривались. Ты ведь несгораемый шкап грабанул, я знаю. Деньжат там, говорят, было немерено.

– Если дам больше, всё за день пропьешь…

– То моё дело…

– А так год будешь пить.

– Что, правда?

– А то! Иди давай, отдыхай. Завтра сам тебя найду.

Глава третья

Погода была солнечной, а настроение хмурым. Ведь все друзья-приятели по-прежнему бултыхаются в Финском заливе, и только Володя Тарусов, словно агнец на заклание, бредёт в ненавистную гимназию.

– Мне всего восемь, – напомнил он матери срывающимся голосом, вытирая платочком пот, струившийся из-под фуражки.

– Умоляю, не начинай. За последний месяц все твои аргументы я выслушала сотню раз, – еле сдерживая гнев, процедила Александра Ильинична.

– Женька пошел в гимназию в десять лет…

– И потерял два года… Был бы сейчас уже кандидатом на судебные должности.

Брат Женька Володю и напугал. Оказывается, гимназисты занимаются не только на уроках, но ещё и дома: зубрят латынь, учат наизусть стихи, решают арифметические задачи и каллиграфическим почерком заполняют тетради по чистописанию. И если вдруг чего не сделать, в гимназии тебя назавтра накажут: оставят после уроков сидеть два-три часа, лишив обеда, а коли проступок сочтут более серьезным, то запрут в карцер на весь день или вызовут к директору родителей…

– Но это пустяки! – «успокоил» младшего брата Евгений, студент третьего курса юридического факультета Петербургского университета. – Когда я пошел в первый класс, нас за провинности розгами били. Но потом государь сие запретил. Теперь разве что линейкой звезданут…

– Линейкой? За что?

– Ну, за подсказку…

Для Володи, самого младшего и потому всеми в семье любимого, телесные наказания были немыслимы. И поэтому последний месяц мальчика мучили ночные кошмары: то он умирал от голода, запертый после занятий в классе, то стая злобных учителей, вооруженных линейками, накидывалась на него в коридоре… Володя тщетно пытался уговорить родителей отложить поступление в гимназию хотя бы на год. Ведь год – это долго, очень долго. А вдруг за это время император запретит сажать детей в карцер и отберёт линейки у учителей?

Но родители остались глухи к мольбам сына. И тогда Володя решил «помочь себе сам», провалив приемные испытания.

– Ты их не бойся, – советовал ему Женька. – Там всякую ерунду спрашивают. Например, что тяжелее, пуд сена или пуд железа?

Конечно, родители сильно расстроятся, если Володя не ответит на столь простой вопрос. И вполне вероятно, даже решат, что он это сделал нарочно. Но Володя, потупив виновато взор, объяснит сей казус охватившим его волнением… И уже завтра вернется в Терийоки, на залив, к друзьям…

* * *

Княгиню Тарусову у входа встретил лично директор гимназии, пожилой невысокий господин с седыми, зачесанными посередине на пробор волосами. Его отутюженный вицмундир источал табачный аромат и щедро был посыпан папиросным пеплом.

– Ваше сиятельство, для нас такая честь, – склонился он к ручке княгини в длинной до локтя замшевой перчатке. – Евгений ваш – сущий был вундеркинд. Уверен, что и младшенький станет первым учеником.

– Лично я в этом не сомневаюсь. Володя читает с пяти лет. И по-русски, и по-французски, – похвасталась Александра Ильинична.

Володя приуныл, поняв, что вопрос с его поступлением давно решен, а предстоящие испытания не более чем формальность.

– Какой же он милый, – фальшиво улыбнулся мальчику директор и потрепал по волосам. – А как на брата похож. Одно лицо.

Они вместе поднялись на второй этаж, где в длинном коридоре ожидали своей очереди на испытание мальчишки. Кого-то из них привела мать, кого-то отец. Дети были чрезвычайно взволнованны. Одни стояли, закрыв глаза, и шептали молитву, другие в который раз проверяли знания:

– Севочка! Повтори-ка «Буря мглою…».

И несчастный ребенок начинал скороговоркой бормотать опостылевшие строки.

Появление в коридоре директора родители почтили льстивыми кивками, а шедших с ним Тарусовых проводили злобным шепотком:

– Дочь миллионщика Стрельцова.

– Жена князя Тарусова.

– Того самого? Адвоката?

– Да-с.

– Таких берут без экзаменов.

– Ишь, уже и форму сыну купила.

– Арнольд Христофорович, а нельзя ли нам пройти испытания без очереди? – попросила княгиня, фраппированная шушуканьями за спиной. – Нам ещё в Пассаж за учебниками. И батюшку надобно навестить, почти месяц не видались.

– Конечно, конечно, – снова расплылся в улыбке директор и открыл дверь класса.

– Ну-с, прошу, – пригласил он Володю.

– Сейчас моя очередь, – тихо, но с достоинством произнес худенький мальчик в круглых очках, стоявший у двери.

– Неужели? – с ехидством спросил директор и выхватил экзаменационный листок, который сжимал в руке очкарик. – Федор сын Игнатьев Липов, из духовенства, кандидат на казеннокоштное место.

За обучение большинства гимназистов платили их родители. Однако были и те, кто учился за государственный счет. Называли таких казеннокоштными.

– Ну раз твоя очередь, проходи и ты, – совсем не по-доброму, вовсе не так, как Тарусовым улыбнулся очкастому директор.

Мальчишки вошли в класс, где за кафедрой восседал рыжий господин в пенсне и, самодовольно ухмыляясь, оглашал вердикт очередному претенденту, лопоухому парнишке в заношенной куртке и в стоптанных башмаках:

– Гимназия принять вас не может. Ваших знаний для обучения недостаточно.

– Но… – У ребенка навернулись слёзы.

– Приходите в следующем году. – Рыжий господин левой рукой сделал жест, мол, убирайся, разговор закончен, а правой поднес ко рту стакан чая. Но вдруг, заметив входящего в класс начальника, подскочил с места, едва не облившись кипятком.

– Арнольд Христофорович, Бога ради, простите, не заметил вас…

– Господин директор! Испытайте меня! Умоляю! Я всё знаю! – кинулся к нему лопоухий.

– Пшел вон! – гаркнул Арнольд Христофорович.

Лопоухий, утирая слезы, выскочил из класса, хлопнув напоследок дверью.

– Сын разносчика, – с нескрываемым презрением сообщил директору рыжий.

Разносчиками называли мелких торговцев, что ходили по квартирам, продавая продукты тем кухаркам, которым было лень самим посещать рынок.

– А вот вам на закуску попович, – усмехнулся директор, подтолкнув к рыжему Липова.

Поповичами называли сыновей священников.

– Проэкзаменуйте-ка его, а я займусь этим замечательным юношей. – Арнольд Христофорович сел за парту в первом ряду, указав Володе Тарусову на соседнее место. – Итак, мой друг, какой сегодня день недели?

Столь простого вопроса Володя уж никак не ожидал и потому запнулся с ответом. Изображать из себя круглого идиота ему точно не хотелось. Но и правильно отвечать было нельзя. Что же сказать? Что? Внезапно вспомнив вечно пьяного Степаныча, сторожа на пляже в Терийоки, он с удовольствием огласил любимую им прибаутку:

– Опца-дрица, оп-ца-ца, вот и тяпница пришла!

– Кто пришла? – искренне удивился директор.

– Пятница, – гордо объявил Володя.

– Сегодня не пятница, а понедельник, – неожиданно возразил мальчик в круглых очках.

– А вас, Липов, не спрашивают, – одернул его рыжий. – Вспомните-ка лучше, как звали полководца, что родился на Корсике, носил треуголку и умер на острове Святой Елены?

Володя едва не выкрикнул «Наполеон», но вовремя себя сдержал. Если валять дурака, то до конца. Иначе директор ни за что не поверит, что Володя – неуч.

Однако Федя Липов ответа явно не знал. Он долго молчал, переминался с ноги на ногу, а потом неуверенно выпалил:

– Александр Македонский…

– Александр Македонский носил шлем, – усмехнулся рыжий.

– Что ж, перейдем к арифметике, – произнес Арнольд Христофорович. – Что тяжелее: пуд сена или пуд железа?

Тарусов не успел и рта раскрыть, собираясь ответить, что железо, как Липов огласил:

– Пуд он и в Африке пуд. Вес у них одинаковый.

– Вас про то не спрашивали. И раз вы такой умный, – рыжий снова хмыкнул, – сосчитайте-ка: кружка молока стоит две копейки, сколько кружек можно купить за пять?

– Две, – с ходу ответил Липов. – И ещё копейка останется.

Директор и рыжий громко рассмеялись:

– Неправильно, – уняв смех, огорошил Липова Арнольд Христофорович.

– Как? Почему? – дружно удивились мальчики.

Липов даже расчет привел:

– Дважды два четыре. Пять минус четыре – копейка.

– На которую, между прочим, можно купить ещё полкружки, – ехидно заметил рыжий. – Ну и последний вопрос.

– Позвольте сперва я, – попросил директор. – Петух Ивана снёс яйцо на огороде у Петра. Кому принадлежит яйцо?

– Ну…. – Володя опять задумался. Загадки этой он не знал. И чуя подвох, хотел сперва додумать правильный ответ, чтобы затем выдать заведомо неверный.

Но Липов снова его опередил:

– Петух яйца не несет.

– Кто тебя спрашивал? – накинулся на него Арнольд Христофорович и обратился к рыжему: – Сергей Данилович, прошу, сделайте так, чтобы этот отрок нам не мешал.

– С превеликим удовольствием. Итак, Липов, последний вам вопрос. Яйца стоят две копейки за штуку. Сколько их можно купить на двадцать пять копеек?

Володя сразу понял, в чем подвох – ведь предыдущая задача была про молоко, которое можно было поделить на половинки кружек. А вот яйца так не разделишь. Не будь предыдущей задачи, Липов ответил бы правильно, но из-за волнения попался на уловку хитрого экзаменатора:

– Двенадцать с половиной.

– Что ж, юноша, приходите на будущий год, может, тогда судьба улыбнется и вам.

– Но…

– Пшел вон… Ну а вас, Тарусов, жду завтра к девяти утра на занятия, – сказал директор Володе, краем глаза наблюдая, как Липов, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться, покидает кабинет.

– Это нечестно, несправедливо, – заявил Володя. – Я не ответил ни на один вопрос…

– Липов тоже…

– Но он ответил на мои…

– В гимназии надо отвечать лишь на те вопросы, что заданы лично вам. Запомните это. Всё, Тарусов, идите, обрадуйте вашу мать.

Володя выскочил из кабинета, не попрощавшись и не поблагодарив преподавателей.

– Ну что? Приняли? – спросила Александра Ильинична.

– Учиться здесь я не буду. Ни за что…

– Ты опять за свое?

– Потому что вон того мальчика, – Володя указал на уткнувшегося в материнское платье Федю Липова, – завалили. Нарочно завалили. Он ответил на все вопросы, которые задали мне. А я не ответил. Меня приняли, а его нет. Это нечестно. Я не желаю тут учиться…

– Действительно нечестно. Если я добьюсь, чтобы… как его там?

– …Липова…

– …приняли в гимназию, ты наконец перестанешь выкаблучиваться?

– Обещаю, – вздохнул Володя.

– Тогда подойди к своему Липову и попроси их с мамой задержаться. Я мигом.

Княгиня подошла к двери в класс и, постучавшись, приоткрыла её:

– Арнольд Христофорович, можно вас на пару слов?

– Разумеется, ваше сиятельство. Пройдемте в мой кабинет.

* * *

Володя подошел к Феде, которого, как могла, успокаивала его мать:

– На будущий год ещё разок попробуешь. Но ежели и тогда не примут, что ж поделать, пойдешь в семинарию.

Липов завыл:

– Не хочу в пономари…

– Так и не надо. Если будешь там хорошо учиться, в академию тебя возьмут. Как брата моего двоюродного. Сам потом будешь в семинарии преподавать…

– Эй! – Володя дернул Липова за рукав.

Тот обернулся:

– Чего тебе?

– Меня Володей звать, – протянул руку Тарусов.

Липов демонстративно спрятал свою за спину.

– Ну ты чего? – удивилась его родительница.

– Это тот самый мальчик, которого приняли вместо меня.

– Моя мама просит вас её обождать, – сказал Володя.

– Ещё чего! Матушка, пойдемте отсюда, – стал тянуть родительницу за рукав Липов.

– Ну… это невежливо. Обождем, раз просили, – не согласилась с сыном попадья. – Так ты Володя? А я тетя Настя. А он Федя.

– Для кого Федя, а для некоторых Федор Игнатьевич.

– Очень приятно, Федор Игнатьевич, – сказал в тон Володя. – Меня можете называть «вашим сиятельством».

– Чего, чего?

– Для некоторых я князь Тарусов.

– Врешь!

– А я ведь тебе говорила, – встряла в мальчишескую перебранку матушка Липова. – В этой гимназии учатся одни графья да князья. Нам они не чета.

* * *

Тем временем княгиня Тарусова на повышенных тонах беседовала с директором:

– По словам моего сына, Липов ответил правильно на все вопросы, что задавали Володе.

– Но не ответил на заданные персонально ему.

– Потому что вы нарочно его заваливали.

– А что прикажете делать? Казеннокоштных мест мало, желающих много. Сыновья приказчиков, извозчиков, попов… Тьфу! Нет уж! Мы берём только приличных, только детей обедневших дворян.

– Но…

– Ну, вы же первой начнете возмущаться, ежели ваш сын окажется за партой с сыном кухарки.

– То есть моего сына вы приняли?

– А как же.

– Значит, должны принять и Липова. Он правильно ответил на те же вопросы! Должна же быть справедливость.

– При всем уважении, ваше сиятельство, нет, никак не могу, все казеннокоштные места уже заняты.

– А места за счет благотворителей?

Состоятельные люди часто жертвовали гимназии суммы, на которые обучались неимущие.

– Увы, и они тоже.

– Тогда я учреждаю стипендию своего имени. И первым моим стипендиатом будет Липов.

– Хм… Требуется решение попечительского совета…

– Значит, собирайте свой совет и решайте, а я пойду обрадую несчастного ребенка. – Княгиня решительно встала и пошла к выходу.

– Александра Ильинична, – уже у двери окликнул её Арнольд Христофорович.

– Что ещё?

– Простите, но вы не сообщили форму обучения вашего стипендиата: полный пансион, полупансион или приходящий?

Приходящие жили дома и в гимназию являлись только на уроки. На полупансион обычно поступали дети, хоть и жившие в Петербурге, но далеко от гимназии – и чтобы каждый день не тратить время и деньги на дорогу туда-обратно, они в учебные дни ночевали в гимназии и только на выходные возвращались в семьи. На полный же пансион поступали иногородние, которые уезжали домой лишь на каникулы.

– А на какую форму обучения подавали Липовы?

– Приходящий…

– Зачем тогда глупости спрашиваете? Сами могли бы догадаться.

Быстрым шагом пройдя по длинному коридору, княгиня подошла к детям.

– А вот и мама! – обрадовался Володя.

– Так это ты Федя Липов? – потрепала Александра Ильинична макушку своему стипендиату.

– Он не Федя, а Федор Игнатьевич, – усмехнулся Володя.

– Ну что ж, Федор Игнатьевич, ты принят в первый класс.

– Правда? – не веря своему счастью, переспросил Липов.

– Правда.

– Ура! – закричали мальчишки.

Под завистливыми взглядами сидевших в очереди Липовы с Тарусовыми направились к выходу.

– Александра Ильинична, – представилась княгиня матушке своего стипендиата.

– Настя. То бишь Анастасия Григорьевна, – поправилась Липова.

– Надеюсь, у вас есть деньги на форму и учебники?

– Ну раз такое дело, займем. Приход-то у нас небогатый, с хлеба на квас перебиваемся.

– И где ваш приход?

– А недалече. Церковь Симеона и Анны. Мы-то Федю сперва в семинарию собирались отдать, – призналась Липова. – А тут слух прошел, что теперича после семинарии надо сперва пять лет отслужить пономарем и только потом посвящение в сан. Куда ж такое годится? Пономари ведь копейки получают. Вот и решили в гимназию поступать. Наняли Феде учителя. Божился, что подготовит. И были уверены, что поступит. А он весь в слезах вышел. Спасибо, ваше сиятельство, что директора переубедили.

Княгиня раскрыла ридикюль и вытащила оттуда три червонца:

– Давайте-ка я вам деньги одолжу…

– Нет, нет, ну что вы?

– Пока вы найдете, у кого занять, все лавки закроют.

– Ваша правда. Но как-то неудобно. Мы едва знакомы.

– Мы-то да. А дети, глядите, уже подружились.

Володя с Федей как раз обнялись на прощание:

– Да завтра, Федор Игнатьевич.

– Да завтра, ваше сиятельство.

* * *

В девять утра в камере осталась только Фроська, которую товарки по несчастью будить перед уходом не стали. Пусть проспится. Ведь она им не чета, задержали её не за нищенство или мелкое воровство, а за убийство с грабежом. Каторга ей светит. Пусть отдохнет горемыка перед судом и этапом.

Проснулась крючочница в десять. Сперва не поняла, где находится. Потом, увидев чайник, жадно из него напилась. Оглядевшись, узнала камеру съезжего дома Адмиралтейской части, в которой из-за пьянства уже бывала. Интересно, за что её забрали в этот раз? Опять за скандал в трактире? Почему тогда не отправили со всеми в сыскную?

Лязгнули замки. В камеру зашел надзиратель.

– Ну? Проснулась? Тогда пойдем. Яблочков велел, как глаза откроешь, сразу к нему. Пока ты ещё тепленькая.

– Яблочков? Это ещё кто?

– Неужто не слыхала? Второй человек в сыскной…

– И на кой я ему?

– Сперва допросит, потом в съезжий дом Московской части отправит, по месту совершения преступления. До суда побудешь там.

– До какого суда? Ты что несешь? Я разве убийца какая?

– А разве нет? У кого заклады убитого ростовщика нашли?

– Ой! Их нашли? Господи! А Кешка где?

– Какой такой Кешка?

– Сынок мой.

– Про него не знаю. Одну тебя привезли. Ну вставай, пошли.

* * *

Яблочков со вчерашнего вечера пребывал в превосходном настроении – раскрытие убийства ростовщика Чванова, причем раскрытие моментальное, гарантировало ему или повышение в чинах, или орден, а может, и то, и другое. Дело оставалось за малым – привести пьянчужку Ефросинью Соловьеву к признанию.

В пол-одиннадцатого крючочницу привели к нему в кабинет.

– Хочешь похмелиться? – задушевно спросил Арсений Иванович, доставая полуштоф.

Ефросинья облизнулась, затравленно глядя на бутылку. Выпить-то хотелось – её отравленный вчерашней гульбой организм настойчиво требовал водки. Но Ефросинья знала – даже от рюмки она опьянеет, а спьяну может наболтать лишнего. А болтать ей теперь нельзя. Какая бы ни была она пьянчуга, прежде всего она мать, живет ради Кешки. И сейчас ей надо выпутать его из истории с убийством. Сама-то Фроська уже пропащая – раз в её сундуке нашлись заклады Чванова, каторги ей не миновать.

– Благодарствую, в другой раз, – пересилив себя, отказалась Фроська.

– Ну, как знаешь, Ефросинья, дочь Пахома Соловьева. Так ведь тебя звать?

– Все верно.

– Из крестьян Олонецкой губернии. Не замужем. Однако сына имеешь, – зачитывал Яблочков строки из паспорта Фроськи. – А от кого?

– Вас, мужиков, разве всех упомнишь? – подмигнула сыщику крючочница. – А где Кешка?

– Кто, пардон?

– Сынок…

– Ах, сынок. Дома, где ж ему быть. Сказал, что знать не знает, откуда ценности в сундуке. Грамоту знаешь?

– Нет.

– Тогда ставь крестик. – Яблочков протянул крючочнице исписанный убористым почерком листок.

– Что это?

– Твои признания. Подробный чистосердечный рассказ, как ты пришла к Чванову, как его убила…

– Не убивала я, ваше благородие, святой истинный крест…

– А вот врать я тебе не советую. Если подпишешь прямо сейчас, попадешь в съезжий дом Московской части к обеду. Будешь тянуть каучук, не только обед, но и ужин пропустишь.

– Чванова убили до нас… Мы только украли.

– Что значит мы? Выходит, и сынок был с тобой?

– Нет! – заорала Фроська.

– Придется его задержать. Сколько ему лет? – Яблочков ещё разок заглянул в паспорт, где был вписан Кешка. – Ах, десять. Вот и отлично. Значит, вместе на каторгу загремите. Ответственность-то с десяти лет начинается. Ох, и несладко ему там будет.

– Не ходил он к Чванову… Я сама. Одна. Но видит Бог, не убивала. Дверь в фатеру была открыта, я и зашла. Услышала разговор. Двое их было. Чванов и ещё один. Наверно, клиент. «Помнишь, – спросил клиент, – березу?» «Конечно, помню», – ответил Чванов. «Так вот листики – это шифер».

– Что за бред? – удивился Яблочков.

– Не знаю. Кешка тут как раз чихнул…

– Значит, все-таки Кешка там был…

– Нет! Нет! Не было его! Давай бумагу, всё подпишу.

Яблочков призадумался. Два обвиняемых, конечно, убедительнее, чем одна Фроська. Присяжные ведь могут и усомниться, что тощая баба с трясущимися от пьянства руками умудрилась заколоть отставного офицера, вооруженного револьвером. Однако второй обвиняемый, десятилетний мальчуган, непременно вызовет у присяжных жалость. Особенно если адвокат расстарается. И дело тогда развалится. А градоначальник за это всыплет. И не Крутилину, а ему, Яблочкову, якобы раскрывшему дело.

– Подписывай. Но запомни. Если вдруг опять начнешь тень на плетень наводить, рядом с тобой на скамью подсудимых сядет Кешка.

– Знаю. Давай бумагу. И стакан налей, раз обещал.

Уже через десять минут полицейская карета увезла пьяную Фроську на Загородный проспект в съезжий дом Московской части.

В одиннадцать на службу приехал начальник сыскной Крутилин. Яблочков первым делом доложил ему об успешном расследовании.

– Отлично. Молодец. Теперь есть чем порадовать градоначальника.

– Доклад ему, как обычно, в час пополудни?

– Да, ступай, надо подготовиться…

* * *

Братья Чвановы были не похожи. Ни внешне, ни по характеру.

Младший, Александр, пошел в мать. Скрытный, спокойный, дрожавший над каждой копейкой, после смерти Ольги Аркадьевны он подал в отставку и занялся вместе с отчимом ростовщичеством. Старший, Анатолий, был копией отца. Решительный, волевой. Братья с юных лет друг друга недолюбливали. Даже кулёк конфект никогда не могли поделить. Анатолий съедал свою долю сразу, Александр же удовольствие растягивал, что неминуемо приводило к конфликтам.

– Отдай конфекты мне, раз не хочешь, – требовал Толик.

– Я их потом съем, – возражал Александр.

– Ах так? Не хочешь делиться?

Дело обычно заканчивалось дракой, в которой побеждал старший, наглый и дерзкий.

* * *

Дерзкий снова отправился к маклаку, который вчера приодел его дворником.

– А, привет, заходи, – обрадовался приходу босяка лавочник. – Что? Слам принес?

– Нет! Приодеться снова надо.

– Кем на сей раз? Извозчиком, половым, мастеровым?

– Согласно паспорту, – усмехнулся Дерзкий, – мещанином города Гдов Псковской губернии.

Паспорт этот он украл в железнодорожном вагоне третьего класса по дороге из Москвы в Петербург.

– Тогда примерь сей сюртук. А сверху напяль этот картуз. Отлично! Как влитой. Бороду бы тебе подстричь, мещанин города Гдов…

– Без тебя знаю. Сапоги давай.

– Яловые, козловые?

– А, всё равно. Главное, чтоб хромовые.

Яловые сапоги делали из говяжьих шкур, козловые – из козлиных. Но вне зависимости от происхождения ценились те, которые для улучшения водонепроницаемости были обработаны раствором хрома.

– Не хочешь ли офицерские?

Лавочник вытащил из одного из ящиков начищенные до блеска сапоги, точь-в-точь такие, что некогда, в бытность офицером, носил Дерзкий. Сев на стул, Чванов их примерил.

– Будто мои, – прошептал он. – Теперь штаны.

Перемерив полдюжины, выбрал серые из английской шерсти.

– Одеяние дворника готов зачесть за полцены, – сообщил лавочник.

– Ещё чего, – хмыкнул Дерзкий. – Заверни его в узел, с собой заберу.

– Как скажете, – неожиданно для самого себя перешел на «вы» лавочник.

А всё потому, что одежда Дерзкого преобразила. Из бродяги он превратился… Лавочник сказал бы, что в очень опасного человека. Возможно, даже в убийцу.

– Сорочки свежие есть?

– А как же. Вот здесь вашего размера. – Лавочник тут же выложил дюжину.

– Беру все. А где ближайшие бани?

– По Лиговке, по четной стороне, недалеко от Чубарова переулка.

Рассчитавшись, Дерзкий отправился мыться. К его удивлению, в здешних банях имелось отделение для благородных. Чванов бросил на стол кассира трешку, оплату за пару часов пребывания там.

– А вы точно дворянин? – с сомнением, глядя на одежду и растительность на лице Дерзкого, уточнил он.

Чванов кинул ещё трешку.

Мылся он долго, с упоением, счищая пемзой въевшуюся за долгие месяцы грязь. Из бань отправился к цирюльнику, который окоротил ему волосы и бороду.

– Ну-с? Довольны? – спросил парикмахер, закончив работу.

Дерзкий взглянул в зеркало и увидел совершенно незнакомого ему человека: угрюмого, помятого жизнью, с холодным колючим взглядом. Никто бы не узнал теперь в нём недавнего офицера.

– Отлично, – похвалил цирюльника Дерзкий.

От него направился на Знаменскую улицу. Из-за близости Николаевского вокзала здесь располагалось множество гостиниц – от фешенебельных до непритязательных. Дерзкий выбрал попроще из-за боязни столкнуться со знакомцами из прежней жизни. Конечно, после этапа, каторги, побега и долгого конного пути из Кяхты в Нижний Дерзкому до боли в печенках хотелось кутнуть. Да и деньги после убийства брата имелись.

– Нет! – сказал Дерзкий сам себе. – Вот найду наследство, тогда и погуляю. И не здесь. В Париж махну или в Баден-Баден. Тут опасно. Очень опасно.

По иронии судьбы скромные меблированные комнаты с ватерклозетом в коридоре гордо назывались «Баден-Баден». Тамошний портье пообещал вернуть паспорт после прописки завтра утром, а расторопный коридорный мигом притащил самовар со свежей сдобой из немецкой кондитерской, что напротив. Перекусив, Дерзкий отправился на Большую Морскую, самую дорогую улицу столицы, на которой, к удивлению приезжих, располагалась сыскная полиция, куда каждое утро со всего города приводили всех задержанных за сутки оборванцев и воришек.

Как же ему проникнуть в камеру вещественных доказательств, где среди чужих закладов валяется медальон с портретом его отца?

После суда над Фроськой все похищенные ею вещи отдадут племяннику Дерзкого Ивану. Вернее, не ему, он несовершеннолетний, а его опекуну. Но это случится через полгода, не раньше. А у Дерзкого нет ни времени, ни терпения ждать. К тому же его ищут. Пусть он и не похож на себя прежнего, но если вглядеться, да повнимательнее…

Свернув с Невского на Большую Морскую, Дерзкий продефилировал по её нечетной стороне до Исаакиевской площади, где, перейдя дорогу, пошел обратно, размышляя над предлогом появления в сыскной. Риск, конечно, был велик. Чрезвычайно велик! Числится Дерзкий в циркулярном розыске, то есть ищут его полицейские по всей стране. И у питерских сыщиков наверняка имеется его фотографический портрет, сделанный в пересыльной тюрьме перед отправкой на каторгу. Однако ищут они не только его. Каждый год из Сибири сбегают десятки каторжников и ссыльных. И в лицо их ни одна ищейка запомнить не может. Да на фотопортретах все они словно сиамские близнецы, в одинаковых тюремных халатах, с бритыми волосами на полголовы (у каторжников сбривали правую сторону, у ссыльных – левую).

Нет, ныне, когда волосы обросли, да ещё борода прибавилась, Дерзкого узнать не должны.

– Да и кличку мне не просто так дали. Потому что плевал я на все опасности…

Дойдя до парадного входа в дом под номером двадцать два, Толик Дерзкий толкнул дверь, решительным шагом вошел внутрь и поднялся на третий этаж. Дополнительную уверенность придавал купленный только что в лавке на Невском револьвер системы «кольт».

Глава четвертая

Кешка в предыдущую ночь никак не мог заснуть. Все-таки мать он любил, очень любил. Пусть и пьяница, пусть часто скандалила, а иногда и дралась, но Фроська была единственным на свете родным человеком. И хоть слабой, но защитой и опорой. Теперь же он остался один-одинешенек в том ужасном мире, в котором довелось ему родиться. И хотя он почти взрослый, ведь ему уже десять, постоять за себя он пока не может. Потому что любой, кто чуть выше и старше, сильнее. И значит, выживать ему придется умом и хитростью.

Чем-чем, а хитростью Господь Кешку не обделил.

Как бы всё-таки заснуть? Ведь завтра снова на помойки, искать кости и тряпки. Ох, если Наталья пожалела бы его и не стала деньги вымогать … Два затребованных ею рубля напрочь перечеркивали Кешкину мечту – стать тряпичником.

Тряпичники, в отличие от крючочников, не рылись в отбросах, надеясь на удачу, а покупали товар у солидных продавцов: лакеев, кухарок и горничных. Всё те же самые кости, лоскутки и бутылки, но кроме того, ещё и старую одежду с обувкой, которую после ремонта и перелицовки можно втридорога загнать на Толкучем рынке. То бишь – Кешка стал загибать пальцы для счета – имевшиеся четыре рубля за пару недель при удаче можно было бы превратить в десять и ещё два рубля. Почти состояние. Но рупь восемьдесят, оставшиеся у него, сумма ничтожная, Кешка это знал – с такими капиталами соваться к лакеям и кухаркам бессмысленно.

– Эй, Гришка, ты спишь? – тихо спросила мужа Наталья, когда тот, перевернувшись на спину, перестал вдруг храпеть.

– Что? Я? Прочь с дороги! – закричал спросонья портной Иванов, зарабатывавший себе и семье на жизнь как раз перелицовкой старой одежды для тряпичников.

– Тихо ты, не ори, – зашептала Наталья. – Не дай Бог разбудишь…

– Твоих живоглотов?

– Они такие же твои, как и мои. Нет, я про Кешку…

– А что с ним? – спросил Гришка, который вроде бы и проснулся, но, похоже, не до конца.

– Он выманил у Фроськи четыре рубля…

– Ну?

– И где-то припрятал.

– Ну?

– Два обещал мне…

– Хорошо…

– Чего тут хорошего? Четыре лучше, чем два.

– Так заставь отдать оставшиеся…

– Заставь… То-то ты его не знаешь? Хитер не по годам. Я вот что придумала. Утром, как проснется, напомню ему, чтобы рассчитался. А сама схожу за ним и прослежу, тайник его выведаю. А потом в сыскную пойду, к этому Яблочкову, выдам ему Кешку, расскажу, что вместе с Фроськой он убил Чванова…

– Как-то оно не по-людски. Мы вроде не чужие…

– Может, дети наши тебе чужие? Сам прикинь. Два лишних рубля заберем с Кешки. Полтора рубля сдерем с новых жильцов.

– С кого, с кого?

– Фроська-то с Кешкой отправятся на каторгу, а за будущий месяц у них уплочено. Понял?

– Теперича да.

– А ещё сундук ихний продадим. На каторге он им ни к чему…

Гришка, обдумав услышанное, обнял супругу:

– Как хорошо, что я на тебе женился. Мог ведь и дуру какую в жены взять. Уж свезло, так свезло.

Польщенная Наталья чмокнула мужа и легла досыпать, ведь в Петербурге летом светает рано.

А сразу после рассвета в их доме началась обычная шумная суета – нищие торопились в церковь к заутрене; савотейщики, те же нищие, но собиравшие подаяние не монетой, а хлебными горбушками – в многочисленные булочные и пекарни; фабричные шли на заводы; а крючочники – на свои помойки.

Встал и Кешка, так и не сомкнувший за ночь глаз.

– Ты два рубля мне обещал, – напомнила Наталья.

– Раз обещал, значит, отдам, – буркнул Кешка.

– Ежели до полудня не принесешь, пеняй на себя, – пригрозила мальчику квартирохозяйка.

Кешка вышел на лестницу, где размещались «удобства», опорожнил мочевой пузырь, после чего спустился вниз и, пройдя пару шагов по Воронежской улице, зашел в размещавшуюся в этом же здании чайную, в которой обычно завтракали обитатели дома.

Каким-то чудесным образом все они уже знали о ночном аресте Фроськи. Кто-то разглядывал Кешку со злорадством, кто-то с сочувствием, но лишь крючочница Анфиска пригласила его к себе за стол:

– Садись, сиротка. Что? Угостить тебя?

– Благодарствую. Не откажусь, – присел на скамью Кешка и вдруг не выдержал, горько заплакал.

Анфиска погладила его по курчавым непослушным волосам:

– Не надо, не кручинься, Генерал, – такая была у Кешки кличка. – Видно, на роду твоей мамке каторга написана, судьба её такая. На вот, держи гривенник, сходи за пирожками.

Начинку для пирожков в чайной делали из объедков лиговских трактиров. Однако Кешка-Генерал всегда уплетал их с удовольствием, потому что были они нажористы и не вызывали изжоги, в отличие от пирожков с такими же объедками, что продавались в чайной напротив.

– Брат у меня старшим дворником служит в гимназии, – сообщила шепотом Анфиска. – Завтра занятия там начинаются. Барчуки с вакаций вернулись.

– Откуда, откуда?

– Отдых у них так называется… И отчего они только отдыхают? Ведь ничего же не делают. За партами сидят, учителей слушают. Ладно, то не наше дело. Зато костей в гимназии каждый день полпуда.

– Врешь!

– Чтоб мне провалиться! Раньше-то туда сама ходила, но теперь, когда Лука Иваныч…

На глазах Анфиски навернулись слезы. Мужа её, Луку Ивановича, нынешней весной, когда вовсю цвела сирень, схватил кондрашка, отчего он и помер.

Кешка долго не мог понять, как мог неведомый Кондратий схватить крепкого ещё Луку Ивановича, чтобы тот, вместо того чтобы двинуть ему в морду, взял и окочурился. Мать, смеясь, объяснила, что кондрашкой называется внезапная болезнь, когда шел себе человек, а потом раз, и помер.

– Ходить в гимназию теперь не смогу… – утерла слезы Анфиска.

– Почему? – уточнил Генерал, опасаясь подвоха.

– Потому что другой мой брательник дворником в Кадетском корпусе служит. И там этих костей не полпуда, а два. Лука оттуда их вывозил. Теперь придется мне. Но и кости из гимназии не хочется терять. Понимаешь, к чему клоню?

Кешка кивнул.

– Готова отдать тебе гимназию за две трети выручки. Что скажешь?

Кешка ответил Анфиске с достоинством:

– Благодарю. Подумаю.

– Что? Цену набиваешь? Черт с тобой, за половину.

– Нет, за треть. У меня тоже ноги не казенные.

– Ладно, пошли, познакомлю с братом. Ему полтину в день, ну а мне треть выручки.

– Сейчас не могу. Дела.

– Понимаю, мать надо навестить… Давай-ка встретимся в полдень у гимназии, что у Пустого рынка. Знаешь, где?

– Да, в Соляном переулке. А можно…

Кешка в окно хорошо видел поджидавшую его Наталью, которая для видимости болтала с соседками по дому.

– Что?

– Сундук наш в твой сарай перенести?

В отличие от Фроськи, Анфиска с Лукой продавали маклакам свою добычу не каждый день, а раз в неделю. И для хранения костей арендовали во дворе дома небольшой сарай, который запирали на навесной замок.

– Да не вопрос. На, держи ключ.

Кешка дождался, пока Анфиска доест и уйдет из чайной, а потом, расплатившись с буфетчиком за еду, отправился на улицу. Наталья стояла в отдалении и по-прежнему точила лясы с подружками. Кешка пошёл во двор, краем глаза заметив, что квартирохозяйка, попрощавшись с товарками, осторожно двинулась за ним. Улучив мгновение, когда он находился вне её зрения, Генерал подбежал к пожарному ящику, открыл его и зачерпнул горсть песка. Далее он шел медленно, то и дело озираясь, чтобы Наталья, наблюдавшая за ним из-за угла, поверила, что он идет к тайнику.

У Анфискиного сарая Кешка еще раз огляделся по сторонам и, будто убедившись, что никого нет, достал ключ, открыл сарай и зашел внутрь.

– Вот же холера, – прошептала Наталья, пару раз бывавшая у Анфиски в сарае и знавшая, что тот доверху завален всяким хламом. – Нашел, где деньги спрятать. Что же делать? Придется отобрать у Генерала деньги силой. А заодно и ключ от сарая. Запру его там, а сама в сыскную…

Наталья быстрым шагом пересекла двор.

В правой руке у Кешки был зажат песок, а левой он якобы шарил внутри костей, сваленных в дальнем углу сарая, который не просматривался от двери. Мальчику нужно было заманить Наталью вовнутрь. И это ему удалось. Услышав торопливые шаги и характерное покашливание, он запел песню каторжников, которых они с мамкой как-то встретили у Николаевского вокзала:

Ах дербень-дербень, Калуга,

Дербень Ладога моя,

Кто на Ладоге бывал,

Кто про Ладогу слыхал.

– Ой, кто здесь? – спросил Кешка, когда Наталья зашла в сарай.

– Это я, Кешенька. А ты что тут забыл?

– Я-то? Ничего…

– Зачем врешь? Я ведь теперь тебе как мать. – Наталья медленно приближалась к мальчику. – Ах вот где у тебя тайник! А ключ от сарая где взял? У Анфисы украл?

– Но ты ведь Анфиске не скажешь?

– Конечно, не скажу…

Наталья схватила Кешку за ухо, он взвизгнул.

– Деньги давай, живо.

Кешка кинул ей песок в глаза. Наталья взвыла и отпустила его. Мальчонка быстро добежал до двери, закрыл её и навесил замок.

Первая часть его плана удалась.

Теперь надо было выманить Натальиного мужа. Гришка редко покидал жилище, потому что портняжным ремеслом занимался на том самом столе, на котором ночью спал с женой и детьми.

Что бы придумать?

Забравшись на дуб, Кешка забрал из тайника деньги. Затем вернулся к дому, поднялся на четвертый этаж и зашел в комнату. Гришка корпел над заплатками, которые пытался приладить на протертые до дыр штаны. Его детки ползали под столом, играя обрезками тканей.

– А где тетя Наташа? – окликнул портного Кешка.

Тот, услышав его голос, вздрогнул:

– Она… Ты разве не видал её? За тобой пошла…

– Нет, – простодушно улыбнулся Кешка. – Я ведь денег ей должен, зашел, чтоб отдать…

Портной оживился:

– Так оставь, я передам.

– А не пропьешь?

– Ну что ты? Разве можно…

– Точно?

– Ты ж меня знаешь…

Кешка действительно прекрасно знал, что Гришка давно бы спился, кабы не Наталья, державшая благоверного в ежовых рукавицах. Даже с его заказчиками договаривалась и рассчитывалась лично она, не доверяя мужу ни копейки. Кешка был уверен, что, получив от него полтинник, Гришка тут же забудет и про заплатки, и про детей и побежит в трактир.

– Тогда держи, – кинул портному монетку Кешка.

Гришка ловко её поймал:

– А почему только полтина? Наталья говорила, два рубля вернешь.

– Остальное отдам ей лично. Ну мне пора.

Кешка, выйдя за дверь, поднялся по лестнице к чердаку и принялся ждать. Гришка вышел буквально через минуту после него. Проводив портного взглядом, Кешка вернулся в квартиру. Дети-погодки, два мальчика и девочка, прекрасно его знавшие, не обратили на его приход никакого внимания. В отличие от недалекого Гришки, наблюдательный Кешка давно выяснил, где прячет от мужа деньги Наталья – в небольшом отверстии между ножкой и доской портновского стола. Нагнувшись, Кешка вытащил оттуда купюры.

– Дай! – потребовал младший из детей, четырехлетний Вася.

Кешка отвесил ему оплеуху. Привыкший к побоям Вася ничуть не обиделся и тут же стал отнимать у Вани, старшего из деток, какую-то красную тряпочку. Кешка пересчитал вытащенные деньги. Одиннадцать рублей. Ему очень хотелось забрать их все. Но Кешка был человеком честным и принялся вычислять: полтора рубля Наталья должна им с мамкой за следующий месяц, который они жить здесь не будут; полтинник Кешка отдал сейчас Гришке. Итого два рубля. Но ведь и этот месяц они с мамкой прожили не полностью. Сегодня всего лишь восемнадцатое число. Но полтора рубля делить на тридцать и умножать потом на восемнадцать Кешка не умел. Потому вздохнул и, забрав два рубля, простил Наталье непрожитые дни. Оставшиеся деньги он спрятал обратно в тайник.

– Эй, Енерал, дай покурить, – потребовал шестилетний Ванька, схватив для убедительности со стола портновский нож отца.

Кешка, дав ему пинка, отобрал нож. Положил было его на стол обратно, а потом подумал, что нож-то ему пригодится. Да и стоит он примерно те копейки, что должны ему Ивановы за непрожитые в комнате августовские дни.

Эх, были бы у Кешки на ногах сапоги, засунул бы нож за голенище…

С этой мыслью мальчика сразу посетила другая: а не обзавестись ли ему одеждой и обувкой? С босыми-то ногами в тряпичники не выбиться. Да и рубище – холщовую тряпку с дыркой для головы – стоит сменить на рубаху и портки. Ведь деньги теперь у него есть.

Он тут же отправился к маклаку, тому самому, что буквально за полчаса до Кешки приодел Дерзкого.

– Чего тебе? – спросил лавочник.

– Рубаху, кушак, портки и сапоги, – ответил Кешка, разжав на миг кулак, чтобы продемонстрировать наличность.

– Подороже, подешевле?

– Подешевле.

Смерив Кешку опытным взглядом, лавочник приодел его буквально за пять минут. А потом с полчаса они торговались. Кешка был наблюдателен и памятлив. Прожив пару лет в комнате портного Иванова, он прекрасно знал цену вещам, что новым, что поношенным. И все попытки лавочника обдурить с виду неопытного мальчишку оказались тщетными.

– Хрен с тобой, забирай всё за три рубля.

– Рубище моё в зачёт возьмете?

– Гривенник.

– Нет, полтора.

– Согласен!

– А сундук? Его купить не желаете?

Здоровенный сундук в одиночку Кешка бы до маклака не дотащил – ему пришлось пожертвовать двугривенным и нанять себе в помощь савотейщика Фимку.

– Ну, ежели за рупь, – пренебрежительно процедил маклак.

– Нет, тогда пойду к Сарайкину, – заявил Кешка.

– Два.

– Креста на вас нет.

– Три.

– Что ж, тогда с вас пятиалтынный!

Лавочник отдал ему три пятака. Забрав из сундука портновский ножик – теперь его можно было сунуть за голенище, – Кешка вышел на Лиговку и отправился к Пустому рынку.

Он пришел туда одновременно с полуденным выстрелом пушки Петропавловской крепости, который здесь, в центре города, был столь оглушающим, что Кешка даже вздрогнул с перепуга.

– А вот и Иннокентий, – поманила его пальцем Анфиска на задний двор, где сметал в кучу разноцветные листья грузный мужик с бородой на обе стороны. – Вот, Васенька, тот сиротинушка, о котором говорила. Ну? Что встал, как чурбан? Кланяйся, Кешка, своему благодетелю.

Мальчик кивнул. Анфиска схватила его за вихры и пригнула голову чуть не до земли:

– Ну кто так кланяется? Надо до земли.

– Звать меня Василий Палыч, – весомо сказал дворник. – Приходить будешь, когда в церквях по три раза бьют. Ты мне полтинник, я тебе мешки с костями. Если кто из начальства тебя поймает, скажешь, что мой племянник. Всё понял?

– Да, – сказал Кешка и на всякий случай поклонился до земли.

– Ну тогда до завтра. Прощай, сестрица, заходи, не забывай.

– Тебе спасибо, братец. – Анфиса тоже поклонилась Василию Павловичу, и они с Кешкой вышли на Гагаринскую.

– Вот твой ключ от сарая, – протянул Кешка.

– Нашел хоть, где сундук приткнуть?

– Сундук я маклаку загнал.

– А спать где будешь? На полу? Или между Гришкой и Наташкой? – подмигнула Кешке Анфиска.

– Ушел я от них. Наталья задумала меня грабануть, а потом в полицию сдать. Запер я её в твоём сарайчике.

– Свят, свят, свят! Ну и дела. Наталья тебе этого не простит. Жить-то теперь где будешь?

– В Вяземскую лавру пойду. Или ещё куда…

* * *

Отстояв небольшую очередь, Дерзкий вошел в камеру вещественных доказательств сыскной полиции.

– Вам чего? – нелюбезно спросил заведующий.

– Дело в том, – неспешно, чтобы лучше осмотреться, принялся рассказывать Дерзкий, – что в прошлом месяце я заложил отставному подпоручику Чванову медальон, о чем имею документ…

Он достал заполненную сегодня днем в «Баден-Бадене» ломбардную квитанцию на бланке, который прихватил в квартире брата.

– Убийца Чванова уже задержана, все заклады найдены, – быстро уяснив причину визита, оборвал посетителя чиновник. – Дело передано судебным властям. После приговора Окружного суда все заклады получат наследники…

– Мне бы убедиться, что мой в целости и сохранности… Семейная реликвия.

– Зачем же вы реликвию сдали ростовщику? – усмехнулся в усы заведующий.

– Нужда-с, знаете ли…

– Нужда-с… – передразнил чиновник. – Описи у меня нет, она в деле, а заклады вон в том ящике. – Он показал пальцем. – Видите, опечатаны?

– Да… – изобразив отчаяние в голосе, произнес Чванов. – Но как же мне узнать?

– Понятия не имею…

Отсутствие описи неприятно удивило Дерзкого. Здесь ли медальон? Ведь преступников было двое, Ефросинья и Иннокентий. Вдруг они украденное добро поделили?

Дерзкий вынул из кармана полтинник.

– Мне бы только убедиться…

– Попробуйте с Ефимычем поговорить. Это он дело раскрыл. И коробку тоже он собирал и опечатал.

Дерзкий достал второй полтинник:

– И где его найти?

– Пойдём, так и быть, покажу, – сказал подобревший заведующий, пряча оба полтинника в карман.

Они вышли в приемную.

– Эй, Ефимыч, к тебе пришли, – крикнул заведующий в толпу людей.

– Ушел он с полчаса назад, – буркнул кто-то справа.

– Уже в трактире, небось, – раздалось слева.

– Опоздал ты, парень, завтра приходи, – пожал плечами заведующий.

– В какой он ходит трактир? – уточнил Дерзкий.

– Обычно в «Константинополь», что на Гороховой…

* * *

Наталья больше часа стучала ногами в дверь сарая и орала что есть мочи, но двор, как назло, был пуст – дворники ушли завтракать. Когда же наконец они вернулись и взломали дверь, Наталья с проклятиями побежала к себе, где выяснила, что Кешка её обокрал.

– Два рубля забрал. А ещё сундук прихватил. Вот ведь паразит. Но я ему задам! – сложив руку в кулак, показала воображаемому Кешке Наталья. – Где ваш отец? – спросила она у старшего из детей.

– Енерал папке монетку дал, – ответил Ванька.

– Значит, в трактире, – сообразила Наталья и буквально через пару минут выволокла оттуда пьяного мужа, заперла в комнате, чтобы за детьми приглядывал, а сама отправилась в сыскную доносить на Кешку.

* * *

На прием к начальнику сыскной полиции Наталья попала случайно, лишь потому, что чиновник Яблочков отсутствовал в отделении. Крутилин выслушал разъяренную бабу сочувственно и пообещал разыскать Кешку. После её ухода он дернул сонетку. В кабинет тут же вошел дежурный.

– Ефимыча ко мне.

Дежурный надзиратель замялся.

– Бегом, живо, – подстегнул его Крутилин.

– Так это… Вы ж его домой отпустили…

– Черт побери, а ведь точно.

– Иван Дмитриевич, тут к вам нищий просится на прием. Прикажете прогнать?

– Тебе бы всех прогонять. Нищий тоже человек. Пусть заходит.

Увидев его, Крутилин встревожился:

– Я же запретил тебе сюда приходить. Тут, как на рынке, сотни людей.

– Дело больно важное, – пояснил нищий. – Потому и явился.

– Садись, рассказывай.

– После утренней службы пошел я в «Мышеловку» перекусить…

«Мышеловкой» назывался трактир в начале Обуховского проспекта в печально знаменитом доме князя Вяземского.

– …а там Оська Хвастун пирует. Ну и хвастается, конечно. Кличка-то у него неспроста. Мол, ростовщика он вчера подрезал.

– Погоди… – Крутилин прикрыл глаза, вспоминая картотеку. – Осип Губский по кличке Хвастун…

– Он самый, – подтвердил нищий.

– Воришка и мошенник.

– Так точно.

– Но не гайменник. Никак не гайменник.

Гайменниками называли убийц.

– Никак, – согласился нищий. – Но вчера и впрямь ростовщика убили. На Коломенской.

– Откуда знаешь?

– В нашей Лавре новости раньше вас узнают, Иван Дмитриевич.

Обитатели Вяземского дома в шутку называли свое жилище Лаврой, а себя монахами.

– Потому и пришел. Почувствовал, что болтает Хвастун не просто так. Потому что при деньгах, товарищей угощает, что за ним не водится.

– Тогда так. За Хвастуном проследи, постарайся выяснить, откуда у него деньги. Сюда больше не приходи. Я завтра сам к тебе на вечернюю службу зайду…

– Как скажете…

Нищий встал и пошел к двери.

– А ты Ефимыча моего знаешь?

– Ну как не знать?

– Отпустил я его, дел для него не было. А теперь появились. Будь другом, загляни по дороге в «Константинополь», скажи, что велел я ему сына Фроськи-крючочницы найти и арестовать.

– Сына Фроськи-крючочницы, – повторил нищий, чтобы не забыть.

– Скажи, что это очень важно. Мол, появились сведения, что этот сынок был вместе с ней на квартире у Чванова. У того самого ростовщика с Коломенской.

Нищий пробормотал про себя и эти слова начальника сыскной, чтобы не перепутать, и ушел.

* * *

Ярко-красную вывеску заведения «Константинополь» Чванов заметил в полусотне шагов на противоположной стороне. Перебежав наискоски Гороховую, Дерзкий спустился в полуподвал, где размещалась чистая половина трактира.

Одетый в белое половой тут же к нему подскочил:

– Чего изволите?

Дерзкий огляделся. В противоположном от входа углу за плотно заставленным солениями и бутылками столиком сидело четверо – «студент», «извозчик», «фабричный» и «мелкий чиновник».

– Водки. Да закусок получше. Я вон туда сяду. – Дерзкий указал на столик рядом с сыщиками, который на его удачу пустовал.

Агенты тоже пили водку, закусывали и обсуждали свои дела: как продвигается у «фабричного» розыск полусапожек, украденных у купчихи Черновой, и есть ли шансы у «студента» найти револьвер, похищенный в ресторане у штабс-капитана Курицина.

Дерзкий слушал их разговоры, размышляя, стоит ли знакомиться с компанией. «Нет, обожду. Пусть сперва наберутся как следует. Иначе интерес постороннего человека к убийству ростовщика покажется им подозрительным. И тогда меня возьмут в оборот, сверят физиономию с розыскной картотекой, и отправлюсь туда, откуда сделал ноги».

Терпение Дерзкого было вознаграждено. В трактир, несмотря на протесты полового, вошел нищий и поманил пальцем Ефимыча. Тот тут же встал, подошел к бродяжке и вместе с ним вышел на улицу.

Через пару минут Ефимыч вернулся и, сев за столик, налил себе рюмку и выпил:

– Вот ведь холера. Крутилин велел нам Фроськиного сынка срочно сыскать. Якобы тот в квартире у ростовщика вместе с ней был. В общем так, я еду на Воронежскую, а вы по своим частям как следует пошукайте.

– А как звать Фроськиного сыночка? – спросил «фабричный».

– Кешка.

– Ты хоть приметы его опиши, – попросил «чиновник».

– Лет десяти, русый, глаза голубые. Одет в лохмотья…

– Приметы, надо сказать, исчерпывающие, – хмыкнул «студент».

– Какие есть. Я его особо не разглядывал. Некогда было, – признался Ефимыч.

– А с каких пор у Крутилина курьерами нищие бегают? – удивился «чиновник».

– Вы разве его не знаете? Это у Ивана Дмитриевича главный агент. В Вяземской лавре обитает.

– Во как! Ладно, давай по последней, и бежим искать Кешку, – разлил по рюмкам остатки водки «фабричный».

Сыщики расплатились и ушли. Довольный собой, Дерзкий допил, доел и тоже отчалил. Всё, что нужно, он узнал. Таинственный Иннокентий оказался сыном Фроськи. Следовательно, все заклады его покойного братца они с мамкой и украли. И значит, заветный медальон лежит сейчас в коробке в камере вещественных доказательств. И Дерзкому теперь надо придумать, как его оттуда изъять.

Глава пятая

Крутилин стоял у окна, наблюдая, как чиновник Яблочков вылезает из пролётки и расплачивается с извозчиком. Через пять минут Иван Дмитриевич дернул сонетку, от чего в приемной забился радостной трелью колокольчик. Дежурный встал, оправился и вошел в кабинет.

– Яблочков вернулся?

– Так точно.

– Пусть зайдет.

Через минуту, благоухая дорогим о-де-колоном, Арсений Иванович приоткрыл дверь в кабинет шефа:

– Вызывали?

– Проходи, садись. Расскажи-ка ещё раз о вчерашнем убийстве процентщика.

– Так я ведь уже докладывал.

– Угу. А я сдуру доложил градоначальнику о раскрытии дела.

– Почему сдуру? Признание убийцей подписано.

– Значит, по-твоему, ростовщика убила крючочница?

– Да. Звать её Ефросиньей Соловьевой.

– Орудие преступления?

– Узкий кинжал. Воткнула ему в горло.

– Баба-пьяница воткнула в здорового мужика кинжал? – в голосе Крутилина Арсений Иванович отчетливо услышал сомнение. – Да у неё, небось, руки от водки постоянно дрожат.

– Пьяным море по колено.

– А ты уверен, что она пришла к ростовщику одна?

– Ну… она так утверждает…

– Уверен или нет?

– Уверен.

– Тогда прочти-ка заявление её квартирохозяйки. Та уверяет, что в квартире Чванова Фроська находилась вместе с сыном…

– Ерунда.

– А я вот так не считаю.

– Неужто мальчонку в убийстве подозреваете? Напрасно. Чванов росту был высокого, парнишке до его горла никак не дотянуться.

– Сегодня этот парнишка запер квартирохозяйку в сарае, украл у неё деньги и исчез. Думаю, ты поторопился с передачей дела судебным властям, а я с докладом начальству.

– Но Соловьева призналась…

– А вдруг сына выгораживала? Нет, нет, расследовать надо заново. Кстати, ты жильцов дома, где жил ростовщик, опросил?

– Нет, он пустой стоит, все жильцы ещё на дачах.

– А в соседних домах людей опрашивал?

– Ну, если считаете, что необходимо, завтра съезжу…

– Не надо, я сам.

Арсений Иванович вышел от начальства расстроенным. Что ж такое? Он открыл убийцу, нашел украденные ценности, а Крутилин им недоволен. Проверить желает, убедиться.

А всё из-за рождения сына. Потому что у себя дома Крутилин находиться не желает. Ведь ребеночек так орет, что в сыскной слышно.

