Зарубежный детектив

В сборник вошли три произведения детективного жанра, принадлежащие перу писателей Польши, США, Испании. Издание рассчитано на массового читателя.

ЛЕГКОЕ ЧТЕНИЕ?

Герой лирической повести Владимира Солоухина «Приговор», которому предстоит лечь в больницу, говорит:

«На первые дни, по крайней мере, я запасся тремя хорошими детективами. Может быть, мучительным окажется ожидание операции, может быть, после операции хорошо будет отвлечься за азартным и легким чтением».

Легкое чтение! К сожалению, даже у многих почитателей детективного жанра (а среди них есть люди самых различных профессий и групп общества: ученые и рабочие, государственные деятели и актеры — встречаются даже литературоведы!) сложилось довольно своеобразное, а точнее, обидное отношение к детективу как к легкому, а потому второсортному чтению.

Интересно несколько парадоксальное суждение о детективном жанре автора одного из первых советских детективов «Месс Менд» Мариэтты Шагинян:

«Детективная литература — наиболее рациональное и познавательное, наименее бьющее по нервам, наиболее здоровое современное чтение... Детектив — здоровое чтение, потому что заранее успокаивает ваши нервы уверенностью, что зло будет раскрыто, злодей наказан, добро и правда восторжествуют... Разумеется, я имею в виду настоящие детективы, а не те гангстерские или шпионские трескучки, которые подсовываются в классическое русло обычного сыщицкого... криминального романа»[1].

Да, в последнее время немало пишут о детективе. И о советском и о зарубежном. Это объясняется прежде всего тем, что издается много произведений этого жанра. На Западе есть большие издательства, специализирующиеся только на выпуске детективов. И естественно, есть издержки производства, не говоря уже о том сорте «литературы», который Мариэтта Шагинян так верно называла «гангстерскими или шпионскими трескучками» и которые в арсенале буржуазной пропаганды являются одним из средств оглупления массового читателя.

С какими только, порой взаимоисключающими, суждениями о детективе не приходится встречаться! Детектив — это игра, говорят одни критики, игра, в которую можно играть один только раз, считая однократность прочтения важной особенностью детективного жанра. Другие критики стремятся уложить детектив в прокрустово ложе раз и навсегда данной схемы-триады: тайна преступления — расследование — установление истины. Американец Уиллард Хэттингтон, известный под псевдонимом С. С. Ван Дайн, даже сформулировал «Двадцать