Сухбат Афлатуни

Великие рыбы

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Афлатуни С., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Фотина

Она привела себя в порядок, захватила кувшин-гидрию и вышла из дома.

Около шестого часа она дошла до источника.

Там был колодезь Иаковлев.

Солнце припекало, возле колодца в тени сидел мужчина. Не из здешних, сразу заметно. Иудей… Она поставила гидрию и стала разматывать веревку.

Он приветствовал ее по-арамейски. Точно иудей; по выговору галилеянин. И что им у себя дома не сидится?

Голос, однако, ей понравился. Скупо ответив на приветствие, она стала спускать кувшин в темноту.

Раздался всплеск: кувшин достиг воды.

Иудей смотрел на нее.

– Дай мне пить.

Как будто укол иглы, она даже слегка поморщилась: все это уже было. Вечер, колодец, пришелец возле колодца.

…Когда Авраам состарился, а сын его Исаак вошел в возраст жениха, отправил Авраам слугу своего, чтобы тот нашел Исааку невесту. И слуга, взяв верблюдов, пошел. И остановил верблюдов вне города, у колодца воды, под вечер, в то время, когда выходят женщины черпать. И сказал себе слуга: та, кто напоит его и его верблюдов, и будет женой Исааку. И помолился об этом.

И пришла к колодцу Ревекка. И обратился к ней слуга Авраамов, и сказал:

– Дай мне пить.

Что было дальше, хорошо известно. Ревекка напоила слугу, а потом его верблюдов. И стала женой Исааку, и родила ему двух близнецов, Исава и Иакова.

Все в этой сухой, полуденной земле начиналось с колодца. Со встречи, под вечер, возле него. С женщины, держащей кувшин, и чужестранца, говорящего:

– Дай мне пить.

И снова – укол. Снова вечер, и женщина, и чужестранец подле колодезя. Но теперь все наоборот, и уже чужестранец дает колодезную воду.

И встал Иаков, и пошел в землю сынов Востока. И увидел: вот на поле колодезь… Над устьем колодца был большой камень… Увидел Иаков Рахиль и отвалил камень от устья колодезя и напоил…

Что было дальше, хорошо известно. И Рахиль, и все бывшие при этом, и все стада напились этой воды. Рахиль станет женой Иакову и родит ему двенадцать сыновей – родоначальников двенадцати колен Израилевых.

Непонятная боль прошла.

Самаряныня набрала воды и поглядела на чужестранца.

– Как Ты, будучи Иудей, просишь пить у меня, Самарянки? Ибо Иудеи с Самарянами не сообщаются.

Самаряне, как и иудеи, почитали себя потомками Иакова.

Иудеи считали самарян потомками от смешения с хананейскими народами. И не сообщались с ними, называя «испорченными», полукровками.

Удивление самаряныни понятно. Иудей не просто обратился к ней, но попросил о помощи.

– Дай мне пить.

Да, конечно, это был не просто иудей. Не просто галилеянин. Не просто странник, сидящий в тени. Но самаряныня этого пока не знала.

– Как Ты, будучи Иудей, просишь пить у меня, Самарянки?

Он был тогда совершенно один. Где ученики, где последователи?

Ученики Его отлучились в город купить пищи, хлеба и рыбы.

Но где же сотни, тысячи, ходившие за Иисусом? Один Он оставался только тогда, когда уходил молиться, – да и это уединение Ему удавалось редко и с трудом.

Где же толпы?

Остались, вероятно, в Иудее. Не пошли за Ним в Самарию. Ибо Иудеи с Самарянами не сообщаются.

Никого рядом с Ним не было.

Только эта женщина – бойкая самаряныня, в карман за словом не полезет…

(Когда Его оставляли ученики, рядом оставались только женщины. Так будет и у Креста. Так будет всякий раз, когда на церковь будет воздвигаться гонение. Мужчины станут толпами уходить от Него. И только женщины останутся рядом до последнего.)

Иисус же сказал ей в ответ: если бы ты знала дар Божий и Кто говорит тебе: «дай Мне пить», ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую.

Она вытянула кувшин из колодца и поставила на плоский камень. Отерла лоб. Еще раз оглядела путника.

– Господин! Тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок; откуда же у Тебя вода живая?

Колодец и правда был глубок: тридцать пять метров. Вырыт на северо-западной стороне горы Гризим – священной горы самарян.

Гора Гризим, абсолютная высота 881 метр. Подле нее и лежал город Сихарь, или Сихем, куда отправились за провиантом ученики Христа.

На горе Гризим Моисей повелел ежегодно читать Закон при всенародном собрании.

На горе Гризим шесть колен Израиля: Симеоново, Левиино, Иудино, Иссахарово, Иосифово и Вениаминово – должны были произносить благословение на исполнителей Закона.

На горе Гризим, по версии самаритянского Пятикнижия, был устроен жертвенник из цельных камней, на которых были высечены десять заповедей Господних.

На горе Гризим после вавилонского пленения самаряне строят свой Храм.

Храм был разрушен, но самаряне продолжали совершать на его развалинах поклонение Богу.

Самаряне поклонялись Единому Богу на горе Гризим, иудеи – в Иерусалимском храме, у горы Сион.

– Отцы наши поклонялись на этой горе, – сказала она, – а вы говорите, что место, где должно поклоняться, находится в Иерусалиме.

Что нам, собственно, известно об этой женщине у колодца Иакова?

Что у нее – как и сказал ей в тот вечер Иисус – до того было пять мужей.

– И тот, кого ныне имеешь, не муж тебе. (При этих словах она вспотела от стыда, но еще сильнее от удивления: откуда иудей мог это знать?)

Самарянское ее имя неизвестно. Может, ее звали Ревекка, как ту, что напоила из колодца слугу Авраама и стала женой Исаака и матерью Исава и Иакова. Или – Рахиль, как ту, которую напоил из колодца Иаков и взял себе в жены.

Имя – лишь тень, отбрасываемая человеком. Тень от луча, падающего сверху. Как сейчас на эту самаряныню с кувшином в руках. Самарянское ее имя неизвестно. Известно римское – Фотина.

У самарян был обычай брать второе имя, латинское или греческое. Как и у многих иудеев, сирийцев, египтян, живших в Римской империи. У апостола Павла было иудейское имя Савл – точнее, Шауль. Апостола Варфоломея мы знаем только по этому, иудейскому, имени. Апостола Андрея – наоборот, только по римскому.

Фотина означало «светлая».

Ее сестер мы также знаем только по римским именам. Параскева, Фото, Фотида, Анатолия и Кириакия.

Еще у нее было два сына, Иосия и Виктор. От каких из тех пяти мужей были они, неизвестно. Да и были ли они, эти мужья? Точно сон какой-то…

Душа у нас – жена Самаритянка;

Пять наших чувств – суть пять ее мужей,

Душа-жена дружится с каждым чувством

И с ним живет, как с мужем, заодно.

Но испытав их лживость и превратность,

Тревожится, грустит, томится жаждой,

Доколь ее Господь не усытит

Беседою о истинах высоких;

Доколь не даст ей пить живой воды…[1]

Она испила этой воды. И она, и ее сестры, и ее сыновья. Все стали христианами. Так оно вскоре и произойдет.

Но самаряныня этого, естественно, знать не могла. Пока она, утирая пот, выступивший росою на лбу, сидит подле колодца. Как некогда Ревекка. Как Рахиль. И слушает сквозь стрекот кузнечиков идущие к ней слова. И слушает. И видит.

Павел, Петр

Он помнил тот колодец и ту женщину, самарянку с мокрыми темными руками. Все они, Его ученики, тогда видели ее… Но теперь Иоанн думал не о ней.

День был душным, море – свинцовым. Диктовать было тяжело; Прохор то и дело переспрашивал. Иоанн и сам бы взялся за калам, если бы не глаза. К старости далекое становится прозрачным, а ближнее покрывается туманом.

Он вышел из пещеры.

Небо было напряженным, пепельным. Сколько раз он вот так же вглядывался в него, и надежда шевелилась в нем, как плод в утробе матери. Сколько раз ловил случайные новости с гавани, вчитывался в редкие послания от асийских церквей… Не наступает ли конец мира, братие? Не пала ли Блудница Вавилонская, упившись вином блудодеяний своих?

Spem pretio non emo.

Глупая поговорка. «За надежду денег не дают».

Он отдал за надежду всю свою жизнь. Будь у него их несколько, отдал бы их все.

Но он и так живет долго.

Он пережил их всех – всех, с кем ходил тогда по Иудее. Посечен мечом в Иерусалиме брат Иаков. Казнен в далекой Индии Фома. Распят в Патрах Андрей.

Его тогда тоже должны были казнить, в Риме, вместе с Петром и Павлом. Петр и Павел так и остались в этом мерзком Вавилоне. Пропитали кровью своей его землю. Души их предстоят пред небесным Алтарем. Он знает. Он – видел.

Прислонясь к скале, он думает о них. Камень холодит спину; небо, море – все сливается.

Петр и Павел. Павел и Петр.

Они были очень разными.

Один был сыном простого рыбака. Другой – сыном ученого фарисея.

Один родился и вырос в самой Иудее. Другой – в рассеянии, в Тарсе Киликийском, гнездилище еллинского любомудрия и риторства.

Один был человеком некнижным; другой – учеником премудрого раббана Гамалиила.

Один был здоров и крепок; другой – изнуряем приступами болезни.

Один был с Христом с самого начала Его проповеди. Другой никогда не видел Христа воочию.

Наконец, один большую часть своего служения проповедовал среди иудеев; другой был прозван «апостолом язычников».

Петр и Павел.

Павел и Петр.

Петра звали Симон. Шимóн – «услышанный Богом».

Родом был он из Вифсаиды Галилейской.

Виф-Саида, или Бейт-Цаида, – «дом рыбака»; оттуда же были Филипп и Андрей. Поселение на берегу Галилейского моря, или, как оно звалось в честь кесаря Тиверия, Тивериадского.

Шимон здесь рос, женился, ловил рыбу. Усача и галилейскую тиляпию, которую через века станут называть рыбой Святого Петра.

Да, Шимон назван человеком некнижным, «аграмматос» – неученым. Но это – в глазах иерусалимских, столичных книжников, ухищренных в богословских тонкостях. Еще этот его галилейский выговор, забавлявший их.

Но Тору и Псалмы он знал, целые отрывки наизусть приводил. Ремесло рыбака не мешало изучению Закона. Море неспокойно – сиди на берегу, вникай в Писание. Он и вникал. А неспокойным оно бывало часто.

И еще – Шимон умел обращаться с мечом. Тоже нерядовое для простого рыбака умение.

Что-то было в этом уже немолодом галилеянине, что Господь именно ему поручил пасти Его овец.

Вера. Вера в то, что Иисус есть Христос, долгожданный Мессия, Сын Божий.

Ибо церковь может быть созиждена только на Вере.

Порой она оставляла Шимона, и тогда он, идущий по волнам к Господу, начинал тонуть. Или – в ту зябкую ночь, когда он грелся у огня во дворе дома первосвященника, – трижды отрекался от Него. И Учитель, которого как раз выводили из судилища, поглядел на него – так, как только Он один мог глядеть. И пошел далее.

Потом Шимон долго брел по узким, залитым нечистотами иерусалимским улочкам, размазывал слезы по пыльному лицу.

Потом будет Распятие.

Будет Воскресение.

Всякий раз вера снова возгоралась в нем. Он выполнял данный ему завет – пас овец Господних, умножал Его стадо. На месте галилейского рыбаря Шимона возник апостол Петр – «камень, скала».

Последний приступ малодушия постиг Петра уже на склоне лет, в Вавилоне, как христиане называли между собой Рим. Даже не малодушия – скорее, благоразумия…

В ночь с 18 на 19 июля 64 года по Рождеству Того, кого Петр проповедовал Сыном Божиим, загорелся Рим.

Петр был в ту пору в Риме. В Риме был и Павел.

Его звали Савл. Шауль – «вымоленный у Бога».

Назвали его в честь Саула, Шауля – первого израильского царя, тоже из колена Вениаминова.

Родом Шауль был из Тарса Киликийского.

Тарс был завоеван Римом за семьдесят лет до его рождения. Это был пестрый город – греки, иудеи, армяне, сирийцы… Город славился ученостью. Как писал Страбон, жители Тарса с таким рвением занимались философией, что превзошли Афины.

О том, повлияла ли на будущего апостола философия стоиков, преобладавшая в Тарсе, будут еще много спорить. Но греческую литературу Шауль знал. В проповеди на афинском ареопаге он процитирует строчку из «Явлений» Арата.

С греческой премудростью юный Шауль мог познакомиться и в Иерусалиме, в школе раббана Гамалиила. Гамалиил – единственный законоучитель, почитаемый и иудеями, и христианами. Защитил на синедрионе апостола Петра и других от угрожавшей им смерти. Его школа была умереннее, терпимее других школ; славилась преподаванием светских наук. В конце жизни Гамалиил был тайно крещен Петром.

Почему молодой Шауль, воспитанный при ногах Гамалиила, как он о себе говорил, проявит такую нетерпимость к христианам?

Тогда их многие ненавидели. Впрочем, как и позже, как и всегда. Ненависть будет то уходить под землю, то выступать на ней кровавой пеной.

Потом будет свет, облиставший Шауля по дороге в Дамаск.

Потом будут годы проповеди в Антиохии.

На месте прежнего Шауля возникал Павел. Тот, кто носил имя царя, бывшего от плеч своих выше всего народа, становился «малым», «маленьким» – именно это означало римское имя «Павел». Ибо только через умаление лежит путь к величию.

Что-то было в этом молодом тарсянине, что Господь именно ему поручил проповедовать Евангелие язычникам.

Любовь. Любовь и вера, но любовь прежде. Ибо сам Бог есть Любовь.

И Царство Небесное созиждится на любви.

Это не была любовь, равномерно и непрерывно изливаемая на все и вся. Он мог отдалить от себя. Мог выговорить со всей строгостью: О несмысленние Галате! Мог пригрозить отлучением: Аще кто не любит Господа Иисуса Христа, да будет проклят!

Но в основе всего этого была любовь. Любовь, светившая в немощном, костлявом теле этого тарсянина все сильнее.

Потом будут миссионерские странствия по всей Греции и Малой Азии. Взятие под стражу и отправка в Рим.

В Риме он пробудет два года, дожидаясь суда императора.

И будет оправдан. Предпримет новые путешествия.

Во время Великого Пожара 64 года или вскоре после него он, как и апостол Петр, будет в Риме.

Пожар начался в ту душную ночь с 18 на 19 июля в лавках, расположенных у Большого цирка. К утру горела большая часть города.

Огонь тушили долго и безуспешно. Рим выгорал, ветер разносил сажу и стоны обожженных и растоптанных на тесных улицах.

С холма на горящий город глядел Нерон. В его совиных глазах играли отблески пламени.

Как все тираны, Нерон мнил себя великим строителем. Еще во время пожара он разработал план строительства нового Рима. Установил расстояние между домами, ширину новых улиц, обязал строить только каменные здания. Заложил на расчищенной огнем земле свой грандиозный Золотой Дом.

Оставалось только найти, кого обвинить в поджоге.

Началось избиение христиан; запах гари над Римом сменился запахом крови.

Многие, спасаясь, уходили из Рима. В числе их был и апостол Петр.

Это не было малодушием. Нужно было спасать церковноначалие. Церковь, с такими трудами рожденная и устроенная, могла быть полностью обезглавлена. В Риме пребывал в узах апостол Павел. В Рим был доставлен под стражей апостол Иоанн. На свободе оставался один Петр.

Петр уходил из Рима.

Ночь была холодной, костер у дороги грел слабо. Внезапно Петр поднял глаза и увидел Его. За спиной темнел крест, нижний конец которого волочился, постукивая, по булыжникам. Петр приподнялся; стало видно и лицо подошедшего, и венец, и кровоподтеки. Пламя изогнулось от ветра и снова распрямилось, пуская в ночное небо искры.

– Камо грядеши, Господи?

– В Рим иду, паки распятися.

И поглядел на Петра – так, как только Он один мог глядеть. И пошел далее.

Петр, быстро поднявшись, побежал следом, обратно в Рим.

Потом он долго брел по широким, заново отстраиваемым римским улицам и размазывал слезы радости по пыльному лицу.

Римская полиция работала хорошо. Петр был схвачен, осужден и поведен на распятие.

– Переверните крест! – кричал он, задыхаясь. – Я недостоин так быть на кресте, как Господь мой, переверните крест!

Палачи, переглянувшись, перевернули Петра. Теперь он висел вниз головой.

– Благодарю тя, Пастырю благий, – он говорил с трудом, кровь приливала к голове, – сподобил мя еси сему часу. Но молю ти ся, овцы, яже ми еси поручил, да не остануть кроме Тебе, истиннаго Бога…

Павла, как римского гражданина, предали «честной» смерти – усечением главы. Было это в месте Акве Сальвие, у старой сосны.

Христиане, взявши тело Павла, положили в одном месте с Петром.

Так они окончательно встретились: Петр и Павел, Шимон и Шауль.

Он – третий – тогда избег смерти.

Ему назначили выпить чашу с ядом – пред лицем Нерона. Чашу он выпил спокойно, ровными глотками; отер уста краем гиматия… Яд не причинил ему вреда. Пораженный Нерон заменил казнь ссылкой, сюда, на Патмос.

Погиб апостол Веры – Петр.

Погиб апостол Любви – Павел.

Одному ему, Иоанну, выпало остаться в живых, чтобы сохранять, сберегать в себе Надежду. Чтобы самому стать Надеждой – на скорое приближение всех сроков.

Dum spiro, spero.

Повержен будет Вавилон, великий город!

И голоса играющих на гуслях и свирелях уже не будет слышно в нем!

Ибо в нем найдена кровь пророков и святых и всех убитых на земле христиан! Ибо в нем найдена кровь братьев его, Петра и Павла!

Dum spiro, spero.

Эта поговорка ему нравилась.

Dum spiro, spero.

Пока дышу – надеюсь.

Dum spiro, credo.

Пока дышу – верю.

Dum spiro, amo.

Пока дышу – люблю.

Длинная молния разорвала небо. По камням, по редкой траве застрекотал дождь.

Он вернулся в пещеру, растормошил задремавшего Прохора. И попросил прочесть написанное – с самого начала.

– Апокалипсис Иисуса Христа, – начал тихо Прохор, – его же даде ему Бог, показати рабом Своим, имже подобает быти вскоре. И сказа, послав чрез Ангела Своего рабу Своему Иоанну…

Вера и другие

Год 137-й от Рождества Христова еще не был годом 137-м от Рождества Христова.

Годы в Риме пока отсчитывались от основания Рима. И от начала правления очередного императора – земного бога, чьи статуи украшали храмы.

Конец света пока не наступил. Его ждали, о нем думали и переговаривались между собой. Но он не наступал. Нужно было продолжать жить в том душном и стареющем мире, который был. Жить по его календарям, ходить по его улицам, есть его хлеб и пить его воду.

Итак, шел год 890-й со дня основания Рима. 20-й – правления императора Адриана.

Каким был этот год? Вероятно, неплохим. Войны почти не велись; казней было не больше, чем обычно.

Адриан вообще был хорошим императором – толковым, образованным. Страсти к новым завоеваниям, как его предшественник Траян, не питал. Удержать бы саму империю – пеструю, как покрывало, и гудящую, как улей, – в прежних пределах.

И Адриан укрепляет границы, возводит валы с воротами и кастелами и лично инспектирует отдаленные провинции. Все ли спокойно? Нет ли недовольств?

Он увлекался философией и покровительствовал искусству. Ослабил налоги, улучшил положение рабов. Много строил, еще больше ломал – ломал и перестраивал. Как и его предшественники.

На 20-м году его правления Адриану шел 62-й год. Идеальный возраст для диктатора. Жажда власти и славы отступает, приходит тихая мудрость, ясная и прохладная, как осенний день. Чтение древних философов, одинокие прогулки по саду на вилле возле Тибура. Не совсем, разумеется, одинокие: стараясь не попадаться на глаза, за ним, земным богом, бесшумно следуют телохранители. Враги все-таки не дремлют и только ждут удобного случая. В прошлом году он казнил нескольких сенаторов. Пришлось, что поделаешь.

Впрочем, сенаторы – не самое худшее. Многих даже казнить не требовалось – сами справлялись. Ванна, кинжал, теплая вода. Вначале чуть красноватая, потом все темнее и темнее…

Хуже было с инородцами. Назовем вещи своими именами – поскольку в год 890-й от основания Рима политкорректности еще не изобрели. Итак, хуже всего было с иудеями.

Только год назад Адриан подавил восстание Бар-Кохбы. Подавление было суровым и показательным: вся Иудея превратилась в огромную кровавую ванну.

Но Иудея, слава Аполлону, была далеко. Да и жила там только часть иудеев, миллиона два, не больше. А остальные шесть распылились по всей его, Адриана, империи – пестрой, как покрывало, и гудящей, как улей. Шесть миллионов – уже ощутимая цифра. И с этой цифрой надо было что-то делать. Их становилось все больше в самом Риме.

Бедный Рим, кого только в тебе не было… Весь Восток, кажется, хлынул сюда. Ремесленничать, торговать своими руками, своей головой, своим телом, наниматься на всякую работу за гроши – точнее, за сестерции. Горбоносые сирийцы, шустрые греки, смуглые египтяне. Но с этими было проще – их боги не запрещали молиться римским богам. И это было с их стороны разумно. Моли́тесь дома и в своих храмах кому хотите. Но раз вы живете в нашем государстве, едите наш хлеб и пьете нашу воду, извольте уважать наших государственных богов. И инородцы – шустрые, смуглые, горбоносые – это понимали. И уважали. Все. Кроме иудеев.

Казалось бы, что тут сложного? Смотрите, какие статуи. Прекрасные? Прекрасные. Юпитер, Юнона, Аполлон. Рядом его, Адриана, статуя, с мраморной бородкой – как-никак он тоже божество, должность обязывает. Или вот Антиной – видите статую Антиноя рядом с императорской? Его, Адриана, любовник – утонул, бедняга, несколько лет назад в Ниле. Он его тоже назначил богом, посмертно. Народ, как всегда, воспринял это с воодушевлением. Народ любит все новое. Новые бани, новые зрелища, новых богов. Все. Кроме иудеев.

Нет, некоторые, наиболее культурные из них, бывали в храмах. Приносили жертвы, все как положено. Но культурных иудеев было мало. Большинство же их поклонялось какому-то единому Богу, которого было запрещено высекать в мраморе и отливать в бронзе. Которого нельзя было даже называть по имени. С которым было невозможно договориться.

Но самыми опасными среди них были, разумеется, христиане.

Римские императоры – первые гонители христиан – слабо разбирались в богословии. Для них христиане были всего лишь новой иудейской сектой. Зато в юриспруденции императоры разбирались неплохо. Христиане же умудрялись нарушить почти все римские законы о религии. Их можно было судить и за sacrilegium – преступление против веры: отказывались почитать римских богов. За crimen laesae majestatis – оскорбление императора: не признавали его богом. За collegii illiciti – незаконные сборища. И особенно за ars magica – занятие колдовством. Именно так квалифицировались исцеления, изгнания бесов и прочие чудеса.

И христиан судили по всей империи. За преступления против веры. За оскорбление императора. За незаконные сборища. За занятия колдовством.

На этот раз Адриан решил разобраться лично.

Он уже давно повелел Антиоху, наместнику области, привести к нему кого-нибудь из этих… да, христиан. Не из оборванцев, разумеется. Пусть отыщет кого-нибудь почище, пообразованней. Чтобы можно было побеседовать на ученые темы, не затыкая ноздри от вони и уши от разных глупостей. Побеседовать и полностью опровергнуть их предрассудки и нелепые выдумки.

Антиох выполнил приказ.

Несколько дней назад они были доставлены в императорский дворец. И предстали перед императором.

Это были женщины.

Мать и три дочери, совсем еще девочки.

«Увидев царя, они воздали ему подобающую честь, – сообщает житие, – но стояли пред ним без всякой боязни, без всякого изменения в лице, с мужеством в сердце и смотрели на всех веселым взором, как будто бы они были призваны на пир».

Адриан с удивлением разглядывал своих гостей. Потом посмотрел на Антиоха. Ты привел мне женщин, Антиох? «Государь, они образованы и сведущи в науках…» Они, кажется, не иудеянки? «Они италианки, государь, вдова и три ее дочери». Тем хуже для них, Антиох. «…Кто-то приохотил эту женщину к чтению иудейских книг. А она уже подучила этому своих бедных детей…»

Возможно, этот диалог звучал так. Возможно, нет. Возможно, Антиоха вообще не было в этот момент в зале. А был только Адриан, несколько придворных и телохранителей. И мать с тремя дочерьми в пятне солнечного света, падавшего на мозаичный пол через комплювий.

«Видя их благородные, светлые и бесстрашные лица, царь стал спрашивать, какого они рода, как их зовут и какова их вера».

Отвечала женщина. Девочки молчали и жались к матери.

Родом они из Милана, италианки. Мать зовут Софией. Дочерей – Верой, Надеждой и Любовью. Двенадцать лет. Десять лет. Девять лет.

Женщина подтвердила, что она – христианка. И что воспитала в этой вере своих дочерей. Потом стала говорить о Христе.

– Достаточно!

Адриану хотелось задать ей несколько каверзных вопросов, развернуть пару сокрушительных силлогизмов. Но во рту вдруг стало сухо, словно кто-то отер десны, язык и нёбо колючей шерстяной тряпицей. Сухость и горечь.

Не случайно этих христиан обвиняют в колдовстве.

Он приказал их увести. Как повествует житие – к некой «знатной женщине Палладии, поручив ей наблюдать за ними». На три дня.

Эти три дня император мучился бессонницей. Как когда-то в молодости, в Парфянском походе, в котором сопровождал Траяна. Мало спал, редко выходил на прогулку. Он готовился к диспуту. София. Вера, Надежда, Любовь.

Он читал историков, риторов, философов. И еще, прикрыв уставшие от чтения глаза, молился. Боги должны помочь ему. Вы слышите? Вы, боги государства, боги Рима! Возвысившие Рим над десятками, сотнями народов! Сделавшие его средоточием мира! Святилищем наук, ремесел, просвещения. Светочем цивилизации!

– Или вам нужна кровь? – спрашивал он статуи. – Их кровь?

Боги смотрели на Адриана стеклянными глазами, молчали и улыбались.

И настал третий день.

Снова Адриан сидел на троне, а они – четверо – были внизу. Только дочери уже не жались к матери, а стояли прямо.

– Дети! Видя вашу красоту и щадя вашу молодость, я советую вам, как отец: поклонитесь богам, властителям вселенной!

Адриан сделал жест рукой – в сторону статуй.

Статуи молчали и улыбались.

– И если вы послушаете меня и исполните то, что вам приказано, то я назову вас своими детьми. Да! Я призову начальников и правителей и всех моих советников и при них объявлю вас своими дочерьми.

По залу пронесся шепот восхищения. Дочерьми! Император готов объявить этих несчастных своими дочерьми! Воистину, милость императора безгранична! Да здравствует император!

Шепот стих. Женщина молчала. Вера. Надежда. Строгие, безмолвные. Только Любовь слегка улыбалась – каким-то своим, детским мыслям.

– А если вы не послушаете и не исполните моего повеления, то причините себе великое зло! – Адриан облизал губы, горечь во рту снова вернулась. – И старость матери своей огорчите, и сами погибнете в то время, когда бы могли более всего веселиться, живя беспечно и весело.

«Беспечно и весело» он уже произнес тусклым, упавшим голосом.

Сделал несколько быстрых глотков из чаши.

– Итак, для вашего же собственного блага послушайте меня… – Адриан торопился договорить, пока рот снова не наполнится углями. – Ибо я люблю вас, и не только не хочу губить красоты вашей и лишить вас жизни, но желал бы стать для вас отцом.

Вера подняла голову:

– Отец наш – Бог, на небесах живущий.

Все было ясно, можно было заканчивать. Оставалась одна юридическая формальность.

Запищали флейты. Вдоль колонн двинулась процессия. Впереди, на носилках, слегка покачивалось изваяние богини, украшенное цветами и лентами.

Носилки приблизились. Флейты, пискнув, замолкли.

– Принеси жертву великой богине Артемиде!

Указал на Веру.

Вера не двинулась с места. Так они стояли неподвижно друг напротив друга, девочка и каменное изваяние.

– Принеси жертву великой богине Артемиде!

Вера помотала головой.

А вот теперь действительно можно было заканчивать. И как можно скорее.

– Раздеть ее. Щипцы!

Принесли подстилку из бычьей кожи, чтобы кровь не испортила драгоценный мозаичный пол.

Адриан вышел в сад. Было тепло, в мраморном бассейне спокойно плавали рыбы. Он взял с собой флейтистов, чтобы их игра заглушила крики. Но криков не было.

Когда он вернулся, все уже было закончено. Палач вытирал тряпкой большие волосатые руки.

Оставались еще две сестры. И мать.

Он повторил все, что сказал до этого. Готов стать их отцом. Не хочет погубить красоту. Неужели так сложно принести жертву Артемиде?

Он подошел к Надежде:

– Ну, посмотри, какая она красивая, великая богиня… Какое у нее платье! Тебе нравится? У тебя будет такое же. Почти такое же. Поклонись же ей, дурочка.

Он попытался улыбнуться. Не сразу, но это ему удалось. Тут же заболели щеки и зачесался подбородок.

– Царь! – услышал Адриан как будто откуда-то сверху, а не от этой девочки-подростка. – Разве я не сестра той, которую ты умертвил? Разве я не от одной с нею матери родилась? Не тем же ли молоком я вскормлена и не то же ли получила я крещение, как и сестра моя?

Император кивнул и снова ушел в сад, покормить рыб.

«Animula vagula, blandula», – вертелось в голове императора. «Душа моя, странствующая и ласкающая». Огромные окуни, доставленные ему из Египта, лениво ловили кусочки хлеба.

К вечеру все было завершено.

Слуги молча складывали инструменты, разбирали железную клетку, чистили пол, который все-таки немного забрызгали. Придворные, наглядевшись на зрелище, расходились по своим делам. Статую Артемиды унесли, флейтистам накрыли ужин на кухне. Остальные тоже торопились подкрепиться. После казни обычно разыгрывался аппетит.

Вот, собственно, и все. Христианка София, вдова, родом из Милана, была признана виновной в sacrelegium, crimen laesae majestatis, и так далее. А также в том, что воспитывала в этих беззакониях своих дочерей. Однако ей, по милости императора, была сохранена жизнь. В тот же вечер ей были выданы тела трех ее дочерей, о чем была произведена соответствующая судебная запись. Вдова погребла их недалеко от Рима и три дня молилась на их могиле. На четвертый день ее нашли мертвой и там же погребли.

Адриан тоже вскоре умер. Меньше чем через год. В самом расцвете славы и могущества. На смертном одре он написал стихотворение:

Animula vagula, blandula,

Hospes comesque corporis,

Quæ nunc abibis in loca

Pallidula, rigida, nudula,

Nec, ut soles, dabis iocos.

«Душа моя, странствующая и ласкающая, пока ты была спутницей и гостьей тела. В какие страны ты отправляешься теперь, оцепенелая, нагая, покрытая смертельной бледностью? Все твои шутки пришли к концу».

Вряд ли кто-то из окружения Адриана мог ответить на вопрос, куда отправится его душа. Равно как и знать, где окажется прах императора два века спустя, когда Империя – пестрая, как покрывало, и гудящая, как улей, – станет христианской.

Феодор

О его детстве известно немного.

Родился около 314 года в Латополе на берегу Нила, на юго-востоке Египта. Имя «Латополь» город получил от огромного нильского окуня – латеса, священной рыбы богини Нейт. В городе почитался и местный бог Хнум, ведавший разливами Нила. Руины храма, посвященного Хнуму, сохранились до наших дней.

Феодор был сыном богатых родителей. Подостком он ушел из дома, некоторое время жил в монастыре недалеко от Латополя. Насельники монастыря собирались по вечерам для беседы; на одной из таких бесед некий инок, вернувшийся из Тавенисси, рассказал о возникшей там обители и ее основателе – их земляке, авве Пахомии.

Вскоре в латопольскую обитель прибыл монах из Тавенисси; снова Феодор слушал рассказы об этом удивительном братстве. Когда монах собрался в обратный путь, Феодор стал упрашивать взять его с собой, но тот не решился. Монах со своими спутниками сел в лодку, Феодор тайком пошел вслед за ними.

Лодка плыла, отрок шел.

Дойдя до Тавенисской обители, он опустился на колени и поцеловал ее стены.

Египет в Ветхом Завете есть образ тьмы – тьмы египетской, насланной за отказ фараона отпустить иудеев. Моисей простер руку к небу, и опустилась тьма, и никто не видел друг друга и не вставал со своего места три дня.

Египет в Ветхом Завете есть образ рабства, страна идолов, земля пустыни.

В Новом Завете в Египет бежит от преследований Ирода семья Младенца Иисуса. В 328 году императрица Елена сооружает храм над пещерой, в которой, по преданию, нашло убежище Святое семейство.

В третьем-четвертом веках Египет просиял именами Афанасия Великого, епископа александрийского, и основателей монашества Антония Великого и Пахомия Великого.

Антоний Великий был отцом особножительного монашества. В основанных им обителях монахи жили каждый в своей пещере или хижине, собираясь вместе только на богослужения. Множество таких поселений возникло в Нитрийской пустыне, неподалеку от Александрии, в Нижнем Египте.

Пахомий Великий заложил монашество общинножительное. Монахи жили совместно, по два-три человека в келлии. Несколько келлий составляли «дом» – объединение по общему роду послушаний, которые иноки несли по благословению главы монастыря – аввы. Пахомий основывал монастыри на юге, в Верхнем Египте.

Молодой Феодор пришел в Тавенисси около 328 года.

Авве Пахомию было под сорок, Феодору – около четырнадцати.

Пахомий скоро выделил молодого монаха и часто наставлял его.

Как-то Феодор встретил одного брата с ковром на плечах, шедшего с какого-то послушания. Феодор полюбопытствовал, откуда тот идет.

Пахомий подозвал Феодора:

– Феодор, будь господином своего сердца в каждое мгновение. Не спрашивай у брата: «откуда ты идешь?»; это может войти в привычку. Какая надобность в таких расспросах? Не служат они ни для утешения, ни для спасения.

Другой раз Феодор пожаловался Пахомию, что у него сильно болит голова. Пахомий ответил, что верующему не должно объявлять свои телесные недуги, кроме случаев, когда их нельзя скрыть. С тех пор никто не слышал от Феодора жалоб.

Однажды Феодор заметил, что один молодой монах ест за обедом много зеленого лука. Когда братья вышли из трапезной, Феодор, прислонясь к стене, стал порицать этого монаха:

– Монах не должен есть столько зеленого лука: он дает силу телу, и оно начинает воевать с душой…

– Разве не стена поддерживает твое тело, брат Феодор? – спросил подошедший Пахомий.

Феодор, выпрямившись, стал каяться перед Пахомием – давая послабление своему телу, он пытался учить телесному воздержанию других.

– Ты знаешь сам, что отовсюду подступает мрак, – говорил авва Пахомий. – Разумные молчат, время лукаво; каждый мнит себя господином самому себе; следи за собой.

Феодор следил.

…Пустыни, раскаленный песок под ногами, знойный ветер. Лишь возле Нила вид внезапно менялся, песок уступал место темной, плодородной земле; качались на ветру финиковые пальмы.

Пахомиевы монастыри обычно создавались в запустелой деревне, которую покинули жители. Монахи поселялись в оставленных домах, основное пропитание получали из соседней деревни, туда же ходили на литургию. В Тавенниси монахи стали строить церковь в деревне даже раньше, чем в монастыре; лишь когда число братий в обители достигло ста, они стали возводить ее для себя.

Для служения в этой церкви и был рукоположен Феодор – отсюда и прозвище «Освященный»: он первым среди братий удостоился священства.

Число монахов в Тавенниси умножалось. Пахомий пошел искать место для новой обители и нашел его к северу от Тавенниси, в Пабау. Здесь был устроен новый монастырь, вскоре ставший сердцем всего общежития.

Феодор был оставлен главой в Тавениси. Пахомий благословил его обходить все новооснованные монастыри и наставлять их насельников. А спустя некоторое время взял Феодора к себе в Пабау, сделав своей правой рукой.

Авва Пахомий часто болел. Около 344 года заболел так тяжко, что монахи решили, вот-вот отойдет. Стали просить Феодора стать их главой. Феодор вначале не соглашался: на это требовалось благословение аввы. Но затем уступил.

Пахомию неожиданно стало легче.

Феодор вначале оправдывался перед ним, что не имел даже мысли стать настоятелем, что согласился только после многих просьб… Потом тихо проговорил:

– Я согрешил, любовь к власти всегда была во мне.

– Нет у тебя более никакой власти, – сказал авва.

Феодор, заплакав, вышел.

Два года он нес покаяние. «Наказал же его авва Пахомий потому, – говорится в житии, – что хотел, чтобы Феодор стал совершенным и невластолюбивым».

Два года истекли.

Феодор вернулся к Пахомию, тот снова тяжко болел.

Войдя, он подошел к авве со спины, приподнял его голову и поцеловал ее.

– Кто поцеловал меня? – приоткрыл глаза Пахомий.

– Феодор, – ответили монахи.

Пахомий допустил Феодора служить ему во время последней болезни. Перед самой кончиной именно ему поручил перезахоронить свое тело в таком месте, о котором бы никто не знал.

Но преемником своим назначил другого инока, Петрония. Тот, однако, вскоре умер; аввой в Пабау стал Орсисий – монах праведной жизни, богослов, причисленный к лику святых.

Феодор же продолжал выполнять разные послушания. Вначале в доме плотников в Пабау, потом в доме пекарей в Пихнуме…

Авва Орсисий был более склонен к созерцанию, управлять разраставшимися обителями становилось ему все тяжелей.

Около 350 года он назначил Феодора своим соправителем. А вскоре совсем удалился от дел.

Феодор, однако, не принимал ни одного важного решения без согласия Орсисия.

Став аввой, Феодор сохранял правила и обычаи, принятые при Пахомии. Проживание монахов домами, вечерние молитвы. Общие трапезы, сухой хлеб с высушенной зеленью, вареная чечевица с небольшим добавлением масла.

Трапезничали в молчании и нешутливости. Один бывший комедиант, ставший монахом, имел обыкновение за трапезой поблажать прежней своей привычке. Монахи положили изгнать его; спасло шутника только заступничество Феодора, взявшего его на поруки.

Раз в день, под вечер, монахи собирались на площади, Феодор садился посредине под пальму и беседовал с ними.

– Авва Феодор, почему, когда мне говорят что-то резкое, я тотчас начинаю гневаться?

– Что ж тут странного? Ствол акации, когда по нему ударят топором, выделяет горькую камедь, а виноградная гроздь, когда ее выжимают, – сладкий сок. Так и верующий, когда ему скажут что-то неприятное, отвечает сладостью смирения, а гневливый – одной бесполезной горечью.

Число братий в Пабау достигло шестисот.

Феодор основывает три мужских и один женский монастырь.

Рядом со светом египетским шевелилась египетская тьма.

Бродили по египетским пескам гностики, последователи ересиарха Валентина, проповедовавшие ненависть к плоти и не признававшие священства.

Бродили маркиониты, отрицавшие телесную природу Христа.

Бродили манихеи, учившие о двух богах.

Но опаснее всех были ариане, утверждавшие, что Христос не рожден, а сотворен Богом-Отцом и не единосущен ему.

В 340-х годах ариане захватили церковную власть в Александрии и изгнали Афанасия Великого.

Феодор не был богословом, он молился, чтобы Господь открыл ему истинное учение о Троице.

«Во время молитвы, – сообщается в его житии, – увидел он три столпа света, целиком равные и обладающие полным тождеством друг с другом. И услышал голос: „Не обращай внимание ни на разделенность столпов в этом зримом образе, ни на их очертания: разумей одно только тождество их. Ведь в сотворенном мире нет ни одного примера, могущего представить Отца и Сына и Святого Духа“».

Феодору было открыто и о приближении новых, еще более жестоких испытаний.

– Некоторые из рода нашего, – объявил он на собеседовании с братией, – воздвигнут гонение на церковь Божию и многим повредят.

– Кто же эти гонители из нашего рода? – спросил кто-то из иноков.

– Презренные ариане, – ответил авва.

Братья понуро молчали.

– Но это не все, – продолжал Феодор. – Когда гонение будет в разгаре, кесарем станет язычник, который будет строить козни против нас.

В 353 году кесарем стал арианин Констанций.

В 356 году в Александрию прибыл новый военный правитель Египта, дук Сириан, с повелением подавить православных; почти одновременно прибыл и арианский архиепископ Георгий, открывший новое гонение на сторонников Афанасия.

«Святые монахи в Египте и Александрии, а также монахини и ревностные миряне были забиваемы насмерть, а египетские епископы изгнаны», – писал современник.

После Констанция на римский престол, как и было предсказано, восшел кесарь-язычник, Юлиан Отступник.

Тьма сгущалась, епископ Афанасий скрывался и ожидал со дня на день смерти.

Авва Феодор с еще одним монахом пришел к нему и предложил переждать это время в его монастыре. Монахи наняли для Афанасия закрытый корабль, однако ветер сменился, и корабль пришлось тащить волоком.

Погоня вот-вот должна была настичь их.

– Поверьте, – сказал епископ, идя по мокрому песку, – мое сердце никогда не было таким спокойным, как теперь, ибо я знаю, что умру за Христа.

Авва Феодор на это улыбнулся, а второй монах едва не рассмеялся.

– Почему вы смеетесь? – удивился епископ. – Вы презираете меня за малодушие?

Авва Феодор объяснил причину: ему было открыто, что в тот час погиб в Персии гонитель Юлиан.

Затем Феодор предрек, что на смену Юлиану придет царь-христианин и Афанасий будет возвращен на александрийскую кафедру.

Так все вскоре и случилось.

Феодор еще пять лет будет возглавлять Пахомиевы обители. В пасхальное воскресенье 368 года он почувствует недомогание и через несколько дней отойдет. Братья во главе с Орсисием оплачут почившего авву, а епископ Афанасий напишет им письмо утешения.

«Никто, воспоминая о нем, да не проливает слез, но да подражает каждый жизни его, ибо не должно печалиться об отошедшем в беспечальное место».

Как-то авва Пахомий рассказал Феодору о бывшем ему видении.

«Увидел я великое место, со множеством столбов и множеством людей, которые не видели, куда им идти, и кружили вокруг столбов, думая, что они уже проделали долгий путь. И исходил отовсюду голос: „Сюда! Здесь свет!“ И все поворачивались, чтобы найти его. И снова раздавался голос, и опять поворачивались. И была там великая печаль.

И затем вижу я светильник на вершине, светящий, как утренняя звезда. Четверо увидели его, пошли к нему, а остальные последовали за ними, каждый держась за плечо ближнего, чтобы не заблудиться в темноте. И если кто-нибудь отпускал переднего, то сбивался с пути. И увидев, что двое из них отпустили передних, стал я им кричать: „Держите, не отпускайте ни себя, ни других!“ И, идя за светильником, вошли они через дверцу в этот свет».

Всю свою жизнь шел Феодор на этот свет.

На пути этом порой спотыкался, но поднимался и снова шел на свет. Следом за аввой Пахомием, рядом с аввой Орсисием, рядом со святителем Афанасием… Шел и вел за собой других. И тьма не объяла их.

Иероним

Я – поздний Рим, в его темный закатный час;

Взглядом встречая варваров бледных полки,

Я составляю сонные акростихи,

Где солнце златое пляшет в последний раз[2].

Так опишет увядание Рима в своем знаменитом сонете «Томление» Поль Верлен.

Таким застанет Рим в 349 году двенадцатилетний Иероним, сын богатых христиан из Далмации.

В Рим он прибудет вместе со своим другом и молочным братом Бонозом. Огромный город, пусть и не такой величественный, как в эпоху своего расцвета, должен был поразить их.

Этим городом Иероним будет ранен на всю жизнь. В самом конце ее, на окраине рассыпающейся империи, он будет с тревогой следить за новостями из Рима и громко оплачет его падение.

Пока же он, подросток, бродит по городу, то взбираясь на холмы, то спускаясь к Тибру; то один, то положив ладонь на плечо Боноза. Над верхней губой Иеронима темнеет юношеский пух. Город сумерек и упадка прекрасен – возможно, даже прекраснее, чем прежде: своей закатной, болезненной красотой.

Вместе с Бонозом он учится у знаменитого ритора Элия Доната.

– У латинян, – медленно диктует Донат, – есть четыре вида собственных имен: личное имя, родовое имя, семейное прозвище и дополнительное прозвище… как, например, Публий Корнелий Сципион Африканский.

Иероним, примостившись у колонны, записывает вместе со всеми.

«Будучи юношей, я пылал удивительной ревностью к учению», – вспомнит он позже. Он переписывает для себя книги латинских классиков, постепенно у него возникает целая библиотека.

Окончив курс грамматики, Иероним перешел к риторике.

– Как говорил комедиограф Теренций, – Донат останавливается рядом с Иеронимом, – «Нельзя сказать ничего, что уже не было сказано раньше».

Иероним поднимает глаза на учителя. Он уже не раз слышал: все лучшее уже сказано, продумано, совершено…

– «Нельзя сказать ничего, что уже не было сказано раньше», – повторил Донат. И усмехнувшись, добавил: – Да сгинут те, кто все сказали раньше нас!

Ученики одобрительно зашумели.

Через много лет, уже отшельником в Вифлеемской пещере, Иероним напишет: «Часто и теперь, с плешью и седою головой, вижу я себя во сне тщательно причесанным, с подобранной тогой, декламирующим перед ритором контроверзу».

А в одном из богословских споров язвительно бросит своему оппоненту: «Найми учителей грамматики и риторики, выучи диалектику, поучись в школах философов!»

В душе озябшей лишь скуки густой запас,

Где-то, по слухам, берут города враги.

О, тени желаний, медленны и глухи.

О, поздний закат, что, не догорев, погас.

Варварство угрожало Риму не столько снаружи – оно зрело внутри его.

Вот как описывал Рим времен Иеронима его старший современник Марцеллин: «Немногие дома, раньше славные заботами о науках, теперь изобилуют только забавами лени… Место философа занял певец, место оратора – преподаватель сценического искусства; и в то время как библиотеки, подобно гробницам, вечно закрыты, устраиваются только гидравлические орга́ны, огромные лиры, видом похожие на колесницы, и сложные приборы для театральных увеселений».

По вечерам Иероним и Боноз посещают эти представления.

Особенным успехом пользовался номер, когда сцену заполняли куриными яйцами и плясун, подвешенный на тонких невидимых нитях, танцевал по ним, не повреждая ни одного. Зрители рукоплескали, и Иероним вместе со всеми.

Эти образы будут преследовать его в сирийской пустыне. «О, сколько раз, удалившись в уединение, я представлял себя среди наслаждений Рима!.. Как часто, в сообществе одних диких зверей и скорпионов – в мечтах присутствовал в хороводах дев!»

Помнит ли юный Иероним, что он христианин?

Да, иногда он вспоминает об этом. Проходя мимо неказистой базилики Святого Петра на месте прежних садов Нерона. Или пробуя читать Писание; после блистательной латыни Цицерона и Горация библейский стих кажется грубым и неуклюжим. Слышал ли он рассказы о римских мучениках? О египетских монахах?

Иногда по воскресным дням, вместе с Бонозом и другими сверстниками, он посещал гробницы апостолов и мучеников.

– Что с тобой? – смотрит Боноз, заметив серую бледность на лице друга.

– Ничего… сейчас пройдет.

«…Пещеры, вырытые в глубине земли, в стенах которых по обеим сторонам лежат тела погребенных и в которых повсюду такая темнота… Там среди мрачной ночи приходит на память известный стих Вергилия: horror ubique animo, simul ipsa silentia terrent».

Так он будет стоять среди могил святых – в полутьме, в холодной испарине, смешивая молитвы со стихом Вергилия. «Ужас повсюду и вместе безмолвие дух устрашает».

А потом будет снова Рим, слепящее солнце, театральные зрелища и хороводы.

«Юноши и девушки, блистая первым цветом молодости, прекрасные по внешности, в нарядных костюмах, с красивыми жестами двигались взад и вперед, исполняя греческий пиррический танец; то прекрасными хороводами сплетались они в полный круг, то сходились извилистой лентой, то квадратом соединялись, то группами врозь рассыпались»[3].

Таков был Иероним в пору первого своего жительства в Риме.

Таков был сам Рим, лишь поверхностно затронутый христианством. «Вчера в амфитеатре – сегодня в церкви, вечером в цирке – утром в алтаре» (как напишет позже Иероним). Рим, переходящий от чтения Евангелия к Тациту и Светонию и перемежающий псалмы стихами Вергилия.

О, желать умереть и умереть не мочь.

Да, выпито все. Что скалишься ты, глупец?

Да, выпито все и съедено все. Конец.

Лишь стих, немного смешной, что сожгу в эту ночь.

Лишь раб, что наглее все и нерадивей.

Лишь боль, тем сильнее, чем необъяснимей.

Боль сидела в нем, боль разорванной мысли, трещины, прошедшей поперек всей эпохи.

367 год. Иерониму около девятнадцати, он завершил учение и вместе с Бонозом едет в Галлию. Он уже бреет щеки; голос огрубел, глубоко сидящие глаза глядят пытливо. Они движутся на северо-запад, в Треворум, нынешний Трир. Римом правит Валентиниан Первый, последний сильный император; в Треворуме его резиденция. Прекрасная возможность блеснуть талантами и начать службу при дворе.

Но вышло иначе.

Нет, и Иероним, и Боноз были представлены императору и приняты на службу. Agentes in rebus. Это иногда переводят как «тайная полиция», но agentes in rebus ведали еще и отправкой курьеров, и безопасностью дорог, и многим другим. Для начала придворной службы даже очень неплохо. Иероним вместе с Бонозом ездит по Галлии, начинает изучать местный язык…

И все же не совсем то, чем он желал заниматься, готовя себя в Риме к поприщу юриста и посещая суды, чтобы послушать знаменитых ораторов. И совсем не то, чего ищет его душа.

Придворная служба, дворцовые интриги быстро становятся в тягость. Он переполнен богатствами римской образованности, но они пылятся в нем, как ненужный хлам. Иногда вместе с Бонозом он гуляет по тенистому саду за городскими стенами.

– Скажи, чего мы домогаемся здесь своими трудами? – спрашивает он Боноза. – Чего ищем? Ради чего служим?

Боноз молчит, наклонив голову; только шум листвы и редкие крики птиц доносятся в ответ.

Так они гуляли и в тот день; Валентиниан после полудня отправился на цирковые зрелища; часть свиты последовала за ним, часть была предоставлена самой себе.

В этот раз друзья забрели дальше обычного.

– Смотри! – остановил его Боноз.

Перед ними была лесная хижина.

Хижина была пуста; судя по всему, в ней жил отшельник-христианин. Иероним собрался было выйти из нее, как вдруг увидел небольшую книжку.

Боноз уже держал ее в руках.

– «Антоний родом был египтянин. Родители его, люди благородные и богатые, были христиане…» – начал Боноз с того места, на котором она была открыта.

Вопросительно поглядел на Иеронима.

Тот кивнул, и Боноз стал читать дальше.

– «По смерти родителей остался он с одной малолетней сестрой и, будучи восемнадцати лет от роду, сам имел попечение и о доме, и о сестре. Но не минуло еще шести месяцев по смерти родителей, когда он, идя по обычаю в храм Господень, по пути стал размышлять о том, как Апостолы, оставив все, пошли во след Спасителю… С такими мыслями входит он в храм. В читанном тогда Евангелии слышит он слова Господа к богатому: аще хощеши совершен быти, иди, продаждь имение твое и даждь нищим, и имети имаши сокровище на небеси и гряди в след Мене. Антоний, приняв это за напоминание свыше, выходит из храма и все, что имел во владении от предков – было же у него триста арур весьма хорошей, плодоносной земли, – дарит жителям своего села, а все прочее имущество продает и раздает нищим, оставив немного для сестры…»

Дальше описывалось, как этот доселе неизвестный Иерониму и Бонозу египетский юноша оставил все и ушел в пустыню, чтобы полностью посвятить себя Богу.

Боноз замолчал.

Гасли последние лучи, опускались сумерки. Иероним отер испарину. Подняв голову, он поглядел на друга:

– Скажи, я уже спрашивал тебя, ради чего мы служим при дворе? Пусть даже со временем мы возвысимся и получим звание «друзей императора» – разве оно не хрупко и не полно опасностей? и когда еще это будет? а другом Божиим, если захочу, я могу стать прямо сейчас!

Боноз, как всегда, понял его. Друзья молча обнялись.

В тот же вечер на имя императора было подано прошение.

368 год. Иероним возвращается в Рим. На этот раз он пробудет в нем недолго. Цель его, как и Боноза, – Аквилея; там сложился богословский кружок из таких же, как он, выучеников риторских школ, посвятивших себя богословским занятиям и молитве. «Хор блаженных», как назовет его Иероним.

В этот свой недолгий приезд, между Треворумом и Аквилеей, он увидит Рим другими глазами. Нет, это будет все тот же город, пропахший потом, чесноком и испарениями от Тибра. Женщины будут все так же разглядывать его в упор, шевеля крашеными губами. И все же это будет уже другой Рим.

Точно город вдруг наполнится новым смыслом, станет прозрачнее. Рим прежний, языческий увядает и крошится на глазах; на его дряхлеющем великолепии будет созидаться Рим новый.

И этот Рим должен возникнуть не в великих постройках; в Риме уже ничего не возводили нового. Даже полвека назад, когда строили арку Константина, скульптурные украшения для нее снимали с сооружений прежних времен. Так возводились и первые христианские храмы: из кусков прежних языческих святилищ.

«Нельзя сказать ничего, что уже не было сказано раньше»? «Да сгинут те, кто все сказали раньше нас!» В мир пришло и распахнуло дверь новое учение, новая вера. От того, что было сказано прежде, будет взята лишь форма – чтобы построить новый, словесный Рим. Этот Рим должен подняться в слове, в новой вере, в новой, обновленной латыни. Он, Иероним, станет одним из его строителей.

В церкви латынь пока в небрежении; служба идет на греческом. На греческом читается Священное Писание, и лишь следом стыдливо звучит латинский перевод, грубый и необработанный. «Творение людей невежественных», как писал о нем богослов Арнобий.

Новый римский архиепископ, недавно избранный Дамасий, намерен все это изменить. Со временем, без ненужной торопливости. Ввести богослужение на латыни, а возможно, заменить латинский текст Писания более совершенным и точным.

– Пока же – сколько читателей, столько и переводов, и один хуже другого, – говорит Дамасий, глядя на Иеронима, которого ему по случаю представили.

Епископу нужны образованные молодые люди, такие как этот Иероним. Дамасий сам пишет стихи на латыни, воспевая подвиги христианских мучеников. Но на предложение остаться при дворе архиепископа Иероним отвечает отказом. Не для того он почти бежал вместе с Бонозом из Треворума. Друзья ищут уединенной отшельнической жизни, подобной жизни Антония; в Риме же…

– Да, в Риме такая невозможна, – соглашается архиепископ, глядя на крыши и заходящее солнце. – Но, уверяю вас, вы еще сюда вернетесь. Этот город так просто не отпускает…

В Аквилее Иероним проведет два года, углубляясь в Писание и труды церковных учителей. Овладеет греческим. Не будет забывать и своих любимых латинских авторов.

Потом он уедет на Восток.

Причины этого отъезда будут называться разные. Размолвка с родными, желавшими для единственного сына другого, светского поприща. Разлад внутри самого «хора блаженных». Столкновение с местными властями. Или просто желание побывать там, в тех землях, откуда пришла новая вера.

Он был уверен, что Боноз поедет с ним… Он даже не сомневался в этом.

– Езжай один, – тихо, но твердо ответит Боноз. – Я останусь в Аквилее.

Иероним не сможет вначале этого понять.

«Я и Боноз росли вместе от нежного детства до цветущего возраста, – напишет он позже, – мы питались и согревались под опекой одних и тех же кормилиц и воспитателей. И после образования в Риме вместе странствовали по полудиким берегам Рейна…»

Прощаясь на пирсе, они быстро обняли друг друга и отвернулись, чтобы не видеть выступивших слез.

– Ведь мы еще встретимся? – глухо сказал Иероним.

Боноз молчал; только шум моря доносился в ответ.

373 год. Побывав в Афинах и Константинополе, Иероним прибыл в Антиохию. С собой из Аквилеи он захватил только книги.

«Я все же не мог обойтись без библиотеки, которую собрал в Риме с великим прилежанием и трудом. И я, несчастный, постясь, предполагал читать Цицерона. После частых бдений ночных, после слез, которые из глубины сердца исторгало у меня воспоминание прошлых грехов, в руки брался Плавт. Если, опомнившись, я начинал все-таки читать пророка, меня ужасала грубость речи…»

А вскоре случилось вот что – он смертельно заболел. В средине Великого поста им внезапно овладела лихорадка, он исхудал, готовились уже похороны; тело стало коченеть; антиохийские друзья прощались с ним.

«Вдруг, восхи́щенный духом, я был поставлен пред престолом Судии, где было столько света, что, пав на землю, я не осмеливался взглянуть вверх.

– Кто ты? – раздался голос.

– Я – христианин…

– Ты лжешь. Ты цицеронианин, а не христианин. Где сокровище твое, там и сердце твое!

И замолк я, и среди бичеваний – ибо Он приказал бить меня – еще более мучился в огне совести… И начал я, рыдая, говорить: „Помилуй мя, Господи, помилуй мя!“»

– Господи! Если когда-нибудь я буду иметь мирские книги, если я буду читать их, значит, я отрекся от Тебя!..

Иероним открыл глаза.

Болезнь отступила; только выступившие на плечах рубцы долго еще болели.

После этого видения он на два года удалится в Халкидскую пустыню, к югу от Антиохии. Кожа его потемнела, глаза ввалились; единственным его чтением стало Писание. Он начал изучать древнееврейский.

«Я отдал себя в обучение одному брату, обратившемуся в христианство из евреев, чтобы после остроумия Квинтиллиана, плавности Цицерона, важности Фронтона и легкости Плиния поучиться азбуке и потрудиться над свистящими и шипящими звуками. Сколько я положил труда, сколько раз отчаивался, бросал и снова начинал учиться!..»

В сирийской пустыне Иероним напишет свои первые богословские книги, «Толкования на книгу Авдия» и «Житие Павла Пустынника». Всего за свою жизнь он создаст более тридцати сочинений, не считая многочисленных речей и писем.

Из Аквилеи друзья сообщают ему о Бонозе. Тот, как и Иероним, решил посвятить себя отшельническому подвигу. «Как рыба, привыкшая жить в воде», он поселился один на маленьком скалистом островке в Средиземном море.

«Благодарю Тебя, Божественный Иисусе мой, – напишет Иероним, – за то, что Ты даровал мне такого человека, который может молиться за меня, когда Ты приидешь судить мир!»

Больше они не встретятся.

Папа Дамасий оказался прав – Иероним снова вернется в Вечный город.

Случится это в 382 году. Иероним успеет уйти из пустыни из-за богословских разногласий с населявшими ее отшельниками; пожить в Антиохии, где в 377 году был рукоположен во пресвитера, и еще несколько лет в Константинополе, изучая богословие под руководством великого Григория Богослова.

И вот он снова в Риме.

Иероним ходит по улицам, по которым они когда-то бродили с Бонозом; проводит ладонью по его теплым камням. Он уезжал отсюда еще юношей, а вернулся почти старцем, хотя ему всего тридцать пять.

Он становится личным секретарем папы Дамасия. Кроме того, папа поручает ему сверку с оригиналом и исправление латинских переводов Евангелий и Псалтыри. Он продолжает углублять свои знания еврейского; с ним тайно занимается один из раввинов; он же снабжает его книгами из римской синагоги. Стиль Иеронима становится все более простым, благородным и безыскусным.

«Знаю, – пишет он, – что все это будет скучно для читателя; но рассуждающему о еврейских письменах не пристало придумывать аристотелевскую аргументацию, разводить потоки Цицеронова красноречия. Здесь нужен язык простой, сходный с обыденным, не отзывающийся никакою изысканностью, – язык, который бы раскрывал предмет, выражал мысль, выяснял неясное, а не блестел отборными словами».

На предложение Дамасия поселиться в папском дворце и вступить в римский клир Иероним ответил отказом. Он живет в заезжем доме недалеко от театра Помпея. Часть театра к тому времени обрушилась, представлений здесь не давали, и занятиям Иеронима ничего не мешало.

Но уединения ему не удастся вкусить: Рим готовит ему новую неожиданность. Стремление к аскетизму, христианской жизни стало находить все больше и больше приверженцев среди утонченных аристократов. И Иероним становится их духовным главой. Среди них много знатных матрон. Римские аристократки были известны своей страстью к роскоши и удовольствиям, но под воздействием Иеронима многие из них совершенно меняют свой образ жизни.

«Те, кто прежде не могли выносить уличной грязи и путешествовали на руках евнухов; для кого и шелковые одежды были тяжелы и жар солнца казался ожогом, – те теперь в грязи и унижении или приготовляют светильники, или растапливают печь, метут полы, чистят овощи, бросают в кипящий горшок зелень, накрывают столы, подают посуду, разливают кушанье, бегают то за тем, то за другим».

Альбина и ее дочь. Вдова Марцелла. Вдова Павла и две ее старшие дочери – Евстохия и Блезилла. А также менее известные женщины и девушки – Азелла, Лея, Марцеллина, Фелиция, Фабиола, Принципия…

Иероним стал посещать дома Марцеллы и Павлы, где собирались и остальные, проводя время за разбором трудных мест Священного Писания; иногда он давал своим ученицам уроки еврейского, вскоре они научились петь на нем псалмы.

Но Рим оставался Римом; поползли сплетни, пущена стрела клеветы. Пока был жив папа Дамасий, Иерониму ничего не угрожало, но в декабре 384 года папа скончался. Началась открытая травля. Иеронима даже вызвали на собрание клириков, где предъявили обвинение в сожительстве с Павлой… Резкое недовольство вызвал и его новый латинский перевод Евангелий: в нем видят отступление от древней традиции.

И Иероним оставляет Рим.

Он снова едет на Восток, в Иудею. Подальше от этого Вавилона, от этой жены, облаченной в багряницу, как называет он Рим.

Он желает погрузиться в «безвестность сельской жизни».

«Там черный хлеб, овощи, взрощенные нашими руками, и молоко, деревенское лакомство, предоставят нам пищу грубую, но невинную. Там ни сон не отвлечет нас от молитвы, ни отягощенность желудка – от чтения. Если будет лето – древесная тень даст убежище. Если осень – самая мягкость воздуха и устилающие землю листья укажут место отдохновения. Весной будут пестреть цветами поля, и среди голосов птиц слаще будут звучать псалмы. Когда настанут холода, туманы и снега, я не буду покупать себе дров, буду бодрствовать, согреваясь, или спать. А здесь пусть шумит Рим, неистовствует арена, безумствует цирк, утопают в роскоши театры…»

В 386 году он прибудет в Иудею и поселится в Вифлееме. Там, вдали от Рима, он проживет всю оставшуюся жизнь, тридцать четыре года.

Жизнь его и там была совсем не такой спокойной, как он рисовал себе. Постоянные хлопоты о монастырях, основанных в Вифлееме, возле церкви Рождества, Павлой; об открытой при них школе для юношей, в которой он еще и преподавал. Столкновения с последователями ереси Оригена – среди которых было много и бывших друзей Иеронима; борьба с еретиком Пелагием, из-за которой он был изгнан на два года из вифлеемского монастыря. Смерть Павлы, смерть ее дочери Евстохии, гибель в огне библиотеки, набеги бедуинов.