* * *

Яблочков был отчасти прав. У Ивана Дмитриевича и вправду две недели назад родился сын, которого после долгих споров с супругой решено было наречь Константином. Но крещение было отложено, потому что Ангелина с младенцем пребывала на даче. Но вчера она вдруг заявила, что близится осень, что уже холодает, что младенец может простудиться и заболеть, и поэтому ей с ним нужно срочно возвращаться в столицу. Иван Дмитриевич, бегая по всему Парголову, каким-то чудом нанял подводы, к трем часам пополудни они загрузились и к одиннадцати вечера прибыли на Большую Морскую в здание сыскной полиции, на втором этаже которого семья Крутилиных занимала пятикомнатную квартиру. И всю сегодняшнюю ночь Иван Дмитриевич не спал из-за криков горластого отпрыска. А потом весь день слышал их в своем кабинете. Ему очень хотелось отсрочить свое возвращение в этот содом и гоморру, и потому он решил прогуляться на Коломенскую пешком.

На шумном Невском Иван Дмитриевич ежеминутно раскланивался со знакомыми. Однако кроме приличной публики, по главному проспекту страны фланировали и воры-карманники. Многих из них Крутилин знал, потому что когда-то определял их в тюрьмы и арестантские роты. Но после отбытия наказания все они вернулись к прежним занятиям. И теперь кто с милой улыбкой, а кто и просто приподнимая картуз приветствовали Ивана Дмитриевича. Преступникам он не отвечал, сердито отворачивая лицо в сторону.

«Погодите, доберусь и до вас», – обещал он мысленно.

Дойдя до недавно проложенной Пушкинской улицы, Крутилин на неё и свернул. Здесь вовсю кипела стройка, возводились ранее немыслимые в пять, а то и в шесть этажей дома из нового, а вернее, хорошо забытого материала – бетона. Знатоки уверяли, что он был известен ещё древним римлянам, и именно из него они построили свой знаменитый Пантеон с огромной дыркой по центру крыши. Но потом про бетон почему-то забыли, а теперь наконец вспомнили и строят из него многоквартирные дома, так называемые небоскребы, напоминающие огромные скалы.

После пересечения с Кузнечным переулком Пушкинская сменила название, превратившись в старую, милую сердцу Крутилина двух-трехэтажную улочку Коломенскую. Там около дома под номером девять сладко зевал детина с метлой.

– Это у вас ростовщика вчера убили? – спросил у него без всякого предисловия Крутилин.

– Вам-то что за дело? Идите своей дорогой, – без малейшего намека на вежливость буркнул Прокопий.

Крутилин вытащил удостоверение, сунул дворнику под нос:

– Читать умеешь?

– Ага!

– Читай…

– На-ча-ль-ник сыс-кной… Ой!

– Пойдем, покажешь квартиру убитого…

Прокопий вдруг рухнул на колени:

– Не велите казнить: печати ваши сбиты. Клянусь, не я. Утром обнаружил, когда из съезжего дома вернулся. Всю ночь там провел.

– Приставу про сломанные печати доложил?

– Нет!

– Почему?

– Чтобы опять в кутузку засадил? Он ведь меня в убийстве подозревал. Свезло, что ваши орлы настоящего убийцу поймали, а то бы до сих пор в съезжем доме кемарил.

– Как тебя звать?

– Прокопий.

– Скажи, Прокопий, только честно, вчера утром ты от дома отлучался?

– Само собой. Как без этого? То в дворницкую надобно, то в ретирадник….

– Я не про ретирадник. Я про надолго.

Прокопий потупился.

– Пойми, я не засадить тебя хочу, а только правду узнать, – попытался задушевным тоном вызвать на откровение дворника Иван Дмитриевич.

– Отлучался, был грех. В трактир. – Прокопий жестом указал на заведение напротив, так и манившее внутрь сочной красной вывеской.

– Да как ты посмел?

Дворник замялся:

– Ну… Больно хороший человек пригласил. Неудобно было отказать.

– Что за чудесный человек?

– Оська. Такой свойский парень, мы с ним всю вчерашнюю ночь…

– Он? – Крутилин предъявил фотографический портрет Осипа Губского, который взял из картотеки сыскной.

Прокопий запнулся. До него вдруг дошло, что его знакомство с Оськой могло быть и не случайным…

– Так что вы делали с Оськой прошлой ночью? – поняв, что дворник растерялся, узрев фотокарточку, задал Крутилин уточняющий вопрос.

– В съезжем доме кантовались.

– Как давно вы знакомы?

– Ну… Со вчерашнего утра. Оська подошел, предложил выпить. Рупь предъявил.

– Никуда не уходи, – велел дворнику Крутилин и, перебежав неширокую Коломенскую, зашел в полуподвал.

Там было темно, однако все посетители трактира дружно, словно по команде, повернули головы на барина, который, видать, по ошибке забрел на черную половину.

– Вам надобно через другой вход, в чистую половину, позвольте покажу, всего пять шагов по улице и три ступенечки вверх, – взял Ивана Дмитриевича за локоток половой.

В ответ начальник сыскной схватил его за ухо.

– Ой, что вы делаете? – взвыл половой.

– Ливеров, ты?

– Ой, Иван Дмитрич! – побледнел половой.

– Никак за старое взялся? Снова водку водой разбавляешь?

* * *

Лет пять назад знакомый трактирщик, державший шесть заведений в разных частях города, поделился с Крутилиным своей бедой. По упорным слухам, буфетчик одного из его трактиров нещадно разбавлял спиртное. Но поймать негодяя за руку хозяину никак не удавалось. Крутилин взялся помочь.

Наведя справки, он выяснил, что в Технологическом институте преподает профессор, написавший труд по крепости водки. Фамилию ученого по прошествии лет Иван Дмитриевич уже позабыл, но вот имя-отчество, зеркальное с его собственным, прекрасно помнил.

Дмитрий Иванович принял его в кабинете, где, будто вовсе он и не профессор, а столяр, обивал кожей огромный сундук.

– Начальник сыскной Крутилин Иван Дмитриевич, – представился полицейский.

– Сыскной? – удивился профессор. – Повезло мне, что сами зашли. Я как раз к вам собирался.

– Зачем? У вас что-то украли?

– Нет, что вы. Просто хотел проконсультироваться по одному научному вопросу.

– Научному? Со мной?

– Ну да. Говорят, вы ловите преступников с помощью картотеки.

– Да-с, – не без гордости подтвердил Крутилин. – Преступники частенько свою самоличность скрывают. Или чужим именем называются. Тогда мы ищем их по приметам в нашей картотеке. И весьма успешно.

– А как картотека устроена?

– Ну, мы всегда заполняем карточки на всех задержанных за сутки лиц. Указываем имя, фамилию, возраст, цвет глаз и волос, а для мужчин ещё – носит ли бороду. И всякие приметы особые: бородавки, родинки, шрамы… А потом проверяем, не попадался ли похожий человек ранее.

– И сколько таких карточек в день заполняете?

– По-разному. Иногда пятьсот, а бывает, что и тысячу.

– Значит, за год от двухсот до трехсот тысяч. Разве можно в таком ворохе бумаг что-то найти?

– Ещё как можно. Ведь главное свое свойство человек изменить ну никак не может.

– Что именно? Цвет глаз?

– Нет. Цвет глаз сильно от освещения зависит. Я про рост! Его взрослому человеку изменить никак нельзя.

– Так, так, продолжайте.

– Потому карточки мы группируем именно по росту. А дополнительно, чтобы поиск ускорить, блондинов заносим на карточки белого цвета, брюнетов на зеленые, рыжих на желтые, а лысых на синие.

– Так, так. Невероятно интересно. По-вашему, классификацию надо строить по неизменному признаку?

– Ну конечно.

– А я всё пытался по валентности. А с ней кашу не сваришь. Что ж! Решено! Возьму за основу вес.

– Простите, профессор, но брать за основу вес я вам не советую. Он ещё хуже цвета глаз. Пообедаешь – он возрастет, сходишь в ретирадник – уменьшится.

Дмитрий Иванович громко расхохотался:

– То у людей. У химических элементов всё иначе. Ладно, дорогой коллега, огромное спасибо, что помогли. А теперь, извините, нужно всё обдумать…

– Извините, профессор, но я ведь к вам по делу. Тоже нуждаюсь в помощи. Буфетчик один водку разбавляет. Как бы его изобличить?

– Проще простого. Отградуируйте под спирт обычный ареометр…

– Что, что? Признаться, ни слова не понял…

– Тогда подарю свой.

* * *

– Так разбавляешь или нет? – повторил замолчавшему половому вопрос Крутилин.

– Ещё как разбавляет! – крикнул кто-то из посетителей.

– Ну, тогда пойдём поговорим, – велел Иван Дмитриевич половому, очень довольный нежданной с ним встречей.

Прогнав с кухни повара, мужчины уселись на табуреты.

– Ты ведь мирового судью уверял, что больше разбавлять не будешь, – напомнил Ливерову Иван Дмитриевич.

– Простите, простите ещё раз. Дайте ещё один шанс.

– Ну, раз просишь, изволь, дам. Если честно на мои вопросы ответишь.

– Весь во внимании.

– Вчера утром у тебя дворник из соседнего дома пьянствовал.

– Прокопий? Да, было дело, он у нас завсегдатай.

– И с кем он вчера пил?

Ливеров задумался. Половые с полицейскими откровенничали редко. Слишком уж опасно. Полиция-то уйдет восвояси, а вот искомый ею посетитель может зайти вновь и за длинный язык накостылять по шее. А то и зарезать… Оська Хвастун, конечно, рыбешка мелкая и неопасная, но вот мужик, с которым он вчера сидел, ножик в бок точно может засунуть…

– Что молчишь? Или в тюрьму опять хочешь? – решил подстегнуть откровения Ливерова Крутилин.

– Простите… Народу каждый день столько. Разве всех упомнишь?

Крутилин достал фотографическую карточку Оськи Губского по кличке Хвастун:

– С ним?

– Так вы все уже знаете? – поразился Ливеров.

– А ты как думал? Так что говори мне правду. Если соврешь – решетки тебе не миновать. Они вместе пришли?

– Нет. Оська явился к открытию.

– В одиночку?

– Нет. С Колючим.

– Кто такой?

– Не знаю. Это я его так прозвал. Потому что взгляд такой, что кровь стынет. Будто не живой человек глядит, а покойник.

Крутилин понимающе кивнул. Подобные глаза он видел, и не раз. У сбежавших с каторги. Потому что каторга хуже ада.

– Опиши его…

– Лет тридцати – тридцати пяти, одет в заношенный армяк, волос длинный, тонкий, цвета соли с перцем, борода того же цвета, длинная, давно не стриженная, глаза карие. Последние дни он каждый день к открытию приходил. Садился вон за тот столик у окошка и заказывал себе чай. Где-то в одиннадцать утра уходил. А вчера вдруг пришел с Оськой. Опять же сидели до одиннадцати. Пили опять же чай. Потом расплатились, ушли, но Оська буквально через пару минут вернулся. Но уже не с Колючим, а с дворником. С ним пили водку. И не возле окна, а в глубине трактира. Прокопий быстро надрался. А потом в трактир снова зашел Колючий. Садиться не стал. Просто зашел и сразу вышел. Оська тут же позвал меня рассчитаться. Но это ещё не все. В четыре пополудни Оська с Колючим пришли снова. У Хвастуна фингал красовался под глазом, сказал, что где-то подрался. Сидели недолго. Всё. Больше ничего не знаю.

– Явишься завтра в сыскную, поглядишь на фотопортреты из картотеки. Вдруг Колючего опознаешь?

– Для вас я что угодно сделаю…

– А водку больше не разбавляй.

– Клянусь…

– Клятвам твоим грош цена. Так что запомни, я от тебя не отстану, проверять буду постоянно, агентов сыскной в трактир засылать с моим приборчиком.

Выйдя из трактира, Крутилин подошел к Прокопию:

– Давай в квартиру поднимемся.

Осмотрев замок, Иван Дмитриевич вздохнул:

– Вскрывали отмычками.

– Не я, ей-богу, не я.

– Да тебя, дурака, никто и не подозревает.

Крутилин быстро обошел пустые комнаты.

– Ты ведь вместе с полицейскими отсюда уходил. Осмотрись-ка, – велел он дворнику. – Ничего после вашего ухода не пропало?

– Вроде нет. Чему тут пропадать? Всё уже украдено, – пробормотал дворник и заплакал.

– Чего ревешь?

– Пристав не поверит, что это не я печати сорвал…

– Скажешь ему, что это я, Крутилин, их снял, чтобы квартиру осмотреть. Имею на то полное право.

Дворник рухнул на колени:

– Молиться за вас буду всю жизнь.

– Лучше поймай мне извозчика.

– Сию секунду, мигом!

* * *

Агент сыскной Петька Абас[2], в отличие от своих коллег, лишь переодевавшихся в «извозчика», «чиновника», «студента» и «фабричного», действительно был нищим.

Он приехал в Петербург десять лет назад весной и примкнул к артели строителей, возводившей дом в Литейной части. Постройку закончили к началу ноября, получили расчет, поделили деньги. Петр поехал на Николаевский вокзал, купил билет до родного Тамбова, зашел в трактир… К нему за стол подсела симпатичная горничная, слово за слово, он заказал по её просьбе вина, да и сам пригубил…. Очнулся на берегу Обводного канала, без армяка, сапог и денег. Билет до Тамбова тоже украли.

Побрел в сторону Лиговки. По дороге сердобольная баба, приняв за побирушку, сунула Петрухе двугривенный. Эта подачка и определила и дальнейшую судьбу, и кличку. Вплоть до весны он христарадничал, что неожиданно оказалось занятием выгодным, но отнюдь не легким. Потому что нищих в Петербурге много, и за лучшие места приходится драться. Но Петр был молод, силен и буквально через месяц отвоевал себе едва ли не самую выгодную «точку», у дверей храма на Сенной.

После Пасхи, заработав в два раза больше, чем предыдущим летом на стройке, Петр наконец отправился домой в Тамбовскую, где, приехав, обнаружил вместо избы с семьей пепелище. Оказалось, что любимая жена и трое деток сгорели заживо в канун Рождества. Поджег кто или угли из печки на пол упали – так и осталось загадкой, которую местный исправник разгадывать не захотел. Поплакав, Петр подарил свой надел и все привезенные деньги, за вычетом стоимости билета третьего класса до Петербурга, отцу с матерью.

В столице снова занял свой пост у дверей храма на Сенной. Однажды туда под вечер явился квартальный надзиратель, спросил у Петра документы, а когда их посмотрел, велел следовать за ним:

– За нищенство могу лишить тебя права находиться в столице. Навсегда! – припугнул побирушку Крутилин.

– На всё воля Божья, – философски ответил Абас.

– А кто здесь Бог? Бог здесь я! – огорошил его квартальный. – Я ведь зла тебе не желаю. Наоборот, сочувствую. Жену потерял, детишек…

– Не крути, начальник. Говори прямо, что из-под меня хочешь.

– Сведений. Ты ведь вокруг рынка крутишься. И в доме Вяземского живешь. А там плохих людей пруд пруди. Мне надо знать о них всё.

– Хочешь, чтобы я на друзей стучал? Никогда!

Крутилин достал из стола золотые часы на толстой цепочке:

– А хочешь, напишу в протокол, что при досмотре обнаружил их у тебя? Между прочим, украдены у купца Рахимова в том самом храме, где ты побираешься.

– То не я, то Сенька Шершавый, – с перепуга проговорился Петр.

– Ну, вот ты и начал стучать. Приходить ко мне будешь по вторникам после обеда…

Так началась работа Абаса на полицию. А когда через несколько лет создали сыскное отделение и Крутилина назначили там начальником, Петька стал его секретным и самым ценным агентом. Потому что для мошенников и мазуриков Абас так и оставался своим. Его не боялись, при нём, не стесняясь, вели свои разговоры.

Выйдя из «Константинополя», Петр прошел по Гороховой, свернул на Большую Садовую, миновал насквозь Сенной рынок и, обогнув первый дом по Обуховскому проспекту, оказался у трактира «Мышеловка». Зайдя туда, заказал себе сороковку водки и сел рядом со столом, где продолжал гулять Оська Хвастун.

– Столько мы взяли добра… На мильон! Ей-богу, на мильон! – уверял собутыльников пьяный в стельку Осип.

– Брешешь!

– Всеми святыми клянусь!

– Закажи тогда водки.

– Эй, услужающий…

Половой, пряча улыбку, подошел к Оське.

– Ещё полуштоф.

– Деньги сперва покажи, – велел половой.

Хвастун стал рыться в карманах и, ничего там не обнаружив, заявил:

– Деньги будут завтра. Толик мне каждый день по червонцу обещал.

– Вот завтра и приходи, – отказал ему половой под хохот всей компании.

– Тащи штоф. Я оплачу, – сказал Петр, подсаживаясь к ним.

– О, Петька, какими судьбами? – полез целоваться к Абасу Оська, хотя знаком был с ним шапочно.

Компания радостно загалдела. Все прекрасно знали, что Петр всегда при деньгах. Веселье за его счет продолжалось ещё долго, пока Оська не упал под стол.

– Ну всё, пора расходиться, – решил Петр. – Кто Оську домой отнесет?

Компанию, сидевшую за столом, мигом сдуло, никому не хотелось тащить пьяного в хлам Хвастуна.

– Э-хе-хе, – вздохнул Абас, вытаскивая Оську из-за стола.

Закинув его на плечи, Петр вышел из трактира и медленно пошел внутрь огромного городского квартала – Вяземской лавры.

Квартал сей был построен в пятидесятых годах девятнадцатого века на средства князя Вяземского, владельца этого участка, потому его именем и назывался. Включал в себя множество строений на огромном трапециевидном пространстве между Сенной площадью, Обуховским проспектом, рекой Фонтанкой и Горсткиной улицей. В доходных домах по их периметру жили обычные чиновники, купцы, студенты. А вот во внутренних флигелях обитало «дно» Петербурга. Далеко не все они были преступниками – здесь жили артели крючочников, тряпичников, наборщики типографий, грузчики Сенного рынка, корзинщики, в изделиях которых вся закупленная на рынке провизия доставлялась на дом покупателям, приказчики и грузчики лавок. Однако жили здесь и мазурики. Самый многочисленный их отряд составляли нищие, или, как они сами себя называли, «стрелки»[3]. Как уже знакомый нам Петр Абас, они не желали зарабатывать на хлеб честным трудом, предпочитая стоять с протянутой рукой возле церкви.

Второй по численности группой преступников были воришки-марвихеры, чистившие карманы публике на Сенном рынке, Апраксином и Гостином дворах. С ними бок о бок жили мошенники, продававшие медные крестики под видом золотых; поездушники, кравшие тюки с телег; циперы, воровавшие вещи из прихожих… И много-много других мазуриков.

Сколько всего человек обитало в Лавре, доподлинно неизвестно: то ли десять, то ли двадцать тысяч. Полицейские облавы проводить тут было затруднительно из-за необъятной территории и несчетного количества входов и выходов, многие из которых были тайными.

Именно поэтому пристанище здесь находили люди, сбежавшие с каторги. Ведь документы хозяева здешних квартир не спрашивали. Тут Дерзкий и подобрал себе помощника, Оську Хвастуна, пьяное до бесчувственности тело которого тащил сейчас к Стеклянному флигелю Петр Абас.

У Тряпичного флигеля стояли мальчишки кружком, в центре которого сжимал в руках трехзубый крюк и портновский нож русый паренек.

– Только подойдите, всех зарежу, – злобно обещал он малолетним грабителям.

– Эй, что тут происходит? – спросил Петр, бережно опуская Оську на замощенный брусчаткой двор.

– Твое какое дело? – сплюнул на землю самый высокий из мальчишек.

– Они деньги с меня требуют, – объяснил нищему Кешка. – А я их своими трудами заработал.

* * *

Расставшись с Анфиской, Кешка отправился бродить по дворам неизвестной ему Литейной части. Большинство дворников гнали его взашей, но кое-кого из них он все-таки сумел разжалобить несчастным видом и рассказом про горькую сиротскую судьбу. В результате добыча его была, как никогда, велика: дюжина бутылок, которые ему уступила за тридцать копеек кухарка в доме на Гагаринской, и четыре фунта тряпок, что наковырял во дворе одного из домов на Пантелеймоновской.

Конечно, «улов» не следовало сдавать сразу, а поднакопить до субботы. Но Кешка знал, что возвращаться на Воронежскую ему нельзя. И принял решение сдать свою добычу маклакам Вяземской лавры. Мать как-то обмолвилась, что там тоже живут коллеги-крючочники, а при них, естественно, скупщики. К ним Кешка и явился. Товар-то сбыл, а вот заночевать не пустили.

– Ночуют тут только артельщики, – заявил лысый, нестерпимо вонявший помоечными отбросами старичок. – Поступай давай к нам. Тогда и ночуй. А нет – скатертью дорога.

Фроська рассказывала Кешке, что когда-то и её зазывали в артель. Но она отказалась:

– Ага! Я буду в мусоре копаться, а они весь день на печи лежать. А выручку делим поровну. Накуси-выкуси!

Потому и Кешка вступить в артель отказался. Решил было идти ночевать на Горячее поле, но, выйдя во двор, был окружен мальчишками.

* * *

Петр схватил главаря ватаги мальчишек за ухо:

– Ты что, не видишь, что свой? Своих мы не грабим.

Случайно забредшим в Вяземскую лавру неминуемо грозила беда: их нещадно грабили, а если жертва сопротивлялась, могли и избить, и даже убить. Жаловаться в полицию было бесполезно.

– А зачем ты, мил человек, туда пошел? Сам виноват! – таков был ответ.

– Какой же он свой? – возразил главарь. – Впервые видим.

– Купи себе, Вика, очки. Уже месяц пацан тут обитает, – соврал Абас.

Прозвище своё – Вика – главарь не любил. Будто имя бабье. Но прилипло оно к нему намертво. А все потому, что Викентием звали.

– Ну раз месяц. И ты его знаешь…

– Знаю. Васькой звать. Давай, Васёк, пособи. Напился друг наш Оська, надо бы до койки донести…

Кешка спрятал нож за голенище. Мальчишки расступились, освобождая проход. Кешка с Петром подхватили Оську за плечи и поволокли в Стеклянный флигель.

– Меня Петром звать, – представился нищий. – Кличка Абас.

– А меня Кешкой. Кличка – Генерал. А почему вы меня защитили?

– Потому что сынок у меня был. Тоже русый. Сгорел в избе…

Они подняли бесчувственного Оську на второй этаж, потом протащили по каким-то коридорам, пока наконец не вошли в комнату примерно тех же размеров, что снимал портной Гришка Иванов. Но если на пяти квадратных саженях[4] в квартире на Воронежской ютилось трое взрослых и четверо детей, то здесь больше тридцати человек. Комната была сплошь уставлена двухэтажными деревянными нарами, под которыми тоже кто-то лежал. Пространство между нарами также было занято телами.

Заплатив по три копейки с человека за ночлег, выбрали себе место у окошка, благо народу было ещё немного.

– Хоть будет чем дышать, – пояснил выбор Петр.

Оську запихнули вниз, под нары. Кешке Петр велел залезть на верхний ярус, рубашку сунуть под голову вместо подушки, а крюк положить между ног.

– Не то украдут.

В комнате, заполненной тремя десятками сильно выпивших людей, дышать было нечем, оттого Кешке долго не спалось. Покрутившись пару часов, он спустился с нар на пол.

– Что? Не спится на новом месте? – окликнул его Петр. – Что ж, пойдем покурим.

Они вышли во двор, нищий скрутил самокрутку, предложив табачок и Кешке.

– Не, спасибо, не курю.

– Правильно, – заметил Абас, прикуривая цигарку от серной спички. – А то, говорят, у курящих легкие черные, как уголь.

– А кто туда, внутрь живота, заглядывал? – полюбопытствовал Кешка.

– Ну как кто? Профессора всякие и студенты ихние… Думаешь, наш брат после смерти на кладбище попадает? Как бы не так! Везут его во всякие морги и театры анатомические. Там-то нам нутро и потрошат.

– Так зачем вы курите, раз легкие чернеют?

– Кончай выкать… Здесь не принято. И вообще, расскажи, откуда ты взялся?

– Из Долгуш.

– Что на Воронежской?

– Оттуда… С мамкой там жили. А вчера её сыскная забрала. За то, что ростовщика ограбила и якобы убила. Только вот не убивала она. Я с ней был, сам видел. Заклады, да, забрали, был грех, но процентщика не убивали. Клянусь!

– Клятвам твоим никто не поверит.

– А я аблаката найму…

– Кого-кого?

– Аблаката. Который преступников от судьи защищает.

– Ты не ори. Тут уши любопытные повсюду… А адвокаты тебе не помогут. Они одними обещаниями нашего брата кормят да деньги дерут. А толку с них, что от козла молока. Проблеют на суде: «Ваша честь, проявите снисхождение», вот и вся их работа. Правда, слышал, что есть среди них и такой, что не зря деньги берёт, что землю роет и вместо огульно обвиненного на суде истинного злодея разоблачает. Князь Тарусов.

– И как его найти?

– Да рано его ещё искать. Дело-то пока в полиции. Давай поступим так. У меня в сыскной знакомцы имеются. Я завтра выясню всё про твою мамку, что с ней и как, можно ли ей помочь. А ты приходи к семи пополудни к Спасу на Сенной, я всегда там на воротах. Что узнаю, расскажу.

Петр, конечно же, догадался, что этого Кешку и ищет Крутилин. Но сейчас Оська был явно важнее, ведь он сообщник убийцы. Поэтому сперва Петр решил проследить за Хвастуном, выяснить личность его знакомца Толика, узнать, где он обитает, а потом, уже ввечеру, сдать в сыскную и Кешку.

* * *

Кешка проснулся раньше Петра, спрыгнул, едва не отдавив выставленную из-под нар руку Оське, и отправился на промысел.

На Фонтанке его догнал главарь ватаги мальчишек:

– Эй, ты, как тебя…

Кешка обернулся, увидел врага и достал из-за голенища нож:

– Не подходи.

– Спрячь перо! – заорал Викентий. – Тут рядом полицейский участок. Фараоны так и шарятся. Ты же видишь, я один. Потому что серьезный разговор к тебе имею.

– Тогда слушаю…

– Меня Викой звать, – протянул давно немытую руку главарь.

– Меня Кешкой, – пожал её крючочник.

– А почему Абас тебя Васькой обозвал?

– Так он пьяный был, ты разве не заметил?

– Мы тут с пацанами обсудили и порешили позвать тебя к нам. Потому что парень ты бесстрашный, десятерых не испугался, нам такие нужны.

– А чем промышляете?

– Раньше «стреляли»…

– Из рогатки?

– Ты что, блатную музыку не знаешь?

Преступники для конспирации пользовались особым, непонятным для непосвященных языком, который именовали «блатным», или «блатной музыкой». Жившие бок о бок с ними люди эту «музыку» тоже знали.

– Да знаю я, знаю, – ответил Кешка. – Просто пошутил.

– Пока маленькими были, нам хорошо подавали. А теперь, когда выросли, подают плохо, кричат: «Идите работать». Приходится сбивать их с ног и чистить карманы. Ещё мы гимназистов грабим. Но это по мелочи, им на завтраки больше гривенника не дают.

– И сколько в день выходит на брата?

– По-разному. Иногда и по рублю.

– Хорошо, спасибо, я подумаю, – вежливо ответил Кешка, про себя сразу решив, что грабежом заниматься не станет.

Его промысел, ежели, конечно, не пьянствовать, приносил гораздо больше дохода. И к тому же был законным.

– Ну думай, – процедил Вика.

Мальчишки разошлись по разным сторонам.

* * *

Абас ждал часов до восьми, когда же проснется Оська, а потом не выдержал и, вытащив его из-под нар, стал хлестать по щекам.

– Где я? – спросил Оська, оглядевшись.

– В Стеклянном флигеле.

– Я же в Банном живу.

– Вчера ты сам идти уже не мог. Пришлось отвезти тебя к себе.

– Понятно. А выпить-то осталось?

Петр покачал головой:

– Грошей тоже нет. Всё вчера спустил.

– И я, – признался Оська, ощупав карманы.

– Но ты вчера уверял, что утром тебе какой-то Толик даст червонец.

– Это я приврал. Не червонец. Целковый.

– Рубль тоже деньги. Опохмелиться хватит. А я тебя вчера поил, значит, сегодня твоя очередь.

– Ну раз так, пошли…

Они вышли на Обуховский проспект. Оська огляделся в надежде встретить Дерзкого. Тот ведь обещал каждый день самостоятельно его находить и давать по рублю. Но, как и подозревал Хвастун, то были лишь слова, пустые обещания. Потому вчера, хотя полученный рубль жег ему карман, терпеливо проследовал за Дерзким аж до меблированных комнат на Знаменской.

– Нет его, гада. Придется самим к нему прогуляться.

– Далече?

– На Знаменскую.

Кратчайший путь туда от Садовой пролегал по Фонтанке и Невскому. Но на главном проспекте столицы босяков бы непременно задержали городовые, потому что всяким мизераблям шляться мимо сверкающих витрин и почтенной публики было не положено. Поэтому, перейдя через Чернышёв мост, бродяжки добрались до Пяти углов и потом по Разъезжей вышли на Лиговку.

Оська всю дорогу ругал обманувшего его Дерзкого, но подробностей, кто же он такой, Абасу так и не сказал. Наконец они вынырнули на Знаменскую и, немного пройдя, остановились у меблированных комнат «Баден-Баден».

– Здесь он обитает. Придется ждать, пока проснется и выйдет.

– А вдруг он уже ушел? Вдруг как раз тебя проведать отправился? – предположил Петр.

Оська поднял с мостовой мелкий камушек.

– Сейчас проверим. Он во втором этаже поселился, вон то окно. Я покамест всё вчера не разузнал, отсюда не ушёл.

И Оська, хоть и был с похмелья, ловко запустил камешком в нужное окошко. Занавеска на нём дернулась, потом показался мужчина. Оська помахал ему. Конечно, такой прыти – выследить его – Дерзкий от Хвастуна не ожидал. Появление Оськи под окнами меблированных комнат стало неприятным для Чванова сюрпризом. Вчерашний рубль, по его расчетам, должен был стать последним. Но когда Чванов спустился на улицу, настроение его испортилось окончательно. Оська «притащил» с собой агента сыскной. Увидев «нищего», Дерзкий инстинктивно опустил правую руку в карман. Слава Богу, кольт был при нём.

– Ты что, следишь за мной? – вместо приветствия рыкнул он на Оську.

– Так трубы горят. Я же просил тебя по-хорошему, отдай мою долю сразу. – Досаду Дерзкого Оська расценил как смущение и сходу решил поднажать на должника.

– А кто это с тобой?

– Приятель. Петька Абас. Тоже похмелиться желает.

– Я и сам не прочь выпить. Что ж, братцы, пошли. – Дерзкий приветливо улыбнулся босякам, чтобы у нищего сыщика не возникло даже малейших подозрений, что он раскрыт.

Повезло, что вчера вечером Чванов успел прогуляться по окрестностям и ближе к Кирочной улице обнаружил строящийся дом. Там было шумно, строители-артельщики бегали по лесам, в общем, идеальное место, чтобы разобраться с ненужными свидетелями.

– Давай в «Боровичи» зайдем, – предложил вдруг Оська, указав на трактир, мимо которого проходили.

– Там грязно. Я знаю место получше…

Главное было покинуть Знаменскую, где полно прохожих и городовых. И не позволить уйти Петьке Абасу. Не дай Бог у себя в сыскной заглянет в картотеку «варнаков», беглецов с каторги, и его опознает. Тогда сыщики поймут, что он убил родного брата, допросят племянника, узнают про медальон, найдут его в опечатанной коробке и спрячут в несгораемый шкап.

Они подошли к подворотне, что вела к облюбованной Дерзким стройке.

– Прошу, – предложил он широким жестом.

На лице нищего появилась обеспокоенность:

– Что мы там забыли?

Дерзкий вытащил револьвер и навел на Петра:

– А ну живо…

Нищий оглянулся. Ближайший городовой был в ста саженях.

– А ну-ка, Оська, пни своего приятеля. А то он по-русски плохо понимает…

– Да ты чего…

– Пни, говорю… Он из сыскной!

– Ах ты сволочь! А ну пшел! – Оська вдарил Петра в спину.

Абасу пришлось повиноваться. Пройдя подворотню, он бросился было за угол, но бывший офицер с первого выстрела уложил его на землю. И, подойдя, выстрелил в висок, чтобы наверняка.

– Вот ведь гад. А я и не знал, что он легавый, – пробормотал, перекрестившись, Оська. – Так, а где тут выпить?

Дерзкий развернулся к нему. Оську он привлек к делу из-за собственных фанаберий. Никак он не мог явиться к брату по черной лестнице. Хвастун должен был получить всего рубль. А получил два, уж так вышло. Но раз выследил и привел шпика, должен помереть. Оставлять в живых его было нельзя.

Оське он попал в сердце. Бродяжка рухнул, захрипел и тут же отдал Богу душу.

Глава шестая

Володя с ненавистью разглядывал себя в зеркале – после вчерашнего застолья у дедушки мать отвела его к куафёру и велела подстричь мальчика покороче. И безжалостные ножницы мигом обкорнали кудрявую шевелюру, оставив на голове белобрысый ёжик.

– На каторжника похож, – засмеялся отец, когда Володя с мамой вернулись домой.

– На каторгу отправляют за преступление. А вы меня ни за что ни про что упекли на восемь лет, – расплакался мальчик.

– В гимназии ты получишь знания… – попытался объяснить Дмитрий Данилович.

– Латынь и греческий?

– Ну да…

– И с кем я буду на них говорить? Древние римляне с греками давно вымерли.

– Ты будешь изучать историю, географию…

– А разве дома их изучать нельзя?

– Математику точно нельзя…

– Папочка, пожалуйста, дай твою лыгорифмическую линейку, – попросил вдруг Володя.

– Во-первых, логарифмическую, – поправил его Дмитрий Данилович, – во-вторых, у меня её нет. Я юрист, она мне не нужна. Возьми у Женьки.

– Он мне её уже подарил. В тот день, когда гимназию окончил. Сказал, что она ему никогда больше не понадобится. И зачем же он тогда эти лыгорифмы учил?

– Логарифмы, – снова поправил сынишку князь Тарусов, – понимаешь, Володя, математика учит нас думать.

– Я что, по-твоему, думать не умею? Хочешь, я такого придумаю, что всем мало не покажется?

В кабинет Дмитрия Даниловича заглянула Александра Ильинична:

– Что за крики? Володя, ты опять за свое? Мы ведь, кажется, договорились.

– Да, – потупился Володя, вспомнив очкастого Федю Липова.

– Тогда иди баиньки, завтра тебе рано вставать.

Засыпая, Володя завидовал Эдмону Дантесу, который в похожих обстоятельствах сумел сбежать. Но под камерой будущего графа Монте-Кристо плескалось море… А у Володи под окнами катались по пыльной Сергеевской извозчики. Эх, надо было бежать из Терийоки!

* * *

На Большой Морской Кешка никогда не бывал. Крючочников сюда не пускали городовые и дворники. Но ныне Кешка выглядел прилично, и они не обратили на него внимания.

Пройдя мимо огромных витрин шикарных магазинов, в которых сверкали блестящие украшения и великолепные наряды, мальчик остановился у подъезда, охраняемого полицейским.

– Съезжий дом туточки? – уточнил он.

– Здесь сыскная, – объяснил городовой. – А съезжий дом – во дворе.

Кешка прошел через подворотню и увидел во дворе четырехэтажный флигель, а на нём пожарную каланчу. Если бы она была видна с улицы, мальчик и без городового догадался, где находится съезжий дом, потому что все подобные здания – а всего их в Петербурге двенадцать – увенчаны похожей каланчой. Потому что в съезжих домах квартировались пожарные. А также фонарщики, зажигавшие по вечерам освещение в городе, городовые, околоточные, здесь же содержали задержанных.

Кешка выстоял очередь к смотрителю.

– Зачем явился? – строго спросил тот.

– Мамку повидать…

– Как звать?

– Кешка…

– Да не тебя. Мамку.

– Фроськой.

– А фамилия какая?

Кешка задумался. Фамилию бывших квартировладельцев он знал, Ивановы, а вот свою – нет. Без надобности она ему была.

– Ну что молчишь? – поторопил его смотритель съезжего дома.

– Крючочники мы…

– Во даешь… А не той ли ты крючочницы сын, которую за убийство ростовщика задержали?

– Той самой.

Смотритель покопался в бумагах:

– Тогда фамилия твоя Соловьев, запомни.

– Постараюсь. А к мамке пустите?

– Нет. Увезли вчера твою мамку в съезжий дом Московской части.

– А это где?

– Угол Загородного и Гороховой. Иди туда.

* * *

Эх, знал бы Ефимыч с сотоварищами, что в тот самый момент, когда они докладывали Крутилину о безуспешных поисках Кешки, тот пересекал двор сыскной…

– Куда же он мог подеваться? – задумался Иван Дмитриевич, выслушав агентов.

– Да мало ли куда? – развел руками «студент».

– Может, к какой-нибудь артели тряпичников прибился, – предположил «чиновник».

– В Вяземской лавре их дюжина, если не больше, – напомнил Ефимыч.

– В Лавру не суйтесь, ещё вспугнёте его. Если сдунет из города, ищи тогда его, свищи. Лавру Петьке Абасу поручу. А вы пока по скупщикам тряпья пройдитесь.

– Так думаете, не Фроська убийца, а её сынок? – уточнил «студент».

– Пока не знаю. Сейчас Фроську с Загородного привезут, выясню.

– Мать сына не выдаст, – покачал головой Ефимыч.

– Возможно, что в убийстве они вообще невиновны, только в грабеже. Потому что в то утро в трактире напротив сидел вот этот негодяй. – Крутилин перевернул фотопортрет, сделанный в пересыльной тюрьме перед отправкой Толи Дерзкого на каторгу. – Сегодня с утра его опознал по нашей картотеке половой из трактира.

– Ну сидел там беглый каторжник. Зачем ему ростовщика убивать? Вдруг совпадение? – засомневался Ефимыч.

– А ты фамилию этого каторжника прочитал? – ткнул в подпись под карточкой Крутилин.

– Чванов.

– Ростовщик тоже Чванов. И они братья.

В кабинет Крутилина без стука ворвался взволнованный Яблочков:

– Иван Дмитриевич, двойное убийство на Знаменской.

– Так, братцы, поиски Кешки пока отставить. Все на Знаменскую, – скомандовал Крутилин.

* * *

Всё было сегодня Володе не в радость: ни любимые сырники со сметаной на завтрак, ни пролетка, которую к выходу из дома поймал швейцар Пантелеич, ни нескрываемая зависть в глазах ровесника Мустафы, сына старшего дворника Ильфата.

– Поехали, – велела Александра Ильинична извозчику.

От Сергеевской до Пустого рынка, у которого находилась гимназия, домчались за пять минут. Княгиня бросила взгляд на модные золотые часики, украшавшие её руку:

– Полдевятого. Слава Богу, успели.

– Завтра буди меня попозже. Ведь занятия начинаются в девять, – буркнул Володя, спрыгнув с экипажа.

Мать подала ему ранец:

– Занимайся прилежно, на переменах не озорничай…

– Да помню я! – не дал досказать Володя.

– …и не пей…

– Да я её вообще не пью твою некипяченую воду, – крикнул мальчик и побежал к входу, где встречал гимназистов воспитатель Данила Андреевич Келлерман, невысокого роста грузный мужчина с сильной проседью в волосах. В правой руке он держал большую связку ключей, в левой – список принятых в первый класс. Каждого он останавливал, требуя назвать фамилию.

– Тарусов.

На суровом лице Келлермана появилась неприятная улыбочка:

– А, Тарусов! Помнится, вашего братца-шалуна я однажды розгами отделал. Ежели тоже будете баловаться…. – заканчивать фразу Данила Андреевич не стал, погрозив Володе рукой с ключами. – Проходите пока в раздевалку, вешалка первого «А» вторая слева.

Володя вошел в огромный вестибюль. Там было шумно. Гимназисты старших классов бурно приветствовали друг друга после летней разлуки: били друг друга по плечу, обнимались, громко делились подробностями прошедших каникул. Тарусов, как велел ему Келлерман, повернул влево, где увидел стайку столь же, как он, перепуганных ребят, а рядом с ними троих мальчишек постарше.

– Ты что, тоже в первый «А»? – спросил один из них, широкоплечий черноволосый парень, которому невысокий Володя даже на цыпочках не дотягивался до груди.

– Да, – подтвердил Тарусов, тщетно пытаясь глазами найти Федю Липова.

Но того ещё не было.

– Похоже, вся мелочь в этом году досталась нам, – сокрушенно сказал товарищ чернявого, такой же высокий и широкоплечий, но только рыжий.

– Теперь «бэшки» будут нас бить, – расстроился черноволосый.

– А это мы ещё посмотрим, – вступил в разговор третий, с длинным орлиным носом и оспинами на щеках.

И хотя габариты у него были поскромнее, чем у приятелей, по уверенному тону Володя сразу понял, что в троице верховодит именно он.

– Звать-то тебя как? – спросил третий.

– Володя. Володя Тарусов.

– О, так это ты, князь Тарусов? Очень, очень приятно. А я барон Жорж Штемпель. – Юноша протянул руку, которую Володя пожал. – Давай дружить. Я в первом «А» уже четвертый год. А Базиль, – Штемпель указал на чернявого, – всего лишь третий.

– Базиль Багрянский, – представился тот.

– Сын генерал-лейтенанта, – шепнул Володе Жорж.

– Николай Копейщиков-Липкин, – подал руку рыжий.

– У Свинки отец камергер, – опять на ухо сказал Жорж.

– Свинка ещё салага, – пояснил черноволосый Базиль. – Всего лишь второгодник.

– Потому что три года назад я летом свинкой заболел и в гимназию не пошел, – объяснил Володе Копейщиков-Липкин.

– Вот потому его Свинкой и кличут, – заржал Жорж. – Ой, а это ещё кто?

Володя повернулся и увидел Липова. Гимназическая форма на нем была старой, во многих местах заштопанной, ранец тоже видал виды…

– Знакомьтесь, это мой друг Федя Липов, – закричал Володя.

– Кто? Он? Эй, Свинка, позови-ка Дрозда. Кажется, это его форма…

– А чего звать? Вон, видишь, пятно на рукаве? Это я ему чернильницу вылил. А Дрозд полез, и ты ему три пуговицы с мясом вырвал.

– Четыре.

– Нет, три.

– Сам ты три.

Свинка с Базилем схватили друг друга за лацканы. Жорж цыкнул на них:

– Прекратите! Скоро Келлерман придет. А ты, Тарусов, хорошенько подумай, с кем тебе дружить, с этим Липовым или с нами.

– Я со всеми хочу, – миролюбиво произнес Володя.

Троица заржала. Отсмеявшись, Штемпель спросил Федора:

– И чей же ты сын? Прачки или кухарки?

– Священника, – гордо сказал он.

– Поп? Значит Попкиным будем звать, – решил Штемпель.

Троица снова расхохоталась.

– Кому здесь смешно? – раздался вдруг голос Келлермана.

– Это Попкин всех смешит, – заявил Жорж.

– Что ещё за Попкин?

– То бишь Липов! У него отец поп, толоконный лоб. Потому Попкиным и звать.

Теперь уже засмеялась вся гимназия.

– А ну тихо! – гаркнул воспитатель. – Всем стать парами и идти за мной на четвертый этаж. Впереди первый «А», замыкает восьмой «Б».

Свинка с Базилем нехотя встали в пару, а Жорж пальцем поманил к себе Володю. Тарусов в ответ на зов протянул ладонь Липову. Штемпель криво усмехнулся:

– Кое-кто из грязи в князи, а Трусов из князей в грязь.

Володя подскочил к нему:

– Я не Трусов!

– Кто тут орёт? – взвизгнул Келлерман.

– Новенький, Трусов фамилия, – показал на Володю пальцем Свинка.

– Два часа после уроков.

* * *

Трупы нашел один из строителей. Его допрашивал сам Крутилин.

– Пошел я, значится, в отхожее, только портки спустил, глядь, а нога из-под мусора торчит. Решил, что пьяный. Давай тормошить, а у него дырка в башке. А рядом второй, тоже с дыркой. Но в сердце. Я как закричу…

– Алексей Иванович, – окликнул Крутилин господина лет тридцати, в сюртуке и котелке, сидевшего у трупов, – время смерти не подскажете?

– Судя по температуре тела, и двух часов не прошло, – предположил доктор Прыжов.

– Их одновременно застрелили?

– Думаю, да.

– Что ещё скажете?

– Оба вчера выпивали. Сильно. Хоть и мертвы, перегаром от них так разит, что самому хочется похмелиться.

– Вот и я запашок учуял, – подтвердил рабочий, – потому и стал тормошить. А он, оказывается, не просто пьян, а пьян мертвецки.

– Посторонних здесь сегодня не встречал? – уточнил Крутилин.

– Так они тут гурьбой так и ходят, на Кирочную путь срезают. Давно должны были ворота привезти, да всё где-то задерживаются. Были бы ворота во двор, такого бы не случилось…

– Ладно, хватит трындеть… Раз не видел никого, ступай.

Словоохотливый рабочий обиженно развернулся и пошел к строительным лесам, возле которых его товарищей по артели опрашивали Яблочков и сыскные агенты.

Крутилин подошел к трупам:

– Эх, Петька, Петька! Кто ж тебя?

– Вы кого-то из них знаете? – удивился доктор Прыжов, выпрямившись в полный рост.

– Этого. Считай, лучший мой агент.

– А второй?

– Фартовый. Из мелких. Поручил я Петьке вчера за ним пофилёрить. Кому ж они дорогу перешли? Случайность ли это или как-то связано с убийством Чванова?

– Увы, здесь вам помочь ничем не могу, Иван Дмитриевич, – развел руками доктор.

– Понимаю.

– После вскрытия смогу уточнить время смерти…

– Да, да, постарайтесь. Хотя что это даст? Нам бы свидетеля. Эй, Яблочков, что там у вас?

Арсений Иванович торопливо, чуть ли не бегом, подскочил к начальству и тоже развел руками:

– Увы, ничего. Строители на проходящих через двор внимания не обращают. Из-за постоянного грохота, а здесь то пилят, то прибивают, выстрелов никто не слыхал.

– А городовые? Их допросили?

– В первую очередь. Но ни Петьку, ни второго покойника никто не приметил. Сами понимаете, на Знаменской за час сотни людей проходят…

– Вечно у них эти отговорки. А сами спят на посту, – в сердцах сказал Крутилин, на самом деле отлично знавший, что на людной улице и мать родную не сразу-то заметишь.

– Как бы самоличность второго установить, – задумался Яблочков.

– А ты, смотрю, ворон уже не ловишь. Осип Губский, по кличке Хвастун. Два срока за кражи, один за грабеж. Нашу фотокартотеку-то часто просматриваешь?

– Два раза в неделю…

– И что Оську Хвастуна не запомнил?

Иван Дмитриевич, конечно же, лукавил. В картотеке пара тысяч карточек. Всех никто не упомнит. Если бы со вчерашнего вечера он Хвастуном не занимался, и сам бы его труп не опознал. Но случай уличить подчиненного в нерадении упустить не смог.

– А где он обитает? То есть обитал?

– В Вяземской лавре. Так что езжай-ка в школу резерва.

В школе резерва готовили к службе будущих городовых. Во время обучения их привлекали к охране порядка в многолюдных местах и для проведения массовых облав.

– Пусть их курсанты в девять вечера окружат лавру по периметру, а мы её как следует встряхнем. Так что и агентов наших по домам вечером не отпускай. Скажи им, что на облаву пойдем. Но, куда именно, не говори. А я покамест в Окружной суд проедусь…

* * *

В домовой церкви на четвертом этаже гимназисты прослушали молебен, после которого их развели по классам. В кабинете первого «А» учеников ждал преподаватель латыни, тот самый рыжий господин в пенсне, что вчера заваливал на испытаниях Липова. Сперва он рассадил класс по партам:

– Тарусов, Суходольский, фон Клейн, Шерстобитов, Островский, Мирович – первый ряд…

Дети послушно занимали свои места. И вот наконец остались последние, Липов и троица второгодников.

– Ну а вы, господа, на «камчатку». – Рыжий указал на самый последний ряд.

– Господин учитель, я плохо вижу, – возразил Федя.

– Рассадка у нас не по зрению, а по результатам испытаний. А вы их, Липов, провалили. Ну-ка, шагом марш на место.

Федя с ужасом посмотрел на задний ряд. Левую парту уже заняли Свинка с Базилем, правую Штемпель, который с ехидной улыбочкой манил пальцем Липова. Но Федор к нему не пошел, выбрав центральный ряд. Володя встал и последовал за ним.

– Тарусов, а вы куда? – изумился рыжий.

– Я тоже завалил испытания. Моё место здесь, – заявил Володя, плюхаясь рядом с другом.

– Хм… Что ж, начнем. Для начала представлюсь, Сергей Данилович Келлерман…

– Что, и этот Келлерман? – удивился Липов.

– Это сын того Келлермана, что с ключами. Такая же сволочь, что и отец, – сообщил Феде Володя со слов брата Женьки. И с силой ударил себя по щеке – ему показалось, что туда села муха. Через секунду ударил себя по щеке и Липов.

– Это кто там в ладоши хлопает? – спросил Келлерман.

– Трусов и Попкин, – наябедничал Жорж, пряча под парту трубочку из тростника, из которой только что плюнул скомканными бумажками в Володю и Федю.

Класс дружно засмеялся.

– А, господин барон, – процедил учитель, – всё шутки шутите? Позвольте и мне пошутить. Откройте-ка учебник. Страница пятнадцать. Первый абзац. Прочтите.

Штемпель сперва откашлялся, потом начал читать по слогам. Текст этот он проходил уже четвертый раз, но из-за своего нежелания учиться с первых же слов стал спотыкаться:

– Пау́ла…

– Какая ещё Пау́ла? Па́ула…

– Я так и сказал. Па́ула ансила…

– Что ещё за ансила? Вы разве москвич? Только москвичи эту букву так читают. Говорите как петербуржец: анкила…

– Я и говорю, анкила фабулам наррат.

– Переведите.

– Пау́ла, то бишь, Па́ула говорит историю…

– Рассказывает сказку, болван. Садитесь, три с минусом. Тарусов, продолжайте.

Штемпель плюхнулся на место, Володя встал. Ему очень хотелось напомнить Келлерману, что это первый для него урок латыни, что он должен сперва объяснить правила чтения и дать перевод словам из текста, чтобы дети смогли соединить их в предложение. Но Володя уже понял, что Келлерман ему мстит за то, что ослушался и сел на «камчатку». А так как два часа наказаний он уже сегодня заработал, то если сейчас возразит, попадет в карцер. И Володя рискнул. Латинские буквы были ему знакомы. А по короткому предложению, которое прочел Штемпель, Володя понял, что в отличие от французского, где половина букв в словах при чтении опускается, здесь надо проговаривать все.

– Маркус фабулам либьентер аудит.

– Недурно, весьма недурно для первого раза. Только не либьентер, это вам не французский, а просто либентер. Понятно?

– Да.

– Переведите.

Володя почесал макушку. «Маркус, Маркус… Видимо, как и Паула, это имя. Точно имя. Марк! Слово «фабулам» уже перевели Штемпель с Келлерманом, это сказка. Так, теперь аудит. По-французски audition – это слух. Значит, этот Марк слушает сказку, которую рассказывает Паула. Остается либентер. Что же это за зверь? По-французски либерте – это свобода. Свободно слушает? Нет, какая-то чушь. Либэ, либэ… Что-то знакомое. Точно, папа любит признаваться маме в любви на разных языках: Ай лавь ю, ти волью бене, их либе дих! Либе – любить по-немецки».

– Марк любит слушать сказку.

– Отлично, – похвалил учитель. – Только либентер не глагол, а наречие. Марк охотно или с удовольствием слушает сказку. Но все равно «отлично». Ну а теперь, Попкин… Ой, то есть Липов.

Красный от оскорбления и предстоящего ужаса Федя встал со скамьи, на которую опустился Володя.

– Ну что стоите? Читайте третье предложение.

– Я… Я… Я даже букв этих не знаю.

– А зачем сюда явились? Прислуживали бы и дальше вашему батюшке на клиросе. Кол! Садитесь. Два часа после занятий.

Глава седьмая

По дороге в школу резерва Яблочков размышлял: что, интересно, Крутилин забыл в Окружном суде? Ответ бы его удивил. На самом деле, Крутилин в Окружной суд не собирался. Ему надо было заскочить по личному делу к Тарусовым, которые жили на Сергеевской улице. Но после двойного убийства признаваться в этом подчиненному счел неудобным, потому и соврал про суд.

– Рад, что вы уже вернулись с дачи. – Начальник сыскной поцеловал ручку Александре Ильиничне, к которой относился с уважением и даже восхищением – княгиня Тарусова уже несколько раз помогала сыщикам раскрыть загадочные преступления, за что Крутилин был ей очень благодарен.

– Увы, нам пришлось уехать из Терийоки. Потому что Володя поступил в гимназию. Сегодня первый день занятий. Очень за него волнуюсь, – призналась княгиня.

– Ну и зря. Он очень толковый мальчик.

– Но столь же и своенравный. Да и со сверстниками, боюсь, ему будет тяжело.

– Ничего, как говорится, тяжело в учении, легко в бою. А Антон Семенович у вас?

Антон Семенович Выговский, бывший чиновник сыскной полиции, ныне служил у адвоката Тарусова помощником.

– Да, они с Диди. – Александра Ильинична в семейном кругу называла мужа по инициалам. – Готовятся к завтрашнему заседанию. Давайте провожу вас к ним в кабинет.

Дмитрий Данилович, увидев старого друга, отложил бумаги и вышел из-за стола поздороваться. Антон Семенович тоже поспешил навстречу бывшему шефу.

– Чай, кофе? – предложила мужчинам княгиня.

– Нет, спасибо, – отказался Крутилин. – Я буквально на секунду.

– Тогда не буду мешать…

– Нет, прошу вас, останьтесь. Дело у меня к вам ко всем.

Мужчины уселись в кресла, княгиня – на обитый кожей диван.

– Две недели назад у нас с Гелей родился сын, – сообщил Крутилин.

– Ура, поздравляем! – закричали присутствующие.

– Спасибо.

– А я и не знала, что Геля беременна, – призналась княгиня.

– Ну, весной мы это не афишировали, чтоб не сглазить, а лето Ангелина провела на даче. Вот вы и не знали.

– Сюрприз так сюрприз. А не выпить ли за него шампанского? – предложил князь.

– Выпьем обязательно. Но завтра. Я приехал позвать вас на крестины раба божьего Константина.

– Завтра с утра у нас суд, – с сожалением произнес Дмитрий Данилович.

– Очень важное заседание, – подтвердил Антон Семенович.

– Значит, покрестим вечером. В шесть пополудни вас устроит?

– Ну зачем же из-за нас переносить на вечер? – удивился Тарусов.

– Потому что без вас крещения не будет. – Крутилин встал и торжественно произнес: – Прошу вас, дорогие Антон Семенович и Александра Ильинична, стать нашему Косте восприемниками.

– Это такая честь, – прослезилась Тарусова.

– Так вы согласны?

– Разумеется, – произнесла княгиня.

– Конечно же, – сказал Выговский.

– Ну значит, завтра в шесть. А в какой именно церкви, я вам запиской сообщу, пришлю её с курьером. Решил сперва с вами сговориться. И очень правильно сделал. Мы-то хотели в церкви градоначальства, но вечерами там не служат…

Тарусова тут же перебила начальника сыскной:

– Иван Дмитриевич, а давайте в церкви Симеона и Анны крестины устроим? У нас там священник знакомый. Я сама с ним договорюсь.

Иван Дмитриевич сильно удивился неожиданному желанию княгини устроить его дела, но так как ему хотелось побыстрее вернуться в сыскную, отнекиваться не стал.

– Буду вам очень признателен. А после крестин все вместе поедем к нам на Большую Морскую. Кухарке уже заказан молочный поросенок, чухонская форель ну и все такое…

– Мы будем с сыновьями, – напомнила княгиня.

– Разумеется.

– Мяу! – напомнил о себе любимец Тарусовых рыжий Обормот.

– Нет, нет, ты останешься дома, – потрепала кота за ухом княгиня. – Не то вы с Котолизатором разнесете Ивану Дмитриевичу всю квартиру.

