Светлана Пономарёва, Нина Кинёва

Я никому не скажу

© Светлана Пономарёва, Нина Кинёва, текст, 2023

© ООО «Издательский дом «Тинбук», 2023

Он

Мама смотрела сквозь стекло кафешки на замерзшую ноябрьскую улицу. Так она занимала глаза. А чтобы занять руки, заказывала кофе. Знала, что он тут отвратительный, но все-таки заказывала. Размешивала его ложечкой, вертела чашку в пальцах. Потому что боялась. Я почти физически чувствовал, как она боится того, что я могу ей сказать. Первые минуты мама ждала этих слов. Мол, я бросаю университет и мы больше не увидимся. Потом расслаблялась, оставляла чашку в покое и переходила ко второй части нашего свидания. Вторая часть называлась «Давай обратимся к…». Фамилии тех, к кому надо обратиться, все время менялись, не менялась только суть: все они были психотерапевтами. Теперь мне тоже надо было занять руки – чтобы не перевернуть стол или не рассадить стулом окно, сто лет не мытое. Будет повод вставить чистое стекло. Я сжал в одном кармане мячик-антистресс, в другом – ключ от квартиры.

– И Данька вернется? – зачем-то спросил я.

– Что?

Как она дожила до сорока с лишним лет такой наивной? Думает, стоит мне поговорить с кем-то умным, попить таблеток – и все, что в жизни гадко, вдруг порастет розовыми цветочками…

– Мы поедем с тобой к этому, как его… и Данька вернется?

– Андрей…

Пора было переходить к третьей части свидания. Мы оба знаем, что не договорились. Мама убедилась, что я живой, университет не бросил и не сильно изменился с прошлого месяца. Я убедился, что меня всё так же боятся и не слышат. Можно разбегаться до следующей встречи. Не знаю, зачем они вообще нужны.

– Мне пора.

Вот, собственно, и вся третья часть. Если не уйти сразу, начнется четвертая – уговоры. Уже не по поводу мифических исправителей жизни, а насчет мелочей: номер телефона, адрес. Маму страшно нервирует односторонняя связь. Но с меня хватит и того, что она знает, где я учусь, и может прийти в универ. Но – не приходит. Боится. И поэтому хочет знать, где я живу. Поэтому я ухожу. Всегда быстро, и всегда потом не могу отдышаться на улице, как будто не в кафе побывал, а в газовой камере.

Сегодня я пришел не один, Витек Водовозов ждал меня за углом, в своей машине. Он мне даже немного завидовал. Ему тоже снимали квартиру и давали денег, но что-то всегда требовали взамен – отличной учебы, например. Моя мама просто переводила деньги на счет и даже не знала, где я живу. Наверное, если бы я вылетел из университета, ничего бы не изменилось. И вообще, ей очень не повезло со мной. Вот если Водовоз вдруг свихнется или сдохнет, у его родителей еще двое запасных детей. Мои в этом смысле никак не защищены. Рожать надо было больше. Так что сами виноваты.

– В универ?

Я кивнул. Иногда мне хотелось послать Водовоза к чертовой матери и никогда больше не видеть, но, в конце концов, кроме него, у меня нет ни одного человека, кого можно было бы даже с натяжкой назвать словом «друг». Впрочем, ему я тоже никогда не скажу «друг», но… пусть будет.

Водовоз начал рассказывать о своем отце. Хотя его легко можно было описать тремя понятиями: лысина, геморрой и мерзкий характер. Дальше можно было не распространяться. Но Водовоз находил на что пожаловаться. Я заткнул уши наушниками и отвернулся. Пусть излагает проблемы своей семейки хоть до седьмого колена…

В библиотеке я заснул. Ткнулся лбом в учебник и отрубился. В принципе, сам виноват: погряз в долгах, обвешался предупреждениями от преподов, и на горизонте замаячило отчисление. С этой точки можно было двигаться в двух направлениях – катиться дальше вниз или выбираться. Первый путь был гораздо заманчивей. Плюнуть на все. Но я зачем-то решил еще подергаться. Наверное, по инерции, все же когда-то, в прошлой жизни, я хорошо учился. Даже в универ поступил на бюджет. А мозги быстро не израсходуешь… Познают мир на автопилоте. Но сегодня познания не получилось – то ли учебник попался слишком нудный, то ли день оказался пасмурный, то ли свидание с мамой перенапрягло. Водовоз к таким фокусам привык, поэтому трогать меня не стал и незаметно испарился. Во всяком случае, когда я очухался, его уже не было.

Я сдал учебники и вышел на улицу – было по-прежнему пасмурно, мрачно и уныло. Распутывая провод от наушников, я приблизился к проезжей части и увидел, как девчонка, которая шла по краю тротуара, споткнулась и выронила что-то. Какие-то книжки. Пытаясь их в последний момент удержать, она неловко взмахнула руками, и одна из книг отлетела на дорогу. И девчонка очень внимательно посмотрела ей вслед. Не знаю, почему я решил, что она сейчас бросится ее поднимать, не знаю, как понял, что красная машина мчится ей навстречу и очень близко к тротуару. И не в курсе, как мозг просчитал их траектории и понял, что у этой книжки они и пересекутся. Я просто рванул к девчонке и ухватил ее за шиворот как раз в тот момент, когда она действительно нырнула к проезжей части за своим имуществом, а заодно, вероятней всего, и за приличным сроком на больничной койке.

– Учебник, библиотечный, – пискнула девчонка.

Колеса машины пронеслись в сантиметре от учебника.

– Дура, – сказал я.

Она все-таки подняла эту библиотечную собственность, отряхнула и посмотрела на меня. Сначала мельком, а потом сосредоточившись и каким-то совершенно диким взглядом. Может, дошло, что чуть не сыграла в ящик?

– Можешь не благодарить.

Лицо у нее было знакомое. Наверное, видел раньше в университете. Первокурсница, скорее всего, – косички торчат из-под шапки, ходить не умеет, руки-крюки книжки не держат. Никчемное существо… Между прочим, спасибо так и не сказала.

Дома выдохнул облегченно – еще один день позади. Почитаю что-нибудь к завтрашним семинарам, может, поиграю в интернете, пристрелю десяток уродцев, и спать. Плохо только, что вырубился в библиотеке. Теперь уже как повезет – может и не получиться заснуть.

Не думал, что буду завидовать людям, способным спать без сновидений. А ведь такие бывают. Лягут – и до утра. И сами не понимают, насколько это ценно, полагают, что так и должно быть. Наверное, это элементарная логика жизни. Какое-то событие показывает, как несущественно то, что считаешь важным, и как важны мелочи, которых прежде не замечал. Я тоже раньше считал значимой всякую ерунду…

Почему-то вспомнилась та девчонка у дороги. Считает сверхценностью учебник. Ненормальная.

Она

Придя домой, я сразу отправилась в свою комнату, вытряхнула содержимое одного из ящиков письменного стола и начала искать фотографию. Уже несколько месяцев не доставала. Даже решила, что отпускает… Снимок, если честно, был краденым. В школе хранился огромный альбом, куда вклеивали фото каждого выпускного класса чуть ли не со времен Ледового побоища. Когда выпускался он, оформить страницу их класса поручили мне. Из нескольких кадров я выбрала подходящий, чтобы вклеить, а еще один положила в сумку. Не то чтобы у меня была неудержимая тяга присваивать чужие вещи, скорее наоборот. Я даже лишнюю сдачу в магазине возвращаю. Но тут не удержалась. Тем более что были все шансы, что его я больше не увижу. Нет, есть, конечно, фотки в соцсетях, но бумажная – совсем другое дело!

Идиотка. Все-таки я круглая идиотка. Уникально круглая.

Даже вспоминать тот выпускной было страшно. Одиннадцатые классы ушли во взрослую жизнь, а я ушла рыдать в подушку, да так, что пришлось переворачивать ее среди ночи, потому что спать в сырости было противно.

И вот теперь, когда я только начала успокаиваться, он попался мне на улице. Просто на улице около университета. Я знала, что они с Данькой Калинниковым будут поступать именно туда, но, когда стала учиться здесь сама, ни разу с ним так и не столкнулась. А его странички в соцсетях в какой-то момент пропали. И я думала: не прошел по конкурсу, перевелся, отчислили, начал новую жизнь, а в интернете спрятался под другим ником, да мало ли что в жизни бывает. А он все-таки учится там же? И я его не встречала? Не может быть…

Я снова уставилась на фото. Что, Катенька, сидишь, смотришь, даже имя его произнести боишься?

Ничего я не боюсь. Просто это как-то странно, а может, даже несправедливо и мне совсем не нужно. Я это все уже переросла и пережила. Хватит мне школы, где я подглядывала за ним из-за угла и таскалась за их классом на все подряд мероприятия. Весь девятый класс. Разумеется, он меня даже не замечал. Не мог рассмотреть из-за толпы других девчонок, вечно ошивающихся вокруг. И вообще у него зрение так себе…

Я решительно сунула фотографию обратно в стол. Нет, всего этого быть не могло. Мне просто показалось. Два года не видела, и вдруг именно Андрей вытаскивает меня из-под колес. Кажется, я перезанималась. Не зря мама говорила: недосып сведет тебя сума. Свершилось, свел. Надо лечь и выспаться. А утром… пожалуй, посмотреть списки групп. Убедиться, что Громова там нет и быть не может.

Нужно ли говорить, что с утра я не пошла смотреть никакие списки, потому что мне не нравились оба варианта. Если Громова в университете нет, то у меня серьезные проблемы с головой, если есть – тоже проблемы. Будут. И я малодушно решила положиться на судьбу.

За три дня никто даже отдаленно напоминающий мою первую и единственную любовь на глаза мне не попался, и я начала расслабляться. В пятницу пошла в библиотеку взять справочники на выходные. Нагружали нас сильно, первой сессией запугивали, а читать с экрана компьютера я уставала, все-таки бумажная книга привычнее. В этом вопросе я среди однокурсников белая ворона, все предпочитают мониторы.

Один из справочников давали только в читальный зал, и я решила задержаться. Там и увидела Андрея. Несомненно, это была не галлюцинация. В нескольких метрах от меня сидели два парня, один из них – тот самый Громов. Я открыла книгу, но смотрела, естественно, не на страницы.

Андрей с тем, вторым, маялись дурью, что-то набирали на телефонах, потом менялись ими, читая и смеясь. Пользуясь тем, что Андрей на меня точно не взглянет, я тихо его рассматривала. Он изменился. И не потому, что стал старше. А почему – я пока не понимала. Вроде все как было: высокий спортивный парень с умопомрачительными карими глазами, которые даже очки не портят. Слегка лохматый, как все молодые люди, не слишком озабоченные своим видом в зеркале… Край рукава полосатого свитера испачкан шариковой ручкой. Я и в школе такое замечала – видимо, задумываясь, он вертел этой ручкой как попало. Но все же какой-то не такой он теперь был… И, кстати, дурой на улице обозвал. Тоже на него не похоже. Девчонки в школе его обожали как раз за ненормально трогательное отношение к женскому полу. Другие парни и матом загибали, и шутки отпускали сомнительные, а он – никогда. То есть выражался, конечно, и даже дрался. Но в своей компании, а девчонок не оскорблял. Меня это порой бесило, я искала в нем недостатки и найти не могла.

Подошли мои одногруппницы, закрыли от меня Андрея, и, пока мы разговаривали, он исчез.

Я стала ходить в библиотеку каждый день, даже без повода. Докатилась уже до того, что читала там какой-то глупый детектив. Мне нужно было увидеть Громова. Зачем – я сама не знала. Вообще-то хотелось его забыть. Но увидеть снова хотелось еще больше.

Повезло мне под конец следующей недели. Я пришла в читальный зал. Андрей уже сидел там. Подпирал щеку ладонью и смотрел куда-то перед собой. Перед ним лежали высокая стопка книг и закрытая тетрадь. Виду него был абсолютно отсутствующий. И что мне теперь делать? Поздороваться? С какой стати – наверняка он меня даже не помнит. Подойти и сказать: «Спасибо, что вытащил из-под машины?» Очень своевременно.

Пока я так размышляла, Андрей качнулся и чуть не свалился на свои книжки.

О том, что он вполне мог не выспаться ночью, я подумала уже потом, когда подошла, подергала его за плечо и задала глупый вопрос:

– Тебе что, плохо?

Он открыл глаза, посмотрел на меня, встал и сообщил:

– До тебя было хорошо.

– Ну извини…

Он не уходил, стоял и смотрел. Тогда я продолжила нести глупости:

– Я… спасибо хотела сказать. Ты тогда сразу…

– Как тебя зовут? – перебил он меня.

– Катя.

– Ну да, я так и думал.

Собрал свои учебники и направился к выходу. А я осталась одна и только сейчас почувствовала, что краснею. Наверное, от злости. Что значит «я так и думал»?

Он

Разумеется, ее звали Катя. Иначе и быть не могло. Потому что глаза круглые. Любой с детского сада знает: кукла с круглыми глазами – это Катя. Тупенько, но симпатично. Неважно, что прочла в жизни три книжки – букварь, синюю и третью, зато глаза! Тут я себя одернул: все-таки в библиотеку ходит, и не в сельскую, а в универе, значит, могла прочитать даже пять книг, а то и вообще десять. Ей бы какую-нибудь по психологии прочесть, где черным по белому написано: не лезь к спящему человеку. Но нельзя требовать от людей невозможного.

Вечером ко мне домой приволокся Водовоз. С порога занудил:

– Ты в своем свинарнике убираться не пробовал? Хотя бы иногда.

– Закрой рот или стартуй отсюда, – предложил я ему на выбор.

Разумеется, он никуда не делся, а деловито расчистил себе место на диване и принялся рассказывать, как звал Ирку за город, но она отказалась.

– Кончай за ней бегать, у тебя ничего не получится.

– Откуда ты знаешь…

– Водовозов, зачем тебе это? Хочешь, я тебе сейчас девку найду, а завтра утром пошлешь ее подальше с чистой совестью?

– О боже, – закатил глаза Витенька, – о чем говорить с человеком, который любовь видел только в кино?

– Это ты зря. Я такие фильмы не смотрю.

Нет, когда-то я, разумеется, верил в любовь. Как чуть раньше – в Деда Мороза, Бабу-ягу и еще кучу всякой чепухи. Верил, ждал и думал, что у меня-то уж точно будет. Любовь, не Баба-яга. Только не случилось. А глядя на Водовозова, можно сказать, что и повезло. Уж больно он мучился.

– Громов, давай нажремся? – предложил Водовоз.

Предложение было неожиданное – все-таки Витек предпочитал выпивать в более культурной компании, но, видимо, сегодня Ирка окончательно расшатала его психику.

– Давай, – согласился я. – Только у меня нечего. Дай денег – схожу куплю.

– Сходим, – поправил меня Водовоз, – знаю я тебя, купишь какую-нибудь дрянь.

– Жрут именно дрянь, – просветил я его. – Решил нажраться – нажирайся.

Но он все равно потащился со мной. На улице было мерзко – начался дождь, смешанный со снегом. Валилось все это с неба, мокрое и противное, хлюпало под ногами. В магазине у самого дома мне алкоголь не продавали. Да, вот так вышло, всем продавали, а мне нет. И Водовозу теперь тоже – нет. Видели его со мной. Хотя я их вполне понимал. Но из-за этого сейчас пришлось идти к остановке.

Водовоз зашел в магазин, а я ждал его на крыльце. Ждал долго, потому что Витек что попало не ел. На часть продуктов у него была аллергия, а часть он считал едой ниже своего достоинства. Поэтому копался он там сто лет, за это время у меня успели промокнуть кроссовки и уши замерзли, несмотря на то что я предусмотрительно напялил капюшон. Ненавижу осень. Когда мы отходили в сторону двора, мне показалось, что вижу кого-то знакомого. Краем глаза. Внимания обращать не стал – хотелось уже вернуться в тепло.

Во дворе выяснилось, что я не ошибся, – меня громко окликнули. Я повернулся.

– Ты долго будешь еще телиться, студент?

«Эти» были втроем. Одного из них я знал – он тоже тогда играл с нами. А потом еще несколько раз спрашивал про долг. Хотя я ему ясно сказал, что верну, но не сразу, а частями. Не было у меня сразу таких денег. Двое других были мне незнакомы.

– Я же сказал, как смогу – отдам.

– Студенты нынче пошли, – презрительно процедил один из незнакомых, – бедные. И тупые. Не понимают, что долги обрастают процентами.

Водовоз стоял у меня за спиной, и я прикинул, что, если они вдруг полезут драться, мы вполне справимся.

– Ладно, отличник, давай свой пакет за проценты.

Пакет был у Водовоза, и, чтобы он не успел прогнуться и отдать наше добро, я сразу послал всех троих, с максимальной точностью указав адрес. Идите, мол, и вернитесь с улыбкой и магнитиками. А лучше оставайтесь там. После этого мне ожидаемо сказали о моей борзости и ожидаемо дали в морду. Ну, в общем, первые начали, а я в таких ситуациях за себя не отвечаю. Непонятно только, почему они все втроем кинулись на меня. Водовозов их не заинтересовал, что ли? Я с большим удовольствием треснул одному в челюсть, а другого пнул так, что у него хрустнуло колено. А не надо пытаться отобрать у людей то, что они купили себе.

Потом перед моим носом что-то блеснуло. Не будь во дворе фонаря, я бы и не увидел этот нож. Но я заметил и схватился за лезвие. Всегда лучше порезать руки, чем дождаться, пока лезвие окажется у тебя в животе. Боль была такая, что потемнело в глазах и затошнило. Но нож я выдернул и уже с ним в руке свалился в грязь. Кто-то рядом дурным голосом заорал:

– Пожар! Помогите! Пожар!

Я вскочил. Где пожар? Какой?

Парни тут же разбежались, а я увидел, как из-за дерева выходит эта самая кукла Катя.

– Где… пожар?

– Меня папа так орать научил, – доложила Катя, – если кричать «убивают», никто не высунется. А так…

Я огляделся. Водовоза не было.

– А твой друг сразу убежал.

Что ж, от Витька можно было ожидать. Я прижал порезанную руку к животу, меня трясло. Не то от боли, не то от воплей этой дуры. Надо было прогнать ее, но мне пришла в голову другая идея:

– У тебя деньги есть?

Она поспешно закивала:

– Есть, и аптека на остановке. У тебя кровь. Давай я схожу за йодом. Надо руку обработать.

– Вон видишь магазин? Купи бутылку водки.

– Зачем? – удивилась Катя.

– Ты что, думаешь, тебе чистый спирт продадут в аптеке? Ненавижу йод.

– А, да, я понимаю. Да, я сейчас.

Я доковылял до лавочки у магазина, думал, придется ждать, но Катя вернулась почти мгновенно. Я открыл бутылку, плеснул на ладонь. Порез был глубокий, и защипало так, что я чуть сознание не потерял. Пожалуй, надо было использовать водку не для дезинфекции, а для анестезии. Я сделал несколько глотков. Глаза Кати из круглых стали квадратными.

– Один – один, – сказал я, – я тебя спас, ты меня спасла. Можешь проваливать.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Стой. Твой папа – кретин. Никогда не кричи «пожар», ты понятия не имеешь, что это такое. Теперь иди.

Она

Спотыкаясь и наступая в лужи, я ругалась про себя так, как папа обычно ругается во время футбольных матчей. Только папа все эти слова произносил во множественном числе, а я – в единственном. Одному только человеку адресованные. Себе. Ведь сегодня днем, в библиотеке, Андрей ясно дал понять, что знакомиться и общаться со мной не собирается. Я позлилась-позлилась, потом сходила к подружке Наташке в общагу, выпила с ней чаю и так не вовремя подобрела. Поэтому, когда увидела на остановке Андрея и его друга, пошла за ними. Даже не так. Не я пошла – ноги понесли. Сознание свое за лето я от Громова очистила, а вот подсознание… Я и двинулась следом. Если бы кто-то остановил и спросил зачем – не ответила бы. Где он живет, я знала со школы, и это был совсем другой район. Поговорить? Уже всё обсудили. Посмотреть на него? В темноте со спины глядеть на куртку с капюшоном? Нет, я, конечно, не в себе, но не до такой же степени… Тем не менее я шла непонятно куда, непонятно с какой целью, по мокрому снегу, а вокруг стремительно темнело. С точки зрения безопасности поступок – на уровне поездки в лифте с подозрительными типами. Подозрительные типы и нашлись, не по мою душу, так по его. Между прочим, если бы я не заорала, его могли убить. А вместо «спасибо, Катя» или хоть какого-то разговора он меня просто послал. Сейчас я должна была его ненавидеть. А ненавидела себя. За то, что ушла. Мало ли что он там сказал. Крови-то было…

Пока доехала до дома, окончательно утвердилась в мысли, что ушла зря, поступила ничуть не лучше, чем этот его друг. Сразу в сторону и бежать. Зачем он с ним вообще ходит? С Данькой поссорились? Или тот в другой университет поступил? Данька не убежал бы.

Отогревшись в ванной и притащив в свою комнату чай и пирожки, я снова достала ту фотографию. Как будто, если на нее чуть дольше посмотреть, она скажет мне человеческим голосом, почему Андрей Громов, который никогда слова плохого девчонкам не говорил, за день нахамил мне два раза, совершенно не затрудняясь пил водку из горлышка и вообще не удивился, что на него во дворе накинулись с ножом. Не может человек так измениться за два года. Так не бывает.

Фотография, естественно, молчала, пришлось убрать ее подальше.

На кухне допекалась последняя партия пирожков.

– Мам, а если порезаться и промыть водкой, этого хватит? Чтобы не было заражения крови, например?

– Катя, ты порезалась? В каком месте? Покажи!

– Да не я, это так, в универе.

– А то я уже испугалась…

Да, мам, конечно, если с Катей все в порядке, можно и не пугаться. Хотя все ли с ней в порядке? Теперь я не была в этом уверена. Но, думаю, маму хватил бы удар, узнай она, что нормальность дочери закончилась ориентировочно в начале девятого класса, когда та додумалась влюбиться в самого красивого парня в школе. Наверное, потому что родители мне всегда твердили, что я самая лучшая и могу все. Вот я и поверила, и нет чтобы подобрать объект попроще… У Катеньки мания величия. Катенька на меньшее не согласна… И все-таки что же должно произойти, чтобы человек стал таким неузнаваемым? Все меняются, да. Я тоже изменилась, особенно за это лето. Но не так же сильно…

В следующий раз я увидела Андрея через неделю. И снова в библиотеке. Пришла готовиться к сессии и даже, между прочим, уже перестала думать о том, почему Громов мне тогда нахамил. Ну… почти перестала.

Наверное, он чувствовал, когда я начинаю его забывать и расслабляться. И появлялся всегда мне назло. Ничем другим такие совпадения объяснить было нельзя.

Я напряглась. Совсем не собиралась с ним заговаривать – двух прошлых бесед мне хватило. Но он подошел сам, сел рядом, положил на стол свои учебники, нашел на телефоне какую-то музыку, заткнул уши наушниками… Я осторожно посмотрела на его руку. Конечно, порезы были еще заметны. Мог бы и поздороваться. Но он не поздоровался, и я промолчала.

Теперь мне оставалось либо плюнуть на то, что я сижу рядом с ним, и заниматься, либо плюнуть на занятия и сосредоточиться на ощущениях. Будь я романтической дурочкой, точно пошла бы по второму пути. Но я же Катя-которая-все-может! Жалко, у меня нет наушников, я их потеряла. С ними было бы легче делать вид, что мне все по барабану.

Мы просидели так, наверное, целый час, уткнувшись каждый в свою тетрадь. Не могу сказать, что я очень хорошо соображала. Все-таки его соседство не пошло мне на пользу. Напишу несколько предложений – и забываю, что написала.

Наконец я должна была признать, что организм в целом у меня сильнее голоса разума. Гормоны и все такое… По крайней мере пока. И я решила подкормить этот организм бутербродами. Живот уже сводило от смеси голода, волнения и все-таки злости – как Андрей может сидеть рядом со мной, как с неодушевленным предметом.

Бутерброды у меня с собой были вкусные, с колбасой. Наверное, в другое время я бы постеснялась шуршать пакетом и жевать при объекте своей страсти. Но он, между прочим, при мне водку пил и не стеснялся. Я решительно достала бутерброд, откусила и тут услышала:

– Жрать над библиотечным учебником… До чего докатились первокурсники…

– Завидно? – спросила я. – Завидуй молча.

И стала ждать, когда он мне снова нахамит. Теперь хоть есть за что. Но он вдруг процитировал мультик времен детства моих родителей:

– Неправильно ты, дядя Федор, бутерброд ешь…

– А что, неужели надо колбасой на язык?

Я повернулась и увидела, что он вытащил один наушник и теперь внимательно на меня смотрит. Кажется, совсем не собираясь со мной ссориться. Или заинтересовавшись, откуда и в моем культурном коде такое ретро…

– Да, так вкуснее получится.

И тут меня проняло. Пробило морозом по позвоночнику. Была бы я в мультике – наверное, в глазах бы сердца появились, а вокруг головы – обруч из искорок. Это же он? Андрей? Да, он. И мы сидим рядом… И… что? Общаемся? Просто так? Я автоматически взяла второй бутерброд из пакета и протянула ему. А он взял. Откусил и сказал:

– Меня Андрей зовут.

Я чуть бутербродом не подавилась. А то я не знаю, как его зовут. В школьных классных журналах есть отличная страничка – личные данные. Так что не только имя, я все про него знала: адрес, домашний телефон, имена родителей, день рождения… Андреем его зовут…

– А меня Катя.

– Ты говорила.

Теперь можно было подавиться еще раз. Все-таки я тормоз. Пора закрывать рот, а то следующей моей фразой будет что-то вроде «Погода на улице чудесная».

Но следующая фраза не пригодилась. Подошли какие-то девицы, наверное, из его группы, и он ушел. Кивнув на прощанье:

– Спасибо, дядя Федор.

Вот и познакомились… Из библиотеки я шла на подгибающихся ногах и с расфокусированным зрением. Все-таки во мне куда больше от романтической дуры, чем я могла предположить.

Он

На здание дома мод «Мечта», где находился офис отца, я смотрел из-за угла. Ждал Водовозова. Можно было, конечно, никогда в жизни не простить ему, что он сбежал тогда во дворе. Но мой отец всегда говорил, что ждать от человека нужно не подвига, а только тех поступков, которые ему по плечу. В этом я был с ним согласен. Хотя той ночью думал совсем иначе. Искрутившись на диване от боли, я Витьку проклинал. И его, и этих с ножом, и даже куклу Катю, хотя она была ни в чем не виновата.

На следующий день я снял все деньги, что перечислила мама, и отдал в счет долга. Дожидаться, когда меня зарежут, очень не хотелось. Спасибо этим добрым людям с холодным оружием, сделали мне прививку от азартных игр.

Наконец Водовозов вышел, закурил и выложил:

– Все, я свободен. Кстати, подслушал разговор твоих предков.

– И?

– Ну, матушка как обычно: сопли, слезы. А Павел сказал, что узнавал в деканате и ты правда учишься. Довольно посредственно, но паниковать рано.

– И?

Витек никогда не договаривал все сразу. Постоянно тянул и набивал себе цену.

– И все. Тебе мало?

Ответа на этот вопрос я не знал. Может быть, и мало, а может, даже это – лишняя информация. Родители мной интересуются, то ли не бросают, то ли не оставляют в покое. Даже с этим не было никакой определенности.

Витька мотнул головой в сторону дома мод.

– А вот мой папаша спит и видит – загнать меня в офис подрабатывать. Но нет, я в эту контору – только генеральным директором.

– Поехали, – сказал я Водовозу. – Генеральный из тебя…

Куклу Катю я встретил снова в библиотеке. Прошло уже достаточно времени, чтобы я перестал на нее злиться и даже подумал, что она молодец. К тому же у нас действительно равный счет. Перед сессией свободных мест в читальном зале было мало, и я сел рядом с Катей. Какая разница, где сидеть. Она не поздоровалась. Наверное, обиделась, что я тогда ее прогнал. Ну пусть. Я сюда пришел оценки исправлять, а не с девчонками общаться. А потом она достала хлеб с колбасой. Да, это ужасно глупо звучит и еще глупее выглядит, когда ты видишь колбасу и тут же начинаешь разговаривать. Ноу меня было оправдание. Я отдал все деньги, и все, что дома можно было посчитать съедобным, давно уже кончилось. Вечером я напрашивался к кому-нибудь в гости. То к Водовозу, то к девчонкам из общаги, на лекциях тоже можно было чем-нибудь у кого-нибудь разжиться. А именно в тот момент я был страшно голодный, и от запаха этой колбасы у меня даже голова закружилась. Поэтому про еду над учебником вырвалось само собой. И, конечно, я не рассчитывал, что Катя вдруг поделится. А она это сделала совершенно свободно. Как будто специально захватила лишний бутерброд. Потом появились одногруппницы, и я ушел с ними в общагу. Подумав, что напрасно обзывал Катю про себя. Нормальная девчонка.

В понедельник эта нормальная девчонка сидела в тот же час на том же месте. С тем же пакетом. И во вторник тоже. И говорил и-то мы друг другу только «привет» и «пока». А в промежутке она меня угощала этой своей колбасой. Хорошо, что Водовозов пока в библиотеку не приходил и этого цирка не видел.

На третий день Катя вдруг поинтересовалась:

– Ты куда сейчас пойдешь?

– Домой.

Она глубоко вдохнула, уставилась на меня огромными светло-карими глазищами и выпалила:

– На улице темно, страшно. Ты не мог бы меня… проводить?

– Мне показалось, ты довольно уверенно передвигаешься по темным дворам.

– Ну, не можешь – не надо.

Поднялась и рванула к выходу, пришлось ловить за локоть:

– Стоять! Чего ты такая быстрая? Я еще «нет» не сказал.

– Ну… говори.

– Не скажу. В конце концов, если ты не доберешься домой, завтра не появишься тут с колбасой.

– Это точно, – кивнула Катя.

– Так что идем.

Следующий час я шел непонятно куда с первокурсницей Катей, которая тащилась рядом молча, только иногда трагически вздыхая. В итоге мы оказались в районе моей бывшей школы.

– Мой дом, – Катя показала на серую кирпичную пятиэтажку.

– Увидимся завтра в читалке? – по возможности вежливо спросил я.

– В обычное время, – пожала она плечами и пошла к подъезду.

Дожил, объедаю первокурсниц.

Я все-таки дошел до ограды школы и сел около нее на корточки. Прислонился спиной к холодному железу. Школа была другой жизнью. Можно сказать, другим миром. Безопасным. Вот, например, за моей спиной футбольное поле. Я там каждый сантиметр знаю. Сколько времени мы там за мячом пробегали… Сейчас мяч я и в руки не возьму – трясти начинает. Да и взял бы… С кем гонять? С Водовозовым, что ли? В универе опрашивали, кто каким спортом занимался, кого в какую университетскую команду можно пристроить. Но не на первом курсе, а уже на втором. И я соврал, что ничем не занимался. В хоре пел, отвяжитесь… Не думаю, что мне поверили. Но, как говорит Водовоз, в репутации буйного сумасшедшего есть много плюсов…

Я встал, повернулся и взялся за прутья решетки. На футбольном поле будто замелькали фигурки… две команды. Я крепко зажмурился и помотал головой. Нет. Не буду ничего представлять. Подумаю лучше о другом… Например, об этой… гуманитарной миссии по раздаче колбасы голодающим. Раз она живет рядом с моей школой, могла и учиться в ней. Правда, я ее не помню. Ну да если даже так и было, она младше на два класса. Кто в школе смотрит на малявок…

Она и сейчас малявка. Хотя и симпатичная. И вообще у нас с ней завтра свидание. Я хмыкнул, оторвался наконец от ограды и пошел обратно домой. В этот район от универа куда проще было доехать на автобусе или маршрутке. Зачем она тащила меня пешком? Загадочная личность.

На следующий день на «продуктовое свидание» я не попал, а если быть честным, я о нем и не вспомнил. Водовозу наконец удалось выжать из своей Ирки очередную встречу, но двое на двое, и он поволок меня с собой как друга. В итоге в то время, когда Катя начинала шуршать вкусно пахнущим пакетом, мы сидели у Водовоза. И я знал, о чем тот мечтает. Чтобы мыс Иркиной подругой сейчас культурно растворились в пространстве и оставили их одних. Но пусть не ждет от человека подвига. К тому же все-таки надо было ему отомстить. Поэтому я никуда не уходил. И пусть скажет спасибо, что к Ирке его не приставал. Вообще, было забавно наблюдать, как у Водовоза не получается с женским полом. А у него не получалось никогда. Потому что он был зацикленным на себе занудой. И о чем говорить с девчонками – не знал. Это Данька знал. Может быть, лучше было бы наоборот. Потому что в ту ночь Водовоз спокойно спал в городе или даже не спал, а психовал, что не поехал с нами… Что ж, очень часто человек злится именно на то, что потом оказывается для него высшим благом. Я подумал, что ровным счетом ничего у него не получится. Ни сейчас с Иркой, ни с постом генерального директора в доме мод, которым владеют наши с ним отцы. Потому что он – амеба. А я – идиот, который дружит теперь с амебой. Потому что, приключись что, мне такого друга не страшно потерять…

Она

Я думала, что Андрей откажется проводить меня. Я бы не удивилась и не расстроилась. Колбаса – не повод для знакомства. Вообще не знаю, что меня за язык дернуло. Но он согласился. И этим сбил меня столку. Если бы я запланировала все заранее, то, конечно, продумала бы темы для разговора и все бы прошло совершенно иначе. Но я ничего не планировала. Максимум, на что меня хватило, – это сообразить, что на автобусе мы окажемся у моего дома слишком быстро. Поэтому я отправилась пешком. И он пошел рядом. Получился безмолвный поход. Я несколько раз собиралась начать беседу, но так и не решилась. Мало ли какой отреагирует. Так хоть проводит до дома и не сбежит раньше времени.

Естественно, когда он фактически назначил мне свидание в читалке на следующий день, я обрадовалась. И твердо решила больше так глупо себя не вести. Пора общаться нормально, а не ограничиваться парой фраз и совместным жеванием. Мне вдруг показалось, что этого мало. И можно двигаться дальше.

Он не пришел. Ни на следующий день, ни потом. Сначала я подумала, что с ним могло что-то случиться. Например, гриппом заболел. У нас уже треть группы слегла. Но не успела так подумать, как увидела Андрея у расписания. Он стоял в обнимку с темноволосой девицей. Меня как холодным душем обдало – как я не догадалась, что у него есть девушка. Конечно, иначе и быть не могло. Если парень с такой внешностью в его возрасте без девушки, он либо гей, либо дурак… Так что, конечно, он не один. А что в читалке со мной общался, так, может, эта его любимая с температурой свалилась и ему делать было нечего. Но и в этой мысли я не успела утвердиться. Так как теперь только и делала, что оглядывалась по сторонам, а кто ищет – тот всегда найдет. В следующий раз он обнимался с какой-то блондинкой на остановке. С этой они уж как-то очень откровенно себя вели для общественного места. Его ладони постоянно соскальзывали с ее талии ниже, и ее это устраивало.

Когда еще позже я увидела его с третьей девицей, они шли куда-то в сторону двора, где ему в прошлый раз порезали руку. Наверное, там он и жил. Я пошла за ними. Мне даже смешно стало… Парень моей мечты – пьет водку из горла и спит со всем, что шевелится. Ну не конспекты же писать он ее повел…

Пройдя за ними, я узнала дом и подъезд.

А на следующий день он натолкнулся на меня в читалке, поздоровался и прошел мимо. Как будто ничего между нами не было: ни порезанной руки, ни колбасы, ни молчаливой прогулки.

И вот тогда я разозлилась. И снова – не на него, а на себя. Потому что, когда он сказал «привет», у меня сердце в пятки ушло. Так же, как два года подряд уходило при случайных встречах в школе. Я для него пустое место, а он для меня – центр вселенной. Это было абсолютно неправильно. Тем более что он настолько изменился. И все эти изменения мне не нравились. Получается, долгое время я любила вымысел, образ, фотку того, кем он был когда-то прежде? Тогда почему меня так колотит вот от этого нового и совсем не такого, как раньше, Андрея? Ничем я этого не могла объяснить. Кроме, пожалуй, гормонов. Он приближается – и тело выдает реакцию. А если вдуматься, такие парни мне как раз и не нравятся. Красивые, самоуверенные и относящиеся к девушкам как к средству удовлетворения своих потребностей.

Фотографию я выкинула. Давно надо было это сделать. После моря, например. На море у меня вполне получилось вытравить из себя Андрея Громова.

Отправив фотографию в мусорное ведро, я забралась на подоконник, прижалась лбом к холодному стеклу, долго смотрела на медленно падающие снежинки и вспоминала. До этого лета я все-таки была абсолютным ребенком. Наивная вся, почти блаженная. Только такая и могла любить парня целых два года, ни разу его за это время не увидев. Стихи ему сочинять пыталась… Пока не поняла, насколько бездарна в выражении своих страданий рифмами. Хорошо хоть я все это осознавала и смогла принять решение – срочно измениться. Когда, если не летом, когда школа уже позади, а университет – впереди? Не вступать же в студенческую жизнь с детсадовским сознанием. Еще и смена обстановки помогла. Солнце, море, романтика. Когда местный парень начал оказывать мне знаки внимания, я решила плюнуть на все и пойти до конца. Тем более что он был красивый, веселый и какой-то легкий. И отношения с ним вышли легкие, без всяких мучений и слез в подушку, как в случае с Андреем. К тому же Максим был реальный, живой, его можно было обнимать, целовать, а не только грустно смотреть со стороны. И, между прочим, об Андрее я за время этого отдыха даже не вспомнила. Закружило. Потом вернулась в Москву и по Максиму не скучала, хотя с ним было очень хорошо. А так ли необходима человеку любовь? Без нее все было просто замечательно.

Но не искать же мне сейчас парня, чтобы отвлечься от Громова снова.