Но в Рим он не вернется. Да и куда ему было возвращаться? Город рушился. «Теперь мы и в междоусобных войнах, и против других народов не можем обойтись без поддержки варваров»; войсками Рима командует полувандал Стилхион; упоминает Иероним, не называя имени, и еще одного придворного, «чьи русые волосы и бледность кожи выдают его происхождение»…

Я – поздний Рим, в его темный закатный час;

Взглядом встречая варваров бледных полки,

Я составляю сонные акростихи,

Где солнце златое пляшет в последний раз.

За тысячи верст от Рима, в Вифлееме, он создаст последний великий памятник исчезающему городу – не «сонные акростихи», а полный латинский перевод Писания, свою знаменитую Вульгату.

В 410 году Рим был захвачен готами.

«Плененные епископы, убитые священники, разрушенные церкви, кони, стоящие в алтарях Христовых. Всюду плач и рыданье и образы смерти… Римский мир рушится».

Иероним переживет падение Рима всего на десять лет.

Еще столетие продлится угасание бывшего «центра вселенной». На развалинах будут обучать риторике и грамматике, среди опустевших театров и библиотек – звучать стихи Вергилия и Горация, но все реже и тише.

В 524 году будет казнен римский философ и богослов Боэций – которого назовут «последним римлянином».

Иероним все же вернется в Рим. В тринадцатом веке папа Бонифаций канонизирует его; мощи будут вывезены крестоносцами из Вифлеема, их поместят в римской базилике Святой Марии, Санта-Мария-Маджоре.

Но это уже будет другой Рим, совершенно другой Рим.

Иоанн

9 июня 404 года храм Святой Софии и архиепископский дворец были окружены войсками. Вокруг стояла густая толпа – народ уже несколько дней охранял своего архиепископа.

Архиепископом был Иоанн, прозванный Златоустом.

Правильнее сказать – еще был.

Покушения на Иоанна следовали одно за другим. Дважды горожанам удавалось остановить убийц. Первый, по просьбе архиепископа, был отпущен. Второй, зарезавший семерых слуг Иоанна, был схвачен толпой и отведен в темницу. Но – власти его отпустили. Горожане были в ярости.

Аркадий был набожным императором. В детстве он был чудесным образом спасен во время бури у горы Афон; когда тонул, ему явилась Богородица.

Но Аркадий был безвольным императором. Делами империи заправляла императрица Евдоксия. Евдоксия была женщиной больше, чем это требовалось для императрицы. Евдоксия ненавидела Златоуста.

Полдень 9 июня 404 года был душным. Солдаты расчищали в толпе проход для нотария, несшего Иоанну приказ императора.

«Епископы Акакий, Антиох, Кирин и Севериан приняли на себя ответственность за твое осуждение: поручи это дело Богу и уходи отсюда безотлагательно».

Иоанн обратился к епископам и клирикам:

– Пойдемте, помолимся и простимся с ангелом этого храма.

Храм Святой Софии, Премудрости Божией, выглядел тогда по-другому, был меньше и скромнее. Иоанн молился в храме.

В это время ему передали письмо от одного из начальников города из числа его друзей. «Поспеши уйти тайно, чтобы не было кровопролития между горожанами и войском».

Златоуст прервал молитву. Повелел оседлать и покрыть попоной свою лошадь и держать ее у западных врат храма для отвода глаз. Сам быстро прошел через храм к восточным вратам. Немного задержался, прощаясь с диаконисами.

– Что касается меня, чувствую, что все кончено; мой путь совершен… Кто-нибудь, возведенный на этот престол, будет моим преемником. Заслужите его милосердие и помяните меня в своих молитвах.

У восточных врат он и несколько его сторонников предали себя в руки стражи. Их повели к гавани, стараясь скрыть от посторонних глаз.

Лодка поплыла по Босфору в сторону Никеи Вифинской.

«Ангел церкви, – пишет летописец Палладий, – удалился вместе с ним».

Каким видел Иоанн отдаляющийся от него Константинополь?

Трудно представить, много воды с тех пор утекло через Босфор.

Тот храм Святой Софии исчезнет очень скоро. Следующий разрушит землетрясение. Гигантская черепаха нынешнего появится двумя веками позже.

При Османах храм потеряет венчавший его крест и обрастет минаретами. Исчезнет императорский дворец, в котором Евдоксия строила козни против Златоуста. Время разрушит ипподром и театры. На другом берегу Босфора генуэзцы построят башню и тоже исчезнут. Небо над городом прошьют иглы минаретов; через Босфор ляжет наплавной мост; рыбаки с удочками, ресторанчики… От пристани будут отходить белые паромы, за паромами устремятся чайки.

Чайки были и тогда.

В то утро 9 июня 404 года они летели за лодкой, то зависая в воздухе, то слетая к воде. Кричали детскими и женскими голосами, прося милостыню.

Иоанн, плывя по Босфору, мог смотреть на чаек. Возможно, кинул им немного хлеба.

Еще он видел своих спутников, епископов Евлизия и Кириака. Священников, солдат. Смуглые руки гребцов. Рыбачьи лодки, промышлявшие кефалью, ставридой и прочей обитавшей здесь рыбой. И темные, с металлическим отблеском, волны Босфора.

Солнце покрылось кисеей, погода менялась.

Златоуст в последний раз смотрел на город.

Дóкса то Феó пáнтон энэкэн. Слава Богу за все.

Со стороны Черного моря шла буря.

Но прежде буря должна была разразиться на земле.

Народ, устав дожидаться архиепископа у западных дверей, заволновался. Кто-то крикнул, что Иоанна схватили солдаты. Выломав дверь в ограде, толпа хлынула в храм. Солдаты пустили в ход оружие, все смешалось, задние напирали на передних. Крики, проклятья, стоны раненых и затоптанных заполнили храм Премудрости Божией.

Не найдя Иоанна и услышав, что его уже нет в городе, люди понемногу остыли и стали расходиться.

Небо над храмом вспыхнуло и загремело.

Над кафедрой, с которой Иоанн произносил свои проповеди, брызнули искры. Пламя бросилось на хоры и вскоре, раздуваемое ветром, охватило весь храм. Храм горел; огонь добрался до Сената; с трудом удалось остановить его у императорского дворца.

Дул ветер, разнося по городу дымную горечь и крики. Волны присыпало пеплом.

Было начато следствие, в пожаре обвинили сторонников Иоанна. Все его спутники были взяты под стражу и возвращены в Константинополь для допроса.

«Я не разлучусь с моими братьями, – писал в ответ Иоанн. – Если они виновны, виновен и я. Хотя по другим обстоятельствам дела вы отказались выслушать ответ мой на обвинения, против меня возведенные, однако относительно пожара моей церкви выслушать меня следует».

Протест остался без ответа. Не для того изгоняли Иоанна, чтобы снова возвращать его в Великий город.

Иоанн оказался один. Один на один с солдатами конвоя, с пылью и жарой, с усиливавшейся лихорадкой.

Три года его будут гнать с одного места в другое.

Никея. Кесария. Кукуз.

Аравсисс.

Снова Кукуз.

Болезнь его усиливалась. Из Константинополя, из других городов доходили горькие известия. Архиепископы трех церквей Востока – Константинопольской, Александрийской и Антиохийской – объединились против Иоанна и его сторонников.

Златоуст пытался поддержать своих друзей письмами.

«Наконец, возвратилась весна, – писал он, – бо́льшая часть смертных в это благодатное время радуется цветам, украшающим землю, и зелени, ее одевающей; но мне она приятна и дорога еще тем, что дозволяет издали беседовать с любезными моему сердцу».

Глава Римской церкви, папа Иннокентий, выступил в защиту Иоанна и потребовал созыва Собора. Иннокентия поддержал Гонорий, правитель Западной империи, брат императора Аркадия.

Римские епископы, отправленные в Константинополь, были схвачены, заточены в крепость, а потом отправлены обратно. Аркадий разорвал отношения с Гонорием. Папа Иннокентий прервал каноническое общение с церквями Востока.

А Златоуста было приказано перевести еще дальше, в Пифиунт.

Переписка отныне была ему запрещена, конвою даны особые указания. В городах они больше не останавливались. Иоанна вели с непокрытой головой под палящим солнцем. Местных жителей, пытавшихся подойти к нему, отгоняли.

«Багровая голова его, – пишет Палладий, – склоненная на грудь, стала подобна созревшему плоду, который готов оторваться от ветки».

14 сентября 407 года, в Комане, в церкви мученика Василиска, этот плод оторвался от ветки.

Но полетел не вниз, а вверх.

Докса то Фео пантон энэкэн. Он перекрестился и лег на холодные плиты. Слава Богу за все. По счастью, в церкви нашелся свободный гроб.

«Закрылся театр, и маски сняты.

На здешнем театре в самый полдень употребляются завесы, и многие лицедеи являются в чужом виде и с масками на лице… Иной представляется философом, не будучи философом. Иной царем, не будучи царем, только имея вид царя, по роли. Иной – врачом, не умея управиться и с деревом… Иной – рабом, будучи свободным; иной – учителем, не зная и азбуки».

Так в «Шестой беседе о Лазаре» Иоанн сравнивал жизнь человеческую с театром.

«Маски держатся, пока увеселяющиеся сидят в театре. Но когда наступит вечер, театр закроется и все выйдут, тогда маски сбрасываются, и кто в театре представлялся царем – вне его оказывается медником… Так и в жизни, и при кончине.

Настоящая жизнь – театр. Здешние вещи: богатство и бедность, власть и подчиненность – представляются в ложном виде. Но когда окончится тот день и наступит та страшная ночь, или, лучше, день: ночь для грешников, а день для праведников; когда маски будут сброшены; тогда позван будет на Суд каждый со своими делами – не с богатством своим, не с властью, не с почестями и могуществом, но каждый с делами своими».

И наступила ночь.

Театр закрылся. Маски одна за другой снимались.

6 октября 404 года.

Умирает, родив мертвого ребенка, Евдоксия.

1 мая 408 года.

Умирает Аркадий. Правителем становится малолетний Феодосий.

412 год.

Умирают архиепископы Александрийский и Антиохийский, двое из трех гонителей Иоанна. Архиепископом Антиохийским становится Александр, хранивший верность Златоусту. Он вносит имя Иоанна в диптих Антиохийской церкви и восстанавливает общение с папой Иннокентием.

425 год.

Умирает архиепископ Константинопольский, последний из главных врагов Иоанна. Имя Иоанна уже внесено в диптихи Константинопольской и Александрийской церквей.

И наступила ночь.

Ночь для грешников – и день для праведников.

В 434 году Константинопольским архиепископом становится Прокл, бывший в юности чтецом и писцом Златоуста.

В 437 году Прокл произнес с кафедры похвальное слово Златоусту.

Речь Прокла была прервана восклицаниями народа:

– Мы требуем, чтобы нам возвратили епископа Иоанна!

– Мы требуем тела нашего отца!.. Нашего Иоанна!

Иоанн возвращался в Константинополь.

27 января 438 года, через тридцать три года после своего изгнания.

На пути из Каны его перевозили из города в город под охраной императорского эскорта. В каждом городе к останкам стекались толпы народа, священников, монахов.

В Халкидоне Иоанна встречал император Феодосий.

На украшенной императорской триреме Иоанн плыл в Константинополь.

Море покрылось множеством судов и лодок. За триремой с Иоанном летели чайки, то зависая в воздухе, то слетая к воде.

Город стекся к церкви Святой Ирины. Серебряную раку с телом Иоанна внесли в церковь.

Патриарх Прокл открыл гроб. Тело святителя оказалось нетленным и источающим благовоние. Народ радостно закричал.

Когда гроб опустили, император Феодосий снял с себя порфиру и накрыл ею Иоанна.

Потом заплакал и заговорил на женский манер:

– Помоги мне, грешнице, святый отче! И, прежде чем я буду осуждена на Страшном суде Христовом, прости меня!

Так Феодосий говорил от лица своей матери Евдоксии, подражая ее голосу.

Наутро мощи святого были перенесены в соборную церковь Святых Апостолов.

Здесь его погребли, рядом с могилами Аркадия и Евдоксии.

Много воды утекло через Босфор.

Маски истории успели снова смениться. И снова. И еще.

Исчез храм Святых Апостолов. Исчезли могилы императоров и императриц. Прибывающим в Стамбул туристам показывают теперь надгробия правителей турецкой династии Османов.

Исчезли из Константинополя и мощи Иоанна. В 1204 году в город ворвались крестоносцы, и Иоанн снова покинул его. Город горел, горели церкви, над Босфором стелился черный дым. В дыму носились с криками редкие чайки.

Восемьсот лет мощи находились в Ватикане.

В 2001 году папа Иоанн Павел II официально попросил прощения за разорение крестоносцами Константинополя. 26 ноября 2004 года Иоанн возвращался в свой город.

Его возвращение не было таким пышным, как тогда, в 438 году. Город сильно изменился за те восемьсот лет, пока его здесь не было. Но все так же торжественна была служба в соборе Святого Георгия. Толпы народа, свечи, тягучее пение мужского хора. Плеск Босфора, крики чаек. Докса то Фео пантон энекен.

Венедикт, Схоластика

Империи возникают быстро, агонизируют долго. Захват Рима готами, шумно оплаканный Иеронимом, был еще не концом. Императорская власть продержалась в сгущавшихся сумерках еще более полувека. Пока наконец не рассыпалась.

В 475 году римский военачальник Орест Флавий вынудил императора Корнелия Непота скрыться в Далмацию, а на престол посадил своего юного сына Ромула Августа.

Правил Ромул Август всего десять месяцев.

Правил, точнее, его отец, Орест Флавий. Ромул лишь сидел на императорском престоле и улыбался.

В августе 476 года Орест был казнен восставшим войском. Равенна, последняя столица империи, была взята германцами; Ромул Август – свергнут; знаки императорской власти за ненадобностью отосланы в Константинополь.

Историки считают это концом Западной Римской империи.

Некоторые, правда, переносят его на четыре года позже, в 480-й, когда был убит засевший в Далмации Корнелий Непот. Точная дата здесь не так важна. Современникам, уставшим от постоянных войн и нашествий, было уже по большому счету все равно – живут ли они в империи, в королевстве или где-то еще.

В эти годы в сотне верст к северо-востоку от Рима в городе Нурсия (в наши дни – Норча) у благородных родителей родилась двойня – мальчик и девочка.

Мальчика назвали Венедиктом.

Девочке дали имя Схоластика.

Венедикт – «благословенный». Схоластика – «ученость».

Про деянья или про дух.

Про страданья или про страх.

Вот и вся сказка про двух:

жили-были брат и сестра…[4]

Итак, жили-были брат и сестра.

О детстве их ничего не известно. Только то, что у них была кормилица, которая присматривала за ними и после того, как они вышли из младенчества. Остальное можно додумать. Родительский дом и легкий запах чада и стряпни из кухни. Церковь: родители были набожны. Детские игры, в которые дети играют во все времена; и когда рушатся империи – тоже. Изумрудные травы и стекающие с гор ручьи весной, холодные ветра – осенью.

Дети росли.

Сыну родители решили дать светское образование: это позволяло рассчитывать на высокую должность. А дочь решили посвятить Богу.

Схоластика останется жить в родительском доме в Нурсии, приняв обет безбрачия: первые женские монастыри тогда только возникали. А юный Венедикт, простившись с сестрой и родителями, отправится на учение в Рим.

Чтобы кто-то заботился о нем, родители снарядили с ним и кормилицу.

Венедикт ехал на север в потерявший былую славу, но все еще великий Вечный город.

За несколько лет до этого, в 493 году, Италию завоевали остготы Теодориха. На два десятилетия в стране установилось затишье. Теодорих покровительствовал латинской культуре и учености; при нем взошла звезда философа Боэция, сверстника Венедикта. В Рим стекались молодые люди, чтобы пройти классический курс обучения – сначала в грамматической школе, затем в риторической.

В отличие от Боэция, Венедикт не стал философом.

Столичная жизнь, шумная и полная искушений, смущала провинциального юношу. Науки, которые изучал Венедикт, также не вызвали в нем рвения. Преподавание не слишком отличалось от того, какое столетием ранее описал в своей «Исповеди» Августин Блаженный: оно оставалось языческим.

Как пишет биограф Венедикта, святитель Григорий Двоеслов, юноша «понял, что от наук многие впадают в пороки».

Вскоре Венедикт покинул Рим, чтобы посвятить себя служению Богу – как и его сестра, оставшаяся в Нурсии, о которой он не забывал.

Дороги близнецов, даже расходясь, повторяются.

Венедикт отправился на восток вместе с кормилицей, которая не пожелала оставить его. Пересек Римскую Кампанью, добрался до Тибра и поднялся вверх по течению притока Тибра Анио. Немного южнее Анио находилась деревня Эффиде (ныне Аффиле). Здесь, при церкви Апостола Петра, как сообщает святитель Григорий, жили общиной «многие славные мужи, привлекаемые туда ревностью о спасении».

Венедикт стал учиться монашеской жизни.

Однажды кормилица его выпросила у соседских женщин сито; сито случайно раскололось пополам. Заметив огорчение кормилицы, Венедикт сложил половинки вместе и стал со слезами молиться.

По окончании молитвы сито оказалось целым.

Молва о юном чудотворце разнеслась по Эффиде. Но Венедикту была она в тягость: не ради мирской славы покидал он шумный Рим. Он снова бежал – на этот раз уже один, тайно от кормилицы. Целое сито долго висело у церковных дверей.

А что сестра?

От вернувшейся домой кормилицы она должна была узнать о бегстве брата. Она все еще жила в родительском доме, в обществе нескольких девушек, так же, как и она, посвятивших себя Богу. Пряла пряжу и молилась за брата.

Темнота, тихо кругом,

лает пес, теплится час,

невидимка-ангел крылом

овевает небо и нас…

Лаял пес, за невысокой каменной оградой кудахтали куры. Хорошо взошел горох, а вот капуста в том году не уродилась. По вечерам зажигался масляный светильник и читались жития святых.

На этот раз Венедикт бежал на север.

Недалеко в горах он встретил озеро с ветшавшей императорской виллой на берегу. Озеро возникло по повелению Нерона, пожелавшего соорудить здесь дамбу. Местность называлась Сублаквем – «под озером» (ныне Субьяко). Чуть выше виллы располагался маленький монастырь. Но Венедикт направился не туда, а присмотрел себе небольшой грот пониже монастырских стен, на отвесной скале.

Три года прожил он там никем не замеченный.

Снедь ему спускал сверху на веревке некий монах Роман, с которым Венедикт познакомился по дороге в Сублаквем. Роман, насельник здешнего монастыря, раздобыл для него и монашеское одеяние.

Хлеб Роман уделял Венедикту тайно из своего скудного пайка. О спуске возвещал глиняный колокольчик, привязанный к концу веревки. Услышав звон, Венедикт выходил из пещеры и ловил хлеб.

Однажды враг рода человеческого бросил камень, и колокольчик разбился.

В другой раз в пещерку к Венедикту влетел черный дрозд и принялся кружить вокруг него, отвлекая от молитвы. Венедикт сотворил крестное знамение, и птица вылетела.

«Вдруг, – сообщает святитель Григорий, – он видит женщину, которую злой дух привел пред очи его ума: при виде ее сердце раба Божия воспылало таким огнем, что пламень страсти едва умещался в нем».

Венедикт уже выбежал из пещерки, помышляя вернуться в мир, но тут увидел куст дикой ежевики. Сорвав одежду, он бросился в него и валялся до тех пор, пока не изъязвил все тело. Огнь похоти был залит кипятком боли.

Шло время.

Об отшельнике стало известно, к гроту потянулись местные жители. А монахи из Варии (ныне Виковаро), что в тридцати верстах от Сублаквема, даже пожелали сделать Венедикта своим настоятелем. Святой долго отказывался, видя их недоброту, но в конце концов уступил. Настоятельство Венедикта было недолгим: монахи возроптали на его строгие правила. На трапезе они поднесли ему кувшин с отравленным вином.

Венедикт по своему обычаю перекрестил сосуд, и тот разлетелся на куски.

– Да помилует вас, братия, всемогущий Бог! За что вы хотели сделать со мной это?

Монахи молчали. Вино растекалось среди осколков по полу.

– Не говорил ли я вам прежде, что мои обычаи несходны с вашими? Идите и ищите себе настоятеля по своим обычаям!

Венедикт возвратился обратно в Сублаквем. Грот встретил его привычной тишиной и сумраком.

Долго пробыть в тишине не удалось. Снова стали стекаться люди, желавшие истинной монашеской жизни. Число их вскоре было уже более полутора сотен.

Склоны над озером были отвесными и не располагали к строительству. Вместо одного большого монастыря Венедикт закладывает двенадцать малых.

Вскоре у Венедикта появляется новый недоброжелатель: некто Флоренций, настоятель небольшого прихода неподалеку. Флоренций подкарауливал путников, уговаривая их не ходить к Венедикту и возводя на него разные клеветы. Попробовал даже извести Венедикта, послав ему отравленный хлебец… Народ продолжал идти к святому, а хлебец с ядом выхватил из рук Венедикта и унес ворон.

Тогда Флоренций нанял семь нескромных дев. Обнажившись, они ворвались в монастырский сад и стали водить хороводы перед монахами.

Неуместных плясуний изгнали, но Венедикт, устав от вражды, решил покинуть Сублаквем, как прежде покинул Варию. Дав наставления братии монастырей, он с немногими споспешниками снова отправился в путь.

Через полдня его настиг гонец из Сублаквема.

– Возвратись, учитель! – закричал он издали. – Радость, радость! Преследовавший тебя погиб! На Флоренция обрушилась теплица!

Венедикт остановился, но назад не повернул, а заплакал. А на гонца наложил епитимью – за то, что радовался смерти врага.

А что Схоластика?

Она, верно, издали следила за восходившей звездой своего брата. Была ли между ними переписка? Судя по тому, с какой строгостью Венедикт запрещал монахам переписываться с родней, ее не было. Но была еще молва, чьи волны доносили до Нурсии слухи о чудесах, происходивших в Сублаквеме. Слушая эти рассказы, Схоластика тихо кивала. И снова бралась за пряжу. Или за молитвослов. Так день за днем пряла она нити молитвы и нити пряжи.

…В нашем саду

лишь пчела с птицей поют,

лишь цветы, лишь на свету

паучки что-то плетут…

Дом ветшал, родители старели. Зимы становились особенно долгими, дожди – затяжными и холодными. Только псы лаяли так же звонко, как и прежде.

Родители незаметно ушли. Схоластика тихо поплакала над ними; в ясные дни навещала их могилы. Что удерживало ее в Нурсии? Дом в двух местах дал трещину, огородик заглушали дикие травы. Только древо ее молитвы все росло и зеленело, расцветая белыми цветами.

Венедикт шел на юг.

Остановился он у вершины горы Кассинум (ныне Монте-Кассино), в ста двадцати верстах от Рима. На востоке синела горная цепь, на западе лежала плодородная долина, за ней – другие горы, вдалеке виднелось море. На вершине Кассинума находилось капище: крестьяне из окрестных деревень были еще язычниками.

– Здесь мы и остановимся, – сказал Венедикт.

Было это около 529 года от Рождества Христова. Венедикту под пятьдесят. Предыдущие тридцать были годами странствий. Нурсия. Рим. Эффиде. Сублаквем. Вариа. Снова Сублаквем… Последующие тридцать лет он проведет безвыездно в Кассинуме. Капище будет снесено, на его фундаменте вырастет монастырь. Монастырь будет неоднократно разрушен – в последний раз англо-американской авиацией во Вторую мировую войну. И каждый раз будет восстанавливаться.

Но главное – здесь, в Кассинуме, Венедикт возведет храмину, которую не разрушат века: свой «Устав».

«Устав» – не просто набор монастырских предписаний. Это образ идеального христианского общества.

…Не любить слишком часто и громко смеяться. Не стараться прослыть святым. Во зле всегда обвинять самого себя, а все доброе приписывать Богу. До захода солнца мириться с теми, с кем разделила тебя распря. Никогда не отчаиваться в милосердии Божием…

Монастырь строился, «Устав» писался, а Италию сотрясали войны. Вначале честолюбивый Юстиниан пожелал возродить Римскую империю в былом ее величии и под своей властью. Его войска отвоевали полуостров у остготов, взяли Рим и Равенну. Но вскоре готы под водительством Тотилы начали новый натиск и свели завоевания Юстиниана на нет. Армия готов, шедшая на Рим, проходила мимо Кассинума: Тотиле даже вздумалось испытать Венедикта. Сообщив, что желает посетить святого, он отправил к нему вместо себя одного из своих конюших, одетого в королевские одежды, со знаками власти и целой свитой. Однако Венедикт, завидев лже-Тотилу, крикнул: «Сними, сын мой, сними то, что на тебе, – это не твое!» После этого Тотила лично явился в Кассинум и простерся перед святым.

В Кассинуме в жизни Венедикта произошло и еще одно событие. Сюда, поближе к брату, перебралась Схоластика. Монастырь Венедикта был на вершине горы – Схоластика со своими монахинями поселилась у ее подножья.

Они встречались раз в год. Неподалеку была усадьба, он приходил туда со своими учениками; туда же приходила и Схоластика. Целый день проводили они вместе, в беседах и молитвах; вечером прощались и уходили каждый в свой монастырь.

Так повторялось из года в год. Вплоть до того безоблачного дня.

«Целый день, – пишет святитель Григорий, – они провели в хвале Богу и в святых беседах, когда же наступила ночная тьма, вместе совершили трапезу.

Они еще сидели за столом, и между святыми разговорами время тянулось медленнее, когда эта блаженная жена, сестра его, стала упрашивать: „Пожалуйста, не оставляй меня в эту ночь; проговорим до утра о радостях небесной жизни“.

Он же отвечал ей: „Что это ты говоришь, сестра? Я никак не могу оставаться на ночь вне стен монастыря“.

А небо было такое ясное, что не видно было ни одного облака.

Блаженная же жена, услышав отказ брата, положила ладони со сцепленными пальцами на стол и склонила на руки голову для молитвы всемогущему Богу.

Когда же подняла она со стола голову, засверкали молнии, загремели громы и пролился столь изобильный дождь, что ни достоуважаемый Венедикт, ни братия, бывшие с ним, не могли и шагу сделать с того места.

Тогда муж Божий стал горько жаловаться: „Да пощадит тебя всемогущий Бог, сестра моя; что ты сделала?“

Та отвечала ему: „Се, просила я тебя, но ты не пожелал меня слушать; попросила Господа моего – и Он услышал меня…“»

Дождь лил до утра.

Всю ночь брат и сестра провели в разговорах, насыщая друг друга беседой о жизни вечной. Вспоминали ли они при этом о своем детстве, о старом родительском доме в Нурсии? Бог весть. Монахи и монахини сидели на лавках у стен, кто слушал их тихую речь, кто молился, кто дремал.

До зари звезды дрожат,

вся цена жизни – конец.

Ты послушай: дышит душа,

бьется, бьется в теле птенец.

Венедикт совершил множество чудес в своей жизни. Но тут, как пишет святитель Григорий, он «встретил чудо, совершенное силою всемогущего Бога из сердца жены. И большее чудо могла тогда совершить сия жена, которая давно желала видеть своего брата. Ибо, как сказал Иоанн: „Бог есть любовь“, и еще, как справедливо говорят: кто больше любит – тот больше может».

На следующий день они расстались.

Светило солнце; Схоластика вернулась вниз, в свою келью; Венедикт поднялся наверх.

Еще через два дня, глядя в окно, он увидел белую голубку, поднимавшуюся в небо – как раз с того места, где жила Схоластика.

Встав на колени, он начал молиться.

Призвав братьев, он объявил им о кончине Схоластики.

«Потом, – сообщает святитель Григорий, – тотчас послал их, чтобы принесли тело ее в монастырь и положили в гроб, который он для себя приготовил. Таким образом, и тела тех не были разлучены погребением, чьи души всегда были соединены в Боге».

Он пережил ее ненамного.

Уплывем завтра, сестра,

в ту страну, где благодать!

Незадолго до смерти у него было видение, похожее на то, какое описал Борхес в своем «Алефе».

Венедикт, как пишет святитель Григорий, увидел «весь мир, как бы собранный в единый луч солнца».

Весенние травы в Нурсии.

Узкие улицы Рима, по которым он бродил в плаще студента.

Разбитое сито в Эффиде. Веревка, на которой добрый Роман спускал ему хлеб…

Шумный ливень в Кассинуме и лицо сестры, которая пыталась, но так и не могла скрыть своей торжествующей улыбки…

Андрей

Я в этой церкви слушала Канон

Андрея Критского в день строгий

и печальный…

Анна Ахматова

Это имя обязательно возникает в памяти хотя бы раз в год – в первый день Великого поста, «день строгий и печальный».

На вечерне освещение в храмах гасится, клир выходит в черных одеяниях. Молча стоят прихожане; кладутся на холодный пол подкладки для земных поклонов, ставятся редкие свечи.

Звучит тихий припев: «Помилуй мя Боже, помилуй мя…»

Откуду начну плакати окаяннаго моего жития деяний? Кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию?..

Так уже почти 1300 лет за великопостным богослужением читается Великий Покаянный Канон святителя Андрея Критского.

Он родился в Дамаске около 660 года от Рождества Христова.

За несколько лет до того город был завоеван арабами. Муавия Первый, основатель династии Омейядов, переносит туда столицу халифата.

Дамаск оставался христианским, и церквей в нем было больше, чем мечетей.

В 675 году там же, в Дамаске, родится другой великий создатель гимнов, святитель Иоанн Дамаскин. Иоанн был арабом, в миру его звали Мансур.

Став столицей халифата, Дамаск становится все более мусульманским. Строятся мечети; в мечеть превращают церковь Иоанна Предтечи. Но серьезных притеснений христиане не терпели.

Над городом высилась гора Касиюн. В одной из ее пещер, Пещере Крови, по преданию, жили два родных брата, Авель и Каин. Абил и Кабил, как называли их арабы.

Возможно, молодой Андрей бывал в этой пещере.

В своем Каноне он сравнивает себя с Каином, совершившим гораздо более страшное преступление, чем убийство Авеля: убийство собственной души.

Каиново прешед убийство, произволением бых убийца совести душевней, оживив плоть и воевав на ню лукавыми моими деяньми.

Авель – наша душа; Каин – наша плоть. Каин-плоть восстает на Авеля-душу, проливая прозрачную, незримую ее кровь.

До семи лет Андрей был немым.

Впитывал в себя звуки и голоса. Колыбельный напев матери, шум базаров, журчанье воды. Впитывал и молчал.

В семь лет его впервые подвели к причастию.

Отрок сложил руки крестообразно и шагнул к чаше. «Причащается раб Божий…» Кто-то из взрослых назвал его имя.

«Была ли и будет ли для рода человеческого какая-нибудь радость более той, как быть причастником Божественного естества?» – напишет святитель Андрей позже.

Причастившись, отрок отверз уста и заговорил.

В родном Дамаске он изучал основы грамматики, риторики и философии.

В пятнадцать лет Андрей перебирается в Иерусалим. Ходит по иерусалимским церквям, вслушивается в разноязычную речь паломников, в жалобный напев нищих. Поступает в Святогробское братство, объединявшее монахов Иерусалимской церкви. Целью было служение паломникам, молитвы и псалмопение в церкви Гроба Господня.

Иерусалим, как и Дамаск, был под властью арабов. Халифы признавали братство и не препятствовали ему.

В Братстве Святого Гроба Андрей пострижен в монашество и посвящен в чтеца. Позже ученого инока назначают нотарием (главным писцом) и экономом братства.

В 680 году Андрею довелось принять участие в Четвертом Вселенском Соборе. Собор сурово обличил монофелитскую ересь – признание во Иисусе Христе одной воли, а не двух – Божественной и подчиненной ей человеческой.

С монофелитами Андрей еще столкнется в будущем.

Осенью 685 года он прибыл в Константинополь.

В тот же год императором становится шестнадцатилетний Юстиниан Второй. Новый монарх полон честолюбивых планов возрождения империи в ее былом блеске. Поначалу ему это удавалось: он одерживает победу над арабами в Армении и отвоевывает у них часть Кипра. И возводит дворцы.

В Константинополе Андрей пробудет двадцать лет. Он служит в храме Святой Софии, Премудрости Божией. Храм этот, построенный за полтора столетия до того Юстинианом Первым, еще стоит в первозданном своем великолепии. Еще сияют мозаичные своды, которые вскоре будут разрушены иконоборцами. Еще не успели исказить облик храма массивные контрфорсы, возведенные через три столетия после сильного землетрясения. Еще блещет златом и каменьями утварь храма, от которой после нашествия крестоносцев не останется и следа…

Андрей был посвящен во диакона Святой Софии.

В то время в ней служило около ста диаконов. В ведении Андрея находились сиротский приют и богадельня при храме.

Как совместить слово земное и слово небесное?

Поэзию как ремесло и поэзию по внушению свыше?

Андрей задумывается над этим.

«Избранные из богомудрых причастники Святого Духа, – пишет он, – от преизобильной радости о богосладостном утешении, начали попеременно петь вдохновенные погребальные песнопения. Однако песни эти не были составлены ими: их научил произносить и давал слышать Дух Святой.

Все, что говорили и слушали песнословившие, несравненно превосходя наше земное искусство, ничем не отличалось от звуков Ангелов, торжествующих на Небесах. Их высоту, глубину и бесконечную красоту описывать не нам, никогда не вкушавшим такой сладости: скорее, мы должны почтить их молчанием, как превосходящие наше разумение».

И почтив то, что превосходит земное искусство, Андрей создает свои великие богослужебные творения. Канон праздника Рождества Христова, трипеснцы на повечерие Недели Ваий и на первые четыре дня Страстной седмицы, стихиры праздника Сретения Господня…

В 692 году Юстиниан Второй был разбит в Киликии войсками халифа Абд аль-Малика. Юстиниану изменила часть славян, бывших в его войске. «Тогда, – пишет Феофан Исповедник, на которого нам еще придется ссылаться, – Юстиниан истребил всех оставшихся славян с женами и детьми».

Арабы начали опустошать Восточную Римскую империю.

И было великое затмение солнца, так что днем стали видны звезды.

Юстиниан же продолжал строить дворцы. Чем хуже шли дела, тем более пышным делалось строительство.

Призвав как-то патриарха Каллиника, он потребовал от него совершить молебен для разрушения церкви Пресвятой Богородицы, чтобы на месте ее построить себе беседку.

«Патриарх отвечал на то: мы служим молебствия для основания церкви, а на разрушение их молебствий не имеем. Но поелику царь принуждал его и всяческим образом требовал молебствия, то патриарх отвечал ему: Слава Богу, долготерпеливому всегда и ныне и присно и во веки веков, аминь. Выслушав это, разрушили церковь и построили беседку…»

Народ, устав от притеснений и военных неудач, восстал.

В 695 году полководец Леонтий поднял в Константинополе мятеж, захватил Юстиниана, велел отрезать у него нос и язык и отправил в ссылку в Крым.

Через десять лет, в 705 году, безносый Юстиниан с помощью болгарского хана овладел Константинополем и устроил резню.

«Бесчисленное множество и гражданских, и военных чиновников погубил он, – напишет Феофан Исповедник. – Многих потопил в море, бросая в мешках, иных приглашал на обед, и когда вставали от стола, то иных вешал, иных рубил, и великий страх овладел всеми».

Патриарх Каллиник был низложен и сослан; Леонтия в оковах протащили по городу и обезглавили на Собачьем рынке.

А что Андрей?

Он не был в числе пострадавших ни при Юстиниане, ни при Леонтии, ни после возвращения Юстиниана. Слагал священные гимны. Нес службу в соборе, занимался пропитанием нищих и сирот, которых хватало при любом правителе.

При святом патриархе Кире Андрей был хиротонисан во епископа и получил назначение на кафедру в Гортину, что на Крите, с титулом архиепископа Критского.

Епископский сан оставлял на сложение гимнов меньше времени; много было неотложных забот. На Крите архиепископ Андрей строит церкви, устраивает приюты и богадельни. По молитвам его совершаются многочисленные чудеса. Казалось, все идет благополучно.

В 711 году произошел очередной мятеж против Юстиниана. Юстиниан был обезглавлен, к власти пришел император Филиппик.

Филиппик низложил патриарха Кира и объявил об отмене постановлений Шестого, антимонофелитского, Вселенского собора. Монофелитство стало официальной верой империи. Под давлением императора новый патриарх, Иоанн Шестой, закрепил это в 712 году на поместном Соборе.

По свидетельству Феофана Исповедника, архиепископ Андрей вместе со святителем Германом епископом Кизическим был принужден подписать анафему Шестому Вселенскому собору.

Что заставило архиепископа Андрея подписать еретическое определение?

Стремление сохранить хрупкое единство церкви? Защитить свою критскую паству от преследований? Обычный страх? Еще свежа была память о Максиме Исповеднике, которому его противостояние монофелитству стоило отсеченной десницы и вырезанного языка.

Через год, в 713 году, Филиппик был свержен.

Списки актов Шестого Вселенского собора, осудившего монофелитство, были вновь разосланы, приняты и подписаны всеми бывшими участниками Собора 712 года. В том числе – и архиепископом Критским Андреем.

Православие было восстановлено. Но раскаяние в том, что он поддержал еретиков, не исчезло, продолжало кровоточить.

Помилуй мя Боже, помилуй мя…

Господь, писал святой Августин, и зло обращает во благо.

Раскаяние подвигает архиепископа Андрея на создание Великого Покаянного Канона. Как отроком семи лет, получив дар речи после причастия, он отверз уста, так и ныне ему отверзает их глубокое и всецелое покаяние.

Согрешил больше всех человек, един согрешил Тебе, но смилуйся и будь милосерд ко мне, ибо Ты Благоутробен…

Вся священная история, весь Ветхий и Новый Завет проходят, эпизод за эпизодом, в этом Каноне. Адам и Ева. Каин и Авель…

«События Священной истории, – писал протоиерей Александр Шмеман, – явлены как события моей жизни, дела Божии в прошлом как дела, касающиеся меня и моего спасения, трагедия греха и измены как моя личная трагедия. Моя жизнь показана мне как часть той великой, всеобъемлющей борьбы между Богом и силами тьмы, которые восстают на Него».

Через весь Канон проводится одна мысль, мысль о греховности человека. И вера в милосердие Божие, в Его благоутробие.

В 740 году по пути из Константинополя на Крит архиепископ Андрей заболел. Было ему уже около восьмидесяти.

Болезнь оказалась к смерти. 4 июля на острове Лесбос архиепископ отходит ко Господу. Мощи его были положены в храме мученицы Анастасии – ныне церкви святителя Андрея Критского.

Святитель Андрей рано стал почитаться на Руси.

Он был небесным покровителем святого благоверного князя Андрея Боголюбского и Андрея, сына другого благоверного князя – Александра Невского. В честь Андрея Критского был наречен и Андрей, сын Ивана Калиты. Авторы русских «хожений» в Царьград рассказывали об исцелениях от нетленных мощей святителя, покоившихся в Свято-Андреевском монастыре.

Но главная память о нем сохраняется в его проповедях, канонах и тропарях. И прежде всего – в Великом Покаянном Каноне, который звучит «в день строгий и печальный».

Савваиты

Была весна, Иудея тонула в радостном солнечном блеске.

Иван Бунин. «Весной, в Иудее»

В ту весну поднялись бедуины.

Бились друг с другом; охотно грабили и убивали и окрестных христиан. Города и поселки близ Иерусалима обезлюдели, лавра Святого Харитона стояла мертвой, сам Иерусалим едва не был взят.

Лавра Саввы Освященного была в восемнадцати верстах от Иерусалима.

Дорога к ней шла по долине Иосафата в сторону Содомского моря, как тогда звалось Мертвое.

Здесь, в Иудейской пустыне, над ущельем, поселился некогда инок Савва. Ущелье проточил поток, уже ко времени Саввы пересохший; место было суровым и для жительства малопригодным. Это не мешало стекаться к Савве тем, кто желал тихой жизни и мудрого над собой руководства. Возникла лавра; в одной из пещер была устроена церковь, позже возведена сторожевая башня.

Место, хоть и вдали от Иерусалима, тихим не было; не раз на лавру нападали бедуинские племена, искавшие легкой добычи. Страшным было нападение 614 года. Тогда кочевники, воспользовавшись нашествием персов, разграбили обитель; потом принялись пытать иноков, требуя выдать лаврскую казну. Не добившись ничего, кого обезглавили, кого рассекли на части и, довольные своими подвигами, ускакали.

Было это еще до того, как эти принадлежавшие ромеям земли стали частью обширного царства агарян – арабского халифата.

Теперь все, похоже, повторялось.

Шел десятый год правления халифа Харуна ар-Рашида.

Природа наделила Харуна высоким ростом, светлой кожей и вьющимися волосами. Большую часть своих дней халиф проводил в Багдаде, во дворце аль-Хулд, что значило «Блаженная вечность». Дворцовый сад украшали цветы, высаженные так, чтобы воспроизводить строки известных арабских поэм, а стволы деревьев были оправлены в серебро и украшены каменьями.

Тревожили иногда Харуна только мысли о смерти. Когда в 789 году умерла его матушка, властная Хайзуран, Харун шел за ее гробом босиком по осенней грязи, спустился в гробницу и после заупокойных молитв стал читать стихи. «Страдание пробуждает страдание…» – повторял он строки известной элегии Мутаммима ибн Нувайры.

Был Харун, как и его предшественники, довольно веротерпим. Веротерпимость имела свои пределы. 13 апреля 789 года, за три дня до Пасхи, по приказу халифа был казнен инок Христофор. Прежде мусульманин, он принял крещение и поселился в обители Саввы; кто-то донес, Христофора судили и по приказу халифа обезглавили.

В 806 году Харун ар-Рашид повелел разрушить все церкви в городах вдоль византийской границы, а еще через год возобновил старинные ограничения для христиан и других иноверцев. Они должны были подпоясываться веревками, носить особые головные уборы и особую обувь и ездить только на ослах.

Но это было уже в последние годы его правления, когда золотой век халифата мерк на глазах. Одно за другим поднимались восстания; в Йемене, Хорасане, Сирии; от халифата отложились Испания, Марокко, Тунис.

Весной 796 года поднялись бедуины в Иудейской пустыне.

Несколько раз они уже показывались возле стен лавры. Монахи начинали колотить в било, это было знаком тревоги.

Но покуда бедуины довольствовались мелкой поживой и, получив от монахов какой-нибудь снеди, уносились прочь. Один раз они уже сговорились напасть на лавру; но по дороге нашли спрятанные сосуды с вином, напились, запели песни и передрались.

Савваиты начали надеяться, что опасность миновала.

Утром 13 марта, в первый понедельник Великого поста, около восхода солнца снова застучали в било. Дон-дон-дон… Монахи быстро поднимались к башне.

Стали видны всадники, числом более шестидесяти. Петляя по долине Иосафата, они приближались к обители.

Я соберу все народы, и приведу их в долину Иосафата, и там произведу над ними суд за народ Мой.

Так сказано о Страшном суде в Книге пророка Иоиля.

Суд этот, по преданию, должен был произойти здесь, в долине Кедрона. Здесь издревле хоронили царей, священников, пророков; в трудные времена и простолюдинов. Здесь сохранились высеченные в скале могилы Авессалома и Захарии. Долину называли также долиной царей, долиной суда и долиной плача.

«…Холмы, перевалы, то каменистые, то песчаные, кое-где поросшие жесткой растительностью, обитаемые только змеями, куропатками, погруженные в вечное молчание. Зимою там, как всюду в Иудее, льют дожди, дуют ледяные ветры; весною, летом, осенью – то же могильное спокойствие, однообразие, но солнечный зной, солнечный сон. В лощинах, где попадаются колодцы, видны следы бедуинских стоянок: пепел костров, камни, сложенные кругами или квадратами, на которых укрепляют шатры…»

Так опишет эти места Иван Бунин в рассказе «Весной, в Иудее».

Бедуины не были врагами христиан. Они кочевали по долине, разводили скот, ставили палатки из верблюжьей шерсти; получали выгоду, служа проводниками паломникам, посещавшим здешние монастыри. В том числе и обитель Саввы.

Но власть халифа слабела на глазах, наступали смутные времена. И бедуины вернулись к тому, чем промышляли испокон веков. Долина плача наполнилась слезами.

Ибо пришел на землю Мою народ сильный и бесчисленный; зубы у него – зубы львиные, и челюсти у него – как у львицы. Опустошил он виноградную лозу Мою, и смоковницу Мою обломал, ободрал ее догола, и бросил; сделались белыми ветви ее.

Так сказано в Книге пророка Иоиля.

…И они подъехали к лавре, переговариваясь и посмеиваясь. И зубы у них были зубами львиными, и стрелы их были наготове; и глаза их взирали жадно на виноградную лозу – обитель святого Саввы.

– Зачем вы пришли к нам в таком виде, будто к врагам, нанесшим вам величайшие обиды?

Монахи стояли перед ними; солнце успело взойти и освещало их лица. От всадников и лошадей ложились длинные тени.

– Мы, о мужи, – продолжали монахи, – ни вас, ни других никогда не опечалили. Мы принимали, кормили и давали кров вашим братьям. Мы и ныне готовы поделиться снедью, оставшейся у нас…

Среди всадников раздался хохот. Казалось, даже лошадиные морды смеялись.

– Мы не испытываем голода, – крикнули всадники, – и не имеем нужды в вашей снеди. Нам известно, что вы скрываете золото. Или вы думаете, мы поверим, что оно у вас не припрятано? Чтобы в таком месте, куда люди вашей веры так охотно делают подарки, не было золота? – Снова раздался смех. – Подумайте. Либо вы поделитесь частью его с нами, либо…

Было названо требуемое количество. Четыре тысячи номисм, около восемнадцати килограммов золота.

Монахи недоуменно переглянулись.

– Поверьте, мужи, поверьте, – начали они, – что мы и хлеба не всегда имеем вдоволь, а уж такое количество золота мы и во сне не видели…

Закончить речь монахи не успели.

«Распаленные гневом, – пишет очевидец, Стефан Савваит Младший, – убийцы стали изобильно пускать стрелы, подобно зимним тучам. Из отцов было ранено около восьмидесяти, большинство смертельно. Одни имели вонзившиеся стрелы в груди, другие в затылках, иные в лицо».

Бедуины хлынули в лавру.

Разбивали хлипкие двери келлий и уносили все, что могло иметь хоть какую-то цену. Стали поджигать хворост, который монахи собирали и держали на зиму; лавра наполнилась дымом. Часть бедуинов бросилась в сторону лаврской церкви, ради более богатой добычи; но тут кто-то из них углядел вдалеке отряд другого, враждебного им бедуинского племени. Быстро погрузив добычу на лошадей, крича и обгоняя друг друга, они выехали из лавры.

Всю первую неделю поста савваиты разгребали пепелище, отпевали погибших и врачевали уязвленных стрелами. И ждали нового нападения.

Доходили ли вести о восстании бедуинов до халифа?

Скорее всего, доходили. Но волнения в этой части халифата его не слишком беспокоили. Земли в Иудее бесплодные, это не Египет и не Хорасан, откуда шло больше всего налогов в казну. В самом Иерусалиме Харун так и не побывал; а то, что кочевники шалили и грабили тамошних христиан… У халифа были более важные заботы.

В том самом 796 году он решил перенести столицу из Багдада в Ракку.

Он никогда не любил Багдад; жаловался, что местный воздух ему не подходит. Он устал от багдадских дворцов. Население Багдада вечно росло и вечно было чем-то недовольно. Он устал.

Но главное – ему хотелось построить свою, собственную столицу. Чтобы немного развеять мысли о смерти, посещавшие его все чаще.

Наше время – мгновенье. Шатается дом.

Вся вселенная перевернулась вверх дном.

Трепещи и греховные мысли гони.

На земле наступают последние дни.

Небосвод рассыпается. Рушится твердь.

Распадается жизнь. Воцаряется смерть[5].

Харун повторял про себя эти стихи Абу-ль-Атахии и украдкой утирал слезы.

Он выбрал сирийскую Ракку, омываемую водами Евфрата. Все управляющие и администраторы продолжали жить в Багдаде. Там же, во дворце Блаженной вечности, аль-Хулд, остались скучать жены и наложницы.

В Ракке он построил Каср ас-Салам, «Дворец мира», превосходивший все багдадские дворцы. Наружная отделка была не слишком богатой, все великолепие скрывалось внутри: гобелены, позолота, росписи. Неподалеку он решил построить ипподром, где будут состязаться лошади из его конюшни.

Вот что занимало мысли и сердце халифа в ту весну 796 года.

Первая неделя поста заканчивалась; поздно в субботу, после всенощной, савваиты приметили двух монахов, быстроходно шедших к лавре. Были они из другой лавры, святого Евфимия. «Нечестивцы всю неделю собирали силы, – сказали пришельцы, тяжело дыша, – и готовятся этой ночью напасть на вас; это мы узнали от некоторых из их соплеменников, соседних с нами. Они уже начали по заходе солнца свое движение».

Снова – дон-дон-дон! – застучало било.

На востоке бледнело; редкой красоты рассвет наступал над долиной Иосафата. Даже занятые приготовлениями к защите монахи то и дело взирали наверх, на чудную игру облаков и лучей.

– Едут! – закричали дозорные братья. – Едут!

Ворвавшись с гиканьем в лавру, нападавшие сразу же приступили к делу. Избивали монахов мечами, дубинами, просто палками. Убивали, впрочем, мало; больше заботились о том, чтобы нагнать страху.

Некоторые из братии пытались скрыться в пещерах, расселинах гор и проломах. Уходивших отлавливали и гнали обратно, в лавру.

– Выкупите себя и вашу церковь за четыре тысячи номисм, или мы немедленно прикажем вас обезглавить и сожжем ваш храм!

– Пощадите нас ради Бога, – отвечали монахи, – и не проливайте неправедно нашей крови; а таким количеством золота мы не владеем и никогда не владели!

Монахов сгоняли в пещерную церковь.

– Укажите на ваших казначеев, иначе мы всех лишим жизни!

Монахи отвечали, что таковых среди них нет.

К отверстию пещеры стали быстро таскать тростник. Монахи в пещере слышали деловитые крики бедуинов и звук сваливаемой травы. Монахи молились. Крики снаружи смолкли, один из бедуинов поднес факел, трава вспыхнула.

«А так как тростник был сырой, – пишет Стефан Савваит Младший, – то он производил сильный дым, который, клубясь в этой теснине и совсем не находя отдушины и выхода, невыносимо мучил и удушал отцов. Мучители, оставив их достаточное время задыхаться, закричали: „Выйдите, монахи, выйдите!“ Выходящим пришлось проходить сквозь пламя; но всё казалось выносимее дыма и происходившего от него удушения. При выходе у многих были обожжены подошвы и волосы, бороды, брови и ресницы. Вышедшие бросались на землю, стремясь набрать воздуха».

Их тут же хватали и снова требовали выдать казначеев. Монахи, задыхаясь, говорили:

– Если хотите убить нас, делайте это скорее… Но ничего другого от нас не услышите.

«Тогда, вторично загнав их в пещеру, они еще сильнее стали окуривать ее дымом. И, оставив на долгое время, снова закричали святым выйти. Они же, пробравшись сквозь пламя, полумертвые выходили на воздух, впитывая его и делая глубокие вздохи, старались отдышаться. Ибо почти все они были при последнем издыхании; а находившиеся внутри, не вынесши силы дыма, предали свои святые души в руки Владыки Христа».

Вышедших стали снова колотить и трясти, требуя назвать казначеев и места, где спрятано золото… Те только раскрывали рты, таращили глаза и хрипели.

Навьючив на лаврских верблюдов награбленное в церкви, игуменском доме и келлиях и ругая монахов за жадность, бедуины стали уходить.

Иоанн. Исполнял в лавре послушание игумениарха, заботясь о приезжих в игуменском доме. Нападавшие подрезали ему жилы на ногах, потом стащили его по камням вниз к церкви. Скончался от ран и дыма.

Сергий, родом из Дамаска. Когда монахов сгоняли в церковь, отказался туда идти: «Не для молитвы вы повелеваете нам сегодня войти туда!» Был усечен мечом.

Патрикий, родом из Адрианополя. Прятался в пещере вместе с несколькими монахами; когда их убежище было открыто, вышел из нее и свидетельствовал, что прятался там один, не выдав остальных. Будучи отведенным в церковь, погиб от дыма.

Протодиакон Анастасий.

Авва Косма.

И еще шестнадцать монахов, погибших в то воскресное утро.

Весть об избиении савваитов разнеслась далеко за пределы Иудейской пустыни.

В Константинополе начали готовиться к новому походу против арабов; в марте следующего, 797 года войска были собраны. Но император Константин, едва выступив с войском из Константинополя, вернулся обратно. Другая, гораздо более сложная война шла в то время – между Константином и его матерью Ириной. Константин боялся надолго оставлять столицу.

Эхо савваитского погрома докатится и до западных земель, до далекого Аахена, столицы короля франков Карла. В конце 797 года Карл отправит в Ракку посольство. Посланцам было велено просить халифа, чтобы тот положил конец подобным злодеяниям; посольство также везло пожертвования для иерусалимских христиан. Халиф посланцев принял и выслушал, а Карлу в подарок отправил слона.

Лавра Саввы Освященного залечивала раны. Бедуины оставили ее в покое: может, Харун ар-Рашид все же что-то предпринял. Но главной причиной было поветрие, вспыхнувшее среди бедуинов, и они не успевали хоронить и сбрасывали своих мертвецов в ущелья. И снова долина наполнилась плачем – голосили бедуинские женщины, царапая себе лицо и оплакивая своих мужей, курчавых детей, братьев и прочую родню.

Харун ар-Рашид проведет в Ракке последние тринадцать сумеречных лет своего царствования. Халифат продолжал распадаться, приток в казну иссякал; халиф уничтожал своих визирей; требовал, чтобы его врагов казнили перед ним, и наблюдал их мучения.

Он умрет от болей в желудке 24 марта 809 года во время похода на мятежный Хорасан.

Харун сам выбрал себе погребальный саван и приказал вырыть для себя могилу. Заглянул в нее, огладил ладонью землю. Поглядел на безмолвную свиту, стоявшую сзади.

Где цари и те, кто жил до тебя?

Они ушли путем, по которому уйдешь и ты.

Ты так радовался этому миру,

Твои уши были готовы беспрестанно внимать лести.

Возьми то, что дарует тебе этот мир.

А смерть – конец всего.

Это были стихи Абу-ль-Атахии, его любимого поэта.

– Не правда ли, – голос халифа дрогнул, – это написано про меня?

Могила Харуна исчезнет.

Да и от багдадских дворцов, и от Дворца мира скоро останутся лишь развалины.

Я соберу все народы, и приведу их в долину Иосафата, и там произведу над ними суд за народ Мой.

И народы медленно поднимаются из земли.

Раскрываются с хрустом гробницы, отваливаются камни из пещерных гробов и катятся вниз.

Море выплевывает мертвецов, начинает шевелиться земля городских кладбищ.

Толпы, толпы в долине суда! ибо близок день Господень к долине суда!

Народы движутся в долину Иосафата, долину плача, долину царей, озаряемые вспышками ночного неба. Они заполняют ее и замирают, ожидая суда. Восток уже посветлел, наливаясь золотом и кровью. Вот-вот придет Судия, и наступит утро.

Феодор, Феоктиста

Он заболел. Боли в желудке возрастали, его мутило, он глядел на еду, с усилием заставляя себя есть хоть немного.

Четыре дня он провел на лежанке, не переставая, впрочем, диктовать письма и принимать отчеты.

Когда становилось тяжелее, замолкал и, шевеля губами, произносил беззвучную молитву. Иногда слышался ему легкий женский голос, читавший где-то поблизости Псалтырь, «Блаженны непорочные…». Это был голос матери, других женщин здесь, в обители, быть не могло. Впрочем, и матери здесь тоже быть не могло.

Он мотал головой, и мухи, собравшиеся на принесенную ему еду, с жужжанием поднимались в воздух. Некоторые садились на него, ползли по рукам, и он сердито отмахивался: «Прочь, прочь, иконоборцы проклятые!»

Болезнь ослабила его, но ум был чист и крепок.

Он вспоминал стихотворение, которое написал когда-то, еще в первую пору своего игуменства. Он сочинил тогда множество стихотворных посвящений братьям, несшим разные послушания: будильщикам, портным, поварам. И больным, да, и больным тоже.

Эту болезнь прими как благодатный дар;

вот и тебя Божья коснулась забота.

Как отроки те в печи, угашай огонь

росою благодарности терпеливой.

Иовом стань, вспомяни, что он говорил,

не осквернив себя ни единым словом.

Мимо тебя кто прошел, не взглянув, – молчи;

все, что тебе дают, принимай послушно,

чтобы страданье на пользу сердцу пошло.

«Эту болезнь прими как благодатный дар…» Он принимает. И пламень пещной не так жжет. И снова слышит тихий голос, читающий Псалтырь, голос матери.

Ее звали Феоктиста. А отца – Фотин.

Оба были из знатных семей. Фотин служил при дворе казначеем. Феоктиста, как и положено жене, пребывала дома.

Он, сын Фотина и Феоктисты, родился в стольном граде Константинополе в 759 году от Рождества Христова.

Когда младенца показали матери, она перекрестила его. Повитуха хотела надеть на дитя амулет от сглаза, но Феоктиста отвела руку с амулетом. И снова перекрестила сына.

Младенцу дали имя Феодор – «Божий дар».

В смутное время появился на свет Феодор.

Над всей империей стелился густой дым иконоборчества. Горели иконы.

За пять лет до рождения Феодора, в 754 году, Константин Пятый собрал иконоборческий собор.

28 августа решения собора были зачитаны на константинопольском ипподроме.

– Всякая икона, – выкрикивал глашатай, – сделанная из какого угодно вещества, а также писанная красками при помощи нечестивого искусства живописцев, да будет извергаема из церкви!

Слова тонули в реве и рукоплесканиях. Иконоборцы, заполнившие трибуны, выражали свое ликование.

Над империей стелется дым. Лики Спасителя, Богородицы, святых объяты языками пламени.

У Феодора было двое братьев, Иосиф и Евфимий, и сестра, чье имя не сохранилось.

Отец весь день отсутствовал, трудясь на казначейской службе; детей растила Феоктиста.

Сама Феоктиста осиротела рано, родителей унесла чума; ее с сестрой и четырьмя братьями взяла под опеку родня. Старший, Платон, начал службу при дворе, но затем принял монашество и удалился в монастырь в Символех, в Вифинии, где трудился над переписыванием книг. Двое братьев последовали за ним.

Грамотой и начатками наук Феоктиста овладевала уже в замужестве. А перед сном и после сна учила наизусть Псалтырь.

– Блаженны непорочные в пути… – читала при мерцании светильника, не выпуская из рук пряжи или шитья.

Усилилось преследование иконопочитателей; особенно монахов, ученнейшей части империи.

«Некоторым поджигали бороды, у других выдергивали волосы, иным разбивали головы священными досками, с которых выскабливались изображения святых».

21 августа 766 года монахов-иконопочитателей согнали на ипподром и провели строем по полю. Каждого заставили взять за руку блудницу.

Монахи шли, уперев глаза в слепящий песок; палило солнце, улюлюкали трибуны.

Феодору исполнилось семь лет; он уже знает буквы и умеет читать по слогам.

Была Феоктиста по натуре вспыльчива, но великодушна. К слугам относилась как к членам семьи, кормила их тем же, чем питалась сама. Могла устроить взбучку, особо провинившимся даже пощечин надавать.

«Но после нанесенных ею ударов, – вспоминал Феодор, – она, бывало, входила к себе в опочивальню и начинала бить саму себя по щекам. Потом призывала к себе наказанную, вставала пред ней на колени и просила прощения».

Так проходили ее дни. Муж, дети, прислуга. Ночь, утро, Псалтырь, дела домашние, вечер, Псалтырь, ночь. Ветер с Босфора, колеблющий пламя светильника.

Маленький Феодор прислушивается к разговорам взрослых; он серьезен и задумчив не по годам.

Полушепотом передают слова, сказанные игуменом Стефаном. Когда игумена привели для допроса во дворец, Стефан показал императору монету с его изображением:

– Что будет тому, кто дерзнет попирать ее ногами?

Константин ответил, что таковой по закону подлежит казни.

– Если за бесчестие царского образа человек подлежит казни, то чему же повинен тот, кто бесчестит изображения Сына Божия, Его Пречистой Матери и святых?

И, швырнув монету на пол, стал топтать ее.

В 767 году Стефана проволокли по улицам и бросили в яму, где погребали преступников.

На следующий день на город обрушилась буря.

Прижавшись к матери, Феодор слушал, как колотятся ставни и с крыши срывает черепицу. Ему восемь лет, он уже многое понимает.

Феодор прошел начальный курс наук.

Феодор прошел курс «внешних наук». Грамматику, включавшую чтение античных поэм, риторику, а также философию, которую изучил особенно глубоко.

Много позже он составит знаменитые стихи из Триоди Постной, которые поются в четверг третьей недели Великого поста. «Петр витийствует, и Платон умолче; учит Павел, Пифагор постыдеся».

В отличие от многих и многих, кто будет повторять эти строки, Феодор знал о Пифагоре и Платоне не понаслышке.

«Когда он обратился к философам, – сообщает биограф, – то со всем усердием прошел всю философию, как этику и метафизику, так и отделы, обнимающие диалектику и приемы доказательств».

В скором времени другой Платон и другая философия займет ум молодого Феодора.

В Константинополь прибывает Платон, брат Феоктисты и дядя Феодора; он успел уже прославиться своей ученостью и подвижнической жизнью и стать игуменом монастыря в Символех.

Остановившись в доме сестры, он ведет с ней долгие разговоры о подлинной философии – монашеской жизни.

Беседует Платон и с Феодором; Феодору уже двадцать один год. Возраст, когда пора поступать на государственную службу и подумывать о браке. Феодор высок ростом, образован и считается завидным женихом.

Но общение с дядей все изменит, и не только в его будущем, но и всей семьи.

В сентябре 775 года, во время похода на болгар, скончался император Константин.

Императором стал его сын Лев, родившийся от брака с хазарской царевной и прозванный за это Хазаром. Лев Хазар был иконоборцем; его жена, Ирина, в спальне под подушкой тайно прятала иконы и старалась смягчать иконоборчество мужа.

В 780 году лицо Льва покрылось гнойниками, и он скончался, оставив девятилетнего сына, ставшего Константином Шестым.

Регентом при малолетнем императоре стала его мать, Ирина. Братья покойного императора – партия иконоборцев – стали готовить переворот, но потерпели поражение. Чтобы лишить их притязаний на престол, Ирина велела насильно постричь их в монахи.

Под воздействием речей Платона Фотин и Феоктиста решили раздать имущество бедным, даровать свободу слугам и принять монашество.

«Это на целый день изумило столицу», – вспоминал Феодор.

На свое пострижение Феоктиста пригласила родных, как на праздник.

Феодор с братьями и сестрой стояли тут же. «Но с радостью или скорбью – не умею сказать, – вспоминал он. – Ведь мы теряли мать и уже не могли, как прежде, приходить к ней и беседовать с ней…»

– Сестра наша Феоктиста постризает власы главы своея, в знамение отрицания мира, и всех яже в мире…

«Господи, помилуй!» – троекратно пропели монахи.

Следующий день был назначен для пострижения Феодора, его братьев и сестры.

Младший брат, Евфимий, еще юноша, с утра вертелся возле Феоктисты. «Он бегал, бросался ей на шею, совершенно не отходил от матери, как молодой телец, не желавший разлучения, и просил на короткое время оставить его у нее, а впоследствии обещался исполнить ее волю».

– Если ты, дитя, не сделаешь этого добровольно, – тихо сказала Феоктиста, – я сама отведу тебя в храм.