Котолизатором звали кота Крутилиных[5].

– Ну-с, тогда до завтра.

– И священника с семьей тоже надо будет к вам пригласить, – заявила напоследок княгиня.

Иван Дмитриевич удивился ещё более, но возражать не стал:

– Конечно, конечно.

Когда он раскланялся, Дмитрий Данилович спросил жену:

– Сашенька, ты что задумала?

– Ничего. Просто хочу поближе познакомиться с родителями моего стипендиата. Крестины – отличный повод, не находишь?

– А нельзя было определить Володю в гимназию без подобных ненужных трат на обучение чужого ребенка?

– Конечно, можно. Вот если бы его отец пошел вчера с нами и суровым тоном приструнил капризного сына…

– Ты же знаешь, у меня была встреча с клиентом…

– Ну, всё как обычно, мол, выкручивайся, моя дорогая, сама. Вот я и выкрутилась, как смогла.

* * *

На Загородном Кешка снова отстоял два часа в очереди и опять ушел ни с чем.

– Соловьева Фроська, то бишь Ефросинья, – долго водил толстым пальцем смотритель. – Была такая, да вся вышла. Выбыла обратно в съезжий дом Адмиралтейской части на Большую Морскую.

– Да как же? Я только что оттуда.

– Два часа назад по приказу Крутилина.

– Значит, пока я шел…

– Ходи, значит, быстрее. А лучше езди на конке, – посоветовал смотритель.

Кешка вышел на Загородный проспект, вдохнул свежего вольного воздуха – в тюрьме, даже если сам не арестант, а просто пришел на свидание, дышать тяжело от окружающей несвободы. Потом спросил у прохожего время, оказалось час дня, и решил больше свидания с мамкой сегодня не искать. Иначе и в гимназию за костями опоздает, и по дворам не успеет пройтись. А дворы Литейной части не чета Лиговке. Народ здесь зажиточный живет. Хорошие сюртуки с платьями за копейки отдают. И кухарки с горничными добрые, то чай предложат, то по вихрам погладят. Уже за вчерашний день Кешка удвоил свой скромный капиталец. Если так дело и дальше пойдет…

Эх, ещё бы мамку выручить…

* * *

В пять минут сговорившись с полковником Лезиным, командовавшим полицейским резервом, Яблочков помчался на Большую Морскую. Не заходя в сыскную, прошел двором в Адмиралтейскую часть, поднялся на второй этаж и направился в кабинет смотрителя съезжего дома.

– Фроську Соловьеву с Московской части доставили?

– Уже в камере. Водку требует.

– Приведи-ка её мне в камеру для свиданий.

Приказание чиновника сыскной было довольно необычным. Обычно арестантов они требовали к себе в кабинет. Смотритель удивленно поднял вверх глаза:

– Может…

– Всего на пару слов. Чего водить её взад-вперед? Ещё сбежит, не дай Бог. Тебе же отвечать.

– Ну… это… как прикажете, – не стал спорить смотритель.

Фроська сразу потребовала водки.

– Сперва послушай меня, – оборвал её стоны Яблочков. – Тебя скоро вызовет начальник сыскной.

– Я считала, что ты начальник. Водочки бы…

– Он твоим признаниям не верит.

– Значит, не дурак…

– Считает, что Чванова убил Кешка.

– …а болван.

– Хочешь сына спасти?

– Хочу. И выпить тоже.

– На вот. – Яблочков достал из кармана сюртука сороковку.

Сорвав с горлышка сургуч, Фроська жадно приложилась.

– Стой на своём, что в одиночку убила…

– Само собой.

Когда Фроська прикончила сороковку, Яблочков крикнул смотрителя.

– Вставай, пойдём…

От водки крючочница мигом окосела и ушла из камеры, пошатываясь.

Яблочков отправился в сыскную. Крутилин уже прибыл.

– Резерв будет? – спросил он у чиновника.

– В восемь, как приказано.

– Прикажи фотографу размножить этот портрет. – Крутилин отдал снимок Чванова из пересыльной тюрьмы. – И затребуй в Окружном суде его дело.

– Но вы же только что оттуда, – вырвалось у Яблочкова.

– Ты что, забыл, кто из нас начальник? Исполнять, живо. Чтобы через час дело было у меня на столе, а копии фотографии у каждого городового.

– Слушаюсь!

* * *

Как и перед всякой петербургской церковью, у входа в храм Симеона и Анны стояли нищие. Подав им по копейке, Александра Ильинична спросила:

– А где мне матушку найти?

– Которую из них? У нас их три, – сообщила старуха-нищенка.

– Анастасию.

– А, Липову! Они-с на третьем этаже живут. – Старуха указала на трехэтажный дом на углу Моховой и Симеоновской. – Вход к ним с черной лестницы.

Жилые дома в Петербурге возводили не только богачи-застройщики, сдававшие квартиры в аренду, но и различные организации: страховые общества, купеческие и мещанские гильдии и даже церкви. Часть помещений в подобных домах отводилась сотрудникам, часть – сдавалась в аренду.

Дом, в котором жило семейство Липова, принадлежал церкви, в которой он служил. Поднявшись по черной лестнице, княгиня Тарусова постучала в дверь квартиры, к которой кнопкой была приколота бумажка с их фамилией.

– Открыто, – раздался голос Анастасии Григорьевны.

Княгиня зашла в очень скромную квартирку, состоявшую из кухни, большую часть которой занимала дровяная плита, и маленькой комнатки, где располагались две кровати – одна для взрослых, другая, поменьше, для деток, и круглый стол, над которым качалась на медных цепях масляная лампа.

Анастасия Григорьевна и белокурая с пронзительно-бирюзовыми глазами девочка занимались шитьём. Липова, увидев княгиню, побледнела. Вскочив с места, она бросилась к гостье:

– Ваше сиятельство, не взыщите, долг еще не успела собрать. Я завтра-послезавтра сама принесу, только адрес скажите…

– Во-первых, здравствуйте. Во-вторых, я не за деньгами…

– Здравствуйте, ваше… – все так же испуганно произнесла Липова и вдруг сообразила, что муж её спит, пусть и в облачении, на кровати. Она бросилась к нему и стала трясти. – Игнат, просыпайся. Благодетельница наша пришла. Зиночка, что ты сидишь? Кланяйся барыне.

Девочка, внимательно посмотрев княгине в глаза, кивнула и вдруг произнесла:

– Барыня скоро станет бабушкой.

– Не слушайте её, ваше сиятельство, – схватилась за сердце Липова. – Вечно ерунду бормочет.

– Вовсе не ерунду. Я действительно сегодня получила письмо от дочери, она пишет, что беременна, – призналась удивленная Тарусова. – Но ты откуда про это знаешь?

– Зиночка у нас такая, всё насквозь видит, – подымаясь с кровати, подал голос хозяин дома. – Вы уж меня извините. Заутреню сегодня служил. Прилег передохнуть перед вечерней.

– Это вы меня простите, что явилась без приглашения. Тарусова Александра Ильинична.

– Отец Игнатий.

– Зина, – вслед за отцом представилась и странная девочка.

– Садитесь, ваше сиятельство, – предложила попадья, смахивая крошки с табуретки. – Может, чаю?

– Нет, я из дома, – побрезговала предложенным угощением Тарусова.

Хоть квартира Липовых была опрятной и чистой, все в ней кричало о бедности: застиранная до дыр скатерть, давно потерявшее цвет платье Зиночки, треснувшее оконное стекло…

Александра Ильинична опустилась на табуретку, вслед за ней сели и хозяева.

– Вы сказали, что по делу пришли. Слушаем вас внимательно, – произнесла Анастасия Григорьевна.

– Хочу завтра в шесть вечера покрестить ребенка.

– Так что, ваш внук уже родился? Так сразу? – удивилась Липова.

– Нет, крестить будем сына начальника сыскной полиции.

– У княгини родится не внук, а внучка, – заявила девочка.

– Зинка, помолчи, – одернула её мать.

– А почему в шесть вечера? – спросил отец Игнатий. – Крестят обычно по утрам.

– А мы хотим вечером. Кстати, ваш долг этими крестинами мы и покроем. Согласны?

Старшие Липовы переглянулись.

– Не знаю, дозволит ли отец-настоятель. – задумчиво протянул Игнатий. – Во-первых, что вечером…

– А во-вторых? – спросила княгиня.

– Все богатые требы он совершает лично, – вздохнул священник.

Липова вскочила со своего табурета и ринулась к входной двери.

– Я сейчас все улажу, – крикнула она.

– Настя, не стоит… – робко произнес отец Игнатий, но жена его не послушалась. – Эх, родись Настя мужиком, была бы генералом. Кабы не она, прокуковали бы мы всю жизнь в Островном.

– Это где? – спросила Александра Ильинична.

– Да недалеко, сорок верст от Луги.

Княгиня усмехнулась: ещё до самой Луги почти сто сорок верст. Хотя если сравнивать с расстоянием до Иркутска или Камчатки, действительно почти рядом.

– Хорошо там было… Пока маркиза наша не померла.

– Кто, простите?

– Маркиза де Траверсе. Дочь знаменитого адмирала. Это в честь него Финский залив «маркизовой лужей» называют – в бытность его морским министром денег в казне на морские походы не было. И чтоб матросы с офицерами навыков не утратили, он их по Финскому заливу заставлял плавать. Так вот, маркиза-то нашу церковь в Островном и возвела. Хорошую, большую, каменную. А меня после семинарии туда служить отправили. Десять лет мы жили – не тужили, а потом маркиза Богу душу отдала. А племянник её в Островном жить не захотел. Так я без прихожан и остался. Раньше-то ко мне сама маркиза и её дворня на службу ходили, а после только Анастасия да детки наши. Окрестные деревни от нас далеко, им другие храмы ближе. Я-то сам человек кроткий, поворот в судьбе со смирением принял. А вот Настенька до митрополита дошла. Перевели меня сюда. Тяжело, правда, жить в каменном мешке, зато Феденька в гимназию поступил…

– Федя наш генералом станет, – заявила Зиночка.

– Ты, Зина, поменьше трынди. А то науськала Федьку, что он поступит, вот и занимался спустя рукава.

– Но он же поступил, – напомнила девочка.

– Только благодаря нашей благодетельнице. Спасибо вам ещё раз, Александра Ильинична.

– А Зиночка… Она давно… пророчествует? – уточнила княгиня.

– Давно…

– Доктору об этом говорили?

– Нет, что вы. Держим в тайне. Если кто прознает, что у священника дочь ведьма, беды не миновать.

– И как? Зинины пророчества часто сбываются?

– Часто. Вот Федя в гимназию поступил.

– Может, ещё какие сбылись?

– В прошлом году мальчика в окне увидала, по Моховой с родителями шел. Сказала, что завтра он умрет. И точно. Я его и отпевал, мальчика того…

Дверь в квартиру отворилась.

– А вот и я. Настоятель крестины разрешил, – сообщила Анастасия Григорьевна. – Так что завтра в шесть, как и просили.

– Отлично. После крестин Иван Дмитриевич, отец ребенка, приглашает всех к себе домой. И вас тоже.

– И меня? – спросила Зиночка.

– Конечно, – улыбнулась ей княгиня и взглянула на часики. – Ой, кажется, мне за Володей пора. Анастасия Григорьевна, может, пойдем вместе?

Липова замялась:

– Благодарствую. Но Феденька мне запретил. Сказал, что уже взрослый, сам дорогу найдет.

– Ну как знаете.

* * *

На арифметике «обстрелы на камчатке» были пресечены учителем Сергеем Ивановичем, который, устав делать замечания троице второгодников, своей волей пересадил Володю с Федей на первую парту.

На чистописании Липова хвалили, а Тарусова пожурили за кляксу. Последним уроком было рисование, после которого мальчишки остались в классе одни.

– Давай я тебе буквы латинские покажу, – предложил Володя.

– Так ведь нам нельзя заниматься. Слышал, что старший Келлерман сказал? Если будем учить уроки, останемся здесь до самого вечера.

– Предлагаешь два часа в окно смотреть?

– Кто вообще эти иностранные языки выдумал? Неужели нельзя всем говорить на одном?

– Тогда учителя останутся без куска хлеба.

– Ну и пусть. Зато никто не будет мучиться.

Володя взял мелок, подошел к доске и нарисовал букву «А»:

– Это А. Точно такая же, как в русском.

Он быстро её стер и нарисовал вторую букву латинского алфавита…

На протяжении двух часов Келлерман несколько раз заходил их проверить, но, заслышав шаги, Володя тотчас стирал буквы с доски. Стоять же у доски не возбранялось.

– Ты бы сел, что ли, – предложил Володе Данила Андреевич на одной из проверок. – В ногах-то правды нет…

– Думаю, её нет и в заднице, – ответил Тарусов.

– Ты дерзкий, очень дерзкий. Такой же дерзкий, как твой брат. Я его лупить. – В минуты волнения бывший прусско-подданный Келлерман начинал путать времена и окончания глаголов.

– А лупить нас нельзя. Царь запретил, – напомнил Володя.

Больше воспитатель мальчиков не тревожил, и Тарусов, набравшись смелости, открыл учебник латыни и объяснил Федору, как переводить с помощью словаря.

Ровно в три их отпустили.

Мальчишки, спустившись с крыльца, прошли через сад к калитке.

– Давай подвезем тебя до дома, – предложил Липову Тарусов.

– Тебя что, мама встречает?

– Не знаю. Может, и папа, если суд у него закончился.

– Он судья?

– Ты что, ничего про моего папу не слыхал? Князь Тарусов, знаменитый адвокат.

Эта фраза, услышанная краем уха, заставила остановиться и пойти следом за гимназистами крючочника Кешку, который направлялся к дворнику Василию Павловичу за костями. Володя с Федей внимания на оборванца не обратили, продолжая весело болтать.

– А я мамаше запретил меня встречать и провожать. Я ведь теперь взрослый, – признался Федя.

Володе стало стыдно.

– Я тоже запрещу. Прямо сейчас.

Александра Ильинична вылезла из коляски:

– За что вас задержали на два часа? Что вы натворили? Я хотела пойти к директору, но он уехал в министерство.

– Да ерунда на постном масле, – заверил её Володя. – Я слишком громко разговаривал, а Федя не ответил латынь.

– Садитесь, поехали…

– Нет, мама, мы пойдем пешком. И больше провожать меня не надо.

Мальчики пошли по Соляному переулку, а обескураженная барыня приказала ехать домой на Сергеевскую. Кешке очень хотелось пойти следом за гимназистом Володей. Но что он ему скажет? «Познакомь с папой, попроси, чтоб помог»?

Да и Василий Павлович ждать не будет, отдаст кости кому-нибудь другому. И Кешка повернул обратно в гимназический сад.

* * *

Про Фроську Крутилин вспомнил далеко не сразу, вызвал её ближе к вечеру.

– Садись.

– А выпить-то нальешь?

– Ты мне не тычь. Садись и отвечай на вопросы.

– Сначала налей.

– Ах ты дура этакая. Ты хоть соображаешь, что здесь подписала? Разве это ты Чванова убила?

– Я. Ей Богу, я. Хочешь крест поцелую?

– Ты врешь.

– А ты докажи.

– Не бойся, докажу. Я Крутилин. Слыхала про такого?

– Слыхала, что ты грязная ищейка.

Вконец рассвирепевший Иван Дмитриевич дернул за сонетку:

– Увести, – приказал он вошедшему надзирателю.

* * *

Около восьми Дерзкий вывернул из Кирпичного на Большую Морскую. План его был прост – зайти в здание сыскной, открыв с помощью отмычек замок, спрятаться на чердаке, дождаться ухода сыщиков со службы и снова используя отмычки, добраться до камеры вещественных доказательств. Найдя медальон, Дерзкий планировал вернуться на чердак, дождаться там утра и покинуть здание.

Но на Большой Морской его ожидал неприятный сюрприз – несколько сотен городовых из школы резерва. Прикурив папиросу, он повернул назад, по Малой Морской дошел до Невского и отправился к себе на Знаменскую.

Кешка к тому времени уже битый час ждал у Спаса на Сенной Петьку Абаса. Он даже внутрь вошел, купил свечку, дошел до алтаря, внимательно разглядывая прихожан. Петьки среди них не было. Кешка вернулся на площадь. В животе его урчало, ведь он целый день не ел. Но мальчишка боялся упустить Абаса. Присев на ступени храма, он терпеливо ждал. В начале десятого церковь закрыли. Кешка встал, решив про себя, что Петька про него забыл.

– Эй, ты что здесь делаешь? – раздался вдруг голос Вики.

– Петьку Абаса жду.

– Не жди. Убили его.

– Как убили?

– Взяли да и убили. И его, и Оську Хвастуна. Так что в Лавру сегодня не суйся. Там облава.

– А где же ночевать? – спросил Кешка, обрадовавшись тому, что успел сбыть кости тамошним маклакам до начала облавы.

– Пошли со мной на Горячее поле.

По Горсткиной улице идти не решились, сделали крюк по Гороховой. Затем по Фонтанке дошли до Обуховского проспекта и по нему, через Обводный, покинули город, очутившись в самом страшном его предместье – на Горячем поле. Оно начиналось от Московских Триумфальных ворот и тянулось в длину аж до Пулковских высот, в ширину же простиралось до Автово.

– Полицейские сюда не суются. Потому что здесь армия нужна, чтобы всё поле оцепить. А если не оцепить, никого и не поймаешь, – хихикал по дороге Вика. – Это тебе не Вяземская лавра.

– Почему же тогда столько народа в Лавре живет? Почему все сюда не уйдут? – поинтересовался Кешка.

– Во-первых, Лавра, считай, в самом центре города. Проснулся и сразу отправился по своим делам. А отсюда две, а то и три версты надо идти. Во-вторых, когда дождь, тут мокро. В-третьих, жить здесь можно только летом. Зимой в шалаше или в землянке долго не протянешь.

– А если печку поставить?

– Так дым от печки тебя и выдаст. И тогда полицейские цап-царап. И отдадут хозяину.

– Какому ещё хозяину?

– От которого я когда-то сбежал. У мамки с папкой семеро нас было по лавкам, вот и отправили меня, самого старшего, в город ремеслу обучаться. Фактор пообещал им, что на завод устроит, токарем…

– Кто-кто пообещал?

– Ну, делец. Который ездит по деревням, присматривает мальчишек, родителям обещает их в городе хорошо пристроить, деньги за это берет… А сам, сволочь, меня в портерную отдал, пиво по бутылкам разливать.

– Обманул, значит?

– Все они такие, эти факторы. А все потому, что завод за ученика им не платит. А хозяин портерной за меня червончик отстегнул. Вот и стоял я в холодном подвале по колено в воде с шести утра и до двенадцати ночи. Денег мне хозяин не платил, мол, я у него в обучении, кормил впроголодь, спал я в сарае вместе с коровой и поросятами. А ещё избивали меня. Иногда за дело, когда бутылку разобью или пиво пролью, а чаще всего просто так, от злобы. Вот однажды, когда хозяин сильно пьян был, стащил я у него бумажник и был таков. Прибился к таким же мальчишкам, как и я. Сперва милостыню просили, теперь уже не просим, отбираем.

– А если поймают и на каторгу отправят?

– Значит, на роду мне так написано. Да и что каторга? Оттуда деру можно дать. Знаешь, сколько тут на поле варнаков?

– Кого-кого?

– Беглых из ссылки и каторги. Самые страшные на Горячем поле люди. Знаешь, что я думаю? Петьку с Оськой кто-то из варнаков и завалил.

– Почему ты так решил?

– Оська вчера хвастался, что дружбу свел с варнаком и что на большое дело с ним сходил. Потом пару дней погулял, а затем варнак его и порешил, чтоб не болтал. И Петьку за компанию.

Мальчишки подошли к заставе.

– Здесь последняя по пути лавка, – сообщил Вика. – Давай-ка жратву накупим. У тебя деньги-то есть?

– Немного, – неохотно признался Кешка.

– А у меня ни копья. День вышел неудачный.

Вика, и Кешка это сразу почувствовал, безбожно врал. Но ведь кабы не Вика, сидел бы сейчас Кешка в съезжем доме. И чем бы это закончилось? Интересно, сходила Наталья в сыскное или нет? Учитывая её мстительный характер, наверняка сходила…

В лавке купили хлеба, колбасы, вареных яиц.

– И ещё пару чекушек, – сказал приказчику Вика. – Тебе одной хватит?

– Я водку не пью.

– Почему?

– Не хочу, как мамка, пьяницей быть…

– А кем хочешь?

– Сперва в тряпичники выбиться, потом в маклаки, чтобы не самому тряпки по помойкам искать, а скупать оптом. Потом костяной завод заведу, клей варить буду.

Приказчик лавки и Вика прыснули со смеху.

– Ну тогда возьми себе квасу, – отхохотав, посоветовал Кешке приятель.

Когда входили в лавку, было ещё светло, а когда вышли из неё, уже стало смеркаться. Пройдя по шоссе ещё версту, свернули вправо и, лавируя между высокими кустами, двинулись вглубь Горячего поля.

Вдруг кто-то за спиной Кешки ухнул три раза.

– Тут что, филины живут?

– Сам ты филин. То местная охрана. Сообщила про нас, мол, свои идут. Меня-то тут хорошо знают. Теперь и тебя запомнят.

– Да я без тебя и дороги не найду. То вправо, то влево.

– Ну пару раз сходим вместе, потом запомнишь.

Пройдя так ещё с полверсты, Вика вдруг раздвинул какие-то кусты и сказал:

– Добро пожаловать в мой шалаш. То бишь, наш. Мы всей кодлой его строили. Но остальных, похоже, повязали. Ничего, завтра отпустят. Серники есть?

– Да, шведские.

– Тогда зажигай, – Вика сунул Кешке керосиновую лампу. – А я пока колбасу нарежу…

Крючочник снял колбу с лампы и чиркнул спичкой. Поужинав, мальчишки затушили свет и завалились на земляной пол спать. Проснулись рано – приближалась осень, днем ещё было жарко, а вот ночами уже пробирало.

Позавтракав остатками вчерашнего пиршества, ребята двинулись обратно в город. Кешка постоянно оглядывался назад, чтобы дорогу в шалаш запомнить.

– Что, и сегодня придешь?

– Куда мне деваться?

– Опять свои тряпки пойдешь собирать?

– Я ничего другого не умею.

– А давай грабить научу. Знаешь, как весело. Схватишь чистюлю гимназиста за грудки, коленом ему между ног двинешь…

– Погоди-ка… У меня идея. Давай ты нападешь на гимназиста, а я его от тебя спасу.

– Чего-чего?

– Нож из голенища вытащу, а ты испугаешься и убежишь.

– А зачем?

– Подружиться мне с ним надо. Папашка его аблакат, а мне мамку надо спасать…

– А гимназист-то здоровый?

– Да нет, мелкотня…

– Таких обычно родители встречают или служанки…

– А этот встречать себя запретил. Я сам вчера слышал.

– Тогда давай. Всё, что стрясу с него – моё. А дальше сам с ним разбирайся.

– Не надо его трясти. Я сам тебе полтинник дам.

– Тогда прямо сейчас и пойдем.

– Нет, надо после уроков. Он в три из гимназии выходит…

– В три? Значит, не мелкотня. Те в час заканчивают.

– А этот в три. Может, позднее начинает?

– Кто их, барчуков, знает? Где встречаемся?

– У Пустого рынка. Смотри, не опаздывай.

* * *

О результатах вчерашней облавы в Вяземской лавре Крутилину докладывал руководивший ею чиновник для поручений Назарьев:

– Задержано триста сорок пять человек: семьдесят два из них не имели паспортов, тридцать девять ранее были лишены права пребывать в столице, двенадцать за непотребное поведение, сорок два находившихся в розысках по разным делам, в том числе один беглый варнак…

– Не этот ли? – Крутилин повернул карточку Чванова, которую внимательно разглядывал.

Назарьев покачал головой.

– Что удалось выяснить про убитых?

– Оська Хвастун последние два дня беспробудно пьянствовал.

– Откуда взял деньги?

– Якобы ростовщика порезал. Но не в одиночку. С каким-то Толиком. Но в Лавре про него никто ничего не знает…

Крутилин протянул Назарьеву телеграмму, полученную сегодня с Нерчинской каторги в ответ на его запрос. Чиновник быстро пробежался по ней глазами, прочитав вслух самое важное: «Анатолию Чванову дали кличку Дерзкий за заносчивое и высокомерное отношение к другим заключенным».

– Что ещё?

– Позавчера Оська пил в «Мышеловке». Уже вечером к его компании присоединился некий Петька Абас.

– Знаю…

– Дальше уже угощал Петька. Когда все разошлись, он отвел Оську в квартиру крестьянина Подольцева в Стеклянном флигеле, где обычно ночевал. Оська, правда, обитал в другом флигеле, в Банном, но по показаниям свидетелей ни говорить, ни передвигаться сам не мог. Утром они ушли вместе. Больше их никто не видел.

– И это всё, что вы смогли узнать? – расстроился Иван Дмитриевич.

– Нет, не всё. Вместе с ними на нарах ночевал паренек с длинной палкой с насаженным на неё трехзубым крюком, звали его Кешкой.

– Так-так…

– Паренек в тот день появился в Лавре впервые, сперва сунулся к тряпичникам сдать товар и попроситься на ночлег. Товар-то взяли, а в койке отказали.

– Почему?

– Мол, хочешь с нами спать, поступай в артель. А паренек не захотел. Вышел на улицу, где его чуть не ограбили местные подростки.

– А что им помешало?

– Не что, а кто. Петька Абас вступился. Сказал, что его знает, а своих, мол, не обижаем. И увел с собой.

– Иннокентий Соловьев, ещё один участник убийства Александра Чванова.

– Я тоже так решил, Иван Дмитриевич. Но есть одно но…

– И какое?

– Тот Кешка, что с Воронежской, одет был в рубище, а Кешка из Лавры носит хромовые сапоги, красную рубаху и синие портки.

– Приодеться недолго, были бы деньги. Позовите-ка сюда Ефимыча с компанией.

Четверка агентов не заставила себя ждать.

– Знаменскую прочесали?

– И Бассейную в придачу, – ответил «студент».

– Но всё без толку, – посетовал «чиновник».

– Петьку-то Абаса местные нищие знали, но он в этой части города никогда не «стрелял», – объяснил Ефимыч.

– И Оська там никогда не появлялся. Ему Лиговки хватало, – вздохнул «чиновник».

– А этого красавца кто-нибудь видел? – Крутилин опять повернул фотопортрет Чванова.

Агенты покачали головой.

– Какие задания на сегодня? – спросил «чиновник».

– Найти Кешку Соловьева. Про него у меня новые сведения: рубище он сменил на красную рубаху и синие портки, ноги теперь не босы, приобулся в хромовые сапоги…

– Никак наследство получил? – пошутил Ефимыч.

– Но крюк по-прежнему при нем, – заметил Крутилин.

– Значит, промысел свой не бросил, – резонно предположил «студент».

– Однако ежели так разодет, орудует теперь не в Александро-Невской части части, а где-нибудь в центре, – предположил начальник сыскной. – Добыть его хоть из-под земли.

– Слушаемся.

После четверки лучших агентов в кабинет Крутилина вошел сиявший как самовар Яблочков, в руках сжимавший свежий номер «Сенатских ведомостей».

– Уже прочли?

– Некогда мне всякую ерунду читать, – соврал Крутилин. – Ты вот напортачил с убийством Чванова, теперь приходится заново дело расследовать. Так что там в газете понаписали?

– Орден мне первый пожалован. И сразу Анну третьей степени.

Ордена, как и чины, имели строгую последовательность: сперва давали третьего Станислава, затем такую же Анну, далее следовали вторые Станислав и Анна, та самая, что носили на шее. И только после этого наступал черед Владимиров. Четвертая его степень давала право на причисление к потомственному дворянству. Крутилин очень гордился, что пару лет назад за расследование убийства иностранного дипломата получил этот орден. После Владимира четвертой степени были ордена и повыше, но вручались они лишь самым высшим сановникам империи. Сроки пожалования орденов зависели (опять же, как и чины) от выслуги лет. Но иногда за особые заслуги они нарушались, а через какой-то орден могли и перепрыгнуть, как и случилось с Яблочковым.

– Поздравляю, – буркнул Крутилин.

– Спасибо, – ответил в тон Арсений Иванович.

– Меня сегодня вечером не будет. Примешь доклады, напишешь рапорт…

– Иван Дмитриевич, побойтесь Бога, хотел отпраздновать…

– Отпразднуешь у меня. Сегодня крестим младенца Константина.

– О, поздравляю.

– Всё, иди.

Через час дошли руки до Фроськи, Иван Дмитриевич велел привезти её на повторный допрос. Но разговор снова не получился.

– Расскажи про убийство.

– Налей, тогда расскажу, – потребовала крючочница.

Крутилин открыл несгораемый шкап, достал оттуда полуштоф, плеснул на донышко.

– Лей давай до краев, – облизнулась Фроська.

– Расскажешь всю правду – налью до краев.

– Пришла я крестик сдавать. Нашла его на помойке. А Чванов был один, кухарка, как на грех, на рынок ушла. В меня тут словно бес вселился, нашептывать стал: «Убей его, убей!» Схватила я нож со стола и в горло ему и воткнула. Потом разбила витрины, забрала заклады с иконами и домой пошла. Всё! Наливай.

– Врешь! Не так дело было. Во-первых, ты с Кешкой была…

– Ты что, свечку держал? Одна я была. Наливай! Иначе не скажу больше ни слова.

Крутилин наполнил стакан до краев и подал Ефросинье. Та жадно выпила.

– Последний вопрос: как Кешку твоего найти? – спросил начальник сыскной.

Вмиг опьяневшая баба показала ему кукиш:

– Накося-выкуси тебе, а не Кешку. Всё! Я пошла!

Фроська встала. Крутилин вынужден был дернуть сонетку. Дверь открылась, вошел надзиратель:

– Отведи её обратно.

Тот взял под козырёк.

Глава восьмая

Двадцать пять лет тому назад…

17 июля 1848 года оба батальона 80-го пехотного кабардинского полка выступили из Ходжал-Махи обратно в свои квартиры на Кумыкской плоскости. На пятый день перехода из Темир-Хан-Шуры в Чир-Юрт войска вышли к одному из притоков Сулаха. Солнце пекло нещадно, люди и лошади изнывали от жары. Не дожидаясь выставления пикетов, капитан Чванов направил лошадь к берегу. За ним своим ходом увязался и его слуга, крепостной человек Василий. Как только Чванов въехал в воду, из окрестных кустов выскочили горцы и, приставив кинжал к его горлу, схватили капитана за волосы и принялись вплавь переправлять на другой берег. Васька, поверни бы он тут же к своим, мог спастись, но он бегом ринулся выручать хозяина и тоже был пленен.

Исчезновение капитана и его слуги обнаружили через четверть часа, когда наконец были выставлены пикеты. После долгих безуспешных поисков пришли к выводу, что Чванов со слугой утонули вместе с конем в водовороте.

Перебравшись на другой берег, горцы спрятались в зарослях, заткнув пленникам рты. А когда батальоны, бросив поиски Чванова, возобновили переход, отвели капитана и его слугу в горы, где на одной из полян их ожидали лошади. Офицера опутали веревками и усадили на его же коня. Васька же дальнейший путь проделал на лошадях горцев. На каждом привале его пересаживали к другому всаднику, привязывая одну руку к спине абрека, а вторую – к его кушаку.

Когда стемнело, заехали в какой-то аул. Пленников заставили прыгнуть в вонючую яму, куда ближе к ночи на веревках спустили кувшин с водой и сыскиль, кукурузную лепешку.

– Какую же дрянь они едят, – сказал Васька, быстро проглотив свою порцию. – Такая черствая, что зуб сломать можно.

– А ты ешь медленно, не торопись. Нам теперь спешить некуда, – произнес Чванов, отламывая кусочки от лепешки.

– А среди горцев и русский имеется, – сообщил Васька. – Афанасием звать.

– Дезертир?

– Наверно. С ним не так скучно ехать. Хоть поболтали.

– О чем?

– Ну, он рассказал, что беглых тут не обижают, что Богу нашему молись сколько хошь. А в тех аулах, где русских много, даже церкви построили. И самогон пить разрешают.

– Ну а ты что рассказал?

– Откуда родом, про ваше поместье…

– Вот болван!

Утром поглядеть на пленников собрался весь аул от мала до велика. Чванова с Васькой вытащили из ямы и поставили у стенки сакли. Женщины плевались, ребятишки бросали в пленников камушки, мужчины смотрели исподлобья. Позавтракав опять же сыскилем, тронулись в дальнейший путь. В тот аул, откуда похитители были родом, прибыли только вечером. Жители встретили своих мужчин как героев, с гиканьем и выстрелами из ружей. Как и утром, пленников оплевывали и закидывали камушками, а затем отвели на какой-то обрыв и поставили у самого края. Горцы отошли на десять шагов, зарядили ружья и нацелили на Чванова с Васькой. Тот упал на колени:

– Пощадите, люди добрые. Я ведь не солдат. Никогда в вас не стрелял.

– Встань, не позорь меня, – скомандовал Чванов.

– Не убивайте, – выл Васька.

Женщины, стоявшие за спинами мужчин, вдруг будто по команде бросились вперед и встали между пленниками и нацеленными на них ружьями. Все стали громко кричать и ругаться. Васька, поняв, что женщины их защищают, пытался целовать им юбки.

– Встань, говорю. Это спектакль. Нас просто хотят запугать.

– Вы… вы уверены? – спросил Васька.

– Да вставай же…

Как только Васька поднялся, высокий рыжебородый горец в красной черкеске громко гаркнул, и вся толпа тут же замолкла. Пленников повели обратно в аул. На площади обоих заковали в ножные кандалы, потом отвели в какую-то саклю и заперли.

– Ты же мужик, а ведешь себя как баба, – принялся выговаривать слуге Чванов.

– Так ведь нас расстрелять хотели. А я не хочу помирать. Ведь и жить ещё не начинал. Все время с вами мотаюсь. Ни кола, ни двора, ни семьи.

– Незачем им нас убивать. Им выкуп нужен. Для него они нас и поймали.

– Афонька тоже про выкуп говорил. А сам вместе с абреками ружье на нас наставил.

– Это всё для того, чтобы я посговорчивее был, чтобы выкуп побольше заплатил.

– А кормить нас сегодня будут? В животе страсть как урчит.

– Меня будут. Я пленник ценный, с голода мне помереть не дадут.

– А меня?

– Будешь вести себя как тряпка, об тебя станут ноги вытирать. Держись с достоинством.

– Где ж его взять подневольному человеку?

Чванов как в воду глядел. Через час их привели в саклю, где пировали похитители. В честь удачной «охоты» был зарезан баран. Горцы, сидевшие вокруг огня, потеснились, освобождая место для пленников. Одна из женщин – те сидели отдельно у самого порога – подала Чванову и Ваське по миске с едой. Сосед капитана протянул им кружки, в которые щедро налил ароматного самогона.

– Ты и есть дезертир Афонька? – уточнил Чванов.

– Он самый. А тебя как звать-величать?

– Ты мне не тычь.

– А то что? На гауптвахту посадишь? Сквозь строй прогонишь?

– Как тебя звать, урус? – прекратил перепалку горец в красной черкеске.

– Капитан Чванов Иван Иванович. А тебя, абрек?

– Ахмет. Я тут главный. Под моим началом…

Хотя Ахмет вполне сносно лопотал по-русски, но числительных больше сотни он не знал, поэтому закончил за него Афонька:

– Пятьсот человек.

– И жизнью ты обязан мне. Я тебя спас у скалы. Помнишь?

Чванов усмехнулся.

– Зря смеешься, капитан, – опять вступил в разговор Афонька. – В этом ауле за год погибло четырнадцать человек. Люди очень злы на русских.

– А ты тоже зол на русских? Или ты теперь не русский?

– Русский. Но служу не Белому царю, а имаму Шамилю.

Чванову ужасно хотелось плюнуть в рожу предателя, но он сдержал себя.

– Ты пей, урус, пей. Нам нельзя, тебе можно, – сказал Ахмет.

Капитан хлебнул из кружки, Васька выпил свою до дна.

– Молодец, – похвалил Чванова абрек. – Теперь поешь. Потом разговор будет.

Чванов, не торопясь, будто и не голоден, подкрепился рисом с бараниной, изредка прихлебывая из кружки.

– Ты уже сыт? – спросил Ахмет, когда капитан поставил на пол свою миску.

– Да.

– Мы бедный народ. А вы, урусы, богатый. И земли у вас столько, что от края до края никакой конь за год не проскачет. Зачем вы пришли в наши горы?

Чванов промолчал. Не потому, что считал Ахмета правым, а потому, что вступать с дикарем в дискуссию считал делом никчемным. Все равно Ахмет не поймет величие задачи, стоящей перед Россией – построить Третий Рим от Лиссабона до Владивостока, от Архангельска до самых окраин Сиамского царства. И тогда Четвертому Риму не бывать!

– Что молчишь, урус?

– Давай говорить по делу, – перебил Ахмета Чванов. – Полтысячи рублей серебром – выкуп за меня и Ваську. Деньги получишь в течение недели. Их одолжат мне офицеры нашего полка…

Ахмет засмеялся. Остальные горцы, хотя мало кто из них понимал по-русски, тоже. – А ты шутник, капитан, – сказал, отсмеявшись, Ахмет. – Я тоже. Двадцать тысяч серебром, не меньше.

– Пятьсот.

– Столько стоит твой раб Васька. А подпоручик стоит пять тысяч, поручик десять, Штабс-капитан пятнадцать, капитан двадцать!

– Я и Васька вместе тыща!

– Хорошо, урус. Ты пошутил, я пошутил. Ты надбавил, я скинул. Десять!

– Нет, тыща.

– Но я уже не шучу.

– И я не шучу. У моей семьи нет столько денег.

– Разве? Твой Васька сказал, что у твоей матери тысяча рабов. Пусть продаст половину.

– Нет. Чтобы выручить десять тысяч, придется продать всех. А у меня два сына. Разве я могу их оставить нищими? Тысяча, Ахмет, больше не дам. Если не согласен, отведи обратно к скале и застрели.

– Ты смел, урус, – похвалил капитана Ахмет. – Но тысяча – это мало. Очень мало.

– Мать больше не даст.

– Какая плохая у тебя мать, – покачал головой Ахмет. – Жадная мать. Что ж, как у вас говорят, утро вечера мудрей. Подумай, урус, крепко подумай.

К кандалам Чванова пристегнули железную цепь и отвели вместе с Васькой на ночлег в старую покосившуюся саклю, которую заперли на замок. Конец цепи пропустили через дыру в стене и примотали к колу, вбитому в пол в сакле Ахмета.

Весь следующий день их не кормили и не поили. Лишь к вечеру привели в саклю Ахмета, где опять собрались все мужчины села.

– Ну что, согласен на десять? – спросил Ахмет.

– Пять, – показал растопыренную ладонь Чванов.

Горцы тут же принесли бумагу, чернила, перо, и капитан написал письмо матери с нижайшей просьбой выкупить его из плена. Когда он закончил, письмо дали на проверку Афоньке, который по слогам прочел его Ахмету.

– Хорошо, гяур, хорошо, ты всё правильно написал. Теперь пиши адрес на этом листке. И через три дня наш человек отправит письмо из Тифлиса вместе с указанием, как твоей маме передать деньги.

Чванов написал адрес, но неправильный, в надежде, что пока письмо дойдет до Курской губернии и за неимением адресата вернется обратно, он сумеет убежать из плена.

* * *

1873 год

– Эй, Трусов, ты латынь сделал? – дернул Володю за рукав тужурки в раздевалке Жорж Штемпель.

Тарусов ответил ему молчанием.

– Чего молчишь, когда спрашиваю? – Барон схватил его за грудки.

– Моя фамилия Тарусов.

– Сделал или нет? – И Штемпель двинул Володе коленом между ног.

От резкой боли Тарусов вскрикнул:

– Да…

– А я нет. Дай-ка тетрадь. Первым уроком сегодня русский, я как раз успею списать.

На перемене Володя подошел к Штемпелю за тетрадью:

– Ты успел списать?

– Ты о чем? – гадко улыбнулся барон.

– Про латынь.

– Про какую латынь? Свинка, потрогай Трусову лоб.

Копейщиков-Липкин пальцем коснулся лица Володи:

– Горячий как самовар.

– Я сразу понял, что он болен.

– Отдай тетрадь, Штемпель, – возмутился Тарусов.

– Отстань от меня. Ты бредишь из-за горячки.

– Отдай, говорю, – сжались кулаки у Володи.

– В отхожем твоя тетрадь, беги, может, до звонка достанешь, – с ухмылкой сообщил Свинка.

Троица расхохоталась, а Володя бросился в уборную, едва не сбив с ног выходившего оттуда Липова.

– Эй, ты чего?

– Штемпель тетрадь по латыни попросил, а сам кинул туда… – Володя, рыдая, указал на ассенизационную дырку. – Келлерман мне кол влепит. Может, достать?

– Посмешищем хочешь стать? Нет! Ты лучше Келлерману правду расскажи. И давай-ка умойся. Слышишь, звонок на урок.

Но Келлерман домашние тетради проверять сегодня не стал, чем очень огорчил троицу на «камчатке». А перед последним уроком, которым в этот день был Закон Божий, кто-то накапал чернил каждому из второгодников на скамейки. Пятна на своих брюках Жорж, Свинка и Базиль обнаружили только в раздевалке после уроков. Оглядевшись по сторонам, они поняли, что Липов с Тарусовым из гимназии уже смылись, и бросились за ними в погоню.

Выскочив на крыльцо, троица огляделась по сторонам.

– Куда они пошли? – спросил барон.

– Кто именно? – уточнил воспитатель Данила Андреевич Келлерман.

– Тарусов и Липов, наши одноклассники, – ответил Штемпель.

– Зачем они вам?

– Бедолаги учебники в классе забыли…

– Невелика беда. Завтра им вернете.

– А как им уроки делать?

Келлерман достал из кармана блокнотик:

– Так, так… Тарусов в конце Сергеевской проживает, а Липов в доходном доме церкви Симеона и Анны.

– Спасибо, Данила Андреевич.

Троица сбежала с крыльца.

– Так, Свинка, догоняй Попкина, – распорядился Штемпель, – а мы с Базилем в погоню за Трусовым.

– Ну нет, в одиночку я не пойду, – заявил Свинка. – А вдруг у поповича нож или кастет?

– Какой кастет? Что за чушь! – психанул Штемпель. – Ладно, раз боишься, я тогда бегу в одиночку за Трусовым, а вы вдвоем за Липовым. Только по роже не бить. Только в пах и по почкам.

– Ну это как получится, – смачно сплюнул на землю Базиль.

Феде Липову повезло. По дороге он заскочил во фруктовую лавку – мать поручила ему купить огурцы – и застрял там в очереди. А Базиль со Свинкой, добежав до церкви и его не поймав, разошлись по домам.

* * *

У Кешки и сегодня работа в Литейной части сложилась удачно. Ещё до полудня он успел сдать скупщикам Вяземской лавры два мешка добычи. А так как до заветных трех часов пополудни времени оставалось ещё много, решил обойти дома по Сергеевской улице, по которой еще не рыскал. Но сколько ни кричал во дворах, никто не желал продать ему старьё. Свернув на Гагаринскую, Кешка намеревался пройтись по ней, как вдруг перед собой увидел вчерашнего гимназиста, того самого сына адвоката Тарусова, которого должен был через пару часов вусмерть запугать Вика.

А ничего не подозревавший Володя весело шел, что-то напевая под нос. Настроение у него было превосходным: за утраченную тетрадь они с Федей ловко отомстили, а вчерашнюю работу по латыни он сделает заново, не велик труд. Зато сегодня вечером они вместе с Федей пойдут в гости к Крутилиным. Наверняка там будет и старший сын Ивана Дмитриевича – Никита. Володя перезнакомит своих друзей, и они вместе сразятся в новую настольную игру, которую старший брат Женька подарил ему вчера по случаю поступления в гимназию.

От досады – ведь Вике придется заплатить за ненужный визит в гимназию – Кешка чуть не расплакался и, сам не зная зачем, двинулся за Тарусовым.

Володя шел, не оборачиваясь, и не подозревал, что за ним следуют и Кешка, и Штемпель. Тот возле дома тринадцать обогнал тряпичника, схватил Володю за шиворот и потащил в подворотню. Кешка последовал за ними.

В каждом петербургском дворе имелся ретирадник – огороженная кирпичной кладкой ассенизационная яма. К ней-то Штемпель и подвел упиравшегося изо всех сил Володю:

– Ты что, гад, натворил? Зачем штаны нам испортил?

– Это не я.

– А кто? – вдарил ему кулаком по спине Штемпель.

– Не знаю! Помогите! – заорал Володя.

Но видимо, жильцы этого дома всё ещё не вернулись с дач – никто на его крик из окна не высунулся.

– Не ори, гаденыш, бесполезно. Сейчас ты у меня Москву увидишь! – сказал Штемпель, схватил Володю ладонями за уши и резко дернул вверх.

– Ой! – заорал Володя.

И тут Штемпель почувствовал на своей шее нечто холодное. Он резко развернулся и увидел щупленького парнишку, младше его по возрасту, но с острым ножом в руке.

– Отпусти его, – велел Кешка.

Штемпель выпустил Володины уши, и тот приземлился на землю.

– И если еще хоть раз посмеешь его тронуть, я тебя зарежу. Понял? – уточнил Кешка у Штемпеля.

Тот утвердительно кивнул. Потому что с босяками уже сталкивался. Могут и кастетом врезать, и нож в дело пустить. И хотя угрожавший нищеброд был и помладше, и слабее, в драку с ним не полез: во-первых, у врага численный перевес, во-вторых, у них оружие, нож. Барон попятился назад, а потом развернулся и бросился наутек.

– Пошли, я тебя провожу, – сказал Кешка Володе.

– Пойдём. Тебя как звать?

– Иннокентием. А по фамилии Соловьев. Но все зовут меня Кешка-Генерал.

– А меня зовут Володей. Володя Тарусов.

– Твой папа тот аблакат, что невиновных из тюрьмы вытаскивает?

– Ну да, бывает и такое. Ты что, про приказчика без головы не слыхал[6]?

– Нет!

– И про убийцу из прошлого[7] не знаешь?

– Нет!

– Ну и ну! Тогда по дороге расскажу.

Кешка слушал Тарусова с интересом, размышляя, как бы попросить нового друга познакомить его с Дмитрием Даниловичем. Выручил его сам Володя:

– Спасибо. Ты жизнь мне спас.

– Да не за что.

– Нет, есть за что! Я уже с жизнью прощался. Решил, что Штемпель утопит меня в выгребной яме. А тут ты…

– А ты мне поможешь?

– Конечно! Но чем?

– Познакомь с отцом. Мне помощь его нужна. Мамка моя в тюрьме…

– Мамка… И что она сделала?

– Да ничего. Ростовщика обокрала. Но уже все вернула. Может, твой отец сможет её из тюрьмы вытащить?

Володя призадумался. Его отец требовал с клиентов большой гонорар. А Кешка явно не богач. Ни за год, ни за два нужной суммы заработать не сможет.

– Понимаешь… Адвокаты помогают не бесплатно.

– Понимаю. Ты не думай, у меня деньги есть. – Кешка достал из кармана штанов горсть монет. – Почти семь рублей.

– За такую сумму мой папа даже разговаривать с тобой не станет.

– А ты ему скажи, что я тебе жизнь спас.

Как раз этого Володя и не хотел. Если родители узнают, что по дороге из гимназии на него напали, его опять будут туда-сюда сопровождать.

– А мамка твоя где? В сыскной?

– Да.

– Это хорошо…

– Что ж хорошего?

– А то, что сегодня начальник сыскной Крутилин крестит своего сыночка. А восприемницей будет моя мама. И после церкви мы все вместе отправимся к Крутилину праздновать.

– И?

– Там я Ивана Дмитриевича про твою маму и спрошу. Вот все и узнаем. А потом уже решим, что делать. Договорились?

– Договорились.

– Как твою мамку зовут?

– Фроська Соловьева.

– То бишь, Ефросинья. И кого она обокрала?

– Ростовщика Чванова, что жил на Коломенской.

– Что значит жил?

– Его убили два дня тому назад. Но мамка тут ни при чем. Она только заклады украла.

– Понятно… Так, приходи сюда завтра к половине девятого утра, проводишь меня в гимназию, а я расскажу, что узнал.

– Хорошо. До завтра.

* * *

Переодетый «чиновником» агент сыскной весь день рыскал по Литейной части. Уже к полудню он выяснил, что Кешка вчера обошел все дворы по Кирочной улице, а сегодня с утра прочесал Фурштатскую. Подкрепившись в чайной, «чиновник» решил продолжить поиски на параллельной им улице – Сергеевской. И не ошибся. В половине третьего он увидел на углу с Воскресенским проспектом паренька лет десяти-двенадцати в красной рубахе, синих штанах и с длинной палкой в руке, спешившего по направлению к Фонтанке. Сам «чиновник» находился на противоположной стороне улице. Будь он на двадцать лет помоложе, пересек бы спокойно улицу и двинулся следом за Кешкой, а когда бы тот поравнялся с городовым – а они стоят здесь почти на каждом углу, – мальчишку бы и задержал. Но лишний вес и одышка – плохие союзники при погоне, а Кешка явно куда-то спешил и двигался почти бегом. «Чиновник» побоялся, что упустит сорванца, достал свисток и дунул в него посильней.

– Сыскная полиция, – закричал он встрепенувшимся дворникам и обернувшемуся к нему городовому, стоявшему на пересечении Сергеевской и Вознесенского. – Задержать мальчишку с крюком.

Кешка сразу понял, что ловят именно его и, недолго думая, вскочил на подножку проезжавшего мимо экипажа. Извозчик хотел было его окоротить кнутом, но неожиданно вступилась пассажирка, юная барышня с необычно короткой прической:

– Не смей! И давай, гони! Гони быстрее! Плачу рубль сверху.

Кешка, наблюдавший за вереницей дворников, тщетно пытавшихся догнать экипаж, буркнул:

– Спасибо, барыня.

– И вовсе я и не барыня. Такой же простой человек, как и ты. Кстати, меня Соней зовут. А тебя?

– Кешкой. Почему ты мне помогла?

– Потому что ненавижу полицию. Её враги – мои друзья…

Экипаж тем временем свернул на Фонтанку, оставив преследователей далеко позади.

– Я, пожалуй, сойду, – решил Кешка.

Отсюда до Пустого рынка было всего несколько шагов.

– Прямо у Третьего отделения? Да ты смельчак! Эй, любезный, придержи лошадь, – крикнула Соня извозчику. – Если тебе понадобится помощь или убежище, приходи на 5-ю линию, дом десять. Просто спроси Соню, дворник тебя проводит.

* * *

Дерзкий проспал до десяти утра. Крикнув коридорного, заказал завтрак из трактира «Боровичи» в номер. Подкрепившись, опять пошел на Большую Морскую и поднялся на третий этаж в сыскную. На сей раз занял длинную очередь на прием к начальнику. Ровно в три пополудни из кабинета вышел Крутилин и сообщил просителям, что сегодня крестит сына и поэтому больше никого не примет. Очередь зашумела, завозмущалась.

– Тихо, – успокоил её рыком Иван Дмитриевич. – Тех, у кого дело срочное, примут Яблочков и Назарьев. А те, кто хочет лично со мной поговорить, запишитесь у дежурного надзирателя, завтра вас приму в первую очередь.

И вышел из приемной. Следом за ним вышел и Чванов, заметив, что Крутилин направился не к парадной лестнице, а в противоположном направлении. Решил, что ли, заглянуть в стол находок или в фотоателье? Нет. Начальник сыскной подошел к какой-то двери, отпер ее ключом и удалился внутрь. Подождав немного, Чванов подошел к загадочной двери и постучал, потом подергал – дверь была заперта.

– Что вам там надобно? – гаркнул на него проходивший мимо писарь.

– Я думал, тут отхожее…

– Отхожее у нас во дворе. А это черная лестница.

Чванов учтиво извинился, вышел на Большую Морскую через парадный вход и тут же завернул в подворотню. Пройдя через неё, увидел флигель, а на нем полицейскую каланчу.

– Адмиралтейская часть, – понял он.

Обернувшись, он заметил под козырьком главного здания неприметную дверь – тот самый черный ход. Осмотрев на нем замок, понял, что обнаружил самый простой и безопасный способ проникнуть в сыскную.

* * *

За обедом Володя попросил камердинера Тертия принести ему вчерашние и сегодняшние газеты.

– Зачем они тебе? – изумилась Александра Ильинична.

– Папа с Женей читают их за завтраком. А мне утром некогда. Я буду их читать за обедом, – заявил Володя.

Супруги Тарусовы улыбнулись – их младшенький хочет стать взрослым и потому копирует привычки старших. Тертий вернулся из кабинета Дмитрия Даниловича с кипой газет. Володя, отложив вилку с ножом, стал их быстро листать.

– Ищешь что-то конкретное? – догадалась Александра Ильинична.

– Нет, – соврал Володя, – что-то интересное.

Интересными оказались две заметки. Одна во вчерашнем номере «Ведомостей градоначальства», о том, что убит и ограблен ростовщик Чванов, вторая – в сегодняшней, что сие преступление было раскрыто по свежим следам чиновником сыскной полиции Яблочковым, которому за то был пожалован орден Святой Анны третьей степени, и агентом сыскной Ефимовым, которого наградили двадцатью пятью рублями серебром.

Володя с важным видом, точь-в-точь как его отец, отложил газеты и снова принялся за жаркое. С Арсением Ивановичем Яблочковым он знаком и потому был уверен, что тот сегодня непременно похвастается орденом и расскажет за столом подробности раскрытого им дела.

Супруги Тарусовы опять переглянулись.

– И все-таки мне кажется, что Володя искал в газетах что-то конкретное, – шепнула Александра Ильинична мужу.

– Мне тоже, – признался Дмитрий Данилович.

– И что именно?

Князь Тарусов пожал плечами:

– У каждого из нас свои тайны. Даже у детей.

* * *

С Большой Морской Дерзкий отправился в трактир «Константинополь», чтобы подкрепиться, а заодно послушать разговоры агентов сыскной.

Те появились около пяти. Героем дня был награжденный Ефимыч, который щедро поил и кормил своих коллег.

– Ты чего такой смурной? – спросил он «чиновника».

– Да Кешку этого упустил… В двадцати шагах от меня был. Казалось, руку протяни. Ан нет, утёк…

– Ничего, не расстраивайся, завтра мы пацана поймаем, – хитро улыбнулся Ефимыч.

– Как, где?

– Я сегодня к его квартирохозяйке наведался, ещё раз её опросил, как Кешка её заманил в сарай и там закрыл. А потом нашел хозяйку того сарая, Анфиску. Тоже крючочница, как и Фроська, только побогаче, потому и сараюшка у неё в аренде. Сначала внаглую врала, мол, Кешка у неё ключ стащил, когда они вместе завтракали в чайной. А потом я у этой Анфиски паспорт стребовал. А он оказался просрочен. Пригрозил выслать из столицы. Тут-то она мне все и рассказала.

– Что именно? – уточнил «студент».

– Кешка теперь у её братца кости выкупает. А братец её служит в Третьей гимназии, что рядом с Пустым рынком. Встречаются они, братец этот с Кешкой, каждый день в три часа пополудни. Пойдем завтра все вместе и подлеца этого в синей рубахе и красных штанах…

– Все ты, Ефимыч, путаешь: красная у него рубаха, а штаны – они синие, – поправил «студент»

– Да все едино, все равно поймаем. Надо бы за это выпить! Эй, услужающий, ещё водки тащи.

Дерзкий сразу расплатился и ушел восвояси. Если сегодня в сыскной он не найдет медальон брата, придется завтра около трех пополудни искать этого паренька у Пустого рынка. И опередить агентов сыскной.

* * *

Вика уже поджидал Кешку.

– Чего опаздываешь? – накинулся он на него.

– Да меня тут чуть полиция не задержала, пришлось улепетывать.

– Понятно. Пошли к гимназии, покажешь своего школяра.

– Вика… Понимаешь… Он уже ушел. Ты был прав, они в час заканчивают. Я его по дороге встретил.