Потом я решила, что сама виновата, слишком много о нем думаю. И чем больше хочу забыть, тем больше увязаю. Надо не с ним бороться, а сосредоточиться на посторонних вещах. Например, сообразить, кого звать на свой день рождения. Он уже на носу, а я так и не выяснила у мамы, на какую сумму могу рассчитывать, не решила, в какое кафе пойдем… Мне же некогда, я кормлю колбасой одного типа, которому на меня наплевать…

Чем ближе был мой день рождения, тем тоскливее становилось. Восемнадцать я всегда считала каким-то порогом. К восемнадцати что-то хорошее должно было со мной произойти. А происходило только то, что я сама заработала, – поступление в университет, например, или летний роман с Максимом. То, что сама решила и сделала. И никаких чудес, никакого подарка просто так. Сплошные плоды собственных усилий. А ведь еще пара лет, и в чудо я уже даже не поверю. А потом? Закончу университет, найду работу, кого-нибудь подходящего в мужья, рожу ребенка и… Там чудесам и вовсе не место.

Накануне дня рождения мне приснился идиотский сон. Как будто я встречаюсь с Андреем. И мы целуемся, целуемся, целуемся…

Чудо во сне – вот и все, на что ты можешь рассчитывать, Катенька.

Проснувшись, я метнула подушку в будильник и поклялась, что верить – не перестану. Как говорят в рекламе: вы этого достойны…

Он

Восьмого декабря рано утром мне позвонила квартирная хозяйка и просветила, что заявится вечером и проверит, не превратил ли я квартиру в притон. Можно подумать, она знала, как на самом деле выглядят притоны. Тем не менее после лекций я пошел домой – распихивать барахло по углам. Иначе хозяйка могла выселить меня, а искать новую квартиру не хотелось, я уже привык к этой.

Прибравшись, как мог, я сел за ноут и принялся ждать. Если бы эта тетка явилась пораньше, я бы еще успел куда-нибудь вечером смотаться. Но она все не шла и не шла, и я начал злиться. Так она иногда поступала: скажет, что появится, и не придет. Наверное, держала в напряжении, чтобы я чаще наводил чистоту.

Стемнело, а я все сидел и ждал. Хотя можно было уже и понять: сегодня не официальный визит, а очередная акция запугивания. Только я так подумал, как в дверь позвонили. Надо же, все-таки притащилась. Ну и отлично, зато ближайшие недели ее здесь не будет. Я распахнул дверь во всю ширину: нам нечего скрывать и некого бояться!

На пороге стояла… Катя. Прилети сейчас сюда НЛО, я бы удивился меньше.

– Привет! – сказала она. – А у меня сегодня день рождения.

Ну да, запах алкоголя я уже почувствовал.

– Поздравляю, – ответил я и попытался закрыть дверь, потому что делать тут Кате было нечего.

Но она пресекла это действие. Качнулась вперед, толкнула меня плечом и вошла. В прихожей сразу начала снимать сапоги, и получалось у нее не очень. Расстегнула один – пошатнулась, чуть не шлепнувшись на пол, расстегнула второй… Потом сделала пару шагов в уже расстегнутой обуви и только тогда догадалась ее снять. На полу остались грязные следы. Теперь только квартирной хозяйки и не хватало – тут тебе и грязь, и нетрезвая девчонка. Все, что так нравится арендодателям.

Катя прошла в комнату, и мне ничего не оставалось, как закрыть дверь и последовать за ней.

– Ты здесь спишь? – она показала пальцем на диван. Я промолчал.

Она обвела комнату взглядом.

– Ну да, больше негде. А постель у тебя где? Простыня, подушка?

– Ты что, спать сюда притащилась? – психанул я.

В конце концов, что происходит? Девочка перепила и ее домой не пускают? Так есть хочется, что переночевать негде? Откуда она вообще мой адрес узнала?

Катя не обратила на мои слова никакого внимания, еще раз осмотрелась, подошла к шкафу и открыла створки. Потом вытащила оттуда единственную имевшуюся в наличии простыню. Она лежала там с лета, проглаженная еще моей мамой, и я ею не пользовался. Смысл стелить простыни, если во сне крутишься так, что они забиваются под подушку.

И вот эта настырная кукла Катя вытащила эту простыню и молча накрыла ею мой диван.

– Ты очумела? – задал я вполне логичный вопрос. – Здесь сплю я. Я, а не ты.

Катя посмотрела на меня и, как будто ничего и не слышала, дернула молнию своего пуховика, скинула его прямо на пол, оставшись в тонком, почти прозрачном платье, и сказала:

– Да, здесь спишь ты. Но почему бы сегодня и не со мной? Тебе же все равно с кем. У меня день рождения, сделай мне подарок.

– Подарок? – возмутился я. – Поищи себе другого идиота для подарка. Дверь – там.

Еще чего не хватало. Если бы я знал, зачем она приперлась, даже не открыл бы.

– Иди отсюда. Эти мне малолетки… Первый раз в первый класс…

Она вдруг шагнула ко мне, прижалась всем телом и схватилась за шею.

– Я совершеннолетняя, и ты у меня не первый. Или ты боишься?

Потом провела пальцами по моей щеке. Пальцы были прохладные и немного подрагивали. И пахло от нее какими-то чуть ощутимыми духами и вином.

Я закрыл глаза. Что делать-то? Не буду двигаться, не буду отвечать. Она передумает и уйдет. Где она набралась этой дикости – прийти и лезть в кровать к человеку, которого видела несколько раз в жизни? Это могли бы сделать другие девчонки, но не эта же… Катя сняла мои очки, погладила меня по волосам и опять по лицу. Заставила наклониться, и я почувствовал, как теплые губы целуют шею в вырезе футболки, и щеки, и глаза, и лоб. Это тоже было странно, необычно, непривычно… Затем ее ладонь скользнула под мою футболку, а потом она потянула ее вверх. Я дернулся.

– Нет!

Футболку я не снимал ни с кем и никогда.

– Хорошо, – шепнула она прямо в ухо. – У меня там… на спине… молния.

Черт, да что же это такое… Отступать она точно не собиралась… Да и хотел ли я теперь, чтобы она отступила? Я дернул замочек вниз, и платье легко упало на пол. А она все целовала меня и целовала…

…Шевелиться не было ни сил, ни желания. Пожалуй, теперь я даже не смог бы сказать, какой сейчас день и какой час. Время остановилось. Катя лежала рядом и молча перебирала мои волосы. Теперь пальцы у нее были не прохладные, а теплые, я сначала ощущал их движение отчетливо, потом все слабее и слабее…

Очнулся, когда за окном было уже очень светло. Я что, спал всю ночь? Сел, огляделся. На полу возле дивана что-то блеснуло. Наклонился, поднял. На ладони лежала прозрачная капелька с молнии – держатель от собачки. Катя! Это что, было на самом деле?

Она

Рыдать в ванной – очень разумно. Даже можно сказать, прагматично. И слезы сразу смываются, и родителям тебя не слышно. Впрочем, когда я вернулась, они уже спали. Свет в коридоре горел, и дверь в их комнату была открыта. Приличные современные родители – отпустили, но волнуются, спят тревожно, ждут. Дверь хлопнула – можно расслабиться и спать спокойно.

Я налила горячей воды, села и наконец заревела. Всю дорогу сдерживалась, еле дотерпела до дома. Вот тебе и подарочек на день рождения, Катя. Не чудо, нет, опять все своими руками. Как только в голову пришло…

Хотя как пришло – я как раз отлично помнила. Сидели с девчонками в кафе, пили коктейли, пьянею я быстро, чтобы не сказать мгновенно. И мне так паршиво вдруг стало… Полумрак там был, музыка, огоньки по стенам, пары танцуют. И мое «ничего мне к восемнадцати не удалось» вдруг комом в горле застряло. В день рождения надо веселиться, а я чуть не плакала. И не пила за себя, любимую, а как будто с горя напивалась. Глупости, конечно, но вдруг подумала: надо было Андрея сюда позвать. Не пришел бы? Но попытаться было можно. Может, ему теперь все равно, с кем пить. И с кем спать… Это было следующей мыслью. Я вспомнила тех трех девиц… А ведь они его даже не любят. Я была в этом уверена на сто процентов. Не любят, но… А ты, Катенька, вздыхай и дальше. Можешь даже дотронуться, если выпадет случай снова дать бутерброд. Можешь еще кинуться под машину на его глазах, есть надежда, что он ухватит тебя за воротник. Очень романтично. И противно. И несправедливо.

Когда все вокруг уже покачивалось, я, злая и расстроенная, представляла, что это не какие-то незнакомые люди тут танцуют, а мы с ним. Потом злилась еще больше – да что же за проклятие, чего ж плохо так мне. И наконец решила: потому и плохо, что он – мой вымысел, сказка и девичья мечта. А вот окажись я с ним… Скорее всего, я разочаруюсь. Даже наверняка. Что в нем такого замечательного? Ничего. Нет и быть не может.

С дня рождения меня должны были подвезти – парень моей подружки. Но я от этого отказалась и ушла пораньше. Поехала к Андрею. По дороге рассчитывая протрезветь и передумать. Меня как будто разделило на две Кати. Одна думала: а что тут такого, вот поеду к нему и сделаю все, что мне хочется. Разочаруюсь и забуду. Эта Катя даже сунулась в аптеку и купила маленькую квадратную коробочку. С двумя изделиями внутри. Рожать от него я не собиралась. Да и с его жизнью мало ли что, лечись потом… А вторая Катя была в шоке от первой, постоянно хотела убежать и вернуться к своей обычной жизни в розовых мечтах. Будь я потрезвей, победила бы вторая. Но теперь думать об этом было слишком поздно…

Добралась до его дома я очень быстро. Вошла в подъезд и решила звонить во все квартиры, пока он не откроет сам. Вторая Катя во мне в это время надеялась, что он живет не один. Хотя трудно было представить, чтобы его мама вдруг поселилась в этой пятиэтажке и допустила то состояние, в котором он сейчас был.

В общем, второй Кате не повезло. Он жил на первом этаже, совершенно один… И первая Катя была пьяна. А трезветь, быстро и страшно, начала, когда уже разулась у него в квартире и прошла в комнату. Теперь оставалось сказать: может, чаю попьем?

Но если бы я не решилась сегодня, не решилась бы больше никогда. Кажется, он посчитал меня сумасшедшей. Или еще хуже – что мне тоже все равно с кем. Поэтому я сейчас и рыдала, сидя в воде. Если у нас что-то и могло когда-то получиться, то не теперь, после всего. А что будет теперь – вообще неизвестно. Как мне ему в глаза смотреть? А если он в университете все разболтает? Раньше бы он такого не сделал, но мало ли что было раньше…

Выглядело это, наверное, ужасно. Ничуть не романтично, а даже цинично. Я его за шею обнимала, а рука была сжата в кулак, в кулаке – то самое изделие, что не позволяет размножаться таким дурам, как я. И таким придуркам, как он… И тряслась я от страха, а не от возбуждения… По крайней мере сначала…

Потом голова у меня все-таки отключилась. Как и положено. Я так долго могла о нем только мечтать, а теперь могу все. Он весь – мой. Пусть ненадолго, пусть даже в выключатель ткнул перед тем, как… То ли видеть меня не хотел, то ли что… Пусть даже раздеваться полностью не стал, как это делают с совсем незначимыми девушками… Это уже было неважно.

Но теперь… Что мне делать теперь? Как завтра идти в университет? Конечно, вполне вероятно, мы и не столкнемся там. День не столкнемся, два. Потом все равно увидимся. Наверное, я сквозь землю провалюсь…

Только успокаивалась, как слезы подступали снова. Так вот ты какая, взрослая совершеннолетняя жизнь…

Уснула я под утро, не понимая, добилась ли я того, чего хотела, – разочарования в Андрее…

В пятницу я передвигалась по университету короткими перебежками, но, к счастью, с Андреем не столкнулась. А за выходные успокоилась. С чего вообще устраивать трагедию? Парни не заморачиваются на эту тему – захотел девушку, переспал с ней. Почему мы вечно страдаем и с ума сходим? Будем считать, что это был акт равноправия. Я его хотела и получила. Мне было хорошо, а что думает он – его личные проблемы. Разболтает? Только лишний раз докажет, что непорядочный человек. И это тоже его проблемы.

Я себя отлично убедила и ко всему подготовила.

Так что, когда увидела его в понедельнику расписания, прошла мимо. Ничего между нами не произошло. Ни-че-го.

На следующий день я выходила из университета, когда меня кто-то удержал за локоть. Я обернулась. Андрей стоял за моей спиной, в одной руке крутил какой-то мячик, не теннисный, а чуть меньше, а вторую тут же отдернул.

– Привет.

– Привет.

На этом наша содержательная беседа завершилась. Потому что меня позвала подружка, а он все стоял молча и крутил свой мячик. А я вдруг поняла, что, кажется, начинаю приходить в норму. Он ко мне обратился, а я не затрепетала и не впала в ступор. Пожалуй, не зря я пошла к нему тем вечером. Может, получится уже жить дальше? Подумать о чем-то или о ком-то другом. Например, о Стасе из нашей группы. Хороший парень, с сентября на меня смотрит, погулять звал, но я не собралась. А надо, наверное.

– Кать, – Наташка обернулась, – а чего этот псих тебя за рукава хватает?

– Какой? – не поняла я.

– Ну этот, со второго курса.

– Он с третьего…

– Да нет, второй курс, управление. Уж поверь.

Я сосредоточилась. Наташка жила в общаге и могла знать многое, чего не знала я.

– Псих, говоришь?

– Полный. Если тебе вдруг в голову взбрело с ним связаться, забудь эту идею сразу. Девчонки говорили, что он в академ на год уходил, потому что в психушке лежал.

– Даже так…

– Я подробностей не знаю, просто не связывайся, ага?

– И не собиралась, – сказала я, – он просто спросил, сколько времени.

– Да? А у самого ни часов, ни телефона? Говорю же, ку-ку.

Я кивнула, и мы пошли к Наташке пить чай.

Кажется, все вокруг указывало мне именно на то, что связываться с Андреем больше не надо.

Он

В пятницу в универ я не пошел. Во-первых, проспал, а во-вторых, это «проспал» было для меня так непривычно, что я просто не решился выходить из дома. Вдруг, если я останусь, мне удастся снова заснуть? И еще я постоянно думал о Кате. Что-то такое произошло… Она была не такая, как все девушки, которые были у меня до нее. И я сначала не мог понять и сформулировать, что же не так. Почему с ней все вышло как-то иначе, и вообще – почему я об этом думаю после ее ухода. Потом мысль стала оформляться. Катя смотрела на меня не так, как другие. И вела себя так, как будто я что-то для нее значу. Даже круче: как будто она сто лет хотела именно меня. Бред, конечно. Хотя… бывает же любовь с первого взгляда. Некоторые умудряются так вляпаться. К концу выходных пазл у меня в голове сложился окончательно – безусловно, Катя эта в меня влюбилась. Поэтому и пришла за «подарком». Поэтому и гладила так и не ушла сразу, а усыпила. Вопрос только, когда на нее успело свалиться большое и светлое чувство – когда я ее из-под колес выхватил или когда во дворе послал куда подальше? Все эти вопросы можно было решить только одним способом – поговорить с Катей. Разговор этот я себе представлял слабо, но, в конце концов, мы теперь довольно хорошо знакомы, если можно так выразиться… Так что уж как-то поговорим.

А потом оказалось, что разговаривать со мной Катя не собирается. В понедельник прошла мимо меня, как мимо пустого места, а во вторник я попытался с ней заговорить, но она только поздоровалась и ушла.

Я вернулся домой, не понимая, что происходит. Почему она со мной не общается? Я сделал что-то не то? Обидел? Вечером пошел на встречу с мамой. На этот раз встреча даже не напрягала, потому что думал я не о родителях, не о себе и не о том, что когда-то произошло. Передо мной все мелькали Катины глаза. И я даже все положенные этапы не высидел. Увидели друг друга – и достаточно. Домой почти бежал. Почему-то мне пришло в голову, что так же неожиданно, как явилась в прошлый раз, Катя может возникнуть на моем пороге и снова. Разумеется, она не возникла. Ночью, когда уже и ждать не было смысла, я сидел и тупо смотрел на занавеску. Форточка была открыта, и занавеска колыхалась. Я смотрел и пытался понять, что же случилось и почему это меня так зацепило. Перебрав в памяти всех девчонок, я признал, что никто и никогда не заставил бы меня о них думать так, как я сейчас думал о Кате.

Даже те две, которые были в прошлой жизни… С которыми меня познакомил Данька…

Занавеска дернулась, и ее охватило оранжевым. То, что сейчас загорится все вокруг, я понял за секунду. Чтобы оказаться на улице, у меня ушло меньше минуты. Выскочив раздетым, поскользнувшись и чуть не рухнув на припорошенную снегом землю, я посмотрел на свое окно. Ничего там, разумеется, не горело. Я сел на скамейку у подъезда. Это не галлюцинации, это называлось по-другому, словом, которое я не запоминал, потому что не хотел его держать в голове. Возвращаться в квартиру было страшно. Жутко настолько, что, наверное, я даже предпочел бы замерзнуть на улице. Но я уже знал, что все это – фокусы мозга. Нужно взять себя в руки и вернуться. Просто не надо было вспоминать Даньку. А Катя? Да мало ли почему она в универе со мной не заговорила. Подружки постеснялась. Или ей вообще неловко, что пришла тогда. Она же не сказала мне прямым текстом: отвали. Значит, рано делать выводы. Подожду ее завтра и поговорю.

Назавтра я ждал Катю долго и все-таки дождался. Но она опять была с подругой. Поэтому я сначала направился за ними. Они дошли до ближайшего супермаркета, на крыльце которого распрощались, подруга продолжила путь по улице, а Катя проследовала в торговый зал. Я держался метрах в трех от нее, и она меня не видела. Она взяла какие-то йогурты, покрутила в руках большую шоколадку, но положила ее на место. Я прошел следом и захватил эту шоколадку. Правда, денег у меня с собой не было… Потом мне стало не по себе – вдруг Катя все-таки не захочет разговаривать. Но эту мысль я отмел. Взял еще бутылку вина, слабого какого-то, как девчонки предпочитают, засунул под куртку, и шоколадку туда же. А в руки взял батончик «Сникерс». У кассы как раз рассчитывался какой-то пацан-подросток. За ним стояла Катя. Она смотрела в сторону, и я незаметно для нее кинул «Сникерс» пацану в капюшон. Потом схватил Катю за руку, дернул за собой в проход между кассой и окном и крикнул:

– А у вас малолетки шоколад тырят. Вон он в капюшон спрятал и еще… я видел!

Мужик-охранник метнулся к этому бедолаге, а я спокойно вытащил Катю к выходу.

– Ты сдурел? – выпалила она. – Я не заплатила.

– Ничего, не разорятся. Кстати, здравствуй.

– До свидания, – отрезала она и отправилась обратно на кассу – платить.

Зануда. Я думал, ее это развеселит. Но ничего не оставалось, как подождать.

– Что тебе надо? – спросила Катя, вернувшись и осознав, что я не ушел и не собираюсь.

– Поговорить.

– О чем?

– Ну, может, не здесь? Может, хоть на улицу выйдем?

Мы вышли на улицу. Перед супермаркетом была маленькая детская площадка. Я сел на край карусели и достал из-под куртки шоколадку:

– Держи. Ты такую хотела?

– Так это ты специально на кассе устроил? Я еще удивилась, зачем пацан себе в капюшон «Сникерс» положил.

– По-моему, это смешно.

– А по-моему, нет. У него теперь проблемы.

– За батончик? Я тебя умоляю. Погрозят пальцем и отпустят. Бери.

– Сам ешь.

– Я такое не ем.

– Тогда верни в магазин.

Я разозлился. А она тем временем посмотрела куда-то мимо.

– Ладно, я понимаю, о чем ты хотел поговорить. Так вот… Это был заскок. И вообще… Ты уже большой мальчик, сам знаешь, что постель – не повод для знакомства. По крайней мере, я повторения не хочу. Надеюсь, я удовлетворила твое любопытство?

Лучше бы она меня ударила. Я встал, бросил шоколадку в урну, достал бутылку и отправил туда же. Шагнул к Кате, взял за воротник пуховика, подтянул к себе и поцеловал. Не знаю зачем. Никогда раньше не целовался от злости. И она ответила, и губы у нее были такие… особенные, как в прошлый раз… Она стояла и держала между нами эти свои дурацкие йогурты, все четыре штуки, поэтому прижать ее к себе полностью я не смог. А потом она вдруг вывернулась, шагнула назад и улыбнулась.

– Серьезно, я не хочу продолжения.

И ушла. Я сел обратно на карусель. А хотелось побежать за ней. Но смысл делать это, когда тебе всё так четко дали понять?

Она

Да, то, что я прихожу в норму, было слишком поспешным выводом. После разговора у супермаркета я это поняла. Уходила почти бегом, чтобы не обернуться и чтобы Андрей меня не догнал. Заворачивая в арку, поскользнулась, грохнулась на свои же йогурты, один стаканчик раздавила так, что йогурт растекся по пуховику. Тогда и заревела. Это уже вошло в моду – реветь из-за Громова. Сидела на снегу и слезы размазывала. Но зачем он так со мной?

Ведь ясно же было, почему он подошел. То есть сначала, в супермаркете, я чуть дар речи не потеряла: он хочет о чем-то поговорить. Ну как отказать-то? Пусть я и решила с ним не связываться. Но потом… Когда он расстегнул куртку и достал шоколад, там еще горлышко бутылки мелькнуло. Стандартный набор: вино, шоколадка, айда в постель. Мне стало очень обидно. Хотя сама виновата, показалась удобным объектом. Ну а что – водку купила, бутербродами делилась, даже презервативы с собой принесла. И ушла незаметно. Мечта любого парня… Он же не знал, что у меня на все это есть причина. Что я его люблю…

От этого было еще противнее. Он меня не любит, но ему удобно. Очень по-мужски. Поэтому я не дала ему заговорить. Не чувствовала в себе уверенности, что откажусь, даже расстроенная и злая…

А он полез целоваться. Боже мой, ну целуется-то он зачем так, что сразу ни рук, ни ног не ощущаешь? Но у меня хватило духа уйти. Да, я дура, но воспринимать меня как девочку по вызову я ему не дам. Пусть ищет других, благо желающих в достатке…

Счищая дома йогурт с пуховика, вспоминала ту ночь. Точнее, вечер. Андрей уснул, а я на него смотрела. Нелогично это было – выпила я, а отрубился он. Но во сне он выглядел как раньше, в школе. Наверное, из-за того что расслабился. Днем же постоянно был какой-то напряженный. И ушла я быстро, потому что понимала, что полежу еще, посмотрю и разочароваться как-то не получится. А я же за этим явилась. Запретный плод, как известно, сладок, а достанешь – и чаще всего понимаешь, что тянуться не стоило. На это я рассчитывала, а не на то, что он и дальше мне мерещиться будет. И сниться. Только теперь уже я могу не фантазировать, а вполне конкретно вспоминать.

На следующий день я решила выбивать из себя Громова другим путем. Клин клином. И попросила Стаса себя проводить. Тот очень обрадовался. Совсем другое дело: я человеку не по барабану, у него чувства. А не так… Вот тебе шоколадка, и… Черт, все равно все мысли сворачивали не в ту сторону.

Мы пошли со Стасом, как в тот раз с Андреем, пешком. Разговаривали о зачетах и о преподах. В общем, это было даже не свидание. Стас мне показался скучным. Но опять же, одна прогулка – не показатель. Андрей в прошлый раз вообще всю дорогу промолчал.

Ближе к дому я задумалась: а зачем было ту шоколадку красть? Не проще было купить? Ну да, у него могло не быть денег. И в прошлый раз на водку – тоже. Но я же помню, что у него и семья непростая. Отец – бизнесмен. А мама приходила в школу, когда шли футбольные матчи, я ее видела, потому что тоже ходила на стадион. Она приезжала на собственной дорогой машине. И одета была не в ширпотреб. У мальчиков из таких семей деньги есть всегда. Уж на шоколадку – точно. Тут мне в голову пришла мысль, что, если парень из обеспеченной семьи, а денег нет, возможно, он употребляет наркотики. Я и доказательства сразу нашла: худой, нервный, голодный… Может, у него и следы на венах, я же у него дома не приглядывалась, а при дневном свете его руки всегда закрыты одеждой. Вот только этого и не хватало…

– Кать, ты о чем думаешь? – спросил Стас.

– О зачете, завтра уже.

У дома он попытался меня поцеловать, но я увернулась. Типа на первом свидании не целуюсь.

На подготовке к зачету удалось сосредоточиться, только собрав всю силу воли.

Сдала отлично. В универе искала глазами Андрея. Как бы убедиться, что все в порядке, он понял, что я его послала, и не переживает. Не хотелось, чтобы переживал. А может, наоборот, хотелось. Если бы он переживал, это могло значить, что я ему тоже понравилась. В общем, я запуталась и не знала, чего желаю. Но и не увидела его.

В выходной Стас позвал меня в кафе. И я пошла – ему дать шанс доказать, что он не скучный, а себе – переключиться.

Свидание мне не понравилось, хотя к Стасу нельзя было предъявить никаких претензий. И говорил не об учебе, и коктейль вкусный мне заказал, и танцевал неплохо. А все равно было что-то не то. Вяло как-то, не вызывало особенных эмоций. Мне же накал страстей подавай – так, чтобы в обморок сразу. Но, кажется, Стас отправить меня даже в полуобморок был не в состоянии. Напоследок я провела последнюю проверку – позволила ему поцелуй. И тоже ничего особенного. И не противно, но – никак. Даже с Максимом было намного приятней. Я на себя разозлилась. Главное, чтобы вот это состояние не затянулось у меня на всю жизнь. Такое я в книжках читала – как некоторые больные на всю голову тетки любят всю жизнь одного человека, при этом выходят замуж за другого, рожают детей и все такое. Оставалось надеяться, что это не мой вариант.

На третье свидание я не пошла. Зачем вводить человека в заблуждение? Лучше пока разобраться с собой. Для этого я решила все-таки осторожно поузнавать про Андрея. Допустим, через Наташку, та уж точно соберет в общаге информацию. Может, он правда наркоман. Тогда моя нездоровая любовь сразу пропадет.

Но увидела Андрея я раньше, чем Наташка что-то узнала. Ее эта затея вообще не порадовала. Она считала, что правильнее всего – не интересоваться и не приближаться. Парней вокруг мало, что ли? А рассказать ей всю историю я не решилась.

В пятницу, двадцать третьего декабря, я вышла после зачета одна, потому что мне выставили оценку первой. На улице было пасмурно, падал снежок. Я вышла и принялась копаться в сумке, искать перчатки. Думала, что они в кармане, но там их не оказалось. Значит, точно засунула в сумку.

– Привет.

Я подняла голову и увидела Андрея. Ответить не успела, он протянул мне руку, и на раскрытой ладони я увидела хвостик от молнии моего же собственного платья.

– Ты забыла, – сказал он.

Потом взял мою руку, вложил туда эту блестяшку, зажал в кулак, чтобы не выронила, отвернулся и пошел. Мне стало дурно. Не знаю почему. Наверное, потому, что выглядел он еще хуже, чем раньше. Бледный, глаза дикие… Мне стало страшно. Не то за него, не то за себя. И я крикнула:

– Андрей, подожди!

Но он не обернулся.

Я выкинула эту ерунду от платья. Зачем он ее вообще принес… И пошла за ним. Но он сел в какую-то машину и уехал. Наверное, это было к лучшему. Догони я его, что бы сказала? Спросила, как дела? Очень логично после прежней встречи…

Нет, нам все-таки нужно поговорить еще раз. Только я совсем не знала о чем.

Он

Я проторчал у двери в офис больше часа. Не мог войти. Все собирался и решался… Это нужно было сделать. Наверное, со стороны то, что меня послала какая-то кукла Катя и я вдруг так расклеился, смотрелось смешно. Я и сам себе не мог объяснить, что произошло. Просто как будто я жил-жил, даже уже привык жить определенным образом, приспособился. И вдруг явилась Катя и все сломала. Ничего больше не хотелось, кроме того, чтобы она вернулась. И чтобы услышать, что ее ошибкой был не приход ко мне, а то, что она сказала около карусели. Конечно, она не вернулась. Ночью после этого нашего разговора я вообще не спал. Все думал: а зачем я живу. Ну ясно же, что ничего хорошего мне не светит. Грубо говоря, я с собой не справляюсь. Как только что-то решаю, меня несет в противоположную сторону. Чем это закончится – даже моих мозгов хватает, чтобы понять. Я вылечу из универа, сопьюсь и сдохну. Или вылечу из универа, и родители бросятся меня спасать, закатают в дурдом, считая, что это поможет. Потом меня выпишут, я очухаюсь от препаратов, разозлюсь, уйду от них… сопьюсь и сдохну. Я честно пытался пойти другим путем – дошел вон… до читалки и до Кати. Просто этот путь не для меня.

Для меня – совсем другое, пора это признать.

Я прошел мимо стойки ресепшен и отправился в кабинет отца. Вот уж не думал, что вообще когда-нибудь войду в это здание, да еще для того, чтобы обратиться к собственному папе. После всего, что было…

Отец сидел за своим столом, читал какие-то документы. В общем, как обычно. Я его без бумаг в руках практически не видел. Как ни странно, это даже слегка успокоило. Жизнь продолжается в любом случае.

– Привет, – сказал я. – Мне нужна твоя помощь.

– Хорошо, что ты это понял, – кивнул отец.

Похоже, он подумал о другой помощи.

– Я проиграл в карты. Много денег. Но уже почти все отдал. Надо отдать последнюю часть, понимаешь?

– Понимаю, – он встал, по привычке поднес ладонь к сердцу. Так он тоже делал обычно, когда волновался. Наверняка я его разочаровал в очередной раз. Он думал, что я вернусь домой, начну лечиться, осознав, что один жить не могу.

И я на самом деле понял: не могу. Только выход нашел другой.

– Сколько тебе нужно?

Я назвал сумму. И добавил, что никогда не буду больше играть в карты на деньги. Пусть не волнуется.

– У меня нет столько наличными. Давай я позвоню маме, ты поедешь и возьмешь.

Поехать домой? Я испугался. Это было слишком. Но потом подумал, что один раз можно и напрячься. Отец еще что-то говорил, мол, надо было давно прийти к нему и что он всегда поможет… Но это было уже неважно. Я просто посмотрел на него последний раз, попрощался и ушел.

Наверное, это было идиотизмом – возвращать долг перед тем, что я собрался сделать. Но мне казалось, что, если не отдам, все, кто знает о долге, решат, что я это сделал от трусости. Да, глупо, но меня задевало. Они тут ни при чем. И я хотел именно с ними развязаться.

Поэтому поехал домой. Тем более что отец уже позвонил маме и она меня ждала.

Я не был дома с лета. С того дня, когда убежал отсюда в чем был и потом три дня мотался по вокзалам. Даже когда мы созвонились с родителями и договорились, что они меня отпускают, я в квартиру не проходил. Мама сама собрала мои вещи. Тогда я боялся, что меня удержат. Сейчас уже прекрасно знал, что нет.

Деньги лежали на полочке в прихожей. Когда я поднимался в лифте, то думал, что будет легче. Может быть, я даже пройду в свою комнату. Просто так. Или на кухне посижу. Но больше двух шагов от порога сделать не смог. Как-то даже в глазах защипало. Не девчонка же я, еще не хватало сопли распустить.

Несколько фраз, которыми мы обменялись с мамой, и ее просьба: «Андрюша, не играй больше»… Это я мог ей гарантировать… И я оказался на улице.

Созвонившись с тем типом, с которым играл, поехал к нему. Вот и все. Я этому миру ничего не должен.

Денег мама, конечно, дала мне больше, чем я просил. Огромное ей за это спасибо. Осуществить свои планы трезвым я бы не смог. Да, мне было страшно. Страшно до дрожи в пальцах. Когда-то я уже хотел умереть и даже обдумывал способ. Только тогда у меня не было окончательного повода это осуществить, да, мне было хреново, но я всегда на что-то надеялся. Что вот еще немного, и что-то изменится. Что я найду способ жить так, чтобы не было больно.

Не получилось. Пора использовать запасной вариант.

Я купил бутылку водки и сел в каком-то грязном тесном дворике. Бутылка кого хочешь сделает смелее. Выпью, дойду до метро и прыгну под поезд. Хороший способ – стопроцентная гарантия, что завтра уже не надо будет думать, а зачем на меня свалилась эта Катя и почему она меня бросила. Хоть думать «бросила» было глупо, ее у меня, по сути, и не было. Но ощущал я себя так, как будто меня бросил последний человек, которому было на меня не наплевать. К середине бутылки я признал, что умудрился совершить фантастически дурацкий поступок – влюбиться в эту Катю. Только потому, что она меня, видите ли, погладила. А от идиотов мир надо очищать, их и так многовато.

Я допил водку. Меня тошнило, и все вокруг плыло. Ну и чудесно, главное, чтобы не вывернуло по дороге. Алкоголь должен всасываться в кровь, иначе зачем его было употреблять. Я вышел из двора на людную улицу. До станции метро было не так уж и далеко, но, кажется, я не рассчитал своих сил. Надо было пить прямо у входа. Идти было как-то трудно, я споткнулся и упал. Ничего страшного, полежу и встану. Стало смешно. Да, я – это я. Только со мной такое могло случиться. Кажется, я еще пару раз поднимался, но ноги меня не держали. Да и хрен с ним, в конце концов, когда смогу, тогда и встану… И пойду…

Потом я увидел Катю. Как будто она роняет учебник и может попасть под машину. Протянул руку, чтобы удержать ее, и все пропало.

Она

О чем мы могли бы поговорить, я думала всю дорогу домой. А дома мне снова стало страшно. Как иногда бывает – причины нет, а не по себе. Тут причиной был, пожалуй, взгляд Андрея и этот бегунок от молнии, который он принес. Если бы он снова явился с шоколадкой, можно было бы понять: продолжает предлагать вторую встречу. Атак… Зачем он приходил? Почему ТАК посмотрел? Почему не выбросил эту никчемную железячку?

Я ходила по комнате кругами и никак не могла успокоиться. Потом решила: надо съездить к нему домой и все выяснить. И да, даже просто спросить, как дела.

Было еще не поздно, когда я пришла в его двор, но уже ничего не видно – декабрь, темнеет рано. Позвонила в дверь – ответа нет. Я решила, что он просто еще не вернулся оттуда, куда поехал сегодня на машине. Ну ничего, я могу и подождать. Села на подоконник в подъезде, достала телефон… Знала бы – закачала бы новых книжек. Вообще, мне повезло, что в подъезде Андрея сломан домофон. Заходи – не хочу. Стояла бы сейчас на улице, мерзла. А так – как специально для меня. И в день рождения было открыто… Я задумалась. Знак это или не знак? Вообще-то я не особо верю в знаки, совпадения и предчувствия. Но сегодня хотелось думать, что постоянно открытая дверь в подъезд – не просто так. Я просидела на подоконнике несколько часов, просмотрев огромное количество бессмысленных роликов с котами и собачками. Андрей не возвращался. Ну что ж, он не обязан каждый день ночевать дома. Приду завтра. А может, мы в универе увидимся.

На парах Наташка сказала, что узнала номер группы Андрея, он и правда учился на втором курсе, а не на третьем, как был должен. Потом она занудно пересказывала какую-то историю, как он с кем-то в общаге подрался, как вахтер вызывал полицию, а парни, что дрались, сбежали через окно туалета, выломав там решетку. Причем Андрей удрал вместе с ними, видимо, помирившись в процессе ожидания полиции. Это было совсем не то, что я хотела узнать.

Вечером я снова пришла к его двери, и снова безуспешно. В воскресенье история повторилась. Утром в понедельник я набралась храбрости и отправилась в группу, где учился Андрей. Мне сказали, что он не ходит в университет с того самого времени, как мы расстались у супермаркета. Это могло быть случайным совпадением, но я испугалась. Сразу и сильно. Хотя вроде чего было пугаться – не ходил, да, но я же его видела в пятницу. Мог болеть. Поэтому и пришел такой замотанный. Но все эти рассуждения меня почему-то совсем не успокоили. Дома-то он, похоже, не появлялся. Мне было нехорошо. Конечно, я снова пошла в его подъезд. Успела отсидеть с час, как высунулась бабушка из соседней квартиры и поинтересовалась, зачем я тут уже не первый день торчу. После чего сообщила, что тоже давно Андрея не видела… Получается, он мог переехать. Да, резко, но вполне возможно, что это произошло после того, как я его послала. И где теперь его искать?

Я вернулась домой. Собственное бессилие раздражало. Молодец, Звонарева, человек с тобой поговорить хотел, ты ему гадостей наговорила и ушла рыдать. А теперь найти не можешь. И страшно до рези в животе…

И тут я вспомнила, что у меня есть городской телефонный номер, который я выписала из классного журнала. Адрес его родителей я помнила наизусть, а номер – нет, хорошо, что записала. Надеюсь, ничего не изменилось. Снова вывернув из стола все свое имущество, я отыскала старый блокнот. Конечно, Андрей мог просто вернуться домой, тем более если заболел. Это очень предсказуемо – если плохо себя чувствуешь, поехать к маме, я бы так и поступила. Моя мама тем временем, видимо, чувствовала неладное, потому что именно в последние дни постоянно спрашивала, а все ли у меня хорошо. Ну и что я ей должна была ответить? Вариантов было два: либо у меня все хорошо, но при этом мне плохо, потому что я дура, либо все-таки у меня все плохо. И выяснить это я могла, только поговорив с Андреем.

Я закрылась в комнате и набрала номер. Позову Андрея, а там разберемся. Ответила Ольга Владимировна, но на мою просьбу его позвать отреагировала странно. Помолчала, а потом попросила больше не звонить. И это меня добило. Я поняла: то, что я называла «страшно и нехорошо», было еще сущими пустяками. А вот теперь мне на самом деле плохо, до тошноты и черных точек в глазах. Я была почти уверена, что с Андреем что-то случилось.

На то, что поздно, я махнула рукой. Начала одеваться. Тут уже и мама с папой вышли в коридор. Я соврала, что бегу буквально в соседний дом и сейчас вернусь.

Выскочив во двор, чуть не получила инфаркт – мелкие пацаны грохнули неподалеку петарду. Город готовился к Новому году, и только я, кажется, готовилась к чему-то неприятному. Причем это неприятное ощущалось настолько реально, что, когда я подошла к дому родителей Андрея и вдруг увидела выходящую из подъезда Ольгу Владимировну, то чуть с ног ее не снесла, затормозила в последний момент.