И осенила его крестом.

Евфимий склонил голову.

Ворота особняка распахнулись, толпа зевак подалась назад. На мулах из своего дома, который уже не был их домом, выехали Фотин, Феоктиста, Платон, Феодор…

Вся семья была в черных монашеских ризах, развевавшихся на ветру.

Феоктиста с дочерью поселятся в небольшой обители на берегу Босфора. Путь мужчин лежал в Вифинию, к подножию Малого Олимпа. Там, в их родовых имениях, переданных церкви, будут основаны новые монастыри. И прежде всего – Саккудион, настоятелем которого станет Платон, а его первым помощником, а через тринадцать лет и настоятелем – Феодор.

Саккудион прославится не только как новый форпост иконопочитания, но и как новая школа христианской философии.

«Вместе с высоким благочестием, – писал биограф Феодора, – иноки не оставались несведущими и в словесных науках, но с любовью занимались изучением грамматики и философскими упражнениями».

Монастырь находился на вершине горы, засаженной деревьями, внизу лежала «чудесная и приятная равнина, овеваемая тихими ветрами». Порывистые ветры, дувшие в столице, до Саккудиона пока не доходили.

Через шесть лет, в 787 году, на Втором Никейском соборе, стараниями императрицы Ирины будет торжественно восстановлено иконопочитание.

Константин к тому времени повзрослеет, императрица-мать устроит для него смотр невест. Из Пафлагонии привезут юную армянку Марию и обвенчают его с ней.

Брак этот продлится недолго. Константин «был предан чувственным наслаждениям и, как жеребенок, не знающий ярма, необуздан в своих порывах». Чувственность сочеталась в нем с подозрительностью. Он боялся свою мать, Ирину, и отстранил ее от власти; еще сильнее боялся дядей со стороны отца. Когда в 792 году, после поражения от болгар, народ на константинопольском ипподроме потребует короновать одного из них, Константин прикажет ослепить его, а у остальных дядей – вырезать языки.

Через восемь лет, в 795 году, он насильно пострижет Марию в монахини, а сам женится на красавице Феодоте из свиты своей матери.

Этот развод и новый брак, нарушавшие все канонические нормы, вызовут бурю и в церкви, и в империи. Многие правители областей и начальники городов начнут следовать примеру императора, «одних жен изгоняя, других вводя на их место». Все будут ожидать осуждения со стороны патриарха. Но патриарх дипломатично промолчит.

Тогда возвысит свой голос Саккудийская обитель. Эти отрешившиеся от мира аскеты, знатоки философии и составители песнопений, громогласно запротестуют. Они осудят и императора за незаконный брак, равный прелюбодеянию, и патриарха – за его молчание.

Разгневанный Константин отправит в Саккудион войска, обитель будет разгромлена, Платон заточен в подвале дворцовой церкви; Феодор и еще десять монахов, включая его отца Фотина, – высечены ремнями и заключены в тюрьму, где будут ожидать отправки в изгнание.

Он открыл глаза. И снова закрыл их. Не открывая, он слушал ее голос. Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем… Нестерпимо болели рубцы на спине, но теперь он перестал чувствовать боль.

Нет, это было не видение. Это была Феоктиста.

Она тайно проникла в темницу. Читая Псалтырь, она смазывала его раны елеем.

Он не видел ее все эти годы; негоже монаху видеться с женщиной, даже если это твоя мать. Она жила в своем монастыре на берегу Босфора, они переписывались. В последнем письме Феоктиста благословляла его и прочих монахов, восставших против незаконного брака Константина.

«Идите, дети, и спасайтесь о Господе, и где бы вы ни были и что бы ни потерпели, так будет лучше, чем быть возле прелюбодея и предать истину».

Узнав о постигшем Саккудион бедствии, она отправилась следом за сыном и супругом. Она шла тяжелыми горными тропами, и прежние слуги, которые продолжали жить в ее бывших родовых землях, при встрече с ней отворачивались.

Потом будет еще одно свидание, когда Феодора и остальных монахов вели под конвоем в Фессалоники. «В зимний и вечерний час она ожидала нас в сельском жилище, пребывая в большом страхе, скрываясь и не зная, увидит ли нас». Они проговорили всю ночь; перед прощанием она просила Феодора принять у нее исповедь. После исповеди она поклонилась ему в ноги.

«Я, несчастный, – вспоминал Феодор, – проникаюсь стыдом всякий раз, как подумаю, что она называла меня господином и отцом, повинуясь мне не как мать, но как дитя».

Она станет разыскивать рассеянных после разгрома Саккудиона монахов и прятать у себя. Это не останется незамеченным; она и еще несколько ее монахинь окажутся в темнице. Чтобы они не могли общаться, их заточат в разные камеры.

Облегчение пришло неожиданно и страшно. В июле в столице поднялся мятеж против Константина, сторонники Ирины схватили императора и в Порфировой спальне Священного дворца, в которой он был рожден, выкололи ему глаза.

Было ли это сделано по приказу его матери либо с ее молчаливого одобрения или она не знала об этом?..

Истекавший кровью Константин чуть не умер там же. Вместе с беременной Феодотой его поселят под охраной в одном из отдаленных дворцов. Вскоре он умрет; Феодоту после родов постригут в монахини.

Ирина будет царствовать шесть лет.

Она вернет из ссылки Феодора и других саккудийских монахов, станет щедро покровительствовать монастырям, снизит налоги. Но воспоминания о сыне будут преследовать ее. В 802 году Ирину свергнут ее же придворные и к власти снова придут иконоборцы. Императрицу сошлют на один из Принцевых островов, а затем на далекий Лесбос. Там она посадит дерево в память о сыне и будет каждый день плакать перед ним. Через год ее не станет.

Но все это еще в будущем. Пока же, в 798 году, Ирина еще в зените своего могущества. Желая восстановить знаменитый Студийский монастырь в Константинополе, она приглашает туда из Саккудиона Феодора и часть его братии.

Это был один из самых славных столичных монастырей, в нем хранилась глава Иоанна Крестителя. Каждый год 29 августа, на праздник Усекновения, неподалеку от монастырских стен причаливал царский корабль и императорская семья шла на поклонение. Во времена иконоборцев Студий пришел в упадок, в нем осталось всего десять-двенадцать монахов.

Феодор тотчас взялся за устройство монастырской жизни по образцу Саккудийской обители. Написал новый Устав, основал школу для мальчиков, скрипторий и библиотеку. Особое внимание он уделял библиотеке. Монахи должны были собираться там по воскресеньям после обеда; каждый получал книгу и читал ее до вечерней службы. Когда наступало время службы, один из монахов начинал стучать в било, остальные тихо вставали и сдавали книги. «Кто утащит книгу к себе в келью, – гласило правило, – и без достаточных причин не вернет ее по удару била, пусть всю трапезу стоит».

Студийский монастырь на несколько столетий станет образцовой обителью для всего православного мира, а его устав позднее ляжет в основу всех древнерусских монашеских уставов. Еще в середине четырнадцатого века о Студии с восхищением сообщал русский путешественник Стефан Новгородец: «Много бо есть видения ту – не возможно писати, церковь же та велика вельми и высока. Суть же иконы в ней аки солнце сияют, вельми украшены златом, и писцу тако не мощно исписати. Також и трапеза, идеж братия ядят: вельми чюдно, паче иных монастырей».

В трапезную братья входили, читая молитву; садились по девять за столы. Особые братья, таксиархи («строеначальники»), следили, чтобы столы были заполнены по порядку и без шума. Читалась общая молитва, затем раздавался стук ложки о подставку для посуды: знак, что можно приступить к еде.

Посвящая монахам, несшим разные послушания, свои «монастырские ямбы», Феодор не забудет и тех, кто трудился на кухне.

Кто тебя, повар, не увенчает венцом,

несущего столько трудов ежедневно?

Здесь ты, как раб – там велика будет плата;

здесь запачкан – там будешь омыт от греха;

здесь обожжен – там судный огонь пощадит.

Весело же ступай скорее на кухню,

коли́ по утрам дрова, вычищай горшки,

стряпай для братьев, как для Господа Бога,

и не забудь молитвой приправить стряпню.

Благословен, как праотец наш Иаков,

радостно ты совершишь течение дней.

«Вся забота его была направлена к тому, – писал биограф Феодора, – чтобы делать подчиненных лучше с каждым часом».

За короткое время число монахов в обители дошло до тысячи.

Феоктиста после освобождения из темницы с верными ей монахинями поселилась в Вифинии, неподалеку от Саккудиона, игуменом которого снова был Платон. С сыном она больше не виделась.

Он несколько раз порывался приехать к ней и к дяде в Вифинию.

«О, святая мать моя! – оправдывался он в письме. – Как же желал я прибыть к тебе… Если бы даже был скован железными цепями, разорвал бы их и предстал пред тобой».

Но дела игуменские держали в Студии крепче цепей.

Феоктиста все понимала. Только вот силы с каждым днем таяли, все тяжелее становилось прясть пряжу, а под конец и вставать с жесткого ложа.

«Если бы возможно было пересылать в письмах слезы, то я, наполнив ими это мое письмо, послал бы их тебе», – писал он ей, узнав о ее болезни.

Письмо это оказалось последним.

По лицам пришлых монахов, подошедших к нему после службы, Феодор все понял:

– Мать?

Братья кивнули.

Он затворился ненадолго в своей келье.

Потом велел собраться всем в храме.

– Чада и братья, – говорил он ровным, твердым голосом; он старался, чтобы голос звучал ровно и твердо. – Чада и братья, наступило время сообщить вам весть…

Братья стояли молча, догорали свечи.

– …предметом которой является смерть… известной вам сестры нашего общего отца, аввы Платона.

Он не смог сказать «моей матери».

Прошел легкий гул, монахи крестились, быстро перешептывались. Феодор молчал. Сейчас он попробует улыбнуться.

– Она оставила нам, чада и братья, не печаль. Нет, не безрассудную печаль, как кто-то, может, подумает. Не печаль, но радость.

Он улыбнулся.

Самообладание и мир снова вернулись к нему. Дальше он говорил уже спокойно; рассказывал о ее жизни, о том, как ослабла в темнице, как огрубели ее тонкие пальцы – ведь она одевала почти всю обитель, как вы, братья, хорошо знаете…

Монахи кивали. Они слушали его с молчаливым вниманием, уже не перешептываясь. Но Феодор их словно и не видел, он видел одну Феоктисту, как в ту последнюю их встречу, когда она склонилась перед ним и чуть слышно прошептала: «Слушаю, отец мой». И осенила его крестом.

– О, любимая мать, как ты оставила нас? – голос его снова дрогнул. – Куда ты переселилась? Где, в каких местах пребываешь?

Голос его проникал во все уголки, во все закоулки храма, отражаясь от огромных колонн зеленого мрамора.

– Я знаю… Ты победила князя этого мира. Ты удалилась туда, откуда изгнаны печаль и болезнь. Туда, где радость святых, где пение и хор торжествующих.

Теперь самое главное. Самое главное, он знал, чувствовал, что она слышит его.

– Не забудь же нас, твоих чад! Молись о нас, мама! Молись и обо мне, охраняй меня, жалкого, от всякого греховного страха!

Он снова замолчал. Видение исчезло, только дымок от погасшей свечи медленно распускался в солнечном луче.

Он проживет еще почти четверть века.

Ему предстояло пережить еще два гонения, первое при императоре Никифоре, когда был прощен священник, повенчавший Константина с Феодотой, что означало признание законности этого брака. Снова патриарх промолчит, и снова Феодор возвысит голос – за что и поплатится двухлетней ссылкой. В 811-м, после смерти Никифора, он вернется в Студий, но через три года, с воцарением Льва Армянина, в империи начнется второе действие иконоборческой драмы, еще более жестокое. Снова, как во времена его детства, иконы и мозаики будут уничтожаться, замазываться, сбиваться. Студийский монастырь станет последним форпостом иконопочитания, а игумен Феодор – его главным защитником.

«Разве Христос не принял нашего образа? – вопрошал он иконоборцев. – Разве Тело Его не было составлено из костей? Разве зеницы очей Его не были окаймлены веками и бровями?.. Если же Он несомненно являлся в том, из чего состоит человек, то не крайняя ли слепота и безбожная дерзость – утверждать, будто Христос, сделавшийся единосущным и подобным нам во всем, неизобразим?»

Узнав, что иконоборцы стали распространять стихи, высмеивающие почитание икон, Феодор стал писать стихи в его защиту.

Если Тело Христа вкушаем, как пищу,

Если животворящую Кровь Его пьем,

Почему же изображать нам не должно

Того, чье Тело зримый имело образ?

Стихи эти расходились по империи, как волны от метко брошенного камня. То, что не успевали делать богословские сочинения Феодора, делали его ямбы.

На иконе зрю Тебя, Матерь Божия.

Поклонюсь со страхом Тебе и любовью,

Ведь такая в Тебе благодать, что даже

Тень Твоя способна совершать чудеса.

Император скрежетал зубами. Вначале он отправит Феодора в ближнюю ссылку, на Принцевы острова, затем в дальнюю и, наконец, поскольку Феодор не переставал рассылать свои письма и воззвания, повелит нанести ему сто ударов плетью и заточить в самую мрачную темницу в Смирне.

И снова случится дворцовый переворот. На рождественскую службу 25 декабря 820 года заговорщики, переодевшись в священнические одежды, проникнут в дворцовую церковь и нападут на Льва. Тот бросится к алтарю и, схватив цепь с кадилом, попытается защищаться… Его исколотый труп выбросят в общественную уборную, а всех четверых его сыновей кастрируют и сошлют на Принцевы острова.

Новый император, Михаил, тоже будет иконоборцем, но это был уже «дым после огня». Он освободит всех иконопочитателей; иконоборцы при этом останутся при своих приходах, монастырях, кафедрах. Феодора, ослабевшего, едва живого, в Константинополе встретят с триумфом, но в Студий император его не пустит. Разуверившись в возможности восстановить иконопочитание, Феодор с верными ему монахами покинет столицу. Он проживет еще пять лет в изгнании, теперь уже добровольном, продолжая писать и проповедовать в защиту икон… А потом начнутся боли в животе, становясь все мучительнее.

Константин Пятый. Его сын Лев Четвертый Хазар. Сын Льва, Константин Шестой. Вдова Льва и мать Константина, Ирина. Свергший ее Никифор Первый. Лев Пятый Армянин. Свергший его Михаил Второй…

Вся эта череда императоров, правивших при его жизни, пронеслась перед ним пестрой кровавой пылью. Одни приближали его, другие отдаляли, третьи нетерпеливо ожидали его смерти.

Он пережил их всех, кроме последнего, Михаила, но и тому оставалось всего три года.

Он прикрыл глаза. Все земное медленно отступало от него, как соленая вода во время отлива. Только голос матери, Феоктисты, продолжал тихо повторять: Блаженны непорочные в пути…

Псалом сто восемнадцатый, самый долгий. Как и вся его жизнь.

«В таком состоянии, – сообщает биограф, – он провел два других дня, благословляя приходящих и осеняя их крестным знамением… Когда же настал воскресный день, он причастился Божественных Таин и повелел ученикам зажечь свечи и начать песнопения на исход души. Став кругом, они запели: Блаженны непорочные, и в то время как пели: во век не забуду оправданий Твоих, яко в них оживил мя еси, он предал душу, оставив земное и перешедши к небесному блаженству».

Принимая монашество, он думал, что будет жить в тихой обители, среди тенистых платанов, аскетических подвигов и богословских размышлений. Вместо этого – первое изгнание, второе, третье, четвертое…

И вот последнее странствие, последний, озаренный невечерним светом путь. Путь Феоктисты, путь многих, кого он оплакал и о чьем упокоении молился, стал и его путем. Все они, блаженные, прошли по нему. Ибо блаженны непорочные в пути.

Иоанн

«Я, смиренный и грешный Иван, не совершивший никакого доброго дела на земле…»

Он родился в горной деревеньке Скрино, окруженной лесом; неподалеку протекала река Струма. Родители рано умерли. Остался старший брат. Остался лес, его тишина. Осталась церковь, куда можно было уйти, помолиться и подумать.

Ваню отдали в пастухи.

Однажды, задумавшись, он не заметил, как от стада отбились корова и теленок. Пропажа обнаружилась на вечерней заре, когда стадо, мыча, входило в село.

– Где? – кричал хозяин. – Где они?!

Ваня стоял сжавшись. «Найду их, господине… – губы его едва шевелились. – Найду…»

– Найдет! – Лицо хозяина налилось кровью и стало похожим на дикую свеклу. – Он их найдет! Где ты их найдешь, глупак?

Посыпались удары.

Ваня упал, лежал с закрытыми глазами и молился. Удары и крики прекратились, он слышал шаги хозяина, мычание и топот стада; потом все стихло.

Он лежал, обхватив голову. Лежал и молился.

На следующий день он отправился на поиски. Неподалеку ходил хозяин: тоже искал. Только где найдешь их, корову с теленком, в этом лесу? Верно, уже волки ими повечеряли.

Нашел их Ваня.

Они оказались за Струмой. Ночью прошел дождь, воды в реке прибыло; беглецы бродили вдоль берега и мычали. Коровка еще могла бы переплыть, но теленок – теленок был совсем мал. Ваня скинул с себя войлочный плащик и рубаху и собрался лезть в студеные воды… Но остановился. Тем временем его заметил хозяин, шедший по лесу. И тоже остановился, выглядывая из-за стволов.

А Ваня положил на воду одежонку, осенил ее крестом. И переправился по ней, как посуху, на другой берег. Взвалив на спину теленка, тем же чудным способом вернулся; следом, протяжно мыча, переправилась вплавь коровка… Хозяин видел все это; кровь сошла с его лица, и оно стало похоже уже не на свеклу, а на желтую репу…

Ваня отжал рубашку, потрепал по спине теленка. И заметил хозяина, спускавшегося к реке. Подпрыгнув, замахал мокрыми руками:

– Господине! Я нашел их, господине!

Хозяин отпустил Ваню («Иди от нас с Богом, иди…») и щедро расплатился с ним. Только Ваня все это сельской голытьбе раздал, будто сам богач. И то скудное наследство, какое ему полагалось, тоже, едва вошел в мужеский возраст, раздал. Брат старший только головой покачал.

Ушел Иван из села в Димитриевский монастырь, что неподалеку. Обучался там богословию, углублялся в Писание.

Полвека не прошло, как при князе Борисе болгары крестились, а уже по всей стране шумели и стучали строительные орудия: строились церкви, открывались монастыри и школы. В 886 году, когда Ваня пас на скринских горах своих коровок, князь Борис принял ученых монахов Климента, Наума и Ангелария, ставших первыми болгарскими просветителями. Повсеместно гремела слава об Охридской и Преславской книжных школах, основанных ими.

Иван был пострижен в монахи.

Пред ним открывалась дорога в Охрид или Преслав, изощрять книжную ученость, или же другой путь – оставаться в Димитровском монастыре, исполняя разные послушания. Иван выбрал третье. Взяв благословение, простился с братией и ушел в лес, молиться.

Приглядел себе место на склоне горы, натаскал хворост. Сложил шалашик, на пол травы набросал.

Вскоре начались искушения. То ли люди в образе бесов, то ли бесы в образе людей – явилась вдруг разбойничья шайка. «Наша вся эта местность! – говорят. – Не можно тут без нашего разбойничьего разрешения жилище себе ставить!»

Разорили Иванов шалаш, сложили из него костер, долго и муторно вокруг него плясали. А Ивана, побив, еле живым отпустили.

Отлежался Иван, помолился и пошел искать другое место, пустыннее и неприметнее. Долго шел вдоль Струмы-реки. Наконец, приглядел себе дупло и вселился в него.

Снова начались искушения. То ли звери в образе бесов, то ли бесы в образе зверей – являлись разные дикие существа и нарушали Иванову молитву; дерево, где дупло было, клыками подрыли, быть в нем стало опасно.

Вылез Иван из дупла, огляделся, пошел дальше приют себе искать. Шел-шел, увидел пещеру. «Вот доброе жилище, – сказал себе. – Ни разбойники не растащат, ни звери не подроют».

И стал проживать в той пещере. Но бесы и тут святого отыскали. Начали ему в разных неудобомыслимых образах являться. Только Иван, их увидя, еще горячее молился. И те, полетав и поскакав вокруг него, исчезали.

Как-то вечером слышит Иван шаги у пещеры.

Выглянул сторожко, смотрит, отрок на пригорке стоит. Решил Иван, что это новое бесовское привидение ему явилось. Поспешил Иван назад в пещеру, усугубил молитву. Снова шаги, еще ближе; вот за самой спиной уже…

Обернулся Иван:

– Уйди, наваждение, именем Христа Бога!

Отрок же поклонился до земли и пал на колени:

– Не наваждение я, отче, а племянник ваш Лука!

Оглядел Иван отрока, осенил его крестом. Не исчез отрок, не рассыпался, не вылетел из пещеры вороном. Сам сотворил крестное знаменье и снова поклонился Ивану.

Человек, стало быть. Не привидение, и то спасибо.

Задумался Иван. Имелся у брата его сынок, Лука; совсем мальцом был, когда Иван уходил из села; только на ножках выучился стоять. А теперь вон какой… Снова прихмурился Иван:

– И чего ж ты, племянник Лука, явился? Али не сытно в дому родительском было? Али хлеб горчив? Так здесь ты и такого не встретишь; одна трава-мурава да плодове дикие.

– Сытно питали, дядюшка Иван, и хлеб сладок был… Да только не впрок мне брашна те, и хлеба другого желал я. Ради того и ушел из дома, вас разыскать, что молва в селе была, только вы святым хлебом напитать можете!

Так и сяк отваживал Иван отрока, а тот все не отваживался. Что делать? Стали пустынничать вместе: вместе молиться, вместе душу спасать.

Бесы на это еще больше обиделись. Стали держать совет. Потом отправили одного из своего сонмища в Скрино, к брату Ивана, отцу Луки.

«Приходит он к брату святого в образе некого знакомого, – сообщается в житии, – и находит того пораженным горем и ранами стрел родительского своего естества, и речет ему: „Знай, кто лишил твою старость опоры, твой дом – наследника, твое семя – плода! Это Иван, брат твой! Он приходил сюда ночью, увел отрока и держит его при себе. Коли тотчас не пойдешь за отроком, сделается он сладкой трапезой для диких зверей. А ты, коли не заберешь его тотчас, станешь чадоубийцей! Идем же, друг мой! Я покажу тебе то место, и обретешь ты плод семени своего“.

И лукавый, схватив его за руку, влечет в пустыню, распаляя злобой на Ивана. А когда они подошли туда, тотчас же исчез… Брат же, придя в указанное место, находит святого. И что он только тогда ни сделал против него!»

Пытался Иван усовестить брата и поведать, как все было, но брат его и слушать не пожелал.

«Осыпая его хулами и укорами, кричал, что тот обманщик и лучше бы ему вообще не родиться; даже метал в него поленья и камни, посягая убить его».

Схватил, наконец, Луку и повлек его обратно в село; Лука же горько плакал.

Вскоре их голоса стихли; Иван прибрал сотворенное братом разоренье и, потирая ушибленные места, присел у входа в пещеру… Сквозь кроны протягивались солнечные лучи; пересвистывались синицы. Отер Иван слезу и углубился в молитву.

Солнце успело чуть склониться и порыжеть, когда снова услышал шум. «Ваня! Ваня!.. – узнал он голос брата. – Лука! Змея!»

Брат бежал к нему, размахивая руками, как безумный.

…Лука лежал на траве, чуть в стороне от тропы, побледневший и холодный. Иван наклонился над ним: пощупал запястье, приоткрыл веко. Рядом валялась раздавленная братом змея. Иван поднялся, подошел к брату; тот стоял, медленно мотая головой: «Прости, Иван… Не бери на меня зла…»

Вырыли братья могилу поглубже, чтобы не раскопали звери, и схоронили Луку. Постояли над ней и разошлись, каждый в свою сторону.

Тоскливо стало Ивану в пещере, все племянника напоминало, везде голос его чудился. Оставил Иван пещеру и пошел дальше, еще выше в горы. Так добрался до Рилы.

«Я, смиренный и грешный Иван, не совершивший никакого доброго дела на земле, когда пришел в эту Рильскую пустыню, не нашел человека в ней, но только диких зверей и непроходимые дебри».

Дикие это были места, скалистые и скудные пропитанием. Но Господь, видя усердие Ивана, произрастил подле шалаша его множество дикой фасоли.

Как-то заблудилось в горах стадо, бегали-бегали овцы и встали пред жилищем Ивана. Явились, запыхавшись, и пастухи. Увидев в таком диком месте шалаш, чудились и спрашивали друг друга, что бы это значило. Еще больше поразились, когда предстал пред ними Иван в ветхих кожаных ризах.

– Кто ты, диво лесное, и откуда родом?

– Отечество мое – Небесный Иерусалим, – отвечал им Иван, – а кто я – того вам знать не нужно… Но раз уж явились, прошу отобедать со мною яствами пустыни.

И, нарвав дикой фасоли, угостил их. И такой оказалась она сытной и сладкой, что ели пастухи и только нахваливали. Поклонились Ивану, поблагодарили за трапезу и погнали стадо прочь. А один пастух нарвал тайком Ивановой фасоли. Показал ее потом своим товарищам: вот, мол, та самая! Только сколько ни отворяли стручки, ни одной фасолинки не обрели. Испугались пастухи. Вернулись к Ивану, прослезились и просили прощения. Благословил их Иван и с собой еще пригоршню стручков отсыпал: поешьте, дорогие.

Пошла с той поры слава о рильском отшельнике. Стали ему больных приносить на излечение, стали мужи и юноши приходить, искавшие исцеления духовного. Возникло монашеское селение, избрали Ивана себе игуменом. Только тяготили Ивана игуменские заботы и растекавшаяся по всей стране о нем слава. Так что сам царь Петр своих воинов с золотом и прочими дарами послал к Ивану. Иван от всего этого отказался, а царю передал, чтобы золото свое не тревожил: царям оно потребно, а инокам – не полезно.

Вскоре собрал Иван всех братьев, живших в Рильской обители, дал им наставления и поставил вместо себя нового игумена, Григория.

– Я же желаю отныне пребывать в тишине и безмолвии, – сказал Иван, глядя на опечаленную братию, – дабы покаяться в своих прегрешениях и испросить милости от Бога. А вы всегда поминайте в ваших молитвах меня, ибо ничего доброго не совершил я на земле.

Пытались братья удержать игумена – какое там!.. Ушел Иван, как уходил прежде из родного села Скрино, из монастыря Димитровского, из дупла, из пещеры и прочих своих жилищ; помолился и ушел. Только ненадолго остановился на пригорке и оглядел лежавшую внизу обитель: несколько хижин и строившуюся церковь. Да, доброе место, славное… Перекрестил его и направился в гору, выше и выше.

Сега съм у дома, в сърцето съм на Рила.

Световните злини, тревоги са далеч —

за тях е тя стена до небеса турила —

усещам се добър, почти невинен веч.

Духът ми се цери след жизнената битва,

вкушавам сладък мир във песни и молитва.

Так писал в 1891 году великий болгарский поэт Иван Вазов, бывавший в Рильской обители.

Сейчас я дома, в самом сердце Рилы.

Мирские горести, тревоги далеко —

от них меня стена твоя сокрыла —

почти невинен я, мне сладко и легко.

И дух, израненный в житейских битвах,

врачуется здесь в песнях и молитвах.

Место и правда было добрым. Монастырь несколько раз разрушался и восставал из развалин и пепла, делаясь еще краше.

В четырнадцатом веке его почти заново отстроил местный воевода Хрельо Стефан и сам принял в нем монашество; башня, выстроенная им, стоит и сегодня. Монастырь владел обширными лесами в Рильских горах и угодьями в соседних городах и селах: полями, виноградниками, лугами, водяными мельницами и рыбными ловлями.

С началом османского владычества жизнь в Риле какое-то время шла по-прежнему. Монастырь находился вдалеке от движения войск и расселения «агарян», как монахи звали турок. Османские султаны подтвердили своими фирманами привилегии, прежде жалованные монастырю болгарскими царями.

Но со временем и Рила стала подвергаться от Османов притеснениям, обидам и грабежам; к середине пятнадцатого века обитель была разрушена, все монахи побиты или разогнаны.

«Все было сожжено, – писал очевидец. – Лишь одна Хрелева башня торчала».

И снова монастырь поднялся из небытия. Три брата, Иоасаф, Давид и Феофан, возродили его; втроем в нем и игуменствовали. От султана Мурада Третьего был получен новый фирман. «Приказываю своим властям, чтобы монахи названного монастыря были признаны хозяевами тех вакуфных угодий, которыми до сих пор владели. Не впадайте же в искушение и не совершайте деяний, противных моей султанской воле и высоким моим предписаниям!»

Пошла в Рилу помощь из Руси. В декабре 1558 года рильские монахи добрались до Москвы, где правил «дед Иван», царь Иван Васильевич. Рильчанам была выдана грамота на проезд в Троице-Сергиев и другие монастыри, числом восемнадцать; там собрали они для Рилы богатую милостыню. Обращались они за подмогой в Москву и позже. В 1627 году писали царю Михаилу Феодоровичу про свою «нищету велию» и «насилия от рода агарянского»; так что даже священные сосуды, кресты и облачения пришлось заложить. И снова шла помощь.

В конце восемнадцатого века период «велией нищеты» проходит. Рильский монастырь становится средоточием болгарского возрождения и освобождения от иноземного ига.

Как писал в своей знаменитой «Истории славяноболгарской» святой Паисий Хилендарский: «Из всей болгарской славы, когда раньше в Болгарии были такие большие монастыри и церкви, в наше время Бог по молитвам святого отца Иоанна оставил целым только Рильский монастырь. Это приносит огромную пользу всем болгарам, поэтому все болгары обязаны хранить его и жертвовать святому Рильскому монастырю, чтобы не погасить великое болгарское благо и славу, которые они получают от Рильского монастыря по молитвам нашего святого отца Иоанна, славного болгарского святого».

И болгары охотно жертвовали. В монастырь стекались лучшие богомазы, зодчие и резчики… В 1833 году случилось новое несчастье. Взметнулось над обителью пламя, почти все строения были «опожарены». И снова Рила отстраивается, с еще большим благолепием: церкви покрываются удивительными росписями, не похожими ни на какие другие. На стенах пишутся лики не только болгарских святых, но и сербских, и русских.

А вот что вспоминал участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Эдуард Владимирович Экк.

«После двухдневного передвижения по хребту… я спросил переводчика Сукачева, где можно поблизости стать на ночлег. Он указал на стоявший вблизи самый древний и чтимый болгарский Рыльский монастырь…

Монахи с игуменом во главе встретили нас колокольным звоном. Благословив, игумен провел нас в церковь, отслужил краткий молебен и затем отвел в предоставленное нам помещение.

Встретили нас не только почетно, но и братски тепло, кормили, поили и всячески старались показать нам свое сердечное расположение. Многие монахи и послушники свободно говорили по-русски и щеголяли друг перед другом знанием русской истории…

Два дня, проведенные в монастыре, не только принесли нам необходимый отдых, но и оставили навсегда самое светлое воспоминание».

Наступила в жизни обители долгая полоса мира.

Прервалась она в 1961 году. В СССР шли новые гонения на церковь; была закрыта Киево-Печерская лавра и еще одиннадцать монастырей; болгарским коммунистам надлежало единодушно поддержать политику «старшего брата». И 11 октября 1961 года монастырь был закрыт и обращен в музей, монахи насильно переселены в другие монастыри. В 1968 году некоторым было разрешено вернуться, но служить в монастыре, когда он бывал открыт для посетителей, строго запрещалось. Лишь в 1991 году Рильская обитель была полностью возвращена Болгарской церкви.

…В Риле я оказался в августе 2018 года; сюда привезли нас организаторы конференции, посвященной русско-болгарскому историку и мыслителю Петру Бицилли. Помню пронзительное чувство радости и покоя, охватившее буквально на входе в монастырь: близкое испытывал лишь в Троице-Сергиевой лавре. «Господи, что же мы такое хорошее сделали, что здесь оказались?..» – тихо сказал кто-то рядом. Мы медленно ходили, не зная, то ли любоваться росписями, то ли наслаждаться видом монастыря и окружавших его гор, обросших густым лесом… То ли просто постоять, помолиться преподобному Иоанну Рильскому, славному болгарскому святому.

Я дома. Голос мой вступает в Рильский хор.

Я не родился здесь – но здесь почить желаю,

под вечный шум лесной – его словам внимая,

и под Елениной горы спокойный взор;

окончив путь земной, найти могилу

в великих и святых объятьях Рилы[6].

…Он уходил – все выше и выше.

Наконец приглядел себе подходящую пещеру и вселился в нее. Ни люди, ни бесы – никто больше его не беспокоил.

Так он прожил пять лет.

А потом услышал шаги возле пещеры. Он не стал выходить и высматривать: давно ждал этого гостя – и продолжал молитву. Когда шаги затихли за его спиной, Иван обернулся.

Перед ним стоял Лука – такой, каким он его последний раз видел. Только голову отрока окружал золотистый свет, вроде венца. Или это солнце, заглянув в пещеру, освещало так его вихры? «Теперь ты меня не прогонишь?»

Иван не ответил, но показал место рядом с собой; так они всегда прежде молились.

На следующее утро Иван не проснулся. Солнце залило пещеру свежим светом; снаружи покачивал деревья ветер, перекликались синицы. Прошел день. Проник краешек закатного луча.

Иван лежал неподвижно.

На сороковой день сюда пришли монахи: кто-то увидел сон, в котором была указана тропа к пещере. Иван лежал, точно спал, так что кто-то из монахов даже поднес поначалу палец к губам: тише… Догадавшись, что это за сон, братья опустились на колени.

«Вот и снова он ушел от нас», – сказал кто-то. «Нет, – возразил другой, – это он к нам вернулся…»

Он почти перешел по одежке своей через реку. Но там, где жалобно мычала корова с теленком, теперь стояли какие-то люди. Откуда они появились? Один, два… пять… Их становилось все больше, и все они тянули руки, бежали к Ване, умоляя перенести их на другой берег, через эту бурную и такую страшную воду. Что же делать?..

Помолившись, Ваня поднял одного, подбежавшего первым – он оказался не слишком тяжел, не тяжелее теленка, – и понес через реку. Потом второго. Потом третьего…

А вот и сам Господин глядит на него сверху; только не тот, не хозяин коровьего стада, а другой, подлинный его Господин, для Которого он и отыскал этих людей, и переносит через потоки. И радуется Ваня, и кричит, как тогда:

– Господине! Я нашел их! Я нашел!..

Николай

Весной 1087 года несколько кораблей отплыли из италийского города Бари. Судна были купеческими, трюмы затоварены зерном, курс взят на греческую Антиохию. В маршруте не было ничего удивительного: торговые связи Бари с Антиохией были давними, отлаженными. Бари был греческим городом, лишь незадолго до того завоеванным норманнами.

На кораблях, правда, заметны были не только купцы, но и священники, и монахи. Но и это вряд ли могло вызвать подозрение. Через Антиохию шел поток паломников в Святую Землю; богомольцы добирались на торговых суднах.

Продав зерно, корабли отплыли из Антиохии.

Путь их, однако, лежал не обратно в Бари, а в город Миры Ликийские. Трюмы с зерном, торговый вид кораблей – все это было для отвода глаз.

Не за византийскими динарами, полученными за зерно, плыли баряне, а за более драгоценной «валютой». Мощи святителя Николая Чудотворца, хранившиеся в Сионском храме Мир.

Миры уже давно не были мирными; на город то и дело нападали сарацины.

Миры опустели, по мертвым улицам гулял ветер. Жители перебрались в другое место: чем дальше от моря, тем спокойнее. Жизнь в прежних Мирах теплилась только в Сионском храме, у мощей святителя. Туда, через улицы города-призрака, пробирались к ним редкие паломники.

За три столетия до этого, во время арабского вторжения, уже была взломана гробница, находившаяся рядом (ее приняли за гробницу святителя). Константинополь был далеко, сарацины хозяйничали под боком.

Предание гласит, что сам святитель явился во сне одному священнику в Бари. «Поди и скажи клиру и народу, чтобы они взяли из Мир Ликийских мощи мои и перенесли в здешний город; ибо Господу не угодно, чтобы я оставался там в пустыне».

Сон был передан «клиру и народу», снаряжены и отправлены корабли. Такой же морской караван за мощами святителя снарядили, как оказалось, и венецианцы. Баряне торопились, и торопились не напрасно.

Барийские корабли пришвартовались в Андриаке, гавани Мир. Были посланы лазутчики, два иерусалимских паломника, грек и француз. Нет ли в городе сарацин? Сколько монахов охраняют гробницу? Не опередили ли барян расторопные венецианцы?

Паломники долго не возвращались (так казалось оставшимся на кораблях). Наконец прибыли. Нет, все тихо. Сарацин нет. Венецианцев тоже. Гробницу охраняют всего четыре монаха.

Сорок семь барян, спрятав под одеждой оружие, сходят на берег. Вот они уже входят в Сионский храм, поклоняются святыням. Переглядываются. Открывают цель своего прихода монахам-стражникам. Вначале пытаются взять их подкупом – хронист даже называет сумму, триста золотом. Чистым золотом, братья… Вот, сколько смогли собрать… Монахи с гневом отказываются. Пытаются вырваться, бежать за подмогой.

На этом приключенческая повесть обрывается. Дальше начинается то, что принято называть священной историей.

Вначале падает и не разбивается кувшин для мира, который принес с собой один из барян. Кто-то задел его, и сосуд упал. Сосуд стеклянный, пол – мраморный. Прибежали на звук, подняли с пола, осмотрели – ни одной трещинки.

Значит, перенесение мощей угодно святителю.

Затем один из монахов-охранников признается, что год назад святитель Николай явился во сне трем жителям Мир и сообщил, что скоро он переселится в другое место.

Значит, перенесение мощей есть воля Божия.

Тем временем один из барян разбивает крышку саркофага, который оказывается наполненным удивительной влагой. По всей церкви распространяется благоухание. Оно переливается через окна храма и растекается на многие стадии. Почувствовали его даже баряне, оставшиеся на кораблях. Все замерли. «Ибо показалось им, что они пребывают в раю».

Затем было отплытие кораблей со священным грузом. Жители Мир толпами ринулись на пристань, бросались в воду, хватались за весла. Остальные на берегу рвали на себе одежды и простирали руки. Некоторые из барян на корабле, не выдержав этого зрелища, тоже стали рыдать и кричать, чтобы те, на берегу, простили их.

Ибо перенесение мощей есть не их, но Божия воля.

День был ясным, море спокойным. Крики и стоны ликийцев были слышны, даже когда берег исчез из вида.

Далее было триумфальное возвращение в Бари и более ста исцелений, последовавших от прикосновения к мощам святого. Начались споры, где, в какой церкви их поместить. Возникли даже стычки среди пылких барян, многие из которых схватились за оружие.

9 мая был установлен в Римской церкви вторым (после 6 декабря) днем совершения памяти святителя Николая.

Особенно торжественно праздновался этот день в Бари. Русский паломник Владимир Мордвинов, побывавший в 1873 году в этом городе, писал: «Ночью с 8-го на 9-е число весь город был в иллюминации, всюду взвивались ракеты, вспыхивали фейерверки, транспаранты, изображавшие сотворенные нетленными мощами чудеса; на террасах и бедных, и богатых домов зажигались бенгальские огни».

Но главные торжества происходили утром следующего дня.

«Утром на пристани, богато украшенной в виде католического алтаря, появилось в полном облачении все духовенство Бари и его окрестностей; на особо отведенном месте располагались все гражданские и военные власти в мундирах. Диск солнца выплывал над растопленным золотом морской дали; и в этой дали, тоже с востока, выплывала целая эскадра небольших судов. Эти суда заранее с вечера отправлялись в море незаметно для жителей. Они возвращались утром торжественные, богато изукрашенные; на главном судне возвышалось изображение святого Николая Чудотворца, окруженное духовенством; раздавалось стройное церковное пение, на которое отзывались духовные певчие с берега».

Так ежегодно воскрешается память о тех кораблях, на которых мощи святителя прибыли в Бари.

То, что Римской церковью день перенесения мощей отмечается столь торжественно, неудивительно. Как и то, что он никогда не отмечался церковью Греческой. Для нее, скорее, он был днем траура.

Почему же буквально вскоре после перенесения мощей этот день сделался праздником в церкви Русской?

Римская церковь еще долго после разделения церквей не воспринималась на Руси как враждебная. Не препятствовали на первых порах русские князья и католическим проповедникам. Отношение к латинянам изменится позже – после разграбления Константинополя и вторжения Тевтонского ордена в пределы Новгородского княжества.

Установление второго дня памяти Николая Чудотворца – свидетельство ревностного почитания этого святого на Руси. Как сказано в Лицевом житии святителя шестнадцатого века: «Приди в Русь и виждь: яко несть града и села, идеже не быша чюдеса святого Николы». Еще до Крещения в Киеве была церковь святителя Николая. Молва о том, что от перенесенных в Бари мощей были явлены чудеса и исцеления, не могла не дойти до Киева. Тем более что почти в то же время Николай явил в Киеве свое первое известное и поразившее киевлян чудо – исхитил из Днепра утонувшего младенца, который затем был обнаружен живым на хорах Софийского собора.

Наконец, перенесение мощей, даже с насилием, не считалось в те времена грехом. Святой князь Владимир вывез из завоеванного Херсонеса не только иконы и утварь, но и мощи святителя Климента, епископа Римского, и его ученика Фивы. Херсонесцы, вероятно, скорбели об этом не меньше ликийцев. Молодая Русская церковь нуждалась в святынях; своих у нее еще не было, вот и приходилось заимствовать. Чаще – добровольно, порой – с принуждением.

Одно известно точно – 9 мая стал праздноваться на Руси Никола вешний, день перенесения мощей святителя Николая в «град Барский».

«Днесь град Барский радуется, и с ним вся вселенная ликовствует…»

Бывали периоды, когда доступ к мощам святителя Николая был для русских паломников затруднен. В середине девятнадцатого века, например, для этого требовалось получить в Неаполе от папского нунция специальное письменное дозволение. У художника Ореста Кипренского, в те годы путешествовавшего по Италии, даже возник дерзновенный проект – перенести мощи святителя из Бари в Петербург. «Когда возможность была единожды тронуть святыню с места для перенесения, из Азии в Европу, – писал он князю Голицыну, – то равномерно есть возможность и ныне, да и весьма кстати, повторить подобное благочестие, ознаменуя оное перенесением мощей сего святителя Николая Чудотворца из Бари в Петров град».

Однако «подобное благочестие» повторено не было, и мощи остались в Бари.

9 мая 1913 года в Бари был заложен фундамент православного Свято-Никольского храма; строительство его было завершено после окончания Первой мировой войны. И хотя после революции поток русских паломников иссяк, службы в храме продолжались. 1 марта 2009 года он был передан Русской церкви. Православным священникам также предоставлено право служить в крипте в базилике Святого Николая, слева от гробницы святителя.

Приходили русские богомольцы и в Миры. Пусть Сионский храм был позже разграблен и наполовину занесен песком, имя святителя продолжало освящать это место. Приходили поклониться в Сионский храм и местные турки. «Есть и до днесь чуда от святого гроба, – сообщал черниговский паломник, иеромонах Ипполит Вишенский (1708), – не только нашим христианам исцеление есть, но и туркам неверным бывает помощь. Если кто потеряет верблюда, или осла, или коня, если принесет до гроба свечку и кланяется, тотчас найдет».

В 1860 году в нижнем этаже бывшего Сионского храма была построена небольшая русская Никольская церковь.

В 1949 году святитель Лука, архиепископ Симферопольский, в своей проповеди в день перенесения мощей святителя Николая призывал паству не смущаться насмешек, которые вызывали у атеистов поклонение мощам.

«Да, мы кадим пред мощами, преклоняем колена, лобзаем эти гробы; мы у мощей святых молимся тем, кто некогда жил в этих телах, и получаем, нередко получаем просимое. Нам ли не почитать мощи святых, особенно таких святых, каким был великий Николай, чудотворец Мирликийский? Будем же смиренны, не будем смущаться грубыми нападками со стороны неверующих, со стороны протестантов и сектантов, насмехающихся над нашим почитанием святых мощей. Будем заботиться о том, чтобы и наши тела в свое время стали мощами, святыми мощами».

Так перенесение мощей святителя Николая наполняло рвением сердца не столь давно принявших крещение русичей; так продолжало оно ободрять и во времена гонений многими веками позже. Так корабли, выплывшие из города Бари весной 1087 года, оказались, вместе с лодками евангельских рыбарей, причислены к небесному флоту церкви.

Илия

«Как из славного из города из Мурома…»

Строчка, засевшая в голове со школы. Так же прочно, как и «Не лепо ли ны бяшетъ…» Или – «Мой дядя самых честных правил…»

Еще – картина Васнецова. Три богатыря на фоне серенького неспокойного неба. Самый статный, серебро в бороде – Илья Муромец. Ладонь козырьком, вглядывается в даль.

Из тех же амбаров детской памяти – фильм, старый, с «трещинками». Илья Муромец спорит с князем. Вытаскивает из мешка Соловья-Разбойника. Соловей свистит, народ разлетается.

Дальше, уже не так отчетливо, стихотворение Алексея Толстого.

В жаркий полдень едет бором

Дедушка Илья.

Еще – мультфильм. Еще – первый русский аэроплан «Илья Муромец». Огромный, неуклюжий, 105 км/ч.

То, что Илья Муромец – тот самый «дедушка Илья», самолет и богатырь, – был святым, я узнал значительно позже.

Его звали Илья, что значит «мой Бог». Имя, данное в честь пророка Илии, особо почитаемого в славянских землях. Илия-пророк очищал Израиль от идолов и «пророков дубравных»; Илия Муромский – Русь от нечистой силы и «врагов веры христианския».

Тридцать лет он пролежал на печи. Лежал, тяжко поворачиваясь с боку на бок, морщась от привычной боли. Лишь по надобе, сжав зубы, спускался, оперевшись о плечи родни. Помогать ему в этом должны двое или трое – велик собой и тяжел был Илья. Потом так же, сжав зубы, лез обратно.

Скорее всего, позвоночная травма. Следы ее обнаружит медицинская комиссия, обследовавшая мощи святого в 1988 году.

Исцелили Илью, по преданию, калики перехожие. В дореволюционных изданиях сообщалось, что под видом калик зашел к Илье в избу Христос с двумя апостолами. В советских это указание опускалось.

Рост – замеренный той же комиссией – 177 сантиметров. Для двенадцатого века – великан. Даже в начале девятнадцатого средний рост солдат французской армии – одной из сильнейших в Европе – был всего 161 сантиметр.

Получив исцеление, Илья испросил «у отца-матери дозволение отъити в землю дальнюю» – в Киев. Старики, обрадованные исцелением сына, не возражали.

В пути положил начало «подвигом своим, град Чернигов и стезю ко граду Киеву свобождая и врагов веры христианския истребляя». На предложение черниговцев стать их воеводой ответил отказом и поступил на службу к киевскому князю, «да не такмо единому некому граду, но всему народу службу сослужиши».

Когда и почему Илья сменил кольчугу на монашескую рясу, неизвестно.

Мы вообще мало что о них знаем, о тех печерских монахах. Даже о Несторе Печерском – знаменитом Несторе Летописце. Человек, создавший историю, «откуда есть пошла Русская земля», о своей – личной – истории умолчал. «Невежда я и недалек умом, не обучен к тому же я никакому искусству»… Негоже черноризцу рассуждать о себе много.

Судя по отсутствию его жития в Киево-Печерском патерике, в иночестве Илья Муромский успел пробыть не так долго. Однако вполне достаточно, чтобы в 1643 году быть прославленным в лике святых.

Медицинская комиссия установила и возраст, до которого дожил Илья: пятьдесят пять. Солидный возраст для того времени. «Дедушка Илья».

На теле Ильи экспертиза обнаружила несколько ран. Две – серьезные. Одна – на руке. Другая – в области сердца; она, вероятно, и стала причиной его смерти – погиб в бою. Что заставило монаха-воина в последний раз взяться за оружие, осталось неизвестным.

Он и правда происходил из славного Мурома. Из села Карачарова, что к югу от города.

В те времена Муром был частью Черниговского княжества. В 1127 году выделился в самостоятельное княжество, Муромско-Рязанское. С Муромом связаны и имена двух других известных святых – Петра и Февронии; только жили они там столетием позже.

Ныне Муром – обычный провинциальный городок. Административный центр Владимирской области, население 113 тысяч. Памятник Илье Муромцу в парке культуры имени Ленина. В микрорайоне Карачарово, в местной церкви Святых Гурия, Самона и Авива – икона преподобного Ильи с частицами его мощей.

Илью Муромца долго «очищали» от христианства. Долго и старательно.

Не только в советское время. Начиная с того же «Дедушки Ильи» Толстого.

«От царьградских от курений / Голова болит!» – жалуется богатырь. Досадило «дедушке» каждение церкви ладаном… Хотя в самих былинах говорилось, что Илья «и крест клал по-писанному, и поклоны по-ученому», и «крестил глаза на икону святых очей»…

Но все это не вписывалось в языческий образ богатыря. И – вычищалось.

Во второй половине девятнадцатого века русское образованное общество открывает для себя древнерусский эпос. В музыке, в стихах, в живописи оживают эпические богатыри. Огромные, бородатые, с клокочущей «силушкой». Романтический культ язычества, «почвы», «народности». Вагнеровские «зигфриды» в русских кольчугах.

Полвека спустя, в 1936 году, «пролетарский поэт» Демьян Бедный уже напрямую попытается использовать богатырскую тему для антирелигиозной пропаганды. По заказу московского Камерного театра он пишет либретто для оперы-фарса «Богатыри».

«Думаю, возьму-ка я эту пьяную бражку князя Владимира после крещения…» – излагал главную идею своего опуса «товарищ Демьян».

Спектакль, правда, вскоре был снят.

А троица самих «основоположников», глядевшая с советских плакатов и транспарантов, поразительно напоминала трех богатырей. В Марксе – самом старшем, бородатом и коренастом – проглядывали черты Ильи. Еще больше смахивал на васнецовского Илью – в советских кино и прочих изображениях – другой Илья, Ульянов, отец Ленина.

Перефразируя известное изречение Маркса, история начинается эпосом, а заканчивается фарсом.

Впрочем, есть еще более точное изречение, даже не требующее перефразирования. Ибо проходит образ мира сего.

Проходит образ, отшелушиваются наслоения. Трескается и осыпается лакировка.

Сквозь кольчугу богатыря проступает ветхая монашеская риза. Сквозь могучую богатырскую плоть – нетленные мощи, с десницей, сложенной для крестного знамения. Сквозь сказочного богатыря Илью Муромского – святой преподобный Илия Печерский.

Память его отмечается 1 января по новому стилю.

Случайное календарное совпадение. А может, и не совсем случайное: чтобы в самую сказочную ночь года в церквях звучал акафист былинному богатырю, преподобному Илии Муромцу.

«Воеводе сил земли Русския, воину Царя Христа и заступнику Руси Святой, славному во бранех и неодолимому в ратех, дивному богатырю Илии Муромцу песнь хвалебную воспоем…»

Тамара

В той башне, высокой и тесной,

Царица Тамара жила:

Прекрасна, как ангел небесный,

Как демон, коварна и зла.

Святая благоверная царица Тамара никогда не жила на берегу Терека.

Не завлекала путников в башню своим пением.

Не услаждала ласками.

Не убивала наутро.

Лермонтов услышал грузинскую легенду о некой царице Дарье. Услышал – и написал свое знаменитое стихотворение. Но имя царицы поменял на Тамару.

Так поэтичнее. «Тамары – чары – жáры…».

Так, наконец, экзотичнее: имя Тамара тогда в России было внове.

Это имя вообще нравилось Лермонтову: им он назвал и возлюбленную своего Демона. Благодаря Лермонтову, кстати, имя это и стало в следующем веке таким ходовым, что – «мы с Тамарой / ходим парой…» А с кем было еще парой ходить, когда куда ни глянь – Тамары, Томы, Томочки.

И слышался голос Тамары:

Он весь был желанье и страсть…

Так с легкой (или нелегкой) руки Лермонтова возник русский литературный миф о царице Тамаре. Таком полудемоническом существе, кавказской Лорелее.

В «Двенадцати стульях» она является отцу Федору на скале. «А следующей ночью он увидел царицу Тамару. Царица прилетела к нему из своего замка и кокетливо сказала: „Соседями будем“».

В этом была своя логика: чтобы на страницах потрясающе талантливого – и потрясающе безбожного – романа царица, утверждавшая и поддерживавшая православие, в виде нечистой силы «соседствовала» со свихнувшимся священником…

…Развалины этой башни, «высокой и тесной», я видел в 1983 году, еще школьником. Экскурсовод громко и с акцентом читал Лермонтова. «Двенадцать стульев» к тому времени я уже тоже прочел. А вот о царице Тамаре почти ничего не знал.

Только в одном поэт не погрешил против истины.

«Прекрасна, как ангел небесный…»

Она и правда была красива. Очень красива.

Лев, служа Тамар-царице, держит меч ее и щит.

Мне ж, певцу, каким деяньем послужить ей надлежит?

Косы царственной – агаты, ярче лалов жар ланит.

Упивается нектаром тот, кто солнце лицезрит.

Так писал Шота Руставели в своем «Витязе».

«Правильного сложения, темный цвет глаз и розовая окраска белых щек, застенчивый взгляд, манера царственно вольно метать взоры вокруг себя, приятный язык, веселая и чуждая всякой развязности, услаждающая слух речь, чуждый всякой порочности разговор».

Так писал летописец.

«Глаз нельзя было отвести от ее лица. Так хороша была благословенная Тамар…»

Такой она осталась в народных легендах.

Она родилась около 1165 года, став единственным ребенком царя Георгия Третьего и царицы Бурдухан.

При крещении ее нарекли Тамар. От библейского «Фамарь», что значит «пальма».

В 1178 году, сломив сопротивление знати, царь Георгий короновал ее на царство.

«Поведала мать своей Тамар: „Дитя мое, сон привиделся мне. Глядела я в чашу мира, видела все страны. Тебе принадлежала вся земля. Храни ее, сознавай величие долга“».

Пять лет они правили Грузией вместе, отец и дочь. Георгий – то есть «земледелец» – терпеливо взращивал свою «пальму».

А мать Тамары, Бурдухан, глядела в чашу мира.

В 1184 году умирает царь Георгий. Тамара самостоятельно правит страной, храня ее и сознавая величие долга.

«Воссела Тамар царицей на трон и стала строить по всей Грузии храмы. Была она щедрой и жаловала бедным немало». А другой летописец, чтобы воспеть Тамару, даже припомнил имена языческих богов: «Помазанница божья села на престол, до неба вознесенный, красивая, как Афродита, щедрая, как солнечный Аполлон».

По ночам она пряла и вышивала. Вырученные за свое рукоделие деньги раздавала бедным.

Пальмовые ветви склонились над Грузией.

Однажды, когда она облачалась для присутствия на торжественной службе в Гелатском монастыре, ей доложили, что какая-то женщина просит милостыню у ее дверей. Тамара как раз надевала повязку с рубинами. Она послала передать, чтобы та подождала. Когда царица вышла, нищей уже нигде не было. Стала Тамара упрекать себя, что промедлила с милостыней. Сняла с себя повязку с рубинами, из-за которой задержалась, и надела ее на венец на иконе Божией Матери.

За все время правления Тамары в Грузии не было совершено ни одной смертной казни.

Грузия в ее правление расширилась от Черного до Каспийского моря. Царица завоевывает Хорасан, Тавриз, Эрзерум.

Берет Карс, опору сельджуков в Западном Закавказье.

«Тебе принадлежала вся земля. Храни ее, сознавай величие долга…»

В 1204 году правитель Румского султаната Рукн-эд-Дин требует от Тамары, чтобы Грузия отказалась от христианства. Грузинская армия ничтожно мала в сравнении с армией султана. Царица с распущенными волосами сопровождает свое войско до городских предместий, ступая по земле босыми ногами. Благословив войско, идет в Метехский храм, где молится на коленях перед иконой Божией Матери.

– Матерь Божия! Грузия – Твой жребий. Ты – Владычица, а я – только лишь последняя раба Твоя. Сама защити удел Твой!

В битве близ Басиани, в верховьях реки Аракс, грузинское войско одерживает победу.

Руки́ Тамары ищут византийские царевичи, алеппский султан, персидский шах. Один из кавказских князей, отвергнутый Тамарой, от горя слег в постель и вскоре умер.

«Много было у нее женихов, но она отказывалась выйти замуж. Много царевичей она отвергла; решила остаться девственницей. За чистоту и святость Бог даровал ей чудо: одежда ее висела на луче солнца, падавшем в комнату из окна. Но придворные и великие князья были озабочены тем, что Тамар оставалась без мужа, а престол без наследника…»

Первый ее брак с сыном князя Андрея Боголюбского, Юрием, был недолог. Юрий, изгнанный из Новгорода еще малолетним, воспитывался у половцев. Был он, как сообщают летописцы, царем «доблестным, совершенным по телосложению и приятным для созерцания». Юрий храбро воевал, но вел распутный образ жизни. Духовенство благословляет развод.

Юрий, отправленный в Константинополь, возвращается в Грузию с войском – отвоевывать престол. Но терпит поражение.

Вторым супругом Тамары был осетинский князь Давид Сослан.

Последние годы жизни царица проводит в пещерном монастыре Вардзиа.

Монастырь этот сохранился. Келья царицы, фрески, портрет Тамары и ее отца Георгия Третьего.

Здесь она молилась.

Здесь в 1213 году мирно отошла к Богу.

– Христос Бог мой! Тебе вверяю царство сие, мне порученное Тобою, и народ сей, искупленный Честною твоею Кровию. Тебе же предаю душу мою…

Ее могилу не могут найти до сих пор.

Существуют разные предания о том, где похоронена Тамара.

Предание первое. Опасаясь, что после смерти враги попытаются осквернить ее прах, царица повелела, чтобы в ночь после ее смерти из кельи были вынесены в разные стороны несколько гробов.

Предание второе. Царица мечтала побывать на Святой Земле, но из-за войн и государственных дел не смогла осуществить этого при жизни. Прах ее был тайно перевезен в Палестину и упокоен в Крестовом монастыре, основанном грузинскими царями.

Предание третье. Тамара не умерла, а просто спит на золотом ложе. И когда в мире умножатся зло и страдание, встанет и будет утешать святой любовью людей своих.

Это предание – самое распространенное.

Быть может, именно об этом чистом голосе утешения и любви мечтал – до конца того не осознавая – один молодой, рано погибший поэт?

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел…

Оба стихотворения, «Тамара» и «Выхожу один я на дорогу…», были написаны в один, 1841 год – последний год его жизни.

«Тамара» тоже заканчивается песней: «Так сладко тот голос звучал…»

Может, в «Выхожу один я на дорогу…» поэт расслышал подлинный голос святой Тамары, голос любви и утешения? Кто знает…

Петр

Звали его Даир. Царевич Даир Кайдагул, правнук Чингисхана и племянник хана Берке, правителя Орды.

В 1238 году произошел разгром русских войск на реке Сити. Владимирский князь Юрий Всеволодович был убит, голову его поднесли Батыю. Обезглавленное тело князя отыскал на поле боя епископ Ростовский Кирилл, отпел и похоронил.

Русь окончательно попадает под власть Орды.

Власть эта, однако, не была сплошной чередой набегов и притеснений, как ее позже изобразят историки.

В 1253 году тот самый епископ Кирилл, предавший земле тело князя Юрия, отправляется в Орду к хану Берке – просить на храм Успения Пресвятой Богородицы.

Поездка была успешной. Святитель проповедовал перед ханом евангельское учение, рассказывал о епископе Леонтии, крестившем Ростов, об исцелениях и прочих чудесах, совершаемых в Ростове у мощей святого Леонтия.

Хан слушал епископа охотно, пожаловал ему все, о чем тот просил, и отпустил с честью.

Вскоре заболел единственный сын хана. Не обретя от ордынских лекарей никакой пользы, хан вспомнил о ростовском епископе.

Епископ Кирилл велел петь молебны о здоровье ханского сына по всем ростовским церквам, а сам, освятив воду, отправился с нею в Орду.

«Пришед в татары», епископ окропил ханского сына святой водой и исцелил его. Обрадованный хан приказал ярославским князьям отдавать ежегодную дань Орде на храм Пресвятой Богородицы.

Сам хан Берке, кстати, к тому времени был уже мусульманином.

Впрочем, единой, «государственной» веры в Орде тогда не было. Одни ханы приняли ислам, другие – христианство несторианского толка, третьи оставались язычниками.

Язычником был и юный хан Даир, состоявший в свите Берке.

Слушая поучения епископа Кирилла, Даир, как сообщает летопись, «умилися душею и прослезися, выходя на поле уединяяся и размышляя: „Како си веруют цари наши солнцу сему и месяцу, и звездам и огневи. И кто сей есть истинный Бог?“»

Юный хан Даир принял решение.

Часть своих богатств он раздал «нищим татарскым», часть передал епископу Кириллу. И упросил епископа взять его с собой в Ростов.

Только ли желание познать истинную веру двигало молодым ханом или его отъезд был вызван опалой, как полагают историки? Этого мы не знаем. Вряд ли епископ, дороживший расположением хана Берке, решился бы приютить опального царевича. Поездка Даира в Ростов произошла, скорее всего, с ведома ордынского правителя.

Прибыл юный хан в Ростов. Увидел церковь Богородицы, убранную «златом и жемчюгом и драгым камением, акы невесту украшену». Стоял, слушая клиросное пение.

Начал Даир просить Кирилла крестить его. Епископ, однако, не торопился, хотел испытать веру княжича. Да и не знал, как отнесется к этому Орда.

Ростовом в это время правил князь Борис Василькович, правитель мудрый, ухищренный в книжном знании и своенравный. С Ордою дружил, ездил туда чаще других князей.

В 1261 году, когда епископу Кириллу по немощи стало тяжко управлять епархией, он вместе с князем Александром Невским утвердит в помощники Кириллу архимандрита Игнатия.

В 1262 году епископ Кирилл отошел ко Господу. Хан Берке повелел ярославским князьям ежегодно жертвовать на украшение его гробницы.

Ростовским епископом стал Игнатий, позже, как и Кирилл, прославленный в лике святых.

Через четыре года, в 1266 году, во время похода на Тбилиси умирает хан Берке.

Князь Даир принимает крещение под именем Петра.

Епископ Игнатий отправился в Орду за дарами для своей епархии.

Петр же возрастал в вере, молясь и соблюдая посты.

Не забыл Петр и прежние свои ханские утехи: ездил иногда на соколиную охоту в леса, что стояли тогда вокруг озера Неро.

Раз, утомленный охотой, уснул.

Был вечер, солнце ушло за вершины леса и едва виднелось за стволами. Царевич лежал на низкой лесной траве, засыпанной сухой хвоей, поодаль паслась лошадь.

Темнело.

Внезапно тело спящего, земля, стволы – все осветилось. Заржала лошадь. Царевич приоткрыл глаза.

Над ним стояли двое дивных мужей, и лики их блистали, как солнце.

– Друже Петре, – сказали они, – услышана молитва твоя, и милостыня твоя взошла пред Богом.

Петр вскочил, но тотчас от страха снова пал.

Трижды поклонился светящимся людям до земли.

– Друже Петре, не бойся! – продолжали те. – Мы посланы Богом, в которого ты уверовал и крестился. Бог укрепит род твой, и племя твое, и потомков твоих до скончания мира, вознаградит тебя за милостыню, и за труды свои удостоишься вечных благ!