– Так что, переносим избиение младенца на завтра?

– Нет, избивать не надо. Мы с ним уже подружились.

– Ну как знаешь…

– Ты не думай, я тебе все равно заплачу. На вот, держи полтинник.

– Да ладно, не надо. Я пока тебя ждал, уже троих пятиклашек потряс. Место тут хлебное, школяры трусливые. Надо будет с парнями сюда наведаться. В шалаш сегодня придешь?

– Конечно.

– Тогда не забудь про водку. Ею и рассчитаешься.

Кешка пошел во двор гимназии искать Василия Павловича, а Вика стал кружить по Гагаринской и Соляному в поисках гимназистов. Но пойманный им вскоре школяр оказался смелее и смышленее своих товарищей и вместе с затребованным пятиалтынным вытащил свисток и изо всей силы в него дунул. Из подворотни тут же выскочил дворник и сгреб грабителя в охапку.

– Пусти, дяденька, пусти! – орал Вика, когда его, держа за шкирку, вели в участок.

Кешка, загрузив кости в мешки, как раз выходил из двора гимназии. Обернувшись на вопли, он увидел дворника и Викентия. Почесав в затылке, Кешка решил, что сегодня ночевать пойдет к Соне, раз уж она пригласила. Потому что если его ищет полиция, соваться в Вяземскую лавру опасно, а на Горячее поле в одиночку, без Вики, тем более.

Глава девятая

1848 год

Потекли месяцы томительного ожидания: Ахмет ждал денег, капитан Чванов – возможности сбежать из плена. Жители аула постепенно привыкли к пленникам – женщины перестали плеваться, а мальчишки – закидывать камушками. Все стали друг с другом здороваться и даже улыбаться.

С Васьки через пару недель сняли кандалы и начали привлекать к разным работам: то дров нарубить, то кукурузу на поле собрать. Чванова как более ценного пленника оставили на цепи. Ему удалось сдружиться с одним из местных стариков Зауром, который неплохо говорил по-русски. Он частенько заглядывал к капитану в саклю поиграть в нарды.

Где-то в начале октября отряд Ахмета снова уехал на равнину за добычей, но в этот раз удача от них отвернулась. Из двадцати человек вернулось одиннадцать, включая дезертира Афоньку. Он-то и рассказал пленникам, что отряд напоролся на казачий разъезд. Четырех горцев убили, четырех взяли в плен.

– А Ахмет где? Погиб или в плену? – спросил Чванов.

– И не там, и не там. Ему стыдно возвращаться сюда. Ведь старейшины строго спросят с него за то, что столько людей потерял. Он к отцу поехал, тот высоко в горах живет.

Но все же через пять дней вернулся и Ахмет. Разговор у него со старейшинами вышел бурным. Чванов даже из своей сакли слышал их крики. А все потому, что у Заура в плен попал первенец – Абзат. И Заур требовал от Ахмета обменять Чванова с Васькой на четверых пленных. Ахмет же, по словам Афоньки, не соглашался. Но в итоге был вынужден пойти на требования стариков.

– Скоро, урус, дома будешь, – зло сказал Ахмет Чванову, уезжая на следующий день.

В ту ночь Чванову впервые за плен приснилась семья – красавица Олюшка и два их сыночка: погодки Толик и Сашка.

* * *

Женился Чванов по материнской воле.

– Прежде чем на войну идти, жену с детишками заведи, чтобы в случае чего было кому имение оставить. Отец-то твой, Царствие ему небесное, – у Марфы Трофимовны при воспоминании о давно погибшем муже навернулись слезы на глаза, – так и поступил. А то бы всё наше добро всяким двоюродным-троюродным досталось. А так сохранили себе, слава Господу, и приумножили. И тебе, и деткам твоим, и даже внукам вдоволь достанется.

Марфа Трофимовна не лукавила. За двадцать пять лет её управления небольшое имение Рассказово увеличилось в десять раз, а винокуренные и суконные фабрики, ею организованные, приносили семье солидный доход. Она долго умоляла сына продолжить её дело, но тот, по завету отца, выбрал военную стезю.

* * *

Следующим вечером в саклю к Чванову и Ваське явился Афонька. И не с пустыми руками – принес самогонку из кизила, а также блинов, которые горцы называли чапильгиш, с мясом (на их языке джижик).

– С чего вдруг этакое угощение? – недоверчиво спросил Чванов.

– Так подкрепиться надо перед побегом, – огорошил Афонька.

– Перед каким побегом?

– Так в десяти верстах наши…

– Это кто тебе, Иуда, наши?

– Ай, господин капитан, наши они и есть наши, православные. Лес они там рубят. Так что через пару недель аулу нашему крышка.

Вырубание лесов было основной тактикой русских войск на Кавказе. Леса для горских племен были и защитой, и убежищем, и местом для внезапной атаки. Если же лес исчезал, горцам приходилось либо сдаваться, либо уходить в другие места. Именно так проходило «замирение» Кавказа.

– И что предлагаешь? – уточнил Чванов.

– Я выведу вас на позицию наших войск, мы вместе сдадимся, а вы подтвердите, что я такой же пленник, как и вы.

Чванов призадумался: можно ли доверять дезертиру? Он налил себе полстакана кизиловой самогонки, выпил и закусил блином с мясом:

– А есть ли смысл так рисковать? Через пару дней вернется Ахмет, нас с Васькой обменяют…

– Думаете, Ахмет к русским поехал? Как бы не так! Он только сделал вид, а сам направился к отцу. Вернется через пару дней и скажет, что урусы отказались от обмена.

– Почему?

– Потому что хочет получить пять тысяч. Это большие деньги. С ними можно уехать в Османскую империю, завести лавку, стать купцом… Вот чего хочет Ахмет. Я знаю. Он сам мне говорил.

– А что хочешь ты?

– Выжить. Чего мне ещё надо? Как-то выбраться из этого переплета. Вернуться домой, мамку обнять. Говорят, после плена солдат комиссуют. Правда? Если так, то деньжат я здесь скопил, открою в селе кабак, женюсь, деток заведу. Вы же подтвердите, что я не дезертир?

– Конечно, подтвердим, – пообещал Васька.

– Не лезь поперед батьки в пекло, – одернул его Чванов.

– Ну уж нет! Если вам нравится сидеть на цепи, можете оставаться, – заявил вдруг Васька. – А я этим пленом сыт по горло. Вчера, представляете, девчонку местную вареной кукурузой угостил, так потом её отец на меня набросился с кулаками: женись, мол.

– А кто накинулся-то? – уточнил у Васьки Афонька.

– Мики!

– А-а-а! Так у его старшей дочери падучая болезнь. Никак не могут с рук сбыть.

– Повезло мне, что Заур вступился, – признался Васька.

– Заура здесь уважают, чего говорить, – подтвердил Афонька. – Ну так что, пойдете со мной, господин капитан?

Чванов призадумался. Если Афонька не врёт, обмен, на который он так надеялся, не состоится. А когда из Курской губернии в Тифлис вернется письмо с неправильно указанным адресом, Ахмет заставит писать новое. И в этот раз придется указать верный адрес. Иначе, похоже, отсюда не выбраться. Пять тысяч сумма, конечно, немалая, но и не разорительная для его семьи. Однако собирать её будут долго, придется в этой вонючей сакле просидеть в кандалах ещё пару месяцев, а впереди зима. Но раз наши войска всего в десяти верстах… Это ведь два, максимум, три часа пути. Да, конечно, придется взять грех на душу, сказать, что Афонька не дезертир, а такой же бедолага-пленный. Но зато буквально через пару дней он обнимет жену и мальчишек…

– Хорошо, пойдем!

* * *

1873 год

Гимназисты не имели права посещать кондитерские магазины и кафе, парки, увеселительные заведения, танцевальные классы и театры. Чтобы нарушитель сразу бросался в глаза, учащиеся должны были везде и всюду, кроме собственного дома, носить школьную форму.

– Может, на крещение костюм из джерси наденешь? – предложила Александра Ильинична Володе. – Он так тебе идет.

– А если в церковь зайдет Келлерман? Сидеть мне потом целый день в карцере. Нет уж, – парировал Володя.

И, вздохнув, надел ненавистную тужурку темного сукна с отложным воротником и такой же ткани брюки.

Но все остальные отправились в церковь при полном параде: Александра Ильинична обрядилась в комбинированное – кашемир и шелк – темно-зеленое платье с воланами, Дмитрий Данилович в шерстяную пару с шелковым жилетом, а Антон Семенович Выговский надел по моде укороченный черный сюртук с такими же брюками.

Дворник Ильфат нанял им на весь вечер ландо, запряженное четверкой, на котором они за четверть часа домчались до церкви Симеона и Анны.

Федя Липов ожидал друга у входа. Рядом с ним стояла белобрысая девочка.

– Знакомься, моя сестра Зинаида.

– Тарусов, – буркнул Володя.

– Ты точно Тарусов? – с разочарованием переспросила Зина. – Он виделся мне тонким и стройным.

Федя покрутил пальцем у виска, мол, сестренка у меня немного того…

– А это кто? – указала Зина на Евгения, который как раз подкатил к церкви на пролетке.

– Мой брат Женька, – сообщил Володя.

– Ну вот. Я же знала, что мой Тарусов высокий и стройный.

– Твой Тарусов? – переспросил Федя.

– Да… У нас с ним будет трое детей, – заявила Зина.

Мальчики понимающе переглянулись.

* * *

Церковь святых и праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы была построена по повелению императрицы Анны Иоанновны для её личных нужд. Изящное сочетание барокко, классицизма и старорусских мотивов полностью соответствовало её вкусам. После кончины Анны Иоанновны церковь ещё несколько десятилетий оставалась домовой для императорской семьи и только в 1802 году стала приходской.

– Гляди, личный герб Анны Иоанновны, – указал Федя Володе на картуш над южным приделом, когда они зашли в церковь. – При ней этот храм был главным в столице.

Буквально через несколько минут подъехали Крутилины, и таинство началось. Было заметно, как волнуется отец Игнатий – он долго и сбивчиво объяснял участникам тонкости обряда: сперва читаются запретительные молитвы, которые должны отогнать лукавого от младенца, потом все присутствующие должны повернуться лицом на запад и отречься от Сатаны.

– Как только скажу «и дуни, и плюни на него», вы должны это сделать, – велел отец Игнатий.

– Неужели в церкви можно плеваться? – удивился шепотом Володя.

– Ну конечно же нет, просто сделай вид, что плюнул, – также шепотом пояснил Федя.

– Потом крестные должны прочесть Символ Веры, – продолжал объяснять отец Игнатий.

Александра Ильинична пытливо взглянула на Выговского – сама она редко ходила в церковь, могла текст и напутать. Антон Семенович дал ей глазами понять, что молитву помнит хорошо.

– Потом я совершу таинство миропомазания…

– А это ещё что? – спросил у друга Володя.

– Елеем ребеночка помажут, масло такое, – объяснил Федя.

– …и трижды окуну младенца в купели, – закончил фразу священник.

– А вода в купели теплая? – обеспокоенно спросила Ангелина Крутилина.

Иван Дмитриевич сунул туда палец:

– Не волнуйся, теплее не бывает.

– И в самом конце мы все совершим крестный ход вокруг купели, а я состригу с младенца прядь волос, его первую жертву Богу. Всем всё понятно?

Участники дружно ответили:

– Да!

И церковный обряд начался. Отец Игнатий для пущей торжественности читал молитвы нарочито медленно. Собравшиеся приуныли, им стало ясно, что таинство затянется на пару часов. Жена Крутилина, державшая на руках младенца, легонько толкнула локтем Александру Ильиничну.

– Костик скоро проснется. И потребует сиську. Нельзя ли побыстрее?

Александра Ильинична, в свою очередь, толкнула локтем Анастасию Григорьевну:

– Младенец вот-вот раскричится от голода. Как бы таинство подсократить?

Липова кивнула, мол, проблему уяснила, и, когда ее муж, размахивая кадилом, приблизился, шепнула:

– Игнат, дорогой, в три раза быстрее.

И сразу, будто по мановению волшебной палочки, отец Игнатий, отбросив степенность, начал тараторить. И крещение завершилось буквально через полчаса. Расплакавшегося после купания младенца Ангелина, отойдя за колонны, покормила, после чего все расселись в экипажи и покатили на Большую Морскую.

Родители предложили Евгению ехать вместе с ними в ландо, но тот сказал, что хочет прогуляться пешком.

Около Симеоновского моста его догнала белокурая девочка.

– А можно пойти с вами? – спросила она.

– Ты вообще кто?

– Зина, дочь священника, который ребеночка крестил. Неужели вы меня не приметили?

– Там было очень много народа…

– Родители впопыхах уехали без меня, – соврала Зина. На самом деле она им сказала, что плохо себя чувствует и потому останется дома. – А я дорогу не знаю.

– Ну ладно, пойдем вместе. Только я хожу очень быстро.

– Я тоже.

– Вас Женькой звать?

– Во-первых, для тебя я никакой не Женька, а дядя Евгений или Евгений Дмитриевич. А во-вторых, откуда ты вообще мое имя знаешь?

– Ваш брат его назвал. Они с моим Федей в одном классе учатся.

– Ах да, Федя Липов, Володя постоянно о нем рассказывает. А ты, стало быть… – Евгений стал припоминать, как зовут девочку, – Марина.

– Вообще-то Зина. Но для вас я Зинаида Игнатьевна.

Обойдя биржу извозчиков, Евгений с Зиной двинулись через сквер Инженерного замка, излюбленного места выгула собак. Какая-то шавка бросилась к ним ласкаться. Девочка присела, а Евгений наклонился, чтобы собачку погладить.

– Очень хорошо, что вы любите животных, Евгений Дмитриевич, – сказала Зина, когда они снова двинулись в путь. – Потому что я их тоже люблю. А мясо вы едите?

– Ну, во время постов, конечно, нет. Хотя, должен честно признаться, наша семья посты не соблюдает.

– А я вот мясо не ем. Вообще. Никогда.

– Почему?

– Потому что из-за мяса убивают животных.

– А что тут поделаешь? Таковы законы природы. Мы, люди, по природе своей такие же хищники, как львы и тигры. Без мяса нам не прожить.

– Неправда! Мы преотлично можем питаться фруктами, овощами, хлебом, крупами, молоком…. Вот если бы все перестали есть мясо, представляете, сколько коров и свиней спаслись бы от смерти?

– Должен признать, вы очень необычная девочка, Зинаида Игнатьевна…

Они пересекли мост через Мойку, в которой, как и во всех питерских реках и каналах, летом плавало огромное количество бревен – древесина для отопления и построек доставлялась в город речным путем.

– Господи, бедные деревья, – воскликнула Зина. – Здесь плавает целый лес. Господи, ну зачем их срубили? Ведь можно отапливать дома торфом или углем. Деревья же тоже живые.

– Ну, допустим, с отоплением вы правы. Но из чего вы прикажете делать мебель, бочки, черенки для метёл?

– Из железа.

– А бумагу из чего?

– А разве бумагу делают из деревьев?

– Да.

– Какой ужас! Я понятия не имела. И из чего делать бумагу, пока не знаю. Но обязательно придумаю. Деревья всегда так просят помочь.

– Что, простите, делают?

– Просят их не рубить.

– Но они же… не умеют разговаривать.

– Умеют. Просто мы не умеем их слушать. Но я потихоньку учусь…

Евгений внимательно посмотрел на девочку. Ба! Да она прехорошенькая. Когда подрастет, гимназисты с кадетами будут стайками за ней бегать. Хотя к тому времени девочка попадет в приют для умалишенных. С головой-то у неё совсем не порядок.

– Ну вот, теперь и вы считаете меня сумасшедшей…

– Что вы, Зиночка, вовсе нет…

– Не врите, Женечка. Я умею читать мысли… Да, и когда я вырасту, кадеты с гимназистами мне нравиться не будут. Я предпочту им мужчину постарше. Старика лет тридцати. И им будете вы.

Оставшуюся дорогу до Большой Морской шли молча. Поднявшись по парадной лестнице на второй этаж, позвонили в квартиру начальника сыскной. Открыла им Груня, кухарка Крутилина.

– Мы на крестины, – сказал Евгений.

– Проходите, проходите, – предложила Груня, принимая от Евгения фуражку. – Все уже за столом.

Зина уселась с родителями.

– Тебе же нездоровилось, – удивилась её мать.

– Я встретила Евгения, и он меня уговорил прийти сюда, – не моргнув глазом, снова соврала девочка.

Евгений подсел к брату и Феде.

– Зачем ты чокнутую привел? – спросил его Володя.

– А с чего ты решил, что она чокнутая? – удивился Евгений.

– Она сказала, что у вас с ней будет трое детей…

– Всего-то? Я думал больше, – пошутил Евгений.

Кроме Тарусовых и Липовых, на ужин были приглашены новоиспеченный кум[8] хозяев Выговский, бывшая супруга Крутилина Прасковья Матвеевна с семьей – общим с Иваном Дмитриевичем сыном Никитой и вторым мужем Модестом Дмитриевичем Верейкиным, а также чиновники сыскной полиции Яблочков, Назарьев и Петров.

Супруги Липовы поначалу были явно не в своей тарелке, но после пары рюмок освоились, отец Игнатий даже анекдотец рассказал:

– Богатая купчиха выходит из церкви, к ней кидается за подаянием однорукий нищий. А она его вдруг узнает и кричит: «Прочь с дороги, мошенник. Ты же на прошлой неделе слепцом был, я тебя хорошо запомнила». Нищий не растерялся: «Ваша правда, барыня, был я слепцом. Но в пятницу Господь мне зрение вернул. А я так обрадовался, что от счастья руку потерял».

Все вежливо посмеялись.

Крутилин между переменами блюд спросил Тарусова:

– Пару лет назад вы защищали штабс-капитана Чванова…

– Да, было такое. Но, увы, помочь не смог. Он пытался сумасшествие симулировать, и все шло гладко, пока не явился его родной брат. Он заявил, что… не помню имени…

– Анатолий Иванович, – подсказал Крутилин.

– Точно. Анатолий Иванович уже не в первый раз пытается прикинуться душевнобольным. И всё! Мое красноречие прошло мимо присяжных. Каторга, двенадцать лет. А почему спрашиваете?

– Сбежал ваш подзащитный. И братцу своему отомстил.

Анастасия Григорьевна задала Тарусовой волновавший её вопрос:

– А почему у Крутилина две жены?

– Они с Прасковьей Матвеевной развелись, и он женился на Ангелине Осиповне, – объяснила княгиня.

– Так ведь и Прасковья Матвеевна замуж вышла?

– Да. За Модеста Дмитриевича, он рядом с ней сидит.

– Это ведь не по закону. Кто из бывших супругов виновен в разводе, тому больше вступать в брак нельзя.

– Да, нельзя. Но государь император лично разрешил Крутилину второй брак[9].

– Император? Иван Дмитриевич с ним знаком?

– Конечно. Он же начальник сыскной…

– А с митрополитом?

– Разумеется. Помните, нынешней зимой иеромонаха в Лавре убили? Так злодея поймал именно Крутилин.

Глава десятая

1848 год

Шли всю ночь, благо была она лунной. Афонька, хорошо знавший местность, ловко провел пленников через дозоры горцев.

– А мы правильно идём? – каждые полчаса спрашивал Чванов. – Если по звездам, Грозная в противоположном направлении.

– Грозная точно в противоположном, – неизменно соглашался Афонька. – Только наши теперь с другой стороны наступают.

Начало светать. Афонька предложил немного отдохнуть, чему капитан обрадовался. За месяцы сидения в сакле ноги его утратили выносливость, и каждая мышца нещадно ныла. Он тут же плюхнулся на землю.

– Пока его благородие отдыхает, собери-ка хворост, – велел Ваське Афонька и вслед за Чвановым распластался возле чахлой березы.

– А ты что, барин? Пошли, давай, вместе.

– Делай, что говорю. – И Афонька навел на Ваську ружьё.

– Ты чего, Афанасий? Мы же друзья.

– Собирай, говорю, хворост, дружок, не то вышибу тебе мозги.

Чванов приподнялся:

– Ты чего это раскомандовался?

– А ты обернись, капитан. И сразу всё поймешь.

Чванов обернулся и увидел в десяти шагах ухмыляющегося Ахмета, который целился в него из ружья.

– Что, урус? – крикнул горец. – Обманули дурака на четыре пятака? Кажется, так у вас говорят?

– Так ты нарочно нас сюда привел, – процедил капитан Афоньке.

– Конечно, нарочно, – не стал тот отпираться. – Если бы вас обменяли на Абзата, плакали бы мои денежки. А теперь нам с Ахметом ни с кем из аула делиться не надо.

– Мне не нужен Абзат, – вторил предателю лениво подходящий к Чванову Ахмет. – Мне нужны пять тысяч. Почему я их до сих пор не получил? Что молчишь, урус?

– Я же тебя предупреждал, что сумма больно большая. Мать её будет собирать долго, очень долго, – в который раз пустился в объяснение Чванов.

– Нет, урус. Потому что ты меня обманул. Отправил письмо по неправильному адресу. – Горец достал конверт. – Вот оно, вернулось в Тифлис. Ты – лживый человек. И поэтому теперь будешь сидеть в зиндане.

– Яма такая, – пояснил Афонька.

– И не в нашем ауле, – продолжил Ахмет. – А у моего отца, высоко в горах. И теперь ты напишешь правильный адрес. Или помрешь с голода.

Ахмет достал из мешка несколько десятков огурцов, которыми все и подкрепились.

Дорога по дремучим горным лесам заняла весь световой день. Чванову она далась тяжело. Он устал физически и был раздавлен морально – ведь свобода была так близка. Зачем он поверил предателю?

– Сколько он тебе пообещал? – тихо спросил Чванов дезертира, когда Ахмет ушел чуть вперед и не мог их слышать.

– Тысячу серебром.

– Тьфу, дурак. Я бы тебе две заплатил.

– Две? – не поверил Афонька.

– Клянусь!

Афонька тут же снял с плеча ружьё, прицелился по идущему впереди по склону Ахмету и выстрелил. Но, увы, промахнулся. В ответ Ахмет бросил длинный узкий кинжал. Афонька вскрикнул, вскинул руки и упал замертво.

Чванов что было сил кинулся вперед, набросился на горца и повалил его на землю. Если бы Васька побежал следом, они бы Ахмета одолели. Но крепостной человек решил для верности вооружиться афонькиным кинжалом, но пока вытаскивал его из ножен, сильный и жилистый Ахмет скинул капитана с себя и огрел его по голове прикладом. И когда Васька подбежал с кинжалом, Ахмет навел на него ружье.

Чванов очнулся минут через десять с жуткой головной болью.

– Что, урус, хотел предателя перекупить? – насмешливо спросил горец. – Накинь-ка на себя его бурку и башлык.

Ваське же достались Афонькины бешмет и черкеска. Саблю, кинжал и ружье покойника Ахмет забрал себе.

Опять долго шли. Дни в горах короткие, смеркаться стало рано.

– Долго ещё? – спросил у Ахмета Васька.

– Скоро, уже скоро.

И буквально через полчаса непроходимый лес вдруг сменился ухоженным садом.

– Ну вот, дошли, – сказал горец и вдруг закричал, подражая уханью филина.

В ответ раздалось воронье «кар-кар». Они двинулись дальше по саду, навстречу им вышли старик со старухой.

– Альхамду милляги! – закричали они.

Приветствие это Чванову было знакомо, по-русски значило «Слава Богу!» Но о чем родители с Ахметом говорили дальше, он, конечно, не понял. Пленников отвели к сакле, возле которой была вырыта глубокая яма. Им велели туда спрыгнуть. Чуть позже мать Ахмета спустила им на веревке два пшеничных хлеба, который горцы называют бенек, кусок сыра и кувшин кислого молока.

В яме было нестерпимо холодно, но от усталости капитан с Васькой заснули быстро. Однако сон у Чванова был недолгим. Он проснулся через пару часов оттого, что его душил страх. Липкий, всепроникающий. Страх сдохнуть здесь, в этой яме, никогда уже не увидеть мать, жену и мальчишек. Прав ли он был, указав неправильный адрес? Да, конечно, ему не хотелось платить выкуп. И не потому, что был беден, а потому, что полученные дикарями деньги лишь подхлестнули бы их «охоту» на русских офицеров.

Утром Ахмет спустил веревку и велел Чванову подняться. Отвел его в саклю, где горел очаг. Когда капитан согрелся, протянул ему бумагу:

– Пиши матери. Проси десять тысяч.

– Напишу, если пообещаешь, что жить будем здесь, в сакле. Впереди зима. В яме мы замерзнем.

– Как быстро ты поумнел в зиндане, урус. Хорошо. Пиши письмо.

В этот раз капитан указал адрес правильно. И Ахмет сразу же, попрощавшись с родителями, ушел.

* * *

1873 год

Кешка уже бывал на Васильевском острове, когда они с мамой навещали каких-то её знакомых, и знал, что там тоже есть склады тряпичников. Поэтому решил кости там и сбыть.

На Дворцовой и Английской набережных дул легкий ветерок, поэтому, несмотря на палящее солнце, идти было приятно. Мальчик то и дело останавливался полюбоваться: сперва на Мраморный дворец, затем на недавно построенный дворец великого князя Владимира Александровича.

«Сколько же народу там живет. И ведь все они каждый день едят мясо. Потому что богачи. Богачи могут себе это позволить. Это сколько ж костей тут можно добыть. Наверно, телегу в день».

Но Зимний дворец оказался ещё больше. Кешка даже обошел его со всех сторон:

«Ежели тут с поварами знакомство свести, точно миллионщиком стану!»

Кешка, конечно, не знал, сколько это – миллион. Зато знал про существование миллионщиков, людей, у которых денег куры не клюют. С одним таким миллионщиком он даже был знаком. Правда, тот все деньги свои давно прокутил и ныне просиживал днями в трактире «Киев» на Лиговке, помогая извозчикам за выпивку писать письма на родину.

Обойдя Зимний, Кешка вернулся на набережную. Адмиралтейство его не заинтересовало, а вот Медный всадник поразил.

«Сколько же в нём металла! Эх, если бы каждый день отколупывать от него по кусочку и сдавать в лом. Тогда и по квартирам шляться не надо», – подумал Кешка, как вдруг заметил городового возле памятника. И с мечтой сдать памятник в переплавку пришлось проститься.

Пройдя по Английской набережной, застроенной красивыми дворцами и особняками, в которых наверняка тоже жили богачи, Кешка свернул на Николаевский мост, который, как и памятник Петру, тоже был металлическим и просился в переплавку, но Кешка так и не придумал, как его туда сдать. Ежели разобрать мост на части, они упадут в воду. А если не разбирать, то даже все жители Петербурга вместе мост не подымут.

С этой грустной мыслью Кешка дошел до Андреевского рынка. Спросив у местных мальчишек, где тут склады тряпичников, отправился к ним. Кости приняли по хорошей цене, и довольный Кешка отправился искать Пятую линию, а на ней дом десять.

Что такое линии, мальчик знал. Так по-особому на Васильевском острове назывались улицы. И каждая из них имела свой номер, вернее, два. Потому что по одной стороне линия считалась, к примеру, восьмой, а по противоположной – девятой.

Искать долго не пришлось, оказалось, что дом десять находится почти впритык с Андреевским рынком. К удивлению Кешки, сердитый бородатый дворник нисколько не удивился, когда он спросил, как найти Соню.

– Пошли, провожу.

Они поднялись по парадной лестнице, которая была устлана ковром, и остановились у массивной дубовой двери.

– Ну, звони, – велел дворник.

– А как?

Тот, усмехнувшись, показал, что надо вертеть ручку звонка. Из квартиры тотчас раздалась переливистая трель, и дверь отворили. Элегантная горничная в накрахмаленном фартуке уставилась на дворника:

– Ты что это по парадной лестнице шляешься?

– Сильно извиняюсь, Домна Петровна, но барышня ваша велела, что если явится мальчишка в красной рубахе, синих штанах и с крюком на швабре, привести его тотчас к ней. Вот и привел.

– Господи! Ну что с ней прикажешь делать? На прошлой неделе нищего в дом привела. Так он полдюжины серебряных вилок украл. Теперь вот это чудо в перьях. Ты хоть кто?

– Кешка-Генерал.

– Ещё веселее! Ой, что барин с барыней скажут, когда из заграницы вернутся?

– Ну, они не тебе это скажут, а барышне, – резонно заметил дворник. – Иди давай, докладывай.

Через минутку счастливая Соня выбежала в прихожую и обняла мальчика:

– Я и не чаяла, что ты придешь. Молодец. Очень вовремя. Проходи. Я тебя с товарищами познакомлю.

Кешка никогда ещё не бывал в барских квартирах. Вернее, бывал, но только на кухне. И теперь его глаза разбегались по сторонам. Сколько тут всего! Окна во всех комнатах занавешены тряпками. А на дверях и мебели бронзовые ручки. В буфетах столько стекла, что с ума можно сойти. Эх, сдать бы все это скупщикам!

Соня привела его в гостиную, где сидели три девицы, стрижками походившие на неё. Светленькую курносую звали Олей, русую с угрями на щеках – Надей, а темноволосую – Варей. Кроме них присутствовал молодой человек в студенческой тужурке Института путей сообщений, которого звали Вадимом. Все собравшиеся курили папиросы, так что дышать было нечем, несмотря на распахнутое окно. Другой на месте Кешки тут же сознание бы потерял, но он, закаленный частыми посещениями с матерью трактиров, где дым стоял коромыслом, только пару раз чихнул.

– Вот! Тот самый Иннокентий, про которого только что рассказывала, – предъявила нового гостя Соня. – Представляете, еду в пролетке, а за ним полиция…

– За таким малышом? – ужаснулась Оля.

– Ой, да знаю я их, – перебила её Надя. – На прошлой неделе выходила из Пассажа, и шкет, точь-в-точь как этот, пытался вырвать у меня ридикюль.

– Ты воришка? – с презрением уточнил Вадим.

– Не, я крючочник, – гордо сказал Кешка.

– Кто-кто? – переспросили хором.

– Мы, крючочники, в смытье[10] копаемся. Ищем, что можно продать. Железяки всякие, тряпки, осколки…

– А за что тебя полиция ловила? – строго спросил Вадим.

– Не знаю.

– Вот, слышите? Все преступники так говорят, – напомнила Варя.

– Как ты смеешь ребенка называть преступником? – возмутилась Соня.

– У него сие на роже написано.

– Я думала, ты разделяешь мои идеи, – удивилась Соня.

– Далеко не все. Сама подумай, есть ли смысл обучать грамоте тех, кто роется по помойкам?

– Да, да, Варя, ты права, – сказал Вадим. – Маркс и Энгельс учат нас, что только пролетариат способен на революцию. Потому только рабочих надо просвещать. Ты же, Соня, предлагаешь просвещать люмпенов.

– Люмпены тоже люди, – возразила Соня.

– Нет, не люди, они животные, у которых нет ни мыслей, ни чувств. Одни инстинкты – украсть да пожрать.

– Как ты смеешь так говорить?

– А давай проверим, – предложил Вадим. – Эй, Иннокентий, у тебя есть мечта?

– Есть, конечно.

– И какая?

– Благовещенский мост сдать в лом. Это сколько же денег можно выручить. Или хотя бы железного мужика на коне, что на том берегу змею топчет.

Все дружно рассмеялись.

– А ещё я есть хочу, – признался Кешка, жадно поглядывая на бутерброды, лежавшие на блюде.

– Ой, что ж это я? – спохватилась Соня. – Сейчас прикажу кухарке тебя накормить. Но сперва тебе надо руки помыть.

– Судя по запаху, сперва его надо отвести в баню, – с нескрываемой брезгливостью сказала Оля.

Так и поступили. Дворник отвел Кешку в баню, а когда привел обратно, его накормили обедом. Так много и так вкусно Кешка никогда в жизни не ел: щи с телятиной, жареная картошка с лисичками, а потом чай с пирожными.

Объевшись, Кешка стал зевать, чем очень расстроил Соню, которая, выпроводив приятелей, хотела тотчас приступить к обучению его грамоте. Но глаза у мальчугана предательски слипались. Ему выдали сорочку и уложили в спальне Сониных родителей на перину. Так сладко, как в ту ночь, Кешка ещё ни разу не спал.

* * *

В семь часов вечера из меблированных комнат «Баден-Баден» вышел мужчина лет сорока в старом сюртучке и жилете. Пройдя по Невскому до Большой Садовой, он свернул в сторону Сенного рынка, в окрестностях которого располагались множество заведений, где фартовый человек мог переодеться, и это не вызвало бы ни у кого ни вопросов, ни удивлений.

Торговля на рынке давно уже закончилась. Продавцы, что побогаче, подкреплялись в трактирах, кто победнее – пирожками с ливером и тухлыми вареными яйцами, которыми торговали уличные торговки. Запивая эту нехитрую снедь водкой или пивом, местная публика ужинала там, где удалось приткнуться – под деревом, во дворе или в подворотне.

Окинув взглядом площадь, Дерзкий направился к зданию за гауптвахтой. С виду оно было ничем не примечательно – обыкновенный трехэтажный дом: на первом этаже лавки, вверху из-за отсутствия вывесок, видимо, квартиры. Но обитатели Сенной прекрасно знали, что на верхних этажах размещался трактир «Малинник», в котором местные воры пропивали краденное.

Поднявшись по лестнице, Дерзкий был встречен охранником:

– Чего ты тут забыл?

– Ветошь надо перекрасить[11].

Верзила-охранник, услышав блатную речь, тут же доброжелательно улыбнулся:

– Сортир в конце коридора.

– Я бы предпочел отдельный кабинет.

Охранник свистнул, и сразу же, будто прятался за дверью, появился одетый во все белое половой.

– Отдельный кабинет господин желает, – сказал ему охранник.

Дерзкого мигом туда проводили.

– Чего покушать изволите?

– Рюмку водки и хлеб с килькой.

– Сию минуточку, – пообещал половой.

Развязав мешок, Дерзкий достал оттуда одежду дворника и быстро облачился в неё.

– А вот и водочка с килечкой, – вошел без стука половой.

Дерзкий сунул ему рубль.

– Одежду мою, будь другом, припрячь. Я, может, вечером, а скорее всего, завтра зайду и заберу.

– Не извольте беспокоиться.

Выпив и закусив, Дерзкий покинул заведение, одарив целковым и охранника. Он нарочно пошел к Исаакиевской площади по Демидову переулку – ведь именно здесь находилась пересыльная тюрьма, из которой он полтора года назад ушел в Сибирь по этапу.

«Каким же глупцом я был тогда. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Именно на этапе я узнал секрет медальонов. Именно там».

Перейдя площадь, Чванов свернул на Большую Морскую. Сперва прошелся по нечетной стороне, убедился, что в сыскной никого нет – окна третьего этажа были темны, зато окна второго этажа, где жил Крутилин, ярко светились. Дойдя до Кирпичного переулка, Дерзкий перешел на другую сторону и двинулся в обратном направлении. У городового, стоявшего на посту возле сыскной, его намерение пройти во внутренний двор не вызвало никакого подозрения – ведь во флигеле размещался полицейский участок, наверно, у дворника в доме что-то случилось, и домохозяин отправил его к приставу.

Пройдя через подворотню, Дерзкий свернул направо. Пожарные, мывшие во дворе лошадей, опять же не удостоили его своим вниманием. Подойдя к заветной двери, Чванов вытащил отмычки. Замок оказался простым и сразу открылся. Дерзкий быстро преодолел лестничные пролеты и оказался на третьем этаже. Замок в сыскную он тоже осилил без труда. Войдя внутрь, Чванов зажег свечку, иначе в темных коридорах камеру вещественных доказательств ему не найти.

* * *

Федя чувствовал себя за праздничным столом неуютно. В семье Липовых этикет был крестьянский: сперва отец читал молитву, потом брал в руку ложку и зачерпывал суп из общей миски. Это был сигнал остальным, что можно приниматься за еду. Второе блюдо тоже брали из общей посуды, миски или сковороды, но уже вилками. А когда по большим праздникам Анастасия Григорьевна запекала курицу в духовке, её ели, держа куски в руках.

У Крутилиных же перед каждым гостем положили три вилки и три ножа, а также пару ложек. И какой из них есть солянку, которую кухарка разлила по тарелкам, Федя не знал.

– Правой, – подсказал ему Володя.

Потом кухарка вынесла блюдо с молочным поросенком, запеченным с гречневой кашей, и, обходя по кругу гостей, каждому положила на тарелку.

– Крайние вилка с ножом, – опять пришел на выручку Володя.

Федя взял, как обычно, вилку в правую руку и тут заметил, что все остальные, и даже родители, держат её в левой. Пришлось и ему поменять в руках приборы местами. Отрезать куски от блюда было непривычно и неудобно. После поросенка подали курицу с зеленой фасолью. Феде досталась его любимая ножка. Он по привычке схватил её руками.

– Что ты делаешь? Курицу тоже едят ножом и вилкой, – прошептал Володя.

– Ты шутишь? – не поверил Федя.

В ответ Володя буквально за несколько секунд, ловко орудуя приборами, отделил мясо от кости. У бедняги Феди на это ушло минут пять.

Затем подали форель с отварным картофелем.

– Смени вилку и нож, – велел Феде Володя.

Съев рыбу, Федя понял, что объелся.

– Пойдем уже играть, – предложил он другу.

– Пока не могу. Надо кое-что узнать.

– Что?

– Потом расскажу.

Но случай расспросить Яблочкова выдался только через полчаса, после тоста, который произнес чиновник сыскной Назарьев. Как и все, поздравив семью Крутилиных, он предложил поднять бокал за нового кавалера ордена Анны третьей степени Арсения Ивановича Яблочкова. Тот встал и, прижав в знак благодарности руку к груди, чокнулся со всеми присутствующими.

– Дядя Арсений, а я в газете прочел, что вас наградили за быстрое раскрытие убийства. Расскажите, пожалуйста, подробности, – попросил Володя, когда взрослые выпили.

– Да, собственно, и рассказывать-то нечего. В минувшее воскресенье зарезали одного ростовщика. Я с агентами составил опись украденных вещей. Одна из похищенных у покойника икон была найдена в тот же день в лавке другого ростовщика. Тот указал на некую крючочницу, в комнате которой мы нашли остальные похищенные вещи. На следующее утро она созналась в убийстве.

– Нет, не созналась, – возразил Крутилин, – а себя оговорила. Она воришка, но не убийца.

– Фроська что, изменила показания? – уточнил у шефа Яблочков.

Говорил он нарочито спокойно, хотя и опасался, что Фроська проболталась про его визит к ней в камеру и угрозы, которые ей озвучил.

– Пока нет. Но завтра я её дожму, – пообещал Иван Дмитриевич.

– А вот теперь можно идти играть, – шепнул Феде Володя.

Всё, что хотел, он выяснил. Хотя крючочница и созналась в убийстве, но даже сам начальник сыскной ей не верит. Кешка должен убедить её отказаться от признания. Или… Раз Крутилин допрашивал мать Кешки сегодня и собирается вызвать её завтра, значит, папка с её признанием у него в кабинете. А кабинет Ивана Дмитриевича на следующем этаже, и из квартиры туда можно пробраться по черной лестнице. Если выкрасть дело, полиции придется Фроську отпустить. И тогда они с Кешкой будут квиты: тот спас его от Штемпеля, а Володя вытащит его мать из тюрьмы.

Никита, Володя и Федя встали из-за стола.

– Зина, пойдешь играть? – спросил брат.

– Нет, не хочу, – ответила она.

Зине хотелось подольше побыть с Евгением, который шутливо вступил в предложенную девочкой игру в жениха и невесту и оказывал ей знаки внимания. То лучший кусок у кухарки попросит, то морса в бокал подольет, то тайком рожу смешную скорчит.

В конце ужина, когда Ангелина удалилась в спальню кормить малыша, Яблочков произнёс тост за Крутилина:

– За нашего уважаемого учителя и руководителя. Долгие вам лета, дорогой Иван Дмитриевич.

Расчувствовавшись, начальник сыскной полез к подчиненному целоваться:

– Арсюша, дорогой, ты меня не жури за то, что ругаю. Оно ж исключительно для твоей пользы. Ты ещё не раз меня добрым словом помянешь, когда сам в мое кресло сядешь.

– В ваше кресло он не сядет, – громко сказала Зина.

Все дружно замолчали и изумленно уставились на нее.

– Зинка, ты опять за свое? Замолчи немедленно, – зашипела Анастасия Григорьевна.

– А кто в него сядет? – уточнил Яблочков.

– Вот эти двое, – указала Зиночка на Назарьева и Петрова. – А ещё наш Федя[12]. А вас… А вас убьют вместе с женой и детьми[13].

– Да замолчи ты, наконец! – заорал отец Игнатий.

– Тихо! Тихо все! – грозно приказал Крутилин. – Слышите?

Все притихли и тотчас услышали скрип наверху.

– Там кто-то ходит, – понял Крутилин.

– Может, крыса? – предположил чиновник Петров.

– Надо проверить! – решил начальник сыскной. – Ключ от парадного входа у кого?

– У меня, – сказал Назарьев. – Самолично дверь запирал, никого там не было.

– Вы с Петровым через парадную лестницу, мы с Яблочковым – через черную. Свечи прихватите. И серники.

* * *

Дерзкий без труда нашел на полке нужный ящик. Тот был не слишком тяжел, преступник без труда мог бы донести его до Большой Морской и сесть на извозчика. Но стоявшему на посту городовому дворник, выходящий из ворот полицейского участка с объемным ящиком, мог показаться подозрительным. И тогда бы пришлось бросать добычу и бежать без оглядки. А Дерзкому был нужен отцовский медальон. Медальон со второй частью шифрованного указания.

Потому Чванов решил осмотреть заклады прямо в сыскной. Сорвав печати и выломав доски, он стал вытаскивать и осматривать медальоны. Их там оказалось двадцать три, но отцовского среди них не было. Перстни и кольца с камнями и без Дерзкий сунул себе в карманы. Медальоны и иконы брать не стал – слишком тяжелые и очень приметные. Напоследок ещё раз осмотрел медальоны. Нет, нужный отсутствует.

И тут внезапно в полной тишине он услыхал, что провернулся ключ в парадной двери, а потом заскрипели её петли. Задув свечку, Дерзкий рванул к двери на черную лестницу. Повезло, что вовремя услышал шаги по ней и успел юркнуть в кабинет напротив.

Судя по скрипу, с черной лестницы в сыскную зашли двое.

– Так, Арсений, ты налево, я направо, – услышал Дерзкий голос Крутилина.

С учетом того человека, что вошел через парадный вход, сыщиков как минимум трое. Даже если он всех здесь уложит из револьвера, выбраться не сумеет – рядом полицейский участок, в котором служит несколько десятков городовых. Услышав выстрелы, они перекроют и дом, и выход на улицу. Затаив дыхание, Дерзкий про себя сосчитал до десяти, затем рванул дверь кабинета, служившего ему убежищем, и, прыгнув через коридор, распахнул дверь на лестницу.

– Он тут, на лестнице! – донёсся крик Яблочкова. Спустившись до второго этажа, Дерзкий увидел, что дверь в квартиру Крутилина открыта, и понял, что это единственный его шанс выбраться отсюда.

Планировка помещений на втором и третьем этажах была одинаковой, что облегчило Дерзкому задачу. Сразу повернув направо, Чванов по коридору добежал до прихожей, где одевались священник с женой и двое их детей, мальчик-гимназист и девочка. Кого из них прихватить с собой? Дети непредсказуемы. Да и если вдруг полиция рискнет открыть огонь, ребенок от пуль его не защитит. Священник, хоть и рыхлый на вид, довольно молод, вдруг станет сопротивляться? Поэтому, схватив за волосы Анастасию Григорьевну, Дерзкий выволок её на лестницу и приставил к виску револьвер:

– Будешь слушаться – останешься жива.

Священник бросился за женой:

– Что вы делаете?

Но, получив кулаком по лицу, упал.

К удивлению Дерзкого, баба не верещала, не вырывалась, а только молилась:

– Господи, помоги, Господи, защити.

Развернув попадью так, чтобы прикрыла от пуль, Чванов потащил её по лестнице вниз. На площадке между этажами услышал голос священника:

– Иван Дмитриевич, он Настеньку схватил.

– Вот гад!

Преступник потащил Липову к парадной двери.

– Отпусти женщину, тебе не уйти! – крикнул Крутилин и выстрелил вверх, надеясь, что стрельбу услышит городовой, войдет внутрь и преступник окажется в западне.

Но постовой то ли не услышал, то ли замешкался, и Чванову с попадьей удалось выбраться на Большую Морскую. Увидев дворника с револьвером, городовой попытался выхватить саблю. Чванов выстрелил в него. Полицейский упал.

На самой фешенебельной в городе улице около самых дорогих ресторанов денно и нощно дежурили лихачи – с шиком одетые извозчики с отборнейшими конями, запряженными в дорогие закладки с английскими рессорами и дутыми каучуковыми шинами для мягкого хода.

– Эй, ты это куда? – удивился лихач, к которому подсел дворник с какой-то бабой в сарафане.

Дерзкий показал ему револьвер.

– Гони на «Ваську»! – велел он. – Со всей мочи гони.

Краем глаза Чванов заметил, как из сыскной выбежали сыщики с револьверами наперевес.

* * *

Прасковья Матвеевна с Модестом Дмитриевичем и Никитой решили ехать домой, не дожидаясь возвращения сыщиков.

– А мы здесь пока побудем, – решила за всех Тарусовых Александра Ильинична. – Надо отца Игнатия поддержать.

– Боже, да у него всё лицо разбито, – заметила Геля. – Надо перекисью промыть. Пойду её поищу.

Встревоженный Дмитрий Данилович шагами мерил столовую, в которой только что было множество людей, которые празднично закусывали. И всё вдруг переменилось за миг. Отец Игнатий стонет от боли, Федя его утешает, Зина плачет, причитая «Он маму убил! Он мою маму убил!» Женя гладит её по волосам, а подавленный происшедшим Володя сидит в кресле. Удастся ли сыщикам поймать злодея и спасти несчастную Анастасию Григорьевну?

– Эй, ты куда? – спросил Тарусов младшего сына, который направился в коридор.

– В отхожее.

Володя тихо юркнул на черную лестницу, быстро взобрался на третий этаж. Чиркнул серником, зажег свечу. Сняв ботинки, чтобы не скрипеть, вошел в сыскную, дошел до кабинета Крутилина. Слава Богу, он был не закрыт. Подойдя к столу, он увидел стопку синих папок, в которой быстро нашел нужное ему дело. Так же на цыпочках прошел обратно по коридору, затушил свечку, надел ботинки и спустился вниз. Пройдя мимо столовой в прихожую, отыскал свой ранец и сунул туда украденную папочку.

* * *

Пролетев по плашкоутному Дворцовому мосту, закладка, в которой сидели Чванов и Липова, обогнула Стрелку и выехала на набережную.

– Дальше куда? – спросил, обернувшись, лихач.

Дерзкий тоже обернулся и увидел, что за ним гонятся два экипажа.

– На Малый. И побыстрее. Иначе пулей угощу.

Лихач хлестнул и без того летевшую на предельной скорости лошадь.

Городские кварталы на Васильевском острове заканчивались после 17-ой – 18-ой линий. За ними начинались характерные для окраин поля, свалки и кладбища. Заметив, что их экипаж оторвался от преследователей, Дерзкий скомандовал:

– Придержи, скинем бабу.

Лихач уменьшил ход.

– Скажи им, чтобы прекратили погоню. Иначе убью лихача, – сказал Дерзкий Анастасии Григорьевне. – А теперь прыгай.

Попадья уговаривать себя не заставила. Она больно ударилась при падении и скатилась вниз по обочине к ограде, за которой виднелись кладбищенские кресты. Но, невзирая на боль, Анастасия Григорьевна сразу вскочила и выбежала на дорогу. В свете газовых фонарей, тускло освещавших Малый проспект Васильевского острова, её заметил лихач, который вез Крутилина и Яблочкова.

– Баба вон, руками машет, – сказал он.

– Тормози, – велел Иван Дмитриевич.

Следом замедлила ход и пролетка с Назарьевым и Петровым. Когда закладки остановились, Крутилин бросился к попадье:

– Слава Богу, вы живы.

– Он сказал, что убьет извозчика, если продолжите погоню.

Крутилин глубоко вздохнул. Замысел преступника был уже понятен. Вслед за Смоленским кладбищем начиналось Гаванское поле, на котором, как и на Горячем, в землянках и шалашах летом жили люди, не имевшие постоянного угла: нищие, грузчики и тому подобный люд. Поиски там, тем более в темноте, были невозможны.

– Простите, я виноват перед вами, – прижал к себе Липову Крутилин. – Вас захватили в моем доме, вы едва не погибли.

– Раз чувствуете виновным, помогите нам, – спокойно, будто ничего не случилось, сказала попадья. – Игнатий мой – человек хороший, очень хороший. Но бесхребетен с рождения. Постоять за себя не может. А вы, говорят, с митрополитом знакомы. Замолвите за него словечко. Это же Смоленское кладбище, я не ошибаюсь?

– Да.

– Слыхала я, что один из здешних священников недавно помер. Вот бы Игнатию занять его место.

– Хорошо, попробую, – сказал Иван Дмитриевич и вдруг, заметив, что с противоположной стороны проспекта несется лихач, замахал ему руками.

Тот резко остановился. Спрыгнув с козел, перекрестился.

– Уж и не чаял в живых остаться, – признался он.

– Клиент твой на Гаванское пошел? – спросил Крутилин.

– Ну уж точно не в полицейский участок.

– Опознать по фотографической карточке его сможешь?

– Попробую.

– А вы, Анастасия Григорьевна?

– Я-то его хорошо разглядела. Вовек не забуду.

* * *

Когда закончилось Смоленское кладбище и началось Гаванское поле, Дерзкий велел остановиться.

– Держи червончик, – протянул он купюру лихачу.

– Премного вам благодарны, – перепуганным голосом ответил тот.

Дерзкий, выпрыгнув из закладки, удалился в не освещенное ни фонарями, ни луной поле. Но через двадцать шагов его остановили. Как и на Горячем поле, прятавшиеся здесь уголовники ставили дозоры.

– Ты что за гусь?

– К Савелию иду, привет несу от Гришки Курносого.

– Пукалка есть?

Дерзкий достал револьвер. Откуда-то из-за деревьев вышел человек в длинном макинтоше и его забрал, сказав:

– Пошли за мной.

Землянка Савелия, матерого уголовника, заправлявшего всеми делами на Гаванском поле, была завешена коврами. Сам Савелий, громадного роста мужик с бычьей шеей и шрамом на лице, сидел за столом и пил водку с подручными.

Человек в макинтоше открыл дверь, крикнув:

– Савелий, тебе тут живой привет от Гришки Курносого пришел.

– Пусть заходит, раз ещё живой, – хихикнул Савелий.

Кодла смех главаря дружно подхватила. Дерзкий вошел, сесть ему не предложили.

– Вечер в хату, – произнес он.

– Ногам ходу, голове проходу, – ответил Савелий. – Как кличут?

– Толик Дерзкий.

– Слыхал о тебе. Садись, выпей с нами.

– Благодарствую. – Чванов с удовольствием выпил стакан водки, быстро налитый кем-то из челяди Савелия.

– Зачем пришкандыбал?

– Попетюкать[14] наедине, – произнес Дерзкий, обводя рукой подручных Савелия.

Тот щелкнул пальцами, и всех как ветром сдуло.

– Сыскную я нынче обнес…

– Что обнес? – выпучил от удивления глаза Савелий.

– Камеру вещественных доказательств. – Чванов вывалил из карманов украденные кольца и перстни.

– А ты и впрямь дерзкий. Не зря тебе такую кликуху дали.

– Да только застукали меня. Пришлось деру дать. Одного балдоха[15] я сумел дернуть[16]. Но остальные гнались прям досюда. Еле отвязался. Надо бы личину поменять. Верхотура[17] моя в «Малиннике». Отправь кого-нибудь туда, – Дерзкий пододвинул Савелию пять колец с бриллиантами.

Тот свистнул. В землянку тотчас заглянул один из прихвостней:

– Сгоняй в «Малинник», Дерзкий там одёжу оставил.

Прихвостень обернулся за час. Дерзкий переоделся, по Гаванскому полю вышел на Малый проспект, где поймал извозчика и отправился в «Баден-Баден».

* * *

Отец Игнатий прослезился, увидев жену целой и невредимой, а потом долго обнимал Крутилина.

– Я задержу вас ещё буквально на минуту, – сказал Иван Дмитриевич и сходил наверх в сыскную за карточкой Чванова.

Спустившись, он показал её Анастасии Григорьевне и лихачу.

– Да. Похож, – согласился извозчик.

– Точно он, – заверила сыщика Липова.

– Выходит, вы были правы, Иван Дмитриевич, – покачал головой Яблочков. – Ростовщика Чванова убил, его брат.

– Да! Я всегда прав, – самодовольно сказал Крутилин. – А Фроська твоя, видимо, пришла не вовремя и вспугнула убийцу. Но не устояла перед искушением украсть.

– Может, они сообщники?

– Кто? Фроська с Чвановым? Нет, тогда бы они поделили добро пополам. Нет, все вещи ростовщика достались Фроське. Думаю, за ними он к нам и явился.

Володя слушал сыщиков очень внимательно и старался запомнить каждое слово. Возможно, он узнал бы что-то еще, но отец Игнатий некстати засобирался домой.

– Ну, мы поедем, – сказал он.

– И мы тоже, – сообщила Александра Ильинична.

– А где Антон Семенович? – заволновался Дмитрий Данилович. – Он же вместе с вами на улицу выбежал…

– Преступник выстрелил в городового. Я попросил Антона им заняться. Все равно он был без оружия. Ну, всего доброго, простите, что так вышло, – смутился Крутилин.

– Пожалуй, мы тоже пойдем, – сказали чиновники сыскной.

– Ну уж нет, – заявил Крутилин. – Ступайте-ка наверх. Надо понять, что именно господин Чванов у нас забыл.

В огромной приемной на полу лежали иконы, медальоны, крестики, серебряные ножи и вилки.

– Чванов что-то искал в закладах брата, – понял Крутилин, осмотрев камеру вещественных доказательств и не обнаружив там ящика с ценностями, изъятыми у Фроськи.

– Но, похоже, забрал только перстни и кольца, – сообщил Яблочков, тщательно оглядев оставшееся после налета добро. – Надо бы опись посмотреть. Она в деле.

– Дело у меня на столе, – сказал о чем-то размышлявший Крутилин.

Яблочков с подсвечником в руке зашел в кабинет, перебрал папки, но нужную не нашел и вернулся в приемную:

– На столе папки нет. Может, вы её в несгораемый шкап положили?

– Нет, на столе была. Точно на столе.

– Получается, он и дело украл. Зачем?

– Ума не приложу.

Глава одиннадцатая

1848–1849 гг.

Потянулись дни, похожий один на другой. Отец Ахмета – его звали Бей-Булат – вместе с Васькой каждый утро ходили за дровами в лес. А мать Ахмета – Цаца – занималась уборкой, готовкой и уходом за курицами и домашней скотиной: коровой, теленком и ягнятами.

В ноябре выпал снег. И саклю пришлось топить уже непрерывно, даже ночью, но все равно в ней было очень холодно. Сначала кашлять начала Цаца, затем харкать кровью стал Бей-Булат.

– Похоже, у них чахотка, – сказал как-то ночью, ежась от мороза, капитан Ваське.

То перекрестился, прошептав:

– Чур меня, чур! Это всё от холода.

– Странно, – Чванов указал на спящих ещё стариков, – они всю жизнь здесь живут. Почему только сейчас заболели?

– Они тут только летом живут, – огорошил капитана Васька, который за месяцы плена и совместных с горцами работ научился понимать их язык. – Осенью они в свой аул всегда спускались. Отсюда до него четыре часа ходу. И зимовали там.

– А в этом году почему не спустились?

– Из-за нас. Чтобы наше присутствие скрыть. В том ауле и родственники Заура живут.

– Ах, вот оно что…

– А вы на этот раз хоть правильный адрес указали? – спросил с тревогой Васька.

– Правильный.

– Когда же Марфа Трофимовна выкуп за нас пришлет?

– Надеюсь, к Рождеству будем дома.