– Здравствуйте, это я вам звонила! Мне нужен Андрей. Надо с ним поговорить!

– Андрей здесь не живет, – она отвернулась.

– Тогда где он живет? – я взялась за дверь подъезда, чтобы мама Андрея ее не захлопнула. Тут все исправно. Сейчас решит вернуться домой, закроет – внутрь я не попаду.

– Девушка, вы кто? – спросила она.

– Я Катя.

– Катя, – она помолчала, – я так понимаю, уходить бессмысленно, вы пойдете следом?

Я кивнула.

– Проходите, Катя.

И я пошла за ней в подъезд, хотя уже было понятно, что дома Андрея нет. Но она же мать, она знает. Наверное…

– Чай будете?

– Не называйте меня на «вы», – попросила я. – Буду.

Чай – это хорошо, это значит, что мы поговорим и, возможно, я все выясню.

Пока она заваривала чай, я осторожно оглядывалась. Очень чисто, почти стерильно, я такие квартиры только в рекламах и видела. И совсем не могла представить здесь Андрея. Хотя ведь он тут раньше и жил…

– Бери печенье, – Ольга Владимировна подвинула ко мне коробку. – Я тебя, кажется, где-то видела.

– В школе, – сказала я, – мы с Андреем учились в одной школе.

Она так явно старалась меня вспомнить, что я поспешила уточнить:

– Не в одном классе. Я младше. А теперь мы учимся в одном университете.

– И что ты от меня хочешь?

– Узнать, где Андрей. Мы с ним не договорили. Я приходила туда, где он живет, а его не было.

– Куда приходила?

Неужели я так непонятно выражаюсь? Я быстро сообщила адрес Андрея, чтобы стало очевидно, что я его знаю. Может, Ольга Владимировна решила, что я к Андрею лезу с непонятными разговорами, которые ему не нужны, и поэтому тянет время, а в итоге скажет: деточка, я ничего не ведаю, иди себе откуда пришла. Представив себе такой исход беседы, я взяла печенье и затолкала в рот. Пусть не думает, что я сейчас встану и уйду. Буду сидеть и пить чай до победного исхода.

– Катя, если вы не договорили и Андрей не стремится с тобой договорить, наверное, у него есть на это основания. Может быть, тебе и не искать его?

Я отодвинула чашку.

– Нет, у меня есть основания его искать. Вы, конечно, можете мне не помогать, но я как-нибудь тогда по-другому…

Тут я вспомнила того парня, удравшего во время драки…

– Пойду к его другу.

– И какие же у тебя основания?

– Железные, – ответила я, засовывая трясущиеся руки в карманы, чтобы показать, что я совсем не нервничаю. – Я люблю Андрея. Поэтому буду искать, пока не найду. И мы обязательно договорим.

После этого я встала и пошла на выход. И уже в коридоре услышала:

– Катя, подожди.

Он

Раньше мне везло. Всегда. Если вспоминать детство, то это было какое-то сплошное затянувшееся везение. Например, на контрольных мне попадался именно тот вариант, который я мог решить полностью. Гляну к соседу – там обязательно есть задание, в котором бы я затруднился. А у меня – одна легкотня. В мой день рождения всегда была хорошая погода, родители практически никогда не ругались, и на Новый год мне дарили именно то, что я хотел. У нас был отличный класс – если я напрягусь и начну вспоминать конфликты, мне хватит пальцев на руках, чтобы их пересчитать. И еще я не влюблялся. Ни разу. Меня не бросали девчонки, не предавали друзья… В общем, все было слишком хорошо, чтобы затянуться на всю жизнь. Наверное, к концу первого курса лимит удач исчерпался.

Теперь мне даже с собой покончить так, как я хотел, не удалось. Я пришел в себя в банальном токсикоцентре, куда меня привезли с улицы с алкогольным отравлением. Хотя это было, наверное, все-таки везение – уж в больнице точно лучше оказаться с ярлыком алкоголика, чем с попыткой суицида. Алкоголики нафиг никому не нужны, их откачивают и отправляют по домам.

Правда, ко мне все-таки успели прислать какого-то психолога раньше, чем я вызвонил Водовоза, попросил привезти свой паспорт и доказал, что совершеннолетний. Но их можно понять, возрасту меня на лбу не написан. Психолог успел побеседовать со мной на тему «Спиртное не решает проблем». Убедившись, что мне уже двадцать, медики ко мне тут же потеряли интерес и быстро выписали.

На улицу я вышел в отличном состоянии – без проблем смог пройти метров десять до ближайшей скамейки. Ну еще бы, эти ангелы в белых халатах промыли мне все внутри до полной стерильности. Штормило не хуже, чем с перепоя. Водовозов ругался. Конечно, у него были другие планы, я в них не вписывался.

– Иди уже куда хочешь, – сжалился над ним я.

– А ты куда пойдешь?

– Я?

Подумав, понял, что идти мне некуда. Я не мог вернуться в ту квартиру, потому что туда приходила Катя, я не мог вернуться к родителям, потому что с ними уже попрощался. Единственное, что я мог, – это, наверное, все-таки броситься под поезд. Только уже трезвым. А трезвым – страшно. Жить нет сил, умереть нет смелости. В этом я весь.

– Поехали ко мне, – неожиданно предложил Водовоз. – Заедем за твоими шмотками, и поживешь у меня пару дней.

Зачем это ему было нужно – я не понял, но согласился.

– Только не будем заезжать.

– Будем, – сказал Водовоз, – переоденешься, на тебя смотреть противно.

Да, я был грязный. Выписался в той же одежде, в которой валялся на улице. К тому же меня начало рвать еще в скорой. Я этого не помнил, но мне сказали. Мол, нажрутся как свиньи, потом пол отмывай… В общем, мой чистоплотный друг совершал подвиг уже тем, что пустил в свою машину.

Мы приехали ко мне, я пошел в душ. Было тепло, и перед глазами все плыло. Водовозов уединился с телефоном и с кем-то трепался. А я решил, что в эту квартиру больше не вернусь. Даже если так и не соберусь с духом и останусь существовать. И на диван этот ни за что больше не лягу.

– Поехали, – сказал я Водовозу, выбравшись из душа, – такой я тебя устрою?

– Мокрым, что ли, попрешься? – хмыкнул он.

– Тебе не все равно?

Он пожал плечами. Я покидал в сумку кое-какие вещи, решил, что потом, когда меня не будет так качать, заберу все остальное. Подошел к окну, чтобы закрыть форточку. Когда уходил в прошлый раз – забыл. А хозяйка требовала, чтобы было закрыто, когда меня нет дома. Ей все казалось, что в форточку на первом этаже могут что-то кинуть. Интересно только, что и зачем. Глянул на подоконник и тут увидел ЭТО. Ту самую капельку… деталь от молнии ЕЕ платья. И как-то сразу стало ясно, в чем дело. Я вернул долг тем уродам, а Кате вот эту штуку – не вернул. Поэтому умирать мне было рано.

В водовозовской машине я начал засыпать. И даже не очень хорошо понимал, как добрался у него до дивана. Правда, оттуда он меня выгнал, разложил кресло и предупредил, что, если я буду во сне орать, он меня отвезет обратно. Я уснул с капелькой в кулаке. И так же проснулся. Не разжимал.

А на следующий день меня добило высоченной температурой. Наверное, валяться на снегу и потом кататься с мокрой головой – не очень полезно. Тем более что подобрали меня не сразу. Мало ли кто у нас где упал… Бомжи всякие… Граждане предпочитают проходить мимо. Но Водовоз вдруг нашел в этом плюс. Сказал, что теперь у меня будет приличная справка для универа. С каким-нибудь ОРЗ или ангиной, а не алкогольным отравлением. Зачеты пропущу не просто так. А я совсем забыл о зачетах. И о сессии забыл. Да и обо всем на свете… Мне снилась Катя. Постоянно. Я все пытался с ней поговорить, но или голос терял, или она стояла слишком далеко. Я просыпался, засыпал, и все повторялось.

Я очень устал. Несколько дней такой карусели – температура, кашель, невозможность продышаться, какие-то мерзкие таблетки, которые припер Водовозов и от которых меня мутило, и еще эти сны… Сны изматывали и раздражали. Зачем она мне снится? Что я ей сделал, чтобы так со мной?

Потом я решил, что дело все-таки в этой детальке. Надо ее вернуть. Уговорил Водовоза поехать к универу. Отдал. Теперь все должно было пройти.

Ничего не прошло, ничего не изменилось. Катя, Катя, Катя… Я признал, что я полный псих. Водовозов, конечно, уже проклял тот день, когда позвал меня к себе. Но я сейчас не мог искать другое жилье. Оставалось надеяться, что он еще чуть-чуть потерпит.

Двадцать седьмого он ушел сдавать зачет, а я лежал с ноутом, кашлял и думал, что все-таки люди – сволочи. И не те, что мимо проходили, а те, кто вызвал скорую. Лучше бы я сдох.

Когда в дверь позвонили, сначала не собирался открывать, все-таки я тут не живу. Но потом решил открыть, вдруг что-то важное. Хотя в прошлый раз, когда мы с Водовозом открыли дверь, за ней оказались какие-то религиозные фанатички, которые начали втирать нам, что в новом году непременно наступит конец света. Жаль только, что это все было бредом.

Я прошел в прихожую, щелкнул замком, и… конец света все-таки наступил. Не дожидаясь нового года…

Она

Я не могла уснуть. Ворочалась, ворочалась. То мне казалось, что душно, я вставала и открывала форточку, тогда становилось холодно. Потом вдруг понимала: хочу пить. Шла на кухню за водой, а там вспоминала, что напилась полчаса назад и воды мне совсем не хочется. Ольга Владимировна не дала мне уйти, задержала, чтобы попросить оставить Андрея в покое. Чтобы я не трогала его, потому что неизвестно, чем это может кончиться. Разумеется, я не сказала ей, что «не трогать» было поздно… Она рассказала, что Данька Калинников погиб, это был несчастный случай, но Андрей решил, что он виноват и даже что Ольга Владимировна с Павлом Ильичом тоже к этому причастны. Ну да, они не разрешили их компании поехать на свою дачу. Поэтому те поехали к Данькиной девчонке, где все и случилось. Глупо было их в этом винить. Но, наверное, это я со стороны понимала. А Андрей – не понимал. Он то был виноват еще больше – не вытащил друга.

Мне было очень жаль Андрея и Даньку тоже жаль. А еще стыдно за тот разговор на карусели. У Ольги Владимировны мне все-таки удалось узнать главное: Андрей сейчас у Виктора, того самого, который то ли друг, то ли не друг. Больше она мне ничего не сказала. Но мне большего было и не нужно. Главное, что она в разговоре назвала этого Виктора по фамилии. Теперь найти его в университете было делом техники.

Заснула я под утро и на зачет пошла с больной головой и мыслями совсем не об учебе. К счастью, преподаватель решил, что я сильно переволновалась, вспомнил, что весь семестр я училась очень хорошо, и не стал меня долго расспрашивать.

Выйдя из кабинета, я обдумала план: нужно всего лишь узнать у тех же преподавателей, в какой группе учится Виктор Водовозов, найти его и…

И тут я его самого и увидела. Подумала сначала, что показалось, а потом испугалась, что упущу из виду, и побежала за ним.

Он не мог понять, что мне от него надо, а когда понял, спросил:

– Такты Катя?

После чего оглядел меня с ног до головы и хмыкнул:

– Да уж…

Но адрес дал. И сказал, что сам вернется скоро, мол, хотите поговорить – говорите быстро. Это «говорите» он выделил так, что стало понятно, о чем подумал. Я покраснела. Ну и пусть.

В маршрутке я была настроена очень решительно. Вот приеду и скажу правду. Ольга Владимировна неправа, думая, что лучше всего к Андрею вообще не подходить и ждать, когда он сам во всем как-то разберется. Я считала: знать, что тебя любят, – это очень важно. Тем более что ему так плохо.

Но когда я уже поднималась по лестнице, вся моя храбрость куда-то подевалась. Я поняла, что не представляю себе, как это будет. Вот он мне откроет, а я скажу: «Привет, я тут пришла тебе сказать, что люблю тебя». Да я буду выглядеть чокнутой. Тем более что понятия не имею, о чем он со мной тогда хотел поговорить. Вот когда с язычком от молнии приехал, я же ему вслед кричала, а он не вернулся. Почему я такая самонадеянная? Скажу, что люблю, он и растает от счастья? Ага, размечталась. Если мне сейчас, например, какой-нибудь Вася с параллельного потока скажет, что любил меня с детского сада, меня это сильно обрадует? Нет, мне будет наплевать на Васю. Ну, максимум, станет жалко – мучается парень напрасно. Так и у нас может получиться.

И я передумала признаваться. Решила, что приду, а там разберемся. Посидим, поболтаем. Я хоть его увижу не во сне. А может, он и сам что-нибудь мне скажет и мне напрягаться не нужно будет.

Андрей открыл дверь. И хоть я и ожидала увидеть именно его, ведь Виктор мне четко сказал, что он тут сейчас один, но все равно меня тряхануло. Наверное, невозможно подготовиться заранее к таким встречам. Он стоял и смотрел на меня, а я ждала, когда он скажет: «Привет».

Ну или еще что-нибудь. Что-то же он должен произнести. Я все-таки не пустое место.

Но он среагировал именно как на пустое. Посмотрел внимательно, развернулся и ушел. Но дверь не закрыл. Значит, можно было войти. Я вошла, разулась, заглянула в комнату. Андрей лежал на разложенном кресле, поставив перед собой ноут.

– Мог бы и поздороваться, – сказала я его спине и затылку.

Он взял наушники, валяющиеся рядом с ноутом, надел их и включил какую-то музыку.

Я разозлилась. Да, мне его жаль. И потому что с ним такое случилось после первого курса, и потому что он сейчас явно болеет – кашляет, и вон около кресла табурет, а на нем чай и какие-то таблетки. Но все это – не повод отворачиваться от человека, который к тебе не просто так пришел. Честно было бы прогнать, если уж настолько не хочется общаться.

Но уходить я не стала. Это означало сдаться и остаться опять в непонятках – а что, собственно, между нами происходит. Если вообще происходит. Я села на диван и сказала Андрею:

– Надеюсь, у тебя не очень длинный плейлист. Потому что я не уйду, пока мы не поговорим.

Он даже не пошевелился. Отлично. Это уже был вызов.

Что ж… Я прошла на кухню, потрогала чайник – тот был горячий. Я налила себе чай, нашла сахар. После зачета и всех волнений очень хотелось есть. В холодильнике я обнаружила масло и сыр, сделала себе бутерброд и с чаем и бутербродом вернулась в комнату. Не вышел штурм – возьмем осадой. Когда-то ему осточертеет слушать музыку в моем присутствии.

Пока я ходила на кухню, он сдвинул ноут, подтянул к себе подушку, уткнулся туда носом и еще и глаза закрыл. Мол, усну под музыку, и на всяких Кать мне наплевать. Тогда я подошла поближе, чтобы меня стало труднее игнорировать. Села на пол у кресла и сосредоточилась на бутерброде. А дожевав его, сказала:

– Понимаешь, я уже пришла. Если ты совсем не хочешь меня видеть, так признайся. Лучше разобраться сразу.

Он молчал, и я вдруг подумала: что, если заснул? Кто его знает… Я поставила недопитый чай на табурет рядом с его чашкой и осторожно потрогала его за плечо.

– Андрей!

Он вдруг дернулся, вскочил, уронил ноут на пол и посмотрел на меня так, как будто я не торчу тут уже полчаса, а только вошла.

– Катя?

Кажется, пришла моя очередь потерять дар речи.

– Не может этого быть. Ты не знаешь адреса…

Он так разволновался, что я испугалась. Происходило что-то странное. И я сказала:

– Адрес мне дал Витя.

– Я думал, ты мне мерещишься.

Теперь мы стояли друг напротив друга, я протянула руку и прикоснулась к его щеке.

– Нет, я пришла на самом деле.

Впервые в жизни мне нужно было всерьез доказывать человеку, что я настоящая. Я не знала, как это делается… Но, кажется, он уже сам во всем разобрался, потому что засунул руки в карманы и спросил:

– И зачем?

Он

Такое уже было. Когда я немного очухался от лекарств в ожоговом, в палату привезли Даньку. Я четко его видел. Очень тогда обрадовался, что все-таки его вытащили. Потому что, когда на меня упали те доски, последнее, что я понял, – что Данька остался там, не вышел. И я боялся узнать что-то плохое. А тут его привозят, и все вроде в порядке. Мы даже поговорили немного. Об этой его курице Ленке, которая выскочила на улицу первая, вместо того чтобы его разбудить. И уже на улице орала… А потом оказалось, что я в палате был один, Даньку не привозили, а то, что я видел, – галлюцинация. Психоз. Бывает. Но тогда я даже подумать не мог, что это нереально.

А теперь я был опытней и сразу понял, что Катя тут появиться не должна. Даже если подумать, что ей вдруг захотелось поговорить, все равно она не знает адрес. Это было похлеще конца света. Последний год я очень боялся сойти сума. Самое страшное для меня было – стать как те, кого я видел в психиатрической больнице. Потерять чувство реальности. Боялся я этого до тошноты, до обморока. Когда меня выписали, я поклялся, что сделаю все что угодно, только бы не попасть туда снова. Мне казалось, что, если я еще раз попаду к ним, я сам стану как они. Поэтому, когда летом снова начались кошмары, я перестал спать и порой видел всякую ерунду – например, загоралось то, что на самом деле не горело, или кто-то орал «пожар», а никто не кричал… И когда отец сказал, что так жить нельзя, надо лечиться, я и ушел из дома.

Мне нужно было справиться с этим самому. Алкоголь помогал. Ненадолго, но… Еще, как ни странно, помогали драки. Боль отвлекала. И не позволяла сомневаться в реальности. Больно – значит, жив. Ту дерьмовую жизнь, которую я себе устроил, выдумать было нельзя, только прожить на самом деле.

И несмотря на то, что я почти не спал, несмотря на все мои задвиги, я мог поручиться, что в психушке мне делать нечего. Да таких придурков, как я, вокруг толпы. Теперь же понял, что все серьезней, чем можно было подумать. Столь полновесная галлюцинация, как приход Кати, – это не просто мгновенные видения…

Я включил музыку и ждал. Может быть, пройдет. Пусть пройдет… Наверное, все это время, пока чувствовал ее присутствие, я думал одну и ту же фразу: «Пожалуйста, пусть это пройдет».

А Катя… она оказалась настоящей. Я это понял, когда она меня дернула за плечо. Данька в видении ко мне не прикасался. И это было как-то уже слишком для иллюзии.

Она пришла на самом деле. Только зачем?

– Я волновалась, – сказала Катя. – Ты с этой штукой от молнии… я же тебя звала.

– Зачем?

Катя промолчала.

– Что ты хочешь? – спросил я.

Если пришла, то ведь зачем-то, не просто так.

– Помириться.

– А мы что, поссорились?

– Разве нет?

– Дай подумать. – Я смотрел мимо нее, потому что чувствовал, что, погляди я на нее, окончательно сойду с катушек от одной только мысли, что вот она, настоящая, не во сне. – Нет, мы не ссорились. Сначала ты пришла ко мне, а потом сказала, что тема закрыта, и повторения ты не хочешь, и вообще это не повод для знакомства. Разве это ссора?

– Ну извини, просто ты с той шоколадкой в магазине…

– Я пошутил.

– Я поняла потом. Слушай, посмотри на меня, а? Ты же не со стенкой разговариваешь.

Да, Катя всегда добьется того, чего хочет. Я это начал понимать.

– Ну смотрю.

– Мир?

– Мир.

Она выдохнула и улыбнулась.

– Наконец-то. Я, между прочим, три дня к тебе домой ходила, хотела помириться. Пришлось к твоей матери идти, искать, где ты…

– Что ты сказала?

– Ничего, – Катя села на диван, – еле нашла тебя, говорю… Кстати, ты что, получается, зачеты пропускаешь? А тебе их хоть поставят?

Я не успел ничего ответить, как она вдруг предложила свою помощь. Мол, у тебя уже был год академа, не сдашь сессию – и что, снова в академ? А она может мне помочь, если нужно. Потому что она отличница и вообще. У меня начало темнеть в глазах. Все стало понятно. Катя как-то откопала мою мать, та расчувствовалась и поведала, что я вот-вот помру без помощи…

– Ты любишь котят? – спросил я.

– Что?

– Котят. Или щенков. Не знаю… голубей полудохлых. Пойди найди себе зверушку и помогай ей сколько влезет.

– Ты о чем?

Она еще и тупила. Смотрела совершенно убойными своими глазами и тупила. И я понял, что сейчас просто выкину ее на лестницу. Потому что она пришла не просто так. Не потому, что я ей нравлюсь или она хочет общаться, а из глупой девчачьей жалости… Надо было переключиться. Не схватить ее за руку и не отправить за дверь. Ведь я точно сделаю ей больно. Я взял табурет и швырнул его в стену.

– Уходи!

Когда она все-таки бросилась к двери, в квартиру вошел Водовоз, увидел разбитые чашки и разлитый чай.

– Вы что делаете?! Громов, иди домой, а? Ты меня достал!

– Не пойду, – сказал я, – ты мне друг или нет?

– Друг? – вдруг психанул Водовоз. – Калинников был твоим другом. С тобой дружить можно только под дулом автомата.

– Ого. И кто же на тебя это дуло навел?

Мне стало смешно, хоть я и понимал, что это нервный смех.

– Неважно, – Водовоз снял с вешалки мою куртку и кинул мне. – Давай уматывай.

– И не подумаю. Пока не скажешь, что же такое тебя заставило со мной дружить.

Катя в прихожей застегивала сапоги. Так же неудачно, как восьмого числа пыталась их расстегнуть.

– Отец твой денег дал, – спокойно сказал Водовоз, – чтобы я за тобой присматривал. Я думал, потерплю. Не рассчитал свои силы. И вообще скажи спасибо, что я им не слил, с чего ты на самом деле заболел. А то, может, и от алкоголизма бы полечили. Думаю, пора.

Я двинул Водовозу в челюсть. Так, что он свалился. И вышел, попутно вытолкав в подъезд и Катю. Она смотрела испуганно и даже побледнела.

– А тебе кто денег дал? Мать? Или тоже отец? И за что? За то, чтобы ты со мной сейчас мириться притащилась, или за… восьмое декабря тоже?

– Ты идиот! – крикнула Катя. – Я тебя люблю. С девятого класса!

И стало тихо-тихо. До звона в ушах…

Она

Пожалела я о том, что сказала, уже через секунду. Все-таки признание делает человека крайне уязвимым, тем более теперь. Мне стало страшно. Кто его знает, что случится в следующий момент. На то, чтобы постоять, застыв от собственной неожиданной откровенности, у меня ушло меньше минуты, и я рванула вниз по лестнице. Но почти сразу меня поймали за рукав и капюшон пуховика одновременно.

– Врешь, – почти спокойно сказал Андрей.

Как будто только что не орал и не швырялся табуретками.

– Ты любишь котят? – спросила я.

– Что?

– Заведи себе котенка и хватай его за шкирку сколько влезет.

Я все-таки вырвалась и пошла вниз. Главное – не расплакаться прямо здесь. Да, призналась, но он думал обо мне черт знает что. Я слышала, что Андрей идет следом. Только теперь он меня не останавливал. Я вышла из подъезда, пересекла двор, а он все тащился за мной. Тогда я повернулась.

– Послушай, понимаю, что это глупо, и даже знаю, что ты сейчас думаешь. Да, дура, зациклилась на годы. Но ты можешь не волноваться, я не буду к тебе лезть и мешать. Просто мы неправильно расстались в прошлый раз. Мне жаль, что так вышло. Давай все-таки помиримся, и я обещаю, что…

– Кать, – он протянул руку и приложил пальцы к моим губам. Фактически рот мне закрыл. – Мой ответ вообще не предполагается?

– Ну ответь, – разрешила я, хотя и догадывалась, что он скажет.

– Пойдем в кино.

– Куда?

Он в очередной раз сбил меня столку. Какое кино? После того, что я тут ляпнула? Да и выглядит он так, что ему не по кино шататься надо, а обратно под одеяло, лечиться.

– В кино, – повторил он, – завтра. Ты и я.

– Ты серьезно?

– Скажи адрес, я за тобой зайду.

Я сообщила ему свой адрес и уточнила, что буду дома после двух.

– Подходит, – кивнул он, – ты извини, мне вернуться надо. Кое-что забыл. Пока, до завтра.

И ушел.

Я уйти не смогла. Во-первых, у меня начался, как это называется, отходняк, меня затрясло. Во-вторых, я боялась, что Андрей отправился к Виктору, чтобы продолжить разборки, и кто знает, чем это кончится. Я дошла до скамейки у соседнего подъезда, села и решила подождать, убедиться, что Андрей вернется. Вышел он действительно довольно скоро. Я выдохнула с облегчением. Хотя выдыхать было, конечно, рано. Что значило это его приглашение в кино? Решил, что от него не убудет и можно выгулять влюбленную дурочку? Или я ему тоже небезразлична? Ага, размечталась. Просто он вдруг вспомнил, что с девушками нужно быть внимательным и вежливым.

И я так и не понимала: то, что я призналась, – это хорошо или все-таки плохо?

На следующий день у меня был последний зачет. У всей группы – еще и тридцатого, но по тому предмету мне выставили автоматом.

Сдав этот последний зачет, принеслась домой и принялась каждые десять минут смотреть на часы. Придет, не придет… Во сколько придет? Зачем придет? Наверное, вчера он, как и я, растерялся и не знал, что ответить. Теперь же подумал и что-то да скажет.

– Катя, – мама в очередной раз столкнулась со мной в коридоре, – ты чего такая взвинченная?

– В кино собираюсь.

– И так нервничаешь?

– Да это я после зачета никак не успокоюсь.

– Бедный ребенок, – вздохнула мама, – ну ничего, хоть на Новый год отдохнешь.

Я кивнула. Пусть думает, что бедный ребенок переучился. Но чтобы не отсвечивать и маму больше не тревожить, села в своей комнате готовиться к экзамену. После Нового года и начнется самое страшное – сессия. О том, что самое страшное для меня может начаться раньше – когда Андрей придет и скажет, что подумал и на мою любовь ему наплевать с высокой колокольни, – я старалась не думать.

Когда мне вдруг стукнули в окно, я холодным потом облилась. В окно четвертого этажа зимой могут постучать только в фильме ужасов. Про пожарную лестницу я вспомнила, когда уже вскочила и выглянула. С лестницы Андрей показал мне рукой – мол, выходи.

Я выругалась про себя. Ну что за человек, нормально в подъезд зайти, что ли, не может?

Когда выскочила во двор, он уже спустился и сразу сказал:

– Ты, Кать, извини, но я билеты купил на сказку.

– Сказку?

– Ну да. Фильм-сказка.

Я засмеялась.

– Ну так это здорово. Я вообще сказки люблю.

– А мультики?

– И мультики. Полнометражки.

– Например, какие?

И мы пошли в сторону кинотеатра, обсуждая детские мультфильмы. И это было странно, как будто я попала в какую-то иную реальность. Потому что в этой Андрей Громов не мог добраться до моего окна и повести меня в кино. Когда фильм закончился, я все-таки спросила:

– А почему ты не поднялся в мою квартиру нормальным способом?

Он пожал плечами:

– Ну мало ли, вдруг тебя родители со мной не пустили бы. Не стал рисковать. Поднялся, посмотрел, где ваша квартира, посчитал, где окна. Думал снежком кинуть, а тут лестница – повезло… И прямо к твоему окну, а не к кухне, например…

– Конечно… Зимой по пожарной лестнице – оно не так рискованно. Поскользнуться можно и шею свернуть, но это ерунда.

– У меня несворачиваемая, – сказал Андрей. – Я вообще бессмертный.

– Да? Точно, и худой, как тот персонаж… который бессмертный.

Я успевала что-то сказать, а потом уже думала: а вдруг я нудно разговариваю? Вдруг ему со мной не понравится? Мы и не общались так долго ни разу…

– Сама виновата, колбасы надо было больше приносить, – ответил Андрей.

Кажется, его совсем не заботило, каким он мне покажется. Ах, ну да, я же по умолчанию влюбленная по уши… А еще мне вдруг стало обидно, что Андрей просто шел рядом. Мог бы, допустим, обнять. Когда злился и психовал у магазина, так даже поцеловать ухитрился. А теперь – никаких попыток. Позвал в кино – и сводил в кино. После чего доставил домой, в целости и сохранности. И пригласил еще завтра погулять. Конечно, я согласилась. Хотя теперь не понимала, что и зачем он делает.

Он

Я ей поверил. Сразу. Хотя и сказал, что врет. Только с девятого – это было как-то уж очень долго. А еще я побоялся ответить «и я тебя люблю». Не знаю почему. Наверное, потому что не представлял – а что дальше. Это только в кино и книжках после признания полное счастье и взаимность… Но спокойно смотреть, как Катя опять уходит, я тоже не смог. Вот и пригласил в кино.

А сам вернулся к Водовозу. Будь он чуть меньше похож на тряпку, я бы возвращаться не стал – на удар ему в морду, оказывается, ушло много сил. Да и вообще на все. Я устал, раскашлялся, и, будь у него такое желание, он бы легко дал мне сдачи. Но Водовоз – это Водовоз. Когда я вернулся, он даже дверь еще не закрыл – сидел на кухне и держал у физиономии лед из холодильника. Увидев меня, напрягся.

Я сел напротив него.

– Рассказывай.

– О чем?

– Обо всем. С начала.

Рассказывать ему было нечего… Мой отец попросил за мной следить, Водовоз согласился. Потому что ему были нужны деньги. Это я как раз понимал: работать Витек не желает, а с Иркой встречаться – очень даже. Наверное, сейчас я должен был понять страдания Водовоза по Ирке и посочувствовать, потому что сам знаю, как это печально – вдруг зациклиться на девчонке, которая тебя послала. Но мне было его не жаль.

– И когда тебе в последний раз заплатили?

– Перед тем как я тебя из больницы забрал. А я что, ради великой идеи тебя лечить должен?

Я хмыкнул. Подумал и потребовал у Водовоза, чтобы он эти деньги отдал мне. В конце концов, он не справился. Он что-то там занудил о подарке Ирке на Новый год, но я на него так посмотрел, что Водовоз заткнулся. Пусть идет и зарабатывает на подарок другим способом, шпион нашелся.

– Ты и адрес мой сказал?

– Нет, адрес – нет. Честно, – поспешил уверить меня Водовоз.

Я забрал ноут и поехал домой, куда вовсе уже не собирался возвращаться. Но раз теперь все так изменилось… Мне надо было успокоиться и подумать, что теперь делать с Катей. И я никак не мог понять что. Мне начало казаться, что с ее девятого класса прошло столько времени, что она вот-вот меня разлюбит. Зачем я ей сдался? Если вспомнить наши встречи, я всегда говорил ей гадости. Ну, почти всегда. Да, она вернулась. И пока прощает. Но если я не одумаюсь, быстро во мне разочаруется. Если уже не… А это будет еще хуже, если Катя меня бросит, когда я уже знаю, что она меня любила. Не знал бы – было бы легче.

И я начал представлять, как это произойдет. Как она мне скажет, что да, с девятого любила, а теперь я изменился и она меня больше не любит. От этих мыслей становилось нехорошо. К вечеру я уже ощущал себя так, как будто Катя меня бросила. Хоть о стенку бейся. Потом решил вообще про это не думать. Может быть, я справлюсь. Может, мне удастся как-то ее не потерять…

Ночью я сделал вывод: пусть Катя и сама пришла ко мне тогда, но ее пугает, что я к ней буду относиться как к тем девицам из общаги, которые парням счет потеряли. Решил, что не буду к ней лезть даже целоваться. Будем просто гулять, а там посмотрим… Главное, чтобы она была рядом.

Под утро я заснул, а когда проснулся, сразу пошел за билетами.

В кинотеатре еще размышлял: а может, мне Кате тоже признаться? Пусть знает правду. Но потом решил, что прозвучит эта правда глупо и, чего доброго, Катя сделает вывод, что я признался с определенной целью. Нет, надо еще повстречаться, а потом уже все сказать. Так что в кино я на нее только смотрел осторожно сбоку. Видно было мало: косичку с плетеным шнурком в ней и такой же плетеный шнурок на запястье. На улице под пуховиком и шапкой и того не видно…

На следующий день мы пошли гулять. На горку. Это было логично – где сказки, там и горки. У Кати было хорошее настроение, только напрасно она постоянно пыталась съехать по льду стоя, через пару метров все равно падала и катилась уже как придется. Я сначала тоже катался, а потом стал ее снизу ловить. Типа для страховки. На самом деле просто она меня интересовала больше замерзшей наклонной поверхности.

В очередной раз грохнувшись и извалявшись в снегу, Катя сказала:

– Подумать только, послезавтра уже Новый год.

– Да, один год закончится, начнется другой. Несомненно, это чудо.

– Ладно, не чудо. Обычный календарь. Но все равно я люблю Новый год. А ты… с кем его будешь встречать?

Я задумался. Если бы мы не поссорились с Водовозом, возможно, я пошел бы к нему. Если бы у меня не было Кати, отправился бы к девчонкам из общаги. Нашел бы куда пойти… А теперь?

– Буду дома, – сказал я. – А что?

– Один?

Тут я понял, что Катя, наверное, пытается осторожно выяснить, не встречаюсь ли я еще с кем-то.

– Один, конечно.

– И что ты будешь делать?

– Не знаю. В интернете сидеть. Или в окно смотреть. Придумаю.

Катя задумчиво почесала подбородок.

– Да, надо придумать…

Потом у нее зазвонил телефон, и разговор про Новый год мы закончили. Да и какая разница, как его встречать. Если бы от этого что-то зависело… Меня интересовало только – тридцать первого мы увидимся или нет? И еще надо было, наверное, что-то Кате подарить. А что? Я ее почти не знаю. Что она любит, чего не любит…

– Ну что, пойдем в теплое место? – предложила Катя. – А то замерзнем и будем в Новый год сопливые. А ты и так только что переболел.

– А что у слона длиннее хобота… – пробурчал я.

– Сопли, – засмеялась Катя.

Ну, чувство юмора у нее точно есть.

Когда я вернулся домой, застал там квартирную хозяйку. Нынче она явилась без предупреждения, открыла дверь своим ключом и теперь тыкалась во все углы, высказывая свое недовольство. А под конец заявила, что хочет повысить плату. Это вообще ни в какие ворота не лезло, потому что летом она обещала целый год не повышать.

– Не устраивает – ищи другое место.

Она ушла, а я задумался о деньгах. Нет, если сказать маме, что плату повысили, она мне поверит. И даже отец наверняка поверит. Я задумался о другом. Когда еще учился в десятом классе, отец сказал, что деньги на кино с девчонками давать не будет. Надо – заработай. Девчонок у меня тогда не было и вообще были другие интересы, но летом я подрабатывал в папином офисе. Сортировал бумажки, до которых у кадровых сотрудников не доходили руки. И после десятого, и после одиннадцатого классов. А когда я закончил первый курс, курьер «Мечты» взял отпуск и я вместо него катался по городу… В общем, я подумал, что мне будут нужны деньги. Того, что переводила мама, хватало на квартплату и еду. А Катя – это и не их дело к тому же. Сам разберусь. Как-нибудь…

Она

Я даже предположить не могла, что меня можно почти довести до слез простым сообщением – в Новый год Андрей будет один. Конечно, я не прослезилась и даже виду не подала. Вдохнула поглубже, переждала резь в глазах и животе… А тут и телефон зазвонил. Но все равно это было ужасно, нелепо и неправильно. Новый год – веселый праздник, волшебный. Елка, мандарины, фейерверки за окном… А Андрей – один. К тому же я понимала, что и мне будет плохо, я ведь знаю, что он – один. И еще понимала, что это никак не изменить. Я, конечно, могу пригласить его к себе, но он откажется. Я чувствовала, что откажется, вон даже в квартиру за мной не заходил нормально, пожарная лестница ему нравилась больше… А отпроситься у родителей и прийти к Андрею самой – невероятно. Никто меня на всю ночь не отпустит, Новый год – семейный праздник, за эту формулировку мама держалась руками и ногами. Да и куда отпрашиваться? В общагу? Не пустят. Друзей – таких, чтобы с приличной репутацией и мама им доверяла, – я в универе пока не завела, а со школьными уже не общалась… Весь вечер я ощущала беспомощность. Нет выхода, нет… Никак не извернешься, чтобы встретить Новый год вместе. Что сам Андрей, возможно, не очень и хочет со мной его встречать, я тоже подумала, но потом решила, что моя компания лучше, чем полное одиночество. Даже в окно на фейерверки смотреть веселее вдвоем.

А ночью меня вдруг подбросило от неожиданной мысли. Проснулась и поняла: Ольга Владимировна. Вот мой выход! Мама может ее не помнить, даже если виделись в школе, но если та позвонит и расскажет, что мы с Андреем учились вместе, да еще скажет, что приглашает к себе на Новый год целую компанию… Мама, пожалуй, согласится. По крайней мере, это был единственный разумный вариант, который пришел мне в голову. Осталось только уговорить саму Ольгу Владимировну.

Я позвонила ей на следующий день сутра, сказала, что у меня есть важный разговор. И, конечно, не телефонный. Пока дошла – испугалась. Вот сейчас она меня выпроводит восвояси, как пыталась отправить в прошлый раз. Скажет: не лезь к Андрею. Правда, теперь мне есть чем возражать. Мы с ним дружим, в конце концов. Ну и не может же она мечтать, чтобы он сидел в новогоднюю ночь дома один. А если ему что-то в голову придет? Мало ли…

Все это я ей и выложила, уже традиционно получив чай с печеньем. Смотрела она на меня как на сумасшедшую. Как говорится, хуже дуры только дура с идеями.

– То есть ты хочешь, чтобы я соврала твоим родителям?

Я кивнула. Очень хочу, еще как хочу.

– Но вы в школе даже не дружили, учились в разных классах… Я как-то слабо себе представляю все это…

Не беда, я себе это тоже слабо представляла.

– Давайте все продумаем.