И, подав ему два мешца, один со златом, другой со сребром, велели идти утром на торг и выменять за часть монет три иконы. Одну – Пресвятой Богородицы с Младенцем, другую – святого Димитрия Солунского, третью – святого Николая Чудотворца. И чтобы с иконником не рядился, а отдал за иконы столько, сколько спросят.

Петр же, «собра ума», спросил:

– А что же я отвечу, господа мои, если спросят меня, откуда у меня кошели? И сами вы кто такие будете?

– Мешцы спрячь за пазуху, чтоб никто о них не ведал. А попросят у тебя за иконы девять сребряных монет, а десятую златую. Потом ступай к епископу с иконами и скажи ему так: «Петр и Павел, апостолы Христовы, послали меня к тебе, чтоб ты построил церковь над озером там, где я спал. А это знамения от них – иконы и мешцы со златом и сребром; что велишь с ними делать?» Как он прикажет, так и сделай.

И стали невидимы.

В ту же ночь явились оба святых апостола и епископу Игнатию. Повелели ему устроить церковь, где укажет татарский княжич, и освятить их именами.

Встал епископ Игнатий ото сна, протер глаза и стал размышлять о сонном своем видении. Помолясь, велел звать к себе князя Ростовского, Бориса Васильковича.

– Не знаю, что и делать, княже. Явились мне Петр и Павел, точно как на иконе, и устрашили меня. Приказали устроить церковь, а где и как, я не уразумел!

– Да, – отвечал князь, – я сам приметил, господине, что ты от ужаса не в себе.

А сам глядит в окошко и видит такую картину. Идет из собора Пресвятой Богородицы княжич ордынский Петр и несет пред собою иконы. А от тех икон сияние, как огненный столб, выше колокольни.

Тут сам князь испугался.

– Гляди, – говорит, – владыка, огонь какой-то!

Глянул епископ – и тоже столп огненный видит. А кроме князя и епископа, никто того пламени не видел.

Принес Петр иконы, поставил их перед епископом и князем и говорит, как его святые научили.

Поклонились князь и епископ святым иконам. А сами дивятся, откуда они: не было тогда во всем Ростове своих иконников. А Петр был еще юношей, не мог их написать. Да и где ему было обучиться образа писать, не в Орде же!

После утрени Игнатий отслужил молебны Пресвятой Богородице, святому Дмитрию и святому Николаю. Запрягли колесницу, вынес княжич Петр иконы и поехал к тому месту, где явились ему святые. А епископ, князь и весь город шли за колесницей с пением. Прибыв туда, отслужили молебен апостолам, поставили часовенку, из города с собой привезенную, и огородили место тыном.

Дальше произошло, однако, нечто не совсем ожиданное.

Сел князь Борис на коня и, «глумяся», сказал Петру:

– Пусть владыка Игнатий устраивает тут тебе церковь, а земли этой тебе не дам!

Может, место это ему самому приглянулось. Может, власть свою княжескую показать хотел. Может, вспомнил о мешцах, которые у Петра видел: пока те в епископскую казну не уплыли, решил в княжескую их направить.

Петр на это кротко отвечал:

– Повелением, княже, святых апостолов готов купить у тебя земли столько, сколько выделит для этого твоя милость.

– Скажи, Петре, – вопросил князь, поразмыслив, – а можешь ты за землю отдать мне, как за иконы, – девять гривен сребра, а десятую – злата, только выложи их так, чтоб всю межу покрыть?

– Приходившие ко мне апостолы наказали – как повелит епископ, так и делать.

Епископ наблюдал за этим разговором и дивился. Как Петр подошел к нему, он благословил его крестом:

– Господь нас учил, чадо мое Петре: всякому просящему у тебя дай. А за щедрость твою, по молитве святых апостолов, род твой будет благословен.

Приказал князь окружить мерной веревкой место под церковь: от озера до ворот часовни, от ворот до угла, а потом опять до озера.

Петр же говорит:

– Вели, княже, место рвом окопать, как у нас в Орде делают, чтобы потом не урезывал никто его.

Так и поступили. Горожане, что с крестным ходом пришли, принялись за дело и быстро окопали ограду рвом. А Петр давай выкладывать монеты одну к другой – от самого озера, сначала девять сребряных из одного мешца, потом десятую златую из другого.

И когда выложил он по всей меже девять гривен, то княжьи слуги, собрав их, наполнили Петровыми деньгами целый воз да еще и ту колесницу, на которой часовню с иконами везли. Кони с места эту поклажу едва сдвинули.

Князь же и епископ, видя такое множество злата и сребра, только диву давались. С великой честью посадил князь Петра на коня, проводили его в город всем народом, много дней служили молебны и восхваляли Бога и святых апостолов за чудо; и было с выложенных Петром денег многое даяние милостыни и кормление нищих.

Петр же после того чуда еще больше стал уединяться и чуждаться людей. Задумались об этом князь с епископом. Стали совет держать: «Царевич Петр ведь ханского племени, того и гляди ускачет к себе в Орду, и уйдет с ним благодать с нашего града. Возрастом Петр уже велик, да и собой пригож…»

Призвали Петра к себе:

– А что, Петре, не желаешь ли ты жениться? Мы тебе невесту подыщем, останешься жить у нас!

Проживал как раз в Ростове один татарский вельможа, а при нем дочь на выданье. Обвенчал епископ Петра с нею, а со временем и церковь над озером устроил и освятил во имя святых апостолов Петра и Павла.

И так полюбил князь Борис кроткие Петровы ответы и добрый его обычай, что всегда Петра при себе держал, на ястребиную охоту только с ним ездил и за трапезу без него не садился. Попросил владыку Игнатия побратать их в церкви. Стали звать Петра братом князя.

Раз как-то говорит князь Петру:

– Великую благодать обрел ты пред Богом и граду нашему. Подарю я тебе надел земли небольшой из своей вотчины против церкви святых апостолов, у самого озера, и грамоту тебе испишу!

– Я, княже, сроду не знаю, как землей владеть, и отцы мои не владели, вольными людьми были…

– Я, – сказал князь, – все уряжу, как у нас водится. А грамоты – чтоб не отнимали мои дети и внуки этих поместий у твоих детей и внуков.

И повелел князь, чтобы перед епископом были составлены грамоты Петру на владение землями вдоль озера.

И затихла в те годы Орда надолго и не страшила град Ростовский.

Умер епископ Игнатий.

Умер князь Борис Василькович.

Дети княжеские продолжали звать Петра дядей.

Петр дожил до старости, перед смертью принял монашеский чин. Похоронить себя велел на месте своего «спалища», где явились ему святые апостолы.

Так и сотворили. И стали со дня его смерти строить там монастырь.

Прошло время.

Внуки князя ростовского стали забывать Петра и добродетель его. Стали вести меж собой и своими боярами такие разговоры: «Что ж с того, что наши родители звали сего Петра дядей, что дед наш получил от него много монет и братался с ним в церкви. Род их татарский, не наша кость – какая ж они нам родня! Мы-то сребра от них не видали!»

Такие у них были речи, и не думали уж о чудотворении святых апостолов Петра и Павла, позабыли о любви прародителей своих.

И начали чинить обиды Петровым детям, отнимать у них луга и угодья.

Поехал сын Петра искать правды в Орду.

Сказал там, что он внук хана. Обрадовались ему ордынские дядья, надарили подарков и отправили с ним посла. Приехал ханский посол в Ростов, позвал на суд внуков ростовского князя. Показаны были им грамоты, данные Петру старым князем. Уставил по этим грамотам посол рубежи владений сыну Петра, дал ему ханскую грамоту со златой печатью и отошел обратно в Орду.

Дожил сын Петров до старости, щедро жертвуя на собор Пресвятой Богородицы и на Петров монастырь.

Умер сын Петров.

Внук Петра, Юрий, тоже много жертвовал собору, устраивал пиры епископу и клиру в поминальные дни по своим родителям и прародителям и в праздник святых апостолов Петра и Павла.

Рыбарям же Юрьевым удавались бо́льшие уловы, чем градским ловцам. Будто играя, рыбари на водах Петровых едва ввергнут сети, так множество рыб извлекают, и щук, и окуней, и лещей, а градские рыбари, как ни труждаются, а все оскудевают.

Пошли градские ловцы к своим князьям с ябедой:

– Эдак Юрьевы ловцы всю нашу рыбу изловят, и будет озеро пусто!

Призвали князья Юрия и говорят ему:

– Дед твой получил от прародителя нашего грамоты на место под монастырь, а не на озеро. Да не ловят там рыб ловцы твои, понял?

Вздохнул Юрий тяжко и поскакал в Орду. Поведал там дядьям о своих обидах. Дядья почтили родича богатыми дарами и снарядили с ним ханского посла.

Приехал ханский посол в Ростов, остановился у озера в монастыре Петра и Павла и вызвал князей на суд. Явились князья, стоят, на ханского посла со страхом поглядывают. А Юрий положил перед послом все Петровы грамоты.

Переглядел посол грамоты и спрашивает князей:

– Ваша, говорите, вода в озере?

– Наша, – отвечают хором князья.

– А есть ли под вашей водой земля, которую передал прародитель ваш Петру?

– Есть, – говорят князья. – Земля его, а вода на ней – наша, княжеская!

– А можете ли вы свою воду снять с той земли?

Задумались князья, заскребли затылки.

– Нет, – говорят, – господине, не можем мы снять ее с земли!

– Если снять эту воду с земли не можете, то зачем своею ее называете, а? Создана она Вышним Богом на службу всем людям! Если куплена была земля, то и вода, что на ней!

Присудил он воды озера по границам земельных владений Юрию, скрепил грамоту златой печатью и отошел к себе в Орду.

В 1322 году хан Ахмыл вместе с московским князем Иваном Калитой перешел замерзшее русло Волги и пришел на Русь.

Отряд двигался тучей, сея пожары и смерти. Иван Калита искал случая разделаться со своими противниками – тверскими князьями. Орда – покарать недовольных и навести порядок с выплатой дани.

Первым пал Нижний Новгород. Затем был сожжен Ярославль «и много полона безчислено взят». От развалин Ярославля отряд повернул на юг, к Ростову.

Сто лет не видел Ростов ордынского войска. Сто лет прошло, как обосновался в Ростове царевич Петр и род его. Жил и здравствовал в то время уже правнук Петров, сын Юрия – Игнат.

Заслышав о татарском приближении, бежали из города ростовские князья. Побежал и епископ Ростовский Прохор.

Настиг Игнат возок епископский, стал увещевать владыку остаться, не бросать город. Только не слушал его епископ. Такой страх ордынский отряд на всех навел!

Выхватил тогда Игнат меч и говорит, уже без всякого почтения:

– Если ты не пойдешь сейчас со мною навстречу Ахмылу, я сам тебя посеку! Там наше племя, сродники мои!

Что делать? Вернулся епископ в Ростов…

«После бойкого перезвона мелких колоколов из церкви выбежал служка с заплетенной косичкой, в подряснике и махнул красным платком молодцам, колотившим в „вечник“. Те перестали звонить и отерли рукавами вспотевшие лбы. Толпа еще более потеснилась к паперти. Мужики влезали на возы, садились на упряжных лошадей, – все хотели узнать, чего ради народный сполох?

Из церкви с протяжным пением вышел хор певчих. За ними двигались четверо дюжих дьяков-ревунов в церковных облачениях, размахивая дымящимися кадилами. Затем торжественно выплыли десять священников в золотых ризах, с серебряными и медными крестами в руках; наконец показался епископ, поддерживаемый под руки двумя мальчиками в одеянии послушников»[7].

Вышел епископ навстречу Ахмылу в ризах с крестом, со всем клиром, с хоругвями и пением.

А Игнат, вперед крестного хода с горожанами, вынес потеху ханскую – охотничьих кречетов, шубы и хмельные меды. И стал на колени перед Ахмылом у самого края Ростовского озера. Приветствовал его, как отпрыск ханского рода, и говорит:

– Здесь вотчина ханская и твоя, господине! Купил эту вотчину прадед наш затем, что тут чудеса сотворялись!

Поглядел Ахмыл на потомка ханского, поглядел на ход крестный и говорит Игнату:

– Ты меня тешью ханской даришь, а кто сии в золотых халатах и со знаменами, уж не хотят ли они с нами биться?

Не мог не знать посол ханский, как выглядит православное священство. Намекал в шутку, что других защитников у Ростова не осталось.

Игнат же, правнук Петров, отвечал с достоинством:

– Богомольцы это, господине; за хана молят и за тебя, а вынесли они божницу, чтобы благословить тебя!

У Ахмыла как раз в то время сын занедужил, в возке ханском лежал. Приказал Ахмыл подвезти его сюда, чтобы владыка благословил его. Освятил епископ Прохор воду, дал испить ее больному и осенил его крестом.

Выздоровел сын Ахмылов.

Сошел с коня Ахмыл, воздел руки к небу:

– Благословен Бог Вышний, что вложил мне в сердце мысль идти к этому городу. Праведник ты, господине Прохоре, раз молитва твоя воскресила моего сына. Благословен и ты, Игнате, за то, что упас людей своих и соблюл град сей. Ханская ты кость и наше племя, а будет тебе здесь обида, не ленись прийти в Орду, поможем!

Выдал Ахмыл сорок мер сребра епископу и тридцать мер сребра его клиру. Поцеловал Игната, поклонился епископу, сел на коня и отошел от города. Игнат же и горожане вернулись в Ростов и служили молебны, прославляя Бога.

История часто ходит кругами.

Прошло еще полтора столетия. Орда захирела и распалась. Москва возвысилась.

В 1487 году войска московского князя Иоанна Третьего покорили Казань. Малолетний сын казанского хана Ибрагима, Худайкул, был взят в плен и поселен вместе с матерью и братом в Белоозере.

Полюбил юный Худайкул православную веру. В 1505 году стал бить челом митрополиту Симону, чтобы тот крестил его. Митрополит призвал царевича к себе и походатайствовал за него перед князем Василием Иоанновичем.

21 декабря, в присутствии князя, крестился царевич Худайкул в Москве-реке и получил при крещении имя Петра.

Так история царевича Кайдагула откликнулась в истории царевича Худайкула, Петра Ордынского – в Петре Казанском.

И так полюбил князь Петра Казанского, что выдал за него свою младшую сестру Евдокию и сделал своим нареченным братом. Давал Петру в командование войска, а во время своего отсутствия в Москве оставлял вместо себя за главного. И мыслил уже его своим преемником.

Но московским царем Петр не стал – у Василия родился сын, Иоанн. Будущий царь Иван Грозный…

В 1523 году Петр Казанский умер и был погребен в Архангельском соборе Кремля.

В росписях собора, рядом с изображением Петра Казанского, написаны были сцены из жития Петра Ордынского. Сон царевича Петра на Ростовском озере, явление ему святых апостолов с мешцами…

В 1547 году царевич Петр Ордынский был прославлен в лике святых.

Мощи его почивали под спудом в Петровском монастыре, у южной стены Петропавловского собора.

В 1933 году собор был разобран, стены обители снесены.

В монастырской церкви Похвалы Богородицы устроен пивзавод.

«Огороды с одноэтажными домиками, среди которых выделяются два трехэтажных и два двухэтажных с несколько непривычной для жилых домов формой башен. Между ними – большие кирпичные гаражи и странное здание с выеденными, будто кислотой, стенами, в очертании которого лишь опытный глаз определит, что это был некогда храм. Дренажные канавы со стоялой водой и множество мусора и помоек…»

Так, по описанию очевидца, выглядел Петров монастырь – его остатки – еще в начале 2000-х.

В мае 2005 года на средства благотворителей были выкуплены постройки бывшего монастыря у последнего «хозяина» этой территории, «Ростовагропромэнерго».

Началось возрождение обители.

Лавра

Первый раз я попал туда, когда место называлось еще Загорском. Лето 1989 года, Москва, обычная толчея на Трех вокзалах. Я был студентом на летней практике; ехали осматривать достопримечательности.

Подойдя к Лавре, я вспомнил, что до этого ее уже видел. В кино. Первые кадры «Формулы любви», вышедшей на экраны года четыре до того. Граф Калиостро мчится в своей карете в Петербург, поглядывая то на свою подругу, то на купола лаврских церквей. Звучит веселая музыка.

Собственно, я и был тогда таким вот «калиостро». Путешественником, туристом, мало понимавшим, куда я, собственно, еду. Обычный советский студент, выросший в обычной безрелигиозной семье. Ну, Загорск. Ну, Лавра…

Нет, я уже читал Библию, взял ее на время у приятеля-студента, тогда она еще была редкостью. Читал, как обычную книгу, пропуская «неинтересное». О преподобном Сергии и о том, что такое сама Лавра, не знал ничего.

В 1337 году юный послушник Варфоломей убедил своего брата Стефана удалиться из Покровского Хотькова монастыря – искать уединения более глубокого. Братья поселились в лесу на холме, в десяти верстах от Радонежа и Хотькова. Устроили себе келью и церковь. Церковь по благословлению митрополита Феогноста освятили в честь Святой и Живоначальной Троицы.

Стефан вскоре отошел в Московский Богоявленский монастырь. Варфоломей остался. Вскоре был пострижен в монахи и наречен Сергием. Со временем к нему стали стекаться другие; обживались, рубили кельи. Обнесли монастырь тыном, выстроили трапезную.

Лавра стала русским Афоном. Только отделена она была от мира не морем, а густыми лесами. Сегодня это представить трудно. Лес начал убывать уже в четырнадцатом веке, когда окрестности стали заселять землепашцы. Преподобный Епифаний, автор первого жития Сергия Радонежского, жаловался: «Исказиша пустыню». Затем прямо у стен монастыря была проложена дорога из Москвы…

Сегодня по ней движется непрерывная вереница машин, не перейдешь.

Расположенная на невысоком холме – Маковце – Лавра парит над городом. И не только над городом. Над самой историей – всеми своими башнями и куполами. Здесь подвизались преподобные Никон Радонежский, Максим Грек, Епифаний Премудрый и Пахомий Логофет. Здесь проходили орды Эдигея, здесь стояли поляки. Здесь похоронены Иван Аксаков, Константин Леонтьев, Василий Розанов…

«Средоточной возвышенностью русской культуры» назвал Маковец Павел Флоренский. Есть в сияющей архитектуре Лавры что-то сгущенное, сконцентрированное, «формульное». Формула Духа. Формула Любви.

Присыпанные звездами купола Успенского. Сумрак Троицкого, с золотистым мерцанием справа от алтаря, где рака с мощами преподобного Сергия. Колокольня – «здание огромное, величественное и изящное», как сказано о нем в изданном столетие назад «Историческом описании Лавры».

А имена самих колоколов – музыка. «Лебедь» – си бемоль малой октавы. «Первенец» – до-фа малой октавы. «Благовестник» – ре малой октавы. «Царь» – до первой октавы. (Помню еще в тот, «студенческий» приезд, как при начале колокольного звона в воздух волною взмыли голуби…) А названия лаврских башен – стихи:

Соляная башня,

Наместничья башня,

Каличья башня,

Звонковая башня,

Уточкина башня,

Плоская башня,

Пятницкая башня,

Башня с беседкой.

И главная – Святовратская, через которую и попадаешь в Лавру.

С середины девятнадцатого века наступают серые дни Лавры. Черные будут впереди, после 1917-го.

Серые дни, сумерки русского иночества.

«С сердечным сожалением смотрю на неминуемое падение монашества, – писал епископ Игнатий Брянчанинов, – что служит признаком падения христианства. Кто приходит в монастырь? Люди из низшего класса почти исключительно; почти все приходящие расстроили свою нравственность среди мира».

Вот как описывал нравы Лавры в 1860-е годы Владимир Казанцев в своей автобиографической книге «Среди иноков». Отданный в Лавру пятнадцатилетним юношей, он был поселен у монаха Агафоника. С ним, пишет Казанцев, «я стал проходить курс своего книжного обучения и исполнять поручения относительно проноса крепких напитков… С задней (западной) стороны Лавры с ограды около водосточной трубы спускалась бечевка, к ней привязывалась тщательно обернутая посуда с вином в кульке; после запора монастырских врат она поднималась на ограду и уносилась в келью. Страстью к этому отличались преимущественно рясофорные и послушники. „Эй, малец, – кричит бывало с ограды мой наставник, – привинчивай плотнее водчонку, а то оборвется“».

Наместник пытался с этим бороться. Устраивал обыски по кельям, «пойманные с вином были нещадно пороты розгами». Сажал на хлеб и «купоросные щи». Особо провинившихся ссылал в Махрищевский монастырь, «исправительно-трудовую колонию» Лавры.

Еще большим злом было сребролюбие. Некоторые из монахов скапливали за годы жизни в Лавре по несколько тысяч. Сама Лавра пыталась, в духе времени, коммерциализироваться. С богомольцев, которые прежде жили сколько хотели и просто жертвовали за постой «по усердию», стали брать суточную плату. Прибыли в итоге стало меньше.

Нет, внешне все было, наверное, так же. Как сегодня. Как тогда, в восемьдесят девятом. Совершались службы, принимались записки от богомольцев. В Троицком соборе – только за здравие, в Успенском – и за здравие, и за упокой. Белились церкви и стены. Что-то строилось, что-то подновлялось. Все такой же веселый, праздничный вид открывался на Лавру со стороны дороги, а еще лучше – с другой стороны, когда обходишь всю Лавру… Правда, в последний, зимний, приезд полюбоваться не удалось: обнесли все высоким забором, заурчало строительство. Только зря с другом снег помесили, лучше бы сразу из главного входа шли на вокзал. Но я отвлекаюсь.

Бывали – и в те, серые дни Лавры – среди ее братии и подлинные подвижники. Но их считали юродивыми и сумасшедшими.

Схимомонах Филарет, «Филаретушка», как его называли. Говорил правду в глаза начальству, не побоялся пристыдить всесильного губернатора Закревского. Жил в скиту близ Лавры. Келью себе устроил на трех елях, за что монахи прозвали его «соловьем-разбойником». Одному богомольцу, который спросил, не плохо ли шестой год не исповедоваться, ответил: «Иди сейчас домой и шесть недель, а не годов, не умывайся, потом посмотри на себя в зеркало и скажи: хорош ли ты?» В конце жизни Филаретушка был «обнесен перед начальством и выгнан из скита завистливыми до его славы монахами».

Отец Зосима, живший в Лавре уже в начале двадцатого века. До старости подвизался послушником. «Он взял на себя святость, – говорило лаврское начальство, – а у нас в Лавре не любят святых. Был бы как все люди, давно бы иеромонахом был». Но и когда был пострижен, жизнь его не стала легче – новый лаврский наместник невзлюбил старца. И – то лестницу из-под Зосимы вытащат, то в бане окатят крутым кипятком. «Живи, как все люди, не подражай святым, а раз в святые лезешь, то и бьем, святых всегда били». Собирались поместить в дом для умалишенных. «Что ж, – отвечал Зосима, – и в сумасшедшем доме есть Господь».

Одним из немногих близких отцу Зосиме людей в Лавре был блаженный Николай. Случайно Зосима узнал от братии, что в монастырской богадельне лежит расслабленный, которого уже тридцать лет никто не исповедовал и не причащал. Отец Зосима отправился к нему. Николай поблагодарил старца и сказал: «Я так счастлив, во все большие праздники игумен с братией меня всегда причащают!» Рассказал, что несколько лет подряд в ночь на святые праздники к нему приходит игумен с монахами. Монахи при этом поют дивными, неземными голосами…

Николай исцелил слепую, благословив помазать ей глаза из лампадки, горевшей у него пред иконой. Предсказал – за десять лет до 1917-го, – что Лавра будет закрыта.

Незадолго до закрытия Лавры явился во сне отцу Зосиме сам преподобный Сергий.

– Уйду я, уйдешь и ты, Зосима.

– Как же мощи?

– Дух мой уйдет, а мощи останутся для поругания.

11 апреля 1919 года, на шестую неделю Великого поста, мощи были вскрыты. Перед Лаврой собралась возмущенная толпа, ворота были заперты.

Вскоре мощи были выставлены.

«Мощи его, ничем не прикрытые, лежали под большим стеклом, – вспоминала одна из прихожанок. – Почти все богомольцы приходили с букетами и цветами и, явно желая прикрыть ими обнаженные мощи, разбрасывали цветы по стеклу».

Монах («ряженый») тут же сметал цветы со стекла на пол.

В ночь с 3 на 4 ноября 1919 года оставшихся монахов вывели из Лавры и отконвоировали в Гефсиманский скит.

Лавра стала музеем.

Еще в конце 1920-х некоторые из бывших монахов служили при нем охранниками и служащими. Вскоре их всех забрали.

В 1930-м с лаврской колокольни сброшены колокола.

«Царь», «Годунов», «Корноухий», «Лебедь», «Переспор», «Чудотворцев»…

Один «Лебедь» остался.

Именно его удар – си-бемоль малой октавы – возвестит в 1946 году возвращение Лавры. Прозвонил в него тот же звонарь, который в двадцатом последний раз бил в лаврские колокола, Константин Родионов.

«Открыли и заперли мы дверь за собой. Со свечками стали подниматься на второй ярус, спешили, полагается в одиннадцать ударить, а время около этого. Взошли. Осмотрелся, мне светили свечками: язык у „Лебедя“ – на новом металлическом хомуте на болтах, новый мостик с лесенкой для трезвона. Быстро стал налаживать веревки к колоколам, помощники хорошо мне помогали. И так близко мне вспомнилось, как в 20-м году, отзвонив последний звон, поцеловал „Лебедя“, – и теперь поцеловал уцелевший „Лебедок“. Время одиннадцать. „Господи, благослови“. И осенив себя крестным знамением, стал раскачивать. И зазвучал наш „Лебедок“…»

Всего этого в тот мой первый приезд в Лавру, в 89-м, конечно, не знал.

Как писал Андрей Вознесенский:

Мы, некрещеные дети империи,

Веру нащупываем от противного.

А «противного» кругом еще было достаточно. Советский Союз стоял еще прочно (так казалось). Церкви были сделаны некоторые послабления, но в университете нам все так же читали «Научный атеизм» и собирались читать до Второго пришествия (так казалось)…

Так что мой первый приезд в Лавру был сугубо туристическим, познавательным. Другим и не мог тогда быть.

Впрочем, была тогда еще одна цель. Хотелось привезти из Лавры Новый Завет.

Подошли к молодому священнику, стоявшему с каким-то стариком.

– Новый Завет вам нужен? – старик поглядел сурово. – «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями».

Слегка озадаченный, я собрался отойти. Но священник, улыбнувшись, сказал, обращаясь к старику:

– Ну откуда же вы знаете, что перед вами – псы и свиньи? – И объяснил мне, как пройти в церковную лавку.

Вскоре я вышел оттуда, держа черную кожаную книжку. Собираясь, не отлагая, почитать…

Так и читаю ее. Уже изрядно потрепанную. До сих пор.

Иулиания

– У кошки – боли́, у собаки – боли́! А у Уленьки – не боли́, не боли! – говорила нянька, прижимая к себе боярскую дочку.

Не углядела: бежала Уленька, бежала да и споткнулась, ручку ушибла!

У кошки болело, и у собаки болело.

А боярышня не плакала, только потирала ушибленную ручку да молчала.

Невесел Торжок – точно тихое заклятье над городом висит.

Только обстроится, обживется – или бусурманин набежит, или свои же князья разорят, или от шальной искры весь дотла выгорит.

Потопчутся горожане на пепелище, повоют бабы; снова застучат топоры, стройкой запахнет. Город-то торговый. Торжок, или Новый Торг; жители – новоторы. Торговые города строились быстро, на дереве, на скорую руку и на русский авось – быстро и выгорали. Каменных строений – раз-два, своих мастеров по камню не было, призывали новгородских. Сам городок во владеньях новгородцев состоял. По речке Тверце с Новгорода кораблики плывут до Твери и дальше на юга, вниз по Волге.

А все же невесел Торжок, невесел.

Или только кажется таким? Все на чужбине невесело. И ветер холодней, и воды печальнее, и люди – другие.

Не так было в Смоленске, где выросла Иулиания. Что вспоминать… Пришли ляхи и забрали родной ее город; сел на смоленской земле ляшский князь Витовт, безбородый и длинновласый.

Ждали, Москва поможет. Не помогла. Напрасно смоленский князь Юрий Святославич туда с чудотворным образом Одигитрии ездил. Придержал московский князь Василий образ у себя, а помощи не оказал: не желал ссориться с ляхами да и сам зятьком Витовту приходился.

Началось странствование Иулиании вместе с мужем, князем Симеоном Мстиславичем Вяземским, что князю Юрию верой и правдой служил.

«У кошки – боли, у собаки – боли…»

Да только у Иулиании сильнее болело.

Была в шелках – стала в бегах.

Пожили в Москве на скупых обещаниях да на кислом квасе; опасно стало в Москве. Прислал Витовт послов, князя Юрия у московского государя взыскивать. Верни, говорит, мне князя Юрия, хочу его по нашему ляшскому богопротивному обычаю судить!

Бежали на север. Новгородцы, бывшие со злодеем Витовтом во вражде, князя Юрия приветили, дали ему в кормление несколько городков.

Но недолго высидел Юрий у новгородцев. Душа горела, в груди кипело, желал Смоленск себе вернуть. Через год, как возникла у Москвы новая распря с Витовтом, кликнул верных ему людей да и поскакал в Москву. Только людей у Юрия осталось – один князь Симеон Вяземский со своей Иулианией…

Был принят князь Юрий в Москве ласковее, чем в прежний раз, и на московскую службу взят, чего и добивался. Только воеводствовать против Витовта ему не дали. Может, жительство его в лукавом Новгороде подозрение вызывало. Может, припомнили, как князь Витовту присягал… Дали ему в кормление Торжок, незадолго пред тем к Москве отошедший. Закусил князь Юрий губу, а что делать?

Тихая она была, Иулиания.

Нарядом не блистала, очами не играла. В церкви стояла тихо; на паперти одаривала всех, но незаметно, щедростью своей не красуясь, точно стыдясь ее.

Полюбили новоторы княгиню, залюбовались. «Княгинюшка… Наша-то княгиня…» – только и слышно.

«Не толико же телесным доброзрачием светяся, но паче сего душевным благообразием освещаема бе».

С супругом, Симеоном Мстиславичем, жили в ладу: он скажет – она кивнет; она скажет – он согласится. Шаги его твердые, когда возвращался, слушать любила; снежинки в бороде тающие считала.

«Аще дарует Бог жену добру, дражаиши есть камени многоценнаго».

В душе, конечно, кипело многое. И то, что деток у них не было. И что, как беглецы, по чужим землям таскаются. А более всего – что князя Юрия Святославича, как в Торжке сел, точно подменили. Стала чувствовать Иулиания на себе взгляды княжеские, жадные.

«У кошки – боли, у собаки – боли! А у Уленьки – не боли, не боли!» – вспоминает далекое, детское. И ручку трет, тогда ушибленную.

И точно – как подменили князя Юрия.

Заскучал князь в Торжке, люто заскучал.

Воином он по душе и по всей жизни своей был, а его в городишко торговый и глупый заперли.

Измлада в походах дни проводил. Еще когда в году 1386-м с отцом и старшим братом Глебом Святославичем ходил на ляхов, Мстиславль ратовать. Великий страх тогда навели они на Литву. «Воюючи землю Литовскую, а кого где изъимавши, и мучаху нещадно различными казньми, мужеи, и жон, и детеи, а иных в избы насажавше, и запирающе, и зажигаху».

Было и такое. Долго потом слышались молодому князю крики пожигаемых заживо.

Отогнали их тогда ляхи от Мстиславля, разбили на Вихре-реке, с отцом и братом в плен взяли. Однако закончилось все к его, князя Юрия, удаче. Подержав в плену и получив выкуп, передали ему, князю Юрию, Смоленск в княжение. Пришлось, правда, им присягу принести. Поморщился князь да и принес, с Витовтом их длинновласым в походы ходил.

Недолго тогда прокняжил он в Смоленске: взбунтовались смоляне, недовольные крепкой его рукой. Изгнали Юрия, а князем себе посадили брата его, Глеба Святославича. Бежал князь Юрий к великому князю рязанскому, а вскоре Смоленск Витовт захватил.

И снова улыбнулась князю Юрию Фортуна, которую ляхи в образе доброзрачной девицы с повязкой на глазах изображают.

Разбили ляхов татары, в битве той и братец родимый, враг заклятый, Глеб Святославич, полег. Собрал князь Юрий в Рязани войско и двинулся на Смоленск; в августе у градских стен встал. Началось в городе шатание: «иныи Витовта хотяху, а иные князя Юрья отчича».

Поколебались да и распахнули ворота пред «отчичем».

Черным вихрем влетел Юрий в город; два дня лилась кровь бояр, что не поспешили ему сразу двери отпереть да с хлебом-солью встретить. Двинулся на Смоленск Витовт, осаждал, осаждал да так и не взял. И снова в городе «крамола бысть велика, людии посекоша много»: всех показнил Юрий, кого в сочувствии и сомыслии ляхам подозревал.

Суров был великий князь, да только как с этим народцем по-иному разговаривать? Один жилистый, поросший щетиною кулак и понимают.

Только на что теперь ему этот кулак в городке этом сонном, на что дарования ратные? Обманула его девица с повязкой, Фортуной именуемая, снова ляхам своим заулыбалась. Отнял у него Витовт через год Смоленск, ставленников Юрьевых казнил, жену Юрьеву с детьми младшими в Литву отослал. Начались у князя бега. Москва, Новгород… Торжок!

Стал князь обиду свою вином заливать.

Что ни день – пиры, шум, крик в княжеском тереме. Гусляры гуслями гремят, ложкари ложками стучат, скоморохи как полоумные скачут. Князь и прежде хмельного зелья не чуждался, а теперь… Да уж гори все оно!

Вздрогнули, пригнулись огоньки лампадные.

Хотела закричать княгиня, слуг кликнуть – разглядела, кто пожаловал, не стала. Перекрестилась быстро.

– Не узнала? – надвинулся на нее князь. – Не ждала?

Взяла Иулиания икону Богородицы, себя ею заслонила. Отступил слегка Юрий Святославич.

«Она же много моляше его и увещевая, глаголаше: Почто, господине, всуе подвизаешися, и яко вотще сие неподобное дело умышляеши?»

– Отчего же неподобное? – нахмурился великий князь. – И в Писании сказано: не добро быти человеку единому… Я ж един как перст; коли меня утешишь, не неподобное – благое дело сотворишь!

Усмехнулась горько на это Иулиания: «Веси бо, господине, яко мужа имам, и како мощно ми честное его ложе осквернити?»

Не нашелся князь Юрий, что ответить, снова на княгиню надвинулся, за руку схватил. А княгиня, как щитом, образом Божией Матери прикрывается: «Уне ми есть умрети, нежели таковое неподобное дело сотворити!»

– Да что заладила, как сорока: неподобное, неподобное!.. Гляди, пожалеешь еще! – сплюнул да и вышел вон.

Закричали вспугнутые галки, заржал у плетня конь. Застучал копытами, всадника во тьму унося.

– Бежим отсюда, – гладила Иулиания мужнины кудри. – Погубит он нас!

Князь Симеон молчал. В сумрак ночной вглядывался.

Поднялась Иулиания, огонек на лампадке поправила. Залюбовался ею Симеон, голову рукой подпер:

– Красота твоя его смутила.

– Что ж мне, лицо дегтем вымазать? Уедем, хоть в Москву, хоть куда…

Молчит князь Симеон, брови сдвинул. Уехать… Бежать… Столько лет великому князю верой и правдой служил, и теперь вот – в бега? В Москве правду искать? Да и как он там свой побег растолкует? Скажут: что ты бабьи россказни нам доносишь! Езжай в свой Торжок да знай свой шесток!

Глядит на него Иулиания, ответа ждет.

– На все Божья воля, – говорит князь. – Может, уладится еще.

Вздохнула Иулиания, спорить не стала. Шею мужнину обняла: «На все воля Божья».

Нагие, веселитеся,

ремением секитеся,

дурость к вам приближается!

Скачут скоморохи вокруг княжеского стола, в бубны бьют. Смеются гости княжеские, потешаются.

Один только князь Симеон с супружницей в веселье не участвует, точно повинность на пиру отбывает. Примечают это гости, переглядываются. А еще примечают, как посверкивает глазом великий князь на княгиню Иулианию. И смеется как-то тяжело, без веселья.

Безрукие, взыграйте в гусли;

безногие, возскочите,

процветите, яко собачьи губы,

кои в скаредных местех растут!

Новый взрыв хохота.

И снова князь Симеон с княгиней даже не усмехнутся, сидят, глаза в стол уперев. И снова хрипло, нехорошо смеется великий князь.

– Что ты, Симеон, сидишь, как аршин проглотил? – резко вдруг смех свой оборвал. – Али угощение мое тебе не по нраву? Али вина мои прокисли?

– Благодарствую, господине, и угощение твое, и вина… – начал князь Симеон.

– Али уже на Филиппов пост заговелся? Прежде добрый воин был, а теперь точно девица сидишь! Жена, что ли, над тобой власть взяла, постничеству таковому обучила?

Притихли гости, вжались в скамьи; замолкли скоморохи.

– Да и ты прежде добрым воином был, господине, – потемнел князь Симеон, – когда до чужих жен тебе охоты не было!

Как услышал это Юрий Святославич, кровь к лицу бросилась, почернело в глазах. Выхватил меч из ножен…

Визг, шум поднялся, хлынули гости вон, разбежались холопы, забились под лавки скоморохи.

Одна княгиня над телом мужним застыла, точно окаменев.

– Брось… С ним все… – Князь тяжело дышал ей в лицо. – Говорил тебе: подобру… Все равно любовь мою познаешь!

Закричала княгиня, да только эхом крик ее по обезлюдевшему терему раскатился.

«И поверже ю, и ляже с нею, она же противляшеся ему, и не може отринуть его от себе, и взем нож удари его в мышцу, он же срама исполнися и зело взъярися…»

Взвыл князь Юрий, раненое место ладонью прижимая. Выхватил у княгини нож, хотел им же ее прикончить. Остановился, глаза выпучил.

– Стой… Я тебе другое… Свирька! Савка! – прокричал. – Бегом сюда, с мечами! Ноги, ноги ей руби!

«И повеле ей руки и ноги отсещи, и в реку ввергоша ю».

О дальнейшей судьбе Юрия Святославича пишут разное.

Одни – что «побежа к Орде, не терпя горького своего безвременья и срама и безчестия». Там, в Орде, «по многом безумии» скончался и был погребен.

Другие – что после Орды бежал в Венгрию, где, «в войску будучи, под некоторым замком постреленый, умер».

Наконец, третьи – что после скитаний «безымянно по чужим странам» остановился, наконец, в Венёве, в монастыре во имя Николая Чудотворца. Там, «много сетуя и плача», покаялся и вскоре почил.

Тих городок Торжок. Да только весной 1407 года, через полгода после убийства Иулиании, вскипел весь.

Шел некий крестьянин вдоль Тверцы, неподалеку от города. Глядь, белеет что-то в водах, вроде рыбы великой. Пригляделся и обмер. Тело женское в светлых одеяниях и с ангельским ликом против течения плывет, вдоль берега. Без рук и без ног. «Мать честная! Иулиания…» – стянул шапку и перекрестился.

Прибыло на его зов духовенство, набежали прочие люди всякого звания.

«И взяша честное ее тело, и положиша в раку каменную, и принесоша е во град Торжок в соборную церковь, и погребоша святое тело в соборной церкви со псалмопением честно на правой стороне у полуденных дверей. И в той час от святаго тела бысть многим людям исцеление…»

Через четыре столетия на месте обветшавшего Преображенского собора, строенного новгородцами, был возведен новый. 2 июня 1819 года в нововозведенном соборе был устроен придел во имя Иулиании, а в 1906 году по случаю пятисотлетия ее кончины часовня была перестроена и освящена как церковь во имя святой княгини.

Еще через сто лет, 5 февраля 1919 года, рака с мощами святой была вскрыта представителями новой власти.

Через год, 25 августа 1920 года, наркомат юстиции распубликовал особый циркуляр, коим предписывалось: «местные исполкомы при соответствующей агитации последовательно и планомерно проводят полную ликвидацию мощей».

В 1930 году Преображенский собор, где покоились мощи святой Иулиании, был закрыт, мощи исчезли. Собор с тех пор так и остается недействующим.

А Иулиания все плывет по небесной реке, ни боли от ран, ни гнева на убийц своих не чувствуя. Да и какая боль может быть у нее, венец за верность и муки получившей?

«У кошки – боли, у собаки – боли! А у Уленьки – не боли, не боли!»

И улыбается, как в детстве, когда добрая и мягкая нянька качала ее на руках, и смеется.

Марк

В Европе холодно. В Италии темно…

Осип Мандельштам

Ранним утром императорская триера бросила якорь в гавани святого Николая в Лидо. Вскоре прибыли и остальные греческие корабли с патриархом, епископами и знатными мирянами. В первый день императора посетил только дож со свитой; главный прием был приготовлен на следующий день.

И прием этот был воистину царским.

Дож прибыл на расписном корабле-бучентавре; следом шли еще двенадцать кораблей, расписанные и украшенные резьбой; развевались знамена, непрерывно играли трубы и прочие мусикийские орудия, их гудеж смешивался с плеском волн, шумом народа и криками чаек.

«На носу корабля, – вспоминал очевидец, – были два золотых льва, а посреди их – золотой двуглавый орел, который был подвижен всеми частями, и он то обращался к императорской триере, то расправлял крылья и поднимал головы, при восторженных восклицаниях и пении труб».

8 февраля 1438 года Венеция встречала предпоследнего греческого императора Иоанна Восьмого Палеолога.

То, что при его преемнике Константинополь будет захвачен сельджуками, знать, разумеется, никто не мог. Все так же высились городские стены, все так же парил над Босфором купол Святой Софии, увенчанный крестом. Царствующий град оставался; значит, оставалась и империя.

Ревели трубы, золотой двуглавый орел – символ империи – расправлял крылья и поднимал клювастые головы. Пусть даже в виде механической игрушки на носу венецианской триеры.

Император прибыл заключать мир с архиепископом Римским. Или, как его называли латиняне, папой. И просить у него помощи для защиты от сельджуков, которая была грекам ох как нужна.

Но для этого надо было преодолеть раскол, в котором почти четыре столетия пребывали Восточная и Западная церкви. Таково было условие, которое выдвинул папа Евгений. С этой целью императора и сопровождали патриарх Иосиф и епископы.

Епископ Эфесский Марк спокойно оглядывал проплывавший мимо него город. Приступы морской болезни отступили; звуки труб, крики чаек и венецианская роскошь не слишком его занимали; все мысли были о предстоявшем соборе.

Марку сорок шесть лет. Он происходит из благородного трапезундского рода Евгеников. Отец его, Георгий Евгеник, обладал прекрасным почерком и дослужился до чина сакеллия. В обязанности сакеллия входило наблюдение за всеми приходскими церквями. Еще отец заведовал школой, в которой успел отучиться и Мануил – так до монашеского пострига звали Марка.

Георгий умер рано, оставив двух сыновей, тринадцатилетнего Мануила и пятилетнего Иоанна. Мануил заменил Иоанну отца, став его первым учителем.

Теперь Иоанн Евгеник плывет на одной триере с Марком, в свите патриарха. Триеры уже входят в Венецию, и солнце светит все ярче, и отсветы от бликов шевелятся на прижатых к каналам зданиях.

«Весь город сотрясался, выйдя встречать императора, и был великий шум и ликование. И мы приходили в великое исступление, видя в этот день многодивный храм Святого Марка, до небес высящиеся палаты Дожей и величественные жилища других правителей, украшенные многим золотом и прекрасным камнем».

То, что многое из этого «золота и прекрасного камня» было похищено крестоносцами из Константинополя, греки помнили хорошо.

В Венеции они пробыли около двадцати дней.

28 февраля отбыли в Феррару, где и должен был состояться собор. Там их уже нетерпеливо дожидался папа Евгений.

Снова гремели трубы, гарцевали кони, шумели и рукоплескали толпы. Папский двор во всем великолепии. Сам папа Евгений. Слегка усталый взгляд, тяжеловатый подбородок, поджатые губы.

Возникла первая заминка.

Ожидалось, что патриарх вместе со всем своим епископатом падет и облобызает папе стопу. Как же могло быть иначе? Таков был исстари заведенный папами обычай. Императоры, короли, не говоря о прочих епископах Запада, – все аккуратно вставали на колени и лобызали.

А греки заупрямились.

– Откуда папа имеет такую привилегию, – спросил патриарх, – какой церковный собор даровал ему это?

Из парадной залы папского дворца встреча была срочно перенесена в маленькую комнату. Здесь, почти без свидетелей, первосвященники быстро облобызались, и патриарх отбыл в предназначенные ему покои, провожаемый задумчивым взглядом папы.

Нет, папа Евгений IV был не хуже других пап. В чем-то даже лучше. Неприхотлив и аскетичен в быту, чужд кумовства, милостив к бедным. Поощрял искусства, пытался вернуть потускневшему Риму былой блеск. Возродил Римский университет; приблизил к себе скульптора Донателло, художников Фра Анджелико и Пизанелло, архитектора Филарете – автора проекта идеального города. Выдающиеся имена, жемчужины гуманизма. Немало гуманистов было и среди итальянцев – участников собора.

Такова была эпоха, эпоха Возрождения. Европу сотрясали войны и чумные эпидемии. Жизнь сделалась хрупкой; ее радости, чувственные и умственные, – как никогда желанными. А вера в человека и его возможности стала столь сильной, что потеснила веру в его небесного Творца…

9 апреля 1438 года собор был торжественно открыт.

Папа Евгений со своими епископами воссел слева. Император Иоанн и прочие греки заняли скамьи справа.

Папа по первоначальному замыслу должен был восседать в центре, на возвышении, но греки снова воспротивились. Папа, вздохнув, согласился.

В центре теперь лежало Святое Евангелие.

Наконец все расселись, заняли свои места переводчики. Из рядов греков поднялся епископ Эфесский Марк, которому было поручено выступить от Восточной церкви.

Чуть откашлявшись, Марк Евгеник заговорил.

Марк рано прославился подвижничеством и образованностью. Он изучал риторику у известного ритора и ученого того времени Иоанна Хортазмена, а философию – у Георгия Гемиста Плифона – последнего великого греческого философа, горячего последователя Платона и тайного почитателя античного язычества. Последнее, впрочем, обнаружится, лишь когда престарелый Гемист вместе со своими бывшими учениками, братьями Евгениками, будет в Италии.

Именно Георгий Гемист принесет в Италию учение Платона, о котором до этого в Европе имели смутное представление. Здесь же он издаст платоновские диалоги, что послужит толчком к возникновению во Флоренции знаменитой Платоновской академии.

Возрождение цвело не только на Западе – в греческих землях оно началось даже раньше. Здесь античных авторов никогда не забывали; как писал один ученый итальянец, живший в Константинополе: «В домашних беседах они до сих пор говорят на языке Аристофана и Еврипида, на языке афинских историков и философов, а слог их произведений еще более обработан и еще более правилен».

В тринадцатом веке дряхлеющую и усыхающую империю неожиданно охватывает такое цветение духа, какого она давно уже не видала. При дворе отца императора Иоанна, Мануила Второго, устраиваются публичные «театры», где читаются философские и риторические произведения; эти «театры» посещал и учитель будущего эфесского епископа, Иоанн Хортазмен.

Да и сам Марк, уже в молодости блиставший ораторскими талантами, а в двадцать четыре года возглавивший школу риторов, тоже мог бы считаться человеком Возрождения.

Мог бы… Но не мог.

Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого.

На соборе, открывшемся в Ферраре, предполагалось то, «что сверх этого». Предполагалась сделка. Догматические уступки – в обмен на военную помощь. Так видели это в папских покоях. Это понимали и сами греки. Это понимал епископ Марк. Но вначале еще надеялся, что латиняне в чем-то признают и свою неправоту. Прежде всего неканоничность включения в Символ веры злополучного «…и от Сына…». Filioque.

Папа Евгений колебался.

Внешне это, конечно, никак не выражалось: негоже князю церкви выказывать неуверенность. Все те же поджатые губы, пристальный, чуть усталый взгляд.

Он спокойно выслушал выступление епископа Марка. Ни одна жилка не дрогнула на лице первосвященника.

Да, все, что говорил этот эфесский епископ, было справедливо. Добавление в Символ веры положения, что Дух исходит не только от Отца, но и от Сына, было сделано Римом позднее. Уже когда Символ был давно утвержден, и всякое дальнейшее изменение его объявлялось ересью. Но… Сделано-то оно было из благочестивых побуждений. Для борьбы с арианами, принижавшими божественную природу Бога-Сына. И Рим далеко не сразу пошел на это добавление. Только при папе Бенедикте в начале одиннадцатого века под давлением германцев, от помощи которых сей муж весьма зависел. Но теперь, когда Filioque вошло, так сказать, в плоть и кровь Западной церкви, признать его ошибочным… Невозможно. Начнутся новые расколы, теперь уже не с этими жалкими греками, а внутри самой, самой его Римской церкви.

А дела в ней (папа задумчиво поглаживал подлокотник своего трона) и так идут не гладко, своих нестроений хватает. Всего каких-то пять лет назад собор в Базеле попытался оспорить верховенство папской власти, навязать ему, папе Евгению, реформу… С немалым трудом удалось тогда распустить это адское сборище и успокоить мятежных епископов. И то не всех. Французы наотрез отказались прибыть в Феррару. И теперь, после стольких трудов по умиротворению, признать справедливыми доводы этого грека, Марка Евгеника…

Тяжелые восковые свечи, которыми освещалось заседание, горели с легким невеселым треском. Из окон в вышине пробивался свет и отражался в холодном мраморе стен.

Папа принял решение.

Потянулись долгие, изнурительные заседания.

Латиняне держались единым фронтом. Между греками единства не было.

Марк продолжал выступать, доказывая ложность Filioque и других догматических нововведений, принятых латинянами. Вначале за его спиной, где сидели прочие греки, звучали возгласы одобрения. Затем таких возгласов стало все меньше; все чаще возникала напряженная тишина, в которой иногда проносился недовольный шепот. Недоброжелатели Марка, прежде таившиеся, осмелели.

Какое-то время Марка поддерживали император и патриарх. Но император часто отлучался из Феррары, охотясь в ее живописных окрестностях. А патриарх… Патриарх был уже стар. И желал, чтобы весь этот бессмысленный собор, весь этот театр, как можно скорее завершился. Скорее бы домой!

Того же желали и прочие греки. Они тоже устали. От заседаний в храме, в котором и в солнечный день царил пробиравший до костей холод. От слухов о чуме. Но главное, от бедности: обещанное папой денежное пособие постоянно задерживалось; чтобы прокормиться, приходилось продавать свои вещи… Скорее бы домой!

А Марк все выступал. Все доказывал, все убеждал.

Дух исходит от Отца. От Отца через Сына, но не от Сына.

Для латинян это казалось догматическим крючкотворством. Если через, то, значит, и от.

– Нет, – возражал епископ Марк. – Тепло сообщается через лучи, но источником его являются не они, а Солнце. Тепло исходит от Солнца – через лучи. Так же и в Пресвятой Троице…

Фи-лио-кве! Одно слово, одно маленькое слово, добавленное в Символ веры, меняло всю суть христианства. А вместе с ней – и все последующее движение человеческой мысли, культуры, истории.

«Отцы Римской церкви, – пишет философ Юлия Кристева, – …логизировали Троицу, усматривая в Боге простую интеллектуальную сущность, представляемую по двучастной схеме: Отец порождает Сына; Отец и Сын как целое производят Дух. Эта аргументация Filioque, развитая благодаря силлогистике Ансельма Кентерберийского на Барийском соборе 1098 года, будет подхвачена Фомой Аквинским, который закрепит ее. Ее преимуществом окажется то, что она утвердит, с одной стороны, политическую и духовную власть папства, а с другой – автономию и рациональность личности верующего, отождествленного с Сыном, обладающим силой и достоинством наравне с Отцом».

Действительно, если папа объявлялся «наместником Сына Божия» (Vicarius Filii Dei), то «возвышение» Христа через добавление Filioque подразумевало и возвышение папы. А в пределе – любого человека. Ибо если папе позволено уравнивать себя с Христом, то чем его хуже тысячи, миллионы чад Римской церкви?

Возникнув на волне борьбы с арианством, Filioque парадоксальным образом приведет к возрождению арианства. Нарушилось тончайшее равновесие в истолковании Троицы – и вот уже Бог понимается как отвлеченная, абстрактная сущность; в Сыне Божием – напротив, выходит на первый план человеческое, плотское начало, «повышенное» до Божественного. Так Христа изображали на своих мозаиках ариане. Так же Христа снова начнут изображать и в ту эпоху, когда проходил Феррарский собор. У живописца Фра Анджелико, входившего в круг папы Евгения, Христос выглядит как обычный, земной человек; на Его божественную природу указывает лишь позолоченный нимб… И этот реализм будет все возрастать и углубляться. Менее чем через сто лет после Феррарского собора будет создано самое физиологичное изображение Христа – «Мертвый Христос» Ганса Гольбейна Младшего. Глядя на которого, один из героев Достоевского воскликнет: «Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!»

Формальное, «логическое» возвышение Христа через Filioque вело к возвышению человека. Не только верующего – любого человека, любой человеческой личности со всей ее «плотью», страстями и пороками. Богочеловечество Христа подменялось Человекобожеством, обожествлением всякой человеческой особи. Отсюда уже рукой подать и до «сверхчеловека» у Ницше, и до «нового человека», которого пытались создать большевики. Нежная заря Возрождения, восходившая над Феррарой, откликнется и заревом русской революции, и печами Бухенвальда…

Заседания в Ферраре идут уже больше года.

Греки ропщут, некоторые тайно бегут обратно в Константинополь. Папа решает перенести собор из Феррары, бывшей неподалеку от моря, вглубь страны, во Флоренцию. Сбежать оттуда потруднее. «Что латиняне скажут нам во Флоренции, – протестуют греки, – из того, чего они не смогут сказать здесь?» Но флорентийцы готовы финансировать собор; папа обещает выплатить там грекам содержание, задолженное за пять месяцев… И греки соглашаются.

И снова торжественное шествие с факелами и войском и блистательная встреча во Флоренции, так что «весь город сотрясался от грома труб и звука музыкальных инструментов». И великолепный собор Санта-Мария-дель-Фьоре, еще краше феррарского, освященный папой Евгением тремя годами раньше… И печальный взгляд епископа Марка, уже предвидящего, чем все это закончится.

«Настоящая жизнь наша не есть ли сон? – напишет он позже. – Не есть ли цвет полевой? Источник быстротекущий? Рассказ? Басня?»

Пока же Марк Евгеник готовится к новым диспутам – пусть политически уже бессмысленным. Но речь шла о вере, здесь сражаться стоило до последнего.

А сражаться было все тяжелее.

Уже и император не раз выражал августейшее недовольство несговорчивостью Марка и его сторонников.

– Время идет, а мы еще ничего не сделали… – хмурился император, и было видно, как ходят желваки на его подбеленном лице. – Оставим наши прения и споры и найдем какое-нибудь средство, как осуществить соединение церквей, и этим удовольствуемся!

Терял терпение и папа Евгений. Из Базеля, где продолжали заседать остатки распущенного им собора, приходили новости одна неприятней другой. Там собирались осудить его, Евгения, и избрать нового папу. Только победа во Флоренции могла бы остудить эти мятежные головы.

Снова начались задержки в выплате содержания. Нужно было как-то поторопить этих греков, которые только и умеют, что вести вечные споры, нужно заставить их быть немного сговорчивее.

И папа добился своего.

5 июля 1439 года уния была подписана. Греки признавали истинными и православными все нововведения латинян.

Марк сидел молча, на предложение поставить свою подпись коротко ответил:

– Не подписываю, что бы мне потом ни было.

Вместе с Марком подписывать унию отказался и его младший брат, диакон Иоанн Евгеник; не подписали и еще трое архиереев, предусмотрительно бежавших. Грузинский епископ Григорий, когда его вызвали для подписи, скинул с себя одежду и стал юродствовать, так что его поспешили отпустить… Но это было меньшинство. Остальные молча подписали.

Флоренция ликовала.

К папскому дворцу двигалась процессия из греческих архиереев и знатных вельмож. Шумела толпа, горожане высовывались из окон и рукоплескали.

Покои папы были празднично освещены.

Приняв документ из рук греков, папа быстро проглядел подписи.

– Все ли подписали? – испытующе вглядывался он в бородатые лица архиереев.

Все… да, почти все… только вот епископ Марк…

– Тогда мы ничего не сделали! – перебил их папа.

Через секунду самообладание снова вернулось к нему.

Евгений бледно улыбнулся и поставил свою подпись.

Он мог торжествовать победу.

И хотя почти одновременно с подписанием унии собор в Базеле обвинит его в тирании и низложит, базельские события не получили развития. Большинство западных епископов не желало нового раскола, и Евгений IV благополучно просидит на римском престоле еще семь лет.

Верный своему слову, в 1444 году он благословит Крестовый поход на сельджуков. Но под Варной объединенные польские и венгерские войска будут разбиты.

Папа Евгений покинет мир 23 февраля 1447 года. На смертном одре он выразит сожаление, что оставил монастырь и согласился принять на себя власть первосвященника, полную волнений и соблазнов…

А епископ Марк Евгеник, чудом избежав суда, которым его собирались судить во Флоренции за неповиновение, вернется в Константинополь. Вокруг него сплотятся все, кто был возмущен подписанной унией. Таких найдется много, и благодаря усилиям Марка их становилось все больше. Марк будет арестован, два года проведет в заключении, продолжая слать оттуда письма своим сторонникам. Даже на смертном одре он произнесет речь, наполненную призывами против униатов.

23 июля 1444 года епископ Марк отойдет ко Господу.

Вскоре большинством восточных церквей уния будет отвергнута.

Но и дни Империи были уже сочтены. Победа под Варной придаст сельджукам уверенности, и 29 мая 1453 года войска султана Мехмеда Второго захватят Константинополь.

Ангелина

Он был нищ. Он, наследный правитель Сербии, правнук византийского императора Матфея, был нищ и бездомен. Но это было не самое горькое.

Он, деспот Стефан Брáнкович, был слеп.

Вокруг него шла жизнь.

Лето и весну создал Господь,

как сказал Псалмопевец,

и дал им красоты многие:

птиц быстрых вольный полет,

и гор вершины,

и лугов обширность,

и полей простор,

и воздуха тонкого

дивных волн излияние…[8]

Он не видит вольный полет птиц.

Он не видит изумрудные вершины Златибора. Он не видит обширность лугов и простор полей под Смедерево.

Он – ничего – не – видит.

…и земли дары

и благоуханных цветов и трав;

а уж человека

обновление и веселье

кто описать бы мог?

Это из «Слова любви», написанного дядей его отца, Георгия Бранковича, князем Стефаном Лазаревичем, в честь которого его и назвали Стефаном. Между Стефаном и Георгием тогда война шла: обычное для сербских князей дело.

Но главной бедой были турки.

Битва на Косовом поле 1389 года была концом независимой Сербии – Сербска деспотовина стала вассалом турецких султанов. Зажатая между Османским царством и Венгерским королевством, она уже не имела своего твердого голоса.

Но Стефан Лазаревич отдалил окончательное падение Сербии, при нем она даже окрепла и процвела. Серебро, добываемое в рудниках Сребреницы и Ново Брдо, и искусная дипломатия, которую вел Стефан, сделали свое дело. Время его правления было спокойным – насколько в Сербии возможен покой. В Белград стекались художники и книгописцы, бежавшие от турецкого нашествия, и сам князь Стефан был искусный книжник и стихотворец.

Однако все это

и другие чудные дела Божии,

которые самый острозоркий ум

не может обозреть,

любовь превосходит.

И это не странно,

ибо Бог и есть Любовь,

как сказал Иоанн, сын грома.

Богат и даровит был Стефан Лазаревич. И Георгий Бранкович, правивший после Стефана, был еще богат. Построил новую столицу на стечении Дуная и Моравы – Смедерево.

А он, внучатый племянник Стефана Лазаревича, сын Георгия Бранковича – нищ и бездомен. Что же осталось у него? Любовь.

– Любовь есть мать всех благ, она одна содержит в себе все наши совершенства…

Она была его глазами.

Ее глазами он видит вольный полет птиц. Ее глубокими глазами он видит вершины гор и обширность лугов. Ее глубокими синими глазами он видит небо и тонкие излияния воздуха.

Ее имя означает «вестница».

Она приносит ему весть об этом мире. Она рассказывает ему, как горит по утрам роса на высокой траве. Она доносит ему, как выглядят люди вокруг, во что они одеты и как ходят. Описывает ему те места, где они останавливаются в своей бездомной и кочевой жизни.

Благодаря ее глазам он знает каждую комнату, каждую ступеньку, каждую трещину в стене. По вечерам он читает ее глазами Священное Писание или Златоуста.

Помолившись, они ложатся, и он тихо целует ее глаза. Все, что у него осталось.

Его имя означает «венец».

У его дяди, Стефана Лазаревича, это был венец из поздних осенних роз. У него, Стефана Бранковича, это венец из терний, с длинными черными шипами.

В любви нет места обману.

Потому и Каин, любви чуждый,

сказал Авелю: «Пойдем в поле».

Он был сыном деспота Георгия Бранковича и греческой принцессы Ирины. «Проклятой Ирины», как ее называли в народе.

Его отец разрывался между турками с юга и Венгрией и Польшей с севера, примыкая то к одним, то к другим. Его мать строила крепости, облагая города тяжелой податью. Ее ненавидели – за эти подати, за греческие обычаи, за двух ее братьев, занимавших первые места в государстве.

Его сестра, Мара, была отдана за османского султана Мурада Второго и вошла в его гарем в 1435 году. Ей было девятнадцать лет, и она была хороша собой.

Темные времена переживал православный мир. Восточная Римская империя, презрительно именуемая латинянами Византией, падет под ударами янычар, заключив перед этим позорную унию с папским престолом. Одно за другим рушатся православные царства на Балканах. Болгария, Валахия, Сербия… Русские княжества на севере сами едва освободились от ордынской власти.

Впрочем, никакого Православного мира и не было: православные государи сражались друг с другом, невзирая на общую веру. Когда в 1453 году турки осадят Константинополь, Георгию Бранковичу придется дать им в помощь свои войска. Православные сербы, имея опыт в рудном деле, будут вести окопные и подрывные работы; без них неприступный город вряд ли бы удалось взять.

Европа раздроблена, Европа слаба.

Сербия, древняя православная Сербия, нежный и кровавый цветок Европы, угасает на глазах. Георгий пытался защитить страну от турок, но силы слишком неравны.

В 1439 году Мурад Второй, разгневавшись на Георгия, берет Смедерево и ставит правителем его сына, старшего брата Стефана – Григория.

Единственное изображение братьев сохранится в богато украшенной грамоте, выданной Георгием афонскому монастырю Эсфигмен, которому Бранковичи покровительствовали. Стефан и Григорий изображены на ней пригожими юношами в высоких шапках, вышитых алыми цветами.

Действительным правителем оставался Георгий; Стефан же и Григорий находились при Османском дворе – по сути, заложниками.

В апреле 1441 года Мурад перехватил переписку Григория с отцом. Григория и Стефана заковали в цепи и вывезли в Амасью, вглубь империи, чтобы Мара не знала, какую участь готовит муж для ее братьев.

8 мая 1441 года, через девять дней после Светлой Пасхи, Григория и Стефана ослепили раскаленным железом.

Стефан превратился в комок расплавленной боли, тьма затопила его.

Ему было шестнадцать лет.

Мара все же узнала. Она упала к ногам Мурада, рыдала и умоляла отменить приказ. Но когда гонец, посланный с отменой приговора, прибыл в Амасью, на месте глаз у Стефана и Григория уже были кровавые впадины.

Через три года братьев вернут на родину в обмен на турецких пленных.