Но пролетел декабрь, наступил январь, а за ним ещё более морозный февраль, а Ахмет на хуторе так и не появился. Его родителям становилось все хуже и хуже. Сперва перестал ходить за хворостом Бей-Булат, потом слегла и Цаца.

– Может, нам сбежать, пока Ахмет не явился? – предложил Васька.

– По такому морозу мы даже до ближайшего аула не дойдем. Если, конечно, дорогу к нему под снегом отыщем, – ответил с досадой капитан, и сам долго размышлявший над вопросом «А не дать ли им деру?».

В начале марта, когда солнце стало пригревать, а снег потихоньку таять, на хутор пришел горец в хорошей добротной бурке. Увидев возле сакли русских, он вскинул ружье. Васька, поздоровавшись, объяснил, что они пленники, только вот их оба караульных при смерти.

Хаухар, так звали пришедшего, оказался жителем того аула, где старики зимовали. Он рассказал, что в октябре туда неожиданно зашел Ахмет и сообщил, что его родители решили до декабря остаться на хуторе. Новость эта вызвала сильное удивление, ведь в ноябре уже возможны сильные холода. Однако не доверять словам Ахмета, которого там знали ещё мальчишкой, причин не было, и, покрутив пальцем у виска, мол, старый Бей-Булат совсем тронулся головой, о нём и Цаце на время позабыли. Спохватились только в декабре, когда прийти сюда уже было невозможно из-за высокого снега. Жители аула решили, что Бей-Булат с женой оказались запертыми в горах и спуститься не могут. И всю зиму молились за них в мечети. И только в марте, когда морозы отступили, а снег подтаял, Хаухар отправился к ним.

Он зашел в саклю и о чем-то – Васька ни слова не понял – переговорил с умирающими. По-русски Хуахар говорил плохо:

– Кхана. Кхана.

Васька перевел:

– Завтра.

– Завтра, да, – согласился Хуахар. – Гио, гио.

– Помощь обещает, – сообщил Васька.

– Хорошо бы, – сказал капитан.

За зиму они с Васькой зарезали всех кур, ягнят и теленка. Оставалась на хуторе только корова. Но и её пришлось бы на днях зарезать, потому что сено было уже на исходе.

На следующий день в полдень на хутор пришел отряд горцев. Бей-Булата с Цацей погрузили на носилки и стали спускать вниз. Следом за ними повели Чванова с Васькой и уцелевшую корову. Дорога заняла не четыре обещанных Васькой часа, а целых восемь, из-за того что обходили заваленные снегом овраги и полыньи.

Встречать спасательную экспедицию вышел весь аул. Никто в этот раз не плевался и не кидал в урусов камни. И стар и млад с ужасом смотрели на беспрерывно кашляющих Бей-Булата и Цацу и с сочувствием на пленников. Внезапно в толпе Чванов увидел Заура. Тот подошел к нему и обнял как родного.

– Сегодня отдохнёте в тепле. А завтра мы вернемся в наш аул. Я рад, что ты жив. И уже отправил племянника в крепость Грозная, чтобы готовили обмен на Абзата и тех, кто был захвачен вместе с ним.

– А что Ахмет?

– Его посадили в зиндан. Скоро приедет Шамиль, будем его судить.

Имам приехал через две недели. Сидевший возле сакли Чванов – кандалы и цепь на него больше не надевали – услышал громкие крики «Ля илляга иль Алла». И следом весь аул высыпал на улицу, и все пошли на площадь возле мечети. Капитан из любопытства отправился следом.

Шамиль, стройный высокий мужчина с длинной окладистой черной бородой, въехал на площадь первым, за ним следовала свита из пятидесяти всадников. Увидев в толпе русского офицера, он поманил его пальцем:

– Это ты зимовал с родителями Ахмета?

– Да.

– Я навестил их вчера. Они просили передать тебе «спасибо» за то, что ты не дал им умереть.

– Надеюсь, они скоро поправятся.

Имам, не ответив, легко дернул поводьями, и его великолепная серая в яблоках лошадь пошла к мечети.

После молитвы в доме Заура состоялся суд над Ахметом. Чванова и Ваську по очереди приглашали туда в качестве свидетелей, но тотчас после опроса заставляли выйти вон. Позднее о суде им рассказал Заур, в доме которого они теперь жили:

– Ахмет утверждал, что он ничего Афоньке не обещал, что тот сам организовал вам побег. А Ахмет просто наткнулся на вас в лесу. Но Шамиль ему не поверил. Сказал, что если бы так и было, Ахмету незачем было бы прятать пленников в горах.

– И что решил Шамиль? – спросил Чванов.

– Ахмет больше не мюрид.

Мюридами назывались старосты аула.

– И всё?

– Вы с Васькой теперь принадлежите мне. Шамиль потребовал, чтобы вас заковали в кандалы, но я дал слово, что больше вы не сбежите. Вы же меня не подведёте?

– Нет, не подведём, – заверил его Чванов. – То есть, Шамиль Ахмета простил?

– За него просили его родители. Они уважаемые здесь люди. И кроме того, Ахмет хороший воин. Он примкнет к войску Шамиля и будет воевать. Ну а я займусь обменом.

Но быстро выяснилось, что Абзата и трех его товарищей уже осудили и отправили этапом в Сибирь. На то, чтобы их вернуть, потребовались месяцы – сперва наместник Кавказа выхлопотал разрешение на обмен у министра внутренних дел, а потом осужденных горцев этапом с каторги отправили обратно в Тифлис.

Обмен состоялся лишь в декабре. К тому моменту родители Ахмета уже умерли, а Чванов вовсю кашлял кровью. Капитан прекрасно понимал, что и его дни тоже сочтены.

* * *

1873 год

Горничная Домна Петровна разбудила Кешку, как он и попросил, в семь утра.

– Иди умойся, а потом на кухню. Анфиса Петровна, так кухарку звать, тебя покормит.

На завтрак были блины с творогом, Кешка запивал их дорогим и очень вкусным кяхтинским чаем.

– Ну что, поел? – спросила Домна Петровна, заходя в кухню.

– Аппетит у него волчий, – усмехнулась кухарка, – целую миску блинов умял.

Домна Петровна уже открыла рот, чтобы сообщить Кешке якобы приказание от барышни – чтобы тот больше сюда никогда не приходил. Именно так они с Анфисой Петровной выпроводили на прошлой неделе нищего, а заодно разжились вилками, свалив пропажу на него. Но сказать она ничего не успела. На кухню неожиданно впорхнула Соня в халатике кремового цвета:

– Кеша, ты уже уходишь? Так рано?

– Дела у меня, – важно сообщил мальчик, переводя дух от съеденного.

– А когда вернешься? Нам ведь сегодня обязательно надо позаниматься. Ты ведь хочешь научиться читать?

– Ага! И считать тоже, – честно признался мальчик. – Надеюсь, к пяти вернусь.

– Смотри, я буду ждать, – погрозила ему пальчиком Соня и пошла досыпать.

Проводя Кешку, горничная с кухаркой горько вздохнули.

– И чего она ни свет ни заря сегодня поднялась? – посетовала Домна Петровна.

– Никогда ведь раньше полудня не просыпалась, – напомнила Анфиса Петровна.

– Видно, лукавый её в бок толкнул. Я-то свои три ложки уже в сундучке припрятала, – сообщила горничная.

– Я тоже.

– Эх, придется их на место класть.

– Зачем? Когда Кешка явится, обвиним его в краже. Как он свою невиновность докажет?

* * *

Из-за набитого как барабан живота Кешка чуть не опоздал на встречу с Володей.

– Привет.

– Привет, – Володя протянул ему руку.

Кешка удивился. Ведь он крючочник, а Володя – гимназист, равные отношения между ними невозможны. Но все же в ответ протянул свою руку и пожал Володину.

– Пойдём, – сказал Тарусов, – а то я в гимназию опаздываю.

– Ты что-нибудь узнал?

– Всё! И даже больше. Твоя мать себя оговорила. Призналась зачем-то в убийстве…

– Пьяной, наверно, была.

– Но начальник сыскной Крутилин ей не поверил. Он-то знает, что ростовщика убил его брат. Ну как Каин Авеля…

Кешка перекрестился.

– И вчера этот Каин, его фамилия Чванов, проник в сыскную…

– Зачем?

– Он что-то искал в вещах, которые твоя мама украла. Я сам видел на полу иконы и медальоны…

– Медальоны? – переспросил Кешка, вспомнив про припрятанный им в дупле дуба медальон.

Он ведь пообещал ростовщику, что передаст медальон его сыну. Как он мог про это забыть?

– Вот что надо сделать… – начал было Тарусов, но его окликнул прохожий:

– Володя!

Гимназист вскинул голову и увидел Выговского, который спешил на службу.

– Здравствуйте, Антон Семенович, – произнес Володя, подталкивая локтем Кешку, чтобы тот прошел вперед.

– А это кто? – Выговский указал на крючочника, который так и не понял причину Володиных толчков.

– А-а-а… Я его не знаю. Мальчик просто спросил дорогу на Бассейную, – соврал Тарусов и тут же перевел разговор на другую тему. – А тот городовой выжил?

– Да, врач полицейской части сделал ему операцию и извлек пулю из плеча. Ладно, тогда до вечера.

Проводив Выговского взглядом, приятели снова двинулись вместе.

– Это твой отец? – спросил Кешка.

– Нет, его помощник, – ответил Володя.

Кешка изумился. У портного Иванова, который сдавал им угол, дети были, а вот помощника не было. Интересно, чем помощник отца занимается? Порет Володю розгами, когда настоящий отец занят? Или выпивает за него в трактире?

– Ты меня слушаешь? – уточнил Володя у задумавшегося Кешки.

– Ой, извини, повтори сначала.

– Я выкрал признание твоей матери.

– Что?

– На, держи, – Володя снял с плеч ранец и достал синюю папку. – Читать умеешь?

– Нет! Вчера очень спать хотел, а то бы уже умел. Но сегодня точно научусь. Клянусь.

– Ну раз так, папка тебе не нужна. Просто скажи своей мамке, чтобы больше в убийстве не признавалась. И тогда её отпустят.

– Как отпустят? Мы же вещи украли…

– Во-первых, лично про тебя в деле ничего не сказано. А мамка тебя выгораживает, утверждает, что была одна. А во-вторых, пускай мамка скажет Крутилину, что, увидев труп, она от ужаса потеряла рассудок…

– Чего потеряла?

– Ну, сошла с ума. Так часто бывает. Я в романах читал.

– Где-где читал?

– В книгах. Что, не помня себя, она разбила витрины и забрала вещи. И только потом опомнилась, хотела сама в полицию пойти, чтобы всё вернуть, но уже была ночь.

– Думаешь, ей поверят?

– Конечно, поверят. Они же знают, кто убийца, и уже его ловят. А все украденное находится в сыскной.

– Хорошо, пойду тогда на Морскую.

– Значит, нам по пути.

У входа в гимназический садик Володю поджидал Федя.

– Как там твоя мама? – первым делом спросил друга Тарусов.

– Все в порядке, с утра уже пироги напекла. На перемене попробуешь. Она с собой их дала.

– А с чем пироги?

– С капустой.

– С капустой я люблю. Давай прямо сейчас.

Федя полез в ранец.

– Кешке тоже достань, – велел Володя.

– Нет-нет, я утром объелся, – в первый раз в жизни отказался от еды Кешка.

– Он что, с тобой? – удивился Федя, разглядывая бедно одетого мальчика с трехпалым крюком на палке.

– Ой, я вас не познакомил. Федя, Кешка.

И крючочник протянул Феде руку. Пришлось её пожать.

– Приятно познакомиться, – сказал Кешка. – Ладно, ребята, мне пора.

– Нам тоже, – сказал жевавший пирожок Володя. – Слышишь, звонок звенит?

Гимназисты побежали к входу, а Кешка пошел к Пантелеймоновскому мосту. По дороге он нагнал колонну задержанных вчера в Литейной части подозрительных личностей, в которой, что-то насвистывая себе под нос, шагал и Викентий. Колонна в сопровождении двух городовых направлялась в сыскное отделение.

На всякий случай, чтобы вдруг и его не присоединили к задержанным, Кешка перешел на другую сторону улицы и пошел вдоль Летнего сада, где среди вековых деревьев гуляла почтенная публика: бонны с детьми, купчихи с дочками, отставные военные. Кешка бы и сам там с удовольствием погулял, но таких оборванцев туда не пускали, за этим строго следил стоявший у ворот городовой. Но сейчас он куда-то отлучился, и у Кешки мелькнула мысль «А не войти ли вовнутрь?» Говорят, что там продают самое вкусное в мире мороженое. Размышления мальчишки прервала трель полицейского свистка. Кешка повернул голову направо и увидел, что по аллее сада бежит прилично одетый господин, а за ним на расстоянии десяти шагов мчится с криком городовой:

– Держи вора!

Господин выбежал из ворот и повернул в сторону Марсова поля.

– Держи, уйдет! – заорал запыхавшийся городовой, который отставал от преступника уже шагов на пятнадцать.

Его призыв услышали городовые, сопровождавшие задержанных. Они побежали в погоню за воришкой, а их подопечные бросились врассыпную. Приятель Кешки Викентий побежал обратно к Фонтанке, Кешка рванул за ним.

Летом широкая Фонтанка заставлена по обеим сторонам баржами, на которых перевозился различный товар. Поэтому вся набережная была загромождена бочками и штабелями ящиков, за одним из которых и спрятался Вика. Если бы Кешка за ним не проследил взглядом, ни за что бы его не нашел.

– Привет! – сказал он, протискиваясь между ящиками.

– Кешка? А ты откуда взялся?

– За вами шел. Вас в сыскную вели?

– Ага, на сортировку.

Словечко это Кешка знал – все добытые из помойных ям тряпки им с мамкой приходилось раскладывать по кучкам: в одну ситец, в другую хлопок, в третью лён ну и так далее. Но как сортируют людей, он себе не представлял.

– А как людей сортируют?

– Дык очень просто. Ежели мелочь украл – к мировому судье, если что-то крупное или зарезал кого – к следователю Окружного суда, ну а нас, нищих, – в нищенский комитет.

– Так ты же на грабеже попался?

– Я что, дурной в том признаваться? Сказал приставу, что милостыню просил. Не то бы меня к мировому судье, а оттуда в арестный дом. А в нищенском комитете пожурят, предложат ремеслу пойти обучаться да и отпустят восвояси. А у тебя как дела? Куда шел?

– Тоже в сыскную. С мамкой свидание просить.

– Ты что, рехнулся? Тебя полиция по всему городу ищет.

– Врешь!

– Век воли не видать. Когда вчера меня в Литейную часть привели, там агент из сыскной сидел. Толстый такой. С виду чиновник. И плакался городовым, что не сумел тебя догнать. Сказал, что ты на Сергеевской вскочил в пролетку и был таков. Было такое?

– Было.

– А приказ тебя поймать отдал сам Крутилин.

– Зачем я ему?

– «Чиновник» сказал, что это ты ростовщика убил.

– Я никого не убивал.

– Ты это Крутилину расскажи… Слушай меня внимательно. Нас обоих ищут. Но ты светленький, я темненький. У тебя палка с крюком, я обхожусь без неё. Давай одеждой махнемся? А? Агент-то тебя именно по одежде и узнал.

Кешка оглядел Вику. И рубашка, и портки у него были много хуже тех, что он купил у старьевщика. Сапог же не было вообще. Не врет ли ему Вика? Может, просто хочет приодеться за Кешкин счет? А вдруг нет? Ведь агент сыскной был на другой стороне улицы и очень похоже, что по одежде его и узнал. Если Кешка наденет другую, то станет «невидимым» для полиции.

– Давай. Только сапоги не отдам.

Сказано – сделано. Тут же в щели между рядами ящиков приятели и переоделись.

– Ночевать-то придешь? – спросил Вика.

– Вряд ли. Я другое жилье нашел, – ответил Кешка, но подробности рассказывать не стал. – Ладно, свидимся.

На Большую Морскую Кешка не пошел: раз его ищет сыскная, соваться самому туда опасно. А так как до трех часов пополудни было ещё далеко, он решил сходить на Долгуши – спрятать в дупле часть выручки и забрать оттуда медальон.

Как найти сына Александра Ивановича Чванова, он понятия не имел, но надеялся, что Соня ему в этом поможет.

* * *

Приехав ночью в «Баден-Баден», Дерзкий потребовал два стакана водки, выпил их залпом и рухнул на кровать. Хотел было хорошенько выспаться, но в семь утра, как только за дверью начали шнырять коридорные, проснулся. Заказав яичницу и пару пива, Чванов принялся снова размышлять над мучившим его вопросом: где второй медальон? До вчерашнего вечера он надеялся, что в сыскной. Но там его не оказалось. Зато обнаружились иконы. Брат же Александр был человек богобоязненный и в заклад их никогда не брал. Значит, Ефросинья с Иннокентием обчистили и киот.

Киот, киот…

Брат, начиная с детства, прятал за иконами самое ценное. Мол, Бог убережет от пропажи. Медальон, как и портрет, были единственной памятью об отце. Значит, был брату дорог. Дерзкий надеялся, что медальон он хранит в несгораемом шкапу, но там его не оказалось. А вот заглянуть за иконы ему не привелось. И раз их похитили крючочники, медальон тоже должен был оказаться у них. Но в камере вещественных доказательств он отсутствовал. Значит, кто-то из них его присвоил в тайне от другого. Кто именно? Фроська? Но она у них главная. Зачем ей прятать один из двадцати четырех украденных медальонов? Получается, украл её сын, Кешка, мальчишка десяти-двенадцати лет. Уже не ребенок, но ещё и не взрослый. Наверно, это он снимал иконы с киота. И решил… решил скрысятничать. Так это называют воришки.

Как поймать Кешку, Дерзкий знал – надо подкараулить его у Пустого рынка. Но как его разговорить? Мальчишки-подростки (Дерзкий преотлично помнил себя таким) скрытны и упрямы. Войти к ним в доверие, особенно взрослому человеку, ох нелегко. Соврет, что в глаза не видал медальона, и что с ним прикажешь делать? Пытать? Где? Как?

Нет, надо как-то расположить к себе этого Кешку. А для этого следует узнать о нём побольше.

Допив пиво, Дерзкий вышел на Знаменскую и поймал извозчика:

– На Воронежскую, угол с Обводным!

Домчались за десять минут. И как раз вовремя – после завтрака в чайной обитатели огромного доходного дома, в котором недавно проживали крючочники Соловьевы, расходились по своим делам: нищие спешили в церкви, фабричные – на заводы, крючочники – к облюбованным помойным ямам.

Дерзкий подошел к одному из них:

– Сыскная полиция. Анфиску я ищу. Укажи, будь добр.

– Анфисками тут хоть пруд пруди. Тебе какую?

– Коллегу твою, тряпичницу. Брат у нее в третьей гимназии.

– А, Анфису Федотовну, жену покойного Луки Ивановича? – сообразил тряпичник. – Видал её только что. К сараюшке своей отправилась.

– Пойдём, покажешь.

Они зашли во двор, тряпичник указал на открытый сарай. Дав ему копейку, Дерзкий заглянул туда:

– Сыскная полиция.

– Господи, ну что опять? – схватилась за сердце Анфиска.

– Про Кешку Соловьева расспросить.

– Так я же вчера Ефимычу все рассказала.

– А Крутилин… Слыхала про такого?

Анфиска кивнула.

– …Велел опросить по новой.

– Ну, спрашивайте…

– Кто Кешкин отец?

– Да кто ж его знает… Фроська, когда пьяная, божилась, что генерал. Мол, даже жениться на ней хотел, но государь ему запретил.

Дерзкий улыбнулся:

– А Кешка про папу-генерала знает?

– Конечно, знает. Мальчишки здешние его Генералом и кличут.

* * *

Штемпель и компания сегодня вели себя подозрительно тихо – никого не задирали, а на переменах все время шушукались между собой. Володя прекрасно понимал, что второгодники задумали какую-то пакость, и старался быть начеку.

Последним уроком была латынь, на котором впервые блеснул знаниями Федя Липов, чем заслужил отличную оценку. После звонка Келлерман-младший попрощался с учениками и ушел, а ребята стали собирать вещи в ранцы. Проходивший мимо парты Тарусова Штемпель скинул Володину тетрадку на пол. Тот наклонился её поднять, а в это время его ранец схватил Базиль и швырнул стоявшему в другом конце класса Копейщикову-Липкину. Тарусов бросился к нему, чтобы отнять, но раскрытый ранец поверх голов полетел к барону. Штемпель поймал его неудачно, и содержимое посыпалось на пол.

– А это что такое? – удивился барон, увидев синюю папку.

– Отдай, моё! – крикнул Володя.

Барон поднял её и прочитал название:

– Сыскная полиция. Дело об убийстве Александра Чванова.

– Отдай, говорю.

Штемпель пнул его в плечо:

– Директор гимназии тебе её отдаст.

Володя разрыдался. Федя собрал раскиданные по всему классу Володины учебники, тетради и карандаши и сложил их ему в ранец.

– И что мне теперь делать? – спросил, утирая слезы, Володя.

– Сперва расскажи: откуда у тебя эта папка?

И хотя в классе уже никого не было, Тарусов перешел на шепот. Выслушав его, Федя присвистнул:

– Ну и дела.

– Я помочь хотел…

– Я понимаю. Слушай сюда – скажешь директору, что вчера ты с ранцем ходил в гости к Крутилину. Вернулся домой поздно, ранец не открывал. Уже в гимназии обнаружил папку, хотел после занятий поехать в сыскную её вернуть…

– Думаешь, мне поверят?

– Почему бы и нет? В сыскную пробрался преступник, взял папку, потом, спасаясь бегством через квартиру, бросил папку на пол.

– Зачем?

– Папка ему мешала. Помнишь, в одной руке он держал револьвер, а в другой мою маму. Твой ранец был открыт, я подумал, что папка выпала оттуда, взял и сунул обратно… Пойдём к директору вместе.

Володя обрадовался:

– Отлично придумано, спасибо, друг.

Мальчики отправились к директору. Он их выслушал и велел явиться с родителями.

* * *

Утром, как обычно, Крутилин выслушал доклады агентов и дал им задание на текущий день.

– Самое главное – найти вот этого мерзавца, который вчера чуть не убил городового Адмиралтейской части, – Иван Дмитриевич лично раздал каждому из подчиненных фотографии Толика Дерзкого. – Очень опасный преступник. Очень. Обойти все гостиницы и меблированные комнаты, все трактиры и рестораны.

– А как же мальчонка-крючочник? – спросил Ефимыч. – Я выяснил, где он будет сегодня в три пополудни. Хотим его задержать.

Ефимыч показал на приятелей, «чиновника» и «студента».

– Крючочника отставить, Чванов важнее, – приказал начальник сыскной. – Все свободны. Пусть Яблочков зайдет.

Арсений Иванович тут же вошел в кабинет.

– Ростовщика уже похоронили? – спросил Крутилин.

– Вчера. На его похоронах был один из наших агентов.

– Кажется, у него из родственников только сын?

– Не совсем. Мать братьев Чвановых была замужем дважды, и второй её муж ещё жив и по завещанию Александра Ивановича назначен опекуном его сына.

– Навести-ка их. Только деликатно. Все-таки у людей горе. А нам бы надо выяснить, что искал в закладах этот негодяй.

Раздав поручения и указания остальным чиновникам, Крутилин спустился вниз в квартиру.

– Приготовь-ка мундир, – велел он Груне.

– Неужели на доклад к императору? – встревожено спросила Ангелина у мужа, который даже на аудиенцию к градоначальнику всегда ходил в партикулярном платье.

– Нет, – ответил Крутилин. – Митрополита надобно навестить. А к нему, как к государю, только в мундире…

– Позволь спросить: зачем тебе понадобился митрополит?

– Анастасия Григорьевна попросила о месте для мужа похлопотать.

– Так я и знала. Какая беспардонная особа.

– Геля, её захватили в заложники в нашем доме…

– Но ты ее спас и теперь ничем ей не обязан.

– Я пообещал…

– Вот же наглая деревенщина.

– Я тоже деревенщина. И тоже учился за медные деньги. И в люди выбился не без помощи добрых людей. Теперь моя очередь им помогать.

Митрополит принял Крутилина сразу, вперед важных чинов, ожидавших аудиенции. Иван Дмитриевич, поцеловав владыке руку, уселся в подставленное служкой кресло.

– Ну-с, с чем пожаловали? – сразу перешел к делу митрополит.

– С просьбой.

Владыка усмехнулся, потому что должок за собой знал. При расследовании убийства иеромонаха Иллариона в его собственной келье Александро-Невской лавры всплыли кое-какие неприятные подробности, которые Крутилин деликатно сохранил в тайне от судебных властей.

– На Смоленском кладбище у вас вакансия имеется. Нельзя ли туда хорошего человечка пристроить?

– Кого именно?

– Священник Игнатий Липов…

Владыка в изумлении всплеснул руками:

– Да откуда у него столько покровителей? В прошлом году о переводе его в столицу просил принц Ольденбургский, теперь вы пришли…

– Потому что человек больно хороший. Руки так и чешутся ему помочь.

– Ну, значит, так и быть. Скажите ему, чтобы явился в канцелярию за переводом.

– Спасибо. Знал, что поможете.

На обратном пути Крутилин заехал на Симеоновскую.

– Как себя чувствуете? – первым делом спросил он Анастасию Григорьевну.

– Честно говоря, всю ночь не спала. Страху-то по самое не могу натерпелась.

– А я к вам с радостной новостью. Отец Игнатий может ехать в канцелярию за новым назначением.

– Не знаю, как вас благодарить… Пирожков хотите?

– Нет, мне на службу пора.

– Игнатий, Игнатий, – позвала мужа попадья. – Выйди, поблагодари благодетеля нашего.

– Что? Что случилось? – вышел из комнаты заспанный отец Игнатий.

– Место тебе Иван Дмитриевич выхлопотал. На кладбище Смоленском.

Липов-старший прослезился:

– Век за вас молиться буду, Иван Дмитриевич. Покойники-то – народец тароватый[18].

И тут открылась дверь, и в квартиру вбежал взволнованный Федя:

– Мама, папа…. Иван Дмитриевич?

– Феденька, что случилось? – спросила Анастасия Григорьевна.

– Директор гимназии вас вызывает. И вас, Иван Дмитриевич, тоже.

И Федя рассказал Крутилину придуманную им версию вчерашних событий.

Идти было недалеко, поэтому пролетку брать не стали и очутились возле гимназии аккурат вместе с подъехавшими туда на извозчике Александрой Ильиничной и Володей.

Арнольд Христофорович очень удивился появлению у себя в кабинете начальника сыскной.

– Очень приятно, – сказал директор гимназии, пожав руку Крутилину. – Но вас я не вызывал.

– Это чистая случайность. Я по дороге на службу заскочил на минутку к Липовым, – объяснил Иван Дмитриевич, отметив про себя, что после этих слов показное пренебрежение директора к поповской чете сменилось на напускное радушие. – А тут пришел с занятий Федя и рассказал, где нашлась злосчастная папка.

– То есть вы подтверждаете слова мальчиков? – спросил директор, до сего момента не веривший ни единому их слову.

– Да, да. Позвольте я эту папочку заберу.

– Что ж, тогда инцидент исчерпан…

– Нет, не исчерпан, Арнольд Христофорович, – встала со стула Александра Ильинична. – Почему у вас второгодники обижают малышей? Выхватывают у них ранцы, кидают их через класс. Я прошу, нет, требую приструнить этого Штемпеля, Багрянского и этого… как его?

– Свинку, – подсказал Володя.

– Кого-кого? – аж привстал директор.

– Копейщикова-Липкина, – пояснил Федя.

– Чтобы я больше кличек из ваших уст не слышал, – произнес директор, жестом показав, что прием закончен.

– Так я могу надеяться, что всякие свинки больше не буду обижать наших детей? – спросила Тарусова.

– Да, я приму меры, – недовольно пробубнил директор.

Тарусовы, Липовы и Крутилин вышли из его кабинета в широкую рекреацию.

– Ещё раз спасибо, Иван Дмитриевич, – сказала Анастасия Григорьевна.

– Спасибо, Иван Дмитриевич, – заулыбались мальчишки.

Крутилин в ответ открыл дверь соседнего с кабинетом директора класса, убедился, что он пуст, и жестом пригласил всех туда войти.

– Садитесь, – показал он родителям и детям на парты. – Ну а теперь, господа гимназисты, расскажите правду.

– Но мы уже рассказали, – напомнил Володя.

– Неужели вы надеялись, что можете обмануть меня, начальника сыскной? Да я вас насквозь вижу. Говорите правду, – стукнул по столу кулаком Иван Дмитриевич.

И Володя, виновато потупившись, всё рассказал. Внимательно выслушав, Крутилин удовлетворенно заявил:

– Молодец, что Кешку в сыскное направил. Я сегодня велел задерживать всех, кто запросит с Фроськой свидание. Так что с ним скоро повидаюсь. Но вот что бумаги у меня со стола украл – это очень нехорошо. На первый раз пущай тебя родители дома выпорют. Но ежели чего ещё подобное про тебя узнаю, посажу в тюрьму, будь уверен. Так что, дорогие родители, воспитывайте чад ваших в строгости, шалостям спуску не давайте. – Иван Дмитриевич достал из кармана сюртука часы. – Ого, полтретьего. Мне давно на службу пора.

Федю дома просто хорошенько отругали. А вот Володю вместо порки оставили без обеда – страшнее наказания сложно было придумать.

* * *

Чванов с двух часов пополудни сидел у третьей гимназии в закладке с откидным верхом, ожидая Кешку, но чуть было его не проворонил – ведь тот пришел в другой одежде. Только когда крючочник, забрав кости, выходил из сада, Дерзкий опознал его.

«Десять-двенадцать лет, волос русый, ходит со шваброй, на конце которой трехпалый крюк».

Он вышел из экипажа и направился к подростку.

– Ты Кешка? Кешка Соловьев? – спросил он, сблизившись, и улыбнулся.

– Да, – опасливо ответил мальчик, готовый бросить кости и сделать ноги.

– А я твой папа-генерал!

– Правда? – И мальчик бросился к Чванову на шею.

Глава двенадцатая

– Чему обязан? – не предложив сесть, с презрением спросил у Яблочкова надменный мужчина лет пятидесяти. В холеных руках он вертел визитную карточку Арсения Ивановича. Рядом с ним сидел подросток в форме первого кадетского корпуса.

– Я расследую убийство Александра Чванова.

– И как продвигается ваше расследование?

– Мы нашли украденные заклады, но убийца пока не пойман.

– Разве? А я читал, что она уже изобличена.

– Соловьева себя оговорила. Она вор, но не убийца.

– Вот как? Тогда за что вы орден получили? – Майор Корнильев развернул лежавшую перед ним на столе газету и ткнул толстым пальцем в колонку на первой полосе.

Яблочков замялся:

– За найденные вещи. Но убийцу мы поймаем, обязательно поймаем. И вы оба, – Арсений Иванович перевёл взгляд с майора на кадета, – можете нам помочь.

– Каким таким образом? – спросил Корнильев.

– Александра Ивановича убил его брат Анатолий.

– Что? Как? Он же на каторге…

– Он оттуда сбежал.

– Ну ничего вы не умеете. Ни ловить, ни охранять. За что вам только жалованье платят? Попробовал бы какой-нибудь горец сбежать у нас из крепости Грозная. Мы бы на следующий же день сожгли его аул со всеми его обитателями.

– Предлагаете сжечь вашу квартиру? – ехидно спросил Яблочков.

– Что? Да что ты себе позволяешь, штафирка?[19]

– Всего лишь следую вашему совету. Вы ведь единственные родственники сбежавшего с каторги Чванова.

– Я ему никто. Седьмая вода на киселе. Второй муж его несчастной матери.

– Зато Иван Александрович, – Яблочков указал на подростка, молча слушавшего перепалку взрослых, – единственный его племянник. А вы его опекун.

– Я знать не знал, что Александр назначил меня опекуном в завещании. С превеликим бы удовольствием отказался от этого бремени. И, скорее всего, так и сделаю, но сперва обязан уладить вопросы с закладами. Опекунский совет возиться с ними не станет. Кстати, когда их мне отдадут?

– Может, позволите мне сесть? – со значением спросил Яблочков.

– Валяйте.

– Про заклады поговорим позже, – пообещал Арсений Иванович, усаживаясь. Сперва я хотел бы расспросить об отце и матери Александра и Анатолия.

– Его отец Иван Иванович – мой лучший друг. Вернее, был им… Мы вместе учились в кадетском корпусе. Потом вместе служили в 80-м пехотном кабардинском полку. Ну а после его смерти Оленька стала моей женой.

* * *

1849 год

Новый доктор крепости Грозная был юн, розовощек и чересчур оптимистичен.

– Кто вам сказал, что у вас скоротечная чахотка? – первым делом спросил он Чванова при осмотре.

– Горцы, у которых был в плену. От них я и заразился.

– Откуда дикарям знать, чем они больны?

– Они харкали кровью, как харкаю сейчас я.

– Ну и что? У вас обычное воспаление легких. Пару недель постельного режима и хорошего питания, и снова будете в строю. Уверяю вас.

– Горцы, от которых я заразился, уже умерли.

– Сколько им было лет?

– Не знаю, больше шестидесяти, наверно…

– Ну вот. Они просто умерли от старости. А вы поправитесь.

– Хотелось бы верить.

– Вот правильно вы говорите: вера! Наша вера! Именно она и отличает нас от горцев. Мы верим, а они молятся ложным богам. Потому они умирают, а мы – их побеждаем.

Чванов воспрял духом. Но ненадолго. Кровохаркание не прекращалось, чувствовал он себя всё хуже и хуже. Узнав о возвращении из Тифлиса командира полка, он написал прошение об отставке и отправился к нему.

Полковник горячо его обнял:

– Рад, что вы живы. Мы-то вас давно похоронили. Так что теперь вы всех нас переживёте – примета такая есть.

– Вряд ли. У меня чахотка…

– Эскулап сказал, что пневмония…

– Он юн, неопытен и слишком самонадеян. Да и от пневмонии люди тоже умирают. Вот мое прошение об отставке. – Чванов протянул бумагу командиру. – Хочу поехать домой, чтобы перед смертью увидеть жену и сыновей.

– Вы разве не знаете? – после длинной паузы задал вопрос полковник.

– Не знаю что? С ними что-то случилось?

– Давайте-ка присядем и тяпнем коньячку.

Чванов опустился в кресло. Что-то подобное он и ожидал. Потому что офицеры, навещавшие его в лазарете, бодро хвастались своими подвигами, обстоятельно пересказывали местные сплетни, но вот о супруге Ивана Ивановича говорили сухо и скупо, лишь то, что, узнав о пропаже мужа, она тотчас уехала в имение к свекрови.

Полковник лично разлил янтарный напиток по серебряным рюмкам:

– За ваше возвращение из плена. Вы смелый и мужественный человек. Я горжусь вами.

Они с Чвановым чокнулись.

– Ну-с, рассказывайте, – попросил капитан.

– Когда вы пропали без вести, я счел своим долгом лично сообщить об этом Ольге Аркадьевне. Она долго рыдала и тем же вечером написала об этом вашей матери. Где-то через месяц она получила ответное послание из вашего имения, в котором сообщалось, что Марфу Трофимовну после чтения письма хватил удар, от которого она не оправилась.

– Господи! Мама! – На глазах Чванова навернулись слезы.

– Искренне вам соболезную. После чего Ольга Аркадьевна приняла решение ехать вместе с детьми в осиротевшее имение. Сопровождать её в поездке вызвался ваш лучший друг майор Корнильев.

– Он уже получил майора?

– Так и вы бы получили, если бы купаться не пошли. С целью помочь вашей супруге Корнильев испросил у меня отпуск.

– Что ж, как говорится, друг познается в беде. Очень благородно с его стороны подставить плечо нашей семье в нужную минуту…

– Только из отпуска Корнильев не вернулся, подал в отставку. По моим сведениям, он живет с вашей женой в Петербурге.

Капитан налил себе рюмку и выпил.

Полковник встал, подошел к креслу и по-отечески обнял Чванова за плечи:

– Боюсь, что в вашей беде есть и моя вина. Ольга Аркадьевна откровенно спросила меня в тот день, когда пришло известие о вашей пропаже: «Есть ли шанс, что Ваня жив?» Я ответил, что нет, шансов нет.

– Не корите себя. На вашем месте я поступил бы точно так же.

– Ваше прошение я подпишу и отправлю в военное министерство.

– Значит, я могу ехать?

– Конечно.

Васька тщетно пытался уговорить хозяина отпраздновать Рождество в крепости Грозная.

– Нет, мы едем завтра. Пакуй вещи!

* * *

– С Ваней Чвановым мы подружились в кадетском корпусе, – рассказывал Яблочкову майор Корнильев. – Я был беден, он богат. Путь в гвардию был мне заказан – слишком уж велики там расходы, зато Ивану любой гвардейский полк был по карману. Но служба «на паркете» ему претила. Иван был из тех людей, которым нравится воевать, рисковать своей и чужими жизнями. Так мы оба попали в один полк. Я сумел пристроиться в штаб, он же честно тянул армейскую лямку: поход, пару недель в крепости, снова поход. Понимая, что Ваня в любой момент может погибнуть, его мать настояла на женитьбе и сама подобрала ему невесту. Ольга была хороша, умна, образованна – окончила Смольный институт. Единственным ее недостатком была бедность. Однако Марфа Трофимовна как раз считала это достоинством.

– Раз бедна, как бродячая собака, из благодарности, что её голую и босую взяли в хорошую семью, не будет хвостом крутить, – сказала она Ване перед свадьбой.

Я сам сие слышал, так как был шафером со стороны жениха. А Ивану было все равно, на ком жениться, он просто выполнил матушкину волю. Это я к тому, что жену он не любил. Зато полюбил её я. И Оленька, чувствуя полное равнодушие со стороны супруга, постепенно приняла мои чувства.

– То есть отношение с Ольгой Чвановой у вас начались ещё до того, как её муж пропал без вести? – уточнил Яблочков.

– Да. В крепости, где все друг у друга на виду, скрывать отношения с чужой женой было непросто, но нам это удавалось. Иван ни о чем не догадывался. Когда же пришло известие о том, что он пропал без вести, мы к своему стыду ощутили не только горе, но и радость. Гордиев узел был развязан. Естественно, Оля не хотела расставаться со мной и ехать в имение ненавистной свекрови, поэтому заявила командиру полка, что не верит в гибель мужа, что сердце ей подсказывает, что он жив и скоро вернется. Добросердечный наш полковник не смог ей отказать и разрешил остаться. А когда через месяц пришло известие, что Марфа Трофимовна умерла, Оля внезапно стала богатой, вернее, богачами стали её сыновья. Ей пришлось отправиться в Курскую губернию, чтобы оформить опекунство, нанять управляющего и тому подобные дела. Я, чтобы помочь жене друга, испросил отпуск, из которого уже не вернулся. Мы поселились в Петербурге в роскошной квартире. Олины сокурсницы, удачно вышедшие замуж, ввели нас в высший свет. Началась беззаботная счастливая жизнь. Наступивший новый одна тысяча восемьсот пятидесятый год должен был стать для нас особенным, ведь Оленька была беременна. Мы пока не могли оформить наши отношения – по закону признать погибшим пропавшего без вести человека можно лишь через много-много лет. Но даже это не омрачало нашего счастья… Однако первого января я получил письмо от моего однополчанина, в котором он сообщал, что Ваня Чванов жив и едет к нам. Пришлось сократить рождественские вакации Саше и Толику и досрочно отправить их в корпус. Присутствие мальчишек при разговоре с Чвановым мы сочли неприемлемым, неуместным и непредсказуемым. Оленька настаивала, чтобы и я на время съехал, – зная, что Иван стреляет более метко, чем я, она боялась, что он вызовет меня на дуэль. Но я настоял на моем участии в разговоре. Иван вошел, мы встали.

– Я рада, что вы живы, – сказала ему Оленька.

– А это, надо понимать, ваш подарок к моему возвращению, – сказал он, указав ей на животик.

– Командир полка уверил меня в вашей гибели. Вы могли хотя бы весточку отправить, что живы, – упрекнула Чванова мужа.

– Я написал об этом матери.

– Увы, она умерла.

– А мальчики где?

– В казарме. Осенью я отдала их в первый кадетский корпус.

– Разумное решение. А ваша квартира… Сколько здесь комнат?

– Двенадцать. В том обществе, где мы теперь приняты, на жилье не экономят…

– Что ж! Придется вам вращаться в каком-нибудь другом обществе. Потому что я больше не дам вам ни копейки. Честь имею!

– Иван! Дети не знают о твоем… воскрешении. Я очень прошу, будь с ними поделикатнее.

– Я к ним не поеду. У меня чахотка. Я скоро умру. Боюсь их заразить.

Собственно, больше мы с Оленькой Ивана не видели. Только в гробу. Он умер где-то через девять-десять месяцев после визита к нам. Но за это время успел продать имение, купить себе место на кладбище и оплатить будущий памятник на своей могиле. Квартирку он снимал скромную, из крепостных оставил себе только камердинера Ваську и Нинку-кухарку. Обоим дал вольную и упомянул в завещании: Ваське оставил десять тысяч рублей, Нинке – пятьсот. Все остальное имущество Иван разделил между сыновьями. Вот только никакого имущества мы не нашли. Только его юношеский портрет и два медальона с миниатюрными копиями того же портрета.

– Не совсем с копиями, – подал наконец голос Ваня Чванов. – На портрете лес и церковь, а на медальоне – березка.

– Это неважно, – отмахнулся Корнильев.

– А куда делись деньги от продажи имения? – спросил Яблочков.

– Их украл Васька. Где их спрятал, так и не сказал. Вернее, так и не сознался в краже. Но свидетельство против него Нинки-кухарки оказалось для суда достаточным, и он пошел на каторгу. А конфискованные у него десять тысяч отошли мальчишкам, за исключением полутора тысяч, которые по закону полагались Оленьке. К тому времени у нас уже родилась Машенька, царствие ей небесное. Однако наше финансовое положение было ужасным. Ещё повезло, что около пяти тысяч мы выручили от продажи мебели и всяких безделушек из нашей квартиры, что были куплены в тот счастливый для нас год. Но этих денег хватило бы ненадолго. И я решил открыть свое дело – ломбард. Сняв помещение на Коломенской, да, да, то самое, где убили Александра, стал принимать заклады. Конкуренция тогда была маленькой, и через какое-то время мы снова стали жить безбедно. Конечно, в высший свет нам ходу больше не было, зато мы наконец обвенчались.

Прошло десять лет, мальчишки вот-вот должны были окончить кадетский корпус, как случилось несчастье. Машенька заболела дифтеритом. Её пользовали лучшие доктора. Но все было тщетно. Она умерла. После её смерти Оленька стала угасать. Она сочла смерть дочери божьей карой за измену Ивану. И как ни пытался я её разубедить, ничего не получилось, через пару месяцев скончалась и она. Формально именно Оленька была владелицей ломбарда, ведь деньги были её. Согласно завещанию нам предстояло их разделить на троих. Я предложил Толику и Сашке стать акционерами моего ломбарда. Сашка к тому моменту уже понял, что армейская жизнь не для него, и с радостью ухватился за эту идею, подав в отставку, чтобы мне помогать. А вот Толик, напротив, оказался таким же воякой, как и его отец. И от моего предложения отказался категорически. Не мыслил он себя без боя барабанов. Служил он где-то в западных губерниях, отпусков не брал, письма писал редко. Но мы знали, что дела у него идут неплохо, в чинах двигается, даже кое-какие безгрешные доходы имеет. Летом 1871 года он выхлопотал себе отпуск и приехал в столицу. У брата селиться не захотел, мол, офицеры не живут в ломбардах, снял меблирашки. Деньжата у него были, и, наконец-то вырвавшись из гарнизона, он стал кутить. В каком-то трактире на Крестовском ему понравилась певичка. И за какой-то месяц она обчистила его карманы. А кроме того, Толик наделал каких-то сумасшедших долгов. Но когда певичка поняла, что у него денег больше нет, она завела себе другого ухажера. И Толик в ярости её убил. На суде он изображал сумасшедшего, но присяжные ему не поверили. И он отправился в Сибирь.

Яблочков, слушавший Корнильева очень внимательно, помечая при этом вопросы, наконец получил возможность их задать:

– За какую сумму Иван Чванов продал имение?

– За сто двадцать тысяч.

– Ого! Но из них после его смерти вы нашли только десять с половиной.

– Ну какие-то деньги Иван прожил за последние свои полгода: аренда квартиры, врачи, лекарства, оплата места на Смоленском кладбище и надгробие, которое он заранее заказал.

– Где сейчас находятся медальоны и портрет?

– Портрет был на Коломенской. Где медальоны – не знаю.

– Папа хранил свой в кабинете за иконами, – подал голос Ваня.

– Иконы украли, значит, прихватили и медальон, – сообщил Яблочков. – Но среди изъятых у Соловьевой закладов медальонов с рисованными миниатюрами нет.

– И что сие значит? – уточнил Корнильев.

– Не знаю, – честно признался Яблочков, уже уверенный в том, что Толик Дерзкий вломился вчера в сыскную именно из-за пресловутого медальона.

* * *

– Конечно, из-за медальона, – согласился Крутилин, выслушав Яблочкова, и пододвинул ему папку с делом Ефросиньи Соловьевой. – На, читай.

– Ага, нашлась папка. И где?

– В ящике стола. Читай…

– «Шифер на березе». Что за бред?

– Думаю, что не шифер, а шифр. Что взять с пьяной неграмотной бабы? Она просто не поняла умирающего.

– «Иконы с киота снимал Кешка». Значит, медальон у него.

– А тут я маху дал, – признался Крутилин. – Ефимыч вычислил, где тот бывает каждый день в три пополудни, но я велел ему сегодня заняться поиском Чванова. Так что придется ждать до завтра.

* * *

Отец Игнатий вернулся домой очень довольным.

– В канцелярии, против обыкновения, мурыжить не стали, сразу выдали документ, и я тут же отправился к настоятелю Смоленской церкви, – рассказывал он семье за ужином. – И надо ж такому случиться! Оказывается, мы с отцом Алексеем в одной семинарии учились. Он, правда, на десяток годков пораньше, но все равно, считай, однокашники. Посадил за стол, наливочки налил. Сказал, что уже завтра можно переезжать. У церкви доходный дом имеется, прямо рядом с кладбищем. Пообещал, что квартиру выделит самую хорошую.

– А сколько на руки получать будешь, случайно не сказал? – спросила Анастасия Григорьевна.

– Точную сумму не назвал, но у них каждый день столько покойников, что в двух церквях отпевать не успевают. Потому собираются строить третью.

– Там что, две церкви? – удивилась Липова.

– Да. Иконы Смоленской Божией Матери и Троицкая. А ещё часовня на могиле Ксении Петербургской. Паломники с утра до вечера в очереди стоят, чтоб в неё попасть. И каждый мешочек землицы с могилы покупает.

– Каких же размеров могила? – спросил Федя.

– Не знаю, туда не ходил.

– Солидно как, – порадовалась попадья.

– Ну-с, матушка, теперь и мы заживем. – И отец Игнатий налил себе очередную рюмочку.

– А как я буду в гимназию добираться? – спросил вдруг Федя.

– Ну как все добираются. Пешком, – ответил отец Игнатий, опрокидывая в себя водочку.

– Оттуда до гимназии часа два идти, если не больше, – задумчиво сказала Анастасия Григорьевна. – Сейчас-то, когда тепло, может и дойдет. А вот зимой…

Взрослые замолчали, крепко задумавшись.

– А конка туда не ходит? – спросила Анастасия Григорьевна.

– У конки всего три маршрута, – напомнил родителям Федя, – один вдоль Невского проспекта, другой вдоль Садовой, а третий от Адмиралтейства до Николаевской набережной.

– А может, ну её, ту гимназию, сынок? – погладил мальчика по голове нетрезвый родитель. – Ступай-ка лучше по моим стопам. На этом кладбище даже пономари неплохо получают…

– Не хочу в пономари! – разрыдался в ответ Федя.

Дверь открылась, и в проеме появился Женя Тарусов:

– Здравствуйте.

– А, женишок, заходи, – поманил его пьяненький поп.

А Зиночка бросилась к Жене обниматься.

– Простите, я, видимо, не вовремя? – уточнил юноша, указывая на рыдавшего Федю.

– Как раз вовремя. Я сегодня назначение новое получил. Вот сидим, празднуем, – объяснил отец Игнатий. – Присоединяйся, женишок.

– А почему плачет Федя? – тихо спросил у Зины Женя.

– Мы теперь на Смоленском кладбище будем жить. Феде оттуда до гимназии никак не добраться, – объяснила Зина.

– Да, оттуда сюда только на извозчике, – согласился Женя.

Как же помочь бедному мальчику? Выделять ему ежемесячно сумму на извозчика? А что если…

– У нас в квартире на Сергеевской комната пустует. Раньше там сестра жила, но теперь она в Париже. Надо поговорить с родителями.

– Нет, что вы, Евгений Дмитриевич, – замахала руками Анастасия Григорьевна. – Это неудобно. Мы и так всем обязаны Александре Ильиничне.

– Очень даже удобно. Так, Федор, Зинаида, пойдём-ка к нам в гости. И там все уладим.

По дороге они послушали выступление бродячих скрипачей и кинули им по пятаку. А на углу Литейного и Сергеевской Женя угостил детей мороженым. Украдкой поглядывая на Зину, Женя радовался, что та искрится от счастья. Он и сам себе не мог объяснить, зачем сегодня пришел к ним. Формальный повод, конечно, был – поинтересоваться состоянием здоровья Анастасии Григорьевны. Но в квартире Липовых о причине визита Евгений даже и не вспомнил. Потому что причиной была все-таки Зина. Она, конечно, ещё малышка. Но очень интересная малышка, необычная. И кто знает, может быть, когда она вырастет, Женя ею увлечется. Интересно, она умеет читать?

– Умею, – тут же ответила на незаданный вопрос Зина. – Хотите, докажу? Вот тут на вывеске написано «Молочная ферма братьев Перегаровых», а напротив «Трактир Перси́я».

– «Пе́рсия», – поправил Женя.

Володя очень обрадовался появлению друга, и они с Федей побежали играть в его комнату. А Зиночку Женя пригласил в свой кабинет:

– Хочешь птичку послушать?

– Хочу. А где она?

Евгений медленно открыл напольные часы красного дерева и медленно подвел минутную стрелку к двенадцати часам. И вдруг открылось ранее незаметное окошечко, оттуда выскочила яркая кукушка, семь раз громко прокричала «ку-ку» и быстро убралась восвояси.

– Здорово. А в этих часах кто живет? – спросила Зина, указав на противоположную стену, где в заходящих солнечных лучах поблескивали золотыми ободками солидные круглые приборы.

– А это не часы, – пояснил Женя. – Хотя чем-то на них похожи.

– А что это, если не часы?

– Вот это гигрометр. Он меряет влажность воздуха.

– Влажной бывает ткань, если её намочить. Но воздух ведь не намочишь?

– Воздух содержит молекулы воды. Просто они маленькие и нам не видны.

– Вы подшучиваете надо мной? – надулась девочка.

– Никоим образом. Эту воду мы видим буквально каждый день, когда на растениях проступает роса.

– Я думала, её растения выделяют.

– А вот этот прибор, барометр, измеряет давление воздуха.

– Давление чего?

– Так, тебе сколько лет?

– Девять.

– И ты умеешь читать.

– Да.

– И что читаешь?

– Про Анику-воина люблю. Ещё про Ваньку Каина. Но Ваньку мамка отбирает и сует свой Псалтырь.

– Так-так… С чего бы начать? Детские книги в комнате у Володи. Пойдём к нему.

Выйдя в коридор, они столкнулись с Александрой Ильиничной:

– Добрый вечер, Зиночка.

– Здравствуйте, ваше сиятельство. – Девочка произнесла фразу, которой вчера перед крещением научила её мать.

– Евгений, можно тебя на минутку?

– Зина, иди пока к мальчишкам. Это прямо по коридору и налево. Направо-налево, надеюсь, знаешь?

– Конечно, знаю, – снова надулась Зиночка и, обиженная, ушла.

Евгений с княгиней зашли к ней в будуар.

– Дорогой мой. Ты, конечно, вправе приводить в дом кого считаешь нужным. Но эта девочка… Она же ненормальная.

– Почему ты так решила?

– Ты разве не помнишь её выходки за столом? Яблочкову сказала, что его убьют, тебе – что ты на ней женишься…

– Есть люди, которые видят события из будущего…

– Ага! Цыганки, гадалки и прочие мошенники.

– Ветхозаветные пророки тоже были мошенниками?

– При чем тут пророки?

– А при чем цыганки?

– С тобой столь же невозможно спорить, как и с твоим отцом.

– Так и не спорь. Дело-то яйца выеденного не стоит. По дороге из университета я заехал к Липовым узнать, как здоровье Анастасии Григорьевны.

– И как?

– Прекрасно! Потому что отца Игнатия перевели на Смоленское кладбище. А вот Федя был весь в слезах. Оттуда ходить в гимназию такому малышу невозможно. И я привел его сюда, чтобы обсудить с вами эту проблему.

– Действительно, проблема. И что ты предлагаешь?

– Поселить Федю в Таниной комнате. Им с Володей будет веселее.

Княгиня подумала, что и в гимназию будет ходить безопаснее, чем в одиночку. Сегодняшний рассказ Володи о нападении барона Штемпеля привел её в ужас. Но младший сын даже под угрозой лишиться сегодня не только обеда, но и ужина категорически отказался ездить в Соляной переулок и обратно на извозчике. И причина, княгиня эта отлично понимала, крылась в Феде. Но если тот будет жить с ними, проблема сама собой отпадет, и оба гимназиста будут кататься на учебу в закладке. Потому что это будет её, княгини, условие.

– Я согласна. Но…

– Я весь во внимании…

– Найди себе девушку постарше.

– Старше ветхозаветного пророка?

– Она ведьма! И я ещё вчера поняла, что она тебя приворожила. Ты не отходил от неё. А сегодня вдруг пошел к ней в гости.

– Зина очень необычная, интересная. Она с деревьями говорит, с животными.

– Я ж говорю, ведьма.

– Она маленький ребенок. Умеет читать, но книг ещё толком не видела. Пожалуй, её образование надо начать со сказок Пушкина.

– Я же сказала. Это не просьба, это – условие.

– Если будешь ставить мне условия, я от вас съеду. Спасибо деду, деньги у меня имеются. И тогда ты не сможешь знать, кого я принимаю в гостях. Ведьму или новомодно постриженных девиц, которые, куря папироски, почитывают Герцена с Чернышевским, мечтая то ли взорвать царя, то ли устроить оргию…

– Я зря сравнила тебя с твоим отцом. Ты много хуже. Ладно, пойдем к детям.

Володя, в отличие от Жени, торговаться с матерью не стал:

– Ладно. Если с Федей, то я не против ездить на извозчике.

Сияющий от счастья Липов-младший кивком подтвердил свое согласие.

После ужина Женя отвез домой Федю и Зину, крепко сжимавшую в тоненьких руках «Сказки» Пушкина.

* * *

Дерзкий привез Кешку в «Баден-Баден». Вызвав коридорного, заказал роскошный обед из ресторана «Палкин». Так как после завтрака прошло довольно много времени, Кешка успел проголодаться и уплетал за обе щеки разные блюда, которые не только никогда не пробовал, но даже и названия не слыхал: суп из раков, мозги бараньи с капустой в соусе бешамель, заяц жареный со сметаной и под самый конец пиршества – пирожное из французского теста с яблоками.

– Уф! Гляди, батя, живот у меня теперь как барабан.

– У меня тоже, – признался Дерзкий.

– А правда, что ты с царем знаком?

– Конечно, правда, я ведь генерал. Царь всех генералов знает лично.

– А с поваром Зимнего дворца ты знаком?

– Нет.

– Жаль.

– Ты что, не наелся?

– Да я про другое. Представляешь, сколько в Зимнем дворце костей можно набрать. – Кешка покосился на свои мешки, брошенные у вешалки. – Надо бы сходить перекупщикам товар сдать.

– Успеется. Давай-ка отдохнем после обеда. Про мамку лучше расскажи. Слышал, она в сыскной сидит.