И мы вступили с ней в сговор. Она все взвесила и решила, что я – это лучше, чем что-то еще, до чего может додуматься Андрей в одиночестве. А я решила, что от Ольги Владимировны скрывать что-то теперь нет смысла, я ведь уже призналась, что люблю Андрея. Ну и потом, мне было ее немного жаль – что он сбежал и не общается с ней. Она мне показалась очень даже нормальной. И еще я вдруг подумала, что Виктор, который докатился до того, чтобы брать деньги за дружбу с Андреем, может теперь со злости черт знает что про него наговорить. Поэтому немного рассказала и о конфликте. Пусть лучше верят в мою версию. Ну и, конечно, Андрей о том, что я сюда приходила, знать был не должен. Еще распсихуется и к себе не пустит.

Договорились, что Ольга Владимировна позвонит моей маме ближе к вечеру. Чтобы у той было не слишком много времени на размышления.

Результата этих переговоров я так ждала, что даже на свидании с Андреем дергалась. А вдруг не получится? Он, правда, понял это как-то неправильно.

– Ты торопишься?

– Нет.

– Тогда, может, тебе гулять надоело? Ходим по улице, тебе скучно…

Предположить, чтобы мне было с ним скучно, мог только слепой. Но ответить я не успела, он спросил:

– Завтра увидимся?

– Да, знаешь, только не заходи за мной. Я за тобой сама зайду, хорошо?

Потому что если меня отпустят, то я сразу приеду и останусь, ведь Ольга Владимировна будет врать, что мы едем за город, выезд часа в два; а если не отпустят, то приду и побуду до вечера.

Когда я вернулась домой, мама растерянно поведала, что звонила некая Громова и она даже вспомнила ее по каким-то общешкольным собраниям. И что, конечно, она не ожидала, что я вдруг соберусь куда-то на Новый год, но… Видимо, мама Андрея была очень убедительна. И звала именно в компанию, где будет много народа, наверняка уточнив, что сплошь девчонки.

– Но надо же было раньше предупредить, Катя.

Я закивала, просто-таки затрясла головой. Да, мам, я дурочка, забыла предупредить. Главное, не запрыгать от счастья – пожалуй, родители насторожатся.

Утром мама начала готовить салаты, а мне все пыталась дать продуктов с собой. Я сначала отказалась – все-таки, по легенде, я не под елку в сугроб еду, а к приличным людям. Но потом подумала: проще не спорить и лишний раз не отсвечивать. Да и кто там знает, что у Андрея дома есть, а чего нет. В итоге мама сложила мне в пакет колбасу, сыр, пирожки и даже салат в баночке. Я взяла свое парадное платье, а надела джинсы и свитер – все-таки за город еду.

И отправилась к Андрею. Уже по дороге подумав, что он мог меня обмануть и не один встречать Новый год собирался. Но поворачивать обратно было поздно. Когда он открыл мне дверь, вместо того чтобы позвать его на прогулку, я спросила:

– Как ты смотришь на то, что я останусь тут до завтра? На Новый год?

Он

Я решил, что признаюсь Кате в том, что тоже ее люблю, тридцать первого декабря, как раз в Новый год. Судя по всему, она очень любила этот праздник. К тому же наши отношения сейчас выглядели странно. Она могла подумать, что я с ней встречаюсь от нечего делать. Да, сразу признаться я не смог, но теперь понял, что и тянуть долго не получится. А так вроде повод – праздник. Главное, чтобы она пришла именно в этот день. Подарю что-нибудь и признаюсь.

Тридцатого вечером я снова поехал к тем уродам, с которыми играл в карты. В общем, играй я тогда в нормальном состоянии – и не проиграл бы, и сообразил, что суммы ставят большие. Но я в тот момент мало что соображал после водки и травы. И они мне в тот раз предлагали долг отработать – продавать эту самую траву. Убеждали, что это удобно, нормальные деньги, а главное – безопасно, если не носить с собой сразу большое количество. Поймают менты – скажешь, что для себя, и все. Но тогда я отказался. Даже не потому что побоялся. А потому что противно – развели как лоха, а я не догадался вообще, зачем это все было. В общем, в тот раз я решил отдавать деньгами и с этими козлами больше не связываться. А теперь подумал: почему нет, если не заниматься этим постоянно? Немного, пока не разберусь с долгами в универе и не найду что-то законное. Да и не тяжелые вещества же это, подумаешь, трава. В некоторых странах даже за наркотик не считается.

Я себя легко убедил, что все будет хорошо, и поехал в этот притон. Туда меня в первый раз привел бывший одноклассник. Учился с нами до девятого, потом исчез, а тут встретились случайно на улице. Я как раз ушел из дома, а с родителями мы еще не договорились, в общем, настроение у меня было паршивое и мысли самые черные. Так я туда и попал. Но теперь все иначе. Пить с ними я не собирался. Играть – тем более. Только договориться о сотрудничестве. Взаимовыгодном. Да они меня еще могли обломать и послать куда подальше.

Но не обломали. Даже напомнили точный вес, с которым можно еще смело попадаться и врать, что это для личного употребления. Больше – статья. Но я же не дебил… Правда, именно сейчас в пакетике было столько, что на статью мне бы прекрасно хватило. Только сдался я кому-то – задерживать меня, а тем более обыскивать…

Возвращался домой поздно, через торговый центр. Там была толпа народу. Наши граждане не могут купить новогодние подарки в середине месяца, им надо обязательно ходить по головам друг друга тридцатого и тридцать первого. Я-то ладно, я и предположить не мог, что к празднику у меня вдруг появится любимая девушка… И все-таки что ей дарить-то? Я видел, что Катя любит шоколад с орехами. Но не дарить же шоколадку. Еще она любит старые детские мультфильмы, например про Шрека. Да, подарить шоколадку, диск, взяться за руки и уйти в детский сад…

В конце концов я решил, что можно подарить духи. В них не надо разбираться, сказать консультанту, что для девчонки-первокурсницы, сколько я готов в принципе заплатить, и за меня выберут…

Домой я пришел с маленькой коробочкой. И все-таки с диском. За окнами хлопали петарды. Это подарки население покупает в последние дни, а грохать пиротехникой начинают куда раньше. Превентивно…

Пакетик с травой я закинул на верхнюю полку в шкафу. Потом лег спать. А точнее, крутиться и ждать завтрашнего дня. Придет Катя, не придет Катя… И вообще, что будет дальше. Потом, когда я уже признаюсь. Все будет очень хорошо? А долго? Может, Катя часто влюбляется? Хотя нет, она же говорила про девятый класс. Но… я же у нее не первый. Получается, то ли она может влюбляться параллельно, то ли для нее правда постель – не повод для знакомства. Любит одного, спит с другим. Или с другими… Это были уже совсем неприятные мысли, и я закрыл голову подушкой, как будто эти мысли были не в голове, а атаковали меня снаружи и подушка могла от них защитить.

Потом я все-таки заснул – одетый и с подушкой на голове. Проснулся, потому что душно стало… Была уже середина ночи. Тридцать первое декабря. День, когда я впервые в жизни собирался сказать девушке, что я ее люблю… Особенный день.

Катя пришла днем с какими-то пакетами и сказала:

– Как ты смотришь на то, что я останусь тут до завтра? На Новый год?

И я забыл, что собрался признаваться. Потому что сначала очень удивился: как это на Новый год? На ночь, что ли? Вот тут у меня останется? Катя? Только покивал – да, оставайся, конечно. Как я мог на это смотреть? Только как на чудо.

А потом она прошла в комнату и заявила:

– Ну у тебя и бардак. Нет, в любое другое время… Но сегодня же праздник! Давай хоть сделаем уборку, что ли.

И я снова только покивал.

Катя начала мной командовать: это убери, это подними. Пакеты свои притащила на кухню. В общем, так себя вела, будто собралась здесь жить. Наверное, Новый год для нее был самым важным праздником. Тогда желание провести его в чистом помещении было вполне понятно. Но вышло так, что я снова не мог ей признаться, даже бы если захотел. Потому что это было бы глупо – заявить девчонке, которая моет у тебя посуду, мол, люблю тебя. Так и сказать – в спину и под шум воды.

А потом меня озадачил другой вопрос: мы что, и спать вместе будем? После того как я вроде решил к ней не лезть? По крайней мере пока… Или она рассчитывает до утра сидеть? Или спать в прямом смысле этого слова? Ага, на одном диване. Обнявшись. И к утру я останусь заикой. Потом память подкинула картинку: Катя восьмого декабря застилает простыней диван. Я потом эту простыню сунул в стиралку, повесил в ванной да и забыл. Как-то не до нее было. Там она и болтается. Вот такая чушь лезла в голову…

– Андрей, – Катя обернулась от раковины, – я, когда шла с остановки, видела, что там еловые ветки продаются. Ты мог бы сходить? И еще купить хотя бы по одной мандаринке. Все-таки Новый год…

– Да, сейчас, – из квартиры я выскочил, как будто спасался.

Черт знает что происходит… Катя делает со мной что хочет. Командует. А мне это еще и нравится. Нравится, но при этом находиться рядом трудно… Бред какой-то.

Я пошел к банкомату за остатками денег с карточки. На еловую ветку, которая нафиг мне была не нужна, и мандарины, которые я любил. По одной… шутница Катя. Я их купил почти полный пакет… К тому же обдирание кожурок убивает время и успокаивает нервы. Кажется, этих нервов сегодня потребуется много… Почему Катя все делает неожиданно? Нельзя было предупредить, чтобы я хоть как-то собрался с мыслями и так не дергался? Или она сама решила прийти только сегодня? И ведь не поймешь, не угадаешь…

Я еще постоял у подъезда и решил, что меньше всего шансов допустить какую-то ошибку у меня будет, если я вообще ничего не стану предпринимать. Пусть Катя делает что угодно, для меня главное – чтобы она не ушла. Все остальное я как-нибудь потерплю.

Она

Не очень было похоже, что он рад моему визиту. Но возражать не стал. Мол, пришла и пришла. Уже неплохо – хороша бы я была, вернувшись к маме… Впервые я увидела жилище Андрея трезвым взглядом. Оно… впечатляло. То ли в прошлый раз тут было почище, то ли я была невменяема… Но сегодня… Наверное, он ходил в комнату не разуваясь, потому что на полу были грязные следы. На столе как попало валялись тетрадки, а судя по пыли там же, можно было понять, что в руки он их не брал. На диване я увидела подушку в сероватой наволочке и одеяло без пододеяльника, там же лежала какая-то одежда… Я и предложила сделать уборку. К тому же это снимало вопрос – а что делать и о чем говорить. Что делать, когда вот-вот пробьют куранты, – понятно, а сейчас, заранее?

Уборка перед Новым годом – это мне было привычно, мама свято соблюдала принцип: к тридцать первому все должно быть вымыто и вычищено. Нет, все-таки хорошо, что я пришла. Сидел бы Андрей тут один, в бардаке и без малейшего намека на новогоднюю атмосферу…

Для атмосферы я его отправила за мандаринами и еловой веткой. А сама пока сняла с подушки наволочку и сунула в стиралку. Там уже лежали какие-то вещи. Вот и пусть крутятся, хоть стиралка тут нормальная. Свое платье я вытащила из пакета и повесила на дверку шкафа. Заодно заглянула внутрь и поняла, что комплект постельного белья в квартире один. Пододеяльник – в шкафу, простыня висит в ванной, а наволочка вращается в барабане автомата.

Вспоминая, какой порядок дома у Ольги Владимировны, я удивлялась. Понятно, что не все любят идеальную чистоту, но к какому-то уровню Андрей должен был привыкнуть. Правда, странно все это… А еще в школе он всегда ходил в светлых рубашках, очень аккуратно выглядел. Особенно сутра, пока не успевал испачкать рукава пастой из ручек. Не то что теперь… Впрочем, я и от такого дурею. Чего думать о прошлом, с настоящим бы разобраться.

И, конечно, глядя на диван, я не могла не думать о той ночи, что у нас была, и, самое главное, о той, что будет. Ведь будет… Ну не дурак же он, чтобы просто завалиться спать… Пусть и не влюблен, но я ему явно приятна. Гуляет же со мной, даже можно сказать, что слушается, была бы неприятна – прогнал бы сразу…

Потом, когда Андрей вернулся с целым пакетом мандаринов и еловой веткой, до меня дошло, что на эту ветку повесить нечего.

– Надо было из дома хотя бы одну игрушку взять, – вздохнула я.

– Елочную, что ли?

– Ну да…

– Снежинки устроят? – спросил Андрей.

– Какие?

– Бумажные. Помнится, я в третьем классе отлично вырезал.

Он выдернул несколько листов из своих тетрадок, достал из стола ножницы и на самом деле начал вырезать снежинки.

– Посмотри на кухне в шкафутам должна быть банка. Для твоей ветки сойдет.

Глядя на то, как он режет листки, мне захотелось себя ущипнуть. Это не может быть правдой: я мою ему посуду и стираю наволочку, а он вырезает снежинки на елку… Это сон…

Потом Андрей поставил банку с веткой на подоконник, нацепил на нее эти свои снежинки. Не очень и красивые, если быть объективной. Рядом еще что-то положил, завернутое в целлофановый пакет.

– Елка, подарок. Все правильно?

Я ахнула про себя – а я ему подарок и не принесла. Так старательно думала, как бы вообще сюда попасть да что сказать, чем время занять, – и забыла. Молодец, Катя, ранний склероз – твой диагноз.

– Ух ты, у тебя тут пирожки… Взять можно?

– А кому я их принесла? Давай чаю попьем.

Уж по пирожкам моя мама мастер. Я даже не знала, с чем они на этот раз. Оказалось, что половина с картошкой, а половина с вареньем. Я предпочитала сладкие. Андрею, кажется, было все равно. Впервые мы с ним спокойно сидели и пили чай. Молча. Я ожидала, что он сам поищет тему для разговора, но он этого не делал. И, судя по часам, времени впереди было еще полно…

Потом я написала маме сообщение, что до места назначения доехала, связь тут оказалась плохая, поэтому телефон я выключаю. Андрей посмотрел на меня и свой тоже выключил.

Осталось только на его столе разобраться с пылью и тетрадками и пол помыть. Я пошла к столу, а Андрей налил в ведро воды и начал с кухни. Пол покрыт линолеумом, мыть элементарно, но он что-то возился и возился на кухне, потом явился в комнату, начал ползать вокруг моих ног стряпкой, как-то неудачно задел ведро, плеснул грязную воду себе на джинсы.

Я засмеялась. Ну правда, это было смешно.

– Да ладно, – проворчал он, – с кем не бывает.

Поднялся и, кажется, только сейчас увидел мое платье на дверце шкафа.

– Ты что, и переодеваться будешь? Вот в это?

– Новый год же, – объяснила я. – По-моему, логично переодеться.

– Наверное… наверное, да.

Он снова схватился за тряпку и закончил с комнатой почти мгновенно.

– А пойдем погуляем? Все равно еще куча времени. И тут уже чисто, чище никогда не было.

Я согласилась. Не потому что уже было чисто, а потому что на улице нам почему-то было проще общаться. Мы вышли во двор. Было тепло, и шел снег. Андрей правда как-то сразу расслабился и обрел дар речи. Потащил меня на горку в соседний двор, потом стал лепить снежки и кидать мимо меня. Толи специально промахивался, то ли попасть не мог. Недалеко какая-то малышня лепила снеговика. Наше занятие сейчас выглядело не более солидным…

Потом он спросил:

– А ты когда обещала домой вернуться?

– Завтра вечером.

– И ты на самом деле не уйдешь?

– А зачем бы я пришла, если бы хотела уйти?

Он пожал плечами. Я расхрабрилась и сказала:

– Нет уж, теперь не уйду, зря я у тебя бардак разгребла, что ли? Напьюсь и буду буянить!

– Напиться у меня нечем, между прочим, – сказал он, – придется покупать.

– Так в чем проблема, я даже помню, где тут магазин. Мне там в прошлый раз охотно продали водку. Даже паспорт не спросили.

– Ты что, водку пьешь?

– Тебе покупала, если ты забыл. Для дезинфекции.

– Забыл, – он улыбнулся. – Тебе и придется туда идти. Мне в этом магазине не продают, я им целую полку бутылок раздолбал. Запомнили.

Посмотрел на меня и добавил:

– Давно.

– Ладно, схожу за шампанским, меня пока не запомнили…

Дома у Андрея я достала вещи из стиралки и попросила утюг, наволочку надо было просушить хотя бы так.

– Думаешь, я помню, где он? Вообще – был, хозяйка показывала…

Утюг нашелся, я погладила наволочку и немного – свое платье, все-таки в пакете оно помялось.

Теперь я была довольна. У меня есть все основные составляющие правильного Нового года: елка (ну, почти), мандаринки, шампанское, чистота и нарядное платье. И Андрей, который никогда не был составляющей моего личного Нового года, а скорее мог считаться новогодним чудом…

Он

Около одиннадцати Катя ушла в ванную надевать это свое платье, при виде которого меня только что не затрясло… Потому что там на спине замочек, и я прекрасно знал, как потянуть его вниз. А тянуть пришлось вверх. Катя вышла и попросила:

– Застегни молнию, пожалуйста.

Той самой штучки, что я принес ей к универу, там не было. Потеряла, выкинула?

Катя была красивая, очень красивая. А я так и не выбрал время, чтобы сказать, что я ее люблю. Теперь же это выглядело бы совсем странно. Как будто я за счет признания хочу с ней переспать.

Банку с еловой веткой мы перетащили на кухню, потому что Катя всю еду расставила на кухонном столе. Телика у меня не было, а в ноут смотреть можно где угодно.

Меня она тоже отправила переодеваться. В общем, играла по правилам. И так было даже проще. В квартире теперь здорово пахло мандаринами, мы весь вечер таскали их по очереди из пакета…

Ближе к двенадцати везде загрохало. Единичные дешевые петарды рвались под окнами весь декабрь, теперь же пришло время настоящих фейерверков. А я кое-как открыл бутылку с шампанским. Все-таки водка куда удобней – отвернул крышку, и все. К тому же от шампанского у меня только голова болела и никакого опьянения. Но…

Налил в чайные кружки. Катя отхлебнула.

– Вкусное. А можно я уже посмотрю подарок? Или ждать до утра, как маленькой?

– Ты же совершеннолетняя, – напомнил я, – смотри.

Она полезла в пакет.

– О, Шрек, люблю. Он симпатичный. А это…

Распечатала коробочку. Зачем-то брызнула на руку, понюхала.

– Хороший запах, мне нравится.

Тут за окном засвистело. Катя повернулась и схватилась за подоконник.

– Иди сюда, иди скорей!

Я подошел, встал за Катиной спиной. Взлетали заряды… фейерверк. Близко-близко, прямо посередине двора. Такой яркий… огонь…

Я закрыл глаза, а Катя в это же время подалась назад. Ее макушка оказалась у меня под носом… И пахло от ее волос смесью мандаринов и духов. И все закрутилось в голове – как это я днем держался? Даже на улицу ее потащил, потому что невозможно было рядом находиться. Она что – думает, будто я железный? И платье это… Застегни, говорит… А сама так близко. И я чувствую мандариновый привкус на ее губах – заранее, еще не коснувшись.

– Кать… я… тебя… люблю…

Сказал – и будь что будет. Какого черта…

Катя повернулась. Я как будто оглох – никаких звуков за окнами. И ничего, кроме ее глаз, не видел. Как под гипнозом… Потом она обняла меня за шею, поцеловала, и я почувствовал тот самый привкус, о котором думал весь вечер, мандариновый, самый лучший… Потянул ее в комнату. А там темно, только всполохи салютов. Не включая света, увидел, что на диване она постелила. Когда только успела… Наверное, пока я в ванной был, смотрел на себя в зеркало и поражался собственному терпению: ведь молодец же, молнию любимой девушке застегнул. Теперь этот чертов замочек не расстегивался без хвостика, взяться-то не за что, а руки задрожали. Я как-то неудачно его дернул, кажется, ткань надорвал… И вспомнил, как в первый раз удивлялся тому, что происходит. Теперь тоже можно удивляться. Ведь у меня в первый раз в жизни так: она меня любит, я ее люблю… Вообще голову потерял. Вышло так, что Катя мной управляла, как и днем, и о предохранении она вспомнила, а не я. Моей самой связной мыслью было только: Новый год… И еще на полминуты пришел в себя, когда понял, что чувствую Катины ладони на своей спине… и не через футболку, а кожа к коже. И ничего не случилось… Она не удивилась, не дернулась, не убрала руки… Потом на улице грохало и грохало, кто-то орал, свистел, что-то происходило… Такое далекое и неважное. А нам можно было лежать, обнявшись, и мне больше не надо было думать, как же сказать ей и как она это воспримет. Теперь можно было повторять: я тебя люблю. И проводить пальцем по ее губам, пока она отвечает: я тебя тоже. Какой я был дурак в прошлый раз, что заснул. Я заснул – и она ушла. Заснуть было нельзя.

– Ты не уйдешь?

– Ты уже спрашивал.

– Скажи еще раз.

– Не уйду.

Это очень хорошо звучало: не уйду…

Я проснулся от собственного крика. Подскочил и не мог понять, где нахожусь. Одеяло было необычного цвета. Раньше оно было синее, а теперь стало светлым. Как в больнице… Я отшвырнул его и только тогда понял, что оно в пододеяльнике. Зачем я надел пододеяльник и почему лег раздетый – я не помнил, и это меня очень испугало. Вещи валялись на полу. Я быстро оделся. Пока натягивал джинсы, что-то мелькнуло в голове – конечно, тут же была Катя. Засыпал не один, а проснулся один. Метнулся к выключателю, нажал… Катя стояла на пороге комнаты – босиком, в длинной футболке, смотрела перепуганно.

– Я пить ходила. Тебе что-то приснилось?

– Не помню.

Я действительно не помнил, просто было как-то нехорошо: немного страшно, немного тошнило.

– Ты чего встал, рано совсем? Давай еще поспим?

– Давай.

Она подняла одеяло и легла к стенке. А я подумал, что это правильно – так ей будет сложнее уйти. Я как будто перегораживаю дорогу.

Мы заснули, Катя прижималась ко мне спиной, когда во дворе снова грохнуло. Я открыл глаза и увидел, как в окно влетело что-то горящее. Наверное, петарда. Упала прямо на одеяло. В таких случаях надо действовать очень быстро. Одеяло, по которому тут же пополз во все стороны огонь, швырнуть подальше, а Катю схватить за руку и оттащить. С дивана, а еще лучше – из комнаты. Из комнаты я ее вытащить не успел. Она крикнула:

– Мне больно, пусти!

И сразу все вокруг стало обычным. Окно как окно, постель как постель. Катя сидела и держалась за руку. Потом встала, пошла в ванную и оделась – в то, в чем пришла, – свитер, джинсы. Хотя на улице еще только начался рассвет, а она обещала побыть до вечера.

– Не уходи, пожалуйста, – попросил я.

Она помолчала, потом отвернулась.

– Да я не ухожу, просто больше не хочу спать. Чайник включу.

Я поднял одеяло, застелил диван, сел на него и понял, что боюсь идти на кухню. Потому что я испугал Катю и она теперь может на самом деле уйти. Пусть и сказала, что не уйдет. Но может. И тогда я умру.

Она

Рука болела. И было страшно. Остаточный страх: не того, что случится, а того, что уже было. Больше всего хотелось вцепиться сейчас в Андрея, прижать к себе и пожалеть. Но я прекрасно помнила это его «ты любишь котят?». Скажет – найди и хоть обжалейся. И я не знала, как себя вести. Поэтому пошла на кухню. А там уже решила: буду делать вид, что ничего не произошло. Мало ли что кому может присниться. Я как-то во сне вскочила с дивана не в ту сторону и так ударилась лбом о стену, что потом два дня голова болела. Выглядело это со стороны, наверное, ничуть не лучше, чем то, что я видела сегодня. К тому же ночью, до этих его кошмаров… Все было прекрасно. Он сказал, что любит меня… Самое странное, что я могла услышать сегодня. Наверное, я бы даже и не поверила. Может, он всем своим девицам так говорит… Но он столько раз спросил: «А ты не уйдешь?» Это не могло быть просто так. Конечно, не могло. Да и я ничуть не сомневалась, что влюбиться в меня можно. Я, в конце концов, не уродина и не дура. Разогревая оставшиеся пирожки, я совсем расслабилась – он же не хотел сделать мне больно, это случайность. Зато как было хорошо… А теперь будет еще лучше, раз уж оказалось, что мы друг друга любим. Вообще, жалко, что он заснул быстро, смотрел на меня, гладил и вдруг выключился – резко, будто электрический шнур из сети выдернули. Я бы и до утра, наверное, просидела, или пролежала, или… Но раз он уснул, то и я уснула. Очень уютно было засыпать, прижимаясь к Андрею. И зря он стеснялся в первый раз раздеваться. Теперь я знала почему – из-за шрамов на спине, под пальцами они ощущались, но не так уж и ужасно. Я вспомнила, как Ольга Владимировна говорила, что он и живой-то остался, потому что не успел пробежать вглубь дома за Данькой, его придавило горящими досками…

– Андрей, иди чай пить.

Он тут же пришел. Интересно, если бы я не позвала, так и сидел бы в комнате?

– Кать, прости, а?

Я улыбнулась.

– Да за что? Ерунда. Я, кстати, во сне хожу.

– Правда?

– Ну, не каждый день. И разговариваю. Раньше вообще много во сне болтала. Помню, меня в садике мальчишки научили плохим словам и я, когда засыпала, закрывала себе рот руками, боялась, что во сне все это скажу и мама будет ругаться.

– И как, сказала?

– Не знаю, наверное, нет.

И тогда он наконец тоже улыбнулся. Ну вот, кажется, все наладилось.

Мы доели пирожки и пошли смотреть Шрека.

Улеглись рядом на диван и смотрели… Полчаса, наверное… И я поняла, что он не на экран смотрит, а на меня. А он спросил:

– Можно я тебя поцелую?

Интересно, ему на такой вопрос хоть кто-то отвечал «нет»? Хотела бы я посмотреть на эту дуру…

Про Шрека мы забыли, целовались и целовались, а потом Андрей вдруг начал говорить, что влюбился в меня давно – после того моего дня рождения, только не знал, как сказать, и что тогда, когда я от него сбежала у супермаркета, мы могли бы уже встречаться… Ничего лучше я услышать не могла и даже не мечтала. Он меня любит! Андрей – меня! Конечно, мы убрали ноут с дивана, а за окном уже было почти совсем светло, и я даже на секунду как-то испугалась – ведь раньше все скрывала темнота, а сейчас он меня может рассмотреть. Нет, я не считала себя некрасивой или что-то в этом роде, просто вдруг укололо, но именно на секунду, потому что его это, кажется, смутило еще больше. Я только взялась за край его футболки, и он даже дышать перестал. Я вспомнила про ту проблему. И прошептала ему на ухо:

– Я никому не скажу.

Не знаю, почему именно это, а не что-то вроде «ерунда, подумаешь». Наверное, потому что для него это было не ерундой. Зато его смущение сделало меня смелее. Он не понимает, какой он – самый лучший… Потом оказалось, что отсутствие темноты – даже хорошо. Видно взгляд. Ау него очень красивые глаза… И смотрит он на меня как на чудо… С ума сойти!

На этот раз после того, как мы уже оторвались друг от друга, никто из нас и не подумал заснуть. Хотя было очень тихо: послепраздничное утро, половина Москвы еще вне сознания… Лежали и разговаривали, медленно и лениво. Он спросил, почему в школе-то меня не видел… А я рассказала, что пришла только в конце восьмого класса. Мы переехали. И я еще скучала по старой школе, а потом в девятом его увидела. И, в общем, нормального состояния с тех пор у меня и не было.

– Понятно, – сказал он. – Но все равно странно. Я мог тебя еще в школе заметить.

– В школе я бы тебе не понравилась. Потом фотку покажу – довольно непрезентабельное дитя.

– Ты и сейчас дитя… Вон, с косичками ходишь.

– Это удобно. И стильно. К тому же в сорок лет я уже не смогу носить косички, последние годы наслаждаюсь.

– Ну да, до сорока тебе рукой подать. – Андрей сел на диване. – А у нас еще что-нибудь съедобное осталось?

– Только колбаса.

– Дядя Федор, – улыбнулся он.

– А ты тогда кто? Кот Матроскин, что ли?

– Матроскин шил, а я тебе платье, кажется, порвал.

Он поднял мое платье, которое со вчерашнего дня так и валялось на полу. Повертел в руках. Молния действительно была оторвана от ткани. Потом посмотрел мне в глаза и улыбнулся снова, но уже как-то загадочно.

– А хочешь, зашью?

– У тебя что, машинка есть?

– Целый цех. Не у меня, конечно, у отца. Сегодня первое января, в «Мечте», кроме охранника, никого. Хочешь, поедем?

– Ты что, умеешь шить на машинке?

Я удивилась. Сама эту технику в школе так и не освоила.

– Не умел – был бы Шариком. Который балбес. Так едем?

– Едем!

Мне стало интересно. И весело. Первое января, какой-то пустой цех в какой-то «Мечте», и Андрей будет зашивать мое платье! Новогоднее чудо продолжалось.

Одеваясь, я заметила, что на руке остались синяки. Там, где он спросонья схватился. Но это было такой мелочью по сравнению со всем остальным…

Он

То, что Катя не ушла и вообще сразу меня простила, было удивительно. А все, что было после этого, – еще поразительнее. Никто и никогда ко мне так не относился. Никто никогда на меня так не смотрел. И я расслабился. Разве я сам мог бы бросить Катю, если бы ей ночью приснился плохой сон? Конечно, не мог бы. Тогда почему я ждал, что она так поступит? Только все равно чувствовал свою вину – за синяки у нее на руке. Как попадались в поле зрения, так кололо где-то под ребрами. Если бы я мог отмотать время обратно, я бы, наверное, на пол лег спать… А она даже не обиделась. И еще я помнил теперь ее «я никому не скажу». Я и не думал, что она кому-то что-то скажет, да и не было это такой уж страшно закрытой информацией – подумаешь, мало ли у кого и где могут быть шрамы, – но именно в тот момент мне это показалось чем-то очень важным, нас соединяющим. Она знает, но не скажет…

В «Мечту» мы еле достучались. Охранник, естественно, дрых крепким послепраздничным сном и дверь никому открывать не собирался. Высунувшись, сразу предложил нам пройти кое-куда такими словами, которые при Кате говорить, пожалуй, не стоило. И только потом меня узнал.

– Заходите. Только чего вы тут забыли первого числа…

Сейчас здесь было непривычно тихо, пусто и сумрачно. Особенно внизу, в обесточенном на праздники цехе. Впрочем, свет я включил. Но до этого Катя успела поежиться.

– Фильмы ужасов снимать.

– Ну да, нападение взбесившейся швейной машинки. – Я взял Катино платье. – Смотри, это очень-очень просто…

– Ну да… И что, твои родители тут работают?

– Не тут, отец наверху в офисе, а мама помогает ему по желанию. У нее чередуются периоды: то она работает, то желает побыть домохозяйкой. Не в курсе, какой период сейчас. А вот офис как обычно – на третьем этаже. Хочешь, покажу?

– А ты их с Новым годом не будешь поздравлять? Только не злись, я просто спросила.

Да, кажется, я ее всерьез запугал: чуть что – сразу психую. Надо было как-то изменить это мнение обо мне. К тому же она была права, поздравить стоило. По крайней мере маму. Я включил телефон и ткнул нужный контакт. Мама очень обрадовалась, заговорила про показ моделей, который состоится седьмого числа, но это оттого, что не знала, о чем еще можно поговорить… Про показ мне было неинтересно. Я попрощался и повел Катю в приемную, дверь туда была открыта, а в кабинет отца, конечно, заперта.

– Ну вот, тут работает отец.

– Здорово, а что еще можно поглядеть?

– Даже не знаю. Хочешь, в мастерскую дизайнера сходим?

В мастерской Катя пришла вдруг в какое-то странное состояние. Наверное, это можно было назвать восторгом. Она рассматривала эскизы на демонстрационной доске, рисунки на столе и вещи на стойке горящими глазами.

– Как тут… Супер!

– Ничего особенного.

– Ты просто не понимаешь! Или тебе надоело, потому что ты видел это все сто раз.

И я подумал: правда, и даже не сто. А она впервые, ей интересно.

Я сел на диван и разрешил Кате осматриваться сколько угодно, а сам представил, что бы с ней случилось на показе. Там ведь и лопнуть можно от восторга.

– И я еще, Андрей, я одну вещь хочу тебе сказать, только ты снова пообещай, что не разозлишься.

– Обещаю.

Катя вдохнула поглубже.

– Сейчас начнется сессия, я хочу тебе помочь подготовиться. И котята тут ни при чем. Это не потому что мне тебя жалко. Просто, если ты вылетишь из универа, мы не сможем часто видеться, а так мы еще и готовиться будем вместе. Я к тебе буду приезжать. Хочешь – каждый день.

Интересно, какой дурак отказался бы от такого предложения? Тем более теперь. Теперь мне совсем не нужно было вылететь из универа. Катя была права, сам я, наверное, не справлюсь…

Она ушла вечером, гораздо позже, чем собиралась, потому что нам все казалось, что можно еще немного побыть вместе, потом еще… В итоге я привел ее к дому уже часам к девяти.

– Завтра жди, – сказала Катя, – явлюсь с учебниками.

И явилась на самом деле. Начала приходить каждый день. Я теперь старался дома не свинячить, неудобно было перед Катей. Первый экзамен у нас был в один день. Катя сдала его на отлично, а мне кое-как поставили трояк. Но для меня и это было хорошо. Сдать всё на тройки, не вылететь, а уж во втором семестре учиться лучше. В день первого же экзамена мне удалось продать в общаге немного своего незаконного груза…

Седьмого я решил повести Катю на показ. То есть эта мысль появилась у меня раньше, но сначала я не был уверен, что стоит это делать. Потом решился. В списки приглашенных меня вносили всегда. Мама делала это по инерции, а может, надеялась, что я и правда могу прийти. Я сообщил Кате, что хочу ее повести в одно интересное место, что туда нужно надеть праздничное платье, а еще стоит предупредить родителей, что она вернется поздно. Не очень, но все-таки. И ни на какие «ну куда, скажи» я не повелся. Пусть будет неожиданно, сюрпризом…

– Ну все-таки, куда мы едем?

Один и тот же вопрос всю дорогу. И один и тот же ответ:

– Скоро увидишь.

Я не ошибся – в списки меня внесли. И, конечно, Катю со мной пропустили. Мы прошли в помещение, и Катя спросила:

– Мы что, приехали на показ мод? В самом деле?

После чего можно было увидеть тот же самый восторг, что и в мастерской. Все-таки все девчонки одинаковые, им нравятся такие вещи.

– Ты можешь встать поближе, – сказал я, – а я тут останусь. Мне как-то не очень хочется столкнуться со знакомыми.

Не успел договорить, как передо мной нарисовался Водовозов собственной персоной. Нет, все-таки я проклят. Даже в хороший день какая-нибудь гадость да случится…

Она

Первая неделя января прошла сказочно. Я как-то так все себе и представляла. Ну разве что немного преувеличила силу своего влияния на Андрея. Думала, стоит мне начать ему помогать, и он сразу все выучит и хорошо сдаст. Но у него на пропущенный учебный материал просто не хватало сил. Иногда складывалось впечатление, что он смотрит в учебник только ради меня, но ничего там не видит, а спит с открытыми глазами. Тогда я поняла: на оценки придется плюнуть, на тройки бы сдал… В остальном же все было замечательно – его как будто снова подменили. Того Андрея, что орал и хамил, забрали, а мне снова выдали школьного – доброго и вежливого. Раньше я ощущала какое-то напряжение между нами и все время высчитывала, что мне можно сказать, а что нельзя, а теперь расслабилась. Вдруг мне стало можно абсолютно все. Тем более что он каждый день говорил мне, что любит…

Седьмого Андрей повез меня на показ. И сначала все было замечательно. Мы, правда, наткнулись там на Виктора с его девушкой, но Андрей с ним о чем-то вполне мирно заговорил, а я пошла ближе к подиуму, чтобы лучше все рассмотреть. В зале было здорово, празднично. Все нарядные. А я-то еще удивлялась, куда Андрей меня везет и почему нужно надевать платье. Сначала думала, что в какой-нибудь клуб, на вечеринку. Но тогда он сам ни за что не стал бы надевать белую рубашку, кому это нужно в клубе. А вот что оказалось…

Я увидела маму Андрея, и мы с ней даже успели пообщаться. То есть она страшно удивилась, откуда я вдруг здесь. А я сказала, что мы вдвоем пришли, а так сейчас сдаем сессию и вообще у нас все отлично. Потом началось дефиле, и Ольга Владимировна на моделей даже не смотрела, решала важный вопрос: то ли подойти вместе со мной к Андрею, то ли не надо. Я понимала, почему она сомневается, но Андрей действительно изменился за последнее время, и я не представляла себе, чтобы он вдруг с ней поругался прямо на показе…

Он и не поругался. Ольга Владимировна подошла к нам чуть позже как бы случайно, и все было довольно спокойно. Спросила, как дела, как в универе. Андрей ей ответил, поулыбался, потом сказал, что пойдет на улицу покурить. И ушел.

– Он же не курит, – удивилась она.

В общем, да, просто так он обычно не курил – только с кем-то за компанию или когда сильно нервничал. А сейчас, наверное, использовал это как повод, чтобы удрать. Я решила не заморачиваться и тем более за ним не ходить. Ушел – значит, так надо, прогуляется и вернется. Мне было интересно, и я смотрела на подиум. Представляла в некоторых платьях себя. Вот это мне определенно пошло бы, а в таком я бы смотрелась нелепо… Купить нечто подобное мне не светит – откуда в нашем семействе деньги на дизайнерские шмотки – но помечтать-то можно. И название дома мод к этому очень располагало.

– Катя, может, вы вдвоем как-нибудь в гости придете?

– Может быть.

– Ты бы мне звонила почаще…

Ответить я не успела – со стороны выхода из зала раздался шум, какая-то женщина закричала. И Ольга Владимировна быстро пошла туда, а я – за ней.