Георгий Бранкович выбежит навстречу им. Он, конечно, уже обо всем знает. Но увидев ослепленных сыновей, страшно закричит и бросится на землю; кто-то из свиты едва успеет подхватить его.

Григорий пострижется в монахи и остаток жизни проживет на Святой горе Афон. Стефан останется в Смедерево; на лице он будет носить черную повязку.

Как сказал Давид: «Горы Гелвуйские!

Да не сойдет ни роса, ни дождь на вас,

ибо не сохранили вы ни Саула,

ни Ионафана!»

Та, что станет его глазами, родилась почти в тот же самый день, когда его ослепили.

Его глухой стон сквозь стиснутые зубы слился с родовым стоном ее матери, Марии. Дочь назвали Ангелина.

Всего у Марии Музаки и Георгия Арианити, албанского князя, было восемь детей, и все – дочери.

Георгий Арианити успешно сражался с турками, помогая великому албанскому правителю и герою Скандербегу. За Скандербега он выдаст свою старшую дочь.

Все дочери Арианити получили домашнее образование, но Ангелину решено было отдать в монастырскую школу.

Как сказано в ее житии: «Если бы воспитали ее в доме отца, то она, превосходя всех умом и премудростью, вызвала бы зависть у своих сродниц и ровесниц… Дивились родители разуму ее и отдали учиться Божественным писаниям».

Так прошло ее детство и наступила первая юность.

Она стала еще более задумчивой, еще более склонной к уединению и чтению книг.

Юноши и юницы,

для любви созревшие,

возлюбите любовь,

но чисто и непорочно,

блюдя целомудрие и девственность,

коими наша природа

соединяется с Божественной.

В 1456 году Георгий Бранкович умер от раны, полученной в сражении с венграми. Правителем стал его младший сын – и младший брат Стефана – Лазарь, а регентом – его мать Ирина. Лазарь быстро отстранил мать от власти и стал так жестоко обращаться с ней, что ей пришлось бежать к туркам. Это не помогло: Лазарь успел нагнать ее и вернуть. Вскоре Ирина умирает. От меланхолии, как будет сказано в официальных хрониках. От яда, посланного Лазарем, как будет утверждать молва.

Лазарь ненамного переживет мать. В 1457 году он получит известие о продвижении к пределам Сербии турецких ратей. Он бросается за помощью к венграм, но в ходе переговоров умирает. Сыновей у него и его супруги Елены Палеолог не было.

И тогда вспомнили о нем, о слепом Стефане, который все эти годы тихо жил в Смедерево.

Возник недолгий триумвират. Елена Палеолог. Воевода Михаил Ангелович. И он, Стефан Бранкович, единственный законный представитель династии.

Но уже через год Елена устроила свадьбу своей дочери с сыном боснийского короля, который и занял сербский трон. Он, Стефан Бранкович, не держался за власть; быстро собрался и покинул столицу.

Больше в Сербию он не вернется.

Через год Смедерево захватили турки, и Сербска деспотовина перестала существовать. На четыре столетия сербы окажутся под турецкой властью.

Началось странствие Стефана.

Венгерская Буда (часть нынешнего Будапешта), где его младшая сестра Катерина была замужем за местным вельможей.

Из Буды – вместе с сестрой – в Дубровник.

В 1460 году – в Албанию, где у него также была родня.

Ему исполнилось тридцать пять.

Ангелине, дочери албанского князя Арианити, было девятнадцать.

Сватовство было недолгим. В начале 1461 года они были повенчаны, и Ангелина стала именоваться деспотисой.

Он не мог видеть ее лица. Когда они остались впервые наедине, он осторожно провел по нему ладонью.

Остро и быстротечно

действо любви,

всех добродетелей она выше.

Странствия Стефана не закончились.

В начале 1461 года из-за опасности турецкого вторжения он и Ангелина покинули Албанию и отправились в Венецию. Венецианцы приняли их хорошо; Стефан еще в отрочестве был причислен к их патрициату.

Во время пребывания в Венеции их посетил епископ Мантуи, Галеаццо Кавриани. «Невозможно представить себе человека более достойного, – писал он о Стефане. – Он высокого роста, лицо чрезвычайно серьезное и умное».

Венецианцы выделили Стефану заброшенный замок во Фриули, к юго-западу от Удине. В нем была церковь Святого Николая и несколько вспомогательных построек. Замок был большой, но ветхий.

Семья жила в бедности, иногда получая милостыню от Дубровника и Венеции.

Здесь у них родится пятеро детей. Иоанн, Георгий, Ирина, умершая в детстве, Мария и Милица.

Старший, Иоанн, унаследует титул деспота, будет победоносно сражаться с османами, щедро покровительствовать православным монастырям.

Георгий пострижется в монахи с именем Максим, станет митрополитом, прославится миротворчеством и строительством церквей.

Но это пока в будущем, которое он, Стефан Бранкович, видеть не мог. Он не мог видеть даже настоящего. Он видел его глазами Ангелины.

Она читала ему вслух книги. Особенно любила она Толкование Иоанна Златоуста на Евангелие от Матфея.

– «Любовь есть мать всех благ, она одна содержит в себе все наши совершенства…» – читала она, и он молча слушал.

Потом брал ее лицо в ладони и любовался ею – не видя ее. Так проходили дни.

– «Любовь, имеющая основанием Христа, тверда, постоянна, непобедима. Кто так любит, хотя бы и терпел тысячу поражений за свою любовь, не оставит ее…»

Он был нищ. Он был нищ, бездомен и слеп. А последние годы еще постоянно болел.

Лежа под тяжелыми одеялами, он тихо повторял: «Остро и быстротечно… действо любви… всех добродетелей она выше».

Осенью 1476 года, на пятнадцатом году их брака, он увидел сон. Ему приснилась Сербия, луга под Смедерево после быстрого и теплого дождя. Он увидел себя – молодого, зрячего и бегущего через мокрое поле. На другом конце поля стояли отец и мать. Они кричали, махали руками и звали его к себе.

Проснувшись, он долго молился. Потом призвал слугу и потребовал бумагу и чернила.

Он писал правителям Дубровника, прося их позаботиться после его смерти о семье.

«…Смиренно молю вас, ваши светлости, и препоручаю вам мою Ангелину и моих детей, Георгия, и Мару, и Иоанна, перед Богом, и перед Пречистой Девой, и перед всеми святыми. Что вы сотворите с ними, то и Бог – с вами. У меня же нет ничего, что бы я мог завещать в моем убогом доме; ни злата, ни сребра, ни другого имущества, которое я мог бы оставить Ангелине и моим детям».

Наговорив письмо, он велел прочесть его Ангелине. Она прослушала молча. Что у нее выражалось на лице, он не видел, но знал.

В октябре 1476 года Стефан скончался.

Были рядом мы, один близ другого,

и телом, и духом,

но что разлучило нас —

то ли горы, то ли реки…

Горы, реки… Сколько их придется ей перевидать? Ангелина переживет его на долгих сорок четыре года. Все эти годы он будет рядом с ней. Она будет возить с собой его мощи, и они сохранятся нетленными.

Сначала в Венгрию, в Срем, куда она прибудет с детьми по приглашению венгерского короля в 1486 году. Затем в изгнание в Валахию. Затем снова в Срем, где ее сын, ставший митрополитом, построит Сретенский монастырь под Крушедолом; там она упокоит останки Стефана. Там же примет монашеский постриг.

Постоянно нуждаясь, она будет щедро жертвовать на церковные нужды. Она станет помогать и афонским монастырям, как это делали предки ее мужа. Когда у нее самой не будет хватать на это средств, она обратится за помощью. Сначала к валашскому воеводе Иоанну Радулу. А затем и в далекое Московское княжество, ко князю Василию Третьему.

Впрочем, Василий был для Бранковичей не таким уж далеким: и его мать, Софья Палеолог, и вторая жена, Елена Глинская, приходились Ангелине родней.

Особенно тревожилась Ангелина за судьбу афонского Пантелеимонова монастыря. Когда-то в нем селились совместно и сербские, и русские монахи, но в ордынские времена приток русских насельников и ктиторская помощь из Руси иссякли. «Смиренна монахиня Ангелина, бывша деспотица» просила Василия возобновить над ним ктиторство.

«Инши монастири имают своего хтитора, некотори Иверского (грузинского) цара, а други Власкога (валашского) воеводу, а монастир святого Пантелеимона иншего хтитора не има, котори жалует святи монастир, тачию (только) твое царство».

Василий откликнется на письмо Ангелины и отправит на Святую гору богатые дары; русское покровительство Пантелеимоновой обители и другим афонским монастырям будет возобновлено; имя деспотисы Ангелины по сей день поминается в них с благодарностью. Пожертвует московский князь по ее просьбе и на строительство монастыря в Крушедоле.

Ангелина будет вышивать церковные ткани, украшая их золотыми нитями и жемчугами. Будет заказывать уцелевшим от турецкого нашествия книгописцам переписывание и украшение священных книг.

Она переживет обоих своих сыновей, Иоанна и Георгия (Максима), омоет их слезами и погребет в Крушедоле. Вскоре их останки будут найдены нетленными, от них начнут происходить исцеления. Сама Ангелина упокоится там же в 1520 году и вскоре станет почитаться как святая, «маjка Ангелина» – мать Ангелина.

Через два столетия, в 1716 году, османы, уходя из Срема, сожгут монастырь. Но левая рука святой уцелеет; она и доныне хранится в заново отстроенном Крушедоле.

Он был Стефаном, последним правившим деспотом из рода Бранковичей. Правившим меньше года, а после многие годы скитавшимся на чужбине.

Она была Ангелиной, его женой, его сердцем, его глазами.

«Она ничуть не смущалась слепотой его, но очень его любила», – сказано в ее житии.

Когда он отошел к Богу, ей показалось, что и она вдруг ослепла. Прикрыв глаза, она долго молилась. А потом, завершив молитву, вспомнила стихотворение, которое он часто повторял; так часто, что она его запомнила. Утерев глаза, она подошла к окну и широко распахнула его…

Ветры да столкнутся с реками,

и те да отступят,

как перед Моисеем море,

как перед Иисусом судьи,

как перед ковчегом Иордан.

И мы да пребудем вместе

и увидимся вновь,

соединившись любовью

во Христе, Боге нашем,

слава ему с Отцом

и Святым Духом

во веки веков,

АМИНЬ.

София

Но Сара, жена Авраама, не рождала ему… И сказал Бог Аврааму: Сару, жену твою, не называй Сарою; но да будет ей имя: Сарра. Я благословлю ее, и дам тебе от нее сына…

И пал Авраам на лице свое, и рассмеялся, и сказал сам в себе: …Сарра, девяностолетняя, неужели родит?

Родила.

И назвали младенца Исааком.

Потому что у Бога нет ничего невозможного.

Был человек с горы Ефремовой, и звали его Елкана, а жену его – Анна.

У Анны же не было детей… И сказал ей Елкана, муж ее: Анна! что ты плачешь, и почему не ешь, и отчего скорбит сердце твое? не лучше ли я для тебя десяти сыновей?..

И была она в скорби души, и молилась Господу, и горько плакала.

Родила.

И назвали младенца Самуилом.

Потому что у Бога нет ничего невозможного.

Мужа звали Захарией, и был он священником, а жену его – Елисаветой.

У них не было детей, ибо Елисавета была неплодна, и оба были уже в летах преклонных… Ангел же сказал ему: не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына…

И она тоже родила.

И назвали младенца Иоанном.

Потому что у Бога нет ничего невозможного.

…Невесту великому князю искали долго.

Поначалу, как водилось, среди иноземных царевен, фрязских и немецких. Сам жених, великий московский князь Василий Иоаннович Третий, тоже был рожден от династийного брака: матерью его была хитроумная и плодовитая полугречанка-полуитальянка Софья Палеолог. Именно она, прибыв из Рима, осуществила первый поворот Московской Руси к Европе. Стали в Москву зазываться иноземные зодчие, книжники, прочие полезные люди.

Искали-искали в западных царствах князю невесту, да так и не нашли. По Европе гуляла чума, самим европейским монархам августейших невест не хватало.

Тогда решили действовать по греческому обычаю: Москва уже привыкала считать себя Третьим Римом. Обычай был таков: во все концы греческой державы рассылались особые царские невестоискатели. В девицах ценилась прелесть лица, высокий рост и миниатюрность стопы. В Царьграде происходила заключительная часть отбора.

Так поступили и в Москве.

«Сей Великий Князь Василий, – сообщал посол Священной Римской империи Франческо да Колло, – повелел объявить во всех частях своего государства, чтобы – невзирая на благородство или кровь, но лишь на красоту – были найдены самые красивые девственницы. Были выбраны более 500 девственниц и приведены в город; из них было выбрано 300, потом 200 и наконец сократилось до 10, каковые были осмотрены повивальными бабками со всяческим вниманием. Из этих десяти и была избрана жена».

Ею стала Соломония, дочь боярина Юрия Сабурова.

4 сентября 1505 года в кремлевском Успенском соборе митрополит Симон венчал царскую чету.

По обычаю, молодые обменялись кольцами, выпили вина, бросили пустую чашу на пол. Соломония упала Василию в ноги и прикоснулась челом к его сапогам. Василий, сохраняя княжескую степенность, накрыл ее полою кафтана – в знак обязанности защищать и любить ее.

Василию было двадцать шесть лет от роду, Соломонии – около пятнадцати.

Двадцать лет супруги прожили вместе.

Какой великой княгиней была Соломония, мы не знаем: всего три беглых упоминания в летописях. Как и положено великокняжеской жене, она держалась в тени своего грозного и властолюбивого супруга. Молитва. Рукоделие. Прогулки по дворцовому саду…

Известно только одно: брак оставался бездетным.

Соломония страдала. И была она в скорби души, и молилась Господу, и горько плакала. Щедро жертвовала монастырям. И верила. Как Сарра. Как Анна. Как Елисавета.

Потому что у Бога нет ничего невозможного.

Страдал и великий князь Василий Иоаннович, все эти годы упорно думая о наследнике. Передавать власть младшим своим братьям не желал. Даже запретил им жениться до тех пор, пока у него самого не родится сын; князья томились бобылями. Какое-то время преемником намечался татарский царевич Петр, принявший православие и ставший правою рукой великого князя. Но в 1523 году царевич Петр почил.

Совершая как-то объезд своих владений, Василий, как сообщает Псковская первая летопись, взглянул на дерево и увидел птичье гнездо. Увидел и заплакал:

– Горе мне, кому я подобен? Ни птицам небесным, ибо у птиц есть потомство, ни зверям земным, ибо и у зверей есть потомство!.. Даже земле сей не подобен я, ибо и земля приносит плоды во всякое время!

И тогда бояре стали убеждать князя удалить из «сада» своего «неплодную смоковницу».

Так ли это было или нет, но в начале 1525 года Василий Третий принял решение о разводе. «Смоковницу» было решено постричь в монахини.

Такого на Руси прежде не водилось: ни один великий князь с женой не разводился и в монастырь ее за бесплодие не ссылал.

А вот при европейских католических дворах такое случалось.

В 1498 году был расторгнут брак французского короля Людовика Двенадцатого с Жанной де Валуа. Причина расторжения этого союза, длившегося двадцать лет, была бездетность. Жанна поселилась в Бурже и основала орден монахинь-аннунциаток.

В 1529 году английский король Генрих Восьмой развелся с Екатериной Арагонской, с которой также прожил двадцать лет. Брак не был бездетным; формальной причиной стало отсутствие наследника мужского пола…

В Кремле зорко следили за новостями из западных земель. Следили и мотали себе на ус.

На дворе стояла эпоха Возрождения – эпоха не только великих художников и научных и географических открытий, но и усиления светской власти, деспотизма и своеволия.

Как писал протоиерей Георгий Флоровский: «В действиях Ивана III многое заставляет вспоминать о Макиавелли. О Василии это можно повторить тем более. В его жестком и властном единодержавстве, на которое так роптали в боярских кругах, чувствуется скорее подражание современным итальянским князьям, нежели давним византийским василевсам».

Знаменитый «Государь» Макиавелли был написан как раз в это время – около 1513 года.

Когда Николай Бердяев писал, что в России «никогда не было ничего ренессансного, ничего от духа Возрождения», прав он был лишь отчасти. Крылом европейского Ренессанса была задета великокняжеская власть. Мать Иоанна Третьего, Софья, была воспитана в Италии при дворе папы Сикста Четвертого – покровителя искусств, коллекционера античных редкостей и одновременно – властолюбивого политика и распространителя инквизиции.

Сам Василий Третий был на четверть генуэзец.

Боярская дума решение о разводе послушно поддержала, но воспротивилась церковь.

Против расторжения выступили митрополит Варлаам и Максим Грек. Инок Вассиан Патрикеев в ответе на запрос великого князя написал: «Ты мне, недостойному, даешь такое вопрошение, какого я нигде в Священном Писании не встречал, кроме вопрошения Иродиады…»

Инок Вассиан был прав. Ничто в христианском учении не могло оправдать понуждения к разводу, даже забота о престолонаследии. Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. И еще: Кто разведется с женой своей и женится на другой, тот прелюбодействует.

На поместном соборе 1525 года все противники развода под разными предлогами были осуждены и сосланы в монастыри.

Кстати, и в католических странах церковь противилась подобным разводам. Расторжение брака Генриха Восьмого не было признано Ватиканом и послужило началом отделения английской церкви. А благочестивый канцлер Томас Мор, автор знаменитой «Утопии», за свою непреклонность в вопросе о разводе и второбрачии короля поплатился жизнью.

Как отнеслась к разводу сама Соломония?

Согласно Софийской второй летописи, составленной на основе официальных бумаг московских князей и митрополитов, она сама решила принять постриг, «болезни ради».

«И отпусти ея князь велики в девичь монастырь в Суздаль».

А в так называемой Типографской летописи княгиня буквально вынуждает князя развестись с нею. Когда же князь отказывается это сделать («Како могу брак разорити?»), она добивается этого через московского митрополита Даниила.

Такова была официальная версия.

Внешние источники сообщают об этом иначе.

«Князь велики Василеи Иванович всея Руси великую княгиню Соломонию постриг в черници и в Суздаль сослал», – сообщает Новгородская четвертая летопись.

Не «отпустил», а именно «сослал».

Еще более нелестно о поступке великого князя отзывается Псковская третья летопись:

«Князь великии Василеи Иоанович постриже княгиню свою Соломонею… А все то за наше согрешение, яко же написал апостол: пустя жену свою, а оженится иною, прелюбы творит».

Наконец, Герберштейн, сменивший в должности имперского посла в Москве Франческо да Колло, рисовал – разумеется, по слухам – совсем уж неприглядную картину. Якобы, когда люди великого князя принесли Соломонии монашеское одеяние, она встретила их такой бранью, что дворецкий Иван Шигона, дабы вразумить, даже хлестнул ее бичом…

Как часто бывает, официальной лжи противостояла неофициальная фантазия.

Истина, скорее всего, была где-то посередине.

Вряд ли Соломония могла желать развода и второго брака для своего супруга. Ибо что Бог сочетал… Но с волей мужа смирилась.

28 ноября 1525 года Соломония была пострижена в монахини под именем Софии и отправлена в Суздаль, в Покровский монастырь.

Остальное: слезы, прощание, молитвы пред образами, бесконечный снег за окном – можно лишь домыслить.

Не прошло и двух месяцев, как 21 января Василий Третий венчался в Успенском соборе с красавицей Еленой Глинской.

Новобрачные обменялись кольцами, выпили вина, бросили пустую чашу на пол. Елена упала Василию в ноги и прикоснулась челом к его сапогам. Василий накрыл ее полою кафтана…

Василию было сорок пять лет от роду, Елене – около семнадцати.

Чтобы больше нравиться молодой супруге, Василий даже сбрил бороду и остриг волосы, чем вызвал новый ропот. Впрочем, и этому поступку было найдено официальное обоснование: «Царем подобает обновлятися и украшатися всячески!»

Пока Василий «обновлялся и украшался», София привыкала к новой для себя иноческой жизни. Ходила на службы в трехглавый Покровский собор, радовалась звону с Шатровой колокольни, любовалась Надвратной церковью… И слушала тишину, от которой отвыкла в пестрой и шумной Москве.

Правда, первые годы в Суздале были для нее не слишком спокойными. Поползли слухи, что вскоре после вселения в монастырь она родила мальчика. Что якобы уже при постриге княгиня была «непраздной».

Слухи дошли до ушей великого князя; в Суздаль были снаряжены дознаватели. Одновременно князь учинил розыск о неплодии великой княгини: в дело пошли даже показания какой-то знахарки-ворожеи. Василий Третий имел основания для беспокойства: его новый брак тоже оставался бездетным. (Лишь через три года супружеской жизни Елена Глинская родила великому князю долгожданного наследника – будущего царя Иоанна Грозного…)

Что обнаружили княжеские дознаватели в Суздале, неизвестно. Известно только, что в сентябре 1526 года Василий дарит «старице Софье» село Вышеславское. Чем было вызвано это дарение? Угрызениями совести? Желанием задобрить бывшую супругу, обезопасить себя от нежелательных слухов? Или, как считают некоторые, это был дар князя к рождению наследника, который, стало быть, все-таки родился? Споры среди историков не утихают.

В суздальском Покровском монастыре действительно произошло тайное, невидимое миру рождение. Без зачатия, без отягчения утробы, без болезненных родов.

Иисус же сказал: …Истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия… Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть Дух.

В этом втором своем рождении – в иночестве – София прожила семнадцать лет.

Прославилась монашескими своими трудами и смирением. Сама вырыла колодец в обители. Молилась и вела, как сообщала Степенная книга, «богоугодную жизнь».

После смерти на ее гробнице стали совершаться исцеления. В 1609 году, в Смутное время, святая спасла Суздаль от разорения, явившись в грозном виде предводителю польского отряда. Город и монастырь были оставлены в покое.

Истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия…

Великая княгиня Соломония умерла для мира, чтобы родиться старице Софии. Рожденная от плоти – родила рожденную от духа. Владевшая царством земным – насельницу Царства Небесного.

Была неплодна Сарра, жена Авраама, и родила Исаака.

Была неплодна Анна, жена Елкана, и родила Самуила.

Была неплодна Елисавета, жена Захарии, и родила Иоанна.

Была неплодна Соломония – став невестой Христовой, родила Софию.

Может ли человек родить самого себя – как дитя, обновленное и чистое?

Может. Потому что у Бога нет ничего невозможного.

Герман

Река Тьма течет по тверским землям. Исток берет с Ильи-Горы и неспешно несет свои неглубокие воды к Волге. Плещет, качая прибрежную ряску.

Сведения об этой реке редки и печальны.

У устья Тьмы споткнулся конь князя Глеба, спешившего в Киев по письму своего брата Святополка Окаянного. «И пришедшу ему на Волгу, на усть реки Тми, на поле подчеся под ним конь во рве». Упавший конь «надломи ногу» самому князю. Это было дурным предзнаменованием. Вскоре Глеб был убит людьми Святополка.

На берегах Тьмы, по преданию, произошла и история, подтолкнувшая Пушкина к написанию «Русалки»: в омуте возле старой мельницы утопилась от любви крепостная девушка.

Историю об утопленнице позже рассказали и гостившему в этих краях Левитану. И он пишет здесь, на Тьме, «У омута» – самую тревожную и печальную свою картину.

Стоял некогда на реке Тьме Покровский монастырь. Близ впадения ее в Волгу, у села Отмичи, оттого назывался еще и Отмицким. Обители покровительствовал святитель Акакий Тверской, проходивший некогда в ней послушание. В 1522 году Акакий стал епископом Тверским, однако Отмичи среди архиерейских забот не забывал.

Игуменом Отмицкого монастыря на Тьме был в эти годы Герман Садырев-Полев, о котором и пойдет речь.

«Бе он яко тела великого муж, так и разума многаго, и муж чистаго и воистину святаго жительства, и Священных Писаний последователь и ревнитель по Бозе, и в трудех духовных мног».

Так напишет о Германе его современник, князь Курбский.

На берега реки Тьмы Герман прибыл из Иосифо-Волоколамского монастыря. Епископ Акакий помнил инока Германа по Волоколамску, где сам послушался после Отмичей. Инок Герман был искусен в переписке книг, а книжность и ученость святитель Акакий ценил. С тем и назначил ученого монаха настоятелем в Отмичи, на реку Тьму. Возможно, припомнил слова пророка Исайи, повторенные в Евангелии от Матфея: Народ, сидящий во тьме, увидел свет великий…

А тьмы хватало – и не в одном речном имени.

Пять веков прошло уже со времен, когда князь Владимир окрестил русичей, а народ оставался темен, шаток в вере, с крепко засевшими языческими обычаями. Священство с трудом читало по-церковнославянски, не говоря о других языках. А тут еще стала доходить до русских земель пена, поднятая Реформацией. «Прозябе ересь и явися шатание в людех».

Неглубока река Тьма, и вода на ней тихая, покойная; но есть в этом покое что-то мертвое. Часто поглядывал на нее игумен Герман, часто задумывался.

Народ, сидящий во тьме, увидел свет великий… Где он, свет этот? Сколько монастырских чернил еще понадобится пролить, сколько книг переписать, чтобы затеплился в русских умах свет и тьма не объяла его? Чтобы просветлели воды Тьмы, чтобы заиграли рассветными бликами?

Как долго настоятельствовал Герман в Отмицком монастыре, неизвестно.

В 1551 году он был назначен архимандритом Успенского монастыря в Старице.

Герман был знатного, «светлого рода». Отца его звали Садырь; в крещении – Феодор. Садыр – имя татарское; был ли он татарином? Курбский писал, что Полевы были «шляхта по отчине». Впрочем, в ту эпоху славяне, бывало, давали своим детям тюркские имена, а тюрки – славянские.

Феодор-Садырь был личностью незаурядной. Вслед за сыном принял в Волоколамске постриг под именем Филофей. Проходил послушания келаря, затем казначея; входил в число «соборных старцев» – монастырское правительство.

В 1553 году отец и сын Полевы принимали участие в суде над Матфеем Бакшиным – несостоявшимся русским Лютером. Старец Филофей суд этот возглавлял, а архимандрит Герман отвозил осужденного Бакшина в Волоколамский монастырь, на вечное заточение.

Участие Филофея и Германа в расследовании ереси Бакшина неслучайно. Оба они, и отец, и сын, были иосифлянами – последователями Иосифа Волоцкого.

Иосифлян называют также стяжателями, выделяя тем самым только одну черту в этом движении: признание законности монастырского землевладения. Именно в этом разошлись иосифляне со сторонниками другого великого заволжского старца, преподобного Нила Сорского, нестяжателями.

И все же не только стяжательностью были известны иосифляне. Они также были большими книжниками, ревнителями просвещения, миссионерами; горячими воителями с еретиками, – оправдывая, устами Иосифа Волоцкого, даже «предание их лютым казням». Всем этим иосифляне напоминали орден доминиканцев (который и был создан для борьбы с ересями), а нестяжатели – францисканцев; хотя, разумеется, никакого орденского порядка ни у тех, ни у других не было.

Да и вопрос с монастырским землевладением был не так прост. Земельные наделы были залогом хозяйственной самодостаточности монастырей, а значит – и независимости от светской власти, ее милостей и опал. А возвышавшаяся Москва все больше пыталась приручить церковь, подчинить ее своей самочинной власти. Да и жилось крестьянам на монастырских землях вольготней, чем на помещицких.

И еще. Отмичи, Старица, не говоря уже о Твери, где сидел епископ Акакий, постриженный самим Иосифом Волоцким, – все это были земли бывшего Тверского княжества, главного и последнего соперника Москвы. В отличие от Москвы, строившей свою государственную жизнь по ордынским обычаям, Тверь тяготела к Речи Посполитой и была союзна ей. Понадобится целых три века, чтобы могущественный и гордый город поблек и превратился в зевотное захолустье и грибоедовский Фамусов, обращаясь к Молчалину, произнес свое знаменитое: «И будь не я, коптел бы ты в Твери!»

Во дни святителя Германа в Твери не «коптели». Один из тверских князей, Андрей Старицкий, будет какое-то время вероятным кандидатом на московский престол; в тверских землях было средоточие иосифлянства.

Нет, иосифляне не были оппозиционны Москве: они деятельно помогали и царю Василию, и сменившему его молодому Иоанну Васильевичу – хотя последний, опираясь на нестяжателей, и попытался в 1551 году лишить монастыри угодий. И все же то, что Герман входил в круг тверского епископа Акакия и игуменствовал в тверских монастырях, что-то проясняет в его дальнейшей судьбе, столкнувшей его, уже в годы опричнины, с царем Иваном Васильевичем…

В 1552 году царь Иоанн Васильевич завоевывает Казань, досаждавшую Москве частыми набегами. В 1555 году была учреждена Казанская кафедра. Посажен был на нее еще один видный последователь Иосифа Волоцкого, Гурий (Руготин), бывший до того девять лет игуменом Иосифо-Волоколамского монастыря. Именно под началом святителя Гурия начинал свой монашеский путь Герман. И казанский владыка вспомнит о Германе, отправляясь в земли новые, нерусские, еще не тронутые лучом проповеди.

В том же году на реке Свияге, притоке Волги, был основан Успенский монастырь. Игуменом его стал архимандрит Герман.

Новый архимандрит живо взялся за дело: проповедовал, крестил, обустраивал обитель. Истинный иосифлянин, он добился выделения монастырю больших запустелых земель в Свияжском и Казанском уездах; стараниями святителя эти земли стали осваиваться. Украсилась новая обитель двумя каменными храмами – Николая Чудотворца и Успения Пресвятой Богородицы, расписанными искусными богомазами.

Особенно важно было донести суть христианской веры до народов, населявших новоприобретенные земли: татар, башкир, чувашей. Насильственного, против воли, крещения не допускалось; и Гурий, и Герман главный упор делали на проповедь, убеждение. Дабы народ, сидящий во тьме, увидел свет великий…

А что река Тьма?

Все так же тихо текла, питая Волгу своими водами, все так же поплескивали в ней голавли, окуньки да уклейки.

Но другая, невидимая река Тьма, шире своего земного, зримого образа, шире самой Волги, уже выходила из берегов, бурлила и разливала шумливые воды по русским землям. И на брегах ее вставали не монастыри, но тюрьмы и плахи и пламенели угли пыточных застенков.

В 1560 году царь Иоанн Васильевич, раздосадованный неудачами в Ливонской войне, упразднил Избранную раду, круг ближайших своих советчиков и осмотрительных наставников.

В 1565 году царь объявляет об учреждении опричнины. Начались отъемы родовых земель, первые казни среди боярства; посыпались горохом отрубленные головы.

Годом ранее умирает святитель Гурий; архиепископом Казанским избирается Герман.

В Казани новый архиепископ пробудет всего два года; на третий его призовут в Москву. Отношения Иоанна Васильевича с церковью стремительно ухудшались: прежний митрополит Афанасий, пробыв на московской кафедре всего два года, оставил ее и удалился в Чудов монастырь. Официальная версия – «по немощи».

На вдовствующую московскую кафедру царь Иоанн Васильевич и наметил Германа, надеясь получить послушного и помощливого митрополита.

Герман стал отказываться. Но царь «провел» свое решение через Собор, ослушаться которого святитель уже не мог. До возведения в сан архиепископа поселили его на митрополичьем дворе. Здесь, под низкими расписными сводами, закопченными от свечного и лампадного чада, его посетил царь и провел в беседах с ним два дня.

О чем были эти беседы?

Протоколов не велось; есть лишь предположения. Герман был известен как «велик помощник» и заступник «в напастех и в бедах» и, верно, пытался умягчить царя. Печаловался за попавших в опалу, за раздавленных кровавой телегой опричнины. Возможно, прозвучали и имена тверских князей – прежде всего Владимира Старицкого, которого Герман знал в бытность свою настоятелем Старицкого монастыря… (Через несколько лет царь заставит князя Владимира прилюдно испить яда; жену и старшую дочь князя стрельцы, обнажив, расстреляют из бомбард.)

С беседы царь возвратился в великой досаде и «выбирать» Германа в митрополиты перерешил. «Ты еще не возведен на митрополию, – велел передать ему, – а уже отнимаешь у меня свободу!»

Некоторые историки объясняют мрачную подозрительность царя тем, что его опаивали мышьяком. Или ртутью, применявшейся в те времена против венерических болезней.

Похоже, однако, что царь пережил более тяжелое отравление – отравление всевластием, действующим сильнее любого зелья. Оттого и вразумление воспринимал как ожог: «свободу у меня отнимаешь!»

Не случайно Грозного так полюбит Сталин. «Великий и мудрый правитель», – назовет он его в 1947 году. Не без отдельных недостатков, конечно… «Одна из ошибок Ивана Грозного, – заявит Сталин на обсуждении фильма „Иван Грозный“, – состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть еще решительнее».

Тут архитектор второй опричнины, безусловно, был прав: Бог царю Иоанну Васильевичу, и правда, мешал.

Удалив Германа, царь вызвал в Москву соловецкого архимандрита Филиппа. Вознесенный царской милостью из глухих Соловков в Москву, Филипп должен был быть более покладистым, чем Герман.

Как известно, царские расчеты на Филиппа тоже не оправдались.

Тяжело, душно было Герману в опричной Москве.

И в Казань его не отпускали, и в столице держали под неусыпным приглядом. Пытался Герман поддерживать митрополита Филиппа в назревавшей распре того с царем; поддержка опального архиерея, похоже, только разжигала подозрительность Иоанна Васильевича.

Особенно тяжко было мертвыми ночами, когда жизнь опасливо пряталась за бревенчатые стены и наглухо запертые ставни; перелаивались редкие собаки; все замирало, и только в одних пытошных застенках шла неостановимая работа.

Народ, сидящий во тьме, заливался, потоплялся новой тьмой.

Святитель тихо молился, читал Писание.

И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке… И из Едема выходила река для орошения рая…

Как реку ту райскую звали? Не была она именована. С упоминания ее начинается Священное Писание, ею же, в Откровении Иоанновом, завершается.

И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца.

И виделась эта светлая небесная река, протекавшая по-над Москвой, по-над Казанью и Тверью, всей Русской землей, тьмой объятой. И вода реки той была сладка и зело приятна, и играли в ней великие рыбы, и отражалось в волнах ее незакатное солнце…

Святитель оторвался от чтения и напряг слух.

К келье его кто-то приближался тяжелым, немонашеским шагом.

Голова Германа была отсечена двумя ударами топора: одним сзади, другим спереди.

В холодный ноябрьский день святителя схоронили в церкви Николы Мокрого, что в Китай-городе (в советское время была снесена).

В 1571 году опричнина была свернута; начались расправы над самими опричниками.

В начале 1590-х при перестройке церкви Николы Мокрого были обретены мощи Германа, от них начали совершаться чудотворения. По просьбе Казанского митрополита Ермогена они были с великой честью перенесены в Свияжский монастырь.

В 1605 году был задушен последний царь доромановской России – молодой и образованный Федор Годунов, первый русский картограф. В Москву въезжал широкоплечий всадник с бородавками на бледном лице, Димитрий Самозванец… Менее чем через год его тело, вымазанное калом и дегтем, с дудкой во рту, будет выставлено на поругание.

Начнется Смутное время.

Рака с мощами святителя в Свияжском монастыре пережила первую русскую смуту, но не пережила второй. В 1923 году она была вскрыта, мощи исчезли; монастырь разграблен, в стенах его разместилась психиатрическая больница.

В 1997 году монастырь был возрожден, а тремя годами позже – обретена частица мощей святителя Германа, сокрытая под престолом казанского кладбищенского храма.

Возвращены церкви и возрождены и другие монастыри, связанные с жизнью святителя: Волоколамский, Старицкий, Свияжский.

От Отмицкого монастыря, что на реке Тьме, не сохранилось ничего.

При Петре Первом он, как и многие другие, обветшал и захирел: оставались в нем два «черных священника» да два монаха. Местность постепенно размывало; монастырь упразднили; оставшуюся от него Покровскую церковь вместе с селом в середине девятнадцатого века перенесли на полверсты выше по Тьме. После революции церковь превратили в клуб, крутили в нем «киношку»; в конце тридцатых и клуб разрушили, а кирпич и щебень вывезли на баржах на строительство водохранилища.

Осталось только место – неброской, молчаливой красоты, – посещаемое любителями лесных прогулок и сплавщиками на байдарках. Хорошо здесь в летний день, устроившись на траве, долго лежать с прикрытыми глазами и слушать, как перекликаются птицы и тихо плещет светлыми своими водами река Тьма.

Иоанн

…Нельзя ли мне доставить или жизнь Железного Колпака, или житие какого-нибудь юродивого?

Пушкин – Жуковскому, 17 августа 1825 г.

Третьего июля 1589 года вся Москва, невзирая на тяжелую и липкую духоту, собралась возле церкви Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву, более известной как «у Василия Блаженного».

Здесь, по воле государя Феодора Иоанновича, шло торжественное отпевание новопреставленного раба Божия Иоанна. Отпевание совершали «казанский митрополит да владыка рязанский, со архимандриты и игумены, протопопы, священники, диаконы и клирики».

Москва прощалась со своим юродивым, блаженным Иваном по прозвищу «Большой Колпак» или «Железный Колпак».

Третий.

Чу! шум. Не царь ли?

Четвертый.

Нет; это юродивый.

Входит юродивый, в железной шапке, обвешанный веригами, окруженный мальчишками.

Мальчишки.

Николка, Николка – железный колпак!.. тррррр…

Старуха.

Отвяжитесь, бесенята, от блаженного. – Помолись, Николка, за меня грешную.

Итак, звали его Иоанном.

Происходил откуда-то из «страны Вологодской»; как писал автор его жития, «от киих родителей родился, не вем, но токмо се реку: остави отца и матерь и вся сродники и красоту мира». В молодости для изнурения плоти бесплатно трудился на соляных варницах водоносом. Затем удалился в Ростов, где и начал подвиг юродства.

Последние свои годы провел в Москве. Бродил по царствующему граду с распущенными власами, босой, в «празеленном» рубище, едва прикрывавшем наготу.

«Старообразен, брада не велика… главою плешив, лицом морщиноват, власы русы, назад свалилися… в левой руке клюка, и колпак велик, ноги босы».

На голове Иоанн носил железный колпак, на пальцах – тесные железные кольца, на теле – вериги из крестов. Питался один раз в день, хлебом и водой.

Выйдя на улицу, полагал на землю колпак и, стоя на нем, подолгу смотрел на солнце и молился, не обращая внимания на смех и шутки.

Мальчишки окружают его снова.

Один из них.

Здравствуй, Николка; что же ты шапки не снимаешь? (Щелкает его по железной шапке). Эк она звонит!

Юродивый.

А у меня копеечка есть.

Мальчишка.

Неправда! ну, покажи. (Вырывает копеечку и убегает.)

Юродивый (плачет).

Взяли мою копеечку, обижают Николку!

Неизвестно, просил ли Иоанн Большой Колпак «копеечку»; скорее всего, Пушкин списал это с кого-то из современных ему юродивых. Но детскость, присущую юродству, уловил точно.

Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное.

Жития юродивых полны примерами такого детского самоумаления. Своим «детством» блаженные смиряли себя и вразумляли других. Поступал «по примеру детей» и другой известный юродивый того времени, Николай Псковский, чем однажды спас свой город. В феврале 1570 года царь Иоанн Грозный, разгромив Новгород, прибыл в Псков; поднесенное ему на въезде в город блюдо с хлебом-солью яростно оттолкнул… Вдруг навстречу царю, верхом на палочке, выскакал Никола. «Иванушка, – выкрикивал юродивый, – Иванушка, покушай хлеба-соли, а не человечьей крови!»

Царь неожиданно сменил гнев на милость…

Царь выходит из собора. Боярин впереди раздает нищим милостыню. Бояре.

Юродивый.

Борис! Борис! Николку дети обижают.

Царь.

Подать ему милостыню. О чем он плачет?

Юродивый.

Николку маленькие дети обижают… Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича.

Пушкин немного опозднил события: когда Борис стал царем, Большого Колпака уже девять лет не было в живых. Но, когда тот был еще боярином, блаженный Иоанн с Годуновым встречался. «Умная голова, разбирай Божьи дела: Бог долго ждет, да больно бьет», – поучал он Годунова, словно предвидя его недолгое и полное тревог царствование.

Дар предвидения Большой Колпак проявил, еще жительствуя в Ростове: предсказал нашествие поляков: «За беззаконное же пьянство и разврат Господь Бог нашлет на Русскую землю иноплеменных… Но их Святая Троица Своею силою прогонит».

Другое предсказание было сделано им в Калуге. Целый день бегал он по городу и кричал: «Железные ворота! Железные ворота!» Калужане догадались, что юродивый о чем-то предупреждает, но о чем? Не крымчаки ли войной идут? На всякий случай попрятали добро в каменные амбары за железными воротами. На другой день Калуга горела и почти вся выгорела. Спаслось лишь то, что было упрятано за железные ворота.

Бояре.

Иди прочь, дурак! схватите дурака!

Царь. Оставьте его. Молись за меня, бедный Николка. (Уходит.)

Юродивый (ему вслед).

Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода – Богородица не велит.

Больше Николка Железный Колпак нигде не появится на страницах драмы, и что с ним стало в дальнейшем – неизвестно. Может, замерз в стужу, как другой Христа ради юродивый, Прокопий Устюжский, или сгинул в Смутное время. Его роль в драме была сыграна – роль гласа безмолвствующего народа, его израненного, воспаленного языка.

У Иоанна Большого Колпака, напротив, именно последний день жизни описан наиболее подробно.

В тот день блаженный пришел в церковь Покрова, что на Рву, и попросил у протоиерея места, «где бы ему положиться». Тот обещал похоронить его по чести, у гроба Василия Блаженного, ибо Иоанн «возлюбил место оно».

Выйдя из храма, Иоанн пошел к наплавному мосту через Москву-реку. Встретив по дороге хромого, как бы случайно наступил тому на больную ногу.

Нога тотчас стала здоровой.

– Человек Божий, не скрывай исцеления, которое дал тебе Господь чрез меня, – попросил блаженный. – Расскажи обо всем протоиерею и служащим при церкви Покрова Богоматери и святого Василия Блаженного.

Потом Иоанн пошел в баню и там в первый раз снял с себя вериги и «все свои обременительные тяжести». Трижды облившись водой, лег на скамью.

– Простите мне, братие; когда умру, отнесите к церкви Покрова Богородицы, ко гробу блаженного Василия!

Затем завещал совершить свое погребение не ранее третьего дня, подложил под голову снятые «тяжести», перекрестился и закрыл глаза.

Ни в одной другой стране юродивые, наверное, не занимают такого места. Трудно представить, чтобы в какой-то европейской столице главный городской храм носил имя блаженного. Чтобы где-то еще существовала целая житийная литература о юродивых, как существовала она о юродивых русских. Чтобы их мощам поклонялись и получали от них исцеления.

Можно ли представить русскую живопись без юродивого из суриковской «Боярыни Морозовой» или из нестеровской «Души народа»?

Русскую литературу – без пушкинского Николки, без толстовского Гриши из «Детства», без юродивого из «Странной истории» Тургенева?

Парило в то утро не зря. Когда приступили к погребению Иоанна, разразилась над Москвой страшная гроза. Даже в храме попадали иконы. Говорили, что это кара за то, что погребение совершалось не в указанный блаженным день, а раньше. В то же время многие болящие получали исцеление.

В записи собора Василия Блаженного указаны семнадцать исцелений, которые совершались вскоре после смерти Иоанна у его могилы.

«Женщина Варвара, болевшая 20 лет ногами…» «Боярский сын Тарасий Плохов, страдавший глазами 25 лет…» «Михаил, одержимый черным недугом…»

12 июня 1672 года мощи его были обретены нетленными и погребены в приделе Рождества Пресвятой Богородицы. Там же хранятся вериги святого. В 1916 году этот придел был переименован во имя блаженного Иоанна, Христа ради юродивого, Московского чудотворца.

Юродивый (садится на землю и поет).

Месяц светит,

Котенок плачет,

Юродивый, вставай,

Богу помолися!

Мальчишки окружают его снова…

Династия

Год 1613-й.

Еще длится война. Пустующий престол. Только недавно изгнаны польские войска. Надолго ли? Земский собор в Москве избирает на царство Михаила Романова. Избирает заочно – тот в это время находится в Костроме, подле своей матери, инокини Марфы. В Костромской Ипатьевский (запомним) монастырь прибывает московское посольство. Марфа отказывается благословить сына на царство. «Мнози прежде бывшие цари обругаемы бяху, а иные и чуждую землю познаша… Молю вас: не лишите мене единородного чада!» В конце концов и мать, и сын вняли уговорам посольства.

Год 1713-й.

Война. Победы над шведами на севере – в битве под Штеттином, взятие Гельсингфорса и Або. Поражение от турок на юге, под Азовом. Новая столица, новая письменность, новые обычаи. Царство стремится стать империей, Русь – Россией, Восток – Западом. Столетие династии проходит почти незамеченным, сто лет для царствующего дома – срок небольшой: Габсбурги, например, к тому времени правили уже пять столетий.

Год 1813-й.

И снова война. Войска Наполеона изгнаны из России. Заграничные походы русской армии, разгром Наполеона под Лейпцигом. Войска Котляревского взяли Ленкорань, решив исход русско-персидской войны в пользу России. Двухсотлетие династии не отмечалось, хотя отражение «двунадесяти языков» и сравнивали тогда с изгнанием польских войск перед воцарением Романовых.

Год 1913-й.

Мирный, последний мирный год. Празднование трехсотлетия Дома Романовых. Подготовка объявлена за три года, образован «Комитет для устройства празднования». В честь юбилея строятся церкви, закладываются памятники, чеканятся монеты. В феврале он отпразднован в Петербурге, два дня звонят колокола и палят орудия.

Через четыре года Династия будет свергнута.

Еще через год, в 1918-м, почти полностью уничтожена.

Пока же – под фейерверки и колокольные перезвоны – шла только подготовка к этому концу.

Начальник канцелярии Императорского двора генерал Мосолов позже писал, что в 1900 году «императорская семья была и многочисленна, и полна сил: у царя тогда имелись в живых один брат его деда, четверо дядей, десять двоюродных дядей, четверо двоюродных братьев и девять троюродных. Всего двадцать девять – достаточно, чтобы стать в случае нужды в защиту главы семьи».

Сколько же членов императорской фамилии, спрашивает Мосолов, оказались рядом с царем в 1917 году, «в трагические минуты отречения»?

Ни одного.

Три столетия правления Романовых были периодом наивысшего могущества и расцвета России как империи.

Даже то могущество, которым обладал – значительно более краткий период – Советский Союз, было заложено при Романовых. Большинство тех, кем строилась и на ком держалась Советская империя, родились до Октября. Сталин родился и вырос при Романовых. Хрущев. Даже Брежнев – его детство еще прошло «при царе». В их головы еще были заложены те – несоветские – традиции, та культура.

С конца 1960-х во власти, в производстве, в образовании большинство начинают составлять поколения, родившиеся уже при Союзе. И – постепенный, но неуклонный распад.

Романовы строили Россию по образцу европейского государства. Вначале – близлежащей и еще могущественной Польши. Затем – Пруссии.

Это требовало колоссальных издержек. Одной из них – по исторической логике – стало православие.

Становление крупных европейских империй Нового времени – Великобритании, Франции, Германии – шло по пути все большей секуляризации, обмирщения. Все большего ограничения влияния церкви.

Идея «Москва – Третий Рим» стала программой превращения России в империю. В Imperii Romanorum – империю Романовых. Петр лишь облек этот принцип в плоть, нарядил в немецкое платье и отстриг ему бороду. Даже свою новую столицу он назвал по аналогии с Римом – городом Святого Петра.

Но этот новый – третий – Рим, как и два предыдущих, был Римом Кесаря, а не святого Петра. Такова логика империи. Рядом с Кесарем чаще оказывается не Симон Петр, а Симон Волхв.

Отношения трона и алтаря были непростыми и до Романовых. Но именно с 1613 года православие все больше ослабляется, превращается из живой церкви в мертвый имперский культ.

Все, что в церкви не вписывалось в логику империи, подавлялось и отсекалось.

Соборное уложение 1649 года. Доходы от монастырских вотчин переходили к Монастырскому приказу и поступают уже не на нужды церкви, а в царскую казну; мирские суды стали рассматривать дела, относившиеся прежде к ведению судов церковных.

Упразднение патриаршества в 1700 году. Вытеснение духовенства из образования и науки. В «Духовном регламенте» Феофана Прокоповича монахам даже запрещалось выдавать бумагу и чернила.

Секуляризация монастырских земель в 1764 году.

Наконец, указ от 17 апреля 1905 года, превративший православие лишь в одну из многих конфессий. «Ныне же православие, раскол, секты и всякие виды язычества и неверия последним законом гражданским поставлены рядом», – писал епископ Сильвестр Омский.

Церковь смирялась и терпела – до времени.

За триста лет ни один представитель династии не был причислен к лику святых. В то время как за предшествующие три столетия (1313–1613) число русских правителей, канонизированных церковью, исчислялось десятками.

К лику святых причислен лишь последний в династии – Николай Второй. Как страстотерпец. Очень важная, точная формулировка: не как благоверный, а как страстотерпец.

Николай Второй – если брать эпоху после Петра – был, вероятно, самым верующим, самым богобоязненным из Романовых. И – если брать эпоху после Петра – ни у кого из Романовых не было таких сложных отношений с церковью.

Тут и Распутин, и отказ позволить церкви провести поместный собор и избрать патриарха, и упомянутый указ от 17 апреля 1905 года…

Рядом с царем в критическую минуту не оказалось не только никого из династии. Рядом с ним не оказалось и церкви.

26 февраля 1917 года товарищ синодального обер-прокурора князь Жевахов просил первоприсутствующего члена Синода, митрополита Киевского Владимира обратиться с воззванием к восставшим и пригрозить им церковной карой. Митрополит Владимир ответил отказом.

27 февраля, когда на сторону восставших начали переходить войска, с тем же предложением к Синоду обратился обер-прокурор Синода Раев. Синод отклонил и это предложение.

В ночь со 2 на 3 марта произошло отречение Николая Второго от престола, а 4 марта состоялось торжественное заседание Синода, на котором, уже от лица Временного правительства, присутствовал новый обер-прокурор Львов. Из зала заседаний Синода было вынесено в архив царское кресло.

5 марта Синод издал распоряжение, чтобы во всех церквах Петроградской епархии многолетие царствующему дому «отныне не провозглашалось».

Не нам – когда прошло более ста лет – судить этих людей.

Они надеялись, что свержение монархии положит конец непрерывным вмешательствам светской власти в церковные дела. Вскоре почти все члены того Синода были уничтожены или репрессированы. Киевский митрополит Владимир, помогавший новому обер-прокурору выносить царское кресло, будет убит солдатами в 1918 году. Арсений, митрополит Новгородский, говоривший о больших перспективах, открывшихся перед церковью после того, как «революция дала нам свободу от цезарепапизма», после нескольких лет тюрем и ссылок тихо угаснет в Ташкенте.

Сегодня – после того, что сотворили с церковью большевики, – противоречия между ней и династией кажутся мелкими и незначительными. Но, по сути, большевизм был итогом того вытеснения церкви из общественной, умственной, культурной жизни России, которое шло на протяжении всего царствования династии. «Цезарепапизм» сменился «секретарепапизмом».

Все триста лет династия модернизировала Россию. И небезуспешно.

Когда потребовалась еще одна, радикальная модернизация, молох империи перемолол саму династию.

«Мнози прежде бывшие цари обругаемы бяху… – плакала перед московскими послами в Ипатьевском монастыре монахиня Марфа. – Молю вас: не лишите мене единородного чада!»

В ночь на 17 июля 1918 года члены царской семьи, доктор Боткин и прислуга спустились в нижний этаж екатеринбургского Ипатьевского дома.

Последним, по свидетельству одного из участников расстрела, погиб цесаревич Алексей. Когда все были мертвы, он еще стонал. Тогда в него два или три раза выстрелили из нагана. Стон прекратился.

Николай Второй будет почти семьдесят лет именоваться Николаем Кровавым.

Он и вправду был Кровавым. Весь пол нижнего этажа Ипатьевского дома был залит кровью.

«Если бы царь судил вас по вашим [большевистским] законам, то он продержался бы еще тысячу лет»[9].

Год 2013-й.

Время ставит все на свои места.

Церковь уже в 2000-м причислила к лику святых – в сонме новомучеников и исповедников – царя Николая, царицу Александру и их детей. Екатеринбург снова называется Екатеринбургом, а не в честь деятеля, причастного к расстрелу царской семьи. На месте Ипатьевского дома воздвигнут Храм на Крови.

К четырехсотлетию династии прошли разные юбилейные действа, конференции и выставки. В Москве показали наряды российских императриц, в Екатеринбурге – документы семьи последнего императора.

Но царствующей династии как таковой уже нет…

Досифей

С утра он заперся и велел никого не пускать. Спросил себе чернил, пристроился поближе к тусклому оконцу. Прислуга прислушивалась. За дверью было тихо, только изредка доносились глухие шаги взад-вперед и негромкое бормотание.

Владыка стихи сочинял.

Doamne, ce sa inmultara… Третий псалом.

За окном потемнело, видно, новая туча наползла на солнце, и без того неяркое. Потемнели страницы Псалтыри. Велеть, что ли, чтобы свечи зажгли? Впрочем, не нужно. Зайдут, насуетят, взбаламутят. Он еще с ясской школы наловчился писать в потемках… Doamne, ce sa inmultara…

Господи! почто те возрастают,

Что стрелы на меня посылают,

Толпой великою окружают,

В море словеснем мя потопляют…

Да, и окружают, и потопляют, и не одного его, раба Божия Досифея. Проносятся через Молдавию то турецкие, то крымские, то польские рати. «Молдавия – что поле перепелиное, – шутят поляки, – всяк в ней охотится».

Что остается ему, избранному год назад митрополитом этого поля перепелиного? Этой бедной земли, истоптанной копытами иноземных войск? Только, запершись, перекладывать молдавскими стихами Псалтырь. Зачем? Что за причуда? Вот и опять потемнело; нет, без свечей не обойтись…

Родился он в Сучаве, древней столице Молдавского княжества, хотя ко времени его рождения в 1624 году столица была перенесена в Яссы. О прежней славе Сучавы напоминала лишь Тронная крепость, место коронации молдавских господарей.

Юного Дмитрия Барилэ, как звали будущего митрополита, отправили учиться в новую столицу – Яссы, в школу при монастыре Трех Святителей.

Было время недолгого, но пышного расцвета книжности и искусств. Господарь Василий Лупу строил церкви и монастыри; открыл в Яссах Василианскую академию, где была отпечатана первая книга на молдавском. Лупу умел ладить и с Оттоманской Портой, и с мятежным гетманом Хмельницким, и с дружественной и расчетливой Москвой. В соборе Трех Святителей юный Дмитрий мог видеть красочные росписи, выполненные русскими изографами, которых господарь Лупу пригласил из Москвы.

Школа при соборе, где учился Барилэ, была учреждена по образцу Киевской коллегии. Живое участие в ней принял знаменитый киевский митрополит Петр Могила, сам бывший родом из Молдавии. Из Киева были посланы в ясскую школу ученые мужи и учебные книги. Были среди книг, возможно, и пособия по пиитическому искусству, которым уже тогда интересовался будущий митрополит.

Потом в его жизни был Львов, средоточие тогдашней православной учености, и учеба в знаменитой Братской школе. Школа, существовавшая к тому времени более полувека, не уступала университету. Помимо богословия, в ней преподавались древние языки, философия и семь свободных искусств, artes liberalеs: грамматика, логика, риторика, арифметика, геометрия, музыка и астрономия. И пиитика – образованному человеку надлежало быть сведущим и в правилах стихосложения.

На дворе стояла эпоха Контрреформации: католичество пыталось вернуть себе потерянное влияние. Покуда битву за умы выигрывали протестанты. Открывали везде свои школы и коллегии, применяли новейшие педагогические методы и научные теории; католики же обучались в монастырях и по старинке. Такое положение решено было изменить в 1563 году на Тридентском соборе: теперь в каждой католической епархии создавались свои «рассадники» (seminaria) знаний.

Стали открывать семинарии православные и униаты; львовская Братская школа станет одной из первых православных школ нового образца. Неподалеку от нее откроют свой коллегиум иезуиты, воспитанником которого станет старший современник Барилэ, гетман Богдан Хмельницкий.

Из львовской школы Барилэ вышел полиглотом: кроме церковнославянского, греческого и латыни изучил он древнееврейский, русский, польский и украинский. Перед усердным юношей открывалось блестящее светское поприще. Но он отправился в монастырь Пробота, неподалеку от родной Сучавы, и принял монашеский постриг под именем Досифей. Став через несколько лет настоятелем обители, обновил и улучшил монастырскую школу, которая взрастит многих образованных монахов.

Находил проботский игумен время и для трудов литературных. В 1650 году перевел на молдавский «Историю» Геродота, снабдив ее стихотворным предисловием, и «Хронику Матфея Кигалы», повествовавшую о великих событиях от Сотворения мира. А также «Поучения» византийского кесаря Василия своему сыну Льву о том, каким должен быть православный государь, – наставление правителям своего времени.

А время было злым и беспокойным.

Сентябрь 1653 года.

Господарь Василий Лупу был свергнут и бежал к крымскому хану; молдавский трон занял господарь Георгий Стефан.

Январь 1654 года.

В Переяславе на собрании запорожского казачества во главе с Хмельницким было положено объединить земли Войска Запорожского с Царством Московским. Молдавия оказалась меж двух огней. С одной стороны – Московия с Украиной, с другой – Польша с Крымским ханством. Господарь Стефан то «держал дружбу» с Хмельницким и вел переговоры о переходе в русское подданство, то оказывал помощь полякам…

Июль 1655 года.

В Польшу вторглось двадцатипятитысячное шведское войско, поддержанное казаками Хмельницкого и трансильванским князем Ракоци. Шведы взяли Краков и Варшаву. Оттоманская Порта, недовольная усилением Ракоци, снаряжала войска в Молдавию и Трансильванию.

Господарь Стефан слал в Москву письма, прося царя прислать помощь «для защищения от турков». Московским послам удалось отговорить султана начинать войну, но господарю Стефану это не помогло. В марте 1658 года под давлением Порты Стефан был смещен, господарем стал Георгий Гика.

Беспокойное время, тревожное.

Лучше всего отсидеться за монастырскими стенами. Или уехать куда подальше, чтобы в тиши и покое заниматься делами литературными.

«Bene qui latuit, bene vixit», – писал Овидий. Эти слова сделал своим девизом знаменитый современник Досифея, Рене Декарт, нашедший убежище от свиста ядер и потоков крови в мирной Голландии.

«Хорошо прожил тот, кто хорошо таился».

Затаиться Досифею было не суждено. Овидий с Декартом, возможно, были правы. Но более прав был Сказавший: И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит она всем в доме.

В 1658 году игумен Досифей был хиротонисан во епископа и назначен служить в город Хуши, а через два года – на более высокую кафедру, в Рóман.

В Романе он пробыл почти двенадцать лет.

Один за другим сменились восемь господарей. Свирепствовала чума, росли налоги; настал голод, вместо хлеба ели болотный рогоз.

В 1671 году стал Досифей митрополитом Сочавским и всей Молдавской земли. Посещал монастыри, налаживал духовную жизнь, поддерживал и ободрял простой народ. Не забывал при этом и труды свои пиитические…

Зажгли свечи. Зажгли, а толку нет. Сочинять все равно темно. Мысли, одна другой тревожней, стучатся в голову.

Doamne, ce sa inmultara…

«Господи! почто те возрастают…»

Второй год митрополичьего его служения, а покоя все нет. Снова разгорелась вражда между Стамбулом и Варшавой. Смерчем пронеслись войска султана Мехмеда через бедную его Молдавию, «поле перепелиное»… Время ли стишками тешиться?

Inter arma silent Musae. «Среди орудий музы молчат».

Что же его Муза все не желает умолкать, подзуживает его, водит рукою с пером?

Ну переложит он сладкозвучным молдавским наречием Псалтырь. А где издать? Были в Молдавии свои толковые печатники, да кого войной разметало, кого чума забрала. Печатни все ветхие, доброго типографского набора днем с огнем не сыщешь. Не то что в Венеции или в немецких землях с их благоустроенными печатнями и книжными лавками. А в городе Франкфурте, что на Майне-реке, сказывают, каждый год бывает особая ярмарка, где только книгами торгуют. Попадались и ему немецкие книги, добрая работа. И переплет надежный, и бумагу потрогать приятно. Не то что здесь…

Для чего же он, отложив дела архиерейские, то бродит по тесным своим покоям, бормоча и вздыхая, то, как пылкий юнец, бросается к бумаге и гусиному перу? Вот уже и свечи оплыли, и листы исписанные кипой лежат… Для чего?

Если б хоть краешком проникнуть мыслию в будущее, прозреть судьбу стихотворного труда своего…

Будущее же было таким.

«Псалтырь в стихах» будет отпечатана в следующем, 1673 году. Да, не в Молдавии, а недалеко от Львова, в Уневском монастыре. Но переведенные Досифеем псалмы разлетятся по Молдавии из уст в уста и станут частью народной словесности.

А еще через год придется сочавскому митрополиту удалиться в польские земли. Господарь Петричейку выступит против Порты в союзе с Польшей, одновременно будет искать дружбы с Москвой. Досифей поддержит Петричейку. И оба отправятся в изгнание. Для Досифея оно, правда, будет недолгим. В начале 1675 года он вернется в Яссы, а летом следующего года вновь займет митрополичью кафедру.

И снова примется за переводы и дела издательские. Переведет на молдавский и издаст «Божественную Литургию», «Псалтырь в прозе», «Молитвенник», «Поэму о господарях Молдавии», «Паремийник»…

Все эти книги будут отпечатаны уже в Яссах. По просьбе митрополита из Москвы от патриарха Иоакима в 1679 году было прислано «тиснение типографийское». Свою благодарность послу Ивану Белевичу, чьими трудами типографский набор был доставлен, митрополит выразит четверостишием на последней странице «Молитвенника»: Ionasco Bilevici ci-au pusu nevointa…

Ионашко Белевич взял труд изрядный,

Из Москвы он станок доставил печатный;

Дай-то Бог, чтобы славное его имя

В книге жизни стояло бы со святыми!

Посвятит митрополит стихотворение и московскому патриарху Иоакиму (позже патриарх откликнется и на просьбу Досифея прислать бумагу для печатания «Прологов»):

Laudata s-aiba direptulu pomana

In ceriu si pre lume fara de prighana,

Ca si de la Moscva luciaste lucoare,

Intindzind lungi radze si bun nume supt soare.

Достойно всяко поистине даренье

На земле иметь и на небе хваленье.

И из Москвы сияние нам излилось,

Посылая лучи и всякую милость.

Такова была эта эпоха – эпоха барокко, торжественной и одновременно изящной поэзии. Таков был этот митрополит-поэт, по-молдавски – «поэтул». Все вызывало в нем прилив вдохновения: и библейский стих, и подвиги древних, и доставка «типографийского тиснения»…

Кроме дел пиитических приходилось брать участие и в политических.

12 сентября 1683 года турецкая армия будет разгромлена под Веной. Господарь Петричейку вернется в Молдавию, попытается изгнать турок и перейти в русское подданство. Главную роль в этом Петричейку отводил Досифею.

В 1684 году митрополит отправится во главе посольства в Москву. Но добраться сможет только до Киева: здесь его задержат. То ли из-за чумы, то ли из-за того, что в Москве не очень доверяли Петричейку, долго жившему в Польше и вернувшемуся к власти благодаря польской помощи. А положение в Молдавии все ухудшалось: к княжеству подступило объединенное турецкое и крымское войско; обещанная Польшей помощь все не шла.