– Да! Мы с ней давеча крестик пошли ростовщику сдавать. А он с ножом в горле на полу лежит. Успел лишь попросить сыну медальон передать, а потом сразу умер.

– Что ещё он сказал?

– Что-то про шифер и березки, я не понял.

– А где медальон?

– Вот! – Кешка сбегал к вешалке и достал его из мешка.

– Дай-ка его сюда. – Дерзкий, открыв крышку медальона и вооружившись лупой, стал считать листочки.

Кешка же продолжал рассказывать ему о своих дальнейших злоключениях. Чванов его не слушал, только изредка для порядка кивал.

– А ещё я тебя с Соней познакомлю, – интригующим голосом пообещал Дерзкому Кешка. – Она меня читать пообещала научить…

Чванов решительно встал. Всё! Кешка ему больше не нужен. Надо отправить ребенка сбывать кости, а самому быстренько отсюда съехать.

Но в этот миг в дверь деликатно постучали.

– Ты что, ещё еды заказал? Нет, я больше есть не могу, – признался Кешка.

Дерзкий, не обращая на него внимания, подошел к двери, отпер ее ключом, вставленным во внутренний замок, и осторожно открыл левой рукой, правой сжимая в руке «кольт». Из коридора ему широко улыбнулся портье:

– Можно вас на минуточку?

Убедившись, что в коридоре больше никого, Дерзкий вышел из комнаты:

– Чего тебе?

В ответ портье показал его собственный фотографический портрет, сделанный полтора года назад в пересыльной тюрьме:

– Агент из сыскной заходил. Он с виду студент, но мы-то знаем, где он служит. Я вас признавать не стал, но коридорный, он человек очень глупый, мигом опознал.

– И?

– Коридорный послан в участок, агент караулит вас в вестибюле. Я могу вывести через потайной вход.

– Сколько?

– Триста.

– Столько нету.

– Ну, тогда… – Портье развернулся.

Дерзкий достал «кольт» и взвел курок:

– Стой!

Портье обернулся:

– Если убьете меня, тогда уж точно отсюда не выберетесь.

Дерзкий, нащупав в кармане деньги, вытащил их и отсчитал три «катеньки»:

– Держи!

– Премного благодарствую. Мальчонку туточки оставите?

Чванов на миг задумался. Дату смерти, зашифрованную во втором медальоне, он теперь знал. Кешка ему больше не нужен… Хотя… Он что-то говорил про какую-то квартиру, где вчера ночевал. Такое жилище сегодня бы пригодилось. Ведь Вяземская лавра, Долгуши, Горячее и Гаванское поле и прочие места кишат ищейками сыскной полиции.

Дерзкий развернулся и вошел обратно в комнату:

– Кешка! По коням!

– Что такое? – очнулся придремавший после обильного обеда мальчик.

– Сматываться надо. Государь-император не простил мне отставки, велел схватить меня.

Кешка мигом собрался, подхватив у вешалки мешки с костями. Портье долго вел их по коридорам второго этажа, потом по лестнице спустил в подвал, где они долго кружили, идя по щиколотку в грязной, вонючей воде. Наконец они поднялись вверх на несколько ступенек. Портье несколько раз дернул запертую снаружи на навесной замок дверь. Потом потарабанил в неё. Через несколько минут кто-то подошел и, провернув в заржавевшем замке ключ, распахнул дверь.

– А! Це ты, Максимыч!

– Кому ж ещё быть?

Дерзкий оглянулся по сторонам – они оказались напротив Прудков, небольшого садика, возникшего на месте бассейна, из которого в петровские времена вода Лиговского канала по керамическим трубам подавалась в Летний сад. Попрощавшись с услужливым Максимычем, Дерзкий с Кешкой двинулись к Лиговке.

– Ты что-то про квартиру говорил, в которой вчера ночевал, – напомнил беглый каторжник мальчику. – Где она, чья?

– На Васильевском…

– Отлично.

– Соня в ней живет.

– Кто такая?

– Но я же рассказывал. Барышня, что от полиции меня спасла.

– Прекрасно! То, что надо. Она одна живет?

– С кухаркой и горничной.

– То, что надо!

Дерзкий свистнул проезжавшему мимо извозчику. Тот остановился:

– Тпру! Куды, ваше благородие?

– На «Ваську»!

– Куды именно? «Васька» большая…

– Адрес назови, – велел Кешке Дерзкий.

– Пятая линяя, десятый дом.

– Что? Босяк тоже с вами? – удивился извозчик.

– С нами. Тебе, желтоглазый, не все ли равно, кого возить?

– Тогда рупь.

– Поехали.

* * *

Дворник, увидев Кешку, встал у парадной двери как часовой, ноги на ширине плеч, а метла, словно ружьё, на плече:

– Куды прешь? Не велено больше пущать.

– Но почему? – удивился Кешка.

– Домна Петровна сказала, что ложки ты украл. Вот почему.

– Это правда? – спросил у мальчика Дерзкий.

– Вранье.

– А ну-ка пропусти, – приказал каторжник дворнику, и тот неожиданно для самого себя подчинился. Может, потому, что голос у Дерзкого был командным, а может, потому, что на миг в глаза ему заглянул и ужаснулся.

Чванов с Кешкой поднялись на второй этаж, мальчик с удовольствием покрутил ручку звонка. Домна Петровна открыла дверь, увидела Кешку, но сказать ничего не успела – Дерзкий сунул ей два пальца левой руки в нос, а правой ткнул в живот револьвер:

– Ну и кто ложки у барышни украл?

– Не знаю, – залепетала она. – Может, кухарка…

– Сундук твой где?

– В кухне.

– Веди туда.

Дерзкий велел открыть сундук не только горничной, но и кухарке. Обеим воровкам и в голову не пришло, что их вещи будут досматривать, поэтому искомые ложки лежали у них на самом верху.

Услышав какой-то шум, Соня отложила книгу и пришла на кухню:

– Что тут происходит?

– Они сказали, что я ложки украл. А это они сами, – кинулся к ней Кешка.

Соня заглянула в сундуки:

– И вилки тут.

Обе воровки бросились на колени.

– Барышня, простите, бес попутал, – рыдая, заявили они.

– Не выгоняйте! – добавила кухарка.

– И барину с барыней не говорите, – попросила Домна Петровна.

– Мы больше не будем! – хором закончили они.

Соня поджала недовольно губки.

– Вы уволены! Обе! Брысь отсюда, немедленно. А это кто? – спросила она Кешку, указав на Дерзкого.

– Мой папа. Он генерал. Он от царя сбежал.

Увидев на лице девушки недоумение, Дерзкий, щелкнув по-военному каблуками сапог, произнес:

– Я всё вам сейчас объясню.

– Что ж, попробуйте.

– Ну не на кухне же…

– Да, да, пройдемте в столовую.

В армейские времена Чванов пользовался успехом у женщин и ловко умел вешать лапшу на их прелестные ушки. Портреты Герцена, Чернышевского и Дарвина, украшавшие столовую в Сониной квартире, вкупе с её короткой прической дали подсказку, как надо действовать. Он плотно закрыл дверь и, сев за стол, прошептал:

– Я политический, сбежал с каторги.

Кешка изумленно уставился на него:

– Так ты не генерал?

– Нет, всего лишь штабс-капитан. Твоя мамка звала меня генералом в шутку.

На глазах Кешки появились слезы.

– Ну что ты плачешь? – изобразил нежность в голосе Дерзкий.

– Потому что не генерал. Я так в это верил!

– Зато я жив, здоров и разыскал тебя. Вот вытащим мамку из тюрьмы и отсюда уедем.

– А за что вас отправили на каторгу? – спросила Соня.

– За агитацию среди солдат.

– И к чему вы призывали?

– Ни к чему. Просто обучал их грамоте, объяснял им, что все люди равны и произошли от обезьяны, а некий господин Александр Николаевич Романов – узурпатор и никаких прав на руководство нашей страной не имеет, как, впрочем, не имели этих прав его предки… Кто-то из солдат донес командиру полка. Меня судили и отправили в Сибирь.

– Но почему об этом не писала эмигрантская пресса?

– Потому что следствие и суд были секретными, и отправили меня на каторгу якобы за убийство.

– А как вам удалось сбежать оттуда? – спросила Соня.

Глава тринадцатая

1871 год

Прошедшая ночь была самой счастливой в жизни Анатолия Чванова – Любаша с дикой страстью исполнила все его прихоти и желания. А наступивший день оказался самым черным и ужасным. Проснувшись, Любаша угостила его шампанским, а потом, указав на колье, украшавшее её обнаженную фигуру, спросила:

– Милый, а почему ты не купил к нему сережки?

По правде говоря, на них не хватило денег, а отпустить украшения в кредит в лавке не согласились.

– Говорят, что вы и так всем должны, – объяснил ювелир причину своего отказа.

Это было сущей правдой. Любаша постоянно требовала подарки, и за какой-то месяц Чванов спустил на них всё свое состояние, а вчера подписал вексель на немыслимую сумму под невероятные проценты. Полученных денег хватило на колье, лихача и ужин с шампанским в трактире, где пела Любаша. Повезло ещё, что она согласилась поехать к ней на квартиру, потому что за гостиницу платить было нечем.

– Почему молчишь? – Любаша обняла Чванова за шею.

– Я забыл про сережки. Куплю сегодня.

– Ловлю на слове. А теперь уходи. Мне нужно поспать после нашей безумной ночи.

– Я тоже бы не прочь…

– Нет, шалунишка. С тобой я не высплюсь. А вечером мне выступать.

На лестнице Чванов вывернул все карманы в надежде найти случайно затерявшийся двугривенный, но кроме подписанного векселя на пятьдесят тысяч рублей, ничего не нашел. Пришлось идти в меблированные комнаты на Невском пешком. Коридорному он приказал разбудить в четыре пополудни, рассчитав, что за двадцать минут он приведет себя в порядок, а за сорок дойдет до Коломенской, где жил брат. В пять тот обычно обедает, а значит, удастся наконец-то поесть. Ведь, кроме бокала шампанского, Любаша ничего более не предложила.

Дворник Прокопий, предупредительно распахнув перед ним парадную дверь, тут же протянул руку.

– Обещали вернуть двугривенный, ваше благородие, – напомнил он.

Неделю назад в прошлый свой визит Чванов убедил брата одолжить ему тысячу, на которую в тот же день был куплен перстень с сапфиром для Любы. Но тысяча была дана в сотенных купюрах, никакой бы «ванька» сдачи с «катеньки» не дал бы. Поэтому Чванов и «стрельнул» деньги у Прокопия, мол, мелочи нет.

– Потом, потом, – отмахнулся от дворника офицер.

Дверь открыла кухарка Дарья. Принимая фуражку с перчатками, похвасталась новой косынкой:

– Аленькую выбрала. На Коломенской ни у кого такой нету.

После сытного обеда братья прошли в гостиную и закурили.

– Денег больше не дам, – ни с того ни с сего сказал Александр.

– Я разве прошу? – попытался улыбнуться Анатолий, до того будучи уверенным, что и на этот раз выманит хотя бы полтысячи.

– И правильно делаешь. Потому что не дам.

– Но почему?

– Потому что слухи ходят…

– Какие ещё слухи?

– Что ты банкрот. Что векселя подписываешь не глядя. В долговую тюрьму захотел? Думаешь, я оттуда тебя выкуплю?

– Сашенька, родненький. Но хотя бы полтысячи.

– Полтысячи, – рассмеялся Александр. – Да я тебе даже полтинника не дам.

– Но ты ведь богач. И все благодаря мне. Я ведь согласился тогда, после смерти мамы, не забирать мою долю сразу.

– Да, но я её уже выплатил.

– Полтысячи, умоляю. Сжалься надо мной ради памяти отца.

– Нет. У меня лишних денег нет. Люди приносят заклады, если у меня не будет наличных, пойдут к другому ростовщику.

– Тогда отдай мне портрет отца. Он принадлежит нам обоим. Я его продам и отдам тебе половину денег.

– Ты рехнулся?

– Сашка, Сашка, мне очень нужны деньги. Дай хоть что-нибудь.

Александр открыл спрятанный за портретом отца несгораемый шкап и достал оттуда две «катеньки».

– Прибавь ещё…

– Нет.

– Ну, хоть на этом спасибо!

Штабс-капитан выскочил из квартиры, ни с кем не простившись. Прокопий опять попытался напомнить про долг, за что получил в рыло.

К ювелиру пришлось идти пешком. Тот был безжалостен:

– Не отдам я эти серьги за двести рублей. Про четыреста пятьдесят ещё можно потолковать…

– Оставшиеся двести пятьдесят я занесу завтра.

– Прекрасно! И сразу получите серьги.

У Чванова чесались руки выхватить шашку и разрубить проклятого немца напополам. Он с трудом себя сдержал. Ведь в лавке кроме хозяина находилось с полдюжины приказчиков, они бы его скрутили и сдали полиции.

– За двести могу предложить вам вот эти сережки. – Ювелир открыл одну из витрин.

– Нет. Других не надо, – плюнул на пол Чванов и вышел вон.

На Большой Морской всегда стояли лихачи. Штабс-капитан подошел к одному из них, одетому в молодцеватый темно-зеленый кафтан и франтоватую голубую шапку, Егорке:

– В долг отвезешь?

Лихачи прекрасно знали, что постоянно кутящие клиенты иногда садились на мель. Но когда с неё выплывали, а это случалось, всегда щедро отдавали долги. Поэтому, улыбнувшись белоснежными зубами, пригласил:

– Само собой? На Крестовский? К Любаше?

Чванов, усаживаясь, кивнул.

В трактире его встретили как дорогого гостя.

– Отдельный номерок? Как всегда? – спросил одетый во все белое половой.

– Любаша где?

– Любовь Ивановна поёт.

– Где?

– В пятом нумере.

– Кому?

– Какой-то новый саврас.

Саврасами называли юношей из купеческих семей. Чванов без стука вошел в номер. Любаша как раз заканчивала его любимый романс под аккомпанемент семиструнной гитары:

Сладкою речью сердце сгубил он,

Нет, не любил он, ах, не любил он меня.

Чванов всегда, слушая этот романс, шептал:

– Он не любил. А я, я люблю. Больше жизни люблю, Любаша.

С последним аккордом он выскочил в центр комнаты и стал хлопать. Саврас, сидевший на диване, устланном подушками, испуганно уставился на него. Люба обернулась:

– А, Толик. Не ожидала тебя здесь увидеть…

Чванов оторопел:

– Что значит, не ожидала?

– Миль пардон, месье, мы на секунду, – послала она воздушный поцелуй саврасу, другой рукой схватив Чванова за китель. – Давай выйдем.

Они вышли в коридор:

– Гена-фактор рассказал мне, где ты вчера раздобыл денег на ожерелье.

Факторами называли комиссионеров. Один из них, Геннадий Иванович Кривецкий, действительно вчера помог Чванову в поиске кредитора, за что получил от него две тысячи наличными.

– И что?

– Думаешь, я буду носить тебе пирожки в долговую тюрьму? Прости, Толик, но раз у тебя больше нет денег…

– Что значит, нет? – Чванов достал полученные от брата «катеньки».

– Двести рябчиков! Да ты богач, я смотрю. А вот у него, – Любаша показала на дверь нумера, – миллионы. Так что проваливай, милый Толик. Мне было с тобой хорошо. Я буду тебя вспоминать. Иногда!

Певичка открыла дверь, но войти первой ей не удалось. В нумер, выхватив из ножен шашку, ворвался Чванов.

– Убью, сволочь! – кинулся он к саврасу.

Тот вжался в подушки. Чванов подлетел к нему, размахнулся, и тут между ним и купчиной встала Любаша:

– Пшел вон!

Штабс-капитан не сумел отвести удар. Сабля расколола Любаше голову напополам. Прибежавшие половые скрутили Чванова.

Дальнейшее штабс-капитан помнил плохо. Приехали полицейские, что-то спрашивали, потом отвезли на Большой проспект Петербургской стороны в тамошний съезжий дом, завели в камеру, где он тотчас рухнул на нары и забылся глубоким сном. Всю ночь ему пела Любаша про то, что он её не любил. Рано утром надзиратель отвел Чванова в камеру для допросов. Там, меряя помещение шагами, ждал незнакомый полковник.

– Что вам угодно? – спросил Чванов.

– Полковник Вздёров, военное министерство, – щелкнул тот каблуками и положил на стол, где стояла чернильница, перо и лист бумаги. – Министр велел подписать вам прошение об отставке. Число поставьте позавчерашнее.

– Зачем?

– Чтобы не позорить мундир, честь полка, честь офицера.

– А если не подпишу?

– Тогда судить вас будут военные. И тогда пятнадцать лет каторги вам обеспечены. В военных судах нет присяжных, которых можно разжалобить. Все строго по букве закона. А вот в гражданских… Там лотерея. Если честно, все в министерстве желают вам вытянуть там счастливый билет.

– Почему?

– Потому что за прошедший год из-за этой Любаши застрелилось три гвардейских офицера. Она была сущей ведьмой. Выманивала деньги, а когда их не оставалось, бросала возлюбленных.

– Не говорите так о ней. Вы просто её не знали. Лучше дайте револьвер, я застрелюсь.

– Сколько вам лет?

– Тридцать один.

– Я тоже хотел застрелиться в вашем возрасте. Потому что умерла моя невеста. Но в последний момент мне пришла мысль, что своей смертью я её не верну. Лишь доставлю горе моим престарелым родителем. С тех пор прошло двадцать лет. У меня дети и даже внук. А ещё я вывел новый сорт роз. Знаете, увлекся вдруг садоводством. Кто знает, может, именно для этого я и родился. Так что подписывайте прошение. Гражданский суд – это ваш шанс. Потому что присяжные – мужчины. Они вам будут сочувствовать. Ведь каждый из них мог оказаться на вашем месте, попасть под чары вашей Любаши.

«Боже, что я натворил? – подумал Чванов. – Говорили мне люди, что Любаша мужчин околдовывает, лишая воли. Да я никого не слушал. Потому что был всецело в её власти. Полковник прав, Любаша была ведьмой. Это надо объяснить присяжным, судье, следователю».

Он подписал прошение и поставил нужное число.

– Удачи, штабс-капитан, – пожелал полковник Вздёров.

Чванова вернули в камеру для благородных, в которой он провел предыдущую ночь. Обитали в ней ещё три человека: растратчик Пурдилов, шулер Шипинский-Семенов и старичок-нищий, представившийся князем Желнобобовым. Чванов рассказал им о своих злоключениях. Но его план – доказать судебным властям, что его околдовала Любаша, они дружно не одобрили.

– Никто тебе, милок, не поверит, – покачал головой князь.

– И что же делать?

– Прикиньтесь помешанным, – предложил шулер.

– Правильно, – поддержал его растратчик. – Лишившихся ума на каторгу не отправляют. Даже убийц.

– А куда их отправляют? – спросил Чванов.

– В дом скорби, – покачал головой старичок. – Та ещё санатория. Будешь сидеть на цепи, а на голову тебе будут лить холодную воду.

– Зачем?

– Чтобы мозги охладить.

– И сколько там сидеть?

– Ну, как повезет. Может, до конца жизни, а может, через год-другой и выпустят, если доктора решат, что уже тебя вылечили.

– На самом деле всё будет зависеть от количества у вас денег, – объяснил шулер. – Чем больше докторам заплатите, тем быстрее выйдете из дома скорби.

– Но сперва надобно адвоката толкового нанять, – подсказал растратчик. – Чтоб на суде доказал, что вы помешанный. Могу посоветовать своего. Тарусов фамилия.

– И сколько он с клиентов дерет? – уточнил Чванов.

– С меня запросил пятьсот рублей за ведение дела и ещё пятьсот, если отделаюсь ссылкой в места не столь отдаленные.

– У меня таких средств нет.

– Тогда даже не пытайтесь изображать душевнобольного, – сказал шулер.

– Только хуже себе, милок, сделаешь, – подтвердил его слова нищий князь. – Судьи симулянтов ох как не любят.

Но Чванову вдруг улыбнулась удача. На пятый день его пребывания в съезжем доме штабс-капитана отвели в комнату для свиданий. По дороге он гадал, кто же явился, брат или отчим. Но его дожидался незнакомый пожилой купец в старомодном кафтане. Перед ним на столе стояла корзина с фруктами и шампанским.

– Илья Иосафатович Смородкин, – представился он, протянув руку.

– Чему обязан? – с недоумением пожал её Чванов.

– Это не вы, а я вам всем обязан, – заявил неожиданно купчина. – Если бы не вы, полмиллиона бы потерял. И сына в придачу. Потому и зашел отблагодарить.

– Вы меня с кем-то путаете…

– Нет, что вы.

– Точно путаете.

– Отец я того дурня, которого вы давеча собирались убить. И правильно бы сделали. Я ему строго-настрого велел: как получишь по векселю деньги, сразу на вокзал и обратно в Нижний. А он, мерзавец, в трактир потащился. Кабы бы не вы, эта Сильфида с него все денюжки мои вытянула бы. Говорят, – Смородкин почему-то перешел на шепот, – из-за неё двое на дуэлях полегли, трое покончили с собой, один в долговой тюрьме, ну а вы вот здесь. Примите же мой скромный дар. – Купец пододвинул Чванову корзину.

– Спасибо. Но лучше деньгами ссудите. Без адвоката я на каторгу загремлю. А адвокат стоит дорого.

– Сколько? – спросил Смородкин, доставая пухлый бумажник.

– Десять тысяч.

– Нет, нет, столько ссудить не могу. Ведь вы отдать-то не сможете. Но, так и быть, держите тысячу.

– Прибавьте ещё одну.

– Хорошо, держите.

В камере Чванова с корзинкой встретили как героя и тут же уселись пировать.

– Вызывай своего Тарусова, – велел растратчику штабс-капитан.

Пурдилов написал записку, смотритель съезжего дома за полтинник согласился её доставить. Адвокат посетил Чванова тем же вечером. Тот кратко изложил ему суть дела.

– Судебный следователь вас уже допрашивал? – поинтересовался Дмитрий Данилович.

– Нет.

* * *

Первые два дня Чванов провел как на иголках, ожидая допроса. Как ему там себя вести, что говорить?

– Да ты не волнуйся, милок, – успокаивал князь Желнобобов. – Следователь тебя ещё не скоро вызовет.

– Почему так считаешь?

– У него и без тебя дел выше крыши. И по большинству из них преступник неизвестен. Или известен, но не сознался. А с тобой все ясно. Убил-то при свидетелях. Так что следователю пустая формальность осталась – показания с тебя получить.

* * *

– Это очень хорошо, что ещё не вызывал, – обрадовался Тарусов. – Потому что ваш рассказ об умоисступлении, которое случилось с вами в трактире, должен быть хорошо подготовлен. Вот как мы поступим.

Адвокат вытащил из кармана фрака пакетик:

– Держите, заварите завтра вместо чая.

– Что это?

– Нюхательный табак, фартовые называют его «прошкой». Понос после него вам обеспечен.

– Понос?

– Да, как только он начнется, вызывайте смотрителя, жалуйтесь на боли в животе, покажите свой утренний кал. Он отведет вас к частному доктору[20]. Ему сообщите, что кроме живота страдаете расстройством памяти. Тогда местный эскулап вызовет к вам доктора по душевным болезням, который и объяснит, как вам симулировать помешательство перед следователем. Понятно?

– Да.

– Тогда обсудим мой гонорарий. Пятьсот рублей я беру за ведение дела вне зависимости от результата. Ещё пятьсот вы заплатите в случае удачного для вас приговора. Ну и ещё пятьсот на расходы.

– На какие ещё расходы? – удивился Чванов.

Вторую тысячу он выпросил у Смородкина для комфортного пребывания в камере – чтобы еда была достойной и выпивка хотя бы через день.

Тарусов усмехнулся:

– Частный врач не обязан приглашать к задержанным врача по душевным болезням. А тот в свою очередь не имеет права учить преступника симулировать сумасшествие. Да и судебный следователь волен поручить экспертизу вашего умоисступления любому в городе специалисту. И кто знает, к каким выводам он придет? Вас же будет обследовать доктор, с которым вы познакомитесь завтра утром.

Чванов испытывал к Тарусову одновременно и уважение, и брезгливость. Уважение – потому что тот явно имел опыт в подобных делах и лучился уверенностью в благоприятном для него исходе. Брезгливость – потому что Тарусов – явно человек беспринципный и циничный, готов за круглую сумму спасти от наказания любого злоумышленника. Чванов же, ещё не свыкшийся со своим новым положением, всегда считал, что преступник должен быть примерно наказан и что помогать ему этого наказания избежать – само по себе преступление.

– Так что с вас тысяча. Пурдилов написал, что средствами вы располагаете…

Штабс-капитан достал полученную от Смородкина кипу «катенек», отсчитал десять штук. Тарусов небрежным жестом засунул их в карман сюртука.

– И когда я выйду на свободу? – спросил на прощание Чванов.

– Как вы уже поняли, опыт в подобных делах я имею. И если бы вы кого-то палкой побили, вас бы выпустили уже в зале суда под опеку родных. Но в смертоубийственных случаях это запрещено, вам придется «полечиться» в смирительном доме.

– Где мне будут лить на голову холодную воду?

– Зависит от ваших финансов. За полторы тысячи в год вас поместят в отдельную комнату, где вы даже сможете принимать гостей. А через пару лет вы непременно «выздоровеете». Это я вам обещаю. Что ж, честь имею.

Всё шло четко по плану Тарусова. Только, по мнению Чванова, очень и очень медленно.

– И хорошо, что не быстро, – сказал адвокат после того, как все следственные действия были закончены и уголовное дело с обвинительным актом поступило в суд.

– Что ж хорошего-то? – с раздражением спросил его подзащитный.

– А то, что про жуткую историю о том, как бравый офицер убил саблей певичку, публика уже подзабыла. И потому интерес к процессу будет минимальным. А для присяжных я наковырял кое-что про личность самой Любаши. Вы ведь далеко не единственная её жертва. Чуть ли не десяток человек разорила. Офицеры, купцы, кассир банка…

– Я же говорил вам! Она ведьма! Ведьма! Я только здесь избавился от её чар.

– Хорошо, хорошо… Только вы на процессе про то, что Любаша была ведьмой, не говорите. Выставите себя посмешищем. Пусть об этом скажут другие её жертвы. А я о том позабочусь.

Но на суде план Тарусова не сработал. Потому что за два дня до процесса внезапно заболел товарищ прокурора Окружного суда, который подписал заключение и должен был представлять обвинение на процессе Чванова. Судья не стал откладывать дело, и тогда прокурор вместо заболевшего назначил другого своего помощника, Федора Анатольевича Пферде.

– Это плохо, очень плохо, – признался подзащитному Тарусов. – Пферде молод, амбициозен, сам метит в прокуроры. Поединок будет не из легких.

Сражение началось ещё до суда – по распоряжению Пферде Чванова освидетельствовал другой доктор. И на процессе были зачитаны оба противоречащих друг друга заключения.

– Ну и какому же из них верить, Федор Анатольевич? – спросил судья.

– Это должен решить суд, – напомнил товарищ прокурора.

– Позвольте напомнить, коллеги, – встал со скамьи Тарусов, – что все сомнения должны трактоваться в пользу обвиняемого.

Судья на миг задумался.

– На следующее заседание пригласить обоих экспертов, – стукнул он молоточком.

Процесс продолжился через неделю. Оба доктора подтвердили свои первоначальные выводы, а на перекрестных допросах сыпали латынью и ссылались на каких-то немецких профессоров. Присяжные слушали их с недоумением.

– Этот раунд мы не выиграли, но и не проиграли. Теперь вся надежда на свидетелей, – честно признался Чванову Тарусов.

Гитарист Васильев и половой Ситников, с которыми предварительно встречался Тарусов, в один голос заявили, что знали Чванова как спокойного уравновешенного человека, но в тот роковой вечер штабс-капитана словно муха укусила.

Чванов внимательно наблюдал за присяжными. Слушая Васильева и Ситникова, они понимающе кивали.

– Приведите к присяге Чванова Александра Ивановича, – распорядился судья.

– У вас с ним хорошие отношения? – тихо спросил Дмитрий Данилович у подзащитного.

– Мы детство и юность вместе провели.

– Почему тогда он отказался со мною встречаться? – покачал головой защитник.

– У вашего брата бывали приступы умоисступления? – приступил Пферде к допросу Александра Чванова.

Тарусов поднялся со скамьи:

– Я хочу напомнить свидетелю, что он имеет право не свидетельствовать против брата.

– А я как раз хочу свидетельствовать, – заявил Александр Чванов. – Нет, приступами безумия брат никогда не страдал. И вообще он редко болел. Больше симулировал.

– Поясните эти слова, – попросил Пферде.

– Брату плохо давалась геометрия. Домашние задания он списывал у меня. А на контрольных мы писали разные варианты. Поэтому однажды он напился слабительного, чтобы вместо контрольной попасть в лазарет с дизентерией. А в другой раз они с кадетом Смелянским отхлестали друг друга крапивой, чтобы врач заподозрил скарлатину. Но их выдал садовник, который случайно увидел, как мальчики друг друга истязали.

– Это враньё, наглое враньё, – вскочил с места обвиняемый.

– Нет, не враньё, – заявил Пферде. – Командир кадетского корпуса изложил в рапорте обстоятельства этого дела, предложив военному министру отчислить Чванова и Смелянского. Но тот приказал ограничиться розгами. Я снял в архиве копию. Позвольте, господин судья, приобщить её к делу.

– Секретарь, заберите бумагу, – велел судья. – У защиты есть вопросы к свидетелю?

Тарусов покачал головой.

– Дело проиграно, – шепнул он подзащитному.

Штабс-капитан кинул взгляд на скамью присяжных – лица у всех посуровели, обвинительный приговор был уже предрешен.

После этого допрос одной из жертв Любаши, кассира Армянцева, стал формальностью. Присяжные его почти не слушали.

Последней каплей оказалось выступление Пферде, в начале которого он показал присяжным фотографическую карточку жертвы с маленькой девочкой на руках:

– Взгляните на эти лица, Любаши и её дочери. Именно ради неё певичка продавала себя всяким Чвановым и Армянцевым…

Выступление Тарусова и последнее слово самого Чванова присяжные слушали вполуха. И на вопрос судьи, совершил ли тот смертоубийство в умоисступлении, ответили отрицательно. На основании их вердикта суд приговорил Чванова к двенадцати годам каторжных работ и лишению всех прав состояния.

Тарусов предложил подать на кассацию.

– Возьму с вас всего сто рублей, – пообещал он.

Но Чванов отказался.

* * *

1873 год

Дерзкий на ходу придумал для Сони историю о том, как на каторге «заразил» своими идеями всеобщего равенства двух конвоиров, которые и помогли ему оттуда сбежать.

– Теперь надо его мамку вытащить из тюрьмы, – погладил он Кешку по русым вихрам.

– Она тоже политическая? – уточнила Соня.

– Нет. После моего ареста Фрося опустилась, попала на самое дно, а в прошлое воскресенье просто оказалась вместе с Иннокентием не в том месте в не то время.

«Черт бы их обоих побрал», – добавил про себя Дерзкий. Если бы не внезапное появление Соловьевых, сам бы он уже был за границей.

– Но меня, увы, тоже ищет полиция. Благодаря старому проверенному товарищу нам с Кешкой удалось от них улизнуть. Но у полиции имеется моя фотографическая карточка. Агенты сыскной ходят по гостиницам и меблированным комнатам. Мне нужен приют на одну, максимум две ночи.

– Понимаю.

Соня глядела на Дерзкого влюбленными глазами. Вот он, её герой. Отважный дворянин, офицер, который пытался просвещать солдат и за это пострадал. Как жаль, что у него есть жена.

– А как вы собираетесь освободить вашу супругу?

– Нет, мы с Ефросиньей не венчаны. Однако помочь ей я обязан. В ближайшие дни её должны перевести из Адмиралтейской части в Московскую. Я планирую напасть на конвой, освободить Фросю и умчаться с ней на знакомом лихаче. Ну а потом мы махнем за границу.

– Если вам нужна моя помощь, я готова. И я умею стрелять, – заявила барышня.

– Для начала предоставьте нам убежище.

– Это само собой. Вы есть хотите?

– Нет, – хором ответили Дерзкий с Кешкой.

– Вот и славно. А то я прислугу уволила. Завтра придется питаться в кухмистерской. Ну, а теперь за азбуку.

Через полчаса раздался звонок в дверь.

– Кто это? – спросил обеспокоенный Чванов у Сони.

– Может, кто-то из моих друзей. Я должна вас с ними познакомить.

– Не стоит. Черная лестница у вас с кухни? – уточнил Дерзкий. – Я пока побуду там. И если к вам нагрянула полиция, уйду по черной лестнице от них.

– И я с тобой, – воскликнул Кешка.

– Нет. Ты ещё читать не научился. Так что останешься с Соней.

Соня вышла в коридор, спросила:

– Кто?

– Да я это, Африканыч, старший дворник.

Девушка открыла дверь.

– Сильно извиняюсь, что потревожил. Но хлопец у вас уже второй день ночует. А сегодня с ним и какой-то мужчина в квартиру вошел. Если оба будут ночевать, мне бы документы на прописочку.

– Пойдём со мной, – велела Соня.

Дойдя до двери столовой, она велела дворнику обождать и через минуту вышла с синенькой пятеркой в руке:

– Такие документы устроят?

Африканыч был мужчина положительный, непьющий, работящий, откладывавший каждую перепавшую в его руки копейку на обустройство хозяйства в родной деревне. Конечно, за подобный «документ» его могли выпереть со службы. Но это ежели вскроется. А почему, собственно, оно должно вскрыться?

– Благодарствую вам, барышня, – поклонился он Соне.

Когда он ушел, Соня начала обучение. Но Кешка уже устал, его клонило ко сну. Да и Дерзкий после вчерашней бурной и бессонной ночи тоже клевал носом. Соня отвела их в спальню родителей, а сама ещё долго перечитывала любимую книгу «Что делать?». Отложив её, Соня потушила керосиновую лампу и легла в узкую кровать, но сон долго не приходил. Её воображение рисовало картины предстоящих схваток за прекрасное будущее. Но если раньше её героем был Вадим, то теперь его образ совершенно затмил беглый каторжник, храпевший сейчас за стенкой.

Глава четырнадцатая

1872 год

Из Окружного суда в съезжий дом Петербургской части Чванов вернулся раздавленным. Но там его ждал сюрприз – старик-князь Желнобобов. За прошедшие полгода население камеры поменялось много раз, и вот наконец первый, кто туда вернулся.

– Ну что, туза поймал? – спросил нищий.

– Да, двенадцать лет каторжных работ.

– А я ведь тебя предупреждал. Не любят судьи симулянтов.

– А что мне оставалось делать?

– На такой вопрос ответа у меня нет. Зато знаю способ забыть сам вопрос. Если, конечно, деньги имеются.

– Деньги есть. Пятьсот рублей. Надеялся их сегодня вручить адвокату.

– Тогда закажи-ка, милок, водки с закусками. Да побольше.

Чванов заказал и стал расспрашивать Желнобобова о том, что ждет его в пересыльной тюрьме, куда его на днях, а может, даже завтра, переведут.

– А я разве знаю? – ответил нищий князь. – Я завсегда в отделениях для благородных. А ты, милок, теперь и вовеки веков уже не дворянин, а низшее сословие. Могу лишь подсказать, что когда войдешь в камеру, на вопрос «Кто ты?» ответь «Жиган!»

– Что сие значит?

– Что ты каторжник, милок.

Чванов надеялся, что с Петербургской стороны в Демидов переулок, где размещалась пересыльная тюрьма, его поведут под конвоем. От двух-то городовых вполне можно сбежать… Но его посадили в тюремную карету, и через полчаса он вместе с татарином, осужденным за убийство жены, уже был в каламажне – так уголовники называли пересыльную тюрьму. Первым делом их раздели и обыскали.

– Ого, сколько деньжат! И медальон серебряный, – обрадовался надзиратель, пересчитав наличность Чванова и осмотрев его вещи. – Придется изъять.

– Как это изъять? Это моё.

– Было ваше – стало наше, то бишь казенное. Каторжникам деньги и ценности не положены. – Надзиратель склонился к уху и прошептал: – Но если поделитесь, я их, так и быть, в протокол не впишу.

– Сколько?

– Сотни хватит.

Потом Чванову и татарину было выдано по комплекту одежды: шапка, суконная рубаха, коты[21], армяк с ромбом на спине.

– А ромб зачем? – спросил Чванов.

– Чтоб вас, каторжников, с беспаспортными не перепутать.

На шею обоим надели медные бляхи с выбитой на них единицей.

– И что сие значит? – поинтересовался разжалованный штабс-капитан.

– Что тебя по московскому тракту поведут. Ну-с, пожалуйте стричься-бриться.

Надзиратель завел их в другую камеру, где ожидал балагур-цирюльник:

– Здравствуй, народ честной. Не угодно ли на бал завиться? Садись, не боись, к стулу задом крепись, головой вниз клонись. Начнем с тебя, рыло басурманское.

Татарин покорно сел на табуретку. Ловко щелкая ножницами, цирюльник быстро состриг ему волосы, а потом бритвой выбрил правую сторону головы.

– Теперича обкорнаем ваше благородие. – Парикмахер широким жестом пригласил сесть на табурет Чванова.

В следующей камере их ждал фотограф:

– Не улыбаемся, смотрим в объектив…

– Куда смотрим? – уточнил татарин.

– Вот сюда. – Фотограф вытянул из-под черной ткани, которая скрывала его голову и туловище, руку и пальцем показал, куда глядеть. – Не шевелиться. Раз, два, три… – Досчитав до двадцати, он сказал «Готово».

В последней камере их ждал кузнец:

– Ну-с, братцы, выбираем браслеты.

Татарин поднял одну пару, другую, третью:

– Они же одинаковые.

Кузнец усмехнулся:

– Даже у каторжника должен быть выбор.

Опять садились на табурет, ставя ноги на наковальню. Кузнец, надев ножные кольца, принялся, стуча молотком, заделывать заклепки. После ног заковал и руки.

– Ну, как говорится, носить их вам, не сносить.

После чего надзиратель отвел новичков в камеру. Там их явно ждали – навстречу сразу выдвинулся высоченный парень.

– Здорово! Ты кто? – Легонько тыкнул он татарина кулаком размером в бычье сердце.

Тот пошатнулся, Чванов, подставив руки, не дал ему упасть.

Человек тридцать, а то и сорок, в ожидании развлечения обступили их полукругом.

– Отвечай, раз спрашиваю, – гаркнул парень.

– Мустафа, – робко произнес татарин.

– Вижу, что не Иван. А по жизни кто?

– Бу-буфетчик, – заикаясь, пролепетал Мустафа.

– Про таких не слыхивал. У нас тут всяко-разные имеются: дергачи[22], сцепчики[23], скокари[24], мойщики[25]. А из буфетчиков ты первый. За что к хозяину[26] попал?

– Жену убил, – признался татарин.

– А я думал, курицу! – рассмеялся высоченный парень.

Его хохот подхватила вся камера.

– Да, да, курицу.

– Зажарил и в буфете продал.

Парень бросил на заплеванный пол спичку и велел татарину:

– Подыми!

Все замолчали и уставились на него.

– Подыми, я сказал, – повторил парень и для убедительности сжал кулаки.

Татарин медленно наклонился, поднял спичку и поднес парню.

– Что упало, то пропало, – сказал парень и указал на дальний угол камеры, где стояло зловонное ведро, в которое арестанты справляли нужду. – Парашу видишь? Спать будешь возле нее. И на вопрос «Ты кто?» будешь отвечать «Парашник». Запомнил?

Татарин кивнул.

– Тогда брысь под лавку.

Мустафа поплелся к ведру.

– Ну а ты кто? – спросил парень Чванова.

– Жиган.

– Ишь ты! А точно жиган? У татарина-парашника тоже туз на спине. Но он точно не жиган. Ты тоже, говорят, бабу убил?

– Да.

– И чокнутым хотел прикинуться?

– Откуда знаешь?

– В тюрьме тайн нет. Говорят, что при деньжатах…

– Не твое собачье дело.

– А ну повтори!

– Для глухих два раза обедню не служат.

– А ты дерзкий, оказывается. В картишки сыграешь?

– Нет.

– Что значит, нет?

– То и значит. Пропусти меня, устал я с дороги.

Ответом был кулак, нацеленный в голову. Но Чванов, которого в кадетском корпусе учили английскому кулачному бою под названием бокс, легко от удара увернулся и в ответ саданул со всей силы парню в челюсть. Тот рухнул будто мертвый.

– Убил!

– Дерзкий Карлика убил! – зашумели вокруг.

– Пока ещё не убил, – сказал громко Чванов. Все тут же замолчали. – Через полчаса встанет ваш Карлик. Лучше покажите, где тут жиганы обитают.

– Сюда иди, – крикнули от окна.

Дерзкий подошел к стоявшим там нарам, с которых спрыгнул плотного сложения мужик.

– Гришка Курносый, – представился он, протягивая руку.

– Чванов Анатолий Иванович.

– Нет, брат, ты теперь Дерзкий. Толик Дерзкий. Ложись, давай, рядом. Никто больше тебя пальцем здесь не тронет. Потому что я орёл.

– И что сие значит?

– Что на каторгу уже ходил и оттуда сбежал. Сейчас снова пойду. И снова сбегу. Вот увидишь. Хорошо, что ты деньжата сохранил. Теперь как цари в Сибирь поедем.

Гришка не соврал. До Москвы, а потом и от Москвы до Нижнего, они ехали хоть и в арестантском вагоне, но в отдельном, предназначенном для конвойных, купе. Переночевав на Этапном дворе, арестанты отправились на пристань, где их погрузили на пароход. Три недели все они изнывали от жары в переполненном трюме, лишь только Дерзкий с Курносым валялись на койках в капитанской каюте. В Перми арестантам дали несколько дней отдохнуть в пересыльной тюрьме. Потом шестьсот пятьдесят верст всю партию везли на телегах до Тюмени, где их снова ждал пароход, который по рекам Туре, Тоболу, Иртышу и Оби отвез их в Томск. Надо ли говорить, что Дерзкий с Курносым опять избежали трюма? И хоть на этот раз капитан парохода свою каюту им не уступил и пришлось им спать вместе с конвоем, зато днем они могли гулять по палубе.

В Томске каторжники попрощались с ссыльными – тех дальше не гнали, селили вокруг города. Жиганов же отправили дальше, через Красноярск, Иркутск и Читу в Забайкалье пешком. Две тысячи семьсот верст пути были разделены на сто двадцать четыре отрезка, каждый из которых следовало пройти за световой день. В конце дня каторжников ожидал барак. Если в нём лишь ночевали, он назывался полуэтап. Если в бараке проводили следующий день – этап. Ещё в Томске всех каторжников расковали, взяв с каждого честное слово, что он никуда не сбежит. Без кандалов идти было гораздо легче. Дерзкий же с Курносым весь путь проделали на телеге.

– А почему мы не бежим? – спросил как-то Чванов напарника.

– Потому что слово дали.

– Ну и что? Дать дали, потом обратно взяли.

– Нет, конвоиров обманывать не принято. Иначе поблажек по дороге не будет. Ведь они в каждом городе христарадничать нам разрешают. А без подаяний с голоду помрешь, ведь не у всех, как у нас с тобой, гроши имеются.

– А я бы дернул. Надоело время терять. – Дерзкий после слов Петьки Малюги постоянно думал о побеге, о сокровище, зарытом на кладбище его отцом.

– Далеко мы не уйдем. Свои же каторжники поймают. И накостыляют так, что в Нерчинск еле живыми придем. Не спеши, Дерзкий. Там перезимуем, а по весне домой двинем. Я тебе обещаю.

Чванов почему-то был уверен, что каторжная тюрьма в Нерчинске каменная, но оказалось, что она деревянная – такой же барак, как на этапах, со скользким, будто весь в соплях, полом. Курносого там встретили как родного.

– А это наш новый брат, Толик Дерзкий, прошу любить и жаловать, – представил он друга.

На следующий после прибытия день с каждым новым арестантом беседовал начальник тюрьмы поручик Здухов. Курносый вызвался пойти к нему первым. Вернулся минут через пять, улыбаясь во весь свой щербатый рот.

– На кухню отправил, – сообщил он камере.

Присев, он шепнул Дерзкому:

– А тебя в канцелярию определит, писарем. Правда, поручик последний наш капчуг[27] выудил. Но на кухне и в канцелярии всяко лучше, чем тачку катать.

И на следующий день Чванов уже сидел за столом, переписывая бумаги.

Через неделю в канцелярию заглянул какой-то лысый старик с седой клокастой бородой. Сперва он всматривался в лицо Дерзкого, потом поманил пальцем в коридор.

– Не узнаешь? – спросил он, убедившись, что никого нет.

Чванов вгляделся, но память ничего ему не подсказала.

– Неужели Ваську не помнишь, барчук? – спросил старик.

– Боже, ты жив! – неожиданно для себя Чванов обнял слугу отца, про которого давно позабыл. – Я и не чаял…

– Это я не чаял тебя тут встретить. Когда узнал, что по этапу прибыл некий Анатолий Иванович Чванов, решил, что тезка твой. А вот поди ж ты… А барыня как, жива?

– Умерла десять лет назад.

– Так ей и надо.

– Что-что? – возмущенный Чванов схватил бывшего крепостного своей семьи за грудки.

– Ты это, не быкуй, барчук. Я тут большой человек. Глазом моргнуть не успеешь, как к тачке прикуют. И твоего Курносого заодно.

Чванов сразу понял, что Васька весьма и весьма осведомлен, и отпустил наглеца.

– И чем ты тут заправляешь?

– Морошковую водочку уже пили? Так это я произвожу. И клюквенную тоже. Монопольный на каторге поставщик. А все Ахметка, дай ему наш Бог и ихний Аллах всего хорошего.

– Что ещё за Ахметка?

– Который нас с барином в плену держал. Его через год после нашего обмена поймали. Ну и отправили в Сибирь. А вскоре и я по этапу пожаловал. Спасибо вашей матушке. И сволочи этой, Нинке. Её одну из всех крепостных барин тогда не продал. Уж больно кухарила хорошо. С собой в Петербург взял. Вместе с ней мы за ним ухаживали. Ну и как-то сошлись… А когда барин объявил обоим вольную, а мне десять тысяч отвалил, стала она меня в церковь волочь, женись да женись. А она же старуха, уже тридцать годочков ей было. Одним словом, послал я её туда, куда Макар телят не гонял. А она обиделась, осерчала. И когда огласили завещание, выяснилось, что вам, барчукам, одни медальоны с портретом, а барыне вообще шиш с маслом. Нинка заявила, что это я деньги барина украл. В полиции били меня кнутом. А я ведь ни копейки не взял. И сообщить, где деньги барина, при всем желании не мог. Потом суд. Десять тысяч мои консыфсковали…

– Конфисковали….

– Точно, именно так. Барыне их отдали. А меня сюда. Чугунки тогда не было, шли сюда целый год. Плохо мне пришлось по дороге. Одни воры и убийцы со мной шли, и меня они за последнего халамидника[28] держали. Но в Москве на каламажне соединили нас с другой партией. В ней было десяток горцев. А среди них Ахмет. Присудили ему бессрочную каторгу. Вот я к нему и прибился. И хоть горцев всего десяток было, держались они вместе и готовы были до смерти биться за себя. Потому наш брат, русак, их побаивался. А заодно и меня. Ну а здесь мы потихоньку всю каторгу под себя и подмяли. Меня горцы майданщиком[29] поставили. И деньги потекли рекой. Срок у меня был небольшой, пять лет. Как отсюда вышел, здесь же ссыльным и остался. Женой обзавелся, детишками. Прикупил земли. Тысячу десятин.

– Сколько-сколько?

– Тысячу. Земля тут копейки стоит. А я на ней пшеницу и рожь сею, а урожай на корм каторги продаю. А ещё извозом занимаюсь. Но главный доход все равно от арестантов. Водка, табак, карты.

– А что горцы твои? До сих пор живы?

– Я помог им сбежать. Лишь двоих буряты поймали.

– Кто?

– Местные жители. Косоглазые. Им за шкурку белки по полтине платят, а за мертвого каторжника по рублю. Вот они и свирепствуют. Ладно, я пойду.

– Погоди! Дело у меня к тебе. Но сперва поклянись, что отцовские деньги себе не присвоил.

– Клянусь. У меня и возможности-то не было. Он их завсегда в саквояже держал, деньги эти. А саквояж запирал в бюро, что в спальне стояло, на ключ. Его носил на шее.

– А куда он с саквояжем ездил?

– К ювелиру, когда медальоны заказывал.

– Ещё куда?

– Столько лет прошло. Не помню…

– А на кладбище Смоленское брал саквояж?

– Туды он обычно без меня катался. Шутил, что надобно к одиночеству привыкать, так как на кладбище предстоит лежать без меня.

– Вот что я скажу, Васька. Отец мой те деньги в бриллианты обратил и на Смоленском кладбище спрятал. А где именно, в медальонах зашифровано.

– Что ты говоришь? И где эти медальоны?

– Мой вот. А Сашкин – у него.

– Сашка-то хоть на свободе?

– Да, живет припеваючи, ломбард держит.

– Ломбард – дело хорошее.

– Сашка тот ещё жук. Главный мне враг. Если бы не он, был бы я на свободе. Поможешь мне сбежать? Отец спрятал сто тысяч, не меньше. И только я знаю где. Десять тысяч выплачу тебе.

– Что ж. Деньги большие. Тут надо думать.

– Думай. Только быстро. Я уже почти полтора года сижу.

– Это разве срок? Дело-то идет к зиме. А бежать лучше по весне. Так что посиди здесь полгодика. И да… Никому про наше знакомство не говори. Даже корешу своему Курносову.

* * *

1873 год

Проснулась Соня около полудня. Одевшись в халат, вышла в столовую, где за самоваром сидели Дерзкий с Кешкой, тоже поздно вставшие с постели.

– Я в кухмистерскую сходил, накупил ватрушек. Присаживайтесь, Соня, – сказал Чванов.

– Какие у нас планы? – спросила девушка.

– Я в третью гимназию пойду, – заявил Кешка.

– Куда-куда? – округлила глаза Соня.

– У меня там дворник знакомый, кости мне продает, – объяснил мальчик.

– Нет! – грохнул кулаком по столу Дерзкий. – Никуда ты не пойдешь. Ты что, забыл, что тебя полиция ловит? Останешься с Соней и будешь учить буквы.

– Так Василий Павлович осерчает. И больше кости не продаст.

– И не надо. У тебя теперь есть отец. Он о тебе позаботится.

– Спасибо, но весь век сидеть на твоей шее мне совесть не позволит.

Дерзкий с Соней дружно расхохотались Кешкиной тираде, явно подслушанной у кого-то из взрослых. С собой на кладбище брать Кешку Дерзкий изначально не собирался. Но и отпускать его в Соляной переулок было опасно. Придется идти с мальчиком.

– Ты идешь со мной.

– Мамку вызволять?

– Нет, сперва надо выправить новые документы. Тебе, мне, мамке. Я знаю человека, который поможет. Он здесь живет, недалеко…

– Я с вами! – закричала Соня.

– Нет, Сонечка, вам с нами нельзя, – с нежностью в голосе сказала Дерзкий.

– Но почему? Я так хочу вам помочь.

Дерзкий улыбнулся. Влюбленность девицы он почувствовал сразу после признания о побеге с каторги. И, собственно, был бы совсем не прочь с Соней позабавиться. Но потом. Потом! Сперва надо вырыть отцовский клад.

– Соня, обещаю, что завтра возьму вас с собой. Но сегодня, увы… Товарищ мой живет на конспиративной квартире. Если приду туда с вами, он скроется, и больше я его не найду. Ведь мои товарищи вас пока не знают.

Соня обиженно вздохнула.

Конспиративной квартирой, на которую якобы собирался Дерзкий, оказалась землянка Савелия.

– Подожди меня, я быстро, – велел Чванов Кешке, а сам зашел вовнутрь.

– С чем пожаловал? – деловито спросил главарь Гаванского поля.

– Очки[30] надо выправить.

– Линкованные[31] или липовые[32]?

– Линкованные. И чтоб описание на меня подходило.

В тогдашних документах не было фотографий, зато имелось описание внешности владельца.

– А сара[33]-то у тебя есть?

– За клёвые очки заплачу четвертную. А ежели вдруг заграничные найдутся – «катеньку». – Дерзкий помахал перед Савелием сторублевкой.

Тот в ответ достал из-под оттоманки дорогой кожаный бювар, в котором хранил различные бумаги. Внутренних паспортов там лежало много. Дерзкий выбрал себе документ на имя крестьянина Ярославской губернии Ростовского уезда Угодичской волости Неведрова – и возраст подходил, и рост, и цвет глаз, а самое главное, сынок лет десяти был туда вписан. Заграничный же паспорт был всего один, на имя купца Добромыслова.

– Неделю назад в Питер прибыл, в Гамбург собирался плыть, – рассказал Савелий. – Но сперва отправился кутить в трактир «Самарканд». А половой там наш человек. И когда саврас упился до положения риз, усадил его на нашего же лихача. Тот его сюда и привез. Нам-то только купеческий лопатничек был нужен, да перстеньки с пальцев снять. Но, видимо, судьба была тому купцу помереть. Только мы начали последний солитер стаскивать, саврас вдруг проснулся и как пошел буянить. Помощнику моему Феде фонарь под глаз поставил. А тот озверел да его и зарезал.

– Держи, – протянул Дерзкий сто двадцать пять рублей.

Выйдя из землянки, Чванов сообщил Кешке:

– Ну, теперь мы с документами. Если вдруг полиция остановит, тебя зовут Яков, меня Федор Иоаннович, родом мы с Ярославской губернии. Понял?

– Угу! Тятенька, отпусти в гимназию. Василий Павлович рассердится.

– Ну и пусть себе сердится, тебе его кости больше не нужны.

– А на что я жить буду?

– На мои деньги. Вернее, на наши. Давным-давно твой дедушка разозлился на твою бабушку. Продал имение, а вырученные деньги спрятал.

– Где?

– В чужую могилу закопал. И мы сейчас с тобой эту могилку найдем.

– Где?

– На Смоленском кладбище.

Конечно же, содержать Кешку Дерзкий не собирался. Мальчишка ему был нужен как помощник – ведь в дневное время у всех на виду могилу не раскопаешь. То ли дело ночью. Кладбище огромное, а сторожей мало. Одна беда – белые ночи уже позади, копать придется в темноте. И тут без помощника никак не обойтись – будет фонарь держать да инструмент подавать. Одной лопатой вряд ли удастся слежавшуюся землю выкопать, придется и лом прихватить.

Как поступить с Кешкой после того, как клад будет вытащен, Дерзкий ещё не решил. Если его отец на вырученные от продажи имения деньги купил золото в слитках, понадобится помощь мальчика его дотащить. Золото ведь тяжелое, в одиночку до 5-й линии его не донести. Но ежели отец приобрел бриллианты, то Кешку можно в той же могиле и похоронить, а Соне сказать, что мальчик остался ночевать на конспиративной квартире.

Интересно, есть ли у Сони заграничный паспорт? Тогда можно было бы махнуть с нею прямо завтра в Париж. А там…

– А как мы могилу раскопаем? – спросил Кешка. – У нас ведь лопаты нет.

– Лопату купим. И фонарь. И лом. И холщовые мешки. Всё купим. Сперва саму могилу надо найти.

Кладбище со всех сторон было огорожено высоким дощатым забором, но большинство досок держалось на одном гвозде и честном слове. Отогнув одну из таких досок, Дерзкий с Кешкой пролезли на его территорию.

– Сперва дедушку навестим, – сказал мальчику беглый каторжник.

Кладбище, видимо, было ему хорошо знакомо, потому что, немного пропетляв по дорожкам, они вышли к большому гранитному склепу.

– Ну вот, отец, мы все-таки свиделись, – сказал, стянув шапку, Чванов. – Гляжу, тут и братец рядом с тобой успокоился. Ну что? Спите с миром. Больше вас не потревожу.

Кешка тоже снял картуз и перекрестился:

– Здесь копать будем?

– Нет.

– А где?

– Скоро узнаю.

Они подошли к церкви Смоленской Божией Матери. Дерзкий спросил у нищих, где находится канцелярия.