То, что я увидела, было странно: Виктор и Андрей стояли рядом, прислонившись к стене, у Виктора был разбит нос, и из него текла кровь. Кровь была и на лице, и на рубашке, и у Андрея на руке, которую он вытирал о свою рубашку. Потом все как-то закрутилось: к ним подошел охранник с одной стороны, а мы с Ольгой Владимировной – с другой. Виктор ругался, мама Андрея успокаивала охранника, что все в порядке, сами разберемся. Андрей стоял у стены, будто происходящее его не касалось, а потом его начало трясти. Словно он вдруг сильно замерз. Съехал по стене на корточки, обхватил голову руками и трясся. Ольга Владимировна обняла его, помогла подняться и куда-то повела. А мне осталось идти следом. Я не очень понимала, что происходит. Нет, поняла, что с Виктором они подрались, а дальше… Решила, что Виктор Андрея ударил, крови нет, но… Почему-то же ему так плохо?

Мы прошли по служебному коридору в туалет, и Ольга Владимировна так уверенно действовала, что я поняла: она видит такое не первый раз. Она включила воду, и тогда уже Андрей вышел из ступора и начал умываться, но и то ей пришлось сначала плеснуть ему водой в лицо. Потом они тут сел на корточки к стене.

– Все нормально.

– Конечно, – согласилась его мама, – все хорошо. Чай пить пойдем?

Андрей кивнул.

Теперь я уже совсем ничего не понимала: мы в каком-то незнакомом месте, в туалете, идет показ мод, а мы собираемся идти пить чай? При этом такое ощущение, что Андрей тоже не очень понимает, что я стою рядом. Общается с мамой, будто меня нет.

Когда Андрей поднялся, Ольга Владимировна повела нас в бар, в самом деле за чаем. И еще по шоколадке купила. Андрей глотнул из своей чашки и наконец обнаружил рядом меня, посмотрел виновато.

– Мне нужно Катю проводить.

– Вы можете отвезти Катю, – предложила Ольга Владимировна.

– Мы?

– Я приехала с водителем. Скажу ему, чтобы он отвез вас домой. Катю и тебя тоже.

– Меня не надо, – возразил Андрей.

– Андрюш, – Ольга Владимировна взяла шоколадку, которую он пытался развернуть, но почему-то пока безуспешно, – я давно знаю, где ты живешь.

И назвала адрес.

– И знаю, где ты учишься. Я хоть раз тебе помешала?

И снова меня как будто не стало рядом. Они смотрели друг на друга, глаза в глаза. Потом у меня сердце сжалось: я вдруг вспомнила, что сама сказала адрес Громовой, а она, наверное, не должна была знать. Сейчас она меня как выдаст… И что потом делать?

– И Катенька на автобусе не очень хочет возвращаться. Правда, Катя? Поздно, от остановки еще до дома дойти надо…

Андрей перевел взгляд на меня. Я закивала. Катенька хочет только одного: чтобы Андрей не узнал про ее глупость… Не задумался, откуда мама знает его адрес, не начал задавать вопросы…

Но он не стал ни во что вдумываться – мы сжевали по шоколадке, забрали вещи в гардеробе и пошли к машине. А в машине Андрей сразу заснул.

Я же смотрела в окно и думала: а что это, собственно, было? Впечатления от показа – все интересные платья – мигом стерлись, и в памяти теперь всплывала та сцена: Виктор, кровь, Андрей в невменяемом состоянии. Зачем они вообще подрались, ведь начиналось все хорошо… И что значит то, что случилось после драки? С ним такое часто? Как хорошо, что Ольга Владимировна оказалась рядом. Я бы очень испугалась и не знала, что делать. Может, мне стоит у нее выяснить больше подробностей?

И снова, как тогда, после ночных кошмаров Андрея, я себя успокоила. На этот раз тем, что испугалась только от неожиданности. А когда я все выспрошу и узнаю, то буду готова ко всему заранее. И, может быть, даже смогу ему как-то помочь.

Он

Я ощущал себя так, будто меня вчера долго и усердно били ногами. Проснулся дома и, наверное, уже минут десять расстегивал рубашку. Расстегну одну пуговицу – забуду, что пора переходить к следующей. Так и лежал со следами засохшей Витькиной крови на одежде. И понимал, что этот урод сломал мне жизнь. Потому что теперь Катя не придет. Сны еще можно было простить, но то, что я наяву бросаюсь на людей… Я не собирался его бить, в самом деле не собирался. Просто был взвинчен. Вся эта неделя учения, экзамен, после которого могли и выгнать, если бы не сдал, толпа народу на показе, да и отец тут меня мог увидеть, а я не хотел с ним встречаться. Все это отдельно не было чем-то непереносимым, но сложилось, сплюсовалось и разозлило. Если бы не Катя, я бы ни за что на показ не пошел… А Водовозов, сволочь… Отклеился от своей Ирки и пришел меня доставать. Сказал, что присмотрелся к Кате. И не такая уж она мелкая и никуда не годная, как он думал. И он бы с ней тоже переспал… К тому же «все равно она тебя скоро бросит». Теперь я понимал, почему Водовоз так разговорился. Потому что вокруг толпа, недалеко охрана. Он чувствовал себя в безопасности. Думал, я выругаюсь в ответ и уйду. А я разбил ему нос… Почувствовал, что сделал глупость, сразу. Тут его родители, мой отец с матерью, Катя… Потом я выключился. Так со мной тоже бывало, если сильно разозлиться и резко скинуть это напряжение. В глазах становилось темно, тошнило и колотило. Сейчас я не мог вспомнить, был ли там мой отец и кто вообще мог это видеть. Отпускать начало уже в туалете, где я оказался с мамой и почему-то с Катей. А если бы там не было мамы?

Я все-таки стащил рубашку и пошел в ванную – умываться. Потом сел там на пол. Внутри все сжималось от ощущения какого-то окончательного и уже непоправимого одиночества. Никто не придет. Если я сейчас потеряю сознание, то могу умереть, и меня даже найдут не сразу. Я свернулся на полу, поджал коленки к подбородку и думал о маме. Мне очень хотелось, чтобы она сейчас сюда пришла. Не для того чтобы предлагать каких-то психиатров, а чтобы позвонить Кате и позвать ее. И убедить ее, что я на самом деле нормальный. Не сумасшедший, просто Водовоз вчера меня разозлил. Раньше же мама меня понимала, и на показе она сказала, что знает мой адрес… Она должна мне помочь вернуть Катю.

Потом в дверь позвонили. Пришла Катя. Сама. Без помощи мамы, и это было удивительно. «Привет» она сказала очень осторожно. А я порадовался, что снял рубашку со следами крови, как будто если Катя ее не увидит, то можно сделать вид, что ничего и не было. Но тут же понял, что радоваться нечему, вон как тихо она здоровается. И я начал извиняться. Все рассказывать, без подробностей, конечно. Но в целом, что Водовозов гадости говорил… Да что можно ожидать от сволочи, которая даже адрес в тайне удержать не в состоянии. А еще клялся, что никому ни слова.

Тут я немного отвлекся от извинений, тем более что Катя молча разулась и мы вместе прошли в комнату, и я опять переключился на Водовоза.

– Не жалею, что врезал ему вчера. В следующий раз увижу – вообще прибью.

– Андрей, – сказала Катя, – он тут ни при чем. Это я проболталась.

– Как это ты?

– Прости меня, пожалуйста. Я, когда первый раз приходила, когда тебя искала, случайно твоей маме сказала адрес. Не знала, что нельзя. Простишь?

– Да.

Я снова почувствовал, что очень устал. К тому же запутался, кто у кого сейчас просит прощения. И она мне уже сказала, что не сердится, или еще нет?

– У тебя завтра второй экзамен? – вдруг спросила Катя.

– Да. Будем готовиться?

Она кивнула.

Это было здорово. Раз предлагает готовиться, значит, простила, что я драться полез и что показ она не досмотрела… Обо всем остальном, особенно как я могу выглядеть со стороны, когда ничего не соображаю, я старался не думать.

– Давай сначала чаю попьем, я пирожков принесла, – сказала Катя. – Показ, кстати, не очень и интересный был, вначале мне нравилось, а потом я поняла, что модели не сильно отличаются, так что до конца можно было и недосматривать.

– Конечно, не сильно. Там же общая идея, поэтому и называется – коллекция.

Пока мы пили чай, я ей еще рассказал о нашем дизайнере. Так получилось, что я о нем знал много смешных историй.

Потом Катя взяла мой учебник и села на диван.

– Давай я тебе почитаю, самой интересно, что туту вас.

– В смысле – почитаешь? Как сказку, что ли?

Катя улыбнулась.

– Ну да, ты ложись, а я почитаю.

Улеглась рядом и правда начала читать. Впрочем, чему я удивлялся. Отличница, ей любые учебники в радость. Из-за одного чуть под машину не угодила… Вспомнил этот случай и понял, что засыпаю.

А проснулся оттого, что мне в шею дышали. Открыл глаза – Катя спала рядом, закинув на меня руку с учебником. И так мне стало хорошо, особенно если учесть мое опасение, что она не придет никогда больше… В общем, я себе поклялся: наизнанку вывернусь, а больше так себя не подставлю. Пусть хоть кто и хоть что говорит, буду сдерживаться. При Кате – никаких психов, никаких драк и ничего неадекватного… Она не заслуживает того, чтобы все это наблюдать. Она такая хорошая, самая лучшая. И при этом – моя…

Трояк на следующий день мне поставили явно из жалости, потому что я запутался в теме, но преподаватель знала меня с первого курса, поэтому, так и быть, нарисовала нужное.

До восемнадцатого числа мы сдали сессию – она на все пятерки, я на все тройки.

А восемнадцатого я понял, что сдержать свою клятву будет не так просто.

У Кати был последний экзамен, и я должен был ее встретить. Свой последний экзамен я сдал накануне. И в этот день поехал отдавать деньги за траву. Там мне предлагали взять еще, но я отказался. Оказалось, что продавать ее не так уж и просто: даже те, кого я знал как курящих, то не имели средств, то начинали торговаться, а один раз попытались у меня пакетик отобрать. Теперь я вернул деньги и уже ту траву, что у меня осталась, мог и продать подешевле, и потерять, и выбросить – хоть долгов не будет. К тому же я чувствовал, что, распространяя эту дрянь, поступаю неправильно. Наркотик, который почти не наркотик, – звучит так же глупо, как «быть немного беременным». Все равно понимаешь, что продаешь не леденцы.

И вот я приехал за Катей и увидел, как их группа толпится в вестибюле. И только выхватил взглядом Катю, как к ней подошел какой-то парень и поправил ей капюшон пуховика. Я уже шагнул к ним – и как на стену вдруг налетел. Этот жест с капюшоном был такой… почти интимный, чуть ли не равный поцелую. Я мгновенно понял, что сейчас подойду и врежу этому придурку. Молча и сильно. Но вспомнил: клятва, нельзя. Нельзя, но хотелось. Очень. А нельзя было категорически. Кулаки сжались, но я не двигался. Стоял и глубоко дышал. Нельзя, нельзя. Пока продышался, этот парень ушел, а Катя увидела меня, подбежала и повисла на шее.

– Пять, у меня пять. Я круглая отличница, круглее не бывает.

Вечером я поехал по аптекам с одной целью – найти себе таблетки. Те, которые делали меня в больнице тупым и равнодушным и которые я ненавидел и зарекался пить. Но из двух зол нужно выбирать меньшее. Потому что в следующий раз я не удержусь. Нарушу клятву и потеряю Катю. Шансов у меня было мало – такие лекарства продавали по рецептам. Но, проездив по городу два часа, я все-таки купил нужную коробочку.

Она

Теперь Ольга Владимировна рассказала мне все с подробностями. Выдала инструкцию по управлению сложным механизмом в момент форс-мажора. Во все остальные моменты я, кажется, справлялась с ним успешней, чем она.

Я маме Андрея явно нравилась, с одной стороны, а с другой – она так же заметно опасалась, что я вот-вот брошу ее сына и ему станет еще хуже. Андрей этого тоже боялся. Ну и что я могла сделать? Повесить на себя табличку «Я тебя люблю и не брошу»?

На каникулах мне наконец удалось затащить Андрея к себе домой и предъявить собственной маме. Потому что она проявляла беспокойство, где же меня все время носит. Андрей маме понравился, наверное, потому, что и хотел понравиться. Вел себя как великая мечта всех мам. Начитанный интеллигентный парень-студент из приличной семьи. И наши отношения стали как бы легальными. После того как я призналась, что адрес выдала сама, и никакой катастрофы не произошло, можно было вздохнуть спокойно. Теперь у меня не было от него никаких секретов. А самое смешное, что, когда все выяснилось и в глазах обеих мам мы сделались парой, я ощутила, что Андрей не просто парень моей мечты, а мой парень. Чуть ли не собственность. До этого все было довольно размыто, а тут я почувствовала: мой, собственный. И начала ловить себя на том, что обращаюсь с ним как мама с папой. Хотя раньше мне это не очень нравилось. Казалось, что мама на папу давит, например указывает, что надевать, а ведь отец – взрослый человек и сам разберется. Но сама я начала с возмущения по поводу того, что Андрей покупает всякую растворимую гадость вроде лапши и картошки в стаканчиках, а разве это можно постоянно есть? Ну, только если мечтаешь о язве. Он отдал мне деньги, и я покупала то, чем мы с ним не могли отравиться. Я, конечно, не мама, но картошку вкусно пожарить в состоянии… А раз Андрей мне не возражал, подумала, что ничего страшного в том, что я буду решать какие-то вещи за него сама. Те, в которых лучше разбираюсь…

После каникул Наташка продолжила выносить мне мозг насчет того, что я связалась с шизофреником и он меня рано или поздно придушит. А сама вешалась на Стаса. Ну да, Стас уж точно придушить кого-то был не в состоянии даже при необходимости. И нос разбить… Его максимум – задрожать и убежать. Не надо мне такого счастья, пусть Наташка себе забирает.

Правда, Андрей тоже с каждым днем становился спокойнее. Сначала мне это нравилось, а потом я поняла, что происходит что-то странное. Он стал не просто спокойный, а заторможенный. Это стало заметно, как только мы вышли учиться. Раньше у него были проблемы со сном. А теперь складывалось впечатление, что он не уснуть не может, а проснуться… Ходил какой-то вареный, со всем согласный…

После недели учебы вдруг позвонил мне вечером и сказал, что у Водовозова погиб отец – попал в аварию, разбился в машине. И что через три дня похороны. Сказал, что надо сходить.

Я весь вечер думала: а как мы туда пойдем? Во-первых, там будет отец Андрея, а теперь я знала, что он его видеть не может, ведь это отец собирался положить его в психушку. Он для него предатель, маму он готов простить, а отца – ни за что. Во-вторых, это же кладбище. Вдруг про Даньку вспомнит? А если это еще и то же самое кладбище… Мне казалось, что Андрею быть там не обязательно.

Но нет, мы все-таки поехали туда.

И он совершенно спокойно подошел к Павлу Ильичу и поинтересовался, сможет ли тот найти ему работу. А потом так же спокойно повел меня туда, где был похоронен Данька. И вот тогда меня охватил ужас. Теперь Андрей мне казался действительно сумасшедшим. Даже когда его трясло на показе, даже когда он ночью орал, я думала, что все это нормально, у него есть на это основания. Потом, когда он становился тише и тише и даже близость между нами стала редким случаем, не как в первые дни, я списывала это на то, что он ко мне привык, а раз привык – куда торопиться, я же и завтра приду, и послезавтра. А вот сейчас… Я подумала, что он на самом деле сошел с ума. Потому что это был не Андрей. Он так себя вести не мог. Посмотреть на памятник, взять меня под руку и уйти. Без эмоций. Для меня и Данька не был другом, а отца Водовозова я и знать не знала, но все равно вся эта обстановка – кладбище, похороны… Я почти разревелась, а ему было безразлично.

Мы поехали к Андрею домой, и я все пыталась с ним разговаривать, чтобы он сказал что-то привычное, чтобы получить знакомую реакцию. С таким же успехом я могла разговаривать со стенкой. Он отвечал «да» или «нет», как будто остальные слова для него исчезли. И заснул, пока я ходила наливать чай.

И тогда я ушла. Нет, я сбежала. От собственного страха. Именно теперь я не знала, чего от Андрея ожидать и что происходит. Про такое мне Ольга Владимировна не говорила, а я почему-то решила, что раз не говорила, то он таким и не был. Не был – и вдруг стал. Без всякой причины.

Дома я успокоилась и подумала: буду надеяться, что это временно и пройдет. Но все равно появлялись мысли: а если не пройдет? С чего я взяла, что вообще справлюсь и чем-то ему помогу? Как помочь человеку, который не реагирует даже на похороны? Который то не помнит себя от злости, то не слышит, что ему говорят, потому что в ступоре? А если подобное – на всю жизнь? Я смогу? Я впервые задумалась о будущем. Чем-то же все отношения заканчиваются. Любовь – разрывом или браком… Да, мы любим друг друга. И что? Мы можем встречаться годами, но потом это все равно во что-то выльется… А я сегодня струсила. Нужно называть вещи своими именами. Сбежала.

Теперь мне было не только страшно, но и стыдно. И я волновалась: а как мы завтра встретимся? Но мы не встретились. Утром я опоздала на пары, а после первой пары узнала, что Андрей не пришел. Еле дождавшись окончания занятий, поехала к нему. Мне никто не открыл, а телефон Андрея не отвечал.

Куда он мог деться, я даже представить не могла. Оставалось только ждать в подъезде, а потом ехать домой и постоянно пытаться ему дозвониться. Дура, зачем я вчера ушла?..

Он

Я начал пить таблетки, и все стало налаживаться. Напрасно я забыл про их основное действие – ты перестаешь дергаться и тревожиться. Сначала я стал меньше беспокоиться о том, что Катя от меня может уйти или что ей кто-то больше понравится, а потом совсем перестал об этом думать. Я позвонил маме насчет очередной встречи. Хоть она и видела нас с Катей на показе, но почему-то я привычно позвал ее в кафе. А она сказала, что у Водовозова умер отец и послезавтра похороны. И я подумал: это тот случай, когда я мог бы показать Кате, что я нормальный. Могу спокойно общаться хоть с Водовозом, хоть со своими родителями, и никаких страхов у меня нет. В дни перед похоронами я увеличил дозу – пил не потри таблетки, как в больнице, а по шесть. Это вызвало странный эффект. Мир перестал быть живым и непредсказуемым. Все стало напоминать макеты. Например, макет преподавателя с одной функцией – вести занятие. Одногруппники имели функцию сидеть рядом и учиться, отец был создан для того, чтобы я мог попросить у него работу. Теперь я жил в этом странном картонном мире. Последний пакетик травы я сунул в карман, но постоянно забывал с ним что-то сделать. То ли все-таки сходить в общагу и продать, то ли выбросить в ближайшую урну. Пожалуй, среди всего этого царства фанеры и картона живой для меня оставалась только Катя. Но и она теперь была предсказуема и проста. Она меня любит, а я люблю ее. Это наша функция. На похоронах мне хотелось спать. Все вокруг воспринималось отстраненно, как будто я не знал всех этих людей. А человек, у которого я прошу работу, вообще не мой отец, а кто-то посторонний. И даже фото Даньки на памятнике не имело к моей жизни почти никакого отношения. Когда-то мы дружили, да. А теперь его нет. Из вертикального макета стал горизонтальным. Бывает.

Дома я заснул, а когда проснулся, понял, что у меня закончились таблетки. Это было понятно уже на днях – что кончатся. Но как только я глотал очередную, забывал, что нужно поехать в аптеку. А теперь стоял с пустой пачкой в руках и пытался вспомнить, где именно мне их продали. Не вспомнил. Точнее, вспомнил станцию метро, на которой вышел, когда покупал. Но где конкретно – это вопрос. В прошлый раз я обошел в том районе несколько аптек…

Можно было поехать туда утром, но я знал, что подобные препараты резко не отменяют, тем более с такой дозы. Я снова мог стать неадекватным, и похуже, чем был. Это мне было ни к чему. Поэтому я поехал вечером. Отметив, что не помню, когда ушла Катя. Ведь она была у меня дома. Ну да неважно, завтра увидимся.

По дороге у меня закружилась голова и начало подташнивать. Наверное, я все-таки перестарался с этими таблетками, нужно было остановиться на трех или хотя бы на четырех в день. Но главное – жизнь наладилась. Меня ничто не злит и не возмущает. Если так будет и дальше, это просто замечательно. Для Кати и для меня тоже.

В первой аптеке меня отправили за рецептом, а из второй я выйти не успел. Когда оказался внутри, то вспомнил, да: это было здесь. Я был в этом почти уверен. Мне сказали, что нужен рецепт, я удивился и начал доказывать, что в прошлый раз продали просто так. У меня, конечно, не феноменальная память, но и галлюцинаций нет и я помню…

Потом в аптеке откуда-то появились двое в форме и потребовали закатать рукава. Патруль, ловят наркоманов. Чистые вены их почему-то не убедили, и один велел, чтобы я достал всё из карманов. Я попытался проигнорировать это и уйти, но ничего не получилось. Им залезть в карманы ничего не стоит, это простым гражданам нельзя.

Когда они нашли пакет с травой, я ничего не понял. Разве я не вытащил его и не оставил дома? Но, в общем, это не испугало. Ну задержали, ну с травой. Но там мало. Отпустят. Меня больше волновало, что таблетки мне не продали и что в голове все сильней плыло.

А в отделении началась какая-то ерунда. Я все не так представлял, я думал, что меня привезут, взвесят этот пакет, составят себе какую-нибудь бумажку, ну выматерят, пусть даже стукнут пару раз, может быть, будут настаивать, чтобы я сказал, где это взял… И тут же отпустят. Но меня не отпустили. Отобрали телефон, а меня засунули в клетку, где уже сидели три мужика. Я не понимал зачем, за что и что будет дальше.

А дальше меня повели в кабинет, к менту, от которого жутко несло куревом, и тот заявил, что чуть раньше около этой самой аптеки какой-то наркоман отобрал у женщины сумку. И что я подхожу по приметам и мне сейчас надо доказать, что в это время я был не там. Я сказал, что в это время был дома. Правда, никто не мог этого подтвердить, ведь Катя уже ушла. Но, во-первых, я не наркоман, а во-вторых, зачем мне что-то у кого-то отбирать…

– Слушай, я тебе честно скажу, – и он почему-то улыбнулся, – доказать, что это ты, элементарно. Но если я это докажу, я не поленюсь еще что-нибудь для тебя найти, сядешь надолго, а если сам напишешь, мол, раскаиваюсь и все такое, то срок будет намного меньше. Если вообще будет. Понимаешь?

Потом он внимательней на меня посмотрел.

– Ты писать, надеюсь, умеешь?

Я кивнул.

– Ну вот. Ты же у нас первый раз, правильно? Несудимый… Подумаешь, сумку выдернул… У нас законы гуманные. Выскочишь на условку. Сейчас мы всё правильно оформим.

Пока он заполнял бумаги, я вдруг как будто очнулся… Что происходит? Почему я должен выбирать между большим сроком и маленьким, если вообще не виноват? Ничего не буду подписывать, пусть отпускают.

Я ему так и сказал: не подпишу.

– А, то есть хочешь пойти по полной программе? А вроде на вид не идиот. Хотя…

И меня вернули в клетку. Я сел, прислонился к стене и подумал, что есть же у них какие-то правила, сколько-то часов, сколько они могут держать меня без оснований. Наверное, продержат до упора и выпустят. Потом я выключился, но совсем ненадолго, меня растолкали и опять повели в тот же кабинет. Только тип в форме там был уже другой. Он начал на меня орать, толкать в лицо какую-то бумагу, как будто вот же, описание грабителя, и я подхожу, и как бы уже мне железно не отвертеться, а буду выделываться – они у меня не только траву, но и порошок найдут. Так орал, что я вообще перестал соображать. Только думал: сколько же часов надо продержаться?

– Ты что, тупой? Сядешь лет на восемь. Выйдешь вообще? У тебя девушка есть?

Я кивнул.

– Она тебя восемь лет ждать не будет.

Он был прав, восемь лет – не будет. Я вдруг испугался. Все вокруг стало гораздо четче, чем было раньше. Словно я из нарисованного мира попал обратно в нормальный. Я попросил телефон. Ведь мне должны были дать позвонить. Почему не дали?

Вместо этого я получил по ребрам, и меня снова вернули в клетку. А через какое-то время опять повели в кабинет. Наверное, они решили меня таскать туда-сюда, пока я не признаюсь, что кого-то ограбил. Меня снова ударили, на этот раз в живот, и, поскольку и так весь вечер тошнило, меня тут же начало выворачивать. И я еще услышал, что симулирую, чтобы выпустили, а потом все очень быстро завертелось и я упал на пол…

Она

До этого дня я наивно думала, что уже выросла. Вся такая взрослая, самостоятельная и уж точно могу принять решение, если передо мной проблема. Да, некоторые решения даются нелегко, но на что человеку интеллект и способность анализировать? Теперь я была в панике, потому что не просто не могла сделать выбор, но даже все трезво проанализировать не получалось. И посоветоваться мне было не с кем. Да и нетрудно догадаться, какие советы мне дали бы, сунься я к кому-нибудь с вопросом «У моего любимого парня что-то с головой, что мне делать?».

Я спряталась под одеяло и пыталась привести мысли в порядок… в подобие порядка… сделать хоть как-то связными. Вместо этого прошедший день всплывал картинками… Вот я иду в универ, сразу в группу Андрея, а его снова нет. Вот я еду к нему домой, но мне никто не открывает. К Ольге Владимировне я уже не шла, а бежала. Потому что не мог он просто так куда-то уйти надолго. Он бы меня предупредил. К тому же все последние дни он был такой странный. Я придумывала всякие ужасы: пошел куда-то и под машину попал, если уж он на меня не реагирует, мог и машину не заметить, или те, что за ним бегали осенью, снова его нашли… Перепугала себя так, что чуть ли не молилась уже: только бы живой, что угодно, только живой. Притом что я атеистка…

Оказалось, Андрей у родителей. Еще прошлой ночью он позвонил им откуда-то с улицы, и они ездили его забирать. Меня укололо – почему не мне. Мне нельзя было позвонить? Я же волнуюсь. Андрей спал, Ольга Владимировна повела меня на кухню и все рассказала. Что он последнее время пил какие-то таблетки, чтобы быть спокойным, причем пил их, оказывается, ради меня… Что его задержали, продержали почти всю ночь в полиции, а когда ему стало совсем плохо, выгнали на улицу. Потом Ольга Владимировна начала о проблемах – мол, Павел Ильич снова настаивает на больнице, они поссорились, теперь Андрей с родителями не разговаривает и вообще не встает. Столько информации – мне хотелось зажать уши и убежать. Получалось, что все это из-за меня. Ведь жил же он как-то до меня, лекарствами не травился и неживым не выглядел. А я появилась, и началось… Все хуже и хуже. Я представить себе не могла, что так бывает. Взаимная любовь, и всем плохо. Наверное, у меня на лице все было написано, потому что Ольга Владимировна сказала:

– Катя, я сначала не хотела все вот так тебе выкладывать. Но решила, что ты должна знать и должна подумать.

Тогда я прямо спросила: она хочет, чтобы мы расстались? Она ответила, что не знает. Даже она – не знала, чего уж обо мне говорить?

В детстве мы с подружками пересказывали друг другу душещипательные истории – вроде как написал парень девушке из армии, что ему ноги оторвало, а она струсила, он же вернулся здоровый, и это была только проверка. С моралью – не предавайте любимых. И я всегда думала: любовь предавать нельзя. Что бы ни случилось, если любишь человека, ты должна быть с ним. Оказалось, это очень красивые, но лозунги. А на самом деле все может быть очень страшно. Тем более когда перед тобой не листок бумаги с какими-то строчками типа «я отравился лекарствами, а теперь ни с кем не разговариваю», а настоящий живой человек.

Я попросила разрешения увидеться с Андреем, пусть он спит, я только посмотрю и уйду. И да, Ольга Владимировна, я все понимаю, и я подумаю. Подумаю о чем? Не расстаться ли нам, пока не поздно? А кто сказал, что не поздно? Я попыталась представить, что мы расстаемся. Вот не видимся больше… Так внутри все сжалось… И я готова была поклясться тут же, что нет, я не смогу так, я останусь с ним, и мне на все наплевать. Пусть хоть какой, но я его люблю.

А потом я вошла в комнату. Андрей не спал. И не спал, и на меня не реагировал. Лежал и смотрел в спинку дивана. И я остановилась, не могла шаг вперед сделать. Снова захотелось закрыть глаза, уши, а открыть потом – когда все изменится в лучшую сторону. Пусть кто-то решит все проблемы.

Но детсадовской наивности во мне осталось все-таки маловато. Никто ничего не решит. Мне просто не повезло, в моей жизни случилось вот такое…

– Катя…

Наверное, Ольга Владимировна звала меня, чтобы я вышла. И да, теперь я даже ее понимала, она тоже могла, как и я, мечтать повернуть время назад. Хотя бы на ноябрь, чтобы я не сваливалась Андрею на голову…

Я повернулась, шагнула к двери в комнату и… закрыла ее. Не знаю почему, мне как будто казалось, что одна я все пойму быстрее.

И вот когда я закрыла дверь, Андрей повернулся от спинки дивана. И я легла рядом. Забралась к нему под одеяло и обняла. Как будто, если я вцеплюсь в Андрея покрепче, моя трусость пройдет, найдутся силы плюнуть на все и решить, что раз я его люблю, то…

– Кать… – он тоже меня обнял, – наконец-то ты пришла.

– Знаешь, если бы ты позвонил, я бы и раньше пришла.

– Я телефон потерял. Мама сказала, что позвонит…

Я не стала ему говорить, что никто мне не звонил, это уже было неважно. Я вообще не знала, что ему сказать, не спрашивать же: «Нуты как?» И так видно, что хуже некуда…

Вот эта картинка – мы вместе, обнявшись, но как будто не одеялом укрытые, а бетонной плитой, настолько мне тяжело, – всплывала и всплывала в голове. Я тогда собрала все силы, чтобы не разреветься.

Теперь их собирать было не надо. Ты дома, Катенька, реви – не хочу.

Реви и решай, как жить дальше. Особенно после того, что ему сказала…

Я сказала ему правду и теперь была готова себя за это убить… Объяснила, что очень его люблю. Очень, но мне страшно. Я не знаю, что мне делать. И нам нужна помощь, на самом деле нужна. Что оттого, что он перессорится с родителями, ничего не наладится. И что, если бы все у него могло пройти только оттого, что мы друг друга любим, уже все было бы хорошо.

Кто меня просил задвигать эти речи? «Я тебя люблю» было бы достаточно. Теперь он решит, что я, как и его родители, хочу отправить его в психушку. Поэтому он мне и не ответил.

И последняя картинка – мы сидим на диване и едим печенье и колбасу, которые принесла нам Ольга Владимировна. Она просто спросила: вы есть хотите? И я сказала, что хочу. Именно колбасы. Потому что я знаю, как ее правильно едят… И потому что надо было что-то делать…

А вот что делать теперь? Как нам жить дальше?

Телефон зазвонил в три часа ночи. Я вскочила и не могла понять, откуда идет звук. И номер был незнакомый.

– Кать, ты спишь? – спросил Андрей.

– Сплю.

Очень логичный вопрос среди ночи. Сердце у меня подпрыгнуло к горлу. Сейчас скажет что-нибудь… неприятное.

– Кать, я завтра пойду в больницу, – сказал Андрей, – ты права, это нужно сделать.

Он

Стул пролетел через комнату и врезался в стену. Стулья не люди, с ними я пока справляюсь. Могу кидаться книжками, могу перевернуть письменный стол. Могу разнести всю комнату, только это ничего не решит. Ни-че-го. Только появится иллюзия, что ты чем-то управляешь и что-то контролируешь. И то ненадолго.

Я сел у перевернутого стола на пол, в голове гудело, я сильно устал. Аттракцион «Ты что-то решаешь» закончился, началось прежнее бессилие. Сначала за меня решали те, в форме. Очень быстро я понял, что никаких «потерпи нужное время, и тебя отпустят» не будет – меня станут таскать туда-сюда, пока я не подпишу эту чертову бумажку. Ни одно мое слово там ничего не значило, даже то, что я потерял сознание, ничего не отменяло. Очнулся же, ручку держать можешь – вперед. И то, что они все равно добьются чего хотят, было страшней, чем просто боль… Наверное, мне повезло, во второй раз я отключился надолго. И в это же время привезли кого-то, кто заинтересовал их больше, чем я. Я слышал, как они разговаривают. Что-то типа «сдохнет еще тут». Не сразу понял, что это обо мне. Но потом мне отдали телефон, ключи и вывели на улицу. Я не сразу в это поверил, а когда поверил, побежал. Заскочил в соседний двор и упал там. Наверное, даже снова выключился. Уже не очень хорошо понимал, что мне кажется, а что нет. Просто вдруг увидел, что у меня в руках телефон. Можно позвонить. Ночь, темно… Кому звонить? Не Кате же. Мелькнула мысль, что не надо никуда звонить, надо дождаться утра и пойти домой. Но до утра я бы замерз. Я огляделся: на подъездах рядом стоящего дома были домофоны, не войдешь. Но я все равно подергал дверь крайнего подъезда – вдруг он открыт. Было заперто. А я вдруг понял, что ночью пытаюсь попасть в чужой дом. Жильцы вызовут полицию, а там меня убьют. Меня как будто парализовало от страха, я стоял в неизвестном дворе, не мог пошевелиться, и даже дышать мне было трудно. Когда немного отпустило, я позвонил маме. Прочитал табличку с адресом на стене дома и попросил меня забрать. Это было слабостью – просить помощи у родителей. Но мне было очень страшно, я даже спрятался, чтобы меня тут никто не увидел и не вернул в полицию, – сел под детскую горку. Хотелось стать как можно незаметней, а лучше – исчезнуть. Пока родители за мной не приехали, я несколько раз решал, что они меня не найдут, я перепутал адрес на табличке… Хватался за телефон, перезванивал и повторял этот адрес. Потом, когда увидел машину, телефон выронил…

Я им все рассказал. Протраву, полицию и таблетки. Отец сообщил, что демократия закончена, ему очень не хочется меня хоронить и теперь я буду жить дома. И сначала я даже порадовался, что оказался дома. Тут безопасно, никто не обещает восемь лет тюрьмы и не пинает. Я начал искать телефон, чтобы позвонить Кате, и понял, что потерял его, но мама обещала сама позвонить. Засыпая, я слышал, как родители ругались. Точнее, отец орал, что мама виновата, не надо было летом прогибаться и отпускать меня.

А когда я проснулся, отец решил поговорить со мной серьезно. И говорил то же, что и Водовоз на показе: Катя от меня уйдет. Когда узнает, что меня задержали с травой, – непременно уйдет. Наверное, он был прав. Я просил его не рассказывать Кате. А он сказал: посмотрим, и вообще, вечером договорим. И уехал на работу.

Тогда я понял, что натворил, – перепугался ночью до потери человеческого облика и сам же все родителям и выложил. Идиот. А они – предатели. Понятно, в кого я такой слабак, что не мог переждать, потерпеть и уйти домой. В мать, конечно. Она тоже слабачка. Отец сказал, что я псих, – она поверила. А ведь я с ней почти помирился… И тогда я решил уйти. Сразу за отцом. Потом понял, что, если уйду, они непременно всё расскажут Кате. К тому же они обещали позвонить ей, скажут же, что я здесь. Она сюда и придет. И потом, у меня все болело, даже вставать лишний раз было трудно. Я подумал, что надо ждать Катю, а с родителями не разговаривать. Нет их, и все.

Власть людей в форме окончилась, теперь все за меня решал собственный папа. Он говорил, что больница мне обеспечена – хочу я этого, не хочу я этого… Я делал вид, что отца не существует. Я остался ждать Катю и жду Катю. Остальное мне неинтересно. И ни в какую больницу я не поеду, попробуйте затолкайте. Я лучше в окно прыгну…

А Катя все не приходила. Я старался не двигаться, как будто, если не буду двигаться, родители забудут о том, что произошло, перестанут ко мне лезть… Чтобы не вставать лишний раз в туалет, я не стал ничего ни есть, ни пить. Потом мне пришла в голову отличная идея. Если Катя не придет, значит, она меня бросила, и я тогда просто тихо сдохну. Сколько там человек может прожить без воды? Три дня? Уж за три дня все решится.

И это было совсем не страшно. Когда тебя могут убить в полиции лишь потому, что это им пришло в голову, – страшно, а когда делаешь выбор сам – нет. Я вспомнил тот случай, когда я собирался броситься под поезд в метро. Вот дурак. Был выход куда незамысловатей… Наверное, если не пить, то просто уснешь.

Катя пришла, и я обрадовался, словно она могла взять меня за руку и увести из дома. А оказалось все не так. Она говорила почти то же самое, что я уже слышал от мамы. Она меня любит, но ей страшно. Конечно, я же монстр. Настолько, что со мной опасно находиться рядом… Но я так по ней соскучился, что, как бы она меня сейчас ни назвала и что бы ни сказала – все можно было простить за то, что она пришла.

К тому же она в чем-то была права. Я смотрел, как у Кати в руках крошится печенье и крошки падают на постель. И мама ничего не говорит, хотя это всегда ее очень раздражало – еда в постели. Я подумал, что могу никогда в жизни больше не увидеть, как Катя крошит печенье… Потом она ушла, а я взял стул и бросил в стену. Я должен был сделать что-то сам. Не чтобы за меня решали. То, что я собирался сделать, меня пугало, но теперь я понимал, что иначе нельзя.

Я встал, поднял опрокинутый стол и пошел в коридор. Мама стояла со своим телефоном в руке. Я забрал его у нее и сунул в карман.

– Ты хочешь позвонить отцу? Не надо. Я успокоился, я все подберу. И я согласен лечиться. Только ничего мне сейчас не говори.

Потом я собирал книги и ставил их обратно. Как бы так поставить всё на свои места в голове…

Ночью я проснулся и понял, что забыл сказать все Кате. Собственному отцу вечером поклялся, что не сбегу, ничего не натворю и пойду к психиатру. А Кате забыл сказать, как она права.

Было, конечно, уже очень поздно. Но я подумал, что, если не скажу Кате – я могу испугаться, передумать… А если скажу ей, то уже никуда не денусь.

Может быть, все не так уж плохо и все наладится?