Досифей томился в Киеве и слал в Москву воззвания. «Пославши войска против агарянов, ускорите, да не погибнем. От иные бо страны ниоткуду надежды о избавлении, токмо на святое вы царство».

В «святое царство» послов так и не пустят. Щедро наградив, отправят восвояси.

Польша наконец вступит в Молдавию, но потерпит от турок поражение. Досифей вынужден будет снова уйти с отступающими польскими войсками.

Начнется второе его изгнание, долгое и томительное. Он обоснуется неподалеку от Львова, в Стрые, с верным ему клиром. И снова будет писать в Москву: уже не о военной помощи для господаря, а о милостыне для присных своих.

«Я, смиренный Сочавский митрополит, сущий в отдалении от земли своей… с частью братии от клира, уцелевшей от острия меча и разграбления и гнева войска из Молдавии, – ныне странничаем во граде Стриу и чаем, дабы наша земля успокоилась, и тогда, приняв изъявление, возвратимся… в наше отечество в град Сочаву, разоренную и запущенную от агарянского частого попрания и насильных лютых бед…»

В другой раз митрополит отправит в Москву в дар частицы святых мощей и свои труды; оттуда ему пришлют запрошенную архиерейскую мантию взамен обветшавшей и милостыню. В феврале 1691 года митрополичий посланник снова побывает в Москве и передаст просьбу стареющего Досифея: пока не пресекла его коса смерти, позволить вернуться в край родной…

Вернуться ему не удастся. Молдавией будет править неграмотный и жестокий Константин Кантемир; Досифея, не поддерживавшего его политику, Кантемир невзлюбит. Кантемир даже устроил, чтобы патриархи наложили на Досифея запрещение. «Но, – добавляет хронист, – ничто не потревожило его, так что люди говорили, что он святой».

Досифей переберется в Жолков, поблизости от Львова. Здесь, глядя на невысокие холмы и серенькое моросящее небо, он в последний раз вспомнит родную Молдавию, ее теплое солнце, сады и виноградники… В 1693 году он завершит в Жолкове свой земной путь.

Но это все в будущем. Пока же митрополит, затворившись от людей и волнений, переводит Псалтырь. Вот уже до восьмого псалма дошел, любимого своего. Doamne, Domnul nostru, cum t-ai facut nume…

Господи, Господь наш, утвердил Свое имя,

Что чудятся Ему во всей вселенней зримей!

Текут строки рекою, шире Прута и Днестра, одна другую нагоняет, одна за другой о брег сладостно плещет. Что пред этим потоком заботы суетные огорчения мира сего? Что пред ним господарский гнев и милости господарские? Что они пред той любовию Божией, которая изливается Им через Его творения?

Зрю я небеса, что Ты соделал перстами

И украсил оные своими трудами;

Луне велел, чтоб то росла, то убывала,

И Солнце утвердил, светло чтобы сияло.

Звезды яркие, чтобы нощию нам светили,

Даровал нам тож, дабы довольны тем были.

Что есть человек, что Ты его поминаешь

И зело о пользе его Ты промышляешь?

И правда: что есть человек, что суть вечные заботы и тревоги его? Взгляни на небо, подивись звездному хору, поклонись Творцу. И отойдут тревоги, и заботы удалятся.

Не многим чем от ангелов во всей их славе

Умалил Ты его во владенье и праве.

Возложил на главу его знанья корону,

Научил доброте и всякому закону.

Для того, верно, и трудится он, плетя словеса и прилагая рифму к рифме. Дабы учился народ доброте и всякому закону, напитался Словом на природном своем языке, во внятных ему красотах элоквенции. Ибо ни один народ, ни одно племя не выстоит, не вооружившись своими словесными стрелами; так и останется «полем перепелиным»…

И светлая, как речная вода, радость заливает митрополичье сердце. И светлеет за окном, и свечи, уже почти догоревшие, горят веселее.

И лишь легкий, знакомый каждому пииту горьковатый шепоток шелестит в темноте, куда свет свечной не доходит.

Ну да, неплохо, неплохо… Только сыровато пока, тут и тут править еще надо… А это вот никуда не годится; и не только это, а многое, многое… Да и зачем столько бумаги было изводить? Зачем?..

Задумается Поэтул.

Вздохнет, перекрестится… и пишет, пишет дальше.

Арсений

…И снова темнота. Исчезает и стихотоврный шепот, и скрип пера по бумаге. Только Псалтырь точно вдалеке кто читает. Но не восьмой псалом, а сто восемнадцатый. Благо ми, яко смирил мя еси…

На черной пустой сцене стоят в этой полутишине три фигуры. Две мужские, посередине – женская.

Начнем с мужской фигуры, что слева. Старик. Стоит строго, в архиерейском облачении; словно только что завершили его одевание иподиаконы, а сам он, облобызав краешек митры, возложил ее себе на главу… Но нет, не видно никого. Ни иподиаконов, ни попов, со страхом взирающих на своего владыку. Пусто и холодно вокруг. Лишь пыль витает в свете масляных плошек, освещающих три неподвижные фигуры.

Вторая фигура, тоже в летах, одета совершенно иначе. Просторный домашний халат, в котором этот старик, не смущаясь, встречал многочисленных посетителей… Лучше процитировать описание, составленное современным автором. «Костлявые ступни обнажены, на голове накручен тюрбан… Он заметно устал, кашляет с надрывом. За его долгую жизнь сменилось несколько королей, а слов он выковал столько, сколько и не снилось доселе ни одному из кузнецов слова… Он принимал множество обличий, пользовался сотней псевдонимов; даже прогремевшее на весь свет имя – Вольтер – не настоящее»[10].

Достаточно. Иначе старец решит, что именно он – главное лицо этого действа. День за днем, до глубокой старости, он и так сочинял одну и ту же пьесу и тут же разыгрывал ее перед своими собеседниками и поклонниками. Главным действующим лицом в ней был он, его обширный ум и легкий и острый язык… Но теперь привычная публика исчезла, и он стоит в темноте, покашливая и кутаясь в халат.

Нет, кое-кто из его поклонников, точнее, поклонниц, все же присутствует. Посредине сцены, там, где светлее всего от масляных плошек (правда, и чада от них больше), стоит третья фигура, женская.

Одета она… Впрочем, наряды ее и так известны по многочисленным изображениям, парадным и для близкого круга. Главным в них были не муаровые ленты, шелка и мантии и даже не улыбчивое лицо самой государыни. Все эти шелка и кислые улыбки можно было видеть и на портретах прочих европейских правителей. Главным было незримое одеяние этой монархини – бесконечные просторы ее империи, которые не снились никаким фридрихам и мариям-терезиям. В белизне ее платья видятся свежие снега Русской равнины, перетекающей сквозь уральскую складку в еще более бескрайнюю равнину Сибирскую. В голубой андреевской ленте – синева двенадцати морей, омывающих ее державу. В шитой золотой нитью мантии – обширные злачные поля, колеблемые зефирами. В кровавых орлах, взирающих с ее платья…

Но об этой фигуре и ее нарядах еще будет сказано. Не она – хотя и стоит в середине сцены – будет главной в этой драме. Не она – хотя именно на нее направлены взоры двух стоящих по обе стороны старцев. Взгляд того, кто стоит, покашливая, в халате, полон ума и лукавства, а губы кривятся то ли в искательной улыбке, то ли в усмешке. Тот же, кто стоит в архиерейском облачении, глядит на императрицу, скорее, с печалью. Да и сама государыня старается в его сторону не смотреть, избегая укоряющих взоров…

Митрополит Арсений слыл человеком твердым и мрачным. Пьеса его жизни, особенно вторая ее часть, была обильна неожиданными поворотами.

Происходил он из волынской шляхты, воспитывался в Львовской братской школе и Киевской академии. До тридцати трех лет жил в Малороссии. В Новгороде-Северском, что в Черниговской епархии, был пострижен в монахи; проповедовал, пел на клиросе, обучал детишек латыни. Довершил в Киеве курс наук, был рукоположен во иеромонаха. И вернулся в Черниговскую епархию, теперь уже в сам Чернигов.

В тридцать три года жизнь его впервые круто изменилась. В 1730-м он был отправлен в далекий Тобольск проповедником и законоучителем.

Митрополитом Тобольским и всея Сибири был в то время Антоний, малоросс, прежде архиепископ Черниговский. Антоний вел широкую просветительскую работу, засылал миссионеров в Камчатку и Китай. Собственными проповедниками Сибирь была бедна; половина местного духовенства – безграмотна до того, что не умела начертать даже подписи. Приходилось Антонию приглашать одноземельцев. Арсения он знал по Чернигову, ценил его словесные таланты, а еще больше – твердую, как адамант, веру.

В 1733 году Арсений оказывается в холмогорской епархии, объезжает Устюг, Холмогоры и Соловецкий монастырь. Все это были места ссылок старообрядцев, Арсений вел с ними горячие диспуты. Сведения, полученные им в этих прениях, лягут в основу его последующих противосектантских писаний.

1734 год – новый поворот. Мы видим иеромонаха Арсения уже на палубе дубель-шлюпки, плавающей по северным рекам, судовым священником в составе Второй Камчатской экспедиции Беринга. Дела экспедиции складывались неблагополучно: из-за нераспорядительности местных властей зимой был такой голод, что питались падалью и кореньями. Открылась цинга; иеромонах Арсений страдал от кровотечений и падения зубов. В 1737 году ему было позволено оставить флотскую службу и прибыть в Петербург. Ему определили состоять при члене Святейшего Синода епископе Вологодском Амвросии.

Как и тобольский архиепископ Антоний, владыка Амвросий был из Украины. Впрочем, почти все архиереи, архимандриты и даже семинарские наставники были в то время оттуда. Когда Амвросий станет архиепископом Новгородским и откроет в Новгороде семинарию, учителя для нее будут выписаны из Киева… Как писал протоиерей Георгий Флоровский, «в истории духовной школы Петровская реформа означала именно „украинизацию“, в прямом и буквальном смыслах». А Николай Трубецкой даже утверждал, что вообще вся «культура, которая со времен Петра живет и развивается в России, является органическим и непосредственным продолжением не московской, а киевской, украинской культуры».

Это не совсем верно – из Малороссии шло не только украинское, но и польское влияние, сильное в то время на западе империи. Многие украинские архиереи учились в польских землях, а некоторые и происходили из них; дед самого Арсения был поляком. Что же до украинизации духовенства, то скоро, при Екатерине, это сойдет на нет…

Пока же административная звезда Арсения стремительно восходит. Он назначен законоучителем в Сухопутный кадетский корпус; одновременно исполняет обязанности инквизитора… Нет, это означало всего лишь человека, экзаменовавшего («пытавшего») ставленников. Но должность эту Арсений исполнял с почти инквизиторской строгостью. Так что один престарелый игумен прямо на его экзамене испустил дух. Синод, рассмотрев этот казус, постановил «впредь пытать бережнее».

Принял иеромонах Арсений участие и в знаменитом суде над отставным капитаном Возницыным, уличенном в переходе в иудаизм. Сам Арсений в допросах и пытках Возницына и «совратившего» его купца Лейбова не участвовал; к процессу он был привлечен для увещевания Возницына и возвращения его в православие. Возвращения так и не произошло – 15 июля Возницын и Лейбов при большом стечении народа были сожжены на Адмиралтейском острове Петербурга…

А Арсения снова переводят в Сибирь. В марте 1741-го он был хиротонисан во епископа, с определением быть митрополитом Тобольским.

На тобольской кафедре Арсений пробыл недолго, всего два месяца. Но показал себя владыкой твердым и не склонным гнуть голову перед «светскими командирами». Вступился за священника Михаила Степанова, арестованного без согласия на то духовных властей и содержавшегося в цепях в губернской канцелярии. Злосчастный священник был схвачен по обвинению местных язычников – не дозволял им совершать их обряды; обвинялся в том, что вымогал у них беличьи шкурки. Арсений со всей силой обрушился на местные власти. Сами они, писал он, «не белками, но целыми мехами отбирают, а бедное священство гонят, и турбуют, и изневожают, яко злодеев».

Другой раз заступился он за новокрещеных сибирских татар, которых угнетал местный воевода. Арсений требовал вмешательства Синода, иначе местные сибирские народы, писал он, будут «устрашены светскими злоковарными властителями и не будут иметь охоты ко святому крещению…»

Все эти стычки со светской властью уже предвещали те грозы, которые разразятся через двадцать лет, после вступления на престол другого важного лица разыгрываемой драмы – государыни императрицы Екатерины Второй.

Но прежде следует сказать хотя бы несколько слов о персоне, стоявшей одесную государыни.

Вольтер был всего на три года старше русского митрополита. В детстве он тоже получил обширное религиозное воспитание, однако всю свою последующую жизнь посвятит борьбе с христианством.

«Несомненно, – писал он Фридриху Второму, – это самая нелепая, самая кровавая религия из всех, когда-либо существовавших».

Его надежда на прусского короля не оправдалась. Да, Фридрих был масоном и называл христианство «тщательно продуманной сказкой». Но вольнодумство свое держал, так сказать, для домашнего употребления. «Надеюсь, что у Вас не будет больше неприятностей ни с Ветхим, ни с Новым Заветом…» – осадил он Вольтера, когда тот слишком увлекся ролью «придворного атеиста».

Новыми надеждами для Вольтера повеяло в 1762 году, когда в далекой, но все более могущественной России воцарилась немецкая принцесса София Августа Фредерика, прославившаяся (не в последнюю очередь благодаря его усилиям) под именем Екатерины Второй.

«Именно он, вернее его труды, сформировали мой разум и мои убеждения», – писала Екатерина годы спустя. И добавляла с легким кокетством: «…Будучи моложе, я желала ему нравиться».

На пути к престолу она желала нравиться всем, и это ей удавалось.

«Ей необходимо было заручиться поддержкой народа, – писал Филипп Вигель, – и она употребила все свое очарование, чтобы привлечь его к себе. Екатерина выучила русский язык и стала говорить только на нем; она выказывала самое святое уважение к православию и его служителям; она лобызала руки епископов, беря от них благословение…»

Кому же она хотела нравиться больше и искреннее – насколько вообще была способна на искренность? Епископам, чье благословение она прилюдно брала, или же Вольтеру, которым тайно зачитывалась в своих покоях?

Она сама ответит на этот вопрос. «В молодости я предавалась богомольству и была окружена богомольцами и ханжами; несколько лет тому назад нужно было быть или тем или другим, чтобы быть в известной степени на виду».

Она и позже сохранит весь внешний декор своего «богомольства». Будет выстаивать службы, правда, редко до конца, а чаще, пристроившись где-нибудь на хорах, беседовать в это время с кем-нибудь из придворных или раскладывать пасьянс.

«Закон христианский (хотя довольно набожной быть притворяется) ни за что почитает», – писал князь Щербатов, знавший нравы государыни.

Притворство, театральность – все это станет знаменем ее правления. При Екатерине расцветет театр; на дворцовых «шпектаклях» государыня присутствовала до конца; покровительствовала актерам и сама пробовала себя в драматургии.

Именно театр должен был, по сокровенной мысли императрицы (и не ее одной), со временем заменить церковь. Театр будет умягчать нравы и сеять просвещение, а заодно учить повиноваться высшей и разумной власти…

Вот и сейчас государыня стоит на сцене, милостиво улыбаясь публике и ласково поглядывая на Вольтера. Ее роскошный имперский наряд обильно освещен снизу плошками. Кажется, вот-вот прольется чарующая музыка, и ее императорское величество… нет, конечно, не запоет (государыня была напрочь лишена музыкальных дарований), но зачитает какой-нибудь новый указ, направленный ко всеобщему просвещению и благоденствию.

Но вместо музыки звучит тяжелая и зябкая тишина, и взоры публики, по крайней мере некоторой ее части, обращаются на стоящего чуть в тени митрополита Арсения.

Ко времени восшествия Екатерины на престол Арсений окончательно приобрел славу архиерея неподкупного и неудобного.

Назначенный в 1742 году митрополитом Ростовским и членом Синода, он отказался присягать императрице Елизавете.

«…Исповедую же с клятвою судию духовныя сея коллегии быти саму Всероссийскую монархиню». Под этими словами из текста присяги следовало поставить свою архиерейскую закорючку. И все поставили, один Арсений закочевряжился. Как можно, вопрошал он, «исповедовать с присягою и клятвою… другого какого, кроме Христа, крайнего судию?»

Дело пахло неприятностями, но осталось без последствий.

Хуже вышло с другим его протестом, против присылки в ростовские монастыри нескольких отставных солдат и одного умственно больного.

Обычай этот был заведен еще при Петре Первом. Петр, как известно, монахов не любил, почитая за плутов и тунеядцев. «А что говорят молятца, то и все молятца; что же прибыль обществу от сего?» Со временем Петр собирался обратить монастыри в дома призрения для инвалидов и подкидышей, монахов – в лазаретную прислугу, а монахинь – в прядильщиц и кружевниц. В монастыри стали посылаться отставные солдаты, инвалиды, уголовники, приносившие с собою пьянство и прочие мирские привычки.

Против этого и выступил Арсений. «Монастыри, – писал он в Синод, – устроены для пребывания честных и неподозрительных лиц, вечного спасения желающих, а не для содержания сумасбродов, воров и убийц-колодников».

Недоброжелатели Арсения сумели представить это дело Елизавете Петровне в самом неавантажном виде. Та объявила митрополиту, чтобы впредь «от подобных предерзостей воздержался», иначе «будет лишен не только сана, но и монашества». Однако на предложение отправить Арсения на покой ответила отказом.

С воцарением Петра Третьего тучи снова сгустились. Новый государь, воспитанный в немецком духе, православия не знал, не ощущал и не любил.

Вскоре показались и молнии.

Первым делом Петр запретил устраивать домовые церкви и велел закрыть имевшиеся. Затем призвал к себе «первенствующего архиерея», новгородского митрополита Димитрия, «и приказал ему, чтобы в церквах оставлены были только иконы Спасителя и Богородицы, а других не было, и чтобы священники обрили бороды и носили платье, как иностранные пасторы». Митрополит на это только испуганно моргал. Дальше этого, к счастью, дело не двинулось. Видно, кто-то из придворных сумел объяснить его императорскому величеству, какие последствия могут иметь таковые решения.

Но одно свое намерение Петр Третий все-таки осуществил. 21 марта 1762 года он изъял у церкви всю земельную собственность и передал ее крестьянам. Духовенство роптало, воздыхало, но писать к государю страшилось.

И снова выступил Арсений. Составил прошение «острого и высокого рассуждения», отправил его с неким схимоиеромонахом Лукой в Петербург. Заслушав его, «государь был в великом азарте, а оный схимник Лука от страху лишился ума, был послан в Невский монастырь, где шесть недель находился под караулом…»

Гром прогремел совсем близко, но Арсения снова не тронули.

Да и дни Петра были уже сочтены, 28 июня 1762 года он будет свергнут. А еще через несколько дней при туманных обстоятельствах расстанется с жизнью; в отряд гвардейцев, стерегший его, зачем-то было включено лицо штатское – «первый русский актер» Федор Волков. Именно он, как полагают, срежиссировал убийство свергнутого монарха. Вскоре указом императрицы Волков был возведен в дворянское достоинство.

На Масленую неделю в честь коронации Екатерины Волков устроит в Москве многодневный маскарад «Торжествующая Минерва».

По обеим Басманным улицам, по Мясницкой и Покровке потянулись ладьи на колесах. На них восседали лицедеи, изображающие разные пороки.

Обман восседал в ладье, запряженной лисицами; в одной руке держал сети, а в другой – уду. Следом ехала Взятка – «старуха высокого роста», имевшая «рот, наполненный черными острыми зубами, подбородок острый, тело жидкое и смуглое, груди открытые и повислые, из которых истекает синего цвета молоко, водочный запах имеющее»…

Над всем этим торжествовала богиня мудрости Минерва, являвшая аллегорию самой императрицы. Завершал шествие хор отроков с оливковыми ветвями, воспевавший новое царствование. «Там дни златые, правда царствует и мир!» – пели отроки, ежась от холода.

Казалось, что и для церкви наконец наступили «дни золотые». Были открыты домовые церкви. Но главное, в манифесте о восшествии на престол было объявлено о возвращении монастырям земель, изъятых Петром.

Духовенство вздохнуло с облегчением и поспешно присоединилось ко всеобщему ликованию. Митрополит Димитрий Новгородский провозгласил Екатерину «защитницей веры и благочестия» (и получил вскоре тысячу душ крепостных). Когда государыня посетила Троице-Сергиеву лавру, ее встречал хор семинаристов в белых одеяниях, с венцами, воспевавший: «Гряди, желаннейшая мати!»

«Желаннейшая мать», однако, совершенно не желала, чтобы за церковью сохранялась хоть какая-то независимость. В переписке с Вольтером, начатой почти сразу после вступления на престол, Екатерина именовала «главою церкви» саму себя.

А еще ей нужны были деньги, деньги… Иначе «торжество Минервы» могло оказаться еще более кратким и ничтожным, чем правление ее супруга.

Государыня сделала вид, что решение о возвращении церковных земель было временным, пока не будет составлено «новое и более полезное узаконение». Поводом к пересмотру стали волнения крестьян, не желавших снова идти «в ярмо монастырям». Екатерина создает комиссию, которая должна произвести опись церковных земель…

«Не имеем мы намерения присвоить себе церковные имения, но только имеем данную нам от Бога власть предписывать законы о лучшем их употреблении во славу Божию и пользу Отечеству».

Председателем комиссии был поставлен новгородский митрополит Димитрий, сумевший доказать свою преданность. За что был осыпан ласками царицы и упомянут с похвалой в письме Вольтеру: «Димитрий митрополит Новгородский не гонитель и не фанатик. Он совершенно отвергает предположение двух властей». Иными словами, то, что государство обладает светской властью, а церковь – духовной; идея, для Екатерины неприятная. Власть должна быть одна и принадлежать… понятно кому. (Фигура в центре сцены отводит левую руку в сторону, а правой указывает на себя.)

Не только митрополит Димитрий, но и остальные члены Синода, видя, как готовится новое отнятие церковных земель, промолчали.

И снова раздался резкий, простуженный голос митрополита Арсения.

Фигуры на сцене наконец приходят в движение. Вздрагивает пламя масляных плошек. Действие движется стремительно.

9 февраля 1763 года на богослужении в первое воскресенье Великого поста Арсений делает небольшое добавление в анафематствование еретиков и врагов церкви.

Митрополит Арсений, делая шаг вперед:

– Вси насильствующии и обидящии святые Божии церкви и монастыри, отнимающе у них данная тем села и винограды, аще не останут от сего же дне такового начинания… яко крайние врази Божии да будут прокляти!

Екатерина, в платье из серебряного глазета, вздрагивает, бросает на митрополита гневный взор. Стоящий справа от нее Вольтер, все так же кутаясь в домашний халат, поглядывает на ростовского архиерея с лукавым любопытством.

А митрополит тем временем быстро водит пером по бумаге и шлет одно за другим доношения в Синод. Отнятие монастырских земель, доказывал он, приведет к оскудению церковной жизни.

– И случится сие не от татар и ниже от иностранных неприятелей, но от своих, домашних! И придется государству нашему обратиться в лютеранское, а то и атеистическое!

Екатерина (медленно, стремясь казаться спокойной):

– Властолюбивый, бешеный враль…

14 марта в Ростов отправлен обер-офицер с приказанием арестовать митрополита и доставить его в Москву. Арсений был к тому уже готов. За несколько дней до того повелел не запирать двери и «ждать гостей».

В ночь на 17 марта он был доставлен в Москву и помещен под крепкий караул. Шла страстная седмица, и дело о «бунташном» митрополите разумно было бы отложить. Но государыня спешила.

Екатерина (громко, с отменной дикцией, в зал):

– Александр Иванович! Нынешнюю ночь привезли враля, которого исповедовать должно; приезжайте ужо ко мне, он здесь во дворце будет!

На сцену, стуча каблуками, выбегает обер-прокурор Синода Глебов и, раскланявшись, исчезает в потемках. Следует сцена допроса. Что говорилось на нем, неизвестно, поэтому изображается пантомимой. Появляется обер-прокурор Глебов, митрополит Димитрий и прочие члены Синода. Арсений подходит к Екатерине.

Екатерина резко зажимает уши руками:

– Закляпить ему рот!

Участь Арсения была решена.

Синод присудил лишить Арсения архиерейского сана и монашества. По мнению судий, Арсений заслуживал еще и «жесточайшего наказания». По гражданским законам – смертной казни.

– Я не знаю… – Императрица расхаживает по сцене, поигрывая бумагой с постановлением. – Прежде сего без всякой церемонии и по не столь еще важным делам преосвященным головы секли…

Но тут она замолкает – и глядит на Вольтера.

Это был век не только расцвета театра, но и расцвета клаки.

Екатерине нужны были аплодисменты. Не только московской черни, которую она тешила своей «Торжествующей Минервой». Ей требовались аплодисменты просвещенной Европы.

Королем европейской клаки был Вольтер.

Слава его достигла зенита. Он жил в Ферне, неподалеку от Женевы, прикупив землицы и выстроив дворец-усадьбу. Когда на местную почту пришло письмо, где вместо имени адресата стояло «Князю поэтов, непременному питомцу славы, Меркурию Европы, оратору родины, будителю граждан, историку королей, панегиристу героев, Аристарху Зоилов, судье вкуса» и прочая и прочая, – его без рассуждений отправили в Ферне.

Екатерина напишет об Арсении Вольтеру. Он должен узнать об этом деле именно от нее, с ее слов. Тогда вся Европа поймет это правильно.

В ее руках появляется перо, бумага и чернильница, а перед ней небольшая конторка, вынесенная театральным служкой.

– Люди, подвластные церкви, нередко страдают от жестоких притеснений. Вот почему я решила совершенно изменить управление имениями духовенства и определить доходы лиц этого сословия. Но Арсений, епископ Ростовский, воспротивился тому!

Екатерина делает указующий жест в сторону Арсения, охраняемого стражником.

– Он отправил две записки, в которых старался провести нелепое начало двоевластия… Когда его дерзость и безумие усилились, он был судим митрополитом Новгородским и всем Синодом, осужден как фанатик, виновный в замысле, противном как православной вере, так и верховной власти, и предан в руки светского начальства.

Государыня делает паузу.

Вольтер слушает с вежливым вниманием.

Екатерина размягчает лицо и шлет в зал милостивую улыбку:

– Я простила его и удовольствовалась тем, что перевела его в монашеское звание.

Здесь должен ударить колокол.

И колокол начинает бить, и народ стекается в Кремль, к Синодальной палате, где должно произойти главное действие задуманного государыней «шпектакля». Члены Синода снова выходят на авансцену. Звучат слова приговора, ризничий снимает с Арсения один за другим знаки архиерейского достоинства… «Анаксиос!» – гнусавят певчие.

Из Синодальной палаты Арсения вывели в простой монашеской одежде, усадили в колымагу и тронулись в путь. Его ссылали «под крепкое смотрение» в Ферапонтов монастырь, однако офицер, сопровождавший его, в пути получил указ везти его в еще более отдаленный, Никольский, Архангелогородской губернии.

Три дня в неделю старца было велено использовать на черных работах: колоть дрова, мыть полы и носить воду. Прогулки дозволялись в сопровождении четверых солдат; чернил и бумаги давать было не велено, «и чтоб ни с кем и ни о чем и ни в какие разговоры не вступал»…

Всех этих подробностей Екатерина, разумеется, не сообщала Вольтеру. Лукавила она, и уверяя его, что Арсений был наказан Синодом за то, что «старался провести нелепое начало двоевластия»; в письмах Арсения ни о каком «двоевластии» речи не шло.

9 июля 1766 года государыня снова писала Вольтеру об Арсении:

– Неудачное происшествие с ростовским епископом было обсуждаемо гласно… (Еще одно лукавство – никакого гласного обсуждения не было.)…И вы, государь мой, по своему усмотрению можете сообщить записку, как подлинную выписку, полученную вами верным путем…

К письму прилагалась записка, составленная по приказу Екатерины и переведенная на французский.

– Из всех примеров справедливости и милосердия нашей всемилостивой государыни, свидетелями коих мы бываем ежедневно, нет более разительного, ни такого, которым более обнаружилось бы великодушие ее, как поступок ее по отношению к преступнику, равно преступившему как против человеческих, так и против божественных законов…

Вольтер понял. Вольтер улыбнулся. Вольтер оценил щедрость монархини, осыпавшей милостями тех, за кого он просил (себе философ, надо отдать ему должное, ничего не выпрашивал). Вольтер написал Екатерине ответное письмо.

– Мы просим только чести поместить ваше августейшее имя во главе тех, кто помогает нам раздавить фанатизм. Дозвольте лишь опубликовать записку, которую вы соизволили мне передать, насчет ростовского епископа, вообразившего, что существуют две власти. Есть только одна власть – та, которая благодетельна.

И делает несколько осторожных хлопков.

Тут же в темноте начинают работать невидимые ладони, аплодисменты густыми волнами накатывают на сцену. Екатерина изящно кланяется.

Дело было сделано. Все монастырские крестьяне вместе с землей передавались государству. Повинности, которые они прежде отрабатывали монастырям, заменялись денежным оброком – по полтора рубля с души. 526 монастырей закрылось сразу, число монашествующих сократилось вдвое. Часть из полученной суммы шла на содержание архиерейских домов и оставшихся монастырей. Основная же часть дохода, составившего более 1 миллиона 300 тысяч рублей, притекла в казну.

Вскоре почти все «освобожденные» крестьяне будут снова раздарены вместе с землей «государевым людям». И взвоют сильнее: монастыри со своими крестьянами всегда обращались мягче, чем помещики.

А государыня произнесет перед Синодом речь, составленную по всем правилам сценического искусства.

– Если я спрошу вас, кто вы и какое ваше звание, – обращалась она к архиереям, – то вы верно дадите ответ, что вы – государственные особы, состоящие под властью монарха и законов евангельских.

Архиереи слушали молча, дивясь новым для себя словам. Они-то полагали, что они – особы духовные, а теперь на-тка – государственные…

– Но отчего происходит, – Екатерина удивленно расширила свои водянистые глаза, – что вы равнодушно смотрите на бесчисленные богатства, которыми обладаете? Вы не можете не видеть, что все сии имения похищены у государства!.. Если вы повинуетесь законам, если вы вернейшие мои подданные, то не умедлите возвратить то, чем вы неправильным образом обладаете!

И церковь «не умедлила»… Синод промолчал, митрополит Димитрий получил от государыни драгоценную панагию с ее портретом. Редкие протестующие голоса быстро гасились, а подававшие их лишались сана или усылались «на покой».

Дело опального епископа имело еще одно последствие.

Арсений был из Малороссии, малороссами были и некоторые из архиереев, состоявшие с ними в переписке. Это не укрылось от внимательного взора государыни. Как и то, что малороссийские архиереи, составлявшие более половины епископата, и держались сплоченнее, и менее были привычны гнуться перед светской властью… Назначая Румянцева малороссийским губернатором, государыня напутствовала его:

– Надлежит вам искусным образом присматривать и за архиереями и их подчиненными. Ибо нам небезызвестно, что обучающиеся богословию в малороссийских училищах заражаются многими ненасытного властолюбия началами.

Вскоре малороссийские духовные школы, готовившие слишком образованных и неуступчивых пастырей, будут переведены в полное подчинение российским. А сама Малороссия лишится остатков своей прежней независимости…

Нет, у государыни не было никакого личного предубеждения к украинцам; эпоха национализма еще не наступила. В ближайшем окружении ее императорского величества было немало малороссов: Безбородко, Храповицкий, Грибовский, Трощинский… Но Молох империи требовал жертв. Пригожий и статный, как преображенский офицер, Молох империи требовал все новых жертв.

Империя должна была быть устроена как идеальный механизм, даже как идеальный театр. Но чем больше государыня старалась об этом, тем больше отчаивалась. Не только строптивые малороссы, но и более покладистые великороссы никак не хотели превращаться в механических кукол-актеров. «Половина или дураки, или сумасшедшие, – отзывалась она о своих подданных, – попробуйте пожить с такими!.. Снова мне надо дрессировать себе людей!»

А тут еще вскоре из Никольского монастыря, где содержался Арсений, подоспел донос. Оказывают-де ссыльному неподобающие знаки внимания, сравнивая его с Иоанном Златоустом, пострадавшим от Евдоксии. И ведет он среди братии и солдат крамольные беседы. Что, мол, государыня «в российском законе не тверда» и что даже у турецких властей вера в большем почтении и мечетей они своих не трогают.

Доносчиков щедро наградили – по сто рублей каждому; для того чтобы заработать столько, обычный ремесленник должен был трудиться целый год. Арсения же снова судили и лишили уже и монашества, и даже имени. По требованию государыни его следовало именовать теперь «неким мужиком Андреем Вралем».

29 декабря 1767 года бывшему митрополиту обрили бороду и голову и переодели в тесную мужицкую одежду. И повезли на вечное пребывание в Ревель.

Екатерина (в золотистом платье, с накладными двуглавыми орлами):

– И чтобы солдаты остерегались с ним болтать, ибо сей человек великий лицемер и легко их может привести к несчастию, а всего б лучше, чтоб оные караульные не знали русского языка.

Полуживого, его довезли до Ревеля, внесли в каземат и бросили на пол; ревельский комендант фон Тизенгаузен призвал доктора, и тот кое-как подлечил старика.

– У вас в крепкой клетке есть важная птичка, берегите, чтоб не улетела! – наставляла Екатерина фон Тизенгаузена.

Тот, стоя в глубине сцены и видимый одним силуэтом, склоняется в поклоне.

– Боюсь, – писала она по назначении следующего коменданта, фон Бенкендорфа, – чтоб не стали слабее за сим зверьком смотреть!

Силуэт фон Бенкендорфа замирает в еще более глубоком поклоне.

Несмотря на принятые меры, слава опального митрополита росла. Из уст в уста передавался рассказ одного диакона, которому после молитв у мощей святителя Димитрия Ростовского в прозрачном сне явился сам святитель и рек: «Что ты просишь у меня одного облегчения? Знаешь ли ты, что у вас есть угодник несравненно более меня в живых на земле – митрополит Арсений?»

Содержание ревельского пленника было велено ужесточить. Дверь в каземат заложили кирпичами, еду стали подавать на веревке через оконце.

28 февраля 1772 года бывший митрополит Ростовский, а ныне Андрей Враль, был найден мертвым. Священнику и солдатам, тайно похоронившим его, под страхом казни было велено хранить молчание. На сырых стенах каземата была обнаружена последняя запись Арсения: «Благо ми, яко смирил мя еси»…

Итак, на сцене остаются только две фигуры.

Сорокадвухлетняя императрица и семидесятисемилетний философ.

Вольтер умрет через шесть лет. Он панически боялся смерти; за пару месяцев до кончины страх этот превратится в навязчивый кошмар. «Я не могу вспоминать об этом без содрогания, – писал его лечащий врач. – Безумие овладело его душой».

Шатаясь, с выражением муки на лице старик пятится со сцены и проглатывается кулисами. Бьет колокол. Екатерина остается одна. Чадят масляные плошки.

– Дайте мне сто полных экземпляров произведений моего учителя, чтобы я могла их разместить повсюду! – говорит она в пустоту. – Хочу, чтобы они служили образцом, чтобы их изучали, чтобы выучивали наизусть, чтобы души питались ими…

Она проживет еще восемнадцать лет, тучнея, дряхлея, но все так же цепко держась своими пальчиками за власть.

Старушка милая жила

Приятно и немного блудно,

Вольтеру первый друг была,

Наказ писала, флоты жгла,

И умерла, садясь на судно.

Пушкин был не совсем прав. Удар с императрицей случился в туалетной комнате не на судне, а на стульчаке, который она приказала сделать из польского трона… Ее бережно и слегка брезгливо с него сняли и отнесли в покои. Там, не приходя в разум, она и отойдет.

Плошки с шипением гаснут. Освещать им, впрочем, уже нечего, сцена пуста.

Лишь где-то вдалеке, за пыльными кулисами, бьет колокол.

И чей-то тихий голос все повторяет строку из 118-го псалма: «Благо ми, яко смирил мя еси… Благо ми, яко смирил мя еси…»

Феодор, Феодор

В 1738 году в Преображенском полку, расквартированном в Аничковой слободе в Петербурге, произошел случай, всколыхнувший регулярное течение гвардейской жизни. Во время обычного собрания, среди шуток, вина и табачного чада, один из гвардейцев упал замертво. Был он отменно здоров и в самом приятном расцвете своей молодости. Послужило ли поводом кончине чрезмерное возлияние Бахусу или же тайный недуг – неизвестно: вскрытий тогда не производили. Тело несчастного неловко распростерлось на полу; гвардейцы, похлопав товарища по хладным щекам, замолчали и обнажили головы.

Это, однако, было еще не все.

Вскоре из Преображенского полка бежал другой гвардеец из бывших на той самой пирушке. Подозрение о прикосновенности беглеца к смерти своего несчастного товарища не подтвердилось. Поговорив и посудачив, о побеге вскоре забыли.

Звали беглеца Иван Игнатьев сын Ушаков.

Ушаковы были древним, но угасшим родом. Происхождение вели, согласно Бархатной книге, от касожского, то есть адыгского, князя Редеги, перешедшего на русскую службу. Праправнук Редеги носил прозвище «Ушак», что в тюркских языках означает «мелкий, коротышка».

От коротышки Ушака и пошли Ушаковы. Одна из ветвей осела в Романском уезде Ярославской провинции, в пожалованном им сельце Бурнаково.

Здесь, в Бурнаково, в 1718 году и родился Иван Ушаков, тот самый внезапный беглец.

В 1744 году сыскным отрядом, направленным в Площанскую пустынь Орловской губернии, был отловлен беспаспортный насельник, подвизавшийся в дальней лесной келье. В монастырях часто скрывались преступники и беглые крестьяне, так что «паспортный режим» во святых обителях проверяли часто. Арестованный и оказался тем самым беглым сержантом. Был он тотчас доставлен в Петербург и допрошен самой императрицей Елизаветой Петровной, в чьем августейшем ведении находились преображенцы.

Вместо бравого сержанта пред самодержицей предстал бледный ликом и одетый во власяницу отшельник. Спрошенный о причинах побега, отвечал, что был потрясен внезапной, среди веселия, смертью своего товарища. А когда государыня – велия милость! – объявила ему о прощении и пожаловала прежним чином, стал просить ее дать ему умереть монахом.

Государыня Елизавета Петровна имела чувствительное сердце. Слезная просьба беглеца была удовлетворена. Он был уволен со службы и определен в Александро-Невскую лавру. А через три года пострижен в монахи с именем Феодор – «дар Божий». Феодором, кстати, звали старшего его брата, но об этом еще будет сказано.

Строгость и постничество, в которых жил монах Феодор, не ладились с шумом столичной жизни, проникавшим даже сквозь лаврские стены. Шум этот тревожил и развлекал. И как тогда, как и в гвардейской своей молодости, монах Феодор снова решается на побег.

В 1757 году, пробыв в Лавре около десяти лет, он выехал в Саров.

Свернулся за спиной, как свиток, Петербург, распахнулись навстречу русские леса и перелески. На этот раз отъезд был не тайным – со старцем Феодором выехали некоторые его духовные чада, ученики и ученицы. По прибытии в Саров учениц он поместил в Арзамасском Никольском монастыре, а сам с учениками поселился в Саровской пустыни.

В пустыни старец Феодор прожил два года. После чего возымел намерение возобновить обедневшую Санаксарскую обитель, приписанную тогда к Сарову. Монастырь этот, основанный при царе Алексее Михайловиче в трех верстах от городка Темникова, к той поре захудал. Единственная церковь обветшала, деревянные кельи и ограда держались на монашеском честном слове, кровли сгнили.

Не одна Санаксарская обитель находилась тогда в запустении. Все монашество, начиная с Петровых реформ, переживало застой и упадок.

«Но, – как писал протоиерей Георгий Флоровский, – кончается XVIII век монашеским возрождением, несомненным напряжением и подъемом духовной жизни. Восстанавливаются и оживают запустелые или разоренные монастырские центры: Валаам, Коневец и другие…»

Среди этих «других» был и Санаксарский монастырь.

Окинув строгим взором царившее в монастыре запустение, Феодор приступил к строительству. Помогали средствами благотворители, почитавшие старца еще в бытность его в Александро-Невской лавре. Обитель стала оживать, хорошеть и пополняться братией. Епископ Тамбовский Пахомий, призвав к себе преподобного, просил его принять священство и сесть в Санаксаре настоятелем. Старец отказывался, но, убежденный епископским красноречием, дал согласие.

13 декабря 1762 года он был рукоположен в иеромонаха.

Настоятелем преподобный Феодор был твердым и строгим. Бо́льшая часть времени в обители проходила за богослужениями. В церкви требовал вдумчивого чтения, чтобы читали «не борзясь». Завел в обители личное руководительство братией и полное откровение помыслов. Днем и ночью всякий мог постучаться к настоятелю; при выходе от старца ощущались на душе тишина и свобода. На общие монастырские труды, покосы и ловлю рыбы обязаны были ходить все; выходил с братией и сам настоятель. И на братской трапезе вкушал наравне со всеми.

Когда были вырыты рвы в основании новой каменной церкви, во время молебна прилетел рой пчел и опустился на горнее место будущего алтаря. В этом увиден был прообраз обильной благодати в монастыре и множества монахов.

От прилетевшего роя повелись в Санаксаре пчелы.

Отыскались у деятельного настоятеля и зложелатели. Поползли ложные доносы, ябеды и клеветы. Негладко выходили и отношения с мирской властью, которая то покровительствовала, то – чуть что не по ней – свирепела и топала ногою. В 1774 году приехали за владыкой военные люди, увезли из монастыря. Помытарив допросами, сослали на Соловки. Потянулись девять лет строгого заключения, страданий от холода и угара; не раз старца едва живым выносили из задымленной кельи и оттирали снегом.

Наконец по Высочайшему повелению Екатерины II получил преподобный Феодор полную свободу и возвратился к себе в Санаксарскую обитель. Там прожил еще семь лет.

Скончался он от недолгой болезни в ночь на 19 февраля 1791 года. Могила его была обнесена чугунной решетью, внутри положена аспидного камня плита. «Здесь погребен 73-летний старец иеромонах Феодор, по фамилии Ушаков, возобновитель Санаксарского монастыря»…

В этом же самом 1791 году засияла звезда его племянника, звали которого так же Феодором.

Это был сын старшего брата санаксарского старца, того самого Феодора Ушакова, тоже служившего в Преображенском полку и дослужившегося до сержанта. Родился племянник в том же родовом сельце Бурнаково.

Как и все Ушаковы, Феодор Ушаков-младший был пущен по военной стезе. Однако не по сухопутной, как батюшка и дядюшка, а по морской – воспитывался в петербургском Морском корпусе. Воевал на первой русско-турецкой войне, командовал фрегатом. В 1780-м был назначен командиром императорской яхты – должность в видах дальнейшей карьеры немалая. Однако придворная служба не привлекала: посреди сетей многих ходишь. Судьба дядюшки, томившегося на Соловках, показывала, сколь уязвимы те, которые не подлащиваются к властям и не поступают по правилам века сего. Да и тесно было молодому капитану в столице. Тянули морские просторы и веселый скрип корабельных снастей. То было время, когда лесная и степная Россия стремительно раздувала паруса и выходила в моря, становясь великой морской державой.

Была еще одна причина, гнавшая молодого Ушакова в моря-океаны – несчастливая любовь. Пока воевал, суженую его выдали за богатого купца. Всю оставшуюся жизнь помнил Феодор свою возлюбленную, благодетельствовал сыну ее, служившему под его началом. Сам же так и прожил в безбрачии, напоминая знавшим его людям монаха.

Он и правда был необычным моряком. Соблюдал посты, часто молился, заказывал молебны. На кораблях, по воспоминаниям, царила при нем почти монашеская дисциплина, не было заметно сквернословия, пьянства.

Зато были победы. В 1787 году началась вторая русско-турецкая война. В 1790-м князь Потемкин вверяет кавалеру Ушакову командование над всем Черноморским Ее Императорского Величества флотом. В том же году Ушаков разбивает османский флот в Керченском сражении и у мыса Тендра. В следующем, 1791-м (то есть в год блаженной кончины дяди, старца Феодора), одерживает знаменитую победу у мыса Калиакрия… Затем были – уже в союзничестве с Турцией – действия в Средиземном море против наполеоновской Франции, освобождение острова Корфу и создание – личными дипломатическими усилиями – греческой Республики Семи Островов…

В 1801 году славный адмирал в расцвете сил и военной своей фортуны был возвращен в Петербург, а в 1807-м отправлен в отставку. Новый государь Александр Павлович, готовясь к столкновению с «сухопутной» Францией, флотом пренебрегал. Статус морской державы, с такими трудами добытый при Петре и Екатерине, постепенно утрачивается. Последствия небрежения флотом скажутся не сразу – вначале в бесславной Крымской кампании, а еще позже – в Порт-Артуре и Цусиме…

Пока же адмирал, не доставивший русскому флоту ни одного поражения, кавалер ордена Святого Александра Невского с алмазами, трех орденов Святого Владимира, двух орденов Святого Георгия и золотого оружия от Республики Семи Островов, возвращался домой, в российскую глубинку. Все дальше и дальше от синих морей и океанов…

Завершалось земное плавание Феодора Ушакова; направил он парусник жизни своей, потрепанный мирскими штормами и опаленный в сражениях со страстями и помыслами, в тихую гавань. Поселился возле той самой Санаксарской обители, которую возрождал дядя его, старец Феодор. Щедро жертвовал на монастырь, выстаивал службы, все более удаляясь от мира.

Перед смертью высказал пожелание – «лечь в ногах у дядюшки». Так, по завещанию, и схоронили.

И прославлены они были оба одновременно, в 2001 году – как местночтимые, а в 2004-м – в лике святых всей Русской церкви. Оба Феодора, оба Ушаковых – и дядя, и племянник: и бежавший от военной службы, и военной службой отечество прославивший; и устроитель монашеской обители, и устроитель российского флота.

Григорий

Впрочем, разговор

Был славный. Говорили о Ликурге,

И о Солоне, и о Петербурге,

И что Россия рвется на простор.

Об Азии, Кавказе и о Данте,

И о движенье князя Ипсиланти.

Давид Самойлов. Пестель, поэт и Анна

И снова море, крики чаек.

Ранним утром 14 апреля 1821 года бригантина «Святой Спиридон» стояла в Константинополе, напротив Балык-Базара. Судно было греческим, ходило под английским флагом и готовилось к отплытию в Одессу.

Солнце еще не взошло, но все уже было видно: и Балык-Базар, где прежде селились евреи, пока их не вытеснили оттуда янычары, облюбовавшие это место для себя, и иглы минаретов в легком тумане, и косые паруса фелюг.

Шкипер Николос Склавос вышел на палубу. Приметил неподалеку что-то темное, вроде большой рыбы. Приглядевшись, быстро перекрестился.

В зеленоватой воде Босфора качалось тело. Седая борода, длинные волосы, черный подрясник…

Вместе с несколькими матросами Склавос подплыл к нему на ялике.

Тело не стали поднимать, привязали к ялику и вернулись на бригантину. Чтобы не вызывать подозрения турецких властей, обернули рогожей и снова опустили в воду. Около полуночи осторожно подняли.

Трое из находившихся на «Святом Спиридоне» беженцев опознали в нем бывшего вселенского патриарха.

На палубе наступила тишина, нарушаемая плеском воды и криками чаек. Кто-то прикрыл лицо руками.

Тело так же тихо перенесли в трюм и скрыли под балластом.

За полтора месяца до этих событий, в ночь на 22 февраля[11] князь Александр Ипсиланти со спутниками выехал из Кишинева.

Погода была скверной, дул встречный ветер. Под шубой князь был одет в форму генерал-майора русской армии и имел при себе русский заграничный паспорт.

В шесть часов пополудни они перешли замерзший Прут и направились в Яссы.

– Рубикон перейден… – проговорил князь негромко, но так, чтобы остальные услышали.

Российская империя осталась за спиной. Впереди в кровавых вечерних лучах лежала другая, Османская.

В Яссах князя уже нетерпеливо ожидали греческие повстанцы, вождем которых ему недавно предложено было стать. Встречали его с криками и энтузиазмом; он обнимал их, повторяя:

– Я пришел умереть с вами!

На другой день Ипсиланти издал несколько прокламаций к греческой нации. Как сообщалось в русском «Вестнике Европы»: «В сих прокламациях, сочиненных с истинно пиитическим восторгом, утверждает он, что призван тысячами своих соотечественников для их освобождения; также, что сие возмущение греческих племен с нескольких уже лет было приготовлено тайными патриотическими обществами».

Князь также уверял, что восставшим вскоре будет оказана помощь со стороны «одной великой державы».

Князь блефовал. Никакой помощи от России ему обещано не было. Конечно, у Ипсиланти был друг, граф Иван Каподистрия, министр иностранных дел России, грек и горячий сторонник независимости. Но еще до начала восстания Каподистрия предупредил товарища, что русское правительство помощи ему оказать не сможет. «К сожалению», добавил граф.

Но надежд Ипсиланти не оставлял. Из Ясс он написал в Вену, где находился в тот момент император Александр Павлович. «Государь! Неужели вы предоставите греков их собственной участи?»

В Вене как раз шел знаменитый конгресс; Россия была поставлена в неудобное положение. В план нового европейского порядка повстанческие движения, пусть даже на территории Османской империи, не входили. Особенно недовольна была Австрия, только что погасившая восстание карбонариев. Каподистрия по приказу императора ответил князю жестко. «Разве какой-нибудь народ может подняться, воскреснуть и получить независимость темными путями заговора?»

Ипсиланти пробыл в Яссах шесть дней. На третий день была отслужена торжественная обедня в церкви Трех Святителей, митрополит Михаил Костакис освятил меч князя и знамена.

10 марта, в Фокшанах, в храме, состоялась присяга повстанческой армии. Большую ее часть составляли греческие студенты из Молдавии, России и Австрии.

– Как православный христианин и сын нашей Кафолической церкви, – повторяли молодые голоса, – клянусь именем Господа нашего Иисуса Христа и Святой Троицы остаться верным своему Отечеству и своей Вере…

Ипсиланти слушал с горящими глазами.

Был ли сам он верным сыном церкви? В Греции он никогда не бывал и свою родину знал больше по событиям из древней ее истории и античным мифам. Его письма и воззвания пестрели именами языческих богов и древних героев.

Девятнадцатый век начался с пробуждения национализма. Немцы, французы, итальянцы, поляки – все наперебой заговорили о своей прекрасной языческой древности, о своем историческом величии. Греки не были исключением. Восемнадцать веков христианства поблекли, вперед выступили античные боги с ледяными глазами и прелестной улыбкой. И эти боги жаждали крови.

Но не только языческая древность вдохновляла Ипсиланти.

С 1810 года он состоял в масонской ложе «Палестины», затем – в ложе «Трех добродетелей», из членов которой возникнет декабристский «Союз спасения». Сама «Филики Этерия» – тайное общество греков, которое возглавил Ипсиланти, – была устроена по подобию масонского ордена.

«Этеристы, – писал церковный историк Федор Курганов, – держались свобод, возвещенных Французской революцией и составляющих прямую противоположность Богом данным законоположениям».

Но без поддержки церкви восстание было обречено, и восставшие это понимали. Понимали это и османские власти в Константинополе.

Григорий Пятый был хорошим патриархом.

Возможно, даже слишком хорошим для своего времени, поэтому его дважды изгоняли с патриаршего престола.

Патриарх был худощав, с бледным, уставшим лицом. Ему было семьдесят пять лет. Возраст, когда начинаешь думать о покойной жизни в одном из монастырей, среди книг и молитв.

Здесь, в столице, о покое можно было только грезить. Особенно в эту весну, когда одна за другой приходили новости о восстании.

Патриарх еще раз перечитал письмо от Ипсиланти. Мятежный князь призывал его поддержать восставших в своих проповедях, «подобных звонкой трубе».

Патриарх горько улыбнулся. Князь, воспитанный в Петербурге, не представлял себе условий, в которых находилась здесь церковь. Даже одно тихое, неосторожное слово, сказанное патриархом, и не с амвона, а в ближнем его кругу, может стоить жизни сотням, тысячам неповинных людей.

Желал ли патриарх освобождения своего народа?

Не просто желал. Добивался открытия новых школ, переводил на новогреческий труды святых отцов и древних философов. Возродил пришедшую в упадок Патмосскую академию, создал первую греческую типографию. Еще в первое свое патриаршество добился от султана особых указов, защищавших приходские церкви от местных корыстолюбивых чиновников. И в дальнейшем делал все для независимости церкви и просвещения народа; в этом он и видел залог его грядущей независимости.

Многие, очень многие греки были за постепенный, ненасильственный путь освобождения. Султанская власть слабела, каждая война с европейскими державами завершалась унизительным миром. Солнце Османов шло на закат, солнце греков, напротив, восходило. Никогда прежде они не имели такого веса в империи. Ни одного дела не делалось без греков, их участия, их капиталов, их предприимчивости.

И вот теперь, благодаря действиям князя Ипсиланти, все это рушилось.

Да, османское владычество удушало мысль греков, но веяния, шедшие из Европы, ее развращали. Отучившаяся там греческая молодежь приезжала, зараженная неверием и Вольтером, и распространяла их повсюду. Патриарху даже пришлось издать особую грамоту против увлечения «лжеименной и суемудрой европейской философией». И вот – первые плоды этих увлечений.

Узкие улицы Фанара обезлюдели. В этой части города, где поближе к патриархату и кафедральному собору Георгия Победоносца селилось большинство греков, каждый день производились новые аресты.

Махмуд Второй был взбешен известиями из Ясс. Султан быстро составил фирман об избиении «неверных». Город наводнили янычары.

«Какой-то бедный грек, которому понадобилось сходить к брадобрею или в мелочную лавку, торопится назад, едва встретив янычара, идущего ему навстречу. Грек прижимается к стене, плотно, как только возможно, чтобы дать тому пройти, но в этот момент янычар неторопливо извлекает свой ятаган и закалывает его. Несчастный падает замертво, а убийца перешагивает через его тело и, отряхивая окровавленный ятаган, заходит в кофейню, где я чуть позже вижу его спокойно покуривающим свой чубук».

Так писал Роберт Уолш, капеллан английского посольства. Притихли и затаились другие кварталы: армянский и еврейский. Один из янычар хвастался отрубленной головой торговца-армянина: тот имел неосторожность запросить слишком высокую, по мнению янычара, цену за свой товар.

В патриархии, окруженной зубчатыми стенами, пока спокойно. Перед воротами продолжают нести свой караул янычары. По законам империи, патриарх был еще эфнархом, главой народа, «эфноса». Визирем по делам греков.

Не ограничившись фирманом, Махмуд Второй призвал шейх-уль-ислама Хаджи Халила Эфенди и потребовал составления фетвы, призывающей к джихаду против греков.

– Всех? – переспросил Халил Эфенди.

Султан кивнул.

– И тех, кто не встал на сторону восставших и не помышлял об этом?

Султан снова кивнул; он заметно терял терпение.

– Но Коран не дозволяет пролитие крови невиновных… – тихо, но твердо сказал Халил Эфенди.

Лицо султана потемнело. Шейх-уль-ислам был из черкесов и славился своей прямотой. Впрочем, мать самого султана была то ли черкешенка, то ли грузинка…

– У нас нет времени выяснять, кто из них виновен, а кто нет! – загремел султан. – По последним донесениям, эти ублюдки через своих людей в Стамбуле собираются поджечь наши корабли и даже готовят покушение на нашу особу!

Халил Эфенди слушал, склонив голову. Гнев султана был подобен морской буре; лучше всего переждать ее в гавани здравомыслия.

– Они везде кричат, что ведут войну за свою веру!

– Повелитель, – Халил Эфенди поднял голову, – насколько мне известно, Григорий Эфенди не на их стороне.

– На словах. Но что в мыслях у этого старика…

– Пусть объявит их вне своей веры. Ведь греки считают его своим главой.

Султан пошевелил бровью.

– Хорошо, – сказал он уже спокойнее.

И, чуть помолчав, добавил:

– А фетва все же должна быть составлена.

Халил Эфенди попросил несколько дней.

В тот же день он встретился с патриархом.

– Вы должны сделать это, чтобы избежать пролития невинной крови, – убеждал он Григория. – И это будет основанием не издавать фетву.

Патриарх молчал. Он ожидал нечто подобное. Еще в марте 1807 года, когда британский флот подошел к Константинополю и часть греков заволновалась, он особым посланием призвал народ к повиновению. А наиболее своенравным пригрозил церковным отлучением. Он даже лично тогда вышел на работы по укреплению городских стен. И султан, еще не нынешний, а его предшественник Мустафа Четвертый, выразил ему свое высочайшее удовлетворение…

Халил Эфенди молчал, глядя на патриарха и ожидая ответа.

Поэт томился в Кишиневе.

Рядом, в двух шагах от него, делалась история. А он? Он сидел здесь, в ссылке, как алжирский раб. О небо!

Он собирался тайно бежать к Ипсиланти. «Скоро оставлю благословенную Бессарабию, – писал он другу Дельвигу, – есть страны благословеннее. Праздный мир не самое лучшее состояние жизни».

Вести из Валахии, где поднимал свои знамена Ипсиланти, шибали в голову, как молодое молдавское вино.

«Первый шаг Александра Ипсиланти прекрасен и блистателен, – писал поэт другому своему товарищу, будущему декабристу Василию Давыдову. – Он счастливо начал – и, мертвый или победитель, он отныне принадлежит истории».

Что-то все же смущало его.

За два дня до приезда Ипсиланти в Яссы Василий Каравиас поднял восстание в Галаце. Каравиас, бывший российский майор на турецкой службе, был комендантом Галаца; восставшие перебили всех турок, включая мирных обывателей.

«60 из их числа были сожжены в одном доме, где они укрывались», – пишет поэт. И чуть ниже: «Галацкую резню велел произвести Ипсиланти…»

Немногим лучше судьба турок в Яссах: к прибытию Ипсиланти военных поубивали, остальные спаслись бегством. «Семеро турков были приведены к Ипсиланти и тотчас казнены – странная новость со стороны европейского генерала».

Шло время, и таких «странных новостей» доходило до Кишинева все больше. Право, точно ли этеристы – европейцы? В одной деревне, на которую они напали, были убиты триста турок. Для чего? Дело освобождения – свято, в этом поэт не сомневался. Но ради чего столь крайние жестокости?

Поэт смотрел в окно. По пыльной улице двигалось несколько беженцев из турецкой части Молдавии. С каждым днем их число все росло.

Опьянение первых побед проходило. Князь Ипсиланти скоро рассорился с молдавскими боярами; обращался с ними как с лакеями, заставлял часами дожидаться в передней и вообще давал им понять, что те должны почитать за великое счастье, что их допускают к участию в греческом деле… Начались разногласия и среди самих греков. А турецкие войска все прибывали.

Вечером 1 апреля поэт был в греческом обществе. Настроение было подавленное. «Между пятью греками, – писал поэт на следующий день, – я один говорил, как грек, – все отчаивались в успехе предприятия Этерии. Я твердо уверен, что Греция восторжествует, и 25 000 000 турков оставят цветущую страну Эллады законным наследникам Гомера и Фемистокла».

Сам поэт готовится вступить в масонскую ложу «Овидий». Заседания ложи проходят в доме этериста Кацики, входят в нее и несколько других этеристов, а также Павел Пестель, три раза ездивший к Ипсиланти для сбора сведений. Поэт встретился с ним 9 апреля; проговорили все утро.

Приближалась Пасха.

Поэт не говел; в церкви пару раз бывал, но стоял рассеянно, больше наблюдая местные типы. К Пасхе он, впрочем, готовился, хотя и своеобразно: подучивал говорящего попугая в доме наместника Инзова, в котором сам проживал. Когда на Пасху к Инзову явился с поздравлениями местный епископ, попугай встретил его бранным молдавским словом…

Поэту был двадцать один год, он томился и скучал.

25 марта восстал Пелопоннес. Знамя восставших благословил митрополит Герман, также бывший членом «Филики Этериа».

Теперь уже в Великой Порте не сомневались, что церковь действует заодно с восставшими.

27 марта, в воскресенье пятой недели Великого поста, патриарх прочел отлучительные грамоты на начальников восстания.

– С таким коварством они, любители свободы, a вернее, ее ненавистники, разыграли гибельную комедию и решились на дело позорное, богоненавистное и бессмысленное, желая нарушить спокойствие своих соотечественников, верноподданных могущественного царства, которым они пользуются под его широкою сенью…

Голос патриарха слегка дрожал. Накануне прошла новая волна арестов. От него потребовали списки всех жителей Фанара; он отказался. Тогда прислали трех янычар; те уже ходят по домам. Как раз сейчас, когда он говорит тут про спокойствие под широкой сенью…

В столице появились янычары с отрезанными ушами, носами. Это были те, кто побывал в плену у восставших. Кипение взаимной ненависти дошло до предела.

– Если эта смертоносная зараза не будет очищена, – дочитывал патриарх, – и некоторые будут уличены в дерзких замыслах, тогда справедливый гнев правительства и ярость мщения всех шейхов ислама вспыхнут и против нас и будет несправедливо и преступно пролита кровь многих неповинных…

Ему оставалось недолго, он знал это. Русский посланник барон Строганов уже несколько раз предлагал ему помощь, чтобы безопасно покинуть столицу. Патриарх поблагодарил. И отказался.

– Так фетвы еще нет? – переспросил султан.

– Но Григорий Эфенди выполнил свое обещание… – Халид Эфенди замолк. Оправдываться в таких случаях – продлевать себе казнь.

– Григорий Эфенди… – усмехнулся султан.

После недолгой тишины он вызвал стражников и велел увести Халида Эфенди. В тот же день шейх-уль-ислам был лишен сана, имущества и отправлен в ссылку. Там он вскоре скончался, не выдержав унижений.

Была решена и участь патриарха.

5 апреля, в Страстную неделю, было казнено несколько видных лиц из греческого населения Константинополя, брошено в тюрьмы несколько архиереев. Но главное зрелище было припасено на Пасху, выпадавшую на 10 апреля.

Пасха началась с пушечной пальбы. Поначалу решили, что это восстали константинопольские греки, о чем уже давно ходили слухи. Однако палили только турецкие орудия. Порта решила показать, что готова к любому нападению.

А греки были в церквях. Хотя патриарх до этого обратился с воззванием ради спокойствия и безопасности не собираться в них. Кафедральный собор был полон; от шума пальбы вздрагивали стены, народ переглядывался и крестился, но служба шла, как положено. Даже еще торжественнее.

Вот пропели «Христос воскресе из мертвых…» перед вратами храма.

Вот все входят в храм. Духовенство переоблачается: белые одеяния меняются на алые, пасхальные.

Патриарх выходит к народу.

Он видит их. Давно уже видит их. Они стоят чуть в стороне и ждут. Султанская полиция – чауши. Вокруг них, несмотря на обычную пасхальную толчею, пустота. Люди жмутся в стороны.

Патриарх поднимает чашу. Он уже все понял. Да, Господи. Да, он готов.

Они дали ему дослужить: таков был приказ.

Верующие расходились. Пальба давно прекратилась, небо светлело.

Чауши спокойно дождались, когда патриарх и остальные архиереи, сослужившие ему, выйдут из алтаря. Один из чаушей, по виду главный, подал знак.

Дальше изображение становится нечетким. Свидетельства и сообщения о том страшном пасхальном утре начинают расслаиваться, разниться, противоречить. Обрастать все более жуткими и сомнительными подробностями.

Одни сообщали, что убийцы ворвались прямо во время службы, при всех выволокли патриарха из алтаря и устроили погром в соборе. Другие – что никакого погрома в тот день не было, он произошел позже. Одни сообщали, что патриарха повесили сразу же. Другие – что его вначале вызвали во дворец (или привели в тюрьму), а потом вернули в Фанар и лишь после этого повесили. Но как? Одни уверяли, что прямо на дверях собора, другие – что двери оказались низковаты и пришлось мастерить виселицу.