Те указали на дверь во флигеле.

Дерзкий сунул им по копейке.

– Так, Кешка, жди тут, я ненадолго.

В канцелярии сидел грузный дьячок.

– Вы ко мне? – спросил он.

– Да, – сказал Дерзкий. – Хочу метрические книги за 1828 год посмотреть.

– Даже не знаю, где они, – заныл дьячок, обводя рукой огромное помещение, заполненное шкафами с метриками.

Дерзкий вытащил красненький червонец.

– Кажется, вспомнил, – подхватив стремянку, дьячок пошел в самый дальний угол. Там, взобравшись по ступенькам, он сильно дунул на корешки, потом два раза чихнул, потому что потревоженная пыль тут же отомстила, забравшись в нос, и вытащил переплетенный в потрескавшуюся кожу фолиант. Спустившись вниз, он указал Дерзкому на низенький столик, возле которого ютилась колченогая табуретка. Присев, каторжник начал листать заполненные выцветшими чернилами страницы. В первом разделе были записи о крестинах, во втором – о венчании, в третий, самый большой, заносились отпевания. За 4 мая 1828 года по церкви Смоленской Божией Матери было десять записей, но нужной среди них не оказалось.

– Эй, – окликнул Чванов прикемарившего на стуле дьячка. – Дай-ка мне метрическую книгу Троицкой церкви за тот же год.

Канцелярист нехотя снова забрался по лесенке и вытащил с нижней полки тетрадь:

– Что-то конкретное ищете?

– Не твое собачье дело.

Но и в книге Троицкой церкви искомой записи не оказалось – 4 мая 1828 года в ней было проведено лишь одно отпевание – некрещеного младенца, родившегося мертвым.

Неужели он неправильно разгадал шифр? Дерзкий достал медальоны. Да нет, иначе трактовать их нельзя. На каждом береза прорисована. На каждой четыре пары веток. На том, что принадлежал ему – о чем свидетельствовала заказанная отцом гравировка на крышке «Сыну Анатолию от отца», – слева направо и сверху вниз листочками была нарисована комбинация цифр: 1,8, 2, 8, 0, 5,0, 4. То есть, 1828 года мая четвертого дня. На Сашкином медальоне: 1,8,1,3,0,1,14. То бишь, 1813 года января четырнадцатого дня. Именно в такой последовательности (год, месяц, число) дата указывается в официальных документах. Да и на могильных плитах того периода тоже. И хотя в метрических книгах дату рождения умершего не пишут, зато указывают возраст. Но никто из умерших четвертого мая 1828 года не прожил пятнадцать лет. Были трехлетние, пятидесятичетырехлетние, даже старуха за восемьдесят. Но нужного возраста не было ни у кого.

Может, кладбище не Смоленское, а, скажем, Волковское? Нет, вряд ли. Ведь за лесом, изображенным на портрете, как помнил Дерзкий из детства, располагалась село Рассказово с церковью иконы Смоленской Божией Матери.

Может, наследство спрятано там, в Курской губернии? Нет. По словам Васьки, деньги за имение отец получил уже после отъезда оттуда, в Петербурге. Значит, бриллианты здесь, на кладбище. Точно здесь. Ведь при жизни отец тут возвёл собственный склеп и часто ездил сюда, по словам Васьки, в одиночку. Для того чтобы закопать мешочек с бриллиантами, достаточно присесть у могилки якобы отдохнуть. Всего несколько движений лопаткой, и получится ямка, в которую можно опустить шкатулку или мешочек, а потом ямку закопать. Значит, наследство здесь, на Смоленском. Но где именно? Почему в документах нет нужной могилы?

И почему, почему во время последней их встречи отец ни словом не намекнул, что спрятал деньги? Он был уже очень слаб, сидел на кровати, опершись на подушки. Сперва извинился, что с момента его возвращения из плена это первая и последняя их встреча, мол, боится их с Сашкой заразить чахоткой. Потом долго и нудно рассуждал, что его сыновья должны слушаться командиров, хорошо учиться, много читать, посещать библиотеки. «Книги – вот истинные сокровища», – заявил он напоследок, благословил и отвернулся к стене. Васька вывел кадетов из его квартиры и проводил до ворот корпуса.

А может, в рассуждения самого Дерзкого вкралась ошибка? Ну конечно! Ведь отец каждому из сыновей оставил свою долю. То есть, могил не одна, а две. Две могилы мертворожденных младенцев! Один из них – безымянный сынок писаря Управы Благочиния Воронин. Нужно найти второго.

– Вы закончили? – спросил дьячок, сладко зевая.

– Нет, дайте-ка мне записи за 1813 год.

* * *

Когда Володя с Федей вошли в класс, все одноклассники уже сидели за партами. Увидев Тарусова и Липова, они, словно по команде, стали петь, аккомпанируя топотом ботинок:

Ябеда-корябеда – пустая шоколадина,

На полу валяется, никто её не ест.

Володя посмотрел на кафедру. Командир у хора, вернее, дирижер действительно был – Жорж Штемпель.

– Чего уставился, Трусов? Песня не нравится? Теперь весь год будешь её слушать. Давайте-ка ещё раз.

И все одноклассники дружно, хотя среди них были и сочувственные лица, запели:

Ябеда-корябеда – солёный огурец,

На полу валяется, никто его не ест.

Федя с Володей, сделав вид, что дразнилка их не касается, уселись за парту.

– Трусов, Попкин, а вы почему не поете? – спросил Штемпель.

– Мне медведь на ухо наступил, – заявил Володя.

И тут в класс вошел Келлерман-младший:

– Штемпель, что вы делаете за кафедрой? Брысь оттуда.

На переменах никто из одноклассников с Володей и Федей не общался, их обходили стороной, будто они прокаженные.

– Не обращай внимания, – успокаивал друга Тарусов. – Это ненадолго.

– Хотелось бы верить, – вздохнул Липов.

– Думай о хорошем, о том, что после уроков мы поедем в твой новый дом.

– Мой новый дом теперь у вас. А в квартире родителей я буду теперь лишь по воскресеньям.

– Ты по ним скучаешь?

– Ага, очень.

– А давай после уроков сгоняем к ним, посмотрим, как они там устроились?

– Нет, твоя мама будет волноваться.

– А я её утром об этом предупредил. И она нам разрешила.

После четвертого урока они перешли Пантелеймоновский мост, где у цирка Чинизелли располагалась биржа извозчиков. Там и наняли экипаж.

– На Смоленское кладбище, – велел Володя, показав извозчику выданный матерью полтинник.

Они лихо подъехали к доходному дому Смоленской церкви. Расплатившись с извозчиком, поднялись на второй этаж и постучали в квартиру, но вместо двери Липовых открылась соседняя.

– А ты, наверное, Федя? – спросила у Володи женщина с добрым морщинистым лицом.

– Я Володя, а Федя – это он, – пояснил Тарусов.

– А я Клавдия Минична, жена отца-настоятеля. Своих, небось, ищешь?

– Да.

– Они в церковь пошли, помолиться за удачный переезд. Бегите, вы их догоните.

Мальчишки, оседлав перила, скатились вниз и припустились к церкви. Забежав в кладбищенские ворота, они решили срезать угол и наткнулись на отдыхавшего на чьей-то могилке Кешку.

– Кешка, ты? – спросил Володя.

– Ну я! – Крючочник протянул друзьям руку. Они ее пожали.

– А где твоя одежда, где палка?

– Одеждой я с Викой махнулся, палку у Сони оставил.

– С кем, у кого? – переспросил Володя.

– Да вы их не знаете.

– А что ты вообще тут делаешь? – удивленно спросил Володя. – Тряпок на кладбище нет, костей тоже…

У Кешки язык чесался все ему рассказать – и про отца, и то, что сейчас они будут рыть могилу, но жизнь уже приучила его не болтать лишнего.

– Так надо, – сказал он со значением. – Ну а вы?

– Тоже по делам, – сказал в тон обидевшийся Володя.

Он позавчера так рисковал, когда воровал у Крутилина бумаги. А теперь этот оборванец нос от них воротит.

– Ладно, нам пора, пока, – сказал Тарусов.

– Пока, – ответил Кешка.

Гимназисты отошли от него всего на пять шагов, как вдруг услышали:

– Кешка! Пойдём. Я всё нашел!

Они обернулись. И увидали, как Кешка встал и побежал за окликнувшим его мужчиной.

– Это же Чванов, – узнал варнака Федька.

– Не может быть…

– Ты что, его не признал?

– Да я его и не видел. Я ж с Никитой в комнате играл.

– А я эту морду вовек не забуду.

– Тогда… Беги на Камскую улицу. Там биржа извозчиков. На тебе рубль, – Володя протянул другу деньги, которые ему вручила мама на обратную дорогу. – Езжай в сыскное к Ивану Дмитриевичу. Всё ему расскажешь.

– А ты?

– За ними прослежу.

– Не надо, опасно.

– Не бойся, бледнолицый брат, – похлопал Володя друга по плечу. – Великий Змей умеет быть невидимым для врага.

Федя вытаращил глаза:

– Кто-кто?

– Ты что, «Зверобоя» не читал?

Липов покачал головой.

– Сегодня же вечером начнешь. Всё. Беги!

И Володя ринулся в погоню. Пригодились навыки, наработанные за лето в Терийоки, где с утра до вечера он с друзьями играл в индейцев. Володя умел и красться, скрываясь то за деревьями, то за зарослями золотарника и иван-чая, и ступать почти бесшумно. И хотя с маскировкой – слишком уж выделялся на фоне зелени его серый гимназический костюм – было хуже, чем на побережье Финского залива, Тарусову иногда удавалось подкрасться совсем близко к преследуемым.

– Где же? Где же? – Дерзкий обходил могилы.

– Что ты ищешь? – спросил его Кешка.

– Могилу младенца.

– То есть, маленькую?

– Наверно, да. В метрических книгах указан участок. Но участки здесь очень большие.

– Не эта ли?

Чванов подошел, разгреб ногой сныть-траву, что закрыла памятник в виде маленького гробика, и, прочтя надпись на нём, перекрестился:

– Слава Богу!

– И что здесь написано? – уточнил Кешка.

– Младенец Воронин.

– А это что?

– Дата рождения. Она же одновременно дата смерти. Надо запомнить эту могилу. Ночью мы её раскопаем. И найдем наши бриллианты.

– Запомнить, это просто. Вон капличка[34] на перекрестке. От неё, – Кешка замерил расстояние ногами, – десять шагов влево, а потом пять шагов вправо.

– Ага, капличка. Это хороший ориентир. Пойдём искать другую могилу.

– А что, их две?

– Оказалось, да, две, – тяжело вздохнул Дерзкий.

Когда каторжник с Кешкой отошли подальше, Володя встал, подошел к могиле младенца Воронина и тоже постарался запомнить, где она находится. А потом, все так же крадучись, ринулся вдогонку.

Дерзкий с мальчиком долго крутились по указанному в метрике участку и наконец нашли точно такой же памятник в виде детского гробика.

– Похоже, про этого младенца родители давно забыли, – сказал Чванов, очищая могилу от земли, песка и травы. – Сперва-то ходили, даже памятник на могилку поставили. А потом или сами умерли, или других нарожали. Как бы и захоронение младенца Сидорова нам ночью найти?

Кешка, который, не зная грамоту, привык ориентироваться в городских кварталах, тут же придумал:

– По этой дороге мы с тобой шли от лаза в заборе. Надо просто подсчитать количество шагов…

– А ты у меня голова!

– Мамка то же самое говорила, – гордо сказал Кешка, и они пошли к лазу.

Через какое-то время Володя последовал за ними и, стараясь не сбиться, тоже сосчитал свои шаги.

Глава пятнадцатая

1873 год

Зима в Петербурге пролетает почти незаметно – от Рождества до Масленицы сплошные балы, спектакли, веселые попойки, а с Великим постом в столицу приходит весеннее тепло. Здесь же, в Нерчинске, холода начались в октябре, а в ноябре уже лежали сугробы в человеческий рост. В бараке и даже в канцелярии из-за мороза зуб на зуб не попадал. Однако несчастных каторжников продолжали гонять на рудники и заводы. Многие из них стали кашлять, некоторые кровью.

«Как бы туберкулез не подхватить!» – переживал за свое здоровье Чванов.

Потеплело лишь к апрелю, а окончательно снег сошел ближе к маю.

– Ну что, пора бежать, – сказал, нежась под ласковым майским лучом, Курносый.

– А бурятов не боишься? – спросил Дерзкий.

– Чего их бояться? Они в засаде вокруг каторги не сидят. Пускаются в погоню только когда узнают, что случился побег. То есть через день, через два. А у меня тут в двадцати верстах знакомец на поселении, спрячет нас с тобой в подвале. А как волосы с бородой обрастут, пойдем тайгой к Байкалу, дорогу я теперь знаю.

– Мы вдвоем побежим?

– Нет, конечно. Ватага собирается большая.

– И когда?

– В ночь на субботу. У Здухова как раз именины будут. И сам напьется, и всех конвойных напоит. Вот мы и рванем.

На следующий день в канцелярию зашел Васька и поманил Чванова пальцем в коридор:

– Ну что, барчук, бежать не передумал? У меня все готово.

– Я… да… не передумал, – затруднился с ответом Дерзкий.

– А чего запинаешься?

– Да с Курносым уже сговорился.

– Бежать?

– Ага. Неудобно теперь пятками назад.

– Да уж. Вдвоем уйдете?

– Нет, с ватагой.

– А когда?

– В субботу.

– Что? Здухову подарочек на именины?

Чванов рассмеялся.

– Это хорошо, что ватагой бежите, – задумчиво произнес Васька. – Ладно, поступим так. Вместе с остальными дойдешь до поворота на рудник. Там я свою телегу с сеном оставлю. Скажешь товарищам, что живот у тебя приперло. Ждать они тебя не станут и из виду сразу потеряют. Поворот все-таки, да и луна ущербной будет. Нырнешь в сено. Перед рассветом я на лошади подъеду, запрягу её в телегу и тебя с сеном увезу. А как волос у тебя обрастет, со старшим моим сыночком отправитесь в Кяхту. В ту сторону каторжники редко бегут, искать тебя там не будут.

– А как я из Кяхты выберусь?

– Потом расскажу.

В означенный вечер все каторжники – и те, кто собирался бежать, и те, кто от побега отказался, пребывали в сильном возбуждении. То и дело заглядывали в окна: ходят ли ещё часовые или уже ушли праздновать. Из домишка, где проживал с семьей Здухов, доносилась музыка – то играл на гармошке каторжник Петька Зерно. Про побег он, конечно, знал, и старался помочь товарищам – после каждой песни лез к Здухову с рюмочкой чокнуться.

В восемь вечера, как обычно, явился на поверку смотритель Ефремыч. Каторжники выстроились в шеренгу и, как только чиновник называл фамилию, делали шаг вперед.

– Так, ложимся баиньки, – велел он, убедившись, что все арестанты на месте. – И чтоб тихо было. Не мешайте начальству праздновать.

Потом смотритель ушел, вслед за ним в домик Здухова отправились и караульные.

– Кобыла, спринцуй стекло, – велел Курносый форточнику Генке, попавшему на каторгу после неудачного ограбления – внезапно проснулся хозяин дома, и, пытаясь спастись бегством, Кобыла его толкнул, тот упал, ударившись головой о табуретку, и испустил дух. А Генку задержал проснувшийся от грохота дворник. Суд признал Кобылу убийцей и отправил в Нерчинск.

Форточник, погладив тонкими пальцами стекло, неуловимым движением вынул его из рамы. Потом ручкой от стальной ложки выкрошил цемент, скреплявший кирпичи, и вынул их вместе с решеткой.

– Ну, давай, братцы, валим отсюдова, – сказал он.

Курносый выскочил одним из первых, Дерзкий – самым последним, сорок вторым по счету. Он очень надеялся, что Гришка уже уйдет со двора во главе колонны. Но тот, как назло, дожидался приятеля.

– Ты где застрял? – накинулся Курносый на Дерзкого. – В стерки, что ли, играл?

Стерками назывались карты.

– Нет, ты же знаешь, я в вашу стуколку не играю. Живот приперло.

– Нашел время на параше сидеть. Пошли.

У нужного поворота они оказались минут через десять. Телега с сеном, как и обещал Васька, дожидалась Дерзкого. Он картинно схватился за живот:

– Ой, снова прихватило, мне надо в кусты. Иди, иди, я догоню.

– Потеряемся. Я тебя подожду.

– Да иди. Как-то неудобно при тебе, – сказал Дерзкий, спуская штаны.

– Что я, тебя на параше не видел?

Пришлось признаваться.

– Так, так, так. А ты, Дерзкий, подлец. Я ж тебя от кодлы спас. Кабы не я, тебя на ремни порвали бы. И чем ты отплатил? – плюнул в Дерзкого Курносый.

Чванов утерся:

– Прости. Я действительно не прав. Залезай в сено.

Они пролежали там полчаса. А потом где-то в двух верстах началась стрельба.

– Буряты! – понял Курносый. – Твой Васька нас им сдал. А нас сдал ему ты.

– Я не знал…

– Не знал он, сволочь… Если бы я тебя во дворе не дождался… Я как чувствовал…

– Гришка, я не хотел.

– Не хотел он…

– Лучше давай помолчим. Скоро придет Васька.

– Или Здухов.

– Нет, Васька, он точно придет.

– Ужо я ему покажу.

Ещё через полчаса каторжники услышали неспешный стук копыт, который прекратился у телеги.

– Ты здесь, барчук? – раздался голос Васьки.

– Да, – ответил Дерзкий.

– Лежи, не высовывайся.

Каторжники слышали, как Васька запряг лошадь в оглобли и как потом скомандовал ей:

– Пошла, пошла, хорошая.

Минут через десять телега остановилась.

– Сенька, черт, отворяй, хватит спать! – крикнул Васька.

Осторожно, чтоб не увидали, каторжники отследили глазами паренька, открывшего ворота. Телега въехала во двор. Курносый тут же встал и цепями кандалов обхватил Васькину шею.

– Сдохни, тварь! – закричал он.

Дерзкий вскочил, но Курносый ударил его ногой с такой силой, что Чванов вылетел с телеги на покрытый булыжником двор. Васька, задыхаясь, захрипел.

– Сдохни, сволочь! – орал Курносый.

И тут в его шею вонзился длинный узкий кинжал. Гришка рухнул. Васька повернулся к пареньку:

– Спасибо, сынок.

Тут же из избы выбежала баба, чернявая и черноглазая, в руках у нее был ухват. Васька повернулся к ней:

– Все хорошо, Христя. Помоги барчуку подняться.

Баба подошла к Чванову и, протянув руку, за которую тот схватился, поставила его на ноги.

– Жинка моя, Христя. Когда юной была, барин её снасиловал. А она в ответ ему горшок с борщом на голову одела. За что на каторгу и попала.

– Ходiмо до погреба, – сказала Христя Чванову.

– Чего-чего? Она у тебя что, не русская?

– Из-под Полтавы. Они там по-своему говорят.

– Ходiмо, ходiмо, швидше, будь ласка, – торопила Чванова Христя.

– Что она говорит?

– В подвал, говорит, надо спрятаться. Не дай Бог буряты сюда нагрянут. Или конвойные.

– Так бы и сказала.

В подвале Чванов провел почти месяц. Выпускали оттуда его только по ночам, чтобы воздухом подышал.

– Так Курносый был прав? Это ты наш побег сдал бурятам? – спросил однажды на ночной прогулке Чванов Василия.

– Ну а кто? Буряты за это мне восемь целковых отвалили, по двугривенному за каждого. Никто из каторжников до леса так и не дошел, всех уложили.

– Неужели из-за восьми рублей ты на себя такой грех взял?

– Нет, конечно, восемь рублей для меня не деньги. Просто после такого крупного побега здесь все дома вверх дном переворачивают. Понятно же, что каторжники у ссыльных будут прятаться. Больше-то негде. А так буряты всех перестреляли. Сам виноват, барчук. У меня твой побег был почти готов. Принял бы «прошку», начался бы у тебя понос. Доктор заподозрил бы холеру, от которой вскоре бы ты и помер.

– Как это?

– Понарошку, конечно. Ну, а я бы подряд у Здухова получил на твои похороны. Прокатили бы тебя в гробу пару верст, ещё бы и могилку помог мне выкопать.

– Черт, прости, я не знал.

– Ахметку я таким макаром и вывез. А об убиенных не печалься. Благодаря ним ты почти на свободе.

– Ага, в подвале сижу.

– Потому что обрасти надо, волосы и бороду отпустить. Ведь поедешь в Кяхту, а оттуда в Нижний по моим документам.

– С кем поеду?

– С Сенькой на двух телегах. Одной он будет управлять, другой ты. Туда отвезете муку, продадите её на рынке. Загрузитесь там чаем и отправитесь в Нижний к открытию ярмарки. Там Сенька вторую телегу с лошадьми продаст и отправится обратно. Ну а ты в Питер или куда сам захочешь. Деньжат я на дорогу тебе ссужу.

* * *

По дороге до Кяхты и оттуда до Нижнего никаких происшествий не было, паспорт у Дерзкого ни разу не проверили. Только спина у беглого каторжника с непривычки к извозу сильно болела – попробуй-ка посиди с рассвета до заката, опираясь на цибики[35] с чаем.

– А где ты научился кинжал метать? – спросил Чванов у Сеньки в самом начале путешествия.

– У тятеньки. А он у Ахмета. Когда они чай везли. Бажаєте і вас навчу? Делать-то на іншому-то дні нічого.

Сенька изъяснялся на смеси языков его родителей. Чванов сперва переспрашивал, требуя перевода, потом привык. Першим днем Сенька называл день пути, когда с рассвета до заката они летели на тройках по тракту. Иншим был следующий, который они проводили на постоялом дворе.

– Человек-то може їхати без отдыху, а от кобыла нет, – объяснил причину этих задержек Сенька.

От предложения научиться метать кинжал Чванов не отказался – делать-то действительно было нечего, и за месяцы пути хорошо овладел этим хитрым искусством.

На берега Волги прибыли в начале августа, когда ярмарка была уже в разгаре. Сдав груз, вечерок покутили в трактире.

– Ну, пора мені у обратный шлях, – сказал на следующий день Сенька.

– Отец твой обещал мне денег дать на дорогу, – напомнил Чванов.

Сенька протянул ему пятнадцать рублей. На самом деле, отец велел дать Чванову «катеньку», но паренёк решил словчить. Ведь Чванов с Василием вряд ли в жизни ещё раз пересекутся. А значит, обман не вскроется. А деньги Сеньке были нужны самому, на свадьбу – давно уже он на Катерину с соседнего хутора засматривался. А на восемьдесят пять рублей таких подарков можно привезти, что точно не откажет.

Чванов вздохнул. Он рассчитывал на большее. Ну и на том спасибо. На покупку фальшивого вида и на дорогу в Петербург ему хватит. А там уж как-нибудь… Конечно, без револьвера к брату идти опасно. Но что поделать. Придется обойтись ножом.

– Может, кинжал мне на память подаришь? – вдруг спросил Чванов.

– А что? Подарю, – согласился Сенька, которого терзали муки совести.

За долгие месяцы, проведенные с Курносым и остальными этапниками, Дерзкий, внимательно слушая, их рассказы про воровскую жизнь, знал адреса трактиров, где собираются преступники, имена и клички «иванов» – самых авторитетных воров. В Нижнем он наведался в трактир Кузнецова, где ему быстро подобрали подходящий документ. Сойдя с поезда в Петербурге, он отправился в Вяземскую лавру, где спросил Тимофея Стреляного.

Тот о неудачном побеге сорока двух каторжников уже слышал и очень удивился, когда узнал, что один из них все-таки выжил.

– И чем собираешься заняться? – спросил он Дерзкого. – Али обратно в полк поступишь?

– Хочу одного ростовщика пощипать. Только мне стрёмщик[36] нужен.

– Бери Оську Хвастуна. В деле-то он бесполезен, а на воротах вполне может постоять.

* * *

Во время праздничного ужина в честь крестин младенца Константина Федя Липов в сыскное отделение не поднимался и где расположен кабинет Крутилина, не знал. Открыв массивную дверь на третьем этаже здания на Большой Морской, 24, он сперва растерялся. А потом увидел Яблочкова и ринулся к нему:

– Арсений Иванович, Арсений Иванович!

– А, господин будущий начальник? Добро пожаловать. Чего прикажете?

– Где Иван Дмитриевич?

– У себя в кабинете, принимает посетителей.

– Мне надо срочно к нему. Чванов и Кешка на кладбище…

Крутилин тем временем пытался спровадить пожилого отставного полковника, пришедшего с жалобой на потерю шейного ордена. Появление в кабинете Яблочкова оказалось для него весьма кстати.

– А вот и тот чиновник, которому я поручу розыски в вашем деле, ваше высокоблагородие, – сказал подслеповатому обер-офицеру Иван Дмитриевич, указав на вошедшего вместе с Федей Арсения Ивановича.

– Этому юнцу? Да что он может смыслить? – Посетитель, опираясь на палочку, возмущенно встал. Но никто его уже не слушал.

– Иван Дмитриевич, в деле Чванова неожиданный поворот, – скороговоркой доложил Яблочков. – Оказывается, Толик Дерзкий заодно с Кешкой Соловьевым.

– Не может этого быть! – не поверил Иван Дмитриевич.

– Ещё как может.

– Мы с Володей видели их вместе на Смоленском кладбище, – подтвердил Федя. – Я поехал к вам, Володя следит за ними…

– Так, Арсений, отправь кого-нибудь на телеграф, пусть пришлют на кладбище полсотни, нет, сотню городовых из резерва. Я еду туда, а ты вместо меня закончишь прием посетителей, – отдал на ходу распоряжение Крутилин.

– А я? – спросил Федя.

– Ты сидишь здесь, – хором крикнули ему сыщики, выскакивая из кабинета.

Иван Дмитриевич, пересекая приемную, скомандовал агентам:

– Все за мной.

– Вы нас примете? – вскочили ожидавшие аудиенции посетители.

– Яблочков за меня, – буркнул на ходу начальник сыскной.

* * *

– Ну-с, юноша, приступайте, – скомандовал полковник.

Федя опешил:

– К чему?

– Как к чему? К поиску моего ордена.

– Какого ордена?

– Владимира третьей степени.

– А когда вы его видели в последний раз? – спросил Федя, не зная, что ему делать.

– Утром, в зеркале, перед отъездом.

– А куда вы ехали? Сюда?

– Вот болван, конечно же, нет, я ехал в магазин гвардейского сообщества.

– На конке?

– На какой ещё конке? На извозчике. «Ванька» помог мне спуститься с дрожек, я зашел в магазин, а там встретил знакомца, генерал-лейтенанта Лазеева. И он мне сходу замечание сделал, мол, орден Святого Владимира следует носить всегда и везде. Да я и сам это прекрасно знаю. Но его на мундире не было. Видимо, в пролетке обронил. Или у магазина. Или уже в магазине. Я бы и сам поискал, но у меня катаракта. Говорил я Прошке, поменяй ленту, а он всё завтраками меня кормил. А лента старая была, видимо, разорвалась. Ну и задам я Прошке жару.

– Погодите, погодите. Присядьте, пожалуйста.

Полковник, опираясь на палку, снова уселся на стул.

Федя подошел к нему, протянул палец к самой верхней пуговице мундира, аккуратно подцепил сильно истрепанную и потемневшую от времени шейную ленту, потянул за неё и вытащил из-под воротника владимирский крестик.

– Да вот же он, ваш орден.

Старик нащупал его у себя на груди.

– Крутилин не обманул, ты действительно хороший сыщик, – прочувствованно похвалил Федю полковник. – Я слышал, у вас благодарить за находки положено. – Он достал из кармана потертое портмоне и вытащил оттуда пятерку. – На, держи, заслужил!

Федор с достоинством поклонился.

Старик поковылял к выходу. В дверях он столкнулся с Яблочковым.

– Уже уходите? – радостно спросил тот.

От таких выживших из ума старичков он не ждал ничего хорошего. Проблема у них обычно на грош, но крови выпьют на тысячу.

– Да, какой замечательный у вас сыщик, – указал полковник на Федю. – Вам есть чему у него поучиться.

* * *

На Малом проспекте Володе пришлось тяжко. Чванов то и дело оглядывался в надежде поймать извозчика. Если бы это ему удалось, Чингачгук из Терийоки сразу бы потерял след – движение в этой части Васильевского острова было крайне редким, и надежда, что следом за первой тут же поедет вторая пролетка, нулевая. Прятаться Володе приходилось за фонарями и деревьями. Повезло ещё, что Кешка шел, не оборачиваясь, потому что Чванов если и замечал на другой стороне проспекта гимназиста, не обращал на него внимания.

Мучения Володи закончились, когда Кешка с беглым каторжником дошли до 4-й – 5-й линий. Свернув туда, Чванов перестал оглядываться, и Володя понял, что их конечная точка где-то рядом. Однако на всякий случай, чтобы не бросаться в глаза, шел за ними опять же по противоположной стороне улицы. На углу с Большим проспектом Чванов с Кешкой зашли в кухмистерскую. Володя приуныл. Вероятно, обедать они там будут полчаса, а то и больше, а вокруг, как назло, ни одной скамейки. Придется стоять, спрятавшись за дерево. Но не прошло и пяти минут, как Кешка с каторжником оттуда вышли. Значит, еду они заказали с доставкой на дом. Следовательно, живут где-то в двух шагах.

Возле дома под нумером десять Чванов с Кешкой остановились, о чем-то переговорив с дворником.

* * *

– Здорово! – протянул руку Африканычу Чванов.

– Да вроде уже видались, – напомнил старший дворник, но руку пожал.

– Я вечерком знакомой майорше сирень пообещал пересадить. Лопата нужна. А ещё ломик. Не одолжишь ли? – Дерзкий достал целковый.

– О чем разговор? Одолжу, конечно, – сказал Африканыч, пряча в фартук рублишко. – А вы что, опять собираетесь у нас ночевать, господин, не знаю, как вас звать-величать?

– А что? Ты что-то имеешь против? – задушевно-угрожающе, как умеют говорить с окружающими только бывшие заключенные, спросил Дерзкий.

– Конечно, нет. Но нам бы паспорт ваш на прописку, – широко улыбнулся Африканыч.

На душе его со вчерашнего вечера свербело. Пятерка, конечно, большая сумма, но ежели околоточный узнает про жильцов без прописки, башку снесет с плеч долой.

– На, держи, – достал документ Дерзкий. – И мальчонка сюда тоже вписан.

– Неведров Федор Иоаннович. И сын его Яков… – прочитал по слогам дворник. – Но его же, – указал он на крючочника, – Кешкой звать?

– Мы с матерью хотели ему дать имя Иннокентий. Но наш поп заупрямился, мол, по святцам Яков. Так и окрестил.

– Понятно, – ещё раз улыбнулся Африканыч.

– Барышня дома? – уточнил Дерзкий.

– Дома, дома, никуда не выходила.

Чванов с Кешкой поднялись на второй этаж, позвонили в звонок. Соня бросилась Дерзкому на шею.

– Я так… так за вас волновалась, – призналась она.

Он нежно ей улыбнулся:

– А мы обед в кухмистерской заказали. Скоро принесут.

– Тогда идите, мойте руки, а я накрою на стол, – сказала Соня.

Первым ополоснув руки, Чванов, оставив Кешку в ванной комнате, прошел в столовую и подошел к барышне:

– У вас заграничный паспорт имеется?

– Да. А что?

– Возможно, завтра мне придется уехать из России.

– А как же ваша… мать Кешки?

– Бюро нашей партии запретило мне рисковать жизнью ради неё. Мне, увы, пришлось, согласиться, что это действительно неразумно. За прошедшие с моего ареста десять лет она опустилась и спилась.

– А как же Кешка?

– Товарищи о нём позаботятся. Обучат грамоте и ремеслу. Со временем он станет агитатором на фабриках и заводах.

– Здорово.

– Так вы поедете со мной за границу?

– Да. Но я даже не знаю, как вас зовут.

– Теперь я Иван Добромыслов. – Дерзкий достал купленный паспорт.

– А по-настоящему?

– Давайте сперва выберемся из России. Не дай Бог в самый ответственный момент вы назовете меня не Ваней, а настоящим именем…

– Тогда поцелуй меня, Иван-царевич!

И Дерзкий прильнул к её сладким спелым губам.

* * *

Когда Дерзкий с Кешкой зашли в парадную, Володя подошел к дворнику:

– Простите, а этот господин в картузе, он здесь живет?

Африканыч посмотрел сверху вниз на гимназиста. Был бы Володя обыкновенным мальчишкой, сыном фабричного или приказчика, тотчас шуганул бы метлой. Но гимназическая форма была оберегом. Мальчишка мог оказаться сыном какого-то важного чиновника, банкира, домовладельца. Поэтому Африканыч ответил учтиво:

– Господин прописан временно.

– А давно?

– Со вчерашнего дня.

– А надолго?

– А тебе что за дело? – справедливо спросил Африканыч.

– А он моему отцу задолжал сто рублей по векселю. Папа найти его никак не может. А я случайно вот встретил.

– Тогда скажи своему папе, пусть поторопится. Вечером этот господин собирается какой-то майорше сирень пересаживать. И что-то мне подсказывает, что больше мы его здесь не увидим…

– Спасибо, спасибо вам за сведения. А вы мне извозчика не поймаете? А то они мальчишек игнорируют…

Африканыч свистнул, и буквально сразу же перед Володей лихо затормозила пролетка.

– Большая Морская, 24, – скомандовал гимназист.

Домчались пулей. Володя, кинув извозчику серебряный рубль, другой монеты у него просто не было – дедушка Илья и дядя Николаша, его обожавшие, по воскресеньям после семейных обедов непременно одаривали мальчика деньгами, а меньше целкового у них не водилось, – выпрыгнул из пролетки и птицей взлетел на третий этаж. Миновав приемную, он открыл дверь в кабинет Крутилина.

Ожидавшая в очереди просителей дама с болонкой в корзине меланхолично заметила:

– Глядите, ещё один гимназист. Что они здесь делают?

Господин в котелке, сидевший с ней рядом, заговорщически подмигнув очереди, пошутил:

– То не гимназисты, а переодетые гимназистами агенты-карлики.

Все, кроме господина с козлиной бородкой, засмеялись. Он же вскочил и стремглав покинул приемную, шепча про себя:

– Карлики, конечно же, карлики.

Полтора часа назад никто из сидевших в приемной не поверил подслеповатому полковнику, что мальчик-гимназист, не сходя с места, разыскал ему орден:

– Ведь не было его на груди! Не было! Вы ведь сами видели! А мальчишка раз и вытащил его! Вот он!

Господин с козлиной бородкой – а он служил репортером в «Петербургском листке» – готов был поклясться, что, когда полковник входил, шейного Владимира на нём не было. Но разве мог ребенок догадаться, что орден запал за воротник? Однако теперь, после реплики господина в котелке, все стало на свои места. Это не ребенок, а взрослый. Только не обычный, а карлик. С помощью таких карликов сыскная полиция может незаметно внедряться повсюду, ведь кто обращает внимание на детей.

И репортер побежал в редакцию сдавать заметку в номер.

* * *

– А где Иван Дмитриевич? – спросил ворвавшийся в его кабинет Володя.

Прерванная им богато одетая дама, долго и нудно рассказывавшая Яблочкову о воровстве собственной прислуги, возмущенно обернулась и уже было открыла рот, чтобы поставить на место невоспитанного гимназиста, но Арсений Иванович её опередил:

– Уехал на Смоленское кладбище.

– Чванов с Кешкой оттуда ушли, – сказал Володя.

– И где они?

– В доме на 5-й линии…

– Номер?

Володя готов был его назвать, но в последний момент заметил, что Федя прижал палец к губам, мол, молчи. Интересно, почему? Наверное, потому, что Крутилин не взял его с собой на кладбище. И если назвать номер дома, Володя тоже останется в кабинете Крутилина.

– Я не запомнил. Но могу показать.

– Поехали, – махнул мальчишкам рукой Яблочков.

– А как же… – завозмущалась дама.

– Приходите завтра, – бросил ей на ходу Арсений Иванович.

Выйдя в приемную, он громко объявил:

– На сегодня прием закончен.

Все повскакали с мест.

– Но как же…

– Третий час дожидаюсь…

– Не до вас. Ловим опасного убийцу, – объяснил Яблочков и окликнул коллег: – Назарьев, Петров, возьмите из Адмиралтейской части подчасков[37] и за мной, на 5-ю линию.

Федя и Володя миновали приемную следом за Яблочковым. Господин в котелке указал им пальцем вслед:

– Видели, видели? Видели карликов Крутилина?

Посетители пожали плечами. Да, вроде карлики. А может, и обычные мальчишки. Кто их разберет?

* * *

По дороге Володя рассказал Феде и Яблочкову о своей слежке за Кешкой и Чвановым на кладбище.

– Могилы хотят разрыть? Зачем? – удивился Арсений Иванович.

– Я так понял, что клад в них какой-то спрятан.

– Интересно, очень интересно, – сказал Яблочков, вспомнив про загадочный шифр на березах.

До 4-й – 5-й линий кавалькада пролеток домчалась с Большой Морской за десять минут. Вышли из них возле рынка, чтобы Дерзкий из окна не приметил появление полиции. По этой же причине три чиновника для поручений сыскной и шесть подчасков подошли к дому десять по четной стороне.

Яблочков сперва предъявил Африканычу свое удостоверение, а затем вытащил из кармана сюртука фотографическую карточку Дерзкого:

– Ну-ка, погляди внимательно. Знаком тебе этот человек?

Дворник, всмотревшись, покраснел:

– У барышни во втором этаже второй день обитает.

– Документы его видел?

– А как же, – обрадовался Африканыч и достал из кармана фартука вид, отданный ему всего час назад Дерзким.

– Неведров Федор Иоаннович. Он сейчас дома?

– Да. Вместе с сынком. Обедают. Еду им из кухмистерской принесли.

– Дверь на черную лестницу из квартиры открыта?

– Открыта. Я ж говорю, только что еду им принесли. А на черную лестницу у нас можно попасть из парадного подъезда.

– Отлично. Проведешь нас, покажешь. Назарьев и трое городовых, пойдете со мной. – Яблочков показал рукой на самых крепких из них. – Петров! Подниметесь с остальными подчасками по парадной лестнице на второй этаж и перекройте им другой выход из квартиры.

– А если Чванов опять заложника возьмет? – спросил Петров.

– Не возьмет. Барышню мы выманим на кухню. А в Дерзкого и мальчишку смело стреляйте, они сообщники.

– Ясно, толковый план, – одобрил Петров и обратился к троице оставшихся с ним городовых: – Кто из вас хорошо стреляет?

Двое сделали шаг вперед.

– Пойдете со мной. Ну а ты, – Петров с сомнением поглядел на самого щуплого городового, – останешься на улице вместе с мальчишками.

– Что делать, если кто-то выйдет или выбежит из парадной? – уточнил тот.

– Дворник, дай-ка ему ключ от двери, – велел Африканычу Яблочков. – Выйди и запри её. Всем всё понятно?

Все дружно кивнули.

– Тогда вперед!

* * *

– Аз, буки, веди, добро, – пытался припомнить вчерашний урок Кешка.

– Глагол пропустил, – напомнила Соня.

– …Глагол, добро, есть, живот, земля, кака…

– Во-первых, не кака, а како. А во-вторых, ты ижицу пропустил.

– А мы в корпусе азбуку стишком заучивали, – вспомнил Дерзкий. – Стихом оно легче:

Аз буки веди. Глаголь добро естъ.

Живете зело, земля, и, иже како люди.

Мыслете наш он покой.

Рцы слово твёрдо.

Ук фертъ хер.

– Что? Хер? – подскочил со стула Кешка. – Который между ног болтается?

Чванов с Соней рассмеялись.

– Хер – это буква. А между ног у тебя болтается уд, – объяснила девушка.

– Что там за шум на кухне? – прислушался Дерзкий.

– Наверно, дворник воду принес.

– А вы что, дверь на черную лестницу не закрываете?

– Только на ночь.

– Барышня, можно вас на минутку? – раздался крик Африканыча из кухни.

– Точно, это он, – поняла Соня. – Иду, иду!

Соня успела выйти в коридор. Там её оттолкнул в сторону Яблочков и вошел с револьвером в руке в столовую. Следом за ним туда заскочили Назарьев и городовые.

– Руки вверх! – скомандовал Арсений Иванович.

И Дерзкий понял, что на этот раз ему не уйти. Если бы Соня не вышла в кухню, он бы прикрылся ею, как давеча попадьей, и выбрался бы из квартиры. И если бы Кешка сидел поближе, а не на другом краю стола, у него тоже оставался шанс…

– Сатрапы, сволочи, что вы делаете? – Соня попыталась вцепиться в Назарьева, тот ее сильно ударил, и она упала.

– Руки вверх! – повторил Яблочков. – В кухне трое городовых, на парадной лестнице тоже. Все с револьверами. Клади руки на стол.

Чванов в ответ выхватил револьвер. Но Яблочков с выстрелом его опередил, попав точно в сердце.

– Папа! Папочка! – бросился к Дерзкому Кешка.

Яблочков, опасаясь, что мальчишка схватит револьвер и откроет стрельбу, сделал подсечку и, когда Кешка очутился на полу, сверху сел на него.

– Что вы наделали?! – истошно закричала Соня.

– Пошли кого-нибудь за врачом, у барышни истерика, – приказал Назарьеву Яблочков.

– Не трогайте меня. Царские ищейки, сатрапы, убийцы! – орала Соня. – Что он сделал? Всего лишь солдат просвещал.

– Он? – указал на труп Яблочков. – Нет, голубушка, он не революционер, а убийца. Певичку из Крестовского трактира из ревности шашкой зарубил два года назад.

– Всё вы врёте!

– А в прошлое воскресенье зарезал собственного брата, в понедельник застрелил Петьку-Абаса. Эй, Кешка, помнишь такого?

Мальчик, стиснув зубы, молчал.

– Его товарищи вам отомстят, – заявила Соня.

– Так, Назарьев, уведи барышню на кухню. Когда успокоится, возьми показания, оформи протокол.

Два городовых подхватили Соню за руки и увели.

Яблочков присел перед трупом, обыскал карманы, нашел пакет с деньгами, лупу, мелкие заклады, похищенные из сыскной, сложенный вчетверо портрет и два с виду одинаковых медальона. Сперва Арсений Иванович развернул на столе портрет, на котором был изображен молодой подпоручик. Он сидел вполоборота у окна. Потом Яблочков открыл медальоны – они были явно срисованы с этого портрета, за исключением пейзажа за окном.

– А вот и шифр на березе. И что там зашифровано? – спросил Яблочков у Кешки.

Тот молчал, с ненавистью глядя на чиновника сыскной. Да и не знал он про шифр, Дерзкий в свои тайны его не посвящал.

– Молчишь? Ну молчи, мы и без тебя знаем. Сейчас могилы разроем и бриллианты найдем.

– Откуда знаете про могилы? – от удивления заговорил Кешка.

И тут в столовую ворвались Федя с Володей.

– Кешка, ты жив? Слава Богу! – бросился на шею к оборванцу князь Тарусов.

– Володя! А какие даты выбиты на могилах? – спросил Яблочков.

Кешка резко оттолкнул приятеля:

– Так это ты! Ты за нами следил! Это из-за тебя отца убили! Ненавижу!

– Свяжите ему руки, – велел Яблочков.

Обиженный Володя полез в ранец и вытащил листочек, на котором карандашом записал надписи с могил:

– Младенец Сидоров, родился и умер 1813 года января четырнадцатого дня. Младенец Воронин, родился и умер 1828 года мая четвертого дня.

– Гляди теперь сюда. – Яблочков протянул Тарусову медальоны. – Считай листики на березах.

– Один, восемь, один, три, один, один четыре.

– Понял?

– Да. В медальонах зашифрованы могилы.

Володя перевел взгляд на портрет:

– А здесь березок нет. И церкви нет. Зато изображена висящая на стене картина.

Яблочков кинул взгляд на портрет – картину он и не заметил:

– Да, действительно, а на картине Гостиный Двор нарисован.

– Странно, – сказал Володя. – Обычно в кабинетах портреты предков висят. Или пейзажи.

– Ладно, надо ехать на кладбище, – решил Яблочков. – Петров! Отвезите покойника в морг, а задержанного – в съезжий дом Адмиралтейской части.

* * *

В ожидании резерва Крутилин поднялся в квартиру Липовых.

– О, Иван Дмитриевич, такая честь для нас, – засуетилась хозяйка.

– А вы Володю Тарусова, случайно, не видали? – спросил гость.

– Володю? Нет. Чего ему тут делать? Они с Федей на Сергеевской, уроки учат.

– Увы. После гимназии им пришла мысль вас навестить. Но при входе на кладбище они увидели Чванова…

– Боже мой…

– Федя на извозчике поехал ко мне, а вот Володя решил проследить за Чвановым.

– Господи, помоги, спаси его, Господи!

Липова подошла к киоту и стала креститься. А Зина, внимательно слушавшая разговор, подбежала к окну, закрыла глаза, сжала кулаки, а потом громко сказала:

– Володя сейчас вместе с Федей. У вас в кабинете.

– Опять ты за свое, – схватила тряпку, чтобы огреть посильнее дуру-дочь попадья.

Крутилин её остановил:

– Не надо. Хотелось бы верить, что Зиночка права.

– Они сейчас оттуда уезжают, – опять подала голос девочка.

– Куда, зачем? – спросили взрослые.

– Не знаю. У меня заболела голова. Сильно заболела. Потому что я очень напряглась.

– Тогда ложись, раз напряглась, – посоветовала мать.

Зиночка открыла глаза и увидела, что к кладбищу подъезжает вереница пролеток, в которых прибыли городовые резерва.

– Полицейские приехали, – сказал она.

– Куда? – уточнил Крутилин, решивший, что девочку опять посетили видения.

– К нам на кладбище, – пожала плечами Зиночка.

Начальник сыскной поспешил к коллегам.

В школе резерва желающие стать полицейскими проходили обучение, после которого их отправляли в те участки, где имелись вакансии. Городовых, кому вакансий не хватило, оставляли в школе и вместе с курсантами привлекали для облав, охраны торжественных мероприятий и крестных ходов.

Крутилин за руку поздоровался с начальником школы полковником Лезиным.

– Какова наша задача? – спросил тот.

– Прочесать кладбище в поисках этого негодяя. – Иван Дмитриевич сунул полковнику фотокарточку Дерзкого.

Держа ее перед собой, Лезин приказал подчиненным медленно пройтись мимо него и запомнить преступника. После чего городовые взяли периметр кладбища в кольцо и, осматривая каждую травинку, стали его сжимать. Полковник с Крутилиным отправились к часовне, в которой была похоронена юродивая Ксения Блаженная, и внимательно осмотрели всех стоящих в очереди паломников.

– Скоро стемнеет, – напомнил полковник.

Крутилин огляделся – городовым, «наступавшим» сразу со всех сторон, оставалось пройти друг до друга не больше сотни шагов:

– Успеем прочесать.

– Успеем. Но, сдается мне, вашего каторжника тут уже нет. А это ещё кто? Неужели Яблочков? – указал Лезин на приближавшиеся от входа три фигуры.

– Да! А с ним два гимназиста. Ну, слава Богу.

Крутилин с полковником пошли им навстречу.

– Докладывай, – приказал Иван Дмитриевич Арсению Ивановичу, отметив про себя, что глаза его чиновника для поручений сияют.

– Чванова я раскассировал.

– Молодец. Все-таки не зря ты орден получил.

– Кешка задержан.

– Какова его роль в этом деле?

– Пока непонятно. Чванов, видимо, заверил его, что является его отцом. А мне пришлось застрелить каторжника на глазах у мальчишки. С тех пор он либо молчит, либо дерзит.

– Кешка с Чвановым могилки искали, – вступил в разговор Володя.

– Зачем ты следил за ними? – воскликнул Крутилин. – Ты что, не понимаешь, что тебя могли убить?

– Прекрасно я все понимаю, – насупился Тарусов.

– На этот раз лишением обеда не отделаешься.

– Погодите, Иван Дмитриевич, – вступился за гимназиста Яблочков. – Володя, конечно же, сильно рисковал, но без него мы бы преступников упустили.

– И про бриллианты бы не узнали, – сообщил Володя.

– Про какие ещё бриллианты?

– Которые в могилках зарыты. Могилки я запомнил и могу показать. Чванов с Кешкой хотели их ночью разрыть.

– Это косвенно подтверждает и дворник дома, в котором они проживали, – сообщил Яблочков. – Чванов просил его вечерком одолжить лопату. Кстати, даты, указанные на могилках, были зашифрованы в медальонах, которые отец братьев Чвановых им завещал…

Арсения Ивановича прервал околоточный, пришедший доложить, что кладбище осмотрено, преступник не обнаружен. Выслушав его доклад, Крутилин скомандовал Володе:

– Пойдем, покажешь могилки.

Тарусов хорошо запомнил их местоположение и нашел обе без труда.

– Господин полковник, у каждой из могил поставьте по паре городовых, – распорядился Крутилин. – Ночами уже прохладно, так что пусть меняются через пару часов. Сменных городовых можно разместить у Липовых, квартира у них теперь большая. А завтра мы эти могилы раскопаем.

– Иван Дмитриевич, ещё светло, давайте копать, – Яблочкову не терпелось найти бриллианты и положить конец этой истории.

– Нет! Без постановления следователя не имеем права. А ещё надо эксперта пригласить. Да и утро вечера мудренее.

– А можно их раскопать после обеда? – взмолился Володя. – А то у нас утром уроки.

– Можно, – улыбнулся Крутилин.

Глава шестнадцатая

* * *

Утром за завтраком князь Дмитрий Данилович Тарусов, как обычно, просматривал газеты, лениво попивая крепкий кофе из маленькой фарфоровой чашечки. К еде он почти не притрагивался, так как полный желудок всегда клонил его в сон и мешал работе. Зато Володя с Федей уплетали за обе щеки: сперва яичницу с ветчиной, затем гурьевскую кашу. В конце завтрака кухарка Матрена подала пироги и налила мальчикам кофе в такие же, как у Дмитрия Даниловича, малюсенькие чашки. Федя хлебнул из своей и выпучил глаза.

– Что с тобой? – спросил Володя.

– Какое горькое у вас кофе, – признался Липов, с трудом проглотив выпитое.

– Во-первых, кофе – это он. Во-вторых, если он кажется тебе горьким, можешь добавить туда сахара и сливок.

– А в-третьих?

– Допивай скорее, а то опоздаем.

– Господи, ну что за чушь пишут, – Дмитрий Данилович раздраженно отбросил «Петербургский листок».

Александра Ильинична тут же заинтересовалась и придвинула к себе газету.

– На четвертой странице, вторая заметка в левой колонке под названием «Слухи и сплетни».

– «Оказывается в нашей сыскной полиции служат карлики. Для маскировки все они переодеты гимназистами. Вчера один из них вернул подполковнику Н. утерянный им Владимирский шейный крест, за что был награжден десятью рублями».

– Пятью, – поправил Федя.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Александра Ильинична.

– Так это про нас с Володей написано. Карлики – это мы.

Старшие Тарусовы расхохотались. Им и в голову не пришло, что вчерашние приключения детей попадут в газеты. Накануне вечером их привез лично Крутилин и, подробно рассказав об их решающей роли в дознании, попросил мальчишек не ругать.

– А как ты орден разыскал? – спросил Володя.

Федор кратко рассказал.

– А можно мы эту газету в гимназии покажем? – спросил он у взрослых.

* * *

Утром на второй этаж дома десять по 5-й линии поднялся агент сыскной Ефимыч и покрутил в звонок. Открыла ему Соня.

– Смирницкая Софья Павловна здесь проживает? – спросил Ефимыч.

– Здесь.

– Агент сыскной полиции Ефимов. Приказано доставить вас к начальству.

Через десять минут бледная от волнения Соня вышла вместе с Ефимычем из парадной. Их ожидала пролетка, на которой агент прибыл сюда. Ещё через десять минут девушка вошла в кабинет Крутилина.

– Присаживайтесь, – указал он пальцем на стул.

– Я ни в чем не виновата. Вы не имеете права меня задерживать…

– Я разве задерживаю? Просто хочу побеседовать. Так что располагайтесь. А насчет вашей невиновности готов поспорить. Недоносительство и укрывательство является преступлением.

– Я считала Чванова политическим…

– А их что, можно укрывать? Знаете, почему таких, как вы, барышень называют наивными? Потому что жизни вы ещё не знаете, а лезете в самое её пекло. Чванов что-нибудь рассказывал о своих сообщниках?

– Нет.

– Разве? А почему тогда покраснели?

– Потому что вчера пыталась за ним увязаться. Он собирался идти на конспиративную квартиру за новыми документами. Но меня, как ни просила, не взял.

– А Кешку?

– Кешка пошел с ним. Кстати, что с ним?

– Он в камере для задержанных.

– Но он ничего не сделал. Кешка – ребенок! Несчастный ребенок.

– Который вместе с матерью обчистил лавку ростовщика. Им обоим место на каторге.

– Меня тоже… тоже туда отправите?

Крутилин призадумался. Несмотря на короткую стрижку, девица была ему симпатична. Открытая, честная. А то, что дурочка, так ей всего-то двадцать один годик. Выветрится у неё эта революционная дурь. Таких не наказывать надо, а отечески журить. От наказания ведь один вред выйдет – после ссылки сердце у неё ожесточится, и вместо любящей жены и матери вылупится из неё озлобленный на весь свет революционер-нигилист. Купит она тогда револьвер и пойдет, как Каракозов, стрелять в императора.

– Нет. Потому что надеюсь, что вся эта история послужит вам хорошим уроком и впредь вы за версту будете обходить революционный сброд.

– Я обещаю вам, что прерву все подобные знакомства.

– Тогда всего вам доброго. Да, и выкиньте-ка вы из дома всю запрещенную литературу. Или хотя бы наденьте на эти книжки обложки. Вам очень повезло, что мой Назарьев – такой же либерал, как и я, и поэтому эти книги в протокол не вписал.

– Спасибо вам и ему. – Девушка встала.

Она вышла на Большую Морскую, задыхаясь от душивших её слез. Какая же она дура! Ведь знала, что за «народничество», то бишь обучение народа грамоте, теперь сажают в тюрьму или отправляют в ссылку. Знала и то, что запрещенные книги надо прятать от посторонних глаз. Но все равно играла с огнем в глупой надежде, что тучи пройдут мимо неё.

Повезло, что полицейский попался душевный и понимающий. Не то сидела бы сейчас в тюремной камере.

* * *

Выпроводив Соню, Крутилин вызвал сонеткой дежурного и распорядился привезти в морг Адмиралтейской части сперва Кешку, а за ним и Фроську. Через пару минут, подписав несколько служебных бумаг, он отправился туда.

Несмотря на прохладу подвального помещения, дышать там из-за трупного разложения было тяжело. Крутилин даже платок к носу приложил, однако Кешка, привыкший к любым запахам, ни разу не чихнул и не закашлялся.

Иван Дмитриевич откинул простыню с тела Анатолия Чванова:

– Ты по-прежнему считаешь его своим отцом?

Кешка пожал плечами:

– Он сам им назвался. С чего бы ему врать?

– Он спрашивал тебя про медальон?

– Нет, я сам ему рассказал. Но он его сразу себе забрал.

– Почему?

– Не знаю. Я не спрашивал. Он ведь отец.

Дверь открылась, ввели Фроську.

– Кешенька, сынок, родненький! – бросилась она к ребенку.

– Ефросинья, подойди-ка сюда, – велел ей Крутилин. – Узнаешь?

– Кого?

Крутилин кивнул на труп.

– Впервые вижу.

– Это не батя? – спросил Кешка.

– Ну я же говорила тебе, твой папка – генерал, – напомнила Фроська. – А это сморчок какой-то. Папка твой толстым был. И старым. Кухаркой я у него служила. Соблазнил меня, дуру молодую. А хозяйка, узнав, прогнала.

– Как фамилия генерала? – спросил Крутилин.

Фроська поманила его ухо пальцем и, когда Крутилин пригнулся к её губам, прошептала.

Иван Дмитриевич осклабился. Ничего себе!