Она

Пара тянулась медленно, я извертелась, рисовала в тетрадке цветочки с глазами и зубами и постоянно смотрела, сколько времени, на телефоне. Потому что вот сейчас, прямо сейчас Андрей пошел к врачу, а этот врач не какой-нибудь стоматолог, а психиатр. Психиатров я представляла себе плохо, наверное, поэтому они меня и тревожили. Что может произойти теперь? Конечно, Андрея положат в больницу. А там… Наверное, решетки на окнах… И вообще ужасно. А приходить можно? Если нельзя, то сколько дней мы не увидимся?

К тому времени, как пары закончились, меня саму смело можно было сдавать в дурдом.

Андрей не звонил, а я не решалась его дергать.

– Катя!

Я повернулась. Передо мной стоял Водовозов.

– Что ты хотел?

– Громова ждешь?

– Нет, домой собираюсь. А что?

Он молчал, а я себя одернула: зачем сразу грубить. У человека горе, отец погиб, ему посочувствовать надо…

– Подвезти? – вдруг предложил он.

– В смысле?

– Тебя домой. Все равно мне делать нечего.

Предложение было сомнительным и даже подозрительным. Я не могла определиться – считать Водовозова своим врагом, потому что они подрались с Андреем, или не считать? Но в итоге решила, что за полчаса в машине он меня точно не слопает, даже если враг. А я хоть как-то отвлекусь.

– Андрей-то куда делся? – спросил Водовозов.

– Заболел.

– А…

В машине мы сначала молчали, потом Виктор сказал, что жизнь – отвратительная штука.

– Почему?

И тогда он начал излагать – про смерть отца и про коварство девушек. Вот Ира Виктора, беднягу, бросила. И, между прочим, бросила из-за Андрея, перестала с ним встречаться после того показа мод. Я на всякий случай кивала. Отец – это печально, да, я понимаю. Девушка – наверное, она и не любила, иначе что за повод бросить – драка. Ерунда какая.

– В этом и есть самая большая загадка, – сказал Водовозов. – Я пострадал, а меня бросили, Андрею же хоть бы что. Притом что виноват – он.

– Может, вы еще помиритесь с Ирой? – как можно участливее предположила я.

И обрадовалась, что мы уже подъезжаем. Все-таки Виктор мне уже начал надоедать своими разговорами. Хотя все было объяснимо – не с кем поговорить. Но я ему, в конце концов, не друг, не сестра и не психоаналитик.

Я показала, куда свернуть и где можно припарковаться недалеко от моего дома.

– Слушай, – сказал он вдруг, – а может, мне вообще девчонку другую найти?

– Может быть.

Пусть ищет, мое-то какое дело…

– Ты мне нравишься, – заявил Водовозов, – я так подумал, с тобой у нас все могло бы получиться.

Я не поверила своим ушам. Он что, совсем?

– Зачем тебе Громов? Ну что с ним дальше будет? Универ он бросит, работу нормальную не найдет…

После этого Виктор эффектно стукнул ладонями по рулю.

– Ему даже машину водить нельзя будет, потому что он псих. А я – совсем другое дело.

– Да? А мне кажется, это ты псих, – сказала я. – Ладно, я пошла. Пока.

Вот цирк, обхохочешься…

– Стой! – Он развернулся, схватил меня за плечи и прижал к спинке сиденья. – Я же серьезно. Подумай! Ты же сравнивать в состоянии.

– Руки убери.

Вместо того чтобы меня послушать, он, наоборот, прижал меня сильнее и еще целоваться полез.

– Давай попробуем, Кать.

Тогда я вцепилась ему в волосы и дернула.

– Дура, что ты делаешь!

Он отшатнулся, я с огромным удовольствием врезала ему по физиономии и выскочила из машины.

– Припадочная! – крикнул Водовозов мне вслед.

Оказавшись на улице в безопасности, я тоже крикнула ему:

– Да, я такая! И не подходи ко мне больше!

А я ему еще посочувствовать хотела…

И тут же пришло сообщение на мой телефон.

«Кать, мы к дому подъезжаем. Ты придешь?»

По дороге к Андрею я думала о произошедшем и сначала хотела ему все рассказать. Мол, Виктор вообще вел себя гадко и лез ко мне целоваться. Но потом решила: после такой новости Андрей пойдет и пришибет этого кретина. И если Водовозова мне совсем не жаль, то у Андрея могут быть проблемы. Поэтому я лучше промолчу.

Но, конечно, я не смогла сразу успокоиться. Злилась, даже Ольга Владимировна заметила:

– Катя, ты какая-то сегодня… Что-то случилось?

– Все в порядке, – уверила я ее. – Лучше не бывает.

Мы с Андреем закрыли дверь в его комнату, причем он встал так, что ее теперь нельзя было открыть.

– В общем, я зря боялся, никто меня в больницу не закроет. Папе вышел облом.

– Подожди… Я не понимаю. Сказали идти домой? Или что?

– Нет, ну я буду ходить со следующей недели лечиться… Утром туда, днем обратно. Но это неинтересно, Кать.

Тут я поняла, что ему интересно. Целоваться. Поэтому и на дверь оперся, чтобы его мама нас не застукала. И вообще был подозрительно счастливый… Это после вчерашнего-то…

Как будто ничего не случилось и он не был полуживым. Да в общем, что я придираюсь… Все мне не так. То он сильно спокойный, то сильно радостный. Сама не знаю, чего мне надо. Нет, знаю…

– Жалко, дверь не запирается на ключ, – сказал Андрей, когда мы нацеловались так, что я уже еле на ногах держалась.

– Ты что, твоя мама в квартире.

– Так мы бы закрылись…

– Я бы не смогла, наверное…

– Кать, – он отошел к окну, а мне сразу стало прохладно и неуютно, – понимаешь, я не смогу жить один… То есть я сам смогу, я бы хотел… Но отец теперь не даст мне уйти. И я сейчас подумал… А может, ну его? Ну, раз уж в больницу не кладут, я не настолько и ненормальный. Просто надо было меньше таблеток глотать. А так я буду тут сидеть теперь, и мама все время дома…

– Та-а-а-ак, – теперь я поняла, о чем идет речь… – То есть ты передумал?

– Нет.

– Правильно. Подумаешь, днем ходить в больницу. Главное, вечерами мы будем вместе. Мне кажется, это здорово.

Дома я решила, что до понедельника, пока не начнется лечение, надо быть с Андреем постоянно. Чтобы он не передумал, потому что видно, как ему хочется отыграть все обратно. А после понедельника все обязательно изменится к лучшему.

Он

Не знаю, почему меня все так бесило – то ли потому, что я сначала передозировал эту химию, а потом резко отменил, то ли от потери свободы. Это было так странно: с одной стороны, мне не нужно было ничего решать, мне даже не нужно было думать, есть ли дома еда или нет, это было не моей проблемой, а маминой, а с другой – вокруг меня теперь постоянно были люди. С ними необходимо было общаться. Отец требовал, чтобы все, что я выложил с перепугу в машине, я рассказал подробно. Ему, видите ли, казалось, что трава у меня была с собой не просто так, а я сам курил. Он даже хотел вести меня к наркологу. Потом, когда я убедил его все же, что хотел только продать, он долго втирал мне, насколько это аморально, что кто-то привыкнет к этому легкому наркотику, перейдет на тяжелый, и в этом будет часть моей вины. Ну да, какой-то дебил не в состоянии догадаться, что сдохнет потом от тяжелой наркоты, а виноват я. Очень логично. Так я сказал отцу, но понимал: прав он, а не я. И с этой травой я повел себя так, как и в пятнадцать лет не повел бы. Совершил невероятную глупость, влип, встрял, и хорошо, что все позади.

К счастью, дома отец бывал мало, все-таки бизнес после гибели партнера свалился на него одного. Зато мама из дома вообще не выходила. И у нее самой настроение менялось, как будто она со мной перепила таблеток. То она начинала лезть с разговорами, то вдруг вспоминала, что я могу бог знает как ответить и вообще все так непонятно, и шарахалась. Хотя сама же была со мной в кабинете врача и прекрасно слышала, что до окончательной ненормальности мне далеко.

Вот, кстати, еще загадка: когда мы ехали в больницу, я был уверен, что вернусь оттуда не меньше чем через месяц. Еле удержался, чтобы не выпрыгнуть из машины на ходу. И когда оказалось, что можно обойтись дневным стационаром, я должен был обрадоваться. Но мне этой радости хватило только на дорогу домой.

Потом пришла Катя, и выяснились две вещи. Во-первых, мы не можем толком остаться наедине. Мама рядом, дверь не запирается. А во-вторых, теперь мне казалось, что Катя на меня давит. Иди лечись, иди лечись… Между прочим, если лечиться, месяц универа вывалится. А самостоятельная жизнь отложится неизвестно на какой срок…

Это портило настроение…

В четверг утром я купил шпингалет. Обычную задвижку. И приделал на дверь своей комнаты. С маминой точки зрения, дверь я, конечно, испоганил. На процесс порчи имущества она смотрела квадратными глазами.

– Когда ко мне приходит Катя, не надо заходить в комнату, – сказал я ей.

Катя родителей, конечно, беспокоила. Я слышал их разговор. Отец считал, что, если бы не Катя, всей этой ерунды вообще бы не произошло, я бы привык жить самостоятельно, перебесился и научился справляться со своими проблемами. Мама возражала, что, если бы не Катя, я бы домой никогда не вернулся и лечиться не пошел. Тогда отец начал ей толкать речь про то, что не ради Кать все это надо делать, а ради себя, сознательно. Иначе все не имеет смысла. Дальше я слушать не стал, всех этих разговоров было как-то слишком много…

А теперь, когда я поставил задвижку, мама только сказала:

– Андрей, я понимаю, что у вас с Катей близкие отношения…

И все, что хотела договорить, проглотила.

– Ну, раз понимаешь, зачем ты постоянно лезешь? Не бойся, внуков не случится.

Потом меня понесло: я вдруг зачем-то ей выложил, что презерватив включен в мой автопилот, даже когда я сильно пьяный, не забываю, иначе у нее внуков бы уже было… На словах «сильно пьяный» она так на меня посмотрела, что я переключился и еще и про алкоголь рассказал. И какие бывают приходы, если два дня не спать, а потом снотворное запить водкой. А вот с бутылки водки трудно дойти до метро, зато есть гарантия, что ты не упадешь под поезд. Даже если этого очень захочется.

И тут я испугался. Что я несу? Зачем? Вспомнил, как Катя рассказывала, что закрывала рот руками, чтобы не проболтаться во сне. Мне бы его наяву заткнуть…

– Мам, прости.

Нет, все-таки я придурок… Я извинялся, мама меня обнимала, а мне надо было успокоиться к приходу Кати…

В больнице мне уже выписали таблетки, какие-то легкие, просто чтобы я не дергался и к понедельнику успокоился. Но, наверное, они еще не начали действовать, потому что я все-таки дергался.

А когда явилась Катя, нам эта задвижка на двери и не пригодилась. Потому что она пришла с огромной коробкой пазлов – на тысячу элементов – и сказала, что ей этот набор дали только на три дня. А поскольку она хочет приходить ко мне каждый день, то разумней собирать картинку прямо у меня. Если я, конечно, не против.

И мы до позднего вечера ползали на четвереньках по полу и пытались сложить какой-то замшелый замок, над которым было в избытке одноцветного неба, а внизу – также много зелени.

– Хотела бы я увидеть это своими глазами, – сказала Катя. – Поехать когда-нибудь. Нигде не была. А ты?

Я много где был. И у меня даже были фотки ничуть не хуже этого вот замка, детали которого так трудно найти среди кучи подобных.

– Фотки? Покажи, а?

Я достал последний фотоальбом. Мама не доверяла цифровым снимкам на компе и старалась всё распечатывать. Катя начала пролистывать альбом с конца, а не с начала. Просмотрела несколько страниц и вдруг засмеялась.

– Смотри, это же я!

Я поглядел на фото. Ну да, футбол, мама щелкнула нас с Данькой. А там, на заднем плане, какие-то девчонки. Я присмотрелся, а Катя между тем ткнула в снимок пальцем.

– Не узнаёшь?

Я узнал. Глаза у нее на этом снимке были точно такие же чумные, как тогда, когда я ее из-под машины достал и она меня увидела. И ведь подумал в тот раз: где же я ее видел. В школе же. Не запомнил и не рассмотрел, но видел.

– Я тогда за вами везде ходила.

– За нами…

– Данька тут очень хорошо получился, – сказала Катя и закрыла альбом.

А я снова открыл. Мне не с кем было поговорить о Даньке. Я пытался с мамой, но ее это ужасно волновало, она думала, что, если я буду о нем говорить, у меня снова поедет крыша. А компании у нас практически и не было, мы дружили вдвоем. То есть была какая-то толпа народу, знакомые, с которыми здорово было просто трепаться, но не о серьезном и не когда у тебя проблемы. А Катя… она же тоже, получается, знала Даньку. Если ходила за нами целый год…

– Он был классный, – сказала Катя, как будто услышала мои мысли…

Она

Вот от кого я не ожидала проблем, так это от своих родителей. Они же сами всегда мне внушали, что я взрослый разумный человек… А еще мама тревожилась, что я много учусь и не гуляю. Но теперь, когда я уходила к Андрею каждый день, мама вдруг впала в другую крайность: стала бояться, что я мало занимаюсь и много гуляю. И вообще, любовь в восемнадцать лет – это только репетиция какого-то настоящего огромного чувства. Да, Андрей ей нравится, но… Ему тоже только двадцать. А значит, в голове ветер, в организме гормоны. Папа был еще категоричней: сначала выучитесь, потом влюбляйтесь.

Нет, они не читали мне длинных лекций и моралей, но потихоньку капали на мозги каждый вечер. Наверное, стоило, чтобы чуть-чуть их успокоить и разрядить обстановку, пару дней приходить из универа сразу домой и сидеть на маминых глазах за учебниками. Но это казалось нереальным – мне нужно было находиться с Андреем. Кроме желания все время быть вместе, я еще и ответственность ощущала. Он попал в такую ситуацию из-за меня, и я должна сделать все, чтобы помочь ему выбраться.

Мы собирали пазлы, играли в настолки, смотрели мультики и киношки, гуляли в его дворе, а в субботу Ольга Владимировна вдруг уехала на какую-то встречу вместе с мужем, и их не было целый день.

И мы как будто вернулись в тот день после Нового года, когда можно было никуда не спешить и ничего не опасаться. Потому что хоть дверь в комнату Андрея теперь и запиралась, но все равно мне было неудобно, и, когда его мама была дома, мы только целовались. А тут никого… Да еще и сообщили, в котором часу вернутся. Наверное, чтобы к этому часу мы могли сделать приличные физиономии и заняться сбором замка, там как раз чуть-чуть оставалось…

– Кать… я хотел спросить…

Продемонстрировав желание что-то спросить, Андрей замолчал. Потом все-таки решился:

– А я у тебя какой? Ну… по счету.

– Второй.

Он на меня посмотрел недоверчиво. Ну да, наверное, все так и говорят: второй, будь парень хоть двадцатый.

– Правда второй. Первый был на море.

И я рассказала, как пыталась отвлечься, между прочим, не от кого-то, а от него самого. Ну а что мне было делать? Я-то у него наверняка не в первой десятке. Не собиралась об этом спрашивать. Однако вопрос вырвался. И я тут же напряглась: сейчас как скажет, что вторая, и я пойму, что он мне врет.

– Ты третья, – сказал он, – ну, я считаю только настоящих.

– А что, бывают ненастоящие?

– Полно.

Сказал, что с первой девчонкой его Данька познакомил.

Данька все эти дни, с той секунды, как я увидела его в альбоме, как будто был с нами. Андрей его часто вспоминал. Меня это не напрягало. У меня самой в жизни такой крепкой дружбы не было…

Так мы и дотянули до понедельника, и Андрей не передумал и поехал в эту больницу.

И я решила: все, победа. Теперь все будет отлично. И, конечно, я буду продолжать к нему приходить. Маме я говорила про библиотеку, а сама писала конспекты у Андрея. Все-таки учиться тоже было нужно. Из-за учебы у нас и начались первые проблемы. То есть Андрею тоже надо было чем-то заняться, не смотреть же на меня просто так. Он сказал, что не хочет отстать и всю летнюю сессию трястись, что его выгонят. Хватит с него зимней. Звонил одногруппникам, брал задания, садился рядом со мной и… вскоре начинал жаловаться, что ничего не может запомнить, что материал уродский, и недоумевал, зачем он вообще пошел именно в этот универ. Сначала, в первые дни, это было неявно и между делом. Потом все больше. В пятницу он скинул со стола учебники, объявил, что он тупой и чтобы я уходила, потому что мне, отличнице, такой парень нафиг не нужен. Я решила с конспектами больше не приходить. Лучше возвращаться пораньше и делать все дома. Не хватало еще разборок из-за учебы.

В выходные все вроде утряслось, а в понедельник началось с новой силой. Только высказывался Андрей уже не про учебу. Теперь он твердил, что просто мне не нужен, что я его брошу, что никому такое счастье, как он, и в страшном сне не приснится. И что его уже никогда не сделают нормальным, потому что, если бы это было возможно, ему бы уже было хорошо. А от всех этих лекарств только хочется спать и тошнит, а пользы никакой. Судя по всему, он изводил не только меня, но и свою маму, потому что та начала пить успокоительное. И я понимала, конечно: наверняка он плохо себя чувствует. Если бы мне каждый день кололи вены и кормили таблетками, я бы тоже ныла, но…

Я устала.

Ощущала беспомощность. И как будто меня обманули. Обещали, что все сразу исправится (хоть никто и не обещал), а ничего не менялось. То есть менялось, но не так, как я хотела. Может, Андрею и становилось лучше в том смысле, что не снились кошмары и он не собирался кидаться в драку, но мне от этого было не легче.

Третьего марта мы с Андреем впервые серьезно поссорились. В универе мы готовили КВН к Восьмому марта, я задержалась на репетиции и, когда приехала, хотела ему все пересказать. Настроение было отличное. Но ему почему-то не стало весело от моего рассказа, наоборот, вспомнил, что сам не видел одногруппников уже давно, что его никуда не отпускают, сказал, что его все достало, что он бросает к чертовой матери эти таблетки и уколы и будет жить один, как раньше.

И тут я не выдержала. Сколько можно об одном и том же? Решился, так доведи уже все до конца. Ведь это же Андрей, а не какой-то слабак Водовозов, чтобы чуть что сдаваться.

Я сказала:

– Хорошо, бросай. Живи один. Делай что хочешь, я больше так не могу!

– А я знал, что ты уйдешь.

– Да ты еще и экстрасенс…

– Для этого не надо быть экстрасенсом.

– Я тебя люблю. Если не веришь – это твои проблемы. Я сейчас уйду не потому, что ты какой-то не такой, как мне надо, а потому что у меня уже голова трещит. Мне необходимо отдохнуть.

Я ушла, а на выходные вообще уехала с родителями в поселок к их друзьям. И субботу и воскресенье почти все время проспала, как будто меня тоже чем-то обкололи…

Чуда в очередной раз не случилось, и всего снова нужно было добиваться самой.

Он

Письмо Кате я писал четыре часа. С часу ночи до пяти утра воскресенья. Всю субботу Катя мне не звонила, более того – она отключила телефон. Прислала сообщение, что уезжает за город, и отключила. Ей нужно было отдохнуть, и я это понимал. Всю прошлую неделю мне было плохо… странное состояние, когда до полного равнодушия чего-то не хватает, но все в тумане, и ты тупой и ненавидишь себя за эту тупость… И еще жалко себя, хочется, чтобы тебя не трогали, но при этом кто-то был рядом. Я понимал, что достаю Катю, и не мог остановиться. Мне нужны были гарантии, что она никуда не денется. Конечно, это было глупо…

Вечером в субботу родители снова поругались из-за меня. Я всего лишь спросил у мамы, а что это может значить, что Катя так и не включила телефон. Правда, спросил не первый раз, но днем это был еще день, а до вечера что-то могло поменяться. Кому понимать девчонок, как не маме? Отец как раз хотел поработать, но услышал мой вопрос и вдруг психанул. Заорал, что в такой обстановке находиться невозможно, что я абсолютно не умею держать себя в руках. Мама тут же начала меня защищать, говорить про лекарства, отец сказал, что я посвожу всех вокруг с ума. И их, и Катю, на которой зациклился. И что одно из двух: или у меня стал такой поганый характер, и тогда никакое лечение мне не нужно, таким я и останусь навсегда, – или у меня правда огромные проблемы с головой, и тогда во имя чего эти полумеры вроде дневного стационара. Ложись, мол, в больницу, не надо устраивать дурку на дому.

И я вдруг подумал про «навсегда». Перед сном я взял таблетки, которые нужно было пить на ночь, но глотать не стал, сунул под подушку. Навсегда – это требовало осмысления. У нас в больнице была довольно разношерстная компания из разнообразных психов, но сейчас я думал об одном из них. Этого дядьку приводила утром жена. Приводила, забирала его вещи, чтобы ему не долбануло в голову удрать, а днем за ним приезжала. Я все время удивлялся, как она его вообще терпит, потому что он был невыносим. Зануда и нытик. Какой вообще умудрился жениться… Нет, мы не были с ним похожи, совсем. Но меня вдруг пришибло мыслью: а что, если… Да, мне сказали в больнице, что все поправимо, что у меня вообще нет какого-то неизлечимого психического заболевания и, если бы я летом туда пришел, вместо того чтобы убегать из дома, все уже было бы хорошо… Но мало ли что могут сказать. Врут, чтобы не волновался. А я, может, буду дальше сходить с ума, пока не превращусь в такое вот дерьмо, как тот дядька. Причем все это будет не сразу, я могу успеть жениться на Кате, например… А Катя не только любит меня, она еще очень добрая и ответственная. Вот и будет потом мучиться, а бросить не сможет. Разве это правильно?

Сначала я только допускал такие мысли. Может быть, так, а может быть, и по-другому. Но через пару часов уже был уверен, что это будет именно так. Я был круглым идиотом, цепляясь за Катю и переживая, что она меня бросит. Мне нужно было сделать все, чтобы она ушла. Отпустить.

Я встал, вырвал из тетради листок. Хорошо понимал, что ни по телефону, нив глаза Кате такое сказать не смогу. Писать сообщение посчитал пошлым. Только на бумаге.

Если я услышу ее голос – мне не хватит духу. Если я ее увижу – обязательно передумаю. Потом я долго мучился, потому что на бумаге получалось совсем не то, что я хотел выразить. Получался какой-то бред. Да и не уйдет она, если просто написать: уходи. Обязательно останется… Вскоре я понял, что спасти Катю от себя можно вообще только одним способом. Соврать. Написать, что я ее не люблю. Я так и написал. Изорвал очередной листок. Потому что даже на бумаге это выглядело ужасно: Я ТЕБЯ НЕ ЛЮБЛЮ. Получается, я ей врал все это время. Ей будет обидно. Я взял новый листок. И подумал, что врал – конечно, обидно, а если не соображал, что говорю, – другое дело. В итоге написал, что не люблю ее на самом деле, просто не знал, как ей это сказать. Приглючило, бывает, я же ненормальный. Извиняюсь и все такое. Прошу больше не приходить.

Родители еще спали. Я оделся, тихо вышел из квартиры и пошел к Катиному дому. Листок опустил в почтовый ящик. А сам поехал на вокзал, как и летом, когда сбежал. Правда, сейчас я не мог точно сказать, зачем туда еду. Убегал? От кого? От себя не убежишь. Возвращаться в ту жизнь, которая у меня была до Кати, я не хотел. Это было слабостью. А собственная слабость меня и так убивала. Все из-за нее. Отец прав – не умею держать себя в руках. Что бы он сделал на моем месте? Отпустил Катю и… наверное, он бы долечился. Потом закончил универ и работал бы. Не разводил бы сопли и не бегал по вокзалам. Я подумал про бизнес отца. Раньше считал, что когда-то стану, как он, генеральным директором. Мне его бизнес нравился, это было по-настоящему интересно. Есть люди, которые ненавидят свою работу. Отец к ним не относился. Пожалуй, он даже слишком любил свое дело. Кстати, любить работу куда безопасней, чем любить девушку. Работа не уйдет, а ты не вынесешь ей мозги и не вымотаешь нервы…

На вокзале я сел в электричку и поехал туда, куда думал, что никогда больше не поеду. Но сейчас мне было нужно это сделать. Может, потому что мы с Катей много говорили о Даньке. И вся эта история, которую я заталкивал поглубже и старался забыть, снова стала реальной… А может, подругой причине…

На месте того сгоревшего дома стоял новый, кирпичный. Наверняка у него теперь другие хозяева. За забором, на улице, торчали качели и песочница с красным грибком, тоже недавно установленные. Я сел на качели. Сидел и смотрел на дом. Стоит. Новый. Вполне прилично выглядит. И, в общем, какая теперь разница, что здесь произошло. Жизнь продолжается, как ни банально это звучит…

Я закрыл глаза. Покачивался на качелях и думал. Впервые за это время думал: все, что было, – несчастье, в котором, пожалуй, нет виноватых. Раньше мне очень хотелось их найти. Отец был виноват, что мы поехали именно сюда; еще трое, бывшие с нами, виноваты, что уехали вечером, не остались ночевать; Данькина девица – что выскочила, не разбудив его. Я виноват дважды: если бы я тогда не выпил, а пить я не умел, то ближе к ночи уехали бы мы с Данькой в город. А если бы сразу понял, что он не вышел из дома, мы бы вышли вместе. Но, при таком количестве обвиненных мною, никто не был виноват. Просто замкнуло проводку. И все. Но мне нужно было на кого-то злиться, и я злился…

Больше я таким не буду. Сделал выводы. Я признаю, что никто не виноват, я признаю, что я сумасшедший, и я признаю, что Кате будет гораздо лучше без меня…

Домой я вернулся к вечеру. Конечно, меня уже потеряли, ведь я ушел без телефона. Мама была в панике, отец раздражен, и это только лишний раз доказало: выводы мои верны.

– Мы расстались с Катей, – сообщил я, – и папа прав, нечего устраивать дурдом на дому.

Я сам попросил сдать меня в больницу. В круглосуточное отделение. А если вдруг придет Катя, не говорить, где я. Иначе сорвусь, и никакой новой жизни не получится. А я ведь твердо решил ее начать. Не ради кого-то, а ради себя. Доказать себе, что я – могу.

Потом мама глотала успокоительное и куда-то долго и упорно звонила. Выяснилось, что в частную клинику. Да, государственной с нее хватило в прошлый раз…

В понедельник утром я уехал.

Она

Возвращаясь из поселка, я уже чувствовала в себе какие-то силы, чтобы жить дальше. Выспалась, отдохнула… Теперь было немного даже неудобно… Сама настаивала, чтобы Андрей пошел лечиться, и сама же от него убегаю. Ну ничего, завтра встретимся. Приду после лекций, как обычно. Мы доехали до дома, и мама отправила папу в магазин за хлебом и молоком. Я, по идее, должна была идти с ней, но вдруг очень захотелось сладкого. Например, шоколадку. Поручать покупку шоколада папе было бессмысленно – такое купит… И я пошла с ним. А мама – домой.

Когда я вернулась, мама сидела на моем диване с какой-то бумажкой в руках, и лицо у нее было такое, как будто в бумажке написано «Конец света завтра». Увидев меня, она попросила:

– Катя, объясни мне, что это значит.

Я разделась, прошла, взяла листок и начала читать. Сразу поняла, что это почерк Андрея. Наверное, не дозвонился мне и приходил. И что он мог сообщить, что мама так выглядит?

Через пару минут я села рядом с мамой.

– Катя… Что это значит? – повторила она.

Я посмотрела на нее и пошла в наступление:

– Что значит то, что ты читаешь чужие письма? Тут сверху ясно написано: Катя! Ты Катя? Нет? Так какого черта?

Тут же на пороге нарисовался папа с требованием не грубить маме.

– Я не грублю. Просто это личное письмо и личное дело.

Кого еще касается то, что Андрей, как он утверждал, меня не любит?!

– Катенька, но там написано что-то непонятное…

– Про то, что он сумасшедший? Что тут непонятного?

Очень логично все изложено – ему, оказывается, даже Калинников после смерти казался живым… Конечно, могло показаться, что он меня любит, особенно когда я у него на шее висела. А теперь начал пить таблетки и понял, что это глюк. А сказать стеснялся. Это же так неудобно – признаться в собственном бреде.

– Мам, ты будешь ночевать на моем диване? Или все-таки уйдешь?

И тут мама принялась меня успокаивать, как будто я собиралась прямо сейчас прыгнуть в окно от несчастной любви. Недоумевать стала, мол, как же так, такой хороший на вид юноша, потом самой же себе возражать, что некоторые шизофреники – прекрасные актеры… На слове «шизофреники» я вскочила, схватила со стола карандаш и швырнула в угол. Стул кинуть как-то не решилась. Хотя Андрей кидался всякой ерундой, и его отпускало. Может, мне тоже полегчает?

Не полегчало. Начался дурдом в отдельно взятой семье. Мама пила пустырник, папа прочел письмо – скрывать его уже не было смысла, мама все равно бы пересказала… А я чувствовала пустоту внутри. Даже не злость. Просто – пустоту. Был у меня Андрей, а теперь нет. И мне все равно, кто и что об этом думает.

– Я хочу спать, понимаете?

– Спи, – разрешил папа, – и, надеюсь, у тебя хватит ума выполнить просьбу из письма. Не общаться с этим парнем.

Родители ушли, чтобы обсуждать мою проблему уже наедине, а я действительно легла спать. Укрылась одеялом с головой. Думать не хотелось. Хотелось, чтобы вот это все он мне сказал в глаза. Честно. Буквам на листочке я не могла поверить до конца. Искала что-то, за что можно было ухватиться и понять, что он врет. Только вот зачем ему так врать? Незачем. Еще можно было предположить, что это не он писал, а кто-то, чтобы специально нас поссорить. Было бы красиво и мелодраматично. Но… кому мы сдались… Да и почерк Андрея я прекрасно знала.

Потом я вспоминала Новый год… Как Андрей сказал, что любит меня… Разве можно так притворяться? Нереально. Будь ты тысячу раз шизофреник, которые якобы могут. Но… Если как раз тогда он сам в это верил?

Я запуталась. Мне хотелось, чтобы все это было моей галлюцинацией. Мало ли, может, я тоже слегка свихнулась… Увидела то, чего не было. А на самом деле все в порядке.

Обязательно пойду к Андрею. Мы поговорим, и только тогда все выяснится.

Осуществить это я смогла уже ближе к вечеру, после лекций и репетиции. Не подводить же целую группу из-за того, что меня, возможно, бросил парень.

Днем я пыталась позвонить Андрею и предупредить, что приду, но его телефон был выключен.

Наконец я оказалась перед его подъездом. Нажать на кнопку домофона решилась не сразу. Еще бы, сейчас я узнаю всю правду. А правда может мне и не понравиться.

Дверь мне открыл Павел Ильич. Это было удивительно: его почти никогда не было дома, и я ожидала увидеть если не самого Андрея, то Ольгу Владимировну.

Отец Андрея поздоровался и совершенно спокойно изложил, что Андрея нет, его все-таки положили в больницу, когда вернется, неизвестно, а меня он просил больше не приходить. И от себя добавил, что ему это решение кажется очень правильным. Мне нужно думать об учебе и о будущем, а не убивать время на отношения с проблемным парнем, которому тоже надо не убивать время на меня, а лечиться и думать, как устроить дальнейшую жизнь. В общем, все это я уже слышала от собственного папы.

Я бегом сбежала по лестнице и пошла домой, чтобы там привычно прореветься. Но слез почему-то не было. Вдруг разозлилась. Что же я за идиотка такая, что не могу понять, любят меня или нет. Ведь была же уверена. На сто, на двести процентов…

И, оказавшись в своей комнате, я не реветь стала, а наконец-то кинула стул в стену. Расшвыряла подушки с дивана. Этого мне показалось недостаточно. Тогда я вытащила из шкафа платье… Оно мне могло слишком о многом напомнить. Я скомкала его и сунула в мусорное ведро. Теперь все. Буду жить как ни в чем не бывало. Буду думать, что мне, в конце концов, повезло. А если бы он правда меня любил? Я бы не смогла от него уйти никогда. Так бы и мучились вместе. Это только в кино и книжках сумасшедшие бывают замечательными людьми. А что в реале? Человек, который не в силах понять, любит он тебя или это очередной глюк, которого штормит от таблеток и который спросонья хватает тебя за руки до синяков… Катенька, да ты счастливая, все вовремя прекратилось!

На следующий день я пошла на КВН с похоронным настроением. Как ни убеждала себя, что все отлично, все равно было дурно. Я даже сутра выпила пустырника. А после КВН, выйдя на улицу, вдруг увидела перед своим носом букет цветов. Я резко остановилась.

– Катя, можно с тобой познакомиться? – спросил неизвестный мне парень.

Если учесть, что он назвал меня по имени, у него уже была какая-то информация.

Меньше всего мне сейчас хотелось знакомиться. Но это могло как-то отвлечь. И потом, цветы… Цветы – это было что-то нормальное, обычное, из небредовой жизни… Я взяла букет.

– Егор, – представился он.

Он

Когда я приехал в больницу, то чувствовал себя мерзко. Как-то читал об ужасах в Северной Корее – несколько мужчин оттуда переходили границу, их поймали и продели им под ребра крюк, на котором и привели обратно в эту замечательную страну. Теперь я себя ощущал так, будто меня проткнули и вот-вот потащат обратно. И я побегу к Кате говорить, что соврал. Мне было позарез нужно то, чего я раньше так боялся, – выключиться из реальности. Я попросил маму, чтобы она увезла мои вещи, хотя, конечно, мог бы убежать и без куртки и в резиновых тапочках, если бы решил, что надо убежать. А когда меня спрашивали, на что я жалуюсь, сказал, что не могу спать. Это уже было не так, но я вспомнил осень, вспомнил, как подвое суток не мог заснуть, а если засыпал, тут же просыпался и как-то даже позорно слезы размазывал, потому что меня и водка не брала. И это выложил как главную свою проблему: не могу спать, готов прыгнуть под поезд, лишь бы выспаться.

Конечно, добился своего. Меня стали колоть чем-то таким замечательным, что я выпал из жизни на целую неделю. Отличная была неделя – не надо ни о чем думать и ничего решать. К сожалению, всю жизнь не проспишь. Рано или поздно придется что-то делать… Но эта неделя хоть как-то отрезала меня оттого, что было раньше. Острая тоска по Кате ушла, осталась тупая и невнятная… Сбегать куда-то совсем не хотелось, и мама даже вернула мне куртку – чтобы я мог выходить на улицу. Около больницы был большой огороженный двор, куда можно было выйти почти в любую минуту. Только сначала мне это было не нужно. Вообще не хотелось никуда высовываться из палаты. Словно это было самое надежное место на земле.

А потом все-таки пришлось выйти. Да не просто во двор, а протопать пешком целую остановку. Я ходил в магазин за оранжевыми нитками. Конечно, нитки нужны были не мне. Просто, выбравшись из постоянного сна, я обнаружил, что притащил в больницу в кармане свой мячик. Это было очень кстати. Когда я разговаривал с психотерапевтом, мог не озираться по сторонам, чтобы не смотреть на него. Можно было крутить и разглядывать мячик. И вот я возвращался в палату из кабинета, когда выронил этот мячик и он покатился к двери другой палаты. И я услышал:

– Оранжевый! Ну конечно! Тут нужен именно оранжевый!

Я увидел тетку. Наверное, ее только госпитализировали, потому что раньше я ее не видел. Нет, я не разглядывал местных пациентов… Но, во-первых, нас тут было мало, а во-вторых, уж ТАКОЕ я бы заметил и сквозь полусон. Так и должны выглядеть сумасшедшие. Любой дизайнер прослезился бы от такого зрелища. Все на этой тетке было самовязаное – желтая кофта, сиреневая юбка, дико полосатые колготки: красный-желтый-лиловый-розовый, от полосок рябило в глазах… У нее даже к тапочкам была присобачена какая-то вязаная штучка.

Не успел я ничего сообразить, как она встала, взяла меня за руку, затащила в свою палату и быстро заговорила. Речь у нее была путаная и сбивчивая, но я понял, что она увидела мой мячик и поняла, что ей нужны нитки такого цвета, именно такого и никакого другого. А сходить в магазин она не может, у нее нет обуви. Зато деньги есть. Поэтому она просит меня туда сходить. Тут недалеко. Рассказывая все это, она взяла в руки крючок и продолжала вязать…

И я пошел. На улице было очень сыро и грязно – все таяло. Март. Вспомнил, что недавно был праздник, женский день. Укололо: Катю не поздравил, да и не поздравлю уже теперь ни с каким праздником. Потом подумал: надо этому психотерапевту рассказать про нее, может, он меня научит, как забывать девушек. Потому что, если быть с собой откровенным, Катя и то, что мы должны расстаться, меня волновало уже больше того, что когда-то отец решил сунуть меня в дурдом, а я его возненавидел. И стыдно, да, – но даже больше того, что Даньки теперь нет. Про Даньку я подумал – а что, если бы ничего не случилось, а он, допустим, вдруг уехал в другой город. Или даже в другую страну. Мне было бы очень плохо? Нет… Скорее всего, через пару лет мы бы изредка кидали друг другу сообщения, может быть, созванивались бы по праздникам. Не больше. Данька был отличный друг, но я смог бы жить и без него. Так почему не смог-то? Ответ, с одной стороны, лежал на поверхности: переезд и смерть – разные вещи. С другой стороны, и так и так я оставался без друга. И мне надо было как-то жить дальше. Тут я еще подумал, что если бы я смог все это забыть, убедить себя, что никто не виноват, то к встрече с Катей я был бы нормален. И мне не пришлось бы ее отталкивать. Правда, в этой больнице утверждали, что я и сейчас нормальный. Что все от стресса, который я постоянно усиливал, влипая во всякие истории. Но тут мне продолжало казаться, что они врут. Если бы я вдруг им поверил, получилось бы, что и с Катей я так поступил зря. Поверить в такое я не мог. Нет, я ненормальный. Я свихнулся, и все врут из жалости.

Ниток оранжевого цвета, точно такого, как мяч, в магазине не было. Я купил три похожих клубочка.