Для распоряжения казнью прибыл великий визирь Бендерли Али, сел на табурет у подножия виселицы, закурил трубку и просидел до конца казни. Одни говорили: несколько минут, другие – полтора часа.

Рядом с повешенным была выставлена стража; всякий, кто входил в храм, должен был бы пройти мимо него. Но никто не пытался войти. Храм стоял, залитый солнцем и пустой. Было слышно только, как переговариваются снаружи стражники и где-то вдалеке перелаиваются собаки.

Началось разрушение храмов. Вначале была снесена до основания церковь Святого Романа, затем подверглись нападению еще тринадцать храмов; одни уничтожили полностью, в других – крышу и часть стен, в третьих – иконы, книги и облачения.

Через несколько дней толпа ворвалась в патриархию, разграбила собор и разгромила типографию, набив карманы своих халатов литерами… Это была константинопольская чернь, почуявшая запах вседозволенности.

Тело патриарха висело уже три дня, и с ним нужно было что-то делать.

Еврейский квартал Балат находился рядом. Османские власти, пишет Уолш, «выбрали из этого района самых подлых и низменных людей, которых они могли найти среди отбросов тамошнего общества… По прошествии трех дней тело патриарха сняли и вместе с веревкой, на которой оно было подвешено, передали в руки этим подонкам и приказали им тащить его за шею к воде».

Отношения между греками и евреями в Константинополе всегда были тяжелыми. Сказывалась не столько разность веры, сколько близость занятий: и те и другие промышляли торговлей, где их интересы постоянно сталкивались. По-разному относились они и к османской власти. Для греков османы оставались поработителями; для большинства константинопольских евреев – благодетелями: в Османской империи нашли прибежище тысячи евреев, некогда бежавших из Испании от инквизиции.

Но ненависти, подобной той, которая пылала во времена Трулльского собора (восьмой век), решения которого запрещали христианам дружить с иудеями, лечиться у них и даже мыться в одной бане, уже давно не было.

…13 апреля двадцать балатских евреев с истошными криками протащили тело патриарха до пролива. Как им и было приказано, они выкликали:

– Сей есть царь христианский, и да узнают народы, что един только есть государь и самодержец вселенной – султан Махмуд, по повелению которого влачим мы царя православных!

Накричавшись, они сбросили тело в Босфор и разошлись по своим делам.

«Поведение евреев, – писал Уолш, – в этом случае рассматривалось как проявление смертельной ненависти, которую они испытывали к христианам… Но, скорее всего, существа, выбранные для этой цели, были неспособны ничего понимать или чувствовать; они были столь же невежественны, сколь и жалки – они действовали из страха и тупости, и ликование, которое они выказывали, было направлено на удовлетворение их более жестоких и свирепых господ».

Действительно, чуть больше чем через год, 22 июня 1822 года, сцена повторится: кучка балатских евреев, выполняя приказ властей, протащит на веревке и сбросит в Босфор другое тело. Но это будет не христианин, а, напротив, янычар Хасан Байрактар, грабивший христианские семьи. Он был застрелен, сопротивляясь патрулю, назначенному османами для защиты греков…

Как и всякая империя, Османская руководствовалась принципом: «Разделяй и властвуй». По мере роста национализма разделять становилось все легче, властвовать – все труднее.

6 мая бригантина «Святой Спиридон» прибыла в Одессу и стала на карантин.

О том, что на борту судна находятся останки патриарха, было тут же сообщено русским властям. Вице-губернатор граф Ланжерон велел вынести тело на берег со всеми предосторожностями, требуемыми карантинными законами. Останки освидетельствовали еще двое высокородных греков, бывших в Одессе и лично знавших патриарха. После этого тело было положено в гроб, запечатано и поставлено в карантинную башню.

Вице-губернатор вступил в экстренную переписку с Петербургом, запрашивая, как он должен «воздать последние почести сему злополучному начальнику Греческой церкви».

26 мая прибыл высочайший ответ из Петербурга. К нему прилагалось облачение для останков патриарха из придворной ризницы, панагия и крест из Кабинета Его Величества и архиерейская митра из Александро-Невской лавры.

Еще три недели ушло на подготовку похорон, оповещение архиереев, которые должны были совершать отпевание и погребение, и прочие распоряжения.

Гроб с останками патриарха был открыт. Хотя «совет докторов предполагал разрушение их на части и совершенную невозможность открыть ящик, в котором они находились», тело, как сообщал очевидец, «найдено целым и невредимым».

17 июня началось в Одессе с пушечной пальбы с кораблей и брандвахты и колокольного звона всех церквей. После совершения малой панихиды гроб был вынесен из карантинного дома.

Шествие двинулось в соборную Преображенскую церковь.

Впереди несли большой крест с двумя зажженными фонарями; следом – хоругви, за ними шли четыре диакона с крышкой гроба. На некотором расстоянии следовали псаломщики, один с архиерейским жезлом, другие несли на малиновых подушках малый омофор и крест с панагией. За ними, протяжно запевая, двигались певчие, духовенство, два митрополита и один епископ.

Гроб с телом патриарха везли шесть лошадей. Четыре дьякона по углам гроба помахивали кадилами, шесть священников поддерживали балдахин, двенадцать факельщиков несли пылавшие факелы, двенадцать почетных граждан города держали зажженные свечи; позади гроба шел граф Ланжерон с высшими военными чинами… За ними следовали уже все остальные.

На третий день останки патриарха были перенесены из Преображенской церкви в Греческую Троицкую церковь и погребены в ней.

Еще не закончилось погребение, как начался погром – первый в истории Одессы.

«Это было общее нападение на евреев… на всех трех рыночных площадях в одно и то же время и час. Одесская полиция, должно быть, уже слышала об этом плане, потому что евреев предупредили, чтобы они не выходили сегодня утром, не попадались на глаза и не открывали свои лавки…

Истязание детей Израиля было отвратительным. Их избивали большими деревянными палками. Потекла кровь. Некоторые были убиты; еще несколько тяжело ранены; некоторые ослеплены… На Еврейской улице, в квартирах, даже в синагоге, творились безобразия, окна и двери были выбиты, в один момент сто еврейских семей потеряли почти все.

После этого, конечно, было начато строгое расследование. Произведены аресты. Но выяснить, кто виноват, было сложно. Говорили, что все эти беспорядки были спровоцированы греками, обвинявшими евреев в предательстве своего дела в Константинополе. Но несчастные одесские евреи были невиновны в том, что произошло в Константинополе… Они не знали, за что их убивали, громили и грабили».

Так описывал погром немецкий писатель и журналист Генрих Чокке.

Одесские евреи действительно были невиновны в гибели патриарха. Как были невиновны в ней и паломники, направлявшиеся на турецком бриге в Мекку. 28 апреля два корабля греческих повстанцев захватили бриг. Все турки на борту, включая экипаж, муллу и паломников, были вырезаны – «в отместку за патриарха Григория».

Восставшие, отлученные патриархом, теперь размахивали его именем, как знаменем. 5 октября они взяли главный город Пелопоннеса, Триполицу. Победа увенчалась массовой резней турок и евреев: не менее девяти тысяч мужчин, женщин и детей были убиты.

Количество мирного греческого населения, уничтоженного турками во время восстания, не поддается исчислению.

Восстание захлебнулось. Лишь военное вмешательство России, Франции и Англии вынудило османское правительство признать в 1829 году автономию Греции.

После чего произошло то, что и должно было произойти. История писалась «жаркими сторонниками и хвалителями греческой Этерии и восстания 1821 года, желающими во что бы то ни стало связать с этим „великим делом“ выдающееся в греческой церкви лицо патриарха Григория» (Федор Курганов).

Были отысканы различные «свидетельства», доказывающие, что патриарх был чуть ли не духовным главой этеристов; «подлинные» письма, в которых он призывал к лицемерию и двуличию ради их победы… Якобы после отлучения этеристов патриарх в ту же ночь явился в собор и это отлучение тайно снял. Даже османские власти, обвиняя патриарха, не додумались до такого.

Сходным образом оправдывалось и уничтожение этеристами евреев. Жалкая кучка отщепенцев, которой власти приказали сбросить тело патриарха в море, превратилась в высших раввинов, которые сами упросили султана выдать им тело для поругания; да еще заплатили за это восемьсот пиастров…

Поэт томился в Петербурге.

Стоял дождливый северный апрель 1828 года. Поэт жил в Демутовом трактире, глядевшем окнами на темную Мойку. Что за унылый вид! Город пышный, город бледный… Скука, холод и гранит. И он посреди этой скуки. Скоро ему двадцать девять.

Россия, наконец, вступила в войну с Османской империей. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Следовало, конечно, сделать это семь лет назад, а не бросать этих несчастных этеристов с их легкомысленными вождями на произвол судьбы. Какое было прекрасное начало! И как быстро оно выродилось в печальную карикатуру. Он видел в Кишиневе и потом в Одессе этих «новых Леонидов». «Толпа трусливой сволочи, – писал он тогда Давыдову, – воров и бродяг, которые не могли выдержать даже первого огня скверных турецких стрелков… Ни малейшего понятия о военном деле, никакого представления о чести, никакого энтузиазма».

А Ипсиланти, в которого он так верил? После несчастного сражения при Драгашанах, где погиб цвет греческого юношества, князь ускакал к границам Австрии и послал оттуда проклятие своим прежним сподвижникам, которых называл трусами и негодяями. Потом пять лет томился в австрийских застенках, наконец был выпущен по ходатайству государя Николая Павловича живой руиной и вот пару месяцев назад скончался… И, однако, какая судьба! Готовый роман.

Что ж, он и напишет этот роман. Пора делать себе имя в прозе, за прозой будущее. Но нужны сведения, впечатления! Где ж их взять? Уж конечно, не здесь, глядя в стылые воды Мойки. Он написал прошение зачислить его в действующую армию, он должен побывать в Турции: история делается на войнах. И вот… отказ! Так и торчи до старости в этом безжизненном городе.

…Вечером, точно почувствовав его хандру, стали являться друзья. С друзьями он расцветал, горечь отступала. Пришел осторожный, милый Жуковский. Вяземский привел с собой Мицкевича. Где-то подобрали старика Крылова, решено было устроить дружескую пирушку. Мицкевича уговорили угостить их знаменитыми его импровизациями. Польского никто не знал, но поляк умел мастерски импровизировать и французской прозой. Мицкевич немного поотказывался, сравнив мысли, выражаемые на неродном наречии, с лавой, кипящей под землей, но не имеющей вулкана, чтобы извергнуться… Сам он в этот момент точно напоминал вулкан. Он стоял с бледным лицом, освещенным множеством свечей.

На небольших бумажках были написаны предполагаемые задачи. Вытянули жребий:

– Приплытие к одесскому берегу тела константинопольского патриарха, убитого турецкой чернью!

Головы собравшихся закивали. Тема и поэтическая, и современная…

Мицкевич на несколько минут задумался. Он недолго жил в Одессе и, хотя не застал самих похорон, обладал достаточным воображением, чтобы дорисовать нужное. Выйдя чуть вперед, он начал…

«Выступил он с лицом, озаренным пламенем вдохновения: было в нем что-то тревожное и прорицательное. Слушатели в благоговейном молчании были также поэтически настроены. Чуждый ему язык, проза, более отрезвляющая, нежели упояющая мысль и воображение, не могли ни подавить, ни остудить порыва его. Импровизация была блестящая и великолепная. Жаль, что не было тут стенографа. Действие ее еще памятно; но, за неимением положительных следов, впечатления непередаваемы. Жуковский и Пушкин, глубоко потрясенные этим огнедышащим извержением поэзии, были в восторге».

Так через много лет вспоминал этот вечер Вяземский.

…Ночью поэт долго не мог заснуть. Вначале мысли кружили вокруг Мицкевича и его дара. Потом перешли на патриарха Григория. Вот еще более трагическая судьба. Какая смерть! И какая страшная и великая участь останков его… Поэт вздохнул и неожиданно для себя перекрестился. Он должен написать об этом. Он истребует себе путешествие в южные страны, побывает в Константинополе, посетит Афины и Смирну; он соберет нужные сведения и засядет за роман. А назовет он его… назовет его…

Поэт спал.

Этого романа он так и не напишет и ни в одном из этих мест не побывает. От великого замысла останутся несколько набросков. И финальная строка из «Выстрела»: «Сказывают, что Сильвио во время возмущения Александра Ипсиланти предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами». Поэт подарит этому странному герою свою несостоявшуюся судьбу.

Поэт спал, выпятив губы. И все, о чем он думал – и слушая импровизацию Мицкевича, и ворочаясь только что, – нахлынуло на него в виде необычайно ярких и сочных образов. Тут было все. И последние дни патриарха, его сомнения и великая готовность к жертве. И страшная и одновременно радостная пасхальная ночь, ставшая для него последней. Крики константинопольской черни, плеск волн, солнечные улицы Одессы… И снова патриарх – не висящий, но точно парящий над землей, у распахнутых ворот церкви, в ласковом золотом сиянии…

Пустынь

Купчиха умирала тяжело.

От мучений у несчастной вывалился язык, который и после смерти не смогли вправить. Так с высунутым языком и похоронили.

Купчихина смерть вызвала широкие толки.

«Ты спрашиваешь причину такой страшной кончины. Судьбы Божии для нас неисповедимы, а можно только сказать, что, во-первых, неблагонамеренно брать у бедных людей деньги, без уплаты оных… А во-вторых, должно быть, особа эта много грешила языком… и, видно, в этом не покаялась; в-третьих, такие страшные кончины бывают и для вразумления оставшихся живых, чтобы были осторожны и страшились нарушать заповедь Божию…»

Так писал оптинский старец Амвросий одной из инокинь, знавших покойную. Проживая некоторое время в обители, купчиха много задолжала инокиням да и мирским бедным людям; не расплатившись, отбыла восвояси.

Таких писем, шедших из Оптиной, – сотни, тысячи.

Поясняющих, ободряющих, предостерегающих; купцам и военным; мастеровым, едва владевшим грамотой, и первейшим русским писателям… Всем, кто прибегал к оптинским старцам со своими тяготами, недоумениями и тревогами. А сколько было тех, кто сами приезжали в Оптину, подолгу останавливаясь в ней…

Оптина пустынь, официально именуемая Свято-Введенским ставропигиальным мужским монастырем, возникла в четырнацатом веке недалеко от Козельска – того самого «злого города», который был за столетие до того спален Батыем. По преданию, основателем пустыни был разбойник Опта, шайка которого озорничала в густых козельских лесах. Покаявшийся лиходей принял монашеский постриг под именем Макария и стал первым насельником основанной им обители. Которая стала называться Макарьевской или Оптиной.

Со времен Годунова имя Оптиной пустыни появляется в писцовых книгах; в Смутное время обитель терпит разорение от поляков; при первых Романовых возрождается; при Петре Первом снова приходит в запустение и даже упраздняется. После Петровой кончины она воссоздается, но к концу правления Екатерины Второй снова приходит в упадок: в ней остаются всего два монаха, глубокие старики.

«…Монастырь наш ничем особенно не был до тех пор знаменит: в нем не было ни мощей святых угодников, ни явленных чудотворных икон, не было даже славных преданий, связанных с нашею историей, не числилось за ним исторических подвигов и заслуг отечеству»[12].

Эти известные строки вполне применимы и к Оптиной пустыни. До девятнадцатого века она ничем особым не выделялась.

Начавшееся возрождение русского монашества затрагивает и Оптину. В 1809 году в обители числилось уже тридцать насельников. В 1821-м в ней был устроен скит, а через восемь лет в него для обустройства скитской жизни прибыл старец Леонид, подвизавшийся до того в Александро-Свирском монастыре и славившийся прозорливостью и строгостью жизни.

«…Старцы и старчество появились у нас, по нашим русским монастырям, весьма лишь недавно, даже нет и ста лет, тогда как на всем православном Востоке, особенно на Синае и на Афоне, существуют далеко уже за тысячу лет… Возрождено же оно у нас опять с конца прошлого столетия одним из великих подвижников (как называют его) Паисием Величковским и учениками его, но и доселе, даже через сто почти лет, существует весьма еще не во многих монастырях и даже подвергалось иногда почти что гонениям, как неслыханное по России новшество»[13].

Старец Леонид не был новичком в Оптиной. Здесь в 1797 году он начинал еще иноком, однако через два года перешел в другую пустынь, Белобережскую, в Орловской губернии.

Белобережская пустынь (в советские годы полностью разрушенная) в те времена первенствовала в восстановлении старчества на Руси. Настоятелем ее был Василий, обучавшийся подвигу непрерывной молитвы у святителя Тихона Задонского, затем у старцев на горе Афон, а после – в молдавском Нямецком монастыре. В Нямце трудился и Паисий Величковский, о котором пишет Достоевский. Эти аскетические традиции Василий попытался ввести затем и в российских монастырях. Вначале – в Курской Коренной пустыни, где встретил резкое недовольство остальной братии.

В Белобережской пустыни, куда Василий был вскоре определен настоятелем, усилия его увенчались бо́льшим успехом. Прежней братии в этой запустелой обители почти не было, а новая, пришедшая при настоятельстве Василия (включая и инока Леонида), с рвением обучалась у него правилам аскетической жизни, которые были забыты за время угасания монашества на Руси.

«Утверждают, что существовало старчество и у нас на Руси во времена древнейшие или непременно должно было существовать, но вследствие бедствий России, татарщины, смут, перерыва прежних сношений с Востоком после покорения Константинополя установление это забылось у нас и старцы пресеклись»[14].

Все это справедливо – однако главной причиной было другое. Не помешала же «татарщина» преподобному Сергию Радонежскому устроить свою общину на строгих афонских правилах. А «перерыв прежних сношений с Востоком» – провести патриарху Никону реформу обрядовой традиции, чтобы привести ее в соответствие с греческой (что, как известно, привело к расколу)…

Главной причиной угасания старчества была политика московских князей (позже – царей) и части союзного им в этом духовенства. Политика эта ведет начало с Василия Третьего, воздвигшего гонение на цвет тогдашнего русского старчества – нестяжателей. Усиливавшейся царской власти было неуютно терпеть близ себя мощную и самостоятельную церковную силу. Традиция старчества прерывается; молитвенное делание, «умная» Иисусова молитва без опытного и искусного наставничества невозможны. Независимый дух в русском православии не выветривается, но проявляет себя отныне во внешних, демонстративных формах – веригах, железных колпаках… В том русском юродстве, которое расцветает в шестандцатом-восемнадцатом веках, от Василия Блаженного до Ксении Петербургской. И, закономерно, с возрождением в начале девятнадцатого века старчества, юродство постепенно угасает (чтобы снова воскреснуть на гребне сталинских гонений, просияв именем Матроны Московской)…

Но вернемся в Оптину пустынь вместе с возвратившимся туда в 1829 году старцем Леонидом.

Оптина встретила своего прежнего насельника на первых порах приветливо. Игумен Моисей передал старцу все духовное руководство братией. Так же поступил и скитоначальник Антоний – ничего в скиту Оптиной, где поселился инок Леонид, не совершалось без его благословления.

Вскоре стали собираться тучи.

Как и в Белобережской пустыни, введение афонских правил в Оптиной вызвало ропот и противление. Восстал некий инок Вассиан, почитаемый как строгий умерщвлятель плоти. У Достоевского этот тип монаха изображен в образе Ферапонта – «великого постника и молчальника», врага старца Зосимы.

«– Сатана, изыди, сатана, изыди! – повторял он с каждым крестом. – Извергая извергну! – возопил он опять. Был он в своей грубой рясе, подпоясанной вервием. Из-под посконной рубахи выглядывала обнаженная грудь его, обросшая седыми волосами. Ноги же совсем были босы. Как только стал он махать руками, стали сотрясаться и звенеть жестокие вериги, которые носил он под рясой»[15].

Но Ферапонт при всей своей зловещести хотя бы не писал кляуз, чего нельзя сказать о его реальных прототипах. На отца Леонида ручьем потекли доносы.

Поначалу игумен защищал старца, но с каждой новой кляузой достигалось это все труднее. Стояла эпоха царя Николая Павловича с ее казенным холодком, показным благочестием и мелочной подозрительностью. Особенно смущал местные власти поток людской, который шел и шел к отцу Леониду, к тому времени уже постриженному в схиму под именем Льва.

«Непорядок! – рассуждало начальство. – Почто приходят? Почто собираются? Для чего такие собрания? А вдруг там что злоумышляется противу властей?»

Стали наезжать в монастырь следователи.

Изъявил свое неудовольствие и епархиальный архиерей, епископ Николай: вызвал к себе игумена Моисея и распек его. Был владыка Николай человек незлобный и простой, добрый строитель, много делал для обустройства вверенной ему епархии. Однако в деле отца Льва взял сторону его противников: не поверил в искренность его подвигов, подозревая в них соблазн и прелесть. Поверил чернилам и бумаге; посетить же Оптину не удосужился – поважнее дела были… После кончины старца Льва по исконному российскому обычаю мнение переменил: самолично прибыл в Оптину и отслужил пышную панихиду на могиле старца.

Но все это было уже после.

А покуда архиерей, раздосадованный монастырскими настроениями, строжайше повелел старцу Льву переселиться из скита в обитель и прекратить принимать посетителей. В противном случае грозил выслать «под начал» на Соловки. Старец принял переселение в обитель с полным благодушием, но пускать к себе народ не перестал: «Хоть в Сибирь пошлите, хоть костер разведите, хоть на огонь меня поставьте, я буду все тот же! Я к себе никого не зову: кто ко мне приходит, тех гнать от себя не могу».

Туго пришлось бы Льву, если бы не заступничество митрополита Московского Филарета, помнившего старца еще насельником Белобережской пустыни. «Ересь предполагать в отце Льве нет причины», – отписал митрополит епископу Николаю.

От старца отступили, но ненадолго. Вскоре было воздвигнуто новое гонение, уже не на него самого, а на его духовных дочерей в женских обителях. Отца Льва при этом называли масоном, а книги, которые он давал своим дочерям – творения аввы Дорофея и другие, – чернокнижием. Монахини были изгнаны и оправданы лишь перед самой кончиной старца, последовавшей 11 октября 1841 года…

От старца Льва повелась в Оптиной та школа старчества, которая просуществовала до самого закрытия монастыря в 1924 году. Ученик преподобного Льва старец Макарий продолжил дело своего наставника. При Макарии в Оптиной была открыта типография.

«…В короткий срок в читательский обиход был введен ряд образцовых книг для духовного чтения и размышлений. Духовный спрос на эти книги уже существовал…» – писал протоиерей Георгий Флоровский.

Последователем отца Макария был отец Амвросий – с его письма о загадочной смерти купчихи мы и начали. Годы его старчества – высший расцвет Оптиной, ее духовный полдень. Кончилась пора недоверия и притеснений, слава об оптинских старцах раскатилась по России. Потекла в Оптину людская река.

Мещанка Авдотья из Воронежа и богач-чаеторговец Перлов, помещица Ключарева, философ Константин Леонтьев… Кто только не перебывал в Оптиной у старца Амвросия, принимавшего по тридцать-сорок посетителей в день. Не случайно Амвросий стал главным прототипом старца Зосимы, и черты оптинского святого просвечивают сквозь густой слог романа.

«…До того много принял в душу свою откровений, сокрушений, сознаний, что под конец приобрел прозорливость уже столь тонкую, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к нему, мог угадывать: с чем тот пришел, чего тому нужно и даже какого рода мучение терзает его совесть»[16].

Последним в ряду великих оптинских старцев – а тут упомянуты далеко не все – был иеромонах Нектарий. Ему довелось пережить и закрытие монастыря, и арест. Одним из учеников его был выдающийся ташкентский исповедник, архимандрит Борис Холчев. Именно по благословению старца Нектария он отказался в 1927 году от защиты диссертации и посвятил себя церкви. «…Лучезарная Оптина с шумом вековых сосен, последний оптинский старец… Светлое, родное…» – вспоминал он позже. С отцом Борисом, служившим в Ташкентской епархии с середины 1940-х до конца своих дней, свет Оптиной пустыни достиг далекой Средней Азии.

«От ограды скита ничего не осталось… Но линию этой ограды легко проследить по стоявшим у стен домикам старцев. Здесь в скиту с каким-то недоумением думаешь о людях, которые не могли примириться с миром зла и стяжательства, скрылись от него в этих стенах и забыли о его существовании. Но мир от этого не перестал существовать, и разразившаяся наконец буря захлестнула крошечный мирок скита. А когда волны схлынули, здесь не осталось ничего, кроме остова построек».

Так писал, не без печали, в книге-путеводителе «По Калужской земле» (1968) историк Евгений Николаев.

От некогда процветавшей обители и ухоженного скита с его кельями, цветочными полями и церковью Иоанна Предтечи остались одни погорелые и загаженные руины. Точно кто-то отмотал историю назад, ко временам, когда орды Батыя жгли Козельск, а в местных лесах лютовала шайка еще не покаявшегося разбойника Опты.

В 1987 году церкви была возвращена Оптина пустынь.

В 1990-м – скит.

Началось восстановление.

Купчиха отходила светло.

Нет, не та, о которой шла речь вначале, а вдова чаеторговца Перлова, одного из попечителей Оптиной пустыни. Было это уже в Париже, в эмиграции.

Перед смертью, как сообщал очевидец, было ей видение. «Старушка Перлова… в течение получаса разговаривала с оптинскими старцами, называя их поименно. Дети думали, что она бредит, и всячески лаской старались успокоить ее, а она, переводя на них совершенно ясный взгляд, говорила: „Ну как вы не понимаете, как там хорошо…“»

Николай

Начало июня 1880 года.

Москва готовится к Пушкинским торжествам. Кульминацией праздника станет открытие памятника поэту на Страстной. Событие это было не раз описано очевидцами.

«В день открытия памятника, – вспоминал один из них, Алексей Сливицкий, – с самого раннего утра не только площадь перед Страстным монастырем, но до половины и прилегающие к ней бульвары, Тверской и Страстной, а также и самая Тверская в ту и другую сторону были битком набиты народом… Но вот обедня кончилась, загудели колокола, – из монастырских ворот показалось духовенство и направилось к памятнику для его освящения. Церковный обряд кончен… И вот пала завеса, площадь дрогнула от потрясающих криков „ура“, заглушающих звуки оркестра… и живыми глазами, задумчиво глядел Пушкин на ликующих потомков».

А вот другое описание, другой ракурс.

Взгляд не со стороны запруженной толпами площади, а из монастырских стен.

«…Потом с преосвященным Алексием – в Страстной монастырь. Дорогой – множество народу у памятника… После обедни я с колокольни смотрел открытие памятника. Казалось, что вот-вот Пушкин сойдет с пьедестала и пойдет среди бесчисленной толпы, собравшейся у его подножия. Музыка; речь; снятие покрывала в два приема (причем – „ура“ народа)… Но Пушкин стоял со склоненной головою, как будто он виноват перед народом или он думает о суете всего происходящего».

Автор этих строк – епископ Ревельский и Японский Николай, прибывший в 1879 году из Японии для сбора пожертвований на нужды растущей Японской православной церкви, основателем которой он являлся. Отрывок взят из его дневника; вел он его с молодости и до последних своих дней.

Выходец из низов, сын сельского диакона, святитель Николай был человеком редкой образованности. Его собеседниками были Федор Достоевский и Владимир Соловьев; он описывает, например, как Достоевский интересовался особенностями принятия христианства у японцев. («Лицо резкое, типичное, глаза гордые, хрипота в голосе» – так обрисовал епископ облик писателя.)

Дневники святителя Николая полны точными психологическими характеристиками, откликами на события в России и Японии, прозрачными пейзажными зарисовками…

Вот описывает он начало дня в Троице-Сергиевой лавре: «Когда зазвонили, с наслаждением купался в звуках дивного лаврского Царь-колокола в четыре тысячи пудов. Звуки – чистые, густые, заставляющие воздух дрожать» (29 мая 1880 года).

А вот уже другое утро, в Японии, – епископ навещает отдаленные православные приходы на севере страны.

«Часов в 6½, простившись с христианами в церкви, отправились в Санума… Местность прелестнейшая, лощина, где все рисовые поля; по горам роскошная растительность; ехали среди беспрерывного пения соловьев (и кваканья лягушек, впрочем). Дорога гористая, часто приходится выходить из тележки и плестись по грязи пешком» (26 мая 1881 года).

Россия и Япония – две страны, два полюса, соединенных в его сердце. Во время редких приездов в Россию он рвался в Японию, в Японии – тосковал по России.

Особенно тяжелой раздвоенность, разорванность между этими полюсами стала в годы русско-японской войны.

6-8 сентября 1905 года в Токио прошли антихристианские погромы, православная миссия чудом не пострадала. Несмотря на угрозы, епископ остался в Японии, продолжал совершать богослужения, поддерживал православных японцев, заботился о русских военнопленных. Переживал военные неудачи России; свои печали и горечь поверял дневнику.

«Бьют нас японцы, ненавидят нас все народы, Господь Бог, по-видимому, гнев Свой изливает на нас. Да и как иначе? За что бы нас любить и жаловать? Дворянство наше веками развращалось крепостным правом и сделалось развратным до мозга костей. Простой народ веками угнетался тем же крепостным состоянием и сделался невежествен и груб до последней степени; на всех степенях служения – поголовное самое бессовестное казнокрадство везде, где только можно украсть. Верхний класс – коллекция обезьян – подражателей и обожателей то Франции, то Англии, то Германии; духовенство, гнетомое бедностью, еле содержит катехизис, – до развития ли ему христианских идеалов и освещения ими себя и других?..» (18 июня 1904 года).

И шел успокаиваться от горьких мыслей в парк Уэно, что неподалеку от миссии. Там имел одну излюбленную тропинку, прогуливался по ней, позволяя себе выкурить сигарету. Тогда курение среди духовенства считалось позволительным.

В мирное время из-под ног волнами разлетались голуби-сизари, аборигенные обитатели парка. Милостыньку выпрашивали, подкармливал их. Теперь же, в военные дни, голубей и не видать. Одни вороны, «карасу» по-японски, с ветвей голоса подают. Духота. В просветах между стволами безразлично поблескивает пруд, украшенный цветущими лотосами. Краснеет над ним кумирня буддийская. Плавают японские карпы, священная по местным понятиям рыба.

Глядит на них епископ, а сам о других рыбах думает, мысленных. Да, гнетомо православное духовенство бедностью, но разве были его богаче первые ученики Христовы, апостолы? Нет, не в бедности и не в богатстве тут дело. Пора, как он писал еще четверть века до того, пора церкви «выйти из страдательного положения». Необходимо миссионерство, широкое миссионерство в самой России и за границами ее. Только тогда «православный невод будет втаскивать немало рыбы…»

И глагола им Иисус: «Принесите от рыб, яже ясте ныне». Влез же Симон Петр, извлече мрежу на землю, полну великих рыб…

Только возродив миссионерский пыл первых апостолов, извлечет церковь эту мрежу, сеть эту, с блестящими на солнце рыбинами. Тяжко будет приучаться им пользоваться воздухом вместо привычной мутной воды и обучаться слову взамен привычной немоты своей.

Так писал он и думал четверть века назад. Ничего почти не сдвинулось, одни социалисты и протестанты оживились, а церковь в том же «страдательном положении». А тут еще эта бессмысленная война, рассорившая Россию с полмиром. «Бьют нас японцы, ненавидят нас все народы, Господь Бог, по-видимому, гнев Свой изливает на нас…»

Тяжелые вести шли с фронта. В начале июня русская армия отступила в бою при Вафангоу. А тут еще 16 июня на Москву обрушился смерч невиданной прежде силы.

«…Пожелтело небо, – писал Владимир Гиляровский, – налетели бронзовые тучи, мелкий дождь сменился крупным градом, тучи стали черными, они задевали колокольни. Наступивший мрак сменился сразу зловеще желтым цветом… Над Сокольниками спустилась черная туча – она росла снизу, а сверху над ней опускалась такая же другая. Вдруг все закрутилось… среди зигзагов молний вспыхивали желтые огни, и багрово-желтый огненный столб крутился посередине. Через минуту этот ужас оглушающе промчался, руша все на своем пути. Неслись крыши, доски, звонили колокола; срывало кресты и купола, вырывало с корнем деревья».

Многим это было принято как мрачное предостережение.

«И при всем том, – продолжал дневниковую запись епископ Николай, – мы – самого высокого мнения о себе: мы только истинные христиане, у нас только настоящее просвещение, а там – мрак и гнилость; а сильны мы так, что шапками всех забросаем… Нет, недаром нынешние бедствия обрушиваются на Россию, – сама она привлекла их на себя. Только сотвори, Господи Боже, чтобы это было наказующим жезлом Любви Твоей! Не дай, Господи, вконец расстроиться моему бедному Отечеству! Пощади и сохрани его!»

Всем христианским церквям в Японии правительство предписало молиться о победе японского оружия. Епископ не препятствовал тому, чтобы это возглашалось и в православных храмах. Сам стоял в алтаре и тихо молился о даровании мира…

Когда в 1861 году святитель Николай прибыл в Хакодате – первое место своего служения, – в Японии не было ни одного православного христианина.

В 1911 году в стране было более тридцати трех тысяч православных; во всех крупных городах построены или строились храмы. Самый величественный, Воскресения Христова, был возведен в центре Токио; ныне он более известен как «Никораи-до», «церковь Николая». Переведены на японский Священное Писание, богослужебная литература.

«Роль наша не выше сохи, – говорил владыка незадолго до своей кончины епископу Киотскому Сергию. – Вот крестьянин попахал, соха износилась. Он ее и бросил. Износился и я. И меня бросят. Так смотрите же, пашите! Честно пашите! Неустанно пашите! Пусть Божье дело растет!»

Проросло возделанное поле, сохранились в Японии православные церкви. Несмотря на обрыв связей с Россией после 1917-го, на гонения в 1930-1940-е. Большинство нынешних прихожан-японцев – потомки тех, кто был крещен при святителе Николае.

(Сам я два с половиной года посещал православный храм в Иокогаме, в начале 2000-х. Небольшой дружный приход; после воскресной литургии – совместная трапеза, на которой обсуждаются приходские и общецерковные дела. Бывают и живущие в Иокогаме не-японцы: греки, русские, украинцы, американцы. Там, в иокогамской церкви, я и услышал впервые о Николае Японском…

И еще – это, наверное, стоило бы поставить даже в двойные скобки: почему я пишу здесь иногда о себе? Не знаю. Нужен ли этот «автопортрет» где-то сбоку, на полях? А если да, то для чего?

«Сколь многие говорят: желал бы я видеть лицо Христа, образ, одежду, сапоги!» – писал, точнее – говорил Иоанн Златоуст. Так же и мне: очень хочется побыть хотя бы в одном тексте со всеми этими людьми. Потрогать их одежду, погладить ладонью их сапоги, или во что они там были обуты…)

…В то хмурое начало июня 1880 года все еще было впереди. И строительство Вознесенского храма, и русско-японская война, и шествие за гробом владыки, которое 22 февраля 1912 года растянется на многие километры…

Пока же епископ Ревельский и Японский Николай, полюбовавшись открытием памятника Пушкину, сидит на пушкинском обеде в Благородном собрании, рассеянно слушая тосты Аксакова, Майкова.

«Видел все, самое блестящее в сем мире, – записывал владыка в дневник, – цвет интеллигенции и талантов… Бриллиантами горели предо мной хрустали на шандале, мечты разнообразились и искрились, как цвета, но успокоения не было».

И тут же объяснил причину этой неуспокоенности: «манило только в Японию» – к отдаленным приходам среди рисовых полей, к задуманным планам, к непаханому полю миссионерского служения…

Тихон

Его имя переводилось с греческого как «счастливый, удачливый». И на первый взгляд у него все складывалось на редкость счастливо.

Сын сельского священника, в двадцать семь лет он уже был архимандритом и ректором духовной семинарии. В тридцать два стал епископом, самым молодым архиереем в Русской церкви тех лет.

Затем девять лет служения в Северной Америке – епархии, исключительно важной во внешних сношениях России. В 1905-м возведен в сан архиепископа. Окормление Ярославской, Виленской епархий…

Наконец, 5 ноября 1917 года он избран патриархом Московским и Всея Руси – после более чем двух столетий отсутствия в России патриаршества.

Чем не счастливая судьба?

И характер, по воспоминаниям, у него был удивительно дружелюбный, легкий. У него не было прямых врагов и недоброжелателей. Уже на первой своей кафедре, в Варшавской епархии, завоевал любовь не только православных – о нем с уважением отзывались католики и иудеи.

Эта веротерпимость проявилась и в годы его служения в Северной Америке. Он не отвращался от живших там униатов – и тысячи униатов вернулись при нем в православие. Мог, объезжая приходы в Канаде, заглянуть к сектантам-духоборам: «посетить земляков». Да и с собственной пестрой американской паствой ладил, а под его омофором были не только русские и украинцы, но и сербы, и алеуты, и сиро-арабы.

В его служении было что-то от «хождения в народ». Преодолевал сотни верст, чтобы побывать во всех, даже самых отдаленных приходах, узнать, чем живут и дышат простые прихожане. Приходилось ему в этих дальних поездках несладко, даже в более «обустроенных» штатах. То пароход застрянет и надобно ночевать в «хижине, где ничего не было, кроме двух скамеек и стола». То «из фермерских дебрей нельзя было выбраться, не поломав кареты, и владыке порядочно пришлось потоптать висконсинской травы, прежде чем он добрался до станции».

Что уж говорить о российских дорогах…

«Идти в народ» святителю, впрочем, и не требовалось: он сам был из народа. И никогда – несмотря на свою стремительную карьеру – от этой почвы не отрывался.

Простоту нрава, неприхотливость – почти бедность – в быту он сохранил, и став патриархом.

Когда в конце ноября 1919 года большевики устроили у него на квартире обыск, то обнаружили: «иностранных монет – 1 шт., золотых крестиков – 3 шт., запонки – 1 пара, салфеточное кольцо – 3 шт., рюмочки – 2 шт., солонка – 1 шт.».

Вот и все патриаршее богатство.

К концу девятнадцатого века в православии стала складываться прослойка церковной интеллигенции, широко мыслившей, трезво оценивавшей ситуацию в России.

Святитель Николай Японский, собеседник Достоевского и Соловьева… Митрополит Петербургский Антоний, благословивший создание Религиозно-философского общества… И – будущий патриарх Тихон.

В близком окружении патриарха в 1920-е годы были философы Евгений Трубецкой и Сергий Булгаков – последнего патриарх благословил на принятие священства.

Еще одна деталь. 26 мая 1899 года епископ Алеутский и Северо-Американский Тихон отслужил панихиду по рабу Божиему Александру. Так будущий патриарх отметил столетие со дня рождения Пушкина.

Счастливым, как это ни парадоксально, было и его патриаршество.

Его томили в тюрьме и угрожали лишить жизни, и все же умер он своей смертью, «мирной и непостыдной»: не был замучен, как многие иерархи.

Он не побоялся открыто выразить отношение церкви к новой власти, чего уже не смогут позволить себе его преемники.

«Все, взявшие меч, мечем погибнут. Это пророчество Спасителя обращаем мы к вам… называющие себя „народными“ комиссарами… Вы разделили весь народ на враждующие… станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство».

Так патриарх «поздравил» Совет Народных Комиссаров с первой годовщиной Октябрьской революции 25 октября (7 ноября) 1918 года.

Осудил патриарх и сильнейший всплеск антисемитизма среди противников новой власти. Когда по Украине прокатилась волна еврейских погромов, выпустил специальное Послание от 8 (21) июля 1919 года.

«Доносятся вести о еврейских погромах, избиении племени без разбора возраста, вины, пола, убеждений. Озлобленный обстоятельствами жизни человек ищет виновников своих неудач и, чтобы сорвать свои обиды, горе и страдания, размахивается так, что под ударом его ослепленной жаждой мести руки падает масса невинных жертв… Православная Русь! Да идет мимо тебя этот позор. Да не постигнет тебя это проклятие. Да не обагрится твоя рука в крови, вопиющей к Небу… Помни: погромы – это бесчестие для тебя, бесчестие для святой церкви!»

В советской печати патриарха, однако, иначе как «черносотенцем» и «ярым монархистом» не называли. Припоминали ему передачу благословения царской семье, находившейся в Тобольске под арестом. И проповедь, которую он произнес, узнав о екатеринбургском расстреле (в газетах сообщалось только о казни Николая Второго): «На днях совершилось ужасное дело: расстрелян бывший государь Николай Александрович…»

Сегодня, напротив, некоторые историки и публицисты обвиняют патриарха в том, что не помог бывшему государю. В книге «Духовенство Русской православной церкви и свержение монархии» историк Михаил Бабкин пишет: «…Сразу же после избрания на патриарший престол Тихона епископ Тобольский и Сибирский Гермоген (Долганов) просил его поддержки в оказании помощи царской семье, находящейся под арестом в Тобольске. Предлагалось: план принятия Николаем II в одном из сибирских монастырей (вероятно – в Абалацком) монашеского пострига или же вариант выкупа царских узников у охраны, назначенной еще Временным правительством… Однако патриарх Тихон от участия в освобождении Романовых отказался, сказав, что сделать для них ничего не может».

Даже если все было именно так, утопичность обоих проектов сегодня более чем очевидна. Принятие Николаем Вторым монашества не остановило бы большевиков. Тупиковым выглядел и вариант выкупа. «Выкупленный» царь все равно бы остался в России: европейские державы уже заявили о своем отказе принять его… Да и репутация у епископа Гермогена в церковных кругах была довольно сомнительная, чтобы патриарх мог довериться ему в этом деле.

Михаил Бабкин дополняет свое «обвинение» еще одним аргументом: «Со словами, что Тихон ничем не мог помочь царственным узникам, вряд ли можно согласиться, поскольку у церкви было грозное и действенное оружие против бунтовщиков, поднимавших руку на помазанника Божиего, – анафема».

Однако никаких сведений о том, что кто-то «поднимает руку» на бывшего царя и его семью, у патриарха в ноябре 1917 года не могло быть. Царская семья продолжала находиться под арестом, под который была заключена еще Временным правительством, и первые месяцы советской власти никаких изменений в ее положении не было.

К тому же царь после своего отречения помазанником Божиим уже не считался. Вот характерные слова из речи архиепископа Сильвестра Омского, произнесенной в Омске 10 марта 1917 года: «Император Николай Второй, давший при своем священном миропомазании обет перед Господом блюсти благо народное, снял с себя обет отречением от престола и от верховной власти… Так своим отречением от престола император Николай Второй не только себя освободил, но и нас освободил от присяги ему».

Так что оснований для анафемы у патриарха не было. Да и вряд ли бы она могла стать «грозным и действенным оружием» и защитить царскую семью, как не остановило большевиков патриаршее послание «Об анафематствовании творящих беззакония и гонителей веры и Церкви Православной». Аресты и казни духовенства только ужесточились.

Кто знает? Может быть, не хватит мне свечи

И среди бела дня останусь я в ночи,

И, зернами дыша рассыпанного мака,

На голову мою надену митру мрака, —

Как поздний патриарх в разрушенной Москве,

Неосвященный мир неся на голове,

Чреватый слепотой и муками раздора,

Как Тихон – ставленник последнего собора.

Так писал Осип Мандельштам в ноябре 1917 года.

Поэт, похоже, лучше всех почувствовал и точнее всего выразил положение, в котором оказался новоизбранный патриарх. Среди разрушенной Москвы, неся на голове, как патриаршую митру, темный, ослепленный раздорами мир.

«Патриарх был ангелом Русской церкви в дни испытаний, – писал позже протоиерей Сергий Булгаков. – Патриарх был хранителем чистоты веры и неодолимости церковного здания, ограждая церковь одновременно от националистических страстей и от социалистической демагогии…»

7 апреля 1925 года, в день Благовещения Пресвятой Богородицы, около десяти часов вечера, он потребовал умыться. Умывшись, произнес:

– Теперь я усну. Крепко и надолго. Ночь будет длинная…

«И среди бела дня останусь я в ночи…»

Это был действительно счастливый патриарх. Насколько счастливым можно быть в ночные времена истории. Насколько счастливым может быть зрячий и миротворец во эпоху «слепоты и мук раздора». Он был счастлив. Он был совершенно счастлив.

Горазд

На орлиных скалах

Как орел рассевшись —

Чтó с тобою сталось,

Край мой, рай мой чешский?

Марина Цветаева

27 мая 1942 года на окраине Праги было совершено покушение на Рейнхарда Гейдриха.

Гейдрих, блондин с вытянутым лицом и пухлыми губами, шеф полиции Германии и рейхспротектор Богемии и Моравии, возвращался с музыкального фестиваля. Мимо его «мерседеса» мелькали домики предместья; в коротко стриженной голове рейхспротектора звучали обрывки фортепианного концерта.

Незадолго до этого на место прибыли два молодых человека на велосипедах.

На повороте дорога шла в горку, и «мерседес» слегка замедлил ход.

Один из велосипедистов выскочил на дорогу и попытался открыть огонь по машине. Оружие заклинило. Тогда второй бросил в нее гранату. Раздался взрыв.

Гейдрих остался жив, но был ранен. Через несколько дней он скончался в больнице.

В протекторате Богемии и Моравии было объявлено военное положение.

Для покушения, как было установлено, из Великобритании была десантирована целая группа чехословацкого Сопротивления.

Начались карательные операции. По подозрению в укрывательстве одного из десантников была сожжена деревня Лидице. Мужчины старше шестнадцати расстреляны, женщины отправлены в женский концлагерь Равенсбрюк. Подозрение в итоге не подтвердилось.

Следствие шло полным ходом, истошно стучали «ундервуды», трещали телефонные звонки; окна во дворце Печека, где располагалось гестапо, не гасли даже ночью.

Епископу шестьдесят два года. Еще не глубокая старость, но здоровье отказывало все чаще. Особенно с начала оккупации Чехословакии весной 1939-го. Все рушилось на глазах. Все, на что он положил свою жизнь. Стали трястись руки.

Был он от природы крепким – крестьянская кость. Родительский дом в Грубе-Врбке, у подножья Белых Карпат; труд с раннего детства, как заведено в сельских семьях. Его назвали Матеем, в честь апостола и евангелиста; имя у чехов частое.

Семья была католической, и какое-то время он шел по этой, католической стезе. Довольно долгое время. Католическая школа-интернат в Кромержиже. Богословский факультет в Ольмюце – как на немецкий манер называли тогда Оломоуц.

Но уже студентом Матей начал присматриваться к православию. Заинтересовался житиями святых Кирилла и Мефодия, изучил церковнославянский. В 1900-м побывал в Киеве, чтобы лучше познакомиться с православным богослужением. Пока это был только умозрительный, мозговой интерес.

5 июля 1902 года, двадцати трех лет, он был рукоположен во иерея. Служил в нескольких приходах, редактировал в Кромержиже еженедельник. В 1906-м был назначен «духовным администратором» в больницу для душевнобольных. С началом Великой войны (как называли тогда Первую мировую) там был устроен военный госпиталь, и на отца Матея легло духовное окормление и утешение раненых.

Та война… Та война многое изменила в нем. Вся Чехия, вся Европа, весь мир менялся. В 1918 году чешский и словацкий народы получили независимость.

А отец Павлик стал стремительно терять зрение. Точно апостол Павел, ослепленный невыносимо ярким светом по дороге в Дамаск.

Когда после долгого лечения он частично восстановит зрение, мир он будет видеть уже по-другому.

Он присоединяется к группе католических священников, выступивших вначале с программой церковных реформ, а затем, когда она была отклонена Римом, – с идеей создания Чехословацкой церкви. Уже не католической, а православной.

3 сентября 1920 года они подадут в Сербскую церковь просьбу о включении ее в семью православных церквей.

Поначалу его знания о православии были не слишком глубоки. Но он стремительно и твердо расширял их. И делился с другими. И убеждал других. С июля 1921 года он станет издавать газету «За правду».

Новой чехословацкой церкви требовалось возглавление, выбор большинства пал на него. Поначалу он отказывался принять епископский сан, считая себя недостойным.

«Я не более чем миссионер, – напишет он позже, – который готовит путь и не желает ничего, кроме как передать Чешскую Православную епархию тому, кто придет, как можно более полной в клире, пастве и во всем остальном…»

Расследование убийства Гейдриха шло на всех парах. Но большинство тех, кто был связан с его подготовкой, оставались на свободе. Требовался Иуда. Как всегда, когда нужно было донести, сообщить, проинформировать. Разумеется, небескорыстно.

И Иуда вскоре нашелся. Даже двое.

Их звали… впрочем, не важно, какие имена Иуда носил в тот год и в том месте. Какой у этих двух был цвет глаз. Стрижка, привязанности, привычки. Оба они были из числа парашютистов. Оба были смертельно напуганы.

Но главная причина, как всегда, – вознаграждение. «Я думаю, вы и сами сделали бы то же за миллион марок», скажет один из них на суде после войны.

Епископ чувствовал себя все хуже.

После покушения на Гейдриха бессонница не оставляла его. Каждый день приходили известия о новых арестах.

Еще ему нужно было ехать в Берлин, на торжества по поводу открытия нового митрополичьего округа. В этот Средне-Европейский митрополичий округ должна была войти и Чешская епархия. Ехать не хотелось.

…А как все прекрасно начиналось двадцать один год назад! Он, еще просто Матей Павлик, отправлялся тогда по вызову сербского патриарха в Белград. 21 сентября 1921 года в монастыре Крушедол, основанном святым епископом Максимом и его матерью святой Ангелиной, он принял монашеский постриг.

Ему было дано новое имя – Горазд, в честь святителя Горазда, архиепископа моравского и ученика Кирилла и Мефодия.

В воскресенье 25 сентября, около восьми часов утра, в кафедральный собор Святого Михаила в Белграде вошла делегация Чешской церкви с большой белой хоругвью, в центре ее была красная чаша. Кроме чехов и моравов Горазда сопровождали представители православных общин Подкарпатья и две женщины в моравских национальных костюмах.

Собор был переполнен. Жившие в Белграде чехи и словаки, множество сербов. Почти все сербское духовенство, светские власти, простые белградцы. Когда патриарх вывел к народу только что рукоположенного архиерея, собор огласился овациями. «До сегодняшнего дня ни одного сербского епископа так не приветствовали», – писали в югославских газетах.

После оккупации и раздела Югославии в апреле 1941 года сношения Чешской епархии с Белградским патриархатом прервались. Пришлось писать берлинскому архиепископу, прося принять православных чехов «под свое архипастырское попечение, заботу и защиту»… Так что нужно было епископу ехать в Берлин. Нужно.

Что-то сгущалось в воздухе, епископ чувствовал; совсем близко, рядом со стенами его православной церкви. Над которой вновь, как во времена его святого покровителя, архиепископа Горазда, нависла опасность уничтожения.

История иногда ходит кругами, двоясь в именах и судьбах.

Святитель Горазд, ученик святых Кирилла и Мефодия, был родом из этих же земель. Участвовал в переводе Писания и богослужения на славянский. Незадолго до своей кончины святой Мефодий объявил его своим преемником, архиепископом Великой Моравии.

Послужить в Моравии святителю Горазду не пришлось. Против него ополчилась немецкая миссия во главе с епископом Вихингом, яростным противником богослужения на славянском…

Это был спор не только о языке богослужения. Хотя до окончательного раскола между Западной и Восточной церквями оставалось еще два века, догматические поводы к нему уже назрели. Прежде всего вопрос о исхождении Святого Духа. Вихинг, как и все западные епископы, утверждал Его исхождение не только от Отца, что признавалось и Восточной церковью, но и от Сына, что было поздней добавкой (пресловутое Filioque)… Горазд, принадлежавший к Восточной церкви, с этим согласиться не мог.

Заручившись поддержкой Рима и местной власти, Вихинг изгнал Горазда и других приверженцев Кирилла и Мефодия из Моравии. Большая часть из них найдет убежище в Болгарии и Сербии. Но в чешских и моравских землях богослужение на славянском прекращается; православие, едва забрезжив, гаснет…

Что ж, и ему, епископу Горазду, или, как его иногда называли, Горазду Второму, тоже пришлось немало вынести от католического клира. Не могли прежние братья простить ему перехода в православие и ревностного и успешного миссионерства.

От этих новых «вихингов» неожиданно защитил его оломоуцкий католический архиепископ Антонин Кирилл Стоян. «Оставьте Павлика в покое, вы недостойны даже развязать ремень обуви его[17]». Мудрый был владыка, так же по-своему болевший за духовное возрождение чехов и моравов.

Все же не католики более всего досаждали Горазду в первые годы его епископства. Тяжелее было с недавними единомышленниками. Для многих из них православие, как оказалось, было только средством, инструментом в борьбе за «национальное» христианство.

В конце августа 1922 года они опубликовали «Чехословацкий катехизис» и добились его принятия в качестве официального вероучительного документа.

В нем утверждалось, что Святой Дух – всего лишь «Божие воодушевление в человеке». А Иисус Христос именовался просто «самым великим пророком» в ряду с другими «славными пророками человечества» (Моисей, Сократ, Зороастр, Будда…) и с «чехословацкими национальными пророками».

Епископ резко выступил против. Это, писал он, попытка рассмотреть христианство без всякого «внимания к Благодати Божией». Без Благодати христианство остается только этикой. Но «может ли только этика нас насытить, освятить и спасти»?

Епископ был патриотом. Но любовь к родине у него была следствием любви к Богу, а не наоборот.

«Если мы любим свою Церковь, – говорил он, – мы не можем не любить свою родину… Любя родину, служат ей; становясь на ее справедливую защиту, мы тем выполняем одно из своих земных назначений, иначе мы останемся в рабстве у иноплеменников, которые уничтожат и нас, и православие на нашей родине…»

Нет, «иноплеменники» не собирались сразу уничтожать чехов и моравов. Пока эти народы были нужны вермахту как рабочая сила.

Гейдрих, став рейхспротектором, даже частично поднял им зарплату. «Необходимо добавить чешским рабочим жратвы, ведь они должны выполнять свою работу…» Среди рабочих стали распространяться билеты на футбол, в театр, кино. Для более высоколобых – что-нибудь потоньше. Например, музыкальный фестиваль.

Но все это – пока идет война и нужно, чтобы эти чехи «выполняли свою работу». А потом… Какие-то шаги для этого «потом» Гейдрих уже сделал. Написал записку о необходимости изучить расовый состав в протекторате. Распорядился устроить в чешских школах расовую проверку. Нужно выявить ту часть населения, в которой есть немецкая кровь. Остальных стерилизовать. Или переселить куда-нибудь на восток, к другим остаткам славян.

Осуществить эти планы Гейдриху помешала граната, брошенная 27 мая 1942 года в его «мерседес». Когда он возвращался после фестиваля и в его узком удлиненном черепе витали обрывки классических мелодий.

После покушения над Богемией и Моравией зазвучала другая музыка.

Более четырнадцати тысяч было арестовано, около семисот расстреляно. Все истошнее стучали «ундервуды» во дворце Печека, все чаще вызывали на допросы, все громче раздавались хрипы и стоны…

Наконец было установлено, где скрывается основная часть заговорщиков.

Собор Святых Кирилла и Мефодия стал кафедральным собором Чешской православной церкви не сразу.

Еще в начале 1920-х о том, что она будет иметь хоть какое-то помещение в Праге, можно было лишь мечтать.

«Президент-освободитель», демократичнейший Масарик не любил православия. Он вообще не любил религию; ей, полагал он, не место в современном государстве. Но с католичеством приходилось мириться, это была религия большинства, а большинство президент уважал. Но – православие… В нем он видел причину «отсталости» России, причину любой отсталости. «Жизнь есть эволюция, – писал Масарик, – а не привязанность к догме, незыблемости и сохранению православия византийского средневековья».

Сходных взглядов придерживались и социалисты, составлявшие большинство в правительстве. В одном месте епископу так и ответили: «Скорее у мусульман будет мечеть в Праге, чем у православных чехов – храм».

Служить приходилось в школьных классах. «Обычно такой класс, – вспоминал один из очевидцев, – оставался неубранным после недели занятий, и нашим сестрам приходилось сначала наводить в нем порядок… В классе оставляли только один большой стол и один поменьше, на них стелили скатерти, украшали цветами, на большом столе (престоле) ставили икону. В данном случае это была прекрасно написанная икона Пресвятой Богородицы, по образцу Васнецовской, позже в новой церкви ее поместили в иконостас. Священник сам приносил облачения, антиминс и богослужебную утварь… Другие христиане и нехристиане смеялись над нами. Требовалось большое самоотречение, нужно было выстоять, не унывать».

В 1930-м в стране насчитывалось уже более 145 тысяч православных. И власти пошли на уступки. В 1933 году Чешской православной церкви было передано здание бывшей церкви Карло Борромео. Два года шел ремонт; в 1935-м она была освящена во имя святых Кирилла и Мефодия.

Этот барочный храм изначально, как и все пражские храмы, был католическим; в 1780-е годы, в ходе секулярных реформ Иосифа Второго, был закрыт и полтора столетия использовался как казарма, военный склад, как подсобное помещение близлежащего университета…

И еще одна деталь. Почти под каждым барочным храмом при его постройке устраивались подземелья. В них хоронили, в них во время войн можно было долго укрываться.

Были такие подземелья и под бывшим костелом Карло Борромео, а ныне церковью Кирилла и Мефодия. Там с 30 мая и скрывались участники покушения на Гейдриха.

Знал ли об этом епископ? Позже утверждали, что это убежище заговорщикам он сам и предоставил. И что он был связан с Сопротивлением, даже был активным его участником.

Это было не так.

Да, после Мюнхенского сговора, когда бывшие союзники Чехословакии «уступили» ее Гитлеру, епископ написал возмущенное послание к главам православных церквей. «Надо было воевать!» – так встречал он своих духовных чад, возвращавшихся из капитулировавшей армии. И сам в своих проповедях осуждал идею расового превосходства одной нации над другими. Говорить такое в Третьем рейхе было рискованно.

Министр народного просвещения Моравец, курировавший религиозные вопросы, вызвал епископа и потребовал заявления о поддержке правительства протектората. Епископ ответил словами апостола Павла: мы будем повиноваться любому правительству, если оно является законным. Моравец сердито заметил, что это двусмысленный ответ. Другого ответа епископ ему так и не дал… Это тоже был риск.

Но участником Сопротивления он не был.

Предоставили укрытие участникам заговора священники церкви. Настоятель протоиерей Вячеслав Чикл, иерей Владимир Петршек и староста Ян Зоневенд. Носили им пищу, медикаменты, газеты.

11 июня священники наконец решились рассказать об этом епископу.

Неизвестно, какой была его первая реакция.

Возможно, он провел ладонью по похолодевшему лбу. Поправил очки с толстыми линзами. Несколько секунд молчал. Возможно.

Известно одно: он благословил, чтобы его церковь продолжала помогать заговорщикам.

– Однако, – владыка внимательно посмотрел на Зоневенда, – при первой же возможности их нужно перевезти в другое место. Мы не можем ставить под удар наших прихожан.

Староста почтительно кивнул.

Владыка отбыл в Берлин.

После Праги Берлин поражал холодом.

Прага даже под оккупацией ухитрялась оставаться домашней и уютной. Один из немецких путешественников, посетивших Прагу в 1942-м, вспоминал, что это было «путешествием в спокойствие».

Да, все так же неторопливо текла Влтава, гремели трамваи, кое-где слышалась музыка. Но спокойствие было внешним. Как писала русская поэтесса, которую епископ Горазд вряд ли мог знать:

В хрустальное подземие

Уйдя – готовь удар:

Богемия!

Богемия!

Богемия!

Наздар![18]

Но то, что в «подземии», и совсем не хрустальном, скрываются участники Сопротивления, епископ помнил каждую секунду.

И все же Прага по сравнению с Берлином, куда он прибыл 12 июня, казалась островком старой мирной Европы… В Берлине война чувствовалась во всем – в воздухе, в лицах людей на улице. Нет, сама война была еще где-то далеко, пока что войска вермахта штурмуют Севастополь и готовят новое наступление на Кавказ и Волгу. Но серая тень войны лежала на городе; даже солнце в нем горело как-то по-другому.

Берлин, который вскоре будет превращен в руины, стремительно расширялся и строился. Его планировалось полностью застроить гигантскими сооружениями, смесью древнеримского и «тевтонского» стилей, которую так любил фюрер.

Но епископа в тот последний приезд в Берлин архитектура занимала менее всего.

Все его мысли были о Праге, о соборе Святых Кирилла и Мефодия и его подземельях. О Чехии, которой грозит медленное уничтожение. Об английских союзниках, сдавших страну Гитлеру, а теперь пытавшихся как-то помочь, но… Все эти заговоры и убийства вряд ли принесут чехам освобождение. Ни чехам, ни сербам (из Хорватии доходили страшные слухи).

Оставалась надежда на Россию. В открытом письме в «Вестник Чешской православной епархии», сразу после начала оккупации, епископ ссылался на пример русских.

«…Русские около двухсот лет были под татарским игом, но не только сохранили свою народность и свою территорию, ведь русские занимали половину Европы, но и распространили свои поселения за Урал через всю Сибирь до Тихого океана. Православие было их движущей силой».

Сейчас Русская церковь переживает трудные времена. Но не стоит отчаиваться. «В тело России… заложена закваска такой веры, которая благодаря глубине и открытой прямоте русского характера может дать чудесные цветы новой духовной жизни».

Ранним утром 18 июня к церкви Кирилла и Мефодия выехала погребальная повозка. Это было частью плана по спасению заговорщиков. Их должны были под видом трупов перевезти на кладбище.

Но когда повозка подъехала к собору, он был уже окружен.

Семьсот солдат начали штурм подземелий.

Перестрелка продолжалась несколько часов. Прорваться в подземелья не удавалось. Штурмовавшие пустили слезоточивый газ, потом залили подземелья водой… Заговорщики оборонялись. Когда стало ясно, что им не спастись, те, кто еще оставались в живых, застрелились.

Епископ узнал об этом в тот же день, во время богослужения в берлинском соборе.

Русский эмигрант Никиташин вспоминал: «Во время малого входа к епископу Горазду на кафедру подходит кто-то в штатском и передает записку. Епископ Горазд зашатался, страшно побледнел, спустился с кафедры и ушел в алтарь…‹Я› прошел в алтарь. Епископ Горазд лежит на чем-то, как бы на кушетке… Разоблачился, но не ушел из алтаря».

На следующий день, 19 июня, епископ написал три письма.

Писал трудно, усилилась тряска в руках. Одно письмо было премьер-министру Крейчиму, другое – министру образования Моравцу, третье – в управление рейхспротектора. Он писал, что он, и только он, епископ Горазд, несет ответственность за укрывательство заговорщиков и за то, что произошло после.

Он надеялся, что взяв всю вину на себя, он спасет Церковь.

25 июня в 5 часов утра он был арестован.

3 июля 1942 года на Вацлавской площади, где когда-то чехи праздновали создание Чехословакии, была устроена колоссальная манифестация.

– Когда мы шли вместе с рейхом, мы были сильным и славным народом! – разносилось над площадью. – Когда мы восставали против рейха, чешская земля приходила в упадок и опустошалась в войнах! Да здравствуют великолепные немецкие вооруженные силы! Да здравствует чешская будущность!

– Да здравствует Адольф Гитлер! – вскидывала руки в нацистском приветствии толпа. – Слава рейху!

На манифестантов печально глядел святой князь Вячеслав (Вацлав), креститель Чехии, чья конная статуя украшала площадь. На постаменте были начертаны слова старинной молитвы: «Святый Вячеславе, воеводо земли Чешской, княже наш, не дай погибнуть ни нам, ни детям нашим»…

По лестнице из живых сердец

Германец входит в Градчаны.