– В камере моей одна из товарок грамотной оказалась. Так я её попросила письмо моему генералу написать. А нищенку, что сегодня отпустили – в ящик на Почтамтской бросить.

– Думаешь, поможет? Да он давно уже забыл про тебя, – рассмеялся Крутилин.

Но, вернувшись в приемную, обнаружил там одного из адъютантов названного лица. Тот, щелкнув каблуками, сказал:

– Его высокопревосходительство просит вас явиться к нему.

Хоть и не подчинен был Крутилин Военному министерству, но столь высокопоставленному лицу отказать не смог. Идти было недалеко, потому экипаж не нанимал.

Его высокопревосходительство «мариновать» сыщика в приемной не стал, принял сразу. Они были знакомы. Полгода назад наглая воровка похитила из квартиры его высокопревосходительство золотую цепь ордена Андрея Первозванного, а Крутилин нашел и преступницу, и похищенное, но вынужден был признать, что попалась воровка совершенно случайно. Но высокий сановник возврату цепи очень обрадовался. И потому, хоть должность Ивана Дмитриевича и была в сравнении с его собственной микроскопической, принял его как равного. Встал, вышел навстречу, пожал руку и повел разговор не в приказном, как ему было привычно, а в дружеском тоне:

– Говорят, сынок у вас народился.

– Да, позавчера окрестили Константином.

– От всей души поздравляю. А вот мне жена одних девок нарожала. С ними на одних приданых разоришься.

Его высокопревосходительство лукавил. Любой из тысяч подчиненных ему офицеров считал за честь с ним породниться. Женихам и в голову не приходило требовать от будущего тестя приданое. А его высокопревосходительство выбирал из них тех, кто был побогаче.

– А сегодня вдруг узнал, что и сынок у меня имеется. Пусть и незаконнорожденный, но ведь свой, родной. У вас сейчас в застенках томится вместе с матерью.

– Вы про Фроську Соловьеву? – уточнил Крутилин.

– Да. Кухаркой у нас служила. Вся такая симпатичная, вот и не удержался, приласкал разок. А жена про то прознала и малышку выгнала. А та, оказывается, брюхатой была. Вы бы отпустили их, Иван Дмитриевич…

– Как же я их отпущу? Они квартиру ростовщика обнесли.

– Так ему и надо. А нечего на людском горе наживаться. Ну а я со своей стороны в долгу не останусь…

Предложение было заманчивым. Обрести такого покровителя, без доклада вхожего к императору в кабинет, мечтал каждый российский чиновник.

– Сделаю все от меня возможное, ваше высокопревосходительство.

– Я в вас не сомневался. – И генерал на прощание с теплотой обнял сыщика.

* * *

На первой же перемене Федя развернул в рекреации «Петербургский листок», громко прочел заметку о сыщиках-карликах, а потом рассказал одноклассникам, как все было на самом деле. На второй перемене уже солировал Володя – история о том, как он крался по кладбищу за беглым каторжником, собрала вокруг него все младшие классы. На последней перемене уже вся гимназия собралась на его рассказ о вчерашних событиях в квартире Сони.

– После уроков мы едем на кладбище, – похвастался в конце Федя. – Будем разрывать могилы, искать в них бриллианты.

После последнего урока к Феде и Володе подошли их заклятые враги, пресловутая троица во главе со Штемпелем.

– Парни, давайте дружить, – предложил он и подал руку.

После рукопожатий и объятий Свинка попросил:

– А можно и мы поедем на кладбище?

– Конечно.

За Володей и Федей заехали на ландо родители, Штемпель с товарищами наняли экипаж. Доехали быстро, однако у ворот их ждал сюрприз. Чуть ли не половина учеников третьей гимназии стояла там. Крутилин, увидев толпу гимназистов, пришедших поглазеть на эксгумацию, стал возмущаться:

– Мальчики! Вам нечего тут делать. Это судебно-медицинское мероприятие. От вида покойника вам может сделаться дурно.

– Оба покойника давно уже сгнили вместе с гробами. Лет-то сколько прошло, – напомнил ему доктор Прыжов, признанный эксперт-патологоанатом.

– Мы и не такое видали, – уверил начальника сыскной Штемпель, обожавший ходить в Обуховскую больницу, в морге которой частенько выставляли трупы для опознания.

– Ну-с, приступайте, – велел начальник сыскной могильщикам.

Ни в одной из могил не нашли ровным счетов ничего. Гробы с несчастными младенцами, как справедливо указал доктор Прыжов, давно сгнили, а бриллианты, если они у него действительно были, Иван Иванович Чванов закопал где-то в другом месте.

Больше всех были разочарованы гимназисты третьей гимназии. Многие из них не преминули выказать Феде с Володей свое возмущение.

– Жалкие врунишки.

– Глупые карлики.

Лишь Ваня Чванов, который тоже присутствовал на неудачной эксгумации, подошел к Липову с Тарусовым со словами благодарности:

– Спасибо, что нашли медальон, принадлежавший моему папе. В детстве я очень любил сравнивать его с портретом деда. Но мне и в голову не пришло, что листья на березке – это шифр.

– Если что-то и зашифровано, то твой дядя расшифровал это неправильно, – с грустью сказал Володя.

– Увы. Мне бы очень пригодились дедушкины сто тысяч, – вздохнул Ваня Чванов.

– Ты что, забыл, что их украл Васька? – напомнил кадету сопровождавший его отставной майор Корнильев.

– Но ты же сам говоришь, что он в краже не сознался.

– А что за Васька? – хором спросили Володя с Федей.

И Ваня Чванов рассказал им грустную историю про исчезновение дедушкиных денег.

– Раз деньги пропали, значит, твой дедушка их действительно спрятал, – сказал Ване Володя.

– Надо расшифровать этот шифр из листиков, – вторил ему Федя.

– И как это сделать? – с надеждой спросил Ваня.

– Пока не знаю, – честно признался Тарусов.

– Но мы обязательно их расшифруем, – пообещал Липов.

Федя с Володей очень опасались, что после фиаско с могилами младенцев троица второгодников снова начнет их травить. Но, к удивлению, они подошли со словами поддержки.

– Не расстраивайтесь, – сказал Свинка.

– Это очень хорошо, что полиция не нашла бриллианты, – дружески подмигнул одноклассникам Штемпель. – Она бы их этому прыщавому наследнику отдала.

– А так они все нам достанутся, – сказал Базиль.

– Пойдете завтра с нами искать? – спросил барон.

– Куда? – удивились Володя с Федей.

– Так Смоленских кладбищ в городе два. Православное и лютеранское, – объяснил барон и указал рукой. – Вон оно через речку. Только тсс! Никому ни слова. Завтра вместе туда пойдем, найдем нужные могилы и их разроем.

– Руками, что ли? – уточнил Свинка.

– Зачем руками? Мы лопаты купим, – объяснил Штемпель.

– С лопатами нас на кладбище не пустят, – покачал головой Базиль.

– А мы купим маленькие, чтобы в ранцы влезли. Я знаю, где такие продают. Пойдете с нами? – спросил Штемпель у Липова и Тарусова.

– Нас родители не отпустят, – с грустью сказал Володя, указав на Дмитрия Даниловича, беседовавшего с Крутилиным, и Александру Ильиничну, разговаривавшую с Анастасией Григорьевной.

– Жаль, – вздохнул барон. – Впятером искать могилы легче.

– И копать быстрее, – согласился Свинка.

– Зато бриллиантов в итоге каждому больше достанется. На троих-то делить выгоднее, чем на пятерых, – обрадовался Базиль.

* * *

Крутилин тем временем советовался с Тарусовым, как ему поступить с Фроськой и Кешкой.

– Возьметесь их защищать? – спросил он, кратко пересказав суть дела.

– Ну, если просите лично вы, то конечно.

– А от каторги спасёте?

– Вот этого гарантировать не могу.

– И что мне делать? Одна влиятельная особа настоятельно просит их обоих спасти от наказания.

– В чем же загвоздка? Пусть эта… как её…

– Фроська, – подсказал Крутилин.

– Изменит показания. Скажет, что заклады ей велел забрать ростовщик. Мол, боялся, что грабитель вернется и таки обчистит квартиру. А её сынок все это подтвердит. Ну и всё, смело прекращайте дело.

– Какая мысль! Какая мысль! Спасибо.

* * *

– А почему Зиночка на раскопку могил не пришла? – спросила Александра Ильинична у Липовой, чтобы как-то завязать разговор о девочке.

– Сказала, что в могилах пусто, никаких сокровищ там нет. Вот и не пошла.

– Она давно такая… ясновидящая?

– Мы и сами не знаем.

– Как это?

– Хоть и любим её как свою, но она нам с Игнатом не родная, приемная.

– Ах, вот оно что…

– Дочка моей двоюродной сестры. Та в хоре певичкой служила. Влюбился в неё офицер, но Любаша предпочла другого. Офицер тот на неё осерчал и от ревности саблей зарубил. А у самой Любаши из близкой родни один брат остался, но он монашествует. И поэтому взять к себе Зиночку он не мог. Потому и упросил нас с Игнатом сиротку удочерить. Обещал деньгами помогать, но так ни копейки мы от него и не получили.

* * *

Увидев мальчишек из окна, на улицу выскочила Зина.

– Ну что, нашли клад? – насмешливо спросила она.

– Нет, – развели они руками.

– А я вам говорила, что в могилах пусто, – заявила Зина. – Сокровища на другом кладбище спрятаны.

– На каком? На лютеранском? – спросил Володя.

– Нет. На кладбище деревьев.

* * *

Когда из сыскной вышли Фроська с Кешкой, на Большой Морской уже зажигали газ в фонарях.

– У тебя деньги есть? – первым делом спросила Фроська.

– Нет, – соврал Кешка.

– Тогда одежу твою сейчас на рубище обменяем, – решила крючочница. – Рубля два точно дадут. А то и три.

– На одежду мою не рассчитывай.

– А на что тогда пожрать? На что выпить?

– На еду у меня деньги есть. А пить ты больше не будешь.

– Что-что?

– Что слышала. Если хочешь, чтобы я жил с тобой, пить ты больше не будешь.

– Да как ты смеешь так со мной разговаривать, бестолочь! – Фроська попыталась дать сыну подзатыльник, но тот ловко увернулся.

– И бить меня ты тоже больше не будешь. – Кешка остановился и пристально посмотрел матери в глаза. – Поняла?

– А ты, я гляжу, повзрослел за неделю.

– Эй, что встали? А ну валите отсюда, – замахнулся на них метлою дворник.

– Ты чего орешь? – огрызнулась Фроська. – Где хочу, там и стою.

Дворник достал свисток.

– Уходим, уже уходим, – примирительно сказал ему Кешка и, подтолкнув вперед мать, кинул дворнику гривенник.

– Ты чего деньгами швыряешься? – упрекнула Фроська, когда они отошли шагов на десять.

– А ты что, опять в сыскную захотела?

– Крюк мой где?

– Остался у Ивановых.

– А твой?

– У Соньки.

– У какой ещё Соньки? Проститутка с Лиговки?

– Нет. Барышня одна. Грамоте меня учит. Сейчас пойдем к ней и крюк заберем.

– Далеко это?

– Пятая линяя.

– Ой, как далеко. Домой только к полуночи придем.

– Нет, в Долгуши мы не пойдем. Да и не примут нас там.

– Как так? У нас и за август, и за сентябрь уплочено.

– Нет, я у Натальи деньги наши забрал.

– И как тебе это удалось?

– Я знал, где она их прячет.

– И где мы заночуем?

Кешка, конечно, надеялся, что Соня их впустит к себе. Хотя бы на одну ночь. Но делиться этой надеждой с матерью не стал. Вдруг не сбудется? Соня-то вчера после убийства Чванова чуть с ума не сошла. Да и у Фроськи видок ещё тот: грязная, в рваном, кишащем вшами рубище.

Африканыч их в дом пускать не хотел:

– Барышни дома нет.

– А свет в окнах тогда почему горит? – спросил Кешка.

Дворник, бросив взгляд на окна, смутился:

– Значит, уже пришла… Но она после вчерашнего видеть никого не желает. Так и сказала.

– Поднимись, попроси её, чтобы мою палку с крюком отдала.

– Делать мне больше нечего.

Кешка вздохнул, достал гривенник и сунул в руку Африканыча.

– Ну ладно, так и быть, подымусь, – сменил тот гнев на милость.

Соня дремала, звонок услыхала не сразу – Африканыч уже собрался спускаться вниз. Открыв дверь, спросила:

– Чего тебе?

– Там этот мальчишка, палку просит вернуть…

Соня оттолкнула дворника и быстро спустилась вниз. Увидев мальчика, бросилась ему на шею:

– Кешка родненький, неужели тебя отпустили?

– Да! Знакомься, это моя мама.

Соня повернулась к Ефросинье и протянула ей руку:

– Софья.

– Фроська, – сказал крючочница, нерешительно протягивая барышне руку.

– Я вам искренне соболезную.

– А что, кто-то помер?

– Ваш жених, отец Кешки.

– А-а-а, того, что в морге показывали? Так ентого антихриста я знать не знаю.

– Он представился моим отцом, чтобы выудить у меня медальон, – объяснил Соне Кешка.

– А что мы на улице стоим? Пойдемте в квартиру.

Кешка улыбнулся, а потом показал барышне на мать:

– Сперва отведу её в баню. Заодно и сам помоюсь. А у тебя никакого старого платья нет? Рубище-то мамкино насквозь вшивое.

– Моё вряд ли подойдет, – засомневалась Соня. – А вот старый папин халат будет впору.

Когда Соловьевы вернулись через час к Соне, Фроську было не узнать. Вымытые волосы и красный с зелеными квадратиками архалук её преобразили, превратив грязную опустившуюся старуху в довольно молодую, не старше лет тридцати, хорошенькую женщину.

– Только накормить вас нечем, – призналась Соня. – Кухарку с горничной я выгнала, а еду из кухмистерской, что заказывала для себя, уже съела.

– Может, продукты какие имеются? – спросила Фроська.

Они прошли на кухню, где обнаружили картошку, морковку и капусту.

– Извините, но готовить я не умею, – сказала с сожалением барышня. – У матушки где-то была поваренная книга, сейчас пойду, поищу…

– Не надо. Я ведь когда-то кухаркой была.

Через час все дружно уплетали постные щи.

– Очень вкусно, – сказала Соня, облизывая ложку. – Фрося, может, ты кухаркой к нам поступишь? Тогда вы с Кешкой сможете у нас жить и после приезда родителей. Твоя стряпня им понравится.

– Ну а чего бы не поступить? – с ходу согласилась Фрося.

Следующим утром она проснулась самой первой. Сбегав на рынок, закупила на выделенные Соней деньги продуктов и, когда барышня проснулась, накормила её яичницей со шкварками.

– А Кешка где? – спросила Соня, напившись чая.

– В гимназию побежал, от завтрака отказался. Очень переживает, что за вчерашний день дворник тамошний другого крючочника подрядил.

Но Кешкины опасения не подтвердились, хотя Василий Павлович долго его журил:

– Чтоб больше такого не было.

* * *

В начале сентября из-за границы вернулись родители Сони. Кушанья новой кухарки им очень понравились. Против Кешки они тоже не стали возражать, тем более что матери он охотно помогал – мыл посуду, затапливал печь, чистил картошку. Но вот из хозяйской спальни Соловьевым пришлось переехать на кухню и спать на полу. К середине месяца, подзаработав денег, Кешка выкупил у старьевщика их сундук. Однажды, обходя дворы на Сергеевской, он наткнулся на Володю с Федей.

– Прости нас. Мы ведь не знали, что Чванов – твой отец, – повинился Тарусов.

– А он мне не отец.

– Не отец?

– Чванов назвался так, чтобы в доверие ко мне войти.

– А чего ты тогда к нам не заходишь?

Кешка пожал плечами:

– Да захожу. Каждый день в три часа. Просто у вас рано уроки заканчиваются. А приходить пораньше не получается. Дел слишком много. Ну, мне пора!

Глава семнадцатая

Троица второгодников во главе с бароном Штемпелем все воскресенья проводила на Смоленском лютеранском кладбище. К началу ноября им оставалось обследовать только небольшой участок, но грянули морозы, пошел снег, поиски пришлось прекратить.

– Жаль, что нам в конторе не дали метрических книг, – как-то пожаловался Штемпель Володе с Федей. – А прочесывать кладбище ряд за рядом долго. Очень долго. Но ничего. Как только сойдут сугробы, поедем туда снова.

В тот день по дороге домой Володя признался Феде:

– Не дает мне покоя фраза Зины про кладбище деревьев. Что она значит?

– Не бери в голову. Зинка – чокнутая.

– Сам же говорил, что многое из её предсказаний сбывается.

– Ерунда. Просто случайность. Но сам посуди, что ещё за кладбище деревьев?

– Ну, например, сгоревший лес. Или дровяной сарай.

– Если сарай, то никто никогда этот клад не найдет. Представляешь, сколько сараев в Петербурге?

– Представляю.

Разгадка, как водится, пришла случайно. Однажды вечером Федя зашел в комнату Евгения за какой-то книжкой и увидел у того на столе листок, снизу вверх исписанный комбинациями цифр, схожими с шифром на березах в медальоне. Схватив эту бумажку в руку, он помчался к Володе:

– Гляди, что я у Женьки на столе нашел.

– И что сие значит?

– Понятия не имею. А Женьки нет, он повел Зинку в театр.

– Делать ему больше нечего.

Уложить в тот вечер мальчишек вовремя Александре Ильиничне не удалось. Чтобы не заснуть до прихода Евгения, они поочередно бегали в ванную и обливали лицо холодной водой.

– Ну наконец-то, – услышав звонок, они наперегонки помчались открывать дверь.

– А вы почему не спите? – удивился Евгений.

Пропустив мимо ушей вопрос, Володя с Федей задали свой, сунув ему в руку заветный листок:

– А что сие значит?

– Это значит, что я вам сейчас уши надеру. Кто вам разрешил рыться в моих бумагах?

– Мы не рылись, – заверил Федя. – Она сверху лежала.

– Ты только скажи, что тут зашифровано? – взмолился Володя.

– Книги, которые я собираюсь заказать в Публичной библиотеке…

– Библиотека? Вот оно – кладбище деревьев! – сообразил Володя.

– А помнишь портрет Ивана Чванова? Он сидит вполоборота, а за его спиной картина, а на ней Гостиный Двор, – напомнил Федя.

– И что?

– Публичная библиотека как раз напротив Гостиного Двора. Анатолий Чванов счел, что подсказкой была церковь иконы Смоленской Божией Матери, нарисованная на портрете. Поэтому и собирался рыть могилы на Смоленском кладбище. А на картину с Гостиным Двором он не обратил внимания.

– Вы что, оба сошли с ума? – спросил Женя, сняв шинель.

– Неужели ты историю с медальонами не помнишь?

– Помню, конечно. Но причем тут библиотека?

– Бриллианты спрятаны в книгах. Вот их шифр.

– В книгах? – спросил Евгений, тряся сапогом, который не без труда стащил с ноги. – А ну пойдём ко мне в комнату.

Там он сунул каждому по увесистому тому:

– Ну а теперь скажите, где и как тут можно спрятать бриллианты?

Федя с Володей начали фантазировать:

– Их можно запихнуть в узкую трубочку из стекла…

– Нет, стекло нельзя, оно может разбиться.

– Тогда из железа и приклеить изнутри к корешку.

– А можно обложки сделать пухлыми, как подушки, и бриллианты спрятать там.

– А ещё можно склеить намертво все страницы, потом прорубить отверстие и заполнить его бриллиантами.

– Что за чушь вы несете? – снисходительно сказал Евгений, терпеливо выслушав их.

– Мы не знаем, как именно капитан Чванов спрятал в книги бриллианты, – был вынужден признать Володя.

– Но знаем шифр книг, в которых они спрятаны, – сказал Федя. – Надо пойти в библиотеку, взять их и осмотреть.

– Хорошо, я завтра так и сделаю, – пообещал Женя, лишь бы отвязаться от мальчишек.

– Нет! Мы пойдем с тобой.

* * *

Гимназистов младших классов в Публичку не записывали, но Евгений, которого там хорошо знали, упросил директора пропустить брата и его друга, которые якобы мечтали побывать в этих священных для каждого образованного человека стенах.

– Заодно я узнал от директора, что существующая система расстановки и шифрования книг была введена как раз в начале пятидесятых годов нашего века, – сообщил мальчикам Евгений.

– То есть капитан Чванов её застал, – сообразил Федя.

– Знаете, что означают эти числа, 18.28.5.4? – спросил Женя.

Ребята помотали головой.

– Восемнадцать – это зал, двадцать восемь – стеллаж, пять – номер полки, четыре – порядковый номер книги. Такая система называется «крепостной», потому что каждая книга, как некогда крестьяне, приписана к своему месту.

Они остановились у громадного, чуть ли не в полсотни шагов в длину шкафа, заполненного длинными узкими ящиками.

– Каталог, – пояснил мальчишкам Евгений и, довольно быстро найдя нужный ящик, вытащил оттуда две карточки. – Вот они, искомые нами книги. Одна называется «История града Константинополя с начала построения его до нынешних времен», вторая «Оценка лекарствам». Обе старинные, напечатаны в восемнадцатом веке.

Записав на маленьких листочках, которые назывались требования, эти названия и указав шифр, Евгений пошел к дежурному библиотекарю:

– Guten Tag, Herr Theodore[38], – поприветствовал он его по-немецки.

– Добрый ден, Евгений, – ответил тот по-русски и указал на Федю с Володей. – Эти мальчики с вами?

– Ja, ja. Das ist mein Bruder Vladimir und das ist sein Freund Fedor[39].

Библиотекарь Тыхлер потрепал Липова по плечу:

– Mein Namensvetter. Как это по-русски?

– Тезка, – подсказал Евгений.

Библиотекарь, надев очки с очень толстыми стеклами, заглянул в требования и почему-то нахмурился:

– Надо пойти искать.

Пришел он минут через десять с пустыми руками:

– Ничего нет.

– Как это? – удивился Евгений.

– Их оба украли. К нам ходить много воров. Очен много. Прошу простить, – раскланялся с Тарусовым герр Теодор и направился к вошедшему в читальный зал молодому человеку. – Вы опять опоздать.

– Конка с рельсов сошла, – попытался объясниться он.

– Я буду писать залоба.

И Тыхлер вышел из читального зала.

Молодой человек подошел к Евгению и протянул ему руку.

– Что, Петюня, опять проспал? – спросил тот.

– Потому что лег в восемь утра, перевод надо было доделать. Жалованье-то у меня грошовое, не то что у этой баварской сосиски.

– Так Тыхлер – доктор богословия, европейская величина, приглашен с высочайшего разрешения, – напомнил Петюне Женя Тарусов.

– Гад он, а не доктор богословия. Вот скажи, ну что ему лишних полчаса трудно здесь посидеть? Ни жены, ни детей, жалованье как у министра. А он на меня кляузы строчит.

– Но тебя ведь ещё ни разу не наказали.

– Это потому, что этаких дураков, как я, ещё надо поискать! За такие-то копейки пыль библиотечную глотать.

– Слушай, будь другом, сходи проверь. – Евгений сунул Петюне возвращенные Тыхлером требования. – Герр Теодор сказал, что их украли. Но, сам знаешь, он подслеповат.

– Если ему что-то надо, он в полной темноте видит, – сказал Петюня.

Вернулся он через пару минут:

– Этих книг на полках нет.

– Может, их в переплет сдали? – спросил Евгений.

– Нет, до восемнадцатого зала очередь на переплет пока не дошла. Переплетаем пока пятнадцатый.

– Ну что, друзья, – Евгений повернулся к мальчишкам. – Мы сделали, что могли. Пойдем, я вам бюст Вольтера в зале барона Корфа покажу.

– Не надо, – сказал расстроенный Володя. – Мы домой пойдем, уроки надо учить.

– Сами доберетесь? Мне тут позаниматься надо.

– Конечно, доберемся, – заверил его Федя.

Мальчики спустились на первый этаж, надели в гардеробе шинели. На выходе их остановил библиотекарь:

– Юноши, откройте-ка ранцы, я должен убедиться, что вы все книги сдали обратно.

Пока свои вещи показывал Федя, Володю вдруг припёрло:

– Дяденька, а где тут отхожее?

Библиотекарь показал на нужную дверь. Володя, оставив шинель и ранец Феде, рванул туда. Уборная была разделена на части деревянными кабинками, в каждой стоял ватерклозет. Володя влетел в одну из них и, слава Богу, в последний миг успел стянуть с себя брюки.

– Вот бы позору было, – подумал он.

Перегородки в кабинках до пола не доходили, и Володе было видно, что его сосед повесил на крючок лисью шубу, настолько длинную, что свисала до пола. Спустив за собой воду, этот господин стал надевать шубу. И, видимо, выронил что-то тяжелое, потому что шлепок об пол был очень сильным.

– О, майн гот! – выругался господин.

Любопытный Володя нагнулся к щели и увидел, что на полу лежит книга, которую буквально через несколько секунд поднял владелец лисьей шубы. После чего открыл дверь своей кабинки и покинул отхожее. Володя, быстро доделав дела, надел брюки и ринулся за ним. Господина в лисьей шубе библиотекарь на выходе досматривать не стал, сказав ему:

– Всего хорошего, господин Тыхлер.

Быстро надев шинель и закинув на плечи ранец, Володя выскочил на улицу.

– Куда ты так бежишь? – спросил Федя, догнав его.

– Это Тыхлер ворует книги из библиотеки, – сказал Володя, указав на доктора богословия в рыжей шубе.

– Тыхлер? – удивился Федя.

– Да тише ты. Давай за ним проследим. Вдруг он к букинисту пойдет?

Но Тыхлер не спеша дошел до дома на Малой Садовой и, поздоровавшись с дворником, вошел в парадную дверь.

– Похоже, он тут живет, – сказал Федя.

– А вдруг тут живет букинист, которому он сбывает книги? Надо бы убедиться.

Мальчики подошел к дворнику, который только что раскланялся с доктором богословия.

– Простите, господин в лисьей шубе – это и есть доктор Тыхлер? – спросил вежливо Володя. – А то мы с другом поспорили, он или не он.

– Тыхлер-то Тыхлер. Только никакой он не дохтур, в Публичке служит. А дохтур аккурат над ним на третьем этаже живет, Досифей его фамилия, глаза людям лечит.

– Преогромное вам спасибо, – сказал Володя.

Когда мальчики дошли до Итальянской, Тарусов свернул влево.

– Ты куда? – удивился Федя. – Нам же направо.

– Надо Крутилину о Тыхлере рассказать. Пусть обыск у него проведет. Может, и наши книжки найдет. Помнишь, как Тыхлер нахмурился, когда Женька требования ему сунул?

– Нет! К Крутилину идти еще рано.

– Почему? Я же своими глазами видел…

– Что именно?

– Книгу.

– А вдруг она его собственная? Брал на службу почитать. Нет, надо сперва убедиться, что Тыхлер – вор. И только тогда идти в сыскную. Тыхлер – иностранный подданный, доктор богословия, приглашен в Россию по высочайшему разрешению. Представляешь, что будет, если Крутилин устроит обыск и ничего не найдет?

– Пожалуй, ты прав. Но как же нам доказать, что он вор? В библиотеке, даже если нас туда ещё раз пустят, за ним не проследишь…

– Кешку надо привлечь…

– Кешку?

– Он же крючочник. Ходит по квартирам, скупает тряпьё и бумагу.

– Эврика!

* * *

На следующий день Кешка Соловьев попытался проникнуть во двор дома на Малой Садовой, но местный дворник туда его не пустил.

– У нас своих крючочников хватает. Ишь какой прыткий.

Пришлось прибегнуть к хитрости.

На завтра около полудня он пришел к дому на Малой Садовой вместе с Фроськой. Та в подаренном Сониной мамой старом шерстяном пальто и пуховом платке выглядела теперь вполне авантажно. Глаза Фроська прикрывала мокрой тряпочкой и со всей мочи голосила:

– Ой, больно! Ой, помру!

Кешка, чтоб его не узнал дворник, одолжил у Викентия его картуз и потертую шинель.

– Глазной дохтур здеся принимает? – спросил он, старательно коверкая слова.

– Здесь. А что случилось?

– Мамке кипяток в глаза брызнул.

– Ой, горе-то какое. Но через парадный вход пустить вас не могу. Давайте-ка через двор по черной лестнице. – И дворник указал на нужную дверь.

На втором этаже дверь была приоткрыта, Фроська с Кешкой без стука в нее вошли и оказались в кухне, в которой кухарка чистила рыбу.

– Чего вам? – спросила она.

– Тряпки, кости, бутылки скупаем, – застрекотала Фроська. – Платим дорого.

– А вчера-то где были? Всё подчистую отдала.

– Мы и книги берем, – сказал Кешка. – Может, книги есть?

Кухарка Тыхлера призадумалась. Книг у её хозяина было много, очень много, он каждый день их «покупал» по пять-шесть штук. Ими были завалены все буфеты, шкафы, сундуки, часть даже валялась на полу в коридоре. Иногда хозяин принимался искать какую-то из них и далеко не всегда находил. Так что, если пяток книжек из глубины шкафа стырить, он про них и не вспомнит.

– Книги имеются. Вам с картинками или без?

– Любые, – ответил Кешка.

– Погодите, только руки помою.

Дверь за собой она прикрыла, но Кешка, подкравшись на цыпочках, её приоткрыл и увидел на полу в коридоре огромные, в человеческий рост стопки книг.

Через пару минут кухарка притащила на выбор дюжину фолиантов. Кешка каждую из них осмотрел, убедился, что сзади приклеена этикеточка, похожая на магазинный ценник, а на ней циферки нарисованы. Потом, как и учил его Володя, он каждую книжку открыл и на одной из первых страниц увидел овал библиотечного штампа. Кешка наугад выбрал пяток книг, заплатил за них червонец.

– Может, и эти возьмете? Так и быть, остальные за пятерку уступлю, – предложила кухарка.

Кешка помотал головой – Володя выделил ему на покупку только десять рублей.

– В другой раз. Сегодня капиталу нет.

Дворник очень удивился, увидев исцеленную Фросю всего лишь через десять минут:

– Неужели наш Досифей так быстро помог?

– Помог, батюшка. Ой, помог! – запричитала Фрося. – Два раза в глазики покапал, и все прошло.

– Это после кипятка-то? Ну чудеса!

Кешка отлично знал, что Володя с Федей очень его ждут. Но к тринадцати часам к гимназии не пришел. Потому что понимал, что его тут же потащат в сыскное. И сперва сделал свои дела: обошел постоянных клиентов на Фурштатской, ровно в три, как обычно, наведался к Василию Павловичу и забрал у того кости. Потом быстрым шагом, несмотря на тяжесть, дошел до 5-й линии, где недавно снял сарай, сложил там добытое, зашел к мамке, забрал купленные у кухарки книги и, выйдя на улицу, попросил Африканыча поймать ему извозчика – Володя на это выделил полтинник. Конечно, хотелось бы его сэкономить, но тогда на Сергеевской Кешка оказался бы поздним вечером.

Володя велел ему зайти в дом через парадный вход, мол, предупредит о его визите швейцара. Но швейцар Пантелеич его не пустил – Володя, хоть и князь, ему не указ. Кешка попробовал зайти через двор, но ворота туда были уже закрыты. Он вернулся в парадную:

– Дяденька, дело у меня важное. Пустите.

– Не положено.

– Но вы хотя бы доложите, что я пришел.

– Да кто ты такой, чтоб о тебе докладывать?

– Кешка Соловьев, – представился мальчик и протянул вредному Пантелеичу гривенник.

– Ладно, схожу.

Швейцар запер входную дверь и поднялся на второй этаж. Открыла ему барыня.

– Внизу мальчишка, крючочник, к вашему сыну рвется.

– К какому из них? – уточнила Александра Ильинична.

– К младшему.

– Володя, Володя! – громко позвала княгиня.

Оба гимназиста тут же выскочили в коридор.

– Вы кого-то ждете? – спросила Александра Ильинична.

– Да! – выпалил Володя.

– Кешку! – уточнил Федя.

– Сына того каторжника? – припомнила княгиня.

– Да, его.

– Зачем?

– По очень важному делу.

– Но раз по важному, так и быть, пусти мальчонку, – разрешила швейцару княгиня.

Тот ушел довольный собой – и бдительность жильцам продемонстрировал, и гривенник на пустом месте заработал.

Когда Кешка вошел в квартиру, любопытная княгиня велела всем пройти в столовую и рассказать про «очень важное дело».

Выслушав и осмотрев вместе с Федей и Володей книги, Александра Ильинична велела гимназистам одеваться:

– Едем к Крутилину. Кешка, ты тоже.

* * *

Иван Дмитриевич принял их по-семейному (теперь ведь они, Крутилины с Тарусовыми, были кумовьями), в сером драповом халате. Внимательно выслушав, задал Кешке вопрос:

– А ты, часом, не врешь? Вдруг ты эти книги у букиниста купил?

– Зачем мне врать? Книги купил у кухарки на Малой Садовой. В этой квартире очень-очень много книг. Весь коридор ими завален.

– Это ничего не доказывает. Я таких домов, где уйма книг, много перевидал. Вон у Тарусовых в каждой из комнат по стеллажу, – напомнил он княгине.

– Но книг из Публичной библиотеки у нас нет, – парировала она. – И на дом их не выдают. Даже сотрудникам.

– Ах, вот оно что.

– Вам надо провести у Тыхлера обыск.

– У иностранного подданного, которого в Россию самолично император пригласил? Тут нужны серьезные основания, иначе следователь ордер не подпишет.

– Но я видел, как он книги из библиотеки выносил, – напомнил Володя.

– Увы, ты ребенок и Кешка тоже. Следователь вряд ли вам поверит. А без ордера меня Тыхлер в квартиру не пустит.

– Так что же делать? – спросила княгиня.

– Попробуем поймать его с поличным.

* * *

На следующий день в три пополудни Тыхлер, как обычно, кивнул библиотекарю, проверявшему на выходе посетителей.

Но вместо привычного «Всего доброго» услышал:

– Снимите-ка шубу, господин Тыхлер.

– Зачем? Что за глупость? – взвизгнул доктор богословия и, внезапно оттолкнув коллегу, бросился к выходу.

Но там ему путь неожиданно преградили два господина, до того мирно беседовавшие друг с другом у гардероба.

– Сыскная полиция, – представился один из них, с большими пышными бакенбардами.

– Снимите-ка шубу, – приказал другой, франтоватого вида молодой человек.

– Я русский не понимать.

– Все вы прекрасно понимать, – подошел к Тыхлеру сзади Петюня.

Немцу пришлось снять шубу.

– Ого! – сказал Крутилин, вытаскивая из потайных карманов три фолианта.

– Я вас давно в чем-то подобном подозревал, герр Теодор, – возмущенно сказал Петюня.

Через час сыскная полиция совместно со служащими Публичной библиотеки приступила к обыску в квартире Тыхлера. Там были обнаружены четыре тысячи восемьсот пятнадцать похищенных им книг. И среди них те две, шифры которых написал Крутилину на бумажке Володя. Закончив обыск, начальник сыскной поехал на Сергеевскую к Тарусовым. Там его давно уже ждали.

– Ну что, сыщики-карлики? – потрепал он мальчишек по стриженым головам. – Огромное вам спасибо. Библиотекари говорят, что книги Тыхлер крал самые ценные. А вот и те две, что вы искали.

Крутилин достал из портфеля два потрепанных томика и отдал ребятам.

– Какие-то они слишком легкие, – растерянно пробормотал Федя. – Вряд ли в них спрятаны бриллианты.

– Неужели опять ошиблись? – спросил друга Володя.

Запершись в своей комнате, мальчишки два часа осматривали книги в надежде найти какое-нибудь зашифрованное указание о местонахождении клада. Но ни в одной из них в тексте не было ни одной читательской пометки, а в картонный переплет при всем желании нельзя было засунуть драгоценности.

– Где же искать теперь? – спросил Володя.

– Погоди-ка… – вдруг сказал Федя и потянулся за лупой.

– Что ты нашел?

– Смотри, на титульном листе стоит штамп, и в нем надпись чернилами: «Форзац», – не без труда прочел Липов.

– И что это значит? – спросил Володя.

– Потом разберемся. Давай смотреть другую, – предложил Федя.

Во второй книжке на таком же месте было написано «Нахзац».

– Та же рука, те же чернила.

Мальчишки побежали к Евгению, который знал все на свете.

– Форзац и нахзац – это листы бумаги, которые соединяют книжную тетрадь с переплетом. Форзац – спереди, нахзац – сзади, – объяснил он.

Федя и Володей умчались обратно, даже не сказав «спасибо». Снова вооружившись лупой, они тщательно осмотрели переплет и обнаружили, что к форзацу одной из книг и к нахзацу другой приклеены дополнительные листы.

– Видишь, клей проступает? – указал на пожелтевшие кромки Федя. – Как бы отодрать эти дополнительные листы?

– Надо взять у Матрены острый нож и поддеть, – придумал Володя и бросился из комнаты на кухню, где столкнулся с родителями, которые провожали Крутилина.

– Ну что, сыщики-карлики? Нашли бриллианты? – спросил Иван Дмитриевич.

– Нет, но там в книгах что-то есть. Надо листы отодрать…

– А ну покажи, – велел начальник сыскной.

Через пять минут в столовой собрался консилиум во главе с Крутилиным. Участвовали все обитатели дома: князь со своим помощником Антоном Семеновичем Выговским, княгиня с сыновьями, Федя Липов, кухарка Матрена, камердинер Тертий, ну и конечно кот Обормот, куда ж без него.

Идея Володи поддеть ножом приклеенный лист была сразу отвергнута из-за риска повредить спрятанное за ним. Предложение Крутилина привлечь к решению задачи переплетчиков Публичной библиотеки было признано очень разумным. Но никому не хотелось откладывать разгадку секрета медальонов на завтра.

– А давайте распарим клей над самоваром, – предложила вдруг Матрена. – Тогда лист сам собою слезет.

Так и поступили, обнаружив в каждой из книг спрятанные конверты, а в них письма и дорожные чеки, каждый на пятьдесят тысяч рублей, выписанные на Анатолия и Александра Чвановых. Чеки были выписаны за несколько месяцев до смерти их отца известным петербургским банкиром бароном Ш.

Следующим утром к нему приехал Крутилин. Банкир очень удивился и даже расстроился:

– Я-то думал, чеки давно утрачены. Все-таки двадцать два года прошло с момента их выдачи.

– Но они действительны?

– Конечно.

После оформления необходимых бумаг эти деньги были переведены бароном Ш. в опекунский совет, по решению которого на всю сумму были куплены государственные пятипроцентные облигации. Через семь лет, после достижения двадцати одного года, подпоручик Иван Чванов получил эти облигации и набежавшие на них проценты.

* * *

«Дорогой Толик!

Раз ты читаешь это письмо, значит, «загадка» моя оказалась тебе по зубам. Но тебя наверняка мучает вопрос: почему я спрятал деньги? Ответ прост: чтобы они достались исключительно тебе и твоему брату. И если Сашка ещё не нашел свой дорожный чек, будь добр, дай ему подсказку.

Вернувшись из плена, я нашел супругу мою беременной от другого мужчины. Моего лучшего друга! Сие было громом среди ясного неба и сильно ускорило течение моей болезни. Приехав в наше имение Рассказово, я нашел его разворованным. Всего лишь за год нанятый вашей матерью управляющий, его фамилия Попридухин, умудрился продать половину земли с крепостными, винокурню, маслобойню и все остальные производства, обеспечивавшее доход нашей семьи. Свои поступки этот негодяй объяснил тем, что ваша мать постоянно требовала от него денег. Не сомневаюсь, что так оно и было, потому что их с Корнильевым житиё в столице было поставлено на широкую ногу. Однако не сомневаюсь, что половину вырученных денег Попридухин попросту присвоил. В куче нераспечатанных писем, сваленных на полу в кабинете моей матери, я обнаружил и свое письмо, посланное с Кавказа, с нижайшей просьбой к Марфе Трофимовне выкупить меня из плена. На вопрос, почему это письмо не было вскрыто, Попридухин ничтоже сумняшеся ответствовал, что Ольга Аркадьевна велела почту, поступившую на имя прежней хозяйки, ей в Петербург не пересылать, а сам он-де чужие письма не читает, мол, воспитание не позволяет.

Я приказал дворне запереть этого чересчур воспитанного негодяя в свиной хлев, а сам отправился в Курск с намерением подать иск против него в суд и опекунский совет. Однако в столице губернии неожиданно выяснил, что отец Попридухина председательствует в Уголовной палате, а дядя – в дворянской опеке. И понял, что правды мне тут не сыскать, и с учетом состояния моего здоровья принял решение продать имение, а вырученные деньги каким-то образом передать напрямую вам, моим наследникам.

Вступление в наследство, поиск покупателя, оформление сделки заняло без малого четыре месяца. Из всех крепостных я не продал лишь преданного мне слугу Ваську и кухарку Нинку. С ними я отправился назад в Петербург – доктора обещали мне полгода жизни, за это время я собирался приобрести место на кладбище, соорудить для нас для всех семейный склеп и найти способ передать вам деньги.

Увы, после предательства со стороны жены и лучшего друга никому из людей я довериться не мог, а средства со счета в банке неминуемо бы попали в руки Опекунского совета Курской губернии, в котором всеми делами заправляет дядя Попридухина. Я не сомневался, что разными правдами и неправдами за те десять лет, что оставались до вашего совершеннолетия, ваша мать, Корнильев и семейство Попридухиных неминуемо окоротили бы сумму в разы, если не на порядок. Самым надежным способом мне представлялась покупка бриллиантов. Но как и где их спрятать, чтобы кто-то случайно камушки эти не нашел? Заложить под паркет в квартире, которую я снял? Но сие станет известным Ваське и Нинке. Замуровать в дымоходах на чердаке? А вдруг дом перестроят или трубочист, проверяя прочность кладки молоточком, случайно обнаружит пустоту за кирпичом?

И тут я вдруг вспомнил про дорожные чеки. Они действуют бессрочно. Я отправился к барону Ш. и их оформил.

Две бумажки спрятать легче, чем мешочки с бриллиантами. Но где, где их спрятать? Идея пришла ко мне однажды вечером, когда я открыл семейную реликвию, матушкин Псалтырь, красиво переплетенный в синюю кожу по её заказу. Я обратил внимание, что листы книги, скрепленные меж собой нитками и клеем, соединены с переплетом посредством двух очень плотных листов бумаги. Позднее я узнал их название, форзац и нахзац. И если на них прилепить ещё по одному листу подобной бумаги, проклеив его только по периметру, сие будет совершенно незаметно. А внутрь получившегося таким образом конверта можно преспокойно вложить и чек, и данное письмо.

Сперва я хотел оба чека спрятать в Псалтырь. Но из-за опасения, что тайник найдут ваша мать или Корнильев, отказался от этой идеи.

А в том, что они будут искать эти деньги, я не сомневался. Целый год они роскошествовали за мой счет и вдруг оказались на бобах. Нет, нужно было придумать что-то другое, неподвластное их пониманию. И я вдруг вспомнил, что ни тот, ни другой чтение не любили. Я-то в кадетские времена не вылезал из Публичной библиотеки, а вот мой закадычный дружок Корнильев ни разу там не был. Оленька тоже не была охотницей до книг. Зато я помню, с каким восторгом вы оба читали Фенимора Купера и Вальтера Скотта. Я был уверен, что вы оба пошли в мою породу и кадетские свои годы тоже будете просиживать в Публичке.

На другой день я отправился туда, чтобы подобрать пару книг, напечатанных ещё в прошлом веке – за такими ценными экземплярами библиотекари всегда зорко следят в читальном зале, и значит, они никуда не пропадут. Однако выяснилось, что выдача книг в настоящее время затруднена из-за проблем с их поиском – недавно назначенный директор библиотеки ввел новую систему расположения книг. И если раньше их ставили согласно алфавиту, по первой букве фамилии автора или названия, то теперь вне зависимости от автора, содержания и года издания – строго по высоте корешка. То есть на каждой полке стояли теперь книги одинаковой высоты, что позволило в разы увеличить число полок. Одновременно была введена новая система шифров – у каждого экземпляра теперь был четкий и уникальный набор цифр, состоящий из номера залы, шкапа, полки и места на ней.

Я, конечно, был восхищен столь важными и нужными изменениями в работе библиотеки, но на моих планах они ставили жирный крест. Из-за чрезмерной занятости библиотекарей выдавались только книги, стоявшие в самом читальном зале. Раритетов прошлого века среди них не было, лишь модные романы и учебники. Запрятать чеки в них было бы безумием. Как правило, подобные книги поступают в библиотеку в нескольких экземплярах, один из которых попадает в читальный зал. Через несколько лет, сильно обтрепавшись после сотен читательских рук, он будет безжалостно списан, потому что в фонде прекрасно сохранился его дублет.

В расстроенных чувствах я отправился к выходу, но меня окликнули. Повернувшись, я узнал старика-библиотекаря, который помнил меня с кадетских лет. Мы разговорились. Я посетовал, что не могу заказать нужных книг. И он подсказал способ, как их получить – стать на время вольнотрудящимся сотрудником библиотеки. Я с радостью ухватился за эту идейку и с этого дня три-четыре раза в неделю трудился в Публичке: выдавал книги в читальном зале, составлял карточки для алфавитного, инвентарного и систематического каталогов, расставлял книги на полках, присваивая им в соответствии с утвержденными правилами шифры. В течение первого месяца я подобрал для своих целей два фолианта: «Историю града Константинополя с начала построения его до нынешних времен», изданную в 1791 году, и «Оценка лекарствам», напечатанную в 1789 году. Исходя из их высоты, обе они должны были занять место в восемнадцатом зале. «Константинополь» на пятой полке двадцать восьмого шкафа, а «Лекарства» – на первой полке четырнадцатого. Какое же займут они место, зависело исключительно от меня. К тому моменту я уже придумал способ сообщить вам, мои дорогие, местонахождение чеков. Я нанял художника Б-ва, который немного подправил мой портрет, написанный им после выпуска из кадетского корпуса в подарок матери. Тогда Б-ов приезжал к нам в имение, я позировал ему в кабинете отца. Вы, конечно же, помните, что там на стене висела его сабля? Он попала и на картину, я сидел к ней правым боком. Теперь же я попросил Б-ва вместо сабли нарисовать там гравюру с изображением петербургского Гостиного Двора. Думаю, вы без труда догадались, что это подсказка и что она указывает на Публичную библиотеку, которая выстроена строго напротив этого здания. Вторая подсказка была спрятана в медальоны – вместо леса и церкви за окном, которые были с натуры нарисованы на портрете, другой художник П. на обоих медальонах изобразил осеннюю облетевшую березу. Сосчитав листики на веточках, вы должны были узнать шифры нужных вам книг.

Место же книг на полках было выбрано мной с подвохом. Ведь я очень боялся, что ваша мать и майор Корнильев перед тем, как отдать медальоны вам, внимательно их изучат и непременно обратят внимание на листики. Как они их расшифруют? Я вспомнил наши детские годы, вечера в казарме, когда уже потушен керосин в лампах, но никто из кадетов ещё не спит. Мы рассказываем друг другу страшные истории про черную комнату в черном доме или про зачарованные клады, зарытые на старых кладбищах. Корнильев в эти клады очень верил и однажды с вакаций приехал с картой, которую купил за три рубля у какого-то бродячего торговца. На ней был нарисован план Смоленского кладбища в Петербурге, посередине которого красным карандашом был нарисован жирный крест.

– Здесь зарыт клад, ей-богу, зарыт, – уверял меня Корнильев.

По его настоятельному требованию в одно из воскресений мы отправились туда. Каково же было его разочарование, когда выяснилось, что не ему одному была продана эта карта и несчастная могилка была уже восемь раз перекопана.

Последнее лето моей жизни я часто посещал Смоленское кладбище – нанятая мной бригада каменщиков возводила наш склеп, и я приезжал контролировать выполнение работ. В одну из поездок я вдруг приметил могилку в виде маленького гробика, на которой прочел «Здесь покоится младенец Воронин, родившийся и скончавшийся в 1828 году мая четвертого дня».

18.28.5.4!!!

А потом на соседнем участке точно такую же могилку младенца Сидорова, родившегося мертвым 14 января 1813 года.

Эх, жаль, я не увижу лица Корнильева, когда он раскопает эти могилы. Очень надеюсь, что его задержат сторожа и посадят в тюрьму за осквернение могил.

Прямо с кладбища я отправился в мастерскую ювелира Брандта, где служил художник П., и сообщил ему количество листочков на березах, а вечером написал вам эти письма. Завтра я пойду в библиотеку и спрячу их вместе с чеками, наклею этикетки, напишу шифр и поставлю книги на полки.

Мне предстоят последние месяцы жизни. Я проведу их с Василием и Ниной. Обоих, как вы знаете, я щедро отблагодарил, отпустив на волю и подарив по крупной сумме денег.

Вас, наверно, мучает вопрос, почему я ни разу после возвращения из плена с вами не встретился? Ответ прост. Я боюсь вас заразить. Но думаю, что все же придется встретиться, чтобы намекнуть вам, что сокровища следует искать в книгах.

Да простит меня Бог и облегчит мне последние страдания. Ваш любящий отец, Иван Чванов».

Эпилог

Незадолго до Рождества Крутилина снова вызвал его высокопревосходительство:

– Вчера обедал с вашим начальством. И обер-полицмейстер кое о чем меня попросил.

– Он теперь не обер-полицмейстер, а градоначальник.

– Ах да, все время забываю. Так вот, а я в ответ попросил его подать на вас представление о награждении третьим Владимиром. Так что мойте шею.

– Не знаю, как и отблагодарить ваше высокопревосходительство…

– Зато я знаю. Посмотреть хочу на моего сыночка.

– Привести его к вам?

– Лучше фотопортрет его принесите. У вас он точно есть. Вы ведь всех задержанных снимаете?

– Хорошо, конечно, рад буду вам услужить.

Вернувшись в сыскное, Крутилин вызвал надзирателя, который заведовал фотоателье:

– Принеси-ка мне фотографию Иннокентия Соловьева, в августе у нас по одному делу проходил.

Но надзиратель вернулся с пустыми руками:

– Нет, такого мы не снимали. Видимо, указания от вас не было.

Из-за недостатка финансирования фотографировали лишь часть задержанных.

– Что ж, тогда пусть Ефимыч зайдет.

Теперешнее местожительство Соловьевых агент сыскной выяснил в адресном столе.

– Собирайся, поехали, – велел он Кешке, топившему на кухне печь.

– Это куда? – спросила Фроська.

– В сыскную, к Крутилину. Он его доставить велел.

– Ты чего натворил? – набросилась мать на сына.

Тот выпучил от удивления глаза:

– Ничего.

– Тогда я еду с вами, – заявила Фроська.

На Большой Морской она без всякого «здрасьте» накинулась на Крутилина:

– Кешка мой ни в чем не виноват. Не ворует, не пьет, даже не курит. За что его задержали?

– Да не задержали. Просто на фото снимем, – попытался объяснить Крутилин.

– Зачем? Вы ведь только преступников снимаете, я знаю.

– Так, Ефимыч, ну-ка выйди, – распорядился Иван Дмитриевич.

Когда за агентом закрылась дверь, Крутилин объяснил Соловьевым причину.

– Ну тогда ладно, – успокоилась Ефросинья.

– Не буду сниматься, – заявил вдруг Кешка.

– Почему? – опешил Иван Дмитриевич.

– Отец твой нас от каторги спас, – напомнила сыну Фроська.

– Он бросил тебя беременную. Выставил из дома, как нашкодившую собаку. Он сам во всем виноват.

– Это тебя Соня таким глупостям учит! – поняла Фроська.

– Стоп, стоп, – прервал перепалку Соловьевых Крутилин. – Какая Соня?

– Хозяйская дочка, – объяснила Фрося.

– Часом не Смирницкая её фамилия? – предположил Иван Дмитриевич, вспомнив милую барышню со стрижеными волосами, на квартире которой был убит Толик Дерзкий.

– Она самая, – подтвердила Фроська.

– Тогда мне всё понятно, – процедил Крутилин и дернул за сонетку.

Тут же в кабинет вошел дежурный надзиратель.

– Отведи парня в фотоателье, пусть его снимут, – велел начальник сыскной.

– Я не пойду.

– Тогда тебя туда отведут силой. Я министру отказать не могу.

– Так он министр? – усмехнулся Кешка. – Хорошо, снимусь. А он взамен пусть даст команду отдавать мне кости из Пажеского корпуса.

– Я такого пообещать не могу.

– Тогда я снимусь с закрытыми глазами, – пригрозил Кешка. – Или с высунутым языком. И никакой силою…

– Хорошо, я попробую.

Утром после рождественской ночи Крутилин отправился поздравлять военного министра.

– У меня для вас подарок, – сказал он, войдя в кабинет.

– Давайте. Не терпится взглянуть.

Иван Дмитриевич протянул карточку.

– На меня как похож! – восхитился министр. – А где он учится?

– Пока нигде.

– Может, в кадетский корпус его определить?

– Он сын кухарки, ваше высокопревосходительство, – напомнил Крутилин.

– Да, вы правы. Но как-то хочется ему помочь.

– Кешка, его так звать, будет счастлив, если вы дадите команду начальнику Пажеского корпуса отдавать ему с кухни все кости.

– Зачем они ему? – схватился за сердце министр.

– Он сдает их на костеобжигательный завод. И этим зарабатывает себе на хлеб.

– Сегодня же распоряжусь.

– Спасибо, ваше высокопревосходительство. Честь имею.

Крутилин поднялся и пошел к выходу.

– Иван Дмитриевич, – окликнул его министр. – Я вот что подумал. У нас же в квартире тоже кости имеются. Пусть Кешенька заходит к нам по утрам в воскресенья, когда благоверная в церкви. Хоть увижу его. Пусть и из окна.

– Хорошо, я ему передам. Счастливого Рождества, господин министр.

– Счастливого Рождества, господин начальник сыскной.

Примечания

1

Чайники с заваркой и кипятком.

2

Двугривенный.

3

Подробнее о Вяземской лавре, дореволюционной петербургской преступности и борьбе с ней сыскной полиции читайте в книге Николая Свечина, Валерий Введенского и Ивана Погонина «Повседневная жизнь петербургской сыскной полиции».

4

Примерно двадцать квадратных метров.

5

Подробнее о его появлении в семье начальника сыскной читайте в рассказе Валерия Введенского «Котолизатор».

6

Подробнее в романе Валерия Введенского «Приказчик без головы».

7

Подробнее в романе Валерия Введенского «Убийца из прошлого».

8

Кумовьями друг другу становились настоящие и крестные родители ребенка.

9

Подробнее в повести Валерия Введенского «Похитители Рождества».

10

В мусоре.

11

Переодеться (воровское арго).

12

Подробнее в аудиосериале Валерия Введенского и Елены Утехиной «Сыщик Липов».

13

Подробнее в романе Валерия Введенского «Напиши себе некролог».

14

Поговорить (воровское арго).

15

Городового (воровское арго).

16

Убить (воровское арго).

17

Одежда (воровское арго).

18

Богатый.

19

Уничижительное в устах военного прозвище гражданских лиц.

20

Врач, состоявший в штате съезжего (частного) дома.

21

Кожаные тапки.

22

Грабители.

23

Конокрады.

24

Взломщики.

25

Обворовывавшие спящих.

26

В тюрьму.

27

Сторублевую купюру.

28

Мелкий воришка, воровавший продукты, обычно хлебобулочные изделия, с лотков на рынках.

29

Заключенный, заправляющий поставками на каторгу водки, карт и т. д.

30

Паспорт.

31

Настоящий паспорт, как правило, украденный или потерянный.

32

Фальшивый паспорт.

33

Деньги.

34

Часовня на могиле.

35

Тюк из шкуры, сшитый шерстью вовнутрь.

36

Тот, кто будет стоять на стреме.

37

Все городовые шесть часов стояли на посту, следующие шесть часов спали в казарме, а последние шесть часов перед заступлением на пост несли службу в участке – участвовали в обходах и задержаниях, в эти последние шесть часов их называли подчасками.

38

Добрый день, герр Теодор (нем).

39

Да, да. Это мой брат Владимир и его друг Федор (нем).

Content

Валерий Введенский
Секрет медальонов

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Эпилог

Примечания