Естественно, вязаная тетка это заметила. И начала возмущаться:

– У тебя что, зрение минус десять? Дай очки!

Стащила мои очки, посмотрела сквозь них и вернула.

– Не минус десять. Ты вообще знаешь, что такое оттенок?

Я тоже возмутился, даже не ожидал, что способен сейчас на эмоции.

– Прекрасно знаю! Не было точно такого.

А она все сравнивала эти клубки и мой мяч и доказывала мне, что я «слепой детеныш».

Это было уже слишком. Я отобрал мяч и ушел в свою палату. А вечером, перед сном, она вдруг сама притащилась ко мне. Уселась на кровать и показала два вязаных круга.

– Я их сошью, пришью кнопочку, и это будет маленькая сумочка. Если пришить лучики – будет солнце.

– Феерично, – сказал я. А что тут еще было сказать?

– Тебе нравится?

Она порылась в карманах, вытащила две конфеты, положила рядом со мной и ушла. Конфеты были просто шоколадные, без всяких там орешков, поэтому я их съел и понадеялся, что больше эта тетка внимания на меня не обратит. Конечно, я мог попросить персонал, чтобы она ко мне не приближалась, и они бы помогли. Но, в конце концов, она ничего плохого мне не сделала. Даже, можно сказать, сделала хорошее. Я вспомнил, что за пределами больницы есть жизнь. Спросил, можно ли мне уйти, и мне разрешили. Прошел целую остановку, даже устал от этого, но двигался, а не валялся. Подумал о Кате, и ничего не случилось… Что-то менялось. Кажется, к лучшему…

Она

Я зачеркнула в календаре еще один день – семнадцатое марта. Теперь вычеркивала каждый. Первые дни без Андрея были ужасными. Хоть я и убеждала себя, что все к лучшему. Раз я ему не нужна, то и он мне не нужен. Вспоминала самое плохое про него, что могла вспомнить. Продавал траву, например. Драка на показе… Ну ужас ведь. Я старалась думать, что он сумасшедший и мне без него хорошо. А самой как будто воздуха не хватало. Внутри все неприятно болело, ничего не радовало. Пусть я взяла букет и Егор проводил меня домой, все равно я была несчастна. И эти постоянные мучения меня достали. Я должна была перебороть себя. Справиться и получать удовольствие от жизни. Егор, кстати, был ничего так, интересней Стаса. С ним было о чем поговорить. Пожалуй, если бы я не была влюбленной дурой, он бы мне понравился больше. Я-то ему очень нравилась, и он не стеснялся это выражать. Дарил каждый день открытки. Подойдет в универе перед парами, вложит открытку мне в руки и уйдет. А внутри – забавная ерунда. Иногда пожелание доброго дня, иногда смешной анекдот. Целоваться он ко мне не лез, за что я была ему очень благодарна. Пожалуй, целоваться с кем-то я бы сейчас не смогла…

Егор учился на третьем курсе и был абсолютно, удивительно для меня нормальный.

Пару раз я видела в универе Водовозова, но он ко мне не подходил. Наверное, счел психопаткой вроде Андрея и решил больше не связываться. Вот и хорошо.

Все постепенно становилось как раньше, обычным. После пар можно было идти в библиотеку, или в общагу к Наташке, или прогуляться с Егором, а можно – сразу домой, смотреть телевизор, сидеть в интернете, пить молоко с булочкой и не беспокоиться, что я могу опоздать к Андрею и он будет переживать. Мне было без него очень плохо, но в то же время и как-то легче. Сначала я специально старалась отвлекаться от мыслей, потом привыкла и уже ловила себя на том, что если начинаю вспоминать наши отношения, то сразу перескакиваю на что-то другое.

Восемнадцатого Наташка пригласила меня на свой день рождения. И я решила пойти туда с Егором. Он явно обрадовался приглашению. Мы вместе думали, что подарим Наташке, Егор зашел за мной домой. Нормальным путем, через двери и не стесняясь моей мамы. Не лез по пожарной лестнице…

У Наташки мы выпили вина, и я расслабилась. В комнату общаги набилось много народу, было шумно, весело, и ничто ни к каким терзаниям не располагало. Потом Наташка позвала меня покурить. И я пошла, понимая, что будет разговор. Мы вышли на лестницу, и Наташка поинтересовалась:

– У тебя с Егором что?

Я пожала плечами.

– Не поняла еще, – сказала я, – а что?

– Мне понравился, – Наташка выпустила дым, – Стасик надоел. Может, бросить его?

– Ну брось.

– Я у подруг парней не отбиваю. Если у тебя с ним ничего, я попробую. Так что?

И я задумалась. Ничего, конечно, ничего… пока. Не будет же он строчить мне открытки годами. А я не буду годами ходить в депрессии, потому что с Андреем не сложилось. Во что-то эти отношения все равно выльются. И даже хорошо, что Егор настолько не похож на Андрея. Ни одной общей черты – ни внешне, ни по характеру.

– Нет уж, – сказала я, – самой пригодится.

Наташка разочарованно вздохнула.

А я продолжила себя убеждать. Не зря Егор подошел ко мне именно тогда, когда мы расстались с Андреем. Не просто так это. Знак, что надо что-то менять. Пойти Егору навстречу. Вдруг у нас что-то получится. Не такое болезненное, как с Андреем. Легкое, приятное. К тому же, если бы сейчас Егор перестал дарить мне открытки и провожать до дома, я бы даже не расстроилась. Может, мне это и нужно – отношения, которые не жаль потерять?

Мы еще выпили. И когда в танце Егор прижал меня к себе, я не стала возражать. Пусть. И поцелует – пусть. Егор и правда потянулся к моим губам, и я сделала движение навстречу. Пусть видит, что я не против. Глупо хранить верность парню, которому ты не нужна.

Потом мы еще целовались, когда он проводил меня домой. Уже дольше. И мне даже было приятно. Хотя, конечно, не так, как с Андреем. Но, может, потом я привыкну. А может, вообще влюблюсь в Егора. Почему нет?

Однако дома, когда мама попыталась мне сказать, что вот Егор хороший молодой человек и замечательно, что я рассталась с Андреем, я страшно разозлилась, как будто мама от него отказывается, а не я. Мои же собственные мысли, высказанные вслух мамой, звучали отвратительно. И непонятно, что меня так взбесило. Ведь это не я Андрея бросила, он сам просил. Четко написал: не приходи, – отец его это подтвердил. Я перед ним ни в чем не виновата. И я не психиатр, ничем не могу ему помочь.

Чуть позже я с удивлением обнаружила, что не злюсь на Андрея. Совсем. Злилась-злилась и перестала. Теперь мне было его жаль. Ему очень сложно, это ужасно – путаться, где реальное, где нет. Хорошо, что он как-то разобрался. А что меня к нему до сих пор тянет – это переживаемо, я же нормальный человек, все пройдет. И в очередной раз решила не думать о нем. История была и закончилась. Пусть у него все будет хорошо, и я постараюсь, чтобы у меня тоже все было хорошо. Буду эгоисткой, сосредоточусь на себе.

Для наилучшего эффекта я решила думать о себе как о посторонней девушке. Например, любой девушке было бы приятно сходить в кафе с симпатичным парнем. Значит, и мне приятно сходить туда с Егором. В кино приятно, в парк… Домой к себе Егор меня ни разу не водил, я даже не знала, где он живет. И все время забывала спросить. И родителей его не видела ни разу. Но пока это было не так важно.

Так прошел март. Гуляли, сидели вместе в читалке, целовались. Открытки Егор мне теперь не писал, порой дарил мягкие игрушки, приятные мелочи, и, кажется, вот-вот наши отношения должны были перейти на следующий уровень. Я к этому была почти готова.

Он

Вскоре мне отменили почти все лекарства и теперь хотели выписать. Каждую беседу начинали со слов: может, мол, домой пойдешь, будешь приезжать к психологу. А я возражал. Возражал по одной причине: вернись я домой, мне придется вернуться и в университет. И я увижу Катю. Увижу – и что? Как я буду в глаза ей смотреть? Теперь мое письмо казалось ошибкой. Нет, то, что я решил расстаться с Катей и не портить ей нервы, – правильно, но написать это на листочке, закинуть в ящик и просто исчезнуть… Идиотизм. Наверняка ей было очень обидно… И как она теперь на меня посмотрит… Поэтому я сопротивлялся выписке, и психиатр сказал что-то про социальную дезадаптацию. Я был согласен – да, я ужасно дезадаптировался, боюсь высунуться из психушки, а здесь мне очень даже хорошо. Мама приносила задания из универа, я их делал и старался не думать, что выйти все-таки придется.

Вязаную тетку звали Аня. Конечно, у нее было и отчество, но оно ей не нравилось, и она настаивала, чтобы все ее называли просто Аней. Ко мне эта Аня почему-то воспылала странными чувствами – решила, что со мной можно дружить. Нет чтобы выбрать кого-то постарше. Наверное, я зря пошел покупать ей клубок и сказал, что ее кружочки для сумочки мне нравятся. На следующий же день она решила научить меня вязать крючком. Пожаловалась, что ее муж не захотел учиться. Я его очень понимал. Собственно, я тоже отказался. Тогда она связала какую-то зеленую фигню, натолкала в нее ваты и заявила, что это робот. Помимо робота, из зеленых ниток она соорудила маленькую черепашку. Черепашка теперь висела у нее на кофте вместо броши, а робота она всучила мне. Потому что «детеныши-мальчики любят роботов». Вероятно, я должен был проникнуться процессом создания такой замечательной вещи из ниток, а у меня никак не получалось. Эта Аня была настолько ясно и зримо неадекватна… Если ей не нравилась еда, она могла достать из кармана конфеты и начать ими швыряться, если у нее было хорошее настроение, она начинала сочинять истории про клубки и рассказывать их налево и направо, могла разрыдаться, если хотела угостить человека яблоком, а тот не брал… Когда я лежал в обычном дурдоме, психи там тоже были еще те, но все они были тихие, потому что буйных глушили лекарствами. Здесь же была частная клиника, поэтому больные свободно передвигались, проявляли какую-то активность, и то, как загадочно они мыслят и ведут себя, очень бросалось в глаза.

На их фоне я был неестественно нормальным, хотя сам это отрицал. Понимал, что пора домой, и начинал выискивать в себе странности, чтобы меня оставили. Только странностей не было. Я не видел глюков, не нес бред, не вязал роботов и не считал, что, если проснуться ровно в шесть утра, США нападут на Россию во вторник…

Отец ко мне приезжал только два раза. Ему было некогда. Может, он и два раза не собрался бы приехать, но его попросили. Как бы на семейное занятие с психотерапевтом, чтобы объяснить папе, что я нормальный. Или при папе объяснить мне, что я нормальный. Я не понял точно цель. Но в конце последнего такого занятия понял, что выписываться надо. Всю жизнь от Кати прятаться не получится. И сессия не так уж далеко. Надо двигаться дальше… Учиться, потом работать, все как положено.

Мне оставили самые легкие таблетки, велели приезжать к психологу каждую неделю и выписали.

Узнав, что я уезжаю, Аня заплакала. Ей больше некому было впихивать конфеты и вязать роботов. Ее игрушку пришлось взять с собой, иначе она бы еще больше расстроилась.

Я вернулся домой третьего апреля. Переместился в нормальный мир из аномального. И оказался один на один с вопросом: что же я наделал. Все мои тетради мама убрала в стол. И та, из которой я вырвал тот листок, чтобы написать письмо, лежала сверху. Я выбросил эту тетрадь.

Потом позвонил одногруппнику, узнал расписание и решил, что ничего уже не изменить. Способ расставания с Катей был выбран тупой, но прошел уже почти месяц, поздно поворачивать обратно. Не идти же к Кате, чтобы теперь расстаться по-другому. Она, может, обо мне и думать забыла. Это было неприятно, но правильно.

Четвертого я пошел в университет. Специально немного опоздав, ведь Катя не опаздывала, и я очень надеялся, что мы не столкнемся. Просто потому, что это никому уже не нужно. Я не мог твердо сказать – разлюбил, все прошло. Нет, я понимал, что люблю ее и хочу увидеть. Но был согласен любить на расстоянии. Когда-то пройдет.

Увидел Катю я шестого. В библиотеке. Не ходить туда было нельзя, если я хотел сдать сессию не так, как зимнюю. А я очень этого хотел. Учеба была отличной целью, всеми одобряемой и посильной.

Катя сидела ко мне спиной. А рядом – какой-то светловолосый парень. Я осторожно их обошел – нет, я его не знал. Сначала подумал, что они просто сидят рядом, но потом он ей что-то показал в учебнике, ткнул туда пальцем, а она улыбнулась и оттолкнула его руку.

Происходило то, чего я и хотел, – Катя меня забыла и, кажется, у нее другой…

Я ушел, чтобы они меня не увидели. Шел домой и всю дорогу занимался самовнушением: так и надо, так и надо. В больнице нас учили, как нужно расслабляться, как дышать и что представлять, когда у тебя приступ паники или что-то подобное, и я думал, что справлюсь. Но почему-то не очень получалось. Зато я вдруг за секунду поверил в то, в чем меня не могли месяц убедить два врача и психолог, – я нормальный. Я не шизофреник и не идиот. Не идиот, но дурак… Раз сам, своими руками отпихнул Катю. Да еще так, как я это сделал. Взял и выдал себя за шизофреника. Теперь, даже если я вдруг захочу с ней помириться, она мне не поверит…

Вечером я достал школьный альбом и смотрел на ту фотку, где Катя на заднем плане. Она была и там красивая, напрасно она это отрицала. А больше у меня фоток не было…

Ну да, осталось подойти и попросить. Дай, Катя, фотку, мне так плохо, я же тебя люблю, и мне надо на что-то смотреть, раз мы не можем быть вместе. Еще раз доказать, что я псих.

Я захлопнул альбом. Можно смотреть фотки в соцсетях. Да мы и учимся в одном университете. Зачем мне именно снимок? Я могу и так видеть Катю. Только нужно, чтобы она меня не заметила. Конечно… Нет ничего проще. Раз уж я ее отпустил, то как минимум могу убедиться, что у нее все хорошо. Что это за тип с ней был? Что он за человек? Хорошо ли с ним Кате? Я решил, что получить ответы на эти вопросы я имею полное право.

Она

В начале апреля у меня поехала крыша. То ли я снова переучилась, то ли вся эта история с Андреем на мне отразилась… Но я начала чувствовать, что за мной следят. Никогда не страдала паранойей, а тут ощущала, будто кто-то на меня смотрит. Отношения с Егором зашли в тупик. Я решила, что почти готова пойти до конца, но через это «почти» перешагнуть никак не могла. А он тем временем начал настаивать. Не очень навязчиво, но тему поднимал постоянно. И его «я же тебя люблю, поэтому хочу стать ближе» выглядело вполне логично. Вот только я его не любила и не хотела. Притом что целоваться было приятно и гулять с ним мне нравилось, но вот все остальное даже представлять не могла.

Да, в общем, единственное, чего я сильно хотела, – увидеть Андрея. Мы так давно не виделись, я даже не знаю, как он. Выписали его, не выписали? Я, конечно, живу теперь без него, и даже успешно, но знать-то хочется. Я уже почти решилась сходить к нему домой. Но потом подумала, что буду выглядеть глупо. Если там его родители, они меня просто отошлют, как Павел Ильич в прошлый раз, а если там он сам – что я скажу? «Привет, ну как там тебе было в психушке?» И я отмела эту идею как заведомо провальную.

И тут началась эта ерунда с моими ощущениями. Кто-то смотрит. Размечталась. Кому на тебя смотреть, кроме Егора? Радуйся, что он смотрит. И вообще, пора завязывать с метаниями, я так до пенсии промечусь, потом вспомнить будет нечего, кроме ненормальной любви с Андреем.

Двенадцатого апреля мы с Егором договорились, что у нас все будет. Он снимет номер в гостинице, и я подумала: кто знает, может, он не хуже Андрея… Вышли вместе из универа, потом Егор вспомнил, что ему еще что-то нужно, а я пошла домой. Решили, что он заедет за мной вечером, я скажу маме, что иду на день рождения к кому-то из одногруппников, в общагу, и ночевать останусь там, чтобы не проспать на пары. Задержать мама меня не могла, только повздыхала и попросила, чтобы я не пила, ведь объявиться в университете с похмелья – это совсем не то, что украшает девушку.

Телефон зазвонил, когда я лежала с учебником на диване, а мысли всё сбивались со строчек на то, что будет этой ночью. И еще на тот вечер, когда я пришла к Андрею. На то платье с молнией, на то, что у него даже простыни на диване не было… О нем самом я старалась не думать. Старалась, старалась, а тут ответила на звонок, и…

– Катя, нам надо поговорить. Выслушай меня, пожалуйста.

Я представить не могла, что он мне позвонит. Он же бросил меня. Так зачем? Тем более сейчас. Он как будто снова решил появиться именно тогда, когда я от него начинаю отвыкать. Как назло, как специально. Мне стало жарко от злости.

– Не звони сюда больше!

Я отключила телефон. Не надо мне звонить, не надо вламываться снова в мою жизнь. Сердце бешено стучало, я сидела на диване и сжимала кулаки. Да чтоб ты провалился, Громов, сколько уже можно…

Потом, чуть успокоившись, отправилась в ванную. Полежу в воде, расслаблюсь. И подумаю. Что он хотел мне сказать? Что он мог мне сказать? Почему раньше не звонил? Почему именно сегодня? Его выписали? Может, он теперь и в университет будет ходить, и я его увижу? А может, уже ходит? Тут я вспомнила эти свои ощущения – как будто кто-то смотрит. И подумала: что, если это он смотрел? Нет… Смотрел и не подошел? Совсем не в его духе. Тем более что в коридорах учебного корпуса мы с Егором и обнимались, и за руки держались… Или Андрею до такой степени на меня плевать, что он спокойно за этим наблюдает? Тогда зачем вообще наблюдать?

Закончилось это тем, что я заплакала, проклиная Андрея и себя. Теперь я понимала: ничего с Егором у меня не получится. Ни-че-го. Я не смогу. Я люблю Андрея, и это выше меня. Может быть, только пока, а может, так будет всегда. Потому что стоило ему позвонить, и Егора как будто на километры отодвинули и он мне больше совсем не нужен.

Проревевшись, я выбралась из ванны, надела халат, намотала полотенце на голову и решила, что позвоню Егору и скажу всю правду. Что передумала, не могу, если он меня любит – поймет. Не поймет – значит, расстанемся.

Я взяла телефон.

– Егор, извини, я не смогу прийти. Я подумала, и…

Тут в стекло громко стукнули. Телефон выпал, я чертыхнулась… И полезла открывать окно, в которое ко мне мог влезть только один человек на всем белом свете.

Наверное, он решил меня добить, потому что, перелезая через подоконник, чуть не свалился, схватился рукой за раму, и рука начала соскальзывать. Мне только этого и не хватало, чтобы он убился на моих глазах. Но все-таки он спрыгнул в комнату и сказал:

– Привет. Меня твоя мама в дверь не пустила.

Дальнейшие три действия я совершила на автопилоте – высунулась в коридор и попросила, чтобы ко мне не входили, я, мол, включу музыку и буду учить кое-что на завтра. Задвинула креслом дверь, включила эту самую музыку погромче и наконец смогла крикнуть:

– Какого черта ты пришел?!

– Извиниться, – сказал Андрей.

– За что?

– За письмо.

– А смысл? Смысл в чем? Извиняться за то, что ты кого-то не любишь, – глупо. Ты мне ничего не должен. К тому же тебя не было целый месяц! И вдруг ты решил извиниться? Тебе не кажется, что это полный бред?

– Полным бредом было то письмо, – невозмутимо заявил Андрей.

– Да? А тебе точно это не мерещится? Ты ведь через час подумаешь, что был не прав. Нет?

Я понимала, что могу его обидеть, но меня несло.

– Нет, мне не мерещится.

– Хорошо, – я попыталась успокоиться, – четко, внятно и кратко скажи, зачем пришел. И я поеду по своим делам.

– Пришел сказать, что люблю тебя.

И тут я поняла, что та злость – это была еще не злость. А вот теперь я зла так, что все перед глазами прыгает.

– Пошел ты знаешь куда…

Никуда он, конечно, не пошел, а наоборот, подошел ко мне и обнял. И я начала его бить. Колотила куда дотягивалась, да еще под душераздирающую музыку из колонок. Дурдом!

– Я тебя ненавижу, понял? Ты меня достал! Вали обратно в окно!

Я разревелась. Пыталась его бить и реветь одновременно. Сама не поняла, когда он сел на пол, а меня посадил себе на колени. Идеальная пара – он в куртке, я в полотенце на голове, которое размоталось и съезжало на глаза. Я стащила это полотенце и еще им попыталась Андрея огреть.

– Ты можешь меня даже убить, – сказал он, – это ничего не изменит.

– Изменит, – сказала я. – Может, мне станет легче.

– Кать, я могу все объяснить.

– Что?

– Подожди, окно закрою, а то ты простудишься.

Он закрыл окно, снял куртку.

– Только дослушай, хорошо?

Теперь у меня кружилась голова. Слезы высохли, но все вокруг казалось каким-то нереальным… Пришел через месяц, забрался по пожарной лестнице и утверждает, что любит меня. Один из нас точно сумасшедший. Если, конечно, не оба…

Он

Катя мне не верила. Орала, дралась и не верила. Этого следовало ожидать. И я даже не полез бы к ней домой, если бы у меня не было на это железной причины. О которой, впрочем, я даже рассказать ей не мог.

Тогда, дома, я принял решение смотреть на Катю издалека и не трогать, что я и делал. Она ходила с этим типом из библиотеки, и выглядели они абсолютно нормальной парой. Смотреть на это было тяжело, но я старался убедить себя, что все правильно. Я не могу тут что-то изменить, остается только принять. Но сегодня, когда я вышел из универа за Катей и этим… и они разошлись в разные стороны, что-то меня толкнуло пойти именно за ним. Это было логично: о Кате я и так все знаю, а о нем – ничего. Я и пошел за ним и увидел, что он подошел… к Водовозову. Они о чем-то очень оживленно говорили, Витенька прямо светился. И я задумался. Витек – это Витек, ничего хорошего от него ожидать не приходится. Водовозов уехал. А я все думал: есть какая-то связь между этим разговором и тем, что у Кати так быстро появился новый парень, или связи нет? Не хотелось бы увидеть того, чего не существует. Но… это же Водовоз! Того, что Катин парень с ним общается, уже достаточно, чтобы насторожиться.

И я поехал к Витеньке. Он мне очень удивился, даже дверь открыл не сразу. Я соврал, что меня просили ему передать кое-что по поводу «Мечты». Дурацкий предлог, но дверь открылась. Я вошел.

– Что, выпустили? – спросил он. – Надеюсь, ты ненадолго, я спешу.

– Ты же мой бывший друг, – напомнил я ему. – Неужели неприятно увидеться? Или у тебя теперь новый? Тот, что с Катей ходит?

И он напрягся. Так, что я это почувствовал.

– Или с ним ты тоже из финансовых соображений?

– Слушай, Громов, если Егорка увел твою Катьку, чего ты ко мне-то приперся? Я тут ни при чем, – сказал он. – Хочешь кому-то разбить морду – иди к нему.

– Почему ты решил, что я этого хочу? Да и никто никого не уводил. Мы с Катей расстались.

– То есть как? – удивился он.

– Как люди расстаются, ты не в курсе?

– Когда же вы успели?

– Давно, в начале марта.

Я чувствовал: то, что мы расстались, – важно. И это надо сказать. Почему только – не понимал.

– Ну тогда… – Водовозов подумал, – тогда зачем ты пришел?

– Просто так. В гости.

Он посмотрел на часы. И я понял, что зашел в тупик. Есть какой-то смысл в том, что происходит. Но я не понимаю какой. И даже не понимаю, какие вопросы задать, чтобы все выяснилось. Можно было только тянуть время и ждать, что Водовоз сам что-то ляпнет. Раз смотрит на часы, то куда-то в самом деле спешит. Буду его раздражать.

– Ты врал про бизнес, чтобы зайти в квартиру и просто так сидеть? – Водовозов хмыкнул. – Кажется, тебя недолечили.

Я кивнул.

– Может, чаю попьем?

– Издеваешься?

– Почему?

Он еще раз посмотрел на меня, потом на часы и психанул:

– Я из-за тебя сейчас кучу денег потеряю!

– Угу, пробьют часы, и все вокруг превратится в тыкву…

– Пошел ты!

Водовоз схватил телефон и попытался кому-то позвонить, но я у него отобрал. Он не понимал, что и зачем я делаю, к тому же считал меня ненормальным, поэтому его все бесило и пугало. Телефон я сунул себе в карман и включил чайник. Пусть поймет, что я тут надолго. Наконец он сдался.

– Отдай телефон, прошу. Мне надо позвонить Егору.

– Зачем?

– Ну тебе ж на Катьку теперь наплевать?

– Еще как, – сказал я. – Таких Катек в живой природе… Ты же в курсе, у меня никогда не было с этим проблем.

– Мы поспорили, он вот-вот выиграет, а я, получается, заплачу ни за что…

– Расскажи, интересно же.

Водовозов забормотал что-то невнятное, мол, что Егор спорил, что ему не откажет ни одна девчонка… А Витька спорил, что Катя – откажет, потому что она на мне мозгами повернулась. Чего-то в этой картинке не хватало.

– И как он вот-вот выиграет? – спросил я спокойно.

– А ты не догадываешься?

– Догадываюсь, но откуда тебе знать, что он скажет правду?

– Громов, ну я же не идиот, я доказательства прошу, видеозапись.

– Ты не идиот, да. – На эти слова мне еще хватило спокойствия. – Ты хуже чем идиот.

Чайник закипел. И больше всего мне сейчас хотелось вылить его Водовозову за шиворот. Я даже руку уже протянул, чтобы этот чайник взять… Но чего я этим добьюсь? На несчастный случай такое не спишешь – не мог же он сам опрокинуть кипяток себе на спину… Мне только полиции и не хватает…

Я все-таки поднял чайник, подошел к Водовозу.

– А теперь объясни мне, какого черта ты спорил на Катю? Какой тебе интерес? Только не ври, а то у тебя будут ожоги. Поверь, это очень неприятно.

– Ты чокнулся? – испугался он.

– Давно, и справка есть. Покалечу и не сяду.

– Я расскажу, убери кипяток, придурок!

И он рассказал, что Катя его ударила, оскорбила, и вообще его всегда бесило, что она меня любит непонятно за что. В общем, аттракцион неслыханной зависти. И он так вот затейливо решил отомстить. Подарить мне запись. Я, конечно, тут же повешусь от ревности, а Катя – от стыда. Опять же, записью можно шантажировать… А Егор – мастер клеить девчонок, он уже на кого-то спорил и выиграл. Так что Водовоз, мразь, выигрывал в любом случае – или деньги, или интерес…

Я поставил чайник на место, а Водовозу врезал кулаком. Мало врезал, но было не до него. Надо было бежать к Кате и что-то делать, чтобы она не пошла к этому блондинистому мерзавцу. При этом я понимал, что рассказывать ей все это нельзя. Ей будет очень плохо. Но что-то рассказать – надо, иначе как остановить?

Сначала я пытался позвонить – хотел сказать Кате, чтобы она никуда не уезжала и дождалась меня. Но Катя бросила трубку. Тогда я поехал к ней – ее мать меня даже в квартиру не пустила. Приоткрыла дверь и сказала: иди отсюда, забудь адрес и все такое. Пришлось лезть в окно. И даже оказавшись у Кати в комнате, я еще не знал, что делать. Поэтому и сказал: я тебя люблю. Заговорил о себе, своем письме и своих чувствах. Вдруг она меня еще любит и никуда не пойдет…

Она

Я сидела у Андрея на коленях и переживала, что у меня зареванная и опухшая физиономия. И халат старый, и волосы мокрые, спутанные, и вообще выгляжу я кошмарно. Как хитро, оказывается, устроена психика. Кать снова стало две. Одну заботило то, что ей говорят. А вторую – что она чучело. Андрей рассказывал все с самого начала. О каком-то мужчине в дневном стационаре, о том, что плохо тогда соображал… И ему показалось, что он вот-вот станет таким же невыносимым… Я посмотрела ему в глаза: они блестели и при этом были слегка сонные, но абсолютно нормальные. Музыка грохотала. Даже странно, что маму это не смутило. Я и раньше занималась под музыку, но не под такую же громкую… Тут я подумала, что если маме очень захочется зайти, то она отодвинет кресло дверью… Я встала и чуть убавила звук.

– Будешь говорить тише.

– Ага, – он потянул меня за руку и снова усадил себе на колени.

Теперь Андрей говорил шепотом мне на ухо. И… вскоре мне стало наплевать, что он там говорит. Потому что я чувствовала его дыхание, и у меня мурашки забегали по всему телу.

– Я понимаю, что ты меня можешь не простить.

А я вдруг вспомнила, что отпросилась у мамы и вообще должна была сейчас уходить. На всю ночь. Конечно, ни о каком свидании с Егором речи не шло, но, если я никуда не пойду да еще буду тут сидеть с опухшим лицом, мама насторожится. Да и вообще, она может вот-вот поинтересоваться, почему я не ушла. Вот что мне теперь делать? Я посмотрела на часы.

– Ты куда-то торопишься?

– Да. На день рождения в общагу, – сказала я. – Знаешь, ты меня очень обидел. Я все понимаю, но попытайся представить, как я получила это твое письмо, что я почувствовала.

Я встала, отошла от Андрея, достала фен, чтобы высушить волосы. Не знала, что ему еще сказать. Самое удивительное, что я ему верила. И тогда верила, когда прочла письмо, и сейчас тоже. Пусть и утверждал он оба раза противоположное.

– Кать, я тебя люблю, правда. А ты меня… уже нет?

– Не знаю. И вот что, если тебя тут увидят мои родители, у нас будут огромные проблемы. Поэтому я иду на кухню и отвлекаю их, а ты быстро выходишь из квартиры.

– Я могу обратно в окно…

– А я могу поседеть в восемнадцать лет из-за тебя. Пойдешь в дверь. А потом… Мне надо подумать.

– О чем?

– Обо всем, что ты мне сказал. Ты считал, я только и жду, когда снова услышу, что ты меня любишь?

– Нет, – сказал он, – я видел тебя в универе с парнем. Я все понимаю.

– Замечательно.

Что он понимает? Ничего. И я ничего не понимаю. Все-таки у меня не было никаких глюков, Андрей за мной следил. И не подошел.

– Ты его любишь?

– Мне кажется, это мое личное дело.

Тогда он вдруг предложил:

– Возьми меня с собой на день рождения.

А я вообще не знала, куда я теперь пойду. Отпросилась, называется. Хоть выходи и на улице ночуй. Пока я соображала, что сказать, он поднял с пола мой телефон.

– У тебя батарейка выпала. Если кто захочет позвонить – не дозвонится.

Я вытащила телефон из его рук и бросила на стол, так и не вставив батарейку.

– Все, мне надо вывести тебя из квартиры.

– Кать… Можно я тебя поцелую?

Как в тот Новый год… Он тоже спросил разрешения… Зачем он это делает? Напоминает такие моменты… Я не успела ответить, он подошел, наклонился и поцеловал – сначала в губы, потом зачем-то в щеки и в глаза и сказал:

– Солено.

– Потому что ты довел меня до слез. Думаешь, я сахаром плачу?

– Прости.

– Я пошла отвлекать родителей. Выход ты помнишь где.

– Подожди секунду. – Он взял на моем столе листочек для записей, карандаш и что-то написал. – Это мой диагноз. Можешь посмотреть в интернете.

Андрей ушел. Хорошо, что на кухне было темно – только телевизор работал, мама не разглядела моего лица, а папа сидел ко мне спиной. Я вернулась в комнату, надела джинсы и свитер, заплела волосы… Идти мне было некуда и незачем. Посмотрела на листок на столе… Это важно или не важно? Меня дергало от противоречия. Больше всего хотелось бы сказать Андрею: люблю, прощаю, давай будем вместе. Но так же нельзя. Он решит, что может вытворять все что хочет и я всегда все прощу…

Я включила компьютер. Нет, все-таки важно. Надо попытаться понять. Получается, этим письмом он решил мне облегчить жизнь. Хотел как лучше.

Еще минут двадцать я сидела в интернете. Читала, читала… И все становилось понятней и объяснимей. Только мы получались при этом двумя дураками. Один дурак решил, что свихнулся насовсем и надо всех от себя ограждать, вторая дура тут же поверила и даже не попыталась его найти и все уточнить. И больше всего меня интересовало, что будет дальше. Вот я завтра скажу: люблю, прощаю… Что будет?

Просидев еще несколько минут, я махнула рукой – да будь что будет. Я что, смогу без него? Не смогу. А значит, мы должны быть вместе.

Осталось решить, куда пойти на ночь. Наверное, в общагу, не на вокзал же… Вариант никуда не идти я не рассматривала. Для родителей я теперь спокойная девочка, решила – еду. Без всяких метаний, рыданий и швыряний предметами.

– Кать!

Я обернулась – Андрей никуда не ушел, стоял у моего дома. Сейчас скажет: возьми меня с собой на день рождения.

– Да не иду я ни на какой день рождения, – сказала я, – я вообще никуда не иду!

– И чтобы никуда не пойти, ты вышла на улицу.

– Представь себе. Буду спать на лавочке.

– Кать, но бомжевать не так интересно, как тебе кажется.

– Тебе виднее.

– Может, ко мне пойдем? – предложил он.

– В окно?

– Около моего окна нет пожарной лестницы…

– Какая досада.

– Кать, я серьезно. Тебе, как ты говоришь, идти некуда. Предлагаю пойти ко мне. Официально, через дверь. Клянусь, если ты не захочешь, я к тебе даже не прикоснусь. Переночуешь в нормальном месте… Простыня, одеяло, все как надо.

– Ты стал фанатом простыней?

– Все, – вздохнул он, – мне надоело с тобой препираться, пойдем.

Взял меня за руку и повел к себе домой.

– А я еще не согласилась! Я тебя еще не простила!

– Ничего, я подожду.

И я тайно порадовалась, что он решил все за меня. В общагу мне не хотелось. И вообще, думая о его появлении до завтрашнего дня, я бы точно свела себя с ума… А так… Одно только волновало – его родители. Вот они точно придут в восторг, увидев нас на пороге…

Он

Я лежал на полу и старался не уснуть. Теперь я засыпал легко и рано. Бывало, что и в десять вечера. Меня самого это очень даже устраивало. Но только не сегодня. Мы разговаривали с Катей, а я начал вырубаться… Куда это годилось? Ей я постелил на своем диване, а себе – на полу. Раз уж она не решила, прощать меня или нет. Теперь я в полной мере понимал, что натворил тем письмом и насколько Кате было плохо…

Родители мои только что в парный обморок не грохнулись, когда узнали, что Катя не просто пришла, а еще и ночевать остается. То есть, конечно, мама была к обмороку куда ближе, чем отец. Сейчас я его вполне устраивал: в университет ходил, к психологу ездил. Хотя он мог подумать, что новое появление Кати вызовет у меня очередную протечку крыши… Но кто знает, может, и не вызовет… Я родителям ничем не мог помочь, предупреждать их заранее было некогда. Так что они оказались перед фактом – Катя есть, я ее люблю, и любовь эта от лекарств не проходит. Главное, чтобы у нее тоже не прошла. Но ведь, если бы прошла, она бы и слушать меня не стала – выслала обратно в окно. И поехала бы к этому…

Как быть с «этим», что рассказать и как рассказать, я так и не решил. Мы болтали на отвлеченные темы – про учебу, про кино… Катя не ушла, она у меня дома, дверь закрыта на задвижку, и уже это радует и позволяет не думать о сложном разговоре хотя бы до завтра.

– Ты спишь? – уточнила Катя в очередной раз, когда я стал засыпать.

– Нет.

– И я нет. Я на тебя злюсь.

– Это правильно.

– Ноу меня ничего не получается. – Катя села на диване. – Понимаешь, я прочла про твою болезнь. Мне надо было всего лишь подождать и потерпеть, а я уехала на выходные, бросила тебя, ты из-за меня попал в психушку. Наверное, это было очень страшно…

– Совсем нет.

– Не перебивай. Я должна тебе кое-что рассказать. Егор… У нас с ним ничего не было. Я думала, что могу его полюбить. Не хотелось всю жизнь мучиться, потому что ты от меня ушел. Он хороший, открытки мне писал смешные. Но я все равно не смогла… Хотела пойти к нему на эту ночь. Но поняла, что не смогу. Позвонила, что не приду.

– А он?

– Не знаю, в этот момент ты постучал в окно, и я уронила телефон.

Получалось, что она и не собиралась к нему идти. Она уже отказалась… Это было куда лучше, чем если бы я просто ее отвлек… Ведь если бы только отвлек, кто помешал бы ей пойти на это свидание в другой день?

– Я кругом виновата, – сказала Катя, – заморочила ему голову, теперь, получается, бросила. Тебя в больницу загнала. Что я за человек такой…

– Ну, это была хорошая больница. – Я тоже сел. – Хочешь, поедем туда завтра со мной? Мне все равно к психологу надо. Она классная тетка. Познакомишься, я ей про тебя рассказывал. И вообще, ты ни в чем не виновата. Тем более перед Егором.

– Почему?

– Ну он же не мог не понимать, что ты его не любишь. Или ты говорила, что любишь?

– Не говорила.

– Тогда не виновата. Попробовала встречаться – не понравилось. Бывает.

– Ты правда так считаешь?

– Конечно.

– Между прочим, мы с ним целовались, – вдруг заявила Катя. – Тебя это не задевает?

– Задевает, – признался я. – Но я понимаю почему…

Тут Катя слезла с дивана, взяла меня за обе руки и уложила на пол так, что руки оказались у меня за головой. А Катя – на мне. Прижала к одеялу, на котором я лежал, и сказала:

– Клянись, что больше никогда не будешь мне врать.

– Клянусь, конечно.

– Даже с самыми хорошими намерениями.

– Даже…

– И скажешь мне, что не любишь, только если на самом деле разлюбишь.

– Ты меня раздавишь…

– Еще как, – кивнула Катя. – Нет, правда, прибить тебя мало за то письмо.