–  Конным гунном в Господень храм! —

По ступеням, как по черепам…[19]

Тюремщики с епископом не церемонились.

Как вспоминал один из очевидцев: «Владыку всегда брали на допрос около десяти часов вечера и возвращали совершенно измученным только около пяти утра. Он был так слаб, что не мог даже есть тюремную еду, которую раздавали очень торопливо… Владыка, ослабевший и подслеповатый, трясущимися руками тянулся к ней, но ее часто забирали прежде, чем он успевал ее взять».

Но лучше всего пражскую тюрьму Панкрац в 1942-м описал другой известный ее заключенный, Юлиус Фучик. И темные коридоры, и купание, «когда в бане мылись ходячие скелеты», и поездки в гестапо на допросы.

«Поездка из Панкраца во дворец Печека и обратно становится крестным путем… Эсэсовская охрана „мстит за Гейдриха“. Не успевает машина проехать и километр, как у доброго десятка заключенных лица разбиты в кровь рукоятками револьверов.

Остальным заключенным со мной ехать выгодно, моя длинная борода отвлекает внимание эсэсовцев, и они всячески изощряются, потешаясь над ней. Держаться за мою бороду, как за ремень в подпрыгивающем автобусе, – одно из самых любимых развлечений».

Так же эсэсовцы рвали бороду епископа Горазда.

3 сентября 1942 года в Праге прошел процесс над представителями Чешской православной церкви.

На следующий день, в 14.35, епископ Горазд, протоиерей Вячеслав Чикл и староста Ян Зоневенд были расстреляны на полигоне в Кобылисах.

Тела их были сожжены.

Иерей Владимир Петршек был расстрелян на день позже; еще позднее, 24 октября, – девять других членов пражской православной общины.

Деятельность церкви была запрещена, оставшихся православных священников вывезли в Германию на принудительные работы.

ОСТАНОВИСЬ НА МГНОВЕНИЕ

НАША КРОВЬ ВОШЛА В ЭТУ ЗЕМЛЮ

НО МЫ ПОДНИМЕМСЯ СНОВА

Эта надпись высечена на мемориале на месте бывшего расстрельного полигона в Кобылисах.

В мае 1945 года Чешская православная церковь была восстановлена.

28 октября 1947 года на стене собора Святых Кирилла и Мефодия была установлена памятная доска с портретами десантников, погибших в соборе, и епископа Горазда. 28 сентября 1995 года в подвалах собора открыт Национальный мемориал.

Чтобы вырос обычный цветок, землю нужно полить водой. Чтобы вырос цветок Церкви, землю нужно полить кровью.

Он, Горазд Второй, полил своей кровью эту землю.

И цветок медленно поднялся и зацвел.

Вукашин и другие

В январе 1929 года бывший депутат Народной скупщины Югославии Анте Павелич, человек с тонкими, плотно сжатыми губами, объявил о создании Хорватского движения усташей.

Усташи, что означало «восставшие», требовали независимости Хорватии, в те годы входившей в Югославию.

«Усташский долг – воздать за все сполна. Но не равной мерой. Усташи, запомните: за зуб – голову, за голову – десять голов. Так велит усташское Евангелие».

Этот призыв, опубликованный в июне 1932 года в газете «Усташа», «восставшие» осуществляли на практике. Устраивали теракты в армейских казармах, на железных дорогах, нападали на югославских служащих и полицию. 9 октября 1934 года совместно с македонскими боевиками организовали убийство югославского короля Александра.

6 апреля 1941 года немецкие войска вторглись в Югославию, через четыре дня была провозглашена независимость Хорватии. Еще через два дня поглавником (вождем) Хорватии был объявлен человек с тонкими, плотно сжатыми губами – Анте Павелич.

Были запрещены все политические партии и общественные движения, кроме тех, которые либо были созданы усташами, либо контролировались ими.

Своими главными врагами усташи считали сербов. Их на территории Хорватии проживало около двух миллионов – почти треть населения. По языку, внешности и по образу жизни сербы почти не отличались от хорватов.

Только вера была другой – православной.

Абазович Митар, серб (1912–1942, Ясеновац)

Абазович Васо, серб (1884–1941, Ясеновац)

Абрамович Никола, серб (1937–1942, Ясеновац)

Абрамович Саво, серб (1938–1942, Ясеновац)

Абрамович Симо, серб (1920–1942, Ясеновац)

Акимович Мика, сербка (1926–1942, Ясеновац)

Акимович Милица, сербка (1921–1944, Ясеновац)

…

Его звали Вукашин.

Мы не знаем точно его фамилию, его документы не сохранились. Одни считают, что звали его Вукашин Мандрап, что происходил он из купеческого рода, родился в Клепцах на восточном берегу Неретвы, недалеко от Чаплины. Другие утверждают, что фамилия его Тохоль, что родом он из деревни Локве под Чаплиной и семья его была крестьянской.

Как бы то ни было, вырос он в селе, а в молодости подался в Сараево, занимался торговлей, обзавелся семьей, ходил в храм Святых архангелов, состарился.

После апреля 1941 года оставаться в городе стало опасно, усташи уже показали себя, но он пробыл в Сараево до лета. Вернулся с семьей в родное село, но и там покоя от новой власти не было. С прочими беженцами ушел в леса. Односельчане какое-то время скрывали его отсутствие, говоря, что Вукашин работает на лесопилке. Когда его схватили? Неизвестно. Многих тогда хватали.

Акимович Милорад, серб (1930–1942, Ясеновац)

Акимович Зорка, сербка (1898–1944, Ясеновац)

Адам Иван, еврей (1922–1942, Ясеновац)

Адам Спасение, серб (1910–1943, Ясеновац)

Адамович Любан, серб (1910–1942, Ясеновац)

Адамович Невенка, сербка (1930–1942, Ясеновац)

Адамович Вишня, сербка (1939–1942, Ясеновац)

…

Первые усташские рейды по сербским городам и селам прошли почти сразу после провозглашения независимой Хорватии. Осуществляли их местные активисты-усташи, часто даже не дожидаясь директив из Загреба.

28 апреля 1941 года под предлогом наказания за убийство двух усташей (причина которого так и осталась невыясненной) в селе Гудовац близ Беловара расстреляли около двухсот сербов.

9 мая 1941 года в Благае, в качестве мести за убийство мельника-хорвата, были убиты более четырехсот сербов; родственникам сообщили, что их увезли на работу в Германию.

На авиационном поле между Свийцей и Ливно были брошены в цистерны и засыпаны негашеной известью двести восемьдесят сербов.

Трупы сербов сбрасывали в воды Дрины, Дравы и Савы, чтобы они, плывя вниз по течению, достигли Сербии. К некоторым прикреплялись таблички. «Паспорт для Белграда». «В Белград королю Петру».

«Одну часть сербов мы уничтожим, другую выселим, остальных переведем в католическую веру и превратим в хорватов. Таким образом, скоро затеряются их следы, а то, что останется, будет лишь дурным воспоминанием о них. Для сербов, цыган и евреев у нас найдется три миллиона пуль».

Так сформулировал план решения «сербского вопроса» 22 июня 1941 года заместитель Павелича, министр культуры Будак.

По всей Хорватии создавались концентрационные лагеря.

Одним из них станет Ясеновац.

Адилагич Адил, босниец (1916–1945, Ясеновац)

Аднадевич Любинка, сербка (1918–1945, Ясеновац)

Адольф Леон, еврей (1897–1941, Ясеновац)

Адрибожич Стево, серб (1926–1944, Ясеновац)

Аджага Драгутин, серб (1901–1942, Ясеновац)

Аджич Богдан, серб (1927–1942, Ясеновац)

Аджич Бранка, сербка (1939–1942, Ясеновац)

…

Его звали Вукашин.

Мы не знаем точно, как он выглядел, фотографии не сохранились.

Его пригонят в этот лагерь с красивым поэтичным названием Ясеновац, «Ясеневый». У лагерей смерти были поэтичные названия. Бухенвальд – «Буковый лес». Аушвиц-Биркенау – «Аушвиц-Березовый».

Лагерь заключенные строили сами. Поначалу был один лагерь, рассчитанный на четыре тысячи заключенных. Но их все подвозили и подвозили, особенно сербов. Тогда их заставили строить Ясеновац-Два, неподалеку, на берегах Савы и Струга. В ноябре 1941-го реки затопили лагерь и узников погнали строить третий, Ясеновац-Три. Эта стройка была самая тяжелая. Стояли холода, от недоедания люди ослабли. Около шестисот пятидесяти заключенных не смогли выполнять тяжелые работы, их убивали молотами и топорами.

Потом были построены еще два лагеря, Ясеновац-Четыре в самом Ясеноваце и в Старе Градишке. А места все равно не хватало. Начальство нашло выход – часть прибывавших уничтожали сразу. Особенно детей: их нельзя было использовать на тяжелых работах, а кормить приходилось.

«Что вы делали с детьми?» – спросили начальника лагеря на суде в 1948 году.

«Слабых мы отравляли». – «Как?» – «Заводили их… и пускали газ».

В декабре 1941 года лагерь посетили иностранные журналисты. Перед этим были отобраны четыреста детей от четырех до четырнадцати лет. Их поселили в особый, чистый барак, где преподаватели из числа других узников учили их читать, писать и петь. Через четыре дня после отъезда журналистов детей и их преподавателей уничтожили.

Всего за время существования Ясеновацкого лагеря в нем было убито более двадцати тысяч детей, из них более тринадцати тысяч – сербских.

«Прошу в качестве смягчающего обстоятельства указать, что я убивал преимущественно детей, – скажет на суде один из ясеновацких начальников, бывший францисканский монах Мирослав Майсторович. – А кто может утверждать, что из детей выросли бы хорошие люди?»

Аджич Драголюб, серб (1939–1942, Ясеновац)

Аджич Душан, серб (1932–1944, Ясеновац)

Аджич Вида, сербка (1936–1942, Ясеновац)

Аджич Вукосава, сербка (1939–1942, Ясеновац)

Аджан Никола, хорват (1906–1945, Ясеновац)

Агарович Хасиб, босниец (1914–1942, Ясеновац)

Агбаба Лука, серб (1891–1942, Ясеновац)

…

Католическое духовенство помогало усташам еще до прихода их к власти. Несколько католических монастырей Хорватии, францисканские и иезуитские гимназии, теологический факультет Загребского университета. Здесь усташи проводили свои встречи, собрания, вербовали активистов и обучали методам борьбы.

«Хорватский народ был рабом старой Югославии, – заявит в 1946 году на судебном процессе архиепископ Алоизие Степинац. – Хорватам позволялось достигать высокого звания в армии или становиться дипломатом только при условии, если они меняли религию или женились на женщине другой веры».

Насильно в православие в Югославии, однако, никого не обращали.

Но усташское «евангелие» требовало: «за зуб – голову, за голову – десять голов». Так усташи и будут действовать, придя к власти.

В июне 1941 года в сербском селе Будимцы католический священник Сидоние Шольц заявлял крестьянам, что «тот, кто собирается жить в хорватском государстве, должен быть хорватом, а для этого надо креститься [в католичество]»; а кто будет противиться, он отправит в Ясеновац…

«В этой стране, – обращался к сербам в другом селе капеллан Дионишич, – не может жить никто, кроме хорватов, и кто не перекрестится, не может жить».

«Видите, – проповедовал сербам священник Антун Джурич, – как сербские трупы плывут по рекам в Белград? Так будет с каждым, кто чувствует себя сербом».

В 1943 году архиепископ Степинац докладывал в Ватикан о том, что двести сорок тысяч православных сербов обращены в католичество.

Архиепископ Степинац, впрочем, несколько раз выступит против насильственного обращения. Недоволен он, правда, был больше тем, что перекрещиванием сербов занимается светская власть, а не его церковь. Крестившие сербов священники (а в рядах усташей было более двенадцати тысяч католических священников и монахов) подчинялись не столько епископам, сколько своим усташским командирам. Это двоевластие и раздражало загребского архиепископа. 17 ноября 1941 года на епископской конференции под его председательством была принята резолюция, в которой говорилось, что никто, кроме церкви, не имеет права направлять «миссионеров» для обращения «греко-восточных» сербов в католицизм.

Резолюция была разослана всем католическим приходам, но на усташей не повлияла. Павелич и его окружение часто общались с архиепископом и знали его цели.

Нет, режим усташей не был «католической диктатурой», как позже будут утверждать некоторые сербские историки. Но в желании уничтожить в Хорватии православную веру позиции архиепископа и тонкогубого поглавника вполне совпадали.

Православие, писал в своем дневнике Степинац, «это величайшее зло в Европе, даже большее, чем протестантизм. В нем нет морали, нет принципов, нет правды, нет справедливости, нет честности».

Еще перед приходом усташей к власти он заявлял, что «идеальнее всего» для сербов было бы вернуться «к вере своих дедов, то есть склонить главу перед наместником Христа, Святым Отцом». То есть римским папой.

«Тогда, – добавлял он, – мы сможем спокойно вздохнуть в этой части Европы, в чьей истории византинизм сыграл такую ужасную роль».

«Верой дедов» у сербов Степинац считал католичество, а их православие объяснял досадной исторической случайностью, влиянием «византинизма».

Этот тезис повторит 23 февраля 1942 года и усташский министр юстиции Мирко Пук: в Средние века часть хорватского народа из-за «террора греко-восточных попов» и более привилегированного, в сравнении с католиками, положения православных в Османской империи перешла в православие. Теперь же пришло время вернуть их к «дедовой вере».

Были убиты сто пятьдесят семь православных священников, включая трех епископов; триста двадцать семь высланы из страны; оставшиеся в Хорватии двенадцать священников и два епископа были вынуждены скрываться. С мая по сентябрь 1941 года были закрыты все православные школы, конфисковано церковное имущество – часть его была передана католической церкви. Были разрушены десятки православных церквей, запрещено само понятие «Сербская православная церковь»; вместо него требовалось говорить: «греко-восточная вера».

Тех сербов, кто отказывался принять католичество, отправляли в Ясеновац. Отправляли туда и евреев, и цыган, выполняя «обязательства» перед Германией. И отдельных боснийских мусульман и хорватов, заподозренных в нелояльности.

…Один из заключенных в Ясеноваце спросил охранника-усташа, который каждый вечер перед сном творил крестное знамение, не боится ли он суда Божьего?

«Я прекрасно знаю, что я буду гореть в аду, – ответил тот, – но по крайней мере я буду гореть во имя Хорватии!»

Агбаба Сима, серб (1926–1942, Ясеновац)

Агич Душан, серб (1940–1942, Ясеновац)

Агич Грозда, сербка (1938–1942, Ясеновац)

Агич Владимир, серб (1912–1941, Ясеновац)

Ахметович Хашим, цыган (1897–1942, Ясеновац)

Ахметович Осман, цыган (1915–1942, Ясеновац)

Аянович Мустафа, босниец (1901–1945, Ясеновац)

…

Его звали Вукашин.

Мы не знаем точно, какова была его жизнь в лагере, свидетельств о ней почти не сохранилось. Кроме одного, принадлежащего одному из немногих выживших узников Ясеноваца, лагерному врачу Недо Зецу. Он записал рассказ надзирателя Жилы Фригановича.

Приведем его запись.

«Когда я вошел в комнату, Жила сидел с растрепанными волосами, налитыми кровью глазами и пьяным отупением на лице. На столе стояла наполовину выпитая бутылка ракии и несколько стаканов. „А, доктор, ты пришел. Садись на тот стул и, если хочешь, можешь налить себе ракии“, – сказал он.

Мы остались одни в комнате…

„Ты знаешь, доктор, что я могу тебя зарезать, как барана, и никому за это не отвечу?“

„Знаю“, – коротко ответил я…

„Знаешь, доктор, почему я позвал тебя сегодня? Понятно, не знаешь. Не бойся, я не убью тебя. Ты должен пообещать мне помочь“.

„Что могу сделать, я сделаю“…

Он [Жила] снова замолчал, выпил стакан ракии и продолжил:

„Помнишь, в августе Йере Маричич послал около четырех тысяч на бойню? Тогда мы – Перо Брзица, Зринушич, Шипка и я – поспорили, кто за ночь больше перебьет. Уже через час я был впереди по числу убитых.

Никогда в жизни я не испытывал такого блаженства, и через несколько часов я заколол тысячу сто человек, а остальные – не больше чем триста-четыреста каждый.

В этом восторге я случайно отвел взгляд и заметил старого крестьянина, спокойно глядевшего, как я убиваю… Я пошел к этому крестьянину и узнал, что это какой-то Вукашин из деревни Клепац около Чаплины, что всех, кроме него, поубивали, а его отправили в Ясеновац. Он говорил все это с каким-то спокойствием, которое поразило меня сильнее, чем все, что творилось вокруг…

Я вывел его и поставил на пень и приказал ему крикнуть: „Да здравствует поглавник Павелич!“, а если он не закричит, я отрежу ему ухо. Вукашин молчал. Я отсек ему ухо. Он не проронил ни слова. Я снова сказал ему, чтобы он кричал: „Да здравствует Павелич!“, иначе отсеку ему другое ухо. Он молчал – я отрезал и другое ухо. Кричи: „Да здравствует Павелич!“, или я отрежу тебе нос! И когда в четвертый раз я приказал ему кричать: „Да здравствует Павелич!“, угрожая вырезать из груди сердце, он посмотрел на меня… и медленно и отчетливо сказал: „Делай, дитя, свое дело“.

Эти слова так взбесили меня, что я вскочил и выколол ему глаза, вырезал сердце, перерезал горло от уха до уха и столкнул его в яму.

Но потом что-то сломалось во мне, и в ту ночь я уже не мог убивать. Перо Брзица победил, он убил тысячу триста пятьдесят заключенных, и я молча отдал ему выигрыш“».

«После этого чудовищного признания, – продолжает Недо Зец, – Жила внезапно замолчал, тупо уставился вдаль… Он вскочил с кресла и упал передо мной на колени. Он схватил мою руку и начал целовать ее. От удивления я не сразу смог понять из его рычания, что он говорил.

„Доктор, Богом молю, помоги мне! Я знаю, что я трус, и я не могу справиться с этой мукой одним выстрелом из револьвера. Резня, пытки и самые жестокие издевательства – ничего больше не помогает мне, и исповедь и молитва лагерного монаха Брекала мне тоже больше не помогают. Ни бабы, ни выпивка, ни гулянки – ничего не помогает! Мне назначили медицинское обследование, меня должны комиссовать. Ты будешь там как доктор и дашь свое заключение. Доктор, прошу тебя, отправь меня куда-нибудь отдохнуть, на воды, может, я там успокоюсь… Я стал много пить, но это помогает ненадолго. За бутылкой, особенно по вечерам, у меня часто появляется внезапный голос: „Делай, дитя, свое дело!“»

Айваз Божидар, серб (1921–1941, Ясеновац)

Айваз Дмитрие, серб (1930–1941, Ясеновац)

Аксен Адольф, еврей (1897–1942, Ясеновац)

Акшан Илия, серб (1921–1943, Ясеновац)

Алаша Дрена, сербка (1940–1942, Ясеновац)

Алавук Драгинья, сербка (1910–1942, Ясеновац)

Алавук Драгоя, серб (1939–1942, Ясеновац)

…

«Освенцим, – пишет современный хорватский прозаик Меленко Ергович, – был тайной, о которой в Берлине и Мюнхене не имели представления. Простые немцы, конечно, замечали, что у них бесследно пропадают соседи, и должны были понимать, что их исчезновение означает только одно – смерть, но, в отличие от хорватов, они не знали, где умирают их соседи, а о Ясеноваце все знали всё».

Знали – и вели себя по-разному. Кто-то из хорватов, рискуя жизнью, помогал сербам. Кто-то просто сочувствовал.

А кто-то, как архиепископ Алоизие Степинац…

Он не был бесчувственным чудовищем, этот худощавый прелат с узким длинным лицом и орлиным носом. Он даже поучаствует в спасении от концлагеря нескольких евреев. Осудит в двух-трех проповедях – нет, конечно, не весь усташский режим, но отдельные стороны.

Он даже напишет Павеличу пару личных писем – выразит свою озабоченность. В одном упомянет Ясеновац – после того, как там были казнены пять словенских священников. Разумеется, католических; гибель десятков «греко-восточных» архиепископа не интересовала. «Это позорное пятно и преступление, которое вопиет в отмщенье к небесам, так как весь лагерь Ясеновац является позорной ошибкой для Независимого Государства Хорватия».

Но все это были личные письма, которые никто, кроме Павелича, не мог прочесть (вопрос, читал ли их сам Павелич).

А еще нужно было постоянно отчитываться перед Ватиканом. О, эти мучительные объяснения в Ватикане… Там хорошо знали о том, что происходит в Хорватии.

Как позже вспоминал будущий архиепископ, а в те годы – архимандрит Иоанн (Шаховской), служивший в Германии: «Была также попытка с моей стороны во время войны осведомить Ватикан через баварского кардинала Фаульхабера о начавшемся гонении на православную церковь в Хорватии и мученичестве православных сербов в Хорватии. Я имел достоверные сведения о совершавшемся в нововозникшем хорватском государстве погроме православных священников и церквей. Православных сербов хорваты убивали и изгоняли из родных селений, причем усташам Павелича в этом деле помогала – говорим это со скорбью – и часть римо-католического клира в Хорватии… В начале этого похода против православия я поехал в Мюнхен и через одну немецкую семью, близкую к кардиналу Фаульхаберу, передал ему все, что знал о положении в Хорватии, за достоверность чего ручался, и просил его без промедления сообщить это в Рим. Просил передать, что Римская церковь имеет силу и призвана возвысить свое слово. И если она не остановит своих пастырей и мирян, обезумевших от бесчеловечия, – следствия этого будут тяжки и для самой Римской церкви».

Ватикан так и не «возвысил свое слово», хотя о положении православных сербов в Хорватии сообщали и представители югославского правительства в изгнании. Архиепископ Степинац, чье мнение было тогда запрошено, назвал все это «вражеской пропагандой».

Не Ватикан и не загребский архиепископ заставят в сорок втором Павелича несколько ослабить геноцид сербов: на него надавили из Берлина. Там знали цену и режиму своего ставленника, и его попыткам провозгласить хорватов «арийцами»; в Берлине знали, кто настоящие арийцы. А созданные усташами лагеря смерти вызывали омерзение даже у генерала Глайзе фон Хорстенау, полномочного представителя Гитлера в Хорватии.

«Величайшее из всех зол – Ясеновац, вид которого не вынес бы ни один простой смертный», – писал после посещения лагеря генерал. А ему было с чем сравнивать.

Двигал Берлином, разумеется, не гуманизм. Геноцид сербов вызвал рост партизанского движения, с которым Павелич без немецких войск не мог справиться. В Берлине желали скорейшего «замирения» Хорватии, чтобы перебросить свои войска в Россию, на фронт.

В начале 1942 года германское посольство в Загребе получило задание оказать давление на Павелича, чтобы тот несколько пересмотрел свою религиозную политику. Погибче надо, герр поглавник…

И вот уже 26 февраля 1942 года в своей речи в Хорватском государственном саборе Павелич заявлял: «В Хорватии никто ничего не имеет против православия. Каждый по-своему молится Богу… Не наше дело вторгаться в такую сокровенную сторону жизни человека, как спасение его души!»

Гибкости этому человеку с тонкими, плотно сжатыми губами было не занимать.

В 1945 году Павелич бежит в Австрию. Потом в Италию, на территорию Ватикана – там его и еще десяток усташских главарей укроет папа Пий. С их помощью в Риме надеялись бороться с пришедшими в Югославии к власти коммунистами; сыграет свою роль и золотой запас Хорватии, который усташи передадут «на хранение» Ватикану. Долго прятать Павелича в Ватикане, правда, не смогут: за ним как за нацистским преступником будут охотиться югославские и советские спецслужбы. Он бежит в Аргентину, потом в Чили, потом в Испанию; в него будут стрелять; сохранится фотография, где бывший диктатор, жалкий, с замороженным взглядом сидит в постели… В пятьдесят девятом году он скончается в мадридской клинике.

Архиепископ Степинац, к тому времени уже кардинал, переживет Павелича всего на год. После войны его будут судить за сотрудничество с усташским режимом… Нет, условия его заключения даже близко не будут напоминать Ясеновац. Три комнаты, в одной из которых будет специально оборудована часовня; освобождение от всех тюремных работ. Через пять лет его выпустят, он будет жить в своем родном селе, где мирно скончается в 1960-м.

В 1998-м папа Иоанн Павел Второй во время своего визита в Хорватию причислит кардинала Степинаца к лику блаженных. Как мученика…

Алавук Йованка, сербка (1902–1942, Ясеновац)

Алавук Любан, серб (1915–1942, Ясеновац)

Алавук Радойка, сербка (1939–1942, Ясеновац)

Алавук Стана, сербка (1912–1942, Ясеновац)

Алавук Станко, серб (1935–1942, Ясеновац)

Алавукович Даница, сербка (1929–1942, Ясеновац)

Алавукович Душанка, сербка (1942–1942, Ясеновац)

…

Зло порождает зло.

Жестокость усташей порождала жестокость партизан. В 1945 году несколько тысяч разоруженных англичанами усташей, включая гражданских служащих, было убито сербскими партизанскими соединениями у Блайбурга. Несравнимо, конечно, с числом убитых усташами мирных сербов (от двухсот тысяч, по оценкам хорватской стороны, до восьмисот – по оценке сербской). И все же.

Ни о Ясеноваце, ни о Блайбурге все годы правления Тито нельзя было даже заикаться. Коммунисты создавали единую Югославию, в которой и сербам, и хорватам нужно было снова жить вместе и строить светлое будущее… Для чего бередить незажившие раны?

Зло порождает зло. Ровно через пятьдесят лет, в начале девяностых, кровавое колесо завертится снова. Хорваты будут убивать сербов, сербы – боснийцев, боснийцы – сербов, сербы – хорватов… Снова, как за полвека до этого, сыграет свою роль Германия. Признает независимость Хорватии и Словении – еще до проведения в них референдумов об отделении.

Загреб пригласит остатки усташей, доживавших в эмиграции, вернуться в страну, станет выплачивать им пенсии. Даже некоторые улицы были переименованы в честь усташских главарей. Например, того самого Будака, который заявлял, что для сербов, цыган и евреев найдется три миллиона пуль…

Ясеновацкий мемориал – единственный из оставшихся, не уничтоженных в годы независимости, – простоит заброшенным до начала двухтысячных. Может, простоял бы и дальше, если бы им постоянно не интересовались исследователи холокоста…

С середины двухтысячных прославление усташей в Хорватии официально прекращено. Но споры вокруг Ясеноваца не утихают.

«…Даже спустя шестьдесят пять лет хорваты с большой неохотой и контробвинениями включаются в разговор о местном холокосте и геноциде, – пишет с горькой иронией Меленко Ергович. – У них всегда виноват кто-то другой: немцы ли, которые принесли нацизм в Хорватию, как американцы кока-колу, а у несчастных хорватов не было выбора, поэтому и кока-колу стали пить, и нацизм применять на практике; или вина лежит на англичанах, которые в 1945 году в Австрии на поле близ Блайбурга предали усташей, бросив на произвол судьбы, а потом обвинили их в нацизме и в своих СМИ десятилетиями, вплоть до наших дней, раскручивали ложь о злодеяниях усташской державы и местного хорватского нацизма. Впрочем, мы же знаем, что ни нацизма, ни усташской державы как таковой вовсе не было, а хорваты в течение всей войны только и делали, что молились вместе с архиепископом Алоизием Степинацем и спасали евреев, хоть и не понимали толком от чего, от какой такой погибели должны были их спасать. Еще можно свалить вину на коммунистов, сербов, югославов и прочих к ним приближенных, они ведь только и знают, что все преувеличивают и рассматривают события, не принимая во внимание ни время, ни исторический контекст…»

Алавукович Жела, серб (1877–1942, Ясеновац)

Албахари Аврам, еврей (1938–1942, Ясеновац)

Албахари Хаим, еврей (1907–1942, Ясеновац)

Алекич Радосавка, сербка (1926–1942, Ясеновац)

Александрич Савета, сербка (1937–1941, Ясеновац)

Александрович Ана, сербка (1890–1942, Ясеновац)

Александрович Гане, серб (1933–1942, Ясеновац)

…

Его звали Вукашин.

Мы не знаем точно его фамилии, но это неважно. Он – Вукашин Ясеновацкий. В 1998 году он был причислен Сербской православной церковью к лику новомучеников, а через два года – внесен в святцы Русской православной церкви.

Мы не знаем точно, как проходила его жизнь в Ясеноваце, но это неважно. Одного пребывания в этом лагере было бы достаточно, чтобы считаться мучеником.

Мы не знаем и никогда не узнаем, где хранятся его святые мощи, но это неважно. Вся земля Ясеноваца стала огромным, гигантским мощевиком. Ибо честна пред Господем смерть преподобных Его.

Мария

12 января 1946 года страна жила своей обычной государственной жизнью.

В передовой статье «Правды» сообщалось о «неустанной заботе товарища Сталина, большевистской партии и советского правительства об укреплении колхозов и совхозов, о повышении жизненного уровня всего народа».

Наркомат молочной и мясной промышленности издал приказ № 31 об итогах Всесоюзного социалистического соревнования за декабрь 1945 года.

В Москве начались финальные матчи первенства по хоккею; в первой же встрече «Спартак» победил московское «Динамо» со счетом 1: 0…

В тот же день, 12 января 1946 года, произошло еще одно событие.

Было оно неприметным, неторжественным и лишенным не то что всесоюзного, но даже самого захудалого районного значения.

О нем не сообщалось в газетах и не объявлялось по радио. Было бы даже странно, если бы среди маршей и бодрых новостей вдруг сообщили об этом. И вообще, кроме нескольких усталых голодных людей, это событие вряд ли кто заметил.

А случилось вот что. В день, когда советские любители хоккея следили за напряженной борьбой между «Спартаком» и «Динамо», а наркомат мясной и молочной промышленности докладывал об итогах соцсоревнования, скончалась в СССР незаметная старуха Мария Данилова.

Скончалась она в одном из исправительно-трудовых лагерей, хотя где – в бараке или в лазарете, – неизвестно; да и название лагеря нигде не значится.

Как отнеслись к этому привычному для лагерной жизни происшествию бывшие при этом люди, тоже неизвестно. Поискали, должно быть, у старухи пульс и не нашли; послушали сердце – тоже тишина… После чего сняли отпечатки пальцев, как то требовалось для документа.

Должно было быть оповещено и лагерное начальство, чтобы сделать нужную запись и снять умершую со скудного лагерного довольствия. Наконец, должен был прийти кто-то из похоронной бригады. Обычно это были уголовники, имевшие к покойникам свой интерес: обыскивали одежду и оглядывали рот, нет ли золотых коронок… Потом скидывали в ров, присыпали мерзлой землей и слегка притаптывали сверху.

А ведь могла она, Мария Федоровна Данилова, и жить получше, и умереть покрасивее. И происхождение у нее по советским понятиям было самым что ни на есть подходящим, рабочим. Родилась в семье ткача Федора Усачева 25 февраля 1884 года в Юхнове, во Владимирской губернии. И дальнейшая биография тоже вполне соответствовала, прямо хоть в рамку бери. Отучилась в сельской школе, работала мотальщицей и ткачихой. А в 1918 году и в партию вступила.

Вот и продолжали бы, товарищ Данилова, в том же правильном духе. Поддерживали бы генеральную линию, выступали бы со своим рабочим словом на собраниях, боролись бы с недобитыми буржуями и попами… Глядишь, и холодным днем 1946 года не на лагерных нарах отходили бы, а в благоустроенной советской больничке, может, даже кремлевской. И необязательно – отходили; просто подлечились бы, понаблюдались у светил и корифеев. Шестьдесят два года – не такая уж старость, если разобраться. «А помирать нам рановато», как справедливо сказано в песне. Жили бы и радовались, Мария Федоровна, со всем советским народом – строителем коммунизма.

Только что-то не сладилось у нее с этим коммунизмом. Два года побыла в партии и вышла. Отчего? Тогда же, а может, чуть позже, пришла в церковь. И не просто пришла (многие – «приходят»), а всю себя принесла в нее, без остатка.

Только как это случилось? Опять же, кривой знак вопроса.

Мы вообще мало что о ней знаем, о Марии Даниловой. Известно, что замужем была, отсюда и Данилова вместо девичьей – Усачева. Но кто был этот муж, Данилов? Долго ли прожили совместно? Пылятся, наверное, по архивам какие-то записи… Или уже не пылятся. Много воды утекло, много пожаров отгорело.

Лен… Поля цветущего льна, точно синим снегом присыпанные. Чудное растение лен-долгунец: вырвать легко, а разорвать трудно – крепкое. И нить из него прочна.

С древности полюбил человек лен, как полюбил хлебный колос и виноградную лозу. Из чистого льна ткались одежды иудейских священников. И саван, в который обернут был перед погребением Христос, тоже льняным был.

Выращиванье льна было и старинным северорусским промыслом. Лен-долгунец легко выносит холода, хорошо чувствует себя среди лесов и болот. «Голубоглазый красавец при седых старцах хорош!» Это про лен в цвету; «седые старцы» – густые клокастые туманы, которыми богат север.

Городок Юхнов, где родилась Мария, и Гаврилов-Ям, куда перебралась потом, были исконными землями льнопрядения. И отец ее, Федор Усачев, и сама она всю жизнь по льну работали.

В начале двадцатого века Россия производила три четверти всего льняного полотна в мире. А потом пришла Великая война, как называли тогда Первую мировую. А потом семнадцатый год. И покраснели синие поля от крови, повяли от слез.

Россия – лен, Россия – синь,

Россия – брошенный ребенок…[20]

Место называлось Гаврилов-Ям.

Городом он сделается в 1938 году, Мария Федоровна этого события уже не застанет. А когда перебралась сюда, это был еще поселок, хотя и крупный, и от Ярославля недалекий. Посреди поселка протекала та же, что и в Ярославле, речка Которосль, богатая лещом, плотвой, судаком и прочей полезной рыбой.

В поселке имелся льнокомбинат, построенный в начале 1870-х промышленником Локаловым с участием английских инженеров. Новой властью был он переназван в «Зарю социализма» и прославился огромными кумачовыми скатертями со знаменами и звездами; они ткались к съездам партии и покрывали столы на кремлевских обедах.

На этом комбинате Мария Федоровна и работала.

В 1933 году ее арестовали в первый раз за «укрытие церковных ценностей». Какие ценности укрывала, не указано. Кругом закрывались храмы; оклады, утварь шли на переплавку, прочее сжигалось. Может, пыталась Мария Федоровна что-то спасти, вынести тайком: икону в окладе или крест… Неизвестно. К чему приговорили несознательную гражданку Данилову М. Ф. – тоже. В одном документе сказано, что вроде два года отсидела, но нигде больше упоминаний об этой отсидке нет. Да и редко за «укрытие церковных ценностей» тогда такие сроки давали. Сажали и казнили пока без особого сладострастия, большая кровь была еще впереди.

Длинное белое поле.

Три креста. На двух в несуразных позах повисли разбойники: мучились, видно, ужасно. Головы запрокинуты, руки заломлены. А Он висит спокойно.

Поле огорожено колючей проволокой; лают собаки. На проволоке местами повязаны платочки – дело рук несознательных граждан.

А вот и сами несознательные граждане – стоят длинной темной очередью. Дует ветер, морозно. Очередь в основном женская. Мужчины проходят мимо; иногда, озираясь, подходят к очереди, что-то глухо, в воротник, говорят, крестятся и быстро отходят. А женщины стоят, поеживаясь на белом ветру, притопывая: кто валенками, кто худенькими сапожками, кто ботинками на картонной подошве. Глухо гремит оркестр.

Это – Марии. Имя, означающее «горькая».

Зовут их всех по-разному, но они – Марии.

Марии, Маруси, Маши, Мары, Маньки, Маняши… Горькие последовательницы Его, апостолки.

Через пустоту поля петляет очередь. Прохаживаются вдоль нее бритые парни в шинелях, проверяют документы, дымят махоркой. Иногда выводят кого-то из очереди; «воронок», он же «черная маруся», тарахтит рядом.

Марш из репродуктора сменяется новостями, новости – «Танцем маленьких лебедей». Лают собаки. После «Лебедей» передают еще какие-то жемчужины классики. Очередь понемногу движется. «Не разговаривать, – ходит бритый, с алыми ромбами госбезопасности в петлицах. – У крестов не задерживаемся…»

На дощатом помосте возле крестов что-то хрипло выкрикивает районный лектор о вреде религии; пускает в очередь брошюрки, кто-то берет, кто-то сразу машет: сам свой атеизм читай! Кто-то, взяв, пытается незаметно бросить на снег, но какое тут «незаметно», вон сколько наблюдательных глаз, так и пялятся, так и горят серым огнем.

(Сон – не сон…)

Никольская, она же Фабричная, церковь в Гаврилове-Яме была старинной, 1798 года постройки. В начале двадцатого века на средства Владимира Лопатина – зятя устроителя местной льнопрядильни Локалова – была заново расписана и расширена. Освящал обновленный храм местный архиепископ Тихон, будущий всероссийский патриарх.

Церковь пережила и революцию, и Гражданскую войну, и первые шумные пятилетки. В начале 1930-х настоятелем в ней был сорокалетний священник Димитрий Суворов.

А Мария Федоровна была в церковном совете. С комбината ушла – то ли по возрасту, то ли уволили после первого ареста как чуждый элемент. Переселилась в ближайшую к Гаврилову-Яму деревню Гагарино, трудилась в совхозе разнорабочей.

Главным ее делом оставалась Никольская церковь. Была Мария Федоровна, по воспоминаниям жительниц Гаврилова-Яма, в те времена еще школьниц, в церковных делах строгой. Даже советские учебники в храм не разрешала девочкам вносить, когда те после школы туда забегали. «Ты, родная, книжечки-то оставь на паперти».

А одна жительница даже помнила стихотворение Федора Глинки, которому Мария Данилова ее научила:

Если хочешь жить легко

И быть к небу близко,

Держи сердце высоко,

А голову – низко.

(Сон – не сон…)

Вот стоит она, держа низко голову. Легкий снег идет. Лают собаки.

Дошла ее, Мариина, очередь до крестов. Впереди нее женщина, у самого того креста, стоит на коленях, быстро, со всхлипом, целует. «Господи, – слышен ее шепот, – что ж такое Ты сделал, что они снова Тебя распяли? Что натворил-то, а?»

– Проходим, проходим, гражданочка, – гнусавит бритый в шинели. – Он вас все равно не слышит… Он мертв, есть заключение медкомиссии.

– Господи! Что ж Ты молчишь-то?..

Теперь Марии черед. Стоит она у креста, столько сказать хотела, а все слова колом в горле встали. Только дерево обструганное гладит.

Спохватилась, в сумку полезла.

– Это еще что за тряпки? – глядит на нее бритый.

– Саван… Саван Ему! Льняной, сама ткала.

– Никаких саванов… Сдадите вон в то окошко, – махнул в конец поля.

– Обернуть Его надо, – не отступает Мария.

– Обернем, – глядит бритый куда-то в сторону. – Обернем-завернем… Ступай, мать. Ступай!

Мария спускается с холмика, прижимая к себе саван. Из репродуктора гремит песня из кинофильма «Встречный». Мария идет по полю. «Кудрявая, что ж ты не рада, – поет репродуктор, – веселому пенью гудка?..» Сыплет снег.

В октябре 1936 года Никольскую церковь закрыли. Проголосовали в местном начальстве, отстукали на машинке, приложили печать – и закрыли.

Пошла Мария Данилова по деревням собирать подписи граждан против закрытия, в Ярославль ездила, в Москву. Пригодились навыки, полученные за короткое время пребывания в партии; знала, как с властью разговаривать.

В какой-то инстанции, судя по всему, ей удалось добиться положительного решения. Такое бывало – изредка, одно из ста, но бывало. Принималось решение вернуть церковь верующим.

Принималось… Только выполнять его местные органы, как правило, не спешили. Либо отмалчивались, либо выражали протест, и начиналась долгая переписка. И если сверху не слишком давили, то верующим ничего не возвращали. Да и что возвращать, если отнятые церковные здания скоренько переоборудовались под склады, зернохранилища, школы… Все это местные власти, по идее, должны были строить сами. Но проще было отнять.

Таким был, видно, и случай с Никольской церковью. Что-то было в Ярославле или Москве решено в пользу прихожан или просто пообещали: мол, разберемся. Подождите, граждане верующие. И они ждали.

В ожидании прошла зима. В начале весны, как потеплело, гаврилов-ямские власти принялись рушить колокольню. И прихожане решились на последнее средство. 10 марта 1937 года около восьмидесяти человек направились в сельсовет с требованием открыть церковь.

Впереди шла Мария Федоровна.

В сельсовете были уже предупреждены, была вызвана милиция. Пришедших разогнали.

В публикациях о Марии Даниловой обычно пишут, что это «послужило поводом» для ее ареста.

Это не совсем так. Арестовали ее только через полгода. Уже после известного (а тогда – секретного) приказа НКВД от 30 июля 1937 года, раздувшего пламя Большого террора.

С августа по ноябрь 1937 года только в одном Гаврилов-Ямском районе было арестовано и расстреляно семь священников.

Иоанн Морев, Сергий Морев, Николай Соколов, Иоанн Соколов, Феодор Груздев, Николай Измайлов…

И Димитрий Суворов, настоятель Никольской церкви Гаврилова-Яма. Арестован 11 августа 1937 года; через девять дней, 20 августа, расстрелян.

И разодралась надвое завеса храма.

Завеса, ткавшаяся из чистого льна. Из белой, алой, голубой и пурпурной льняных нитей. И были на ней вышиты звезды небесные. Висела один год, после чего благоговейно снималась и уносилась в храмовое хранилище; на ее месте утверждалась новая. Ткали ее девственницы, жившие при храме; и Дева Мария, живя до обручения при храме, верно, тоже ткала такие завесы вместе с остальными.

И вот разорвалась льняная завеса надвое – сверху донизу. И льняные скатерти со звездами, что ткались в Гаврилове-Яме для кремлевских пиров, разорвались надвое. И потемнело небо, и звезды над Кремлем померкли. И мертвые вышли из своих гробов и бродили по улицам, и трудно было отличить их от живых.

25 октября 1937 года ее арестовали.

Основанием стали показания ткача льнопрядильной фабрики «Заря социализма» Федора Липатова. В апреле 1937 года он якобы видел через неплотно зашторенное оконце, как в доме Даниловой собрались шесть человек, в том числе и три священника.

«Все эти лица тесно между собой связаны и среди населения ведут контрреволюционную повстанческую деятельность. Исходя из этого, я заключаю, что в поселке Гаврилов-Ям существует церковно-повстанческая группировка, возглавляемая бывшим попом Суворовым».

Потом, в 1956 году, когда управление КГБ по Ярославской области вернется к делу Даниловой, Липатов полностью откажется от своих показаний. По его словам, его вызвали тогда в райотдел НКВД и дали подписать заранее отпечатанный протокол допроса. А когда он отказался, стали давить. Боясь, что его самого арестуют, он и поставил свою подпись.

А тогда Даниловой было предъявлено обвинение: «участие в контрреволюционной церковно-повстанческой группировке, участие в нелегальных сборищах, погромно-повстанческая пропаганда».

Серьезное обвинение.

16 ноября 1937 года решением «тройки» при УНКВД по Ярославской области Данилова Мария Федоровна, беспартийная, русская, была приговорена к десяти годам исправительно-трудовых лагерей.

Как выслушала этот приговор Мария Федоровна, мы не знаем. Сказала ли что или промолчала, и что отобразилось на лице этой еще нестарой женщины… Это не заносилось в документы, об этом не объявлялось по радио и не сообщалось в газетах.

В газетах же в тот день сообщалось о подготовке к выборам в Верховный Совет СССР, которая шла полным ходом. В «Правде» писали:

«В доме № 32 по Суворовской улице большое оживление. Много света, играет оркестр, к импровизированной трибуне сходятся домашние хозяйки, рабочие, служащие, бегают, суетятся ребятишки.

Доверенный 17-го избирательного участка тов. Муханов открыл митинг жильцов этого дома. Выступают домашние хозяйки, активисты тт. Татарушина, Клевцова, Хацет, Куликова и другие. Они говорят о счастье голосовать за товарища Сталина.

Домашняя хозяйка тов. Клевцова сказала:

– Голосовать за Сталина – это значит голосовать за наше счастье, за новые победы социализма!»

В Гаврилове-Яме не забывали Марию Федоровну.

Хоть опасно было, а не забывали – слали ей в лагерь посылки.

Последний раз, уже после войны, отправили валенки, чтобы не мерзла. Только валенки обратно вернулись. И квитанция, что Данилова М. Ф. получить их не может по причине своей смерти. И по этой же причине ни в каких валенках и других теплых вещах более не нуждается.

В 1956 году постановлением областного суда решение «тройки» УНКВД в отношении Даниловой было отменено «за недоказуемостью предъявленного обвинения».

Еще через тридцать пять лет, в 1991 году, Никольский храм был возвращен верующим, начались восстановительные работы. Колокольню, конечно, не восстановили, да и купол прежний тоже. Но службы идут; стало быть, то, ради чего Мария Федоровна старалась, произошло. Добилась она все-таки своего. С того света, из Царства Небесного – добилась…

А вот с Гаврилов-Ямским льнокомбинатом, где Мария Федоровна работала, сложилось не так хорошо. К концу девяностых производство льна в России упало в пять раз; сырье подорожало, ткать стало невыгодно. В 2008 году в Гаврилов-Ям была переведена московская «Трехгорная мануфактура», завезли станки, стали ткать «фальшивый лен», с хлопчатобумажной нитью. Но и это комбинат не спасло. В 2013-м был он объявлен банкротом и закрыт. Что скажешь? Жаль…

А сама Мария Федоровна Данилова в 2000 году была причислена Архиерейским собором Русской церкви к лику новомучеников и исповедников. В Никольском храме был освящен в честь нее придел. Икону писали по трем маленьким фотографиям, оставшимся от нее: одна со сданного партбилета и две из уголовного дела. По словам прихожанок, помнивших ее, иконописный образ внешне вышел на их Марию Федоровну не очень похожим, но вот духовное сходство – да, удалось передать…

По прошествии же субботы, на рассвете первого дня недели, пришла Мария Магдалина и другая Мария посмотреть гроб.

Медленно и осторожно идут Марии к Его гробу.

Две, три… десятки, сотни… тысячи. Зовут их всех по-разному, но все они – Марии, «горькие». Горькие Его сестры, скорбные ученицы.

Идут через пыльные степи, через ледяные сибирские леса, через разбитые войной города, через полыхающий синевою лен. Поклониться и поплакать от сердца над Его Телом. Тихо, несуетно поплакать, без обычного бабьего воя.

«Только кто нам отвалит камень? – спрашивают они друг друга. – Кто нам камень от гроба отвалит?».

А вот и Его гроб… Вот он, все ближе. Весь горит в первых лучах. И камень отвален. И ангел у входа стоит.

Николай

Ты видишь, как на море ветер все рвет?

Ты слышишь, как синее стонет, ревет?

Епископ Ермоген Добронравин

Маленький двухмоторный «Ли» протарахтел по грунтовой полосе алматинского аэродрома. Колеса оторвались от земли, машина пошла вверх. Пассажиры переговаривались, обмахивались газетами, поглядывали на странного старика в рясе.

Старик обратил на себя внимание уже на поле: стоял возле трапа и благословлял всех. «Ну, лететь не страшно, с нами святой!» – пошутил кто-то, остальные засмеялись.

Летевшим в самолете «святым» (теперь это можно было бы написать и без кавычек) был митрополит Алматинский и Казахстанский Николай. Вместе со своими спутниками он направлялся в тот июль 1947 года в Москву, на заседание Синода.

Он родился 27 марта 1877 года, в самый день Пасхи.

Родители его Никифор и Мария Могилевские проживали в селе Комиссаровка Екатеринославской губернии. Сына назвали Феодосием, в честь мученика Феодосия Сирмийского.

«Отец у нас был строг, – вспоминал владыка, – он был очень требовательным к порядку и исполнению заданных нам работ… Семья у нас была большая, жалованье у отца-псаломщика маленькое. Поэтому нам приходилось работать и в поле, и на огороде, и по дому. Отцу надо было всех накормить, одеть, обуть и выучить. Никто в нашей семье без образования не остался».

К концу жизни Никифор Могилевский дослужился до протоиерея.

Узнав о смерти отца, Феодосий (тогда уже ставший епископом) написал такое письмо: «Дорогой папаша! Горюю, что не могу приехать на твои похороны и проститься с тобою. Прости меня за это. Прими мою благодарность за все, что ты для меня сделал, и позволь мне, по благодати Божией, благословить любящею сыновнею рукою святительским благословением место твоего упокоения».

Письмо владыка вложил в бутылку, запечатал и послал в Комиссаровку, чтобы ее закопали подле могилы отца, у изголовья.

Самолет неторопливо набирал высоту. В иллюминаторе проплывали предгорья Алатау с оставшимися кое-где снежниками. Но митрополит не глядел на них, а тихо шевелил губами.

Иногда чуть приостанавливал молитву, чтобы перевести дыхание: от подъема сохло во рту и закладывало уши. Тогда перед глазами возникали картины далекого прошлого. Отец… Мать… Зимние вечера на печи под рассказы бабки Пелагии, помнившей бессчетное множество житий святых… Духовное училище в Екатеринославле, куда его отдали десяти лет… Екатеринославская семинария… «Море житейское»…

И снова шла тихая под гудение моторов молитва.

В Екатеринославской семинарии он один раз побывал в «бунтовщиках».

Был у них инспектор, не в меру строгий. Однажды посадил в карцер и оставил без обеда человек двадцать. Прочие семинаристы возмутились. Не пошли после занятий в трапезную, а собрались все в актовом зале и молча стояли там.

Пришел ректор, попробовал подействовать уговорами. «Пусть отпустят наказанных, – отвечали семинаристы, – и уволят инспектора, тогда разойдемся».

Послали за архиереем.

«Когда мы узнали об этом, – вспоминал митрополит, – очень обеспокоились. Все семинаристы любили владыку и не хотели его огорчать. Но и сдавать свои, как нам казалось, правильные позиции мы тоже не хотели.

Владыка тоже любил нас, и его посещения были праздником для семинаристов. Он очень любил хоровое церковное пение, а в семинарии пели почти все учащиеся. Пели так ладно и задушевно, что владыка слушал нас со слезами, особенно когда мы исполняли „Море житейское“, сочинение епископа Ермогена».

Прибыл архиерей. Когда он поднимался по лестнице в актовый зал, все воспитанники опустились на колени и запели «Море житейское».

Дай, добрый товарищ, мне руку свою

И выйдем на берег морской. Там спою

Я грустную песню про жизнь, про людей,

Про синее море, про шторм кораблей…

Ты видишь, как нá море ветер все рвет?

Ты слышишь, как синее стонет, ревет?

Все, сопровождавшие владыку, замерли.

Тот остановился в дверях и стоял, слушая пение.

И в море житейском, и в жизни людской

Бывают такие ж невзгоды порой.

Там буря страстей, словно море, ревет…

Там злоба подчас, словно ветер, все рвет…

Когда закончили петь, стали подходить к владыке под благословение. И расходились по своим комнатам. Никто никому не сказал ни слова.

Владыка уехал.

На следующий день семинаристы узнали, что их требования удовлетворены, инспектор отставлен от должности. Известие это было воспринято тихо и спокойно. Продолжали заниматься, как будто ничего не произошло. Но сделали выводы, вести себя стали сдержанней.

В 1904 году, в канун праздника святителя Николая, Мир Ликийских чудотворца, над Феодосием был совершен монашеский постриг.

Феодосий был наречен Николаем.

В мае 1905 года он был рукоположен во иеродиакона, а 9 октября того же года – во иеромонаха.

В 1911 году иеромонах Николай успешно окончил Московскую духовную академию.

В октябре 1919 года в Чернигове был хиротонисан во епископа Стародубского, викария Черниговской епархии.

В 1923 году назначен епископом Каширским, викарием Тульской епархии.

8 мая 1925 года был арестован.

Качка усилилась. Самолет то проваливался вниз, то натужно полз вверх.

Пассажиры заволновались. Кто-то сидел, вцепившись побелевшими пальцами в сиденье. Кто-то приподнялся, точно собираясь куда-то бежать. Кто склонился к пакету; кого выворачивало прямо на пол.

Владыка молился.

В заключении он провел более двух лет. После освобождения был назначен на Орловскую кафедру.

27 июля 1932 года был снова арестован и отправлен в Воронеж.

«Когда следствие подошло к концу, мы со следователем расставались друг с другом с сожалением.

Он доверительно сказал мне:

– Я рад, что хоть какую-то пользу принес вам своим расследованием, что мне удалось доказать правильность ваших показаний, – теперь вам переквалифицируют статью и дадут не больше пяти лет вместо ожидаемых десяти.

– За что же мне дадут пять лет? – невольно вырвалось у меня.

– За вашу популярность. Таких как вы на некоторое время надо изолировать, чтобы люди забыли о вашем существовании… Ваша проповедь имеет большое значение для народа. За вами идут!

Неожиданно было для меня услышать оценку моего служения из уст представителя данного учреждения, но это было именно так. „Господи! Слава Тебе! Слава Тебе, Господи! Я, грешник, как умел, так и служил Тебе!“ – только и мог я произнести от радости, наполнившей мое сердце…»

Начались странствия по лагерям. Мордовия, Чувашия…

Довольно долго задержался в Сарове, где после разорения монастыря был учрежден исправительно-трудовой лагерь. Монастырь стоял серым и мертвым; храмы осквернены, колокольня – безгласная… Но епископу-заключенному все это виделось иначе.

«Когда я переступил порог этой святой обители, сердце мое исполнилось такой невыразимой радости, что трудно было ее сдержать. „Вот и привел меня Господь в Саровскую пустынь, – думал я, – к преподобному Серафиму…“ Я все то время, что пребывал в Сарове, так и считал, что нахожусь на послушании у преподобного Серафима».

Освободившись, епископ жил на покое в Егорьевске, затем в Киржаче. В 1941 году снова начал служить, был возведен в сан архиепископа.

27 июня 1941 года последовал новый арест.

Ты видишь? Вот вверх челн… Вот в бездне исчез…

Вот снова поднялся, как мертвый воскрес…

Но ветр беспощадно ударил, рванул —

И челн, колыхаясь, в волнах утонул…

Самолет накренился. Старший пилот что-то крикнул. Оказалось, отказывает один мотор.

Владыка поднялся:

– Давайте помолимся! Ни одна душа не погибнет! – И тише добавил: – Лишь немного в грязи выпачкаемся…

И начал молиться вслух. Пассажиры стали затихать и прислушиваться к молитве.

В это время двигатель заглох – самолет накренился и пошел вниз.

Зимой 1941 года на полустанке Челкар, посреди казахской степи, продуваемой ледяным ветром, притормозил поезд. Из вагона с заключенными вытолкнули старика в нижнем белье и рваном ватнике. В руках у него было удостоверение ссыльного, с которым ему надлежало два раза в месяц являться в местное отделение НКВД на отметку.

Почти год ссыльный архиепископ собирал милостыню. Пытался устроиться на работу, но немощный старик нигде не был нужен. О своем епископстве не говорил никому.

Ослабев от голода, упал однажды без сознания на пустынной дороге. Очнулся на больничной койке. Незнакомый человек, татарин, подобрал его и отвез в больницу. Потом посылал передачи – пару татарских лепешек.

Шел конец зимы 1943 года. Настало время выписываться. Куда было податься? Снова нищенствовать?

У больничных дверей ожидал тот же татарин: «Ну, здоров, бáчка!»

Вышли на улицу, посадил «бачку» в сани, стегнул лошадей. «Почему вы так милостиво отнеслись ко мне? – спросил владыка по дороге. – Ведь вы меня совсем не знаете…» – «Бог сказал, что мне надо помогать тебе». – «Как сказал вам Бог?» – «Не знаю как! Ехал я по своим делам, а Бог сказал мне: „Возьми этого старика, его спасти нужно…“»

Самолет не падал, а как бы планировал, тихо опускаясь вниз.

В салоне стояла тишина. Кончились крики, люди, оцепенев, ожидали смерти. Сидели, обхватив головы, вцепившись друг в друга.

Владыка продолжал молиться.

После выписки жизнь понемногу устраивалась. Уже не нужно было побираться, появилась крыша над головой.

В это время в Москве за архиепископа ходатайствовал патриарх. Из 26 архиереев, которых патриарх просил Сталина амнистировать, в живых к тому времени оставался только один епископ Николай.

19 мая 1945 года он был освобожден.

5 июля 1945 года была образована Алматинская и Казахстанская епархия, управляющим которой был назначен архиепископ Николай.

Он прибыл в Алма-Ату 26 октября 1945 года. Начал свое служение в маленькой, отдаленной от центра Казанской церкви, которая была открыта всего за несколько месяцев до его приезда.

Самолет упал в мелкое заболоченное озерцо.

В салоне зашевелились, начали подниматься, оглядывать себя. Немного отойдя от пережитого страха, стали подходить и благодарить владыку. Подошел старший пилот:

– Произошло чудо, отец…

– Бога благодарите и Его Пречистую Матерь, – отвечал епископ, – и возлагайте свои надежды на святителя Николая.

Земная жизнь владыки окончилась через восемь лет после этого случая. 25 октября 1955 года, от сердечного приступа. Гроб всю долгую дорогу до кладбища несли на руках, за гробом шло около сорока тысяч человек.

Из проповеди Николая Алматинского:

Когда мы верим, мы платим за веру и приносим дары. Но что это за дары, которые требует вера? Дары очень простые – это способность прощать и любить. Это и есть Христос. Чудеса возникают там, где есть способность прощать и любить…

Фотина

Она словно очнулась и провела ладонью по лбу.

Сколько времени прошло?

День успел поблекнуть, жара – слегка ослабеть; на кустарнике, камнях и пыли лежало уходящее солнце. Стрекотали кузнечики.

Иудей, с которым она от нечего делать разговорилась, все так же сидел напротив. И внимательно глядел на нее. Рядом, на плоском камне, стояла гидрия.

О чем они говорили?

Она нахмурила переносицу, припоминая. Да, о том, где следует поклоняться Богу. На горе Гризим, как поклонялись они, самаряне. Или у горы Сион, в Иерусалиме, как эти иудеи.

– Отцы наши поклонялись на этой горе, – сказала она, – а вы говорите, что место, где должно поклоняться, находится в Иерусалиме.

Кажется, она уже это говорила. Или нет? Что случилось с ней в эту недолгую, как ей показалось, тишину? Когда она замолкла и увидела… Что увидела? Прошлое? Будущее? Свою скрюченную и измотанную душу?

Только это солнце. Только этот колодец. Этот тяжелый кувшин. И этого иудея – откуда только Он на ее голову взялся, с его горячими словами…

– Поверь Мне, что наступает время, – Он говорил медленно и спокойно, – когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу.

– А где? – Она усмехнулась. – Уж не у этого ли колодца?

– В духе и истине.

Густые брови ее чуть приподнялись.

– В духе и истине, – повторил Он. – Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине.

Здесь должен был раздаться шум. Должна захрустеть трава под крепкими уставшими ногами. Должны раздаться голоса. Вначале издалека, потом все громче.

Так оно и случилось.

Это возвращались его ученики. Они шли из города, закупив еду. Хлеб, рыбу. Шли и разговаривали между собой, как разговаривают люди, выполнившие то, что было им поручено. Весело и спокойно.

Подойдя к колодцу, они замолчали.

Пришли ученики его и удивились, что Он разговаривал с женщиною.

Что тут удивительного? Женщина – и женщина. Да, самарянка. Это было необычно. Но они уже привыкли к необычному.

Однакож ни один не сказал… «о чем говоришь с нею»?

О чем Он говорил с ней, они узнают позже. От нее самой, когда станет христианкой. Пока же, быстро поклонившись, она поспешила в город.

Гидрия осталась возле колодца. Кто-то из учеников нечаянно задел ее, и вода растеклась по пыльной земле.

А самаряныня быстро шла, почти бежала в Сихем. Очень хотелось рассказать, и сестрам, и сыновьям, и подругам – всем. Женский язык ведь быстрее ветра. А вдруг этот иудей у колодца и впрямь Мессия? Спохватилась, что кувшин забыла, но это ничего. Есть дела поважнее кувшина и даже воды, прозрачной и вкусной. Смочила языком сухие губы и поспешила дальше. Главное, всех своих предупредить…

Во времена императора Нерона Виктор, ее сын, обратит в новую веру градоначальника Севастиана. И Виктор, и Севастиан будут арестованы. Начнется следствие, семью доставят под конвоем в Рим.

Около 66 года самаряныня Фотина вместе с семьей была предана казни. По приказу Нерона ее скинули в колодец.

Господин! Тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок…

Что было дальше, хорошо известно.

Через два года, в 68-м, умрет Нерон, бросившись на меч.

Еще через два года, в 70 году, римляне захватят Иерусалим и сожгут Храм, который только за шесть лет до этого будет окончательно построен. Более миллиона иудеев погибнут, остатки Храма будут до основания разрушены, Храмовая гора распахана.

Во втором веке император Адриан построит на месте Храма святилище Юпитера.

Сходная участь постигнет и гору Гризим. В том же 70 году римский отряд перебьет здесь одиннадцать тысяч восставших самарян.

Во втором веке император Адриан построит на месте самарянского храма святилище Юпитера.

Иерусалимский храм так и не возродится. Не возродится и храм на горе Гризим. Правда, в начале двенадцатого века крестоносцы соберут в Наблусе (так будет называться Сихем) церковный собор; на нем будет создан известный орден тамплиеров. Но через столетие крестоносцев изгонят из города арабы.

Самаряне – сегодня их осталось всего около восьмисот – будут продолжать молиться возле развалин своего храма.

Над источником Иакова будет построена православная церковь.

Но всего этого Фотина знать тогда не могла.

Может, только в момент своей смерти – когда будущее становится достовернее настоящего – она увидит и пылающий Иерусалим, и вороний грай над горой Гризим… И лицо Того, Кто попросил у нее в тот жаркий день воды… И многое, многое другое.

Примечания

1

Федор Глинка. Из поэмы «Таинственная капля».

2

Здесь и ниже стихи, приводимые без указания имени переводчика, переведены мной. – С. А.

3

Апулей. «Метаморфозы». (Перевод Михаила Кузмина).

4

Виктор Соснора.

5

Перевод Михаила Курганцева.

6

Иван Вазов.

7

Василий Ян. «Батый».

8

Перевод Ольги Панькиной.

9

Анатолий Рыбаков. «Дети Арбата».

10

Малькольм Брэдбери. «В Эрмитаж!» (Перевод Марии Сапрыкиной).

11

Здесь и далее все даты российской истории до 1918 года даны «старым» стилем.

12

Федор Достоевский. «Братья Карамазовы».

13

Там же.

14

Федор Достоевский. «Братья Карамазовы».

15

Федор Достоевский. «Братья Карамазовы».

16

Федор Достоевский. «Братья Карамазовы».

17

Мк. 1,7.

18

Марина Цветаева. «Стихи к Чехии». Nazdar – здравствуй (чешск.)

19

Марина Цветаева. «Стихи к Чехии».

20

Николай Асеев. «Россия издали».

Content

Сухбат Афлатуни
Великие рыбы

Фотина

Павел, Петр

Вера и другие

Феодор

Иероним

Иоанн

Венедикт, Схоластика

Андрей

Савваиты

Феодор, Феоктиста

Иоанн

Николай

Илия

Тамара

Петр

Лавра

Иулиания

Марк

Ангелина

София

Герман

Иоанн

Династия

Досифей

Арсений

Феодор, Феодор

Григорий

Пустынь

Николай

Тихон

Горазд

Вукашин и другие

Мария

Николай

Фотина

Примечания