– Ты меня уже била, – напомнил я ей.

– Ты через куртку ничего не чувствовал.

– Вторая серия? Будешь бить раздетого? Ты садистка, Катька.

– Не могу же я тебя простить просто так. Ты должен помучиться. Вообще… Ты по мне скучал в больнице?

– Очень.

– Тогда почему ты меня даже поцеловать не пытаешься?

И это при том, что я ей пообещал не лезть и ждать прощения и сейчас выполнял свое обещание. Кто поймет этот женский пол?

Теперь мне уже совсем не хотелось спать… И ждать, что она будет меня колотить, валяясь на мне сверху, ворчать и злиться, я тоже не собирался. Главное, она дала понять: ничего не закончилось и она меня любит. Так что простила, хотя это и кажется ей преждевременным… Я выскользнул из ее захвата и перевернул Катю так, что теперь мы поменялись местами. Как она вообще могла подумать, что я не скучал? Я поцеловал ее, и на этот раз на губах не осталось вкуса слез, до которых я же ее и довел…

Утром мы вместе поехали в университет, а после пар, вместе же, – в больницу. На перемене я зашел к Водовозову и предупредил, что если Катя узнает что-то от него или от Егора – пришибу. Пусть она думает, что Егор с ней больше не будет встречаться по простой причине – его такие отношения не устраивают, а других не светит. И вообще, она его бросила сама. Водовозов, конечно, согласился – а что ему еще оставалось.

В больнице нам тут же попалась Аня. Кинулась ко мне обниматься, потом принялась показывать нам с Катей какие-то новые заготовки, назвала Катю детенышем-девочкой, в общем, вела себя обычно для нее, но так, что Катя на всякий случай крепко держалась за мою руку. Потом мы пошли к психологу, и в конце разговора меня попросили выйти, а Катю оставили. Я ждал в коридоре, глядел в окно и думал, что самое главное уже совершил – Катю вернул, а все остальное теперь точно будет хорошо. Никаких проблем не предвиделось, и даже на улице было тепло и солнечно. Словно специально для нас.

Она

Я решила поговорить с родителями, потому что встречаться тайно мы бы с Андреем не смогли. Да и зачем нам скрываться, что такого в наших отношениях? Тем более что теперь я собиралась ездить в больницу вместе с ним. Первый наш визит туда был странным. Я даже немного испугалась, когда к Андрею бросилась тетка в нелепой одежде, обняла его, потом поправила на нем очки, которые поправлять было незачем. И что-то несла… почти бессвязное. В общем, больница производила угнетающее впечатление, хотя и не выглядела так страшно, как показывают в кино. Если убрать странных людей и забыть, что это психушка, то там было довольно мило. Но куда же это уберешь и как забудешь? Психолог мне понравилась. Тем, что воспринимала нас с Андреем серьезно, как нормальную пару, а не как детей, которым вдруг что-то взбрело в голову. Хотя не все, что она мне сказала, радовало. Если честно, я, глядя на Андрея вчера и сегодня, решила, что проблемы позади. Наконец-то его вылечили, и можно навсегда забыть о плохом. Но, как утверждала психолог, не все так просто. Сейчас ему самому кажется, что он полностью здоров, а опасна эта иллюзия тем, что при каком-нибудь незначительном эпизоде вроде плохого сна или испуга, связанного с огнем, он снова решит, что все было напрасно и он ненормальный. И убедить его в обратном в очередной раз может оказаться трудной задачей. В общем, оказалось, что, с одной стороны, у Андрея нет никакого сложного психического заболевания, а с другой – нам всем вокруг нужно учитывать его особенности. И до того, что называется полной компенсацией, может пройти и год, и три года… Но я решила, что теперь уже никуда не сверну, что бы ни произошло. Одного раза мне вполне хватило. Вот буду с ним, и всё. И меня совсем не пугает, что он вынужден пить таблетки, которые его тормозят, и что, может быть, ему еще придется ездить сюда лечиться.

Вот с таким своим твердым намерением я и решила ознакомить маму с папой. Иначе Андрей так и будет забираться ко мне в окно. Родителей это, конечно, не обрадовало. Хоть я и подготовилась к беседе не хуже, чем к зачету. И показала им на экране компьютера статьи про стрессовое расстройство, и объяснила, откуда оно у него и зачем он мне то письмо настрочил. Папа просто сказал, что ему все это не нравится. И мальчика, конечно, жалко, но мне-то зачем быть с ним и ждать, вылечится он полностью или нет. Слово «люблю» папу скорее раздражало, чем что-то объясняло. Мама была не так категорична, но очень переживала. Хоть начинай их возить к психологу вместе с собой…

Когда мы приехали в больницу в третий раз, эта Аня, что сразу бежала к Андрею обниматься, подошла не к нему, а ко мне и протянула вязаный пенал в виде пингвина. На клюве его была кнопка, и внутрь наверняка прекрасно входили карандаши.

– Классный, да? – спросил Андрей.

– Да, мне очень нравится.

Дома я убедилась, что пенал и правда удобный. И еще – оригинальный, ни у кого такого больше нет… Напрасно я так испугалась эту тетку при первой встрече, она была добрая…

Все открытки от Егора я выкинула, а игрушки отдала соседским детям. Вообще, удивляло, что он так быстро от меня отступился. Выходит, ему было нужно только одно? А так красиво ухаживал… Потом я увидела их с Наташкой. Что ж, она давно хотела с ним познакомиться. Это сняло с меня все остатки чувства вины – брошенным и страдающим он совсем не выглядел.

После майских праздников мы съездили в больницу последний раз и Аню там уже не застали – значит, ее выписали.

А потом мы начали готовиться к сессии. В основном дома у Андрея, потому что своих родителей я старалась лишний раз не нервировать. У Андрея же почти никогда никого не было – они не вылезали из своего офиса. Хорошо ему, с работой проблем не будет. Андрей сказал, что когда-то генеральным директором «Мечты» должен стать либо он, либо Виктор Водовозов.

– Но Водовоз – только через мой труп.

– Хм. Мне надо серьезно задуматься о том, чтобы выйти за тебя замуж, – сказала я. – Это же не надо будет беспокоиться о платьях.

– Да вы меркантильное создание, Екатерина…

– Все мы такие.

Сессию я сдала на отлично, а Андрей в этот раз – на четверки, быстро оправдавшись тем, что одни пятерки – это перебор и вызывает подозрение. А четверка – самая человеческая оценка.

После сессии мама вдруг выложила на стол путевки в санаторий. На то самое море, куда мне так важно было съездить после одиннадцатого класса и куда совершенно не хотелось ехать сейчас. Я отказалась наотрез. После чего включился папа, стучал по столу кулаком и заставлял немедленно согласиться. Я психанула и ушла к Андрею. А он – нет чтобы посочувствовать – заявил, что я неправа и мне нужно ехать. Еще и Ольга Владимировна поддержала. Мол, они тоже куда-то уедут на пару недель. И, конечно, мне надо отдохнуть, а то я бледная и замученная после сессии.

Всем было наплевать, что я не хочу оставаться без Андрея даже на день, не то что на месяц… А он сам теперь уговаривал меня уехать.

– Ты просто хочешь меня вытолкать, – сказала я. – Наверное, я тебе надоела. Конечно, мелькаю постоянно перед глазами…

Мне хотелось, чтобы он лишний раз сказал: люблю, не надоела, буду ждать и скучать. Перед самым моим отъездом Андрей не выдержал и спросил:

– Ну мне что, татуировку сделать – «люблю Катю»?

И тогда я расхохоталась, смеялась до слез и икоты. Вспоминая, как в феврале думала то же самое про себя, только про табличку. А Андрей все требовал подтверждений. Нет, мы точно одинаково чокнутые.

Девятого июля я уехала – купаться в море, загорать, есть арбузы и скучать. Вычеркивала в календарике каждый день, написала кучу сообщений и устала от маминых разговоров. Маму все интересовало, что же я собираюсь делать дальше. И неужели всерьез считаю, что Андрей – это навсегда? Я сказала, что собираюсь закончить университет, выйти за Андрея замуж, устроиться работать экономистом в «Мечту», ну а потом, лет в двадцать пять, родить ребенка. Лучше, конечно, девочку. Потому что мальчики – существа загадочные. Никогда не знаешь, что им придет в голову: пить водку, драться на показах мод или хранить игрушечного робота, связанного сумасшедшей тетенькой. Про водку, драку и робота я маме, конечно, не сказала. Подумала про себя.

Потом мы с мамой поссорились – вместо того чтобы через двадцать один день вернуться домой, она потащила меня в приморский поселок к своим знакомым, и там мы застряли еще почти на две недели. Может быть, проторчали бы и дольше, но я сказала, что если к пятнадцатому августа меня не привезут в Москву, я уеду сама. Пешком уйду, в конце концов. Потому что пятнадцатого у Андрея день рождения. Мы взяли билеты на поезд, прибывающий в Москву тринадцатого. А в последний день у моря я ходила и собирала ракушки. Что еще можно было привезти на память…

Он

Все-таки медики очень любят перестраховываться. Я чувствовал себя отлично, как никогда раньше, а меня убеждали, что таблетки бросать нельзя и якобы у меня эйфория от быстрых изменений… Хотелось запротестовать и послать всех к чертовой матери, но в последний момент я вдруг вспомнил, что так же был уверен в разных других вопросах, но оказался неправ… Катя уехала на море. Очень не хотелось ее отпускать, но после сессии было видно, что она устала, выворачиваясь ради пятерок наизнанку. Как только Катя уехала, мама тоже потащила меня в санаторий. Только не на двадцать один день, как Катю, а на четырнадцать, и не на море, а в лес. И все тоже из-за медиков, которые ей внушили, что жара – не то, что мне сейчас нужно. Нет, в лесу как раз было здорово. Если бы мама не пыталась наобщаться со мной за все то время, что мы не разговаривали. Для меня этих разговоров было слишком много. Хотя я ничего против мамы теперь не имел, все понял, почему и что она делала, даже немного чувствовал себя виноватым… Но она упорно пыталась поговорить о Кате. Причем, кажется, сама не знала, чего хочет. Катя ей нравилась, но без нее было бы проще. То есть пусть Катя будет, но не навсегда. А как первая любовь… Мол, у кого она первая и последняя? Редко. «Только не женитесь, Андрей». Как будто было непонятно, что жениться я не могу. Я не работаю, да и жить с родителями, женившись, считаю неправильным. Плюс вся эта ерунда с тем, что нельзя сказать, будто с головой у меня теперь полный и окончательный порядок… Неужели мама считает меня настолько глупым, что я плюну на все это и понесусь ставить штамп в паспорт? Не так все должно быть. Но эти мамины опасения напомнили мне, что я хотел работать. Законным способом, за который не тащат в полицию. Например, как в прошлые разы – курьером или помощником в офисе.

Но когда мы вернулись и я сунулся к отцу с этой просьбой, он сказал, что может предложить мне только одно место – отправить до сентября в отпуск свою секретаршу. Когда я поднял челюсть с пола и спросил: он что, хочет, чтобы я ему кофе варил? – отец сказал, что генеральным директором мне быть рановато, так что вот…

Так в конце июля я оказался в приемной отца за гламурным стеклянным столом, и мне действительно пришлось освоить кофейный автомат, а еще телефоны, которые трещали как ненормальные, и на все звонки надо было предельно вежливо отвечать. С Катей мы общались сообщениями, пересылали друг другу фото и короткие видео, и, конечно, я скучал, но вполне терпимо, потому что знал: она вернется, и все будет хорошо.

Тридцать первого июля ко мне вдруг пришла Катина подруга Наташка. Собственно, они не так уж и дружили, дружбой я бы это не назвал, но в начале июня, когда отец пригласил нас с Катей на очередной показ мод, Катя притащила эту Наташку с собой. И еще пару раз мы пересекались. Теперь же она явилась на ресепшн и спрашивала, где меня найти. Когда я к ней вышел, она пожаловалась, что живет у каких-то родственников, смотрит за квартирой, пока они в отъезде, и до прошлой недели продавала мороженое, но сейчас эту торговую точку закрыли и ей срочно нужна работа, иначе придется ехать домой в деревню, так не могу ли я ей помочь. Я повел ее к отцу, тот сказал, что может предложить поработать уборщицей в офисе. А когда Наташка ушла, выразил надежду, что я не всех своих девушек буду устраивать к нему. Как будто у меня были толпы девушек.

Водовозов, узнав, что я замещаю секретаря, сделал настолько довольное лицо, что снова захотелось разбить ему нос. Он-то, конечно, мнил себя только генеральным. Причем, по его мнению, это должно было произойти как-то сразу… Бах – и ты уже на коне. В бизнесе, где ни дня не работал. Бедный Водовоз, никак не вырастет из сказок…

Через пару дней, в течение которых Катина подруга усердно отмывала пол и листья фикуса в приемной, она предложила мне пройтись по городу. Погулять после работы. На улице было пасмурно, зато не жарко и без дождя. Я проводил Наташку до дома ее родственников, там мы еще посидели на лавочке, поели мороженого и разошлись. Сама Наташка меня не интересовала, она была слишком болтливая, но, во-первых, было нечего делать, во-вторых, оказалось, что Катя еще неизвестно когда вернется, после санатория они остались у знакомых, и это начало меня тревожить – ей что, не хочется в Москву? Я вспомнил, что первый парень у нее случился как раз на море. Поэтому Наташка своей болтовней мешала думать о плохом, что было полезно. Ну и, в-третьих, просят проводить – почему бы и нет? Я не видел особого повода для отказа. Катина же подруга, не посторонняя девчонка.

Через пару дней она снова предложила прогуляться, потом еще. За день мне надоедало сидеть на одном месте в обнимку с бумажками и телефонами, поэтому я всегда соглашался.

Катя написала мне, что скоро приедет, а когда – не скажет, пусть, мол, это будет сюрприз. Но что-то мне было уже совсем невесело. Кажется, это «скоро» могло наступить и после моего дня рождения, а я почему-то считал, что этот день мы проведем вместе… И чем он был ближе, тем мне становилось тоскливей. А я ведь всерьез думал, что такого напряжения испытывать больше не буду, меня же вылечили…

Тринадцатого к вечеру я получил очередное сообщение: «Скоро буду». И швырнул телефон в стену. Что значит «скоро»? Через час, через неделю? Телефон, естественно, разбился. Я вытащил сим-карту, положил в карман и порадовался, что в комнате один и никто меня не видит…

Вскоре вошла мама и сказала, что мне звонят. Какая-то девушка, на домашний телефон. Я подумал, что Катя, а мама просто не узнала ее голос… Но это была Наташка. Позвала гулять…

В этот вечер мы гуляли дольше обычного, поднялся холодный ветер, она замерзла в тонком сарафане и предложила зайти к ней попить чаю. И я пошел.

– Может, не чаю? – спросила Наташка. – У меня есть вино.

– Нет, давай чай.

– А почему?

– На работу завтра.

Не мог же я сказать, что принимаю лекарства, которые с алкоголем не совмещаются. Да и вообще – я, кажется, выпил свою норму и теперь склоняюсь к трезвому образу жизни. Никаких градусов, ничего сомнительного.

– Ты чего такой замученный? Что-то случилось? С Катькой поссорились?

– Как мы могли поссориться на расстоянии?

– Ну мало ли, по телефону.

– Нет, мы не ссорились.

– Не похоже.

– Послушай, я не хочу говорить о Кате. Ты вроде чай собиралась наливать?

И тут она махнула в сторону чайника рукой, прижалась ко мне и выдала что-то вроде: чего скучать и мучиться, когда можно чудесно провести время. И полезла целоваться.

Она

Я не сообщила Андрею, в какой день приеду. Сначала сама не знала, а когда уже взяли билеты, захотелось сделать сюрприз. Приеду неожиданно, неожиданная радость очень приятна. Тем более что он прекрасно понимает: до пятнадцатого я окажусь в Москве, чего бы мне это ни стоило.

Приехали к вечеру, пока добрались домой, пока я торчала в душе и сушила волосы… Уже темнело. Мама даже попыталась сказать, что я могу и завтра пойти к Андрею, не обязательно нестись сломя голову. Не только не обязательно, но даже и неприлично. Странная мама, я и так еле дождалась, когда окажусь в Москве. Мне казалось, что даже поезд ползет медленно назло мне…

А теперь я сидела на скамейке у подъезда Андрея и не понимала, куда он делся воскресным вечером. Ему же завтра на работу… Ольга Владимировна не знала, куда он ушел. Это было странно: насколько я помнила, она теперь старалась его контролировать. Еще она сказала, что я прекрасно выгляжу, загорела и вообще замечательно, что съездила.

Я покивала, спустилась во двор и села на скамейку. Да, я прекрасно выгляжу, только где тот, кто должен мною восхищаться? Похвала его мамы – это немного не то, в чем я нуждалась…

Просидеть я успела, наверное, с полчаса, потом решила все-таки позвонить Андрею. Конечно, это уже был не такой сюрприз, как если бы неожиданно появиться на пороге, но все же… Телефон у него оказался отключен.

Я встала, чтобы уйти домой. В легком недоумении и немного в обиде – ну и куда он подевался? И увидела Андрея: он шел через детскую площадку, руки в карманах, смотрел под ноги… У меня внутри подпрыгнуло, и я пошла навстречу. Точнее, почти побежала. И он, когда меня увидел, не сразу среагировал. К этому я уже привыкла. Так часто бывало – он сначала словно обдумывал, может ли видеть то, что видит.

– Привет, – сказала я.

Тут он схватил меня в охапку, начал кружить и требовать, чтобы я никогда, никогда больше не делала таких сюрпризов. Чтобы предупреждала, когда вернусь. Так разнервничался, что я испытала желание врезать себе по лбу… Дура, совсем забыла, что он не ко всему относится так же, как я. Наверное, правильней было все-таки сообщить заранее.

– Ты где ходишь-то, я давно тебя жду!

– Гулял, – сказал он. – Да какая разница. Пойдем ко мне?

– Пойдем.

Мы взялись за руки и пошли в подъезд. Андрей мне сообщил, что я очень красивая и что он меня ждал.

– Тебя до которого часа отпустили? – спросил Андрей.

– А я вообще домой не пойду, – сказала я. – Сейчас сообщение маме скину, что остаюсь на ночь.

Конечно, это был рискованный ход и завтра папа мог промыть мне мозги насчет приличного и неприличного, но я просто не смогла бы уйти. Да и, в конце концов, родители же понимают, что мы давно не просто за руки держимся…

– Скоро папина секретарша выйдет из отпуска, и я обрету работу приличней, – поведал Андрей, – и сниму квартиру, хоть на краю Москвы, только чтобы жить одному.

Я собиралась сказать, что тоже этого очень жду, но он начал меня целовать, и разговаривать мне уже не захотелось…

А утром я поехала с Андреем в офис. Одной из причин было то, что мой папа еще не вышел на работу, а мне нужно было отложить беседу о морали до вечера. Отец Андрея с нами на эти темы, к счастью, не разговаривал, молча довез до офиса. Потом я помогала Андрею разбирать почту и расставляла по алфавиту папки, которые он перепутал и никак не собрался расставить.

Ближе к обеденному перерыву в приемную вдруг явилась Наташка. В халате и косынке, какие в приличных конторах носили уборщицы. Меня она заметила не сразу, рванула прямиком к Андрею и даже сказала «привет».

– Привет, – отозвался он, взял документы, которые разбирал, и ушел в кабинет Павла Ильича.

– А ты тут откуда? – спросила я.

– Работаю. Меня Андрей устроил. Ты не в курсе, что ли? Я промолчала.

– Пойдем, поболтаем, покурим? – предложила она.

Мы пошли в женский туалет. Наташка зачем-то дала и мне сигарету и спросила:

– Ну как там, на море?

– Хорошо, только жарко.

– Все тебе, Звонарева, не так, – вздохнула Наташка. – На море жарко, Стас занудный, Егор, видите ли, домогался. Андрея кинула, отдыхать рванула. Тебе корона не жмет?

– Почему это кинула?

– Катька, ты больная, что ли? Думаешь, парни тебя месяцами ждать будут?

Я крутила сигарету в пальцах, потому что Наташка несла какой-то бред, и я начала понимать, на что она намекает. Но понимать мне это не хотелось, проще было сделать вид, что это чушь, в которую мне и вдумываться не стоит.

И я сказала:

– По-моему, ты мне просто завидуешь.

– Было бы чему, – фыркнула Наташка.

– Ну, ты очень старательно бегаешь именно за моими парнями. Своего завести не судьба? Мои хороши?

– Звонарева, ты точно пуп земли. Только в своих глазах. Сильно хороши… – Она потушила сигарету. – Первый тормоз, второй на тебя спорил, что уложит, проспорил, бедолага, третий шизофреник и в постели так себе… А ты и этих удержать не в состоянии. Да, конечно, тебе весь белый свет завидует.

И вышла из туалета, а я осталась с сигаретой в руке и головой, в которой мысли теперь путались так, что, пожалуй, меня можно было отправлять в психушку Егор… Спор какой-то… Да и черт с ним, с Егором. Вот фраза про третьего сильно меня пришибла. Внести ясность во все это мог только Андрей, но я как-то не очень представляла себя с вопросом: «Откуда Наташка знает, какой ты в постели?»

Он

Наташку после вчерашнего даже видеть было неприятно, поэтому я и ушел из приемной. Она Катина подруга, пусть с Катей и общается. За вчера было неудобно. Нет, конечно, я поступил правильно, отстранил ее и сказал, что ухожу. Она принялась ныть, что теперь ее, конечно, уволят, а работа нужна, я же ей просто нравлюсь… Я пообещал, что увольнять ее никто не будет, но пусть ко мне больше не приближается. Скорее всего, она не знала, насколько у нас с Катей серьезно, поэтому и притащила меня к себе. А я не задумался зачем… Но могла и знать, пытаться увести. Все это, в принципе, не имело никакого значения. Потому что с кем-то, кроме Кати, я спать не собирался. Значит, тема была закрыта.

Когда я вернулся на рабочее место, Кати не было, зато уже почти наступило время обеденного перерыва и можно было уйти из офиса, сходить в кафешку, пообщаться. Ведь вчера мы почти не поговорили…

Я вышел к ресепшн – поискать, где Катя. И увидел ее – она вышла со стороны женского туалета. С сигаретой в руке, что меня очень удивило. Не видел Катю курящей. На море, что ли, научилась?

– Кать, идем на обед?

Она посмотрела на меня как-то странно, и мы вошли в лифт. В лифте она на меня снова уставилась так, будто впервые видит.

– Ты чего? – спросил я.

– Ничего.

Мы вышли на улицу. Там Катя вдруг развернулась ко мне.

– Ты помнишь, как обещал мне никогда не врать? Ни с какой целью? Пусть даже правдой меня убьет?

– Про «убьет» не помню, но да, обещал.

Какая-то она была напряженная, серьезная, как будто я уже соврал. Разглядывала меня, но при этом в глаза не смотрела, изучала все, кроме глаз.

– Почему ты устроил Наташку в офис?

– Подруга же твоя, попросила, я устроил. Что в этом такого?

Хотя я уже начал догадываться, в чем дело. Наверное, Катя узнала, что я Наташку провожал домой. Кто ей мог это сказать – непонятно, а может, та и сама похвасталась.

Катя молчала. Опустила взгляд на свою руку и сигарету эту незажженную теперь катала в пальцах так, что та была совершенно измята. Тогда я решил сам сказать о том, о чем она не решается спросить.

– Да, пока тебя не было, я несколько раз ее проводил домой. И еще один раз мы с ней просто так погуляли. Вчера. Но это ничего не значит.

– Просто погуляли?

Я отнял у нее эту дурацкую сигарету, выкинул подальше.

– Если тебя интересуют подробности, то твоя Наташа – клиническая идиотка. И да, я с ней гулял и даже домой к ней зашел. Наверное, потому что я тоже идиот, а еще потому, что ты мне не написала, когда вернешься, и я уже на стенку полез!

– Скажи правду, и, может быть, я тебя даже прощу.

– Простишь за что? – Я возмутился: ничего такого не сделал, а Катя решила поревновать. – Какую правду?

– Хорошо. – Катя сделала шаг назад, скрестила руки на груди и выдала: – Ты с ней спал?

– Я? Нет, конечно.

Но она уже развернулась и рванула от меня. Пришлось ловить. Естественно, она убегала, потому что слезы на глаза навернулись и ей не хотелось, чтобы я их видел.

– Кто тебе сказал такую чушь?

– Она и сказала. И про Егора на спор, и про тебя…

– И про спор сказала? Она-то откуда знает? – тут я уже еле удержался, чтобы не продолжить нецензурно.

– А ты? Ты откуда знаешь? Все-таки ты мне врешь! Врешь и скрываешь! – заорала Катя.

– Ну, ты сама скрыла, что к тебе Водовоз лез и ты ему врезала, – отбился я.

– Я чтобы не расстраивать…

– У меня были те же причины!

Теперь мы оба орали. При этом я ее обнимал. И на нас уже оглядывались.

– Может, успокоимся? – предложил я.

– Может быть. Только если ты мне все расскажешь.

– Да хоть с момента зачатия. Правда, первые лет пять будут только с показаний свидетелей. Пойдем, что ли, в кафе, не тут же исповедоваться.

Пришлось выложить все о Егоре, раз уж он оказался настолько сволочью, что поделился с Наташкой, а та, тоже гадина, – с Катей. Вот точно, тайное стало явным. Ну и про вчерашний день. Еще и повозмущался, как она могла подумать, что я способен ей изменить. Конечно, мы все выяснили и помирились. И Катя поехала домой, потому что опасалась, что с каждым часом ее мама все больше раздражается.

А я пошел к отцу и попросил уволить Наташку. Отец отказал. Это непоследовательно: то прими, то уволь. До первого сентября не так уже далеко, мол, потерпишь. И разбирайся со своими девочками в другом месте, вне офиса. Почему я прошу ее уволить, я объяснить не мог, поэтому решил – пусть уж трет фикусы, две недели переживу.

На день рождения я попросил в подарок акции. Это родителей очень удивило. Не знаю уж, чего они ждали в виде просьбы. Но мне надо было думать о том, что будет дальше. Водовозов, унаследовав пакет от отца, имеет право голоса на совете директоров, я – нет. А я решил, что все сделаю, чтобы Водовозов никогда не стал генеральным. Чтобы это осуществилось, надо было не вылезать из офиса. Чтобы, когда придет время, отец мне доверял полностью. Пока же он относился ко мне очень осторожно.

Еще один день в конце августа был для меня очень сложен… Годовщина Данькиной гибели…

Она

Дома я нарвалась даже на больший скандал, чем рассчитывала. Папа вдруг решил, что может мне запретить встречаться с кем-то до окончания университета. Ну, как минимум запретить ночевать не дома.

– Вот выйдешь замуж – ночуй с мужем. А так – это бардак, – закончил он свою речь.

– Отлично, – я тоже разозлилась, – выйду замуж. Почему бы и нет? Мы, конечно, хотели подождать еще, поучиться. Но раз только так… Поженимся!

– Катя! – мама явно приготовилась упасть в обморок.

– Ну а что нам делать? Поженимся, буду работать после учебы, он тоже. Как-нибудь проживем… Я пошла собираться.

Тут и папа потерял дар речи. Он точно не ожидал, что я могу побросать в сумку вещи и уйти. А у меня дрожали руки, и я надеялась, что меня остановят и мы как-то договоримся. Иначе мне придется вот прямо сейчас нарисоваться с сумкой у Андрея на пороге, и там будет еще пара родителей в таком же шоке, как сейчас мои.

– Катя, подожди.

Мама зашла ко мне в комнату, и мы все-таки начали договариваться. Уже спокойней. И в итоге пришли к соглашению, что замуж мне рано, а раз я вся такая отличница, то личная жизнь явно не мешает моей учебе. И так уж и быть… Главное, чтобы в результате этой личной жизни кто-нибудь не родился.

Перед сном, когда я чуть-чуть успокоилась после этих скандалов – сначала с Андреем, потом с родителями, – задумалась о Егоре. Теперь я все знала: и по какой причине возник этот спор, и на что спорили. Только не могла понять, как человек в здравом уме может быть на такое способен. И очень-очень хотелось найти его и врезать по физиономии. И Наташке тоже. Да и вообще скрыться от всех, остаться с Андреем вдвоем, как будто больше на земле никого нет… Сохранить то, что есть между нами и что почему-то норовят испортить со стороны… А кто не хочет специально испортить – тот не верит, что это серьезно. Но я-то знала: серьезно и навсегда. И Андрей знал. Даже на Наташку не повелся, ему нужна только я. Когда-нибудь мы обязательно поженимся, и у нас будут дети, и Андрей станет успешным бизнесменом. Иначе и быть не может.

Я вдруг вспомнила про ракушки – побежала вчера к Андрею и забыла пакет, а ведь хотела предложить ему выбрать самые красивые. Выберу сама.

Самое удивительное, что на следующий день в офисе Наташка подошла ко мне как ни в чем не бывало, а когда я высказала все, что о ней думаю, очень стараясь не орать – все-таки вокруг ходили люди, – пожала плечами. Ну, мол, сказала гадость, так просто Андрей обидел. Ну спала с Егором, пока он со мной встречался, – ерунда же. Я поняла, что она непрошибаема. И решила, что проще вообще не разговаривать. У нас сегодня праздник, день рождения Андрея. Вспоминая свой собственный, я теперь удивлялась – как смогла-то к нему прийти?! – и радовалась, что смогла…

Вечер его дня рождения прошел у нас, я бы сказала, традиционно и «как у больших»: дизайнер «Мечты» дал мне напрокат платье, сопроводив его десяти минутной лекцией, что вернуть вещь надо в идеальном состоянии, иначе я не только платья больше не дождусь, но и на порог мастерской не зайду. И мы пошли в ресторан. Домой Андрей вернул меня в одиннадцать, ведь следующий день был рабочий. Мне тоже хотелось выспаться, к тому же я выпила вина и меня слегка качало. Но настроение было – лучше не придумаешь. Сказав маме с папой, что иду спать, я вошла в комнату, и… в окно осторожно постучали.

Я распахнула створки.

– Напишу в домоуправление, чтобы эту лестницу срезали.

Андрей перелез через подоконник, глянул на часы и шепотом сказал:

– У меня еще полчаса день рождения. Сделай мне подарок.

– Что, ракушки не понравились?

– М-м-м… Представляешь, пришла ты ко мне в прошлом декабре, а я подарил тебе ракушки…

И пошел задвигать дверь креслом…

А под утро выбирался обратно в окно, а я держалась за подоконник и обливалась холодным потом от страха. Надо запретить ему эти фокусы раз и навсегда…

Ехать к Даньке на кладбище я боялась. Вспоминался прошлый раз, похороны Водовозова-старшего, равнодушный, ненастоящий Андрей. Я опасалась, что он, чтобы быть спокойным, опять наглотается лишних таблеток. Еще у меня была мысль вообще не ехать с ним – пусть один, ведь передо мной надо следить за своими реакциями. Это был главный, пожалуй, недостаток в наших отношениях. Он никак не мог принять тот факт, что я люблю его любым: взвинченным, заторможенным, обычным… Все старался быть для меня получше. Наверное, я сама была виновата, что ушла тогда в выходные, дала повод думать, что не все выдержу… И теперь с этим ничего не поделаешь…

Но обошлось без плохого. Если визит на кладбище к погибшему другу вообще можно посчитать за неплохое. Андрей не передозировал лекарства, не впал в депрессию, взял меня с собой и выглядел почти нормально. То есть ему, конечно, было грустно, но объяснимо, как и должно было быть… А вот с Ольгой Владимировной чуть не случилась истерика. Когда мы вечером сидели у них на кухне, а Андрей на несколько минут вышел, она принялась вытирать слезы и говорить, что думала – сын ее никогда не простит и к ним никогда не вернется. Видно было, что она сдерживается, чтобы не разрыдаться по полной программе… Хотя, казалось бы, теперь повода нет.

Но когда в сентябре Андрей решил снова жить отдельно, я понимала, почему Ольга Владимировна против. Павел Ильич был противоположного мнения: если может – пусть живет. А мне оставалось только подождать, чего они там решат…

Он

В сентябре я сделал новую попытку самостоятельной жизни… Уехать на окраину города, где квартиры подешевле, родители мне не дали. Сказали, что пока будут помогать со съемом, по крайней мере в этом учебном году, только жить я должен недалеко от них. Зачем это было нужно – я не очень понимал: как раз теперь меня не тянуло на приключения и, где бы я ни жил, им не за что было волноваться. Совмещать универ и работу оказалось сложнее, чем я думал. Я списывал это на лекарства. Конечно, в том, что, приходя из офиса, я падаю и вырубаюсь, виноваты таблетки. Мне даже не до Кати стало, честно говоря. Она приезжала ко мне на выходные. После пар в субботу мы ехали ко мне вместе, а в понедельник вместе отправлялись на занятия. Получалась такая игра в семью… В остальные дни виделись только в университете. Это меня начало раздражать. Я не ощущал себя полноценным. Было нечто мне недоступное. Как другие еще по полночи умудряются гулять, а утром чувствуют себя нормально? Нет, у меня две крайности – или не спать сутками, или спать на ходу. В начале октября психиатр наконец-то сказал, что можно попытаться обойтись без лекарств. Я обрадовался, и… все стало еще сложнее.

Конспекты, работа, необходимость поддерживать ровные отношения с массой людей… И то, что у меня нигде не получалось настолько хорошо, как хотелось бы… Все это угнетало. Например, Катя училась легко и на пятерки, я ради четверок уже прилагал усилия… Хотел, чтобы ее родители меня приняли, но им все равно не нравился. Терпели как нечто неизбежное, но нежелательное. К тому же я начал бояться, что Кате со мной скучно. Она никогда такого не говорила, но я же понимал, что девушке интересно – кино, прогулки, чтобы за ней красиво ухаживали. И все это не раз в неделю… Мы, конечно, договорились быть откровенными, спрашивать и не думать за другого. Но вопрос «Тебе со мной скучно?» звучал глупо. Да и кто на него честно ответит… Еще и октябрь выдался дождливый, сонный и противный.

В начале ноября я сорвался. Конечно, по сравнению с прошлыми моими подвигами это был не срыв – ерунда. Проснулся, отключил будильник и не пошел в университет. И телефон выключил. Это было как временное затмение – я даже о Кате не подумал. Просто вдруг все показалось бессмысленным. Все, что я делаю. Лезу куда-то, лезу, стараюсь, а толку мало. Ну и не буду лезть, лягу снова спать. Разбудила меня Катя, после второй пары принеслась звонить в дверь. Выяснив, что я не заболел, а просто прогулял, возмутилась:

– Как это просто прогулял? Без причин?

– Ну давай, скажи, что я обещал хорошо учиться, работать и стать генеральным директором дома мод…

– В общем, да, ты обещал, – сказала Катя.

– Передумал. Буду грузчиком. Не нравится?

– Не нравится.

– Зря ты Водовозу в морду дала. Он будущий генеральный директор. Мечта любой нормальной девушки.

– Не могу отнести себя к нормальным девушкам. Так ты что, и на работу не пойдешь сегодня?

– Никуда вообще не пойду. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Лягу и помру.

– Очень интересный план. Мне тоже нравится. Знаешь, я, пожалуй, лягу и помру рядом. Хотя… Скорей всего, помереть мы не успеем. Приедут твои родители, вытащат нас отсюда и положат в дурдом. В соседние палаты. Научимся вязать пеналы крючком.

И действительно завалилась на мой диван.

– Сходи хоть колбасы купи.

– Чего?

– Колбасы, чтобы умирать было не скучно.

– Ну, знаешь…

– Вообще, ты мог бы быть и грузчиком, – сказала Катя, – если бы захотел им быть в адекватном состоянии, а не после того, как слез с таблеток и впал в депрессию. Я читала, так бывает.

– Нету меня никакой депрессии.

– Я вижу.

– И что, пошла бы замуж за грузчика?

– Ну а что делать, – вздохнула Катя, – если я тебя люблю. Пришлось бы. Детей, конечно, жалко… Папа-грузчик…

– Каких детей? – С меня вдруг даже сонливость слетела, как кнопкой отключили. Я с чего-то решил, что у нас случился прокол, две полоски и прочие отсюда вытекающие проблемы. – Катя, ты что, беременна, что ли?

– Страшно? – Катя махнула рукой в сторону двери. – Иди уже за колбасой, я чай поставлю.

И до следующей ее фразы: «Да не беременна я, это так, о перспективах», – я уже успел ощутить себя недоделанным будущим отцом. Вот уж точно повезет моим детям так повезет.

Эта мысль заставила меня собраться. Катя рядом, никуда не уходит и собирается жить со мной, кем бы я ни был. Еще и детей мне рожать. Так что… Надо карабкаться дальше. На работу я поехал.

Постепенно я привык к мысли, что я не супергерой и есть вещи, которые мне недоступны, не по силам, но это не делает меня безнадежным и тем более не мешает Кате меня любить. Не нужно вставать на уши ради чего-то невозможного – но и бросать то, на что способен, не стоит.

В тот самый ноябрьский день, в который год назад я утащил Катю с проезжей части, мы шли из библиотеки вдвоем. Пакет, в котором Катя несла свои книги, порвался, и она взяла их в руки.

– Главное, не урони, как тогда, – сказал я.

– Ничего, схватишь за шкирку. А кстати, что ты тогда подумал обо мне?

– Подумал, что дура. За библиотечную книжку под машину готова сигануть… Потом еще подумал, что первокурсница, руки-крюки, никчемное существо, – вспомнил я.

– Кошмар, у меня не было практически никаких шансов.

– Пожалуй, да…

– Как там тебя тетка в больнице называла… Слепой детеныш?

– Хм… Что бы мне сделать такого, чтобы ты хотя бы это забыла? Я просто сейчас представил… Стану кем-то на самом деле известным, а у тебя на меня такой компромат. Это же не дай бог с тобой поссориться… Ты опасный человек, Катька.

– Ты прав, ссориться со мной тебе крайне невыгодно. Придется жениться и всю жизнь делать все, чтобы я не проболталась. И вот если ты будешь все-все делать, то… Про детеныша и всякое прочее… Я никому не скажу!

Омск – Улан-Удэ

Content

Светлана Пономарёва, Нина Кинёва
Я никому не скажу

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он

Она

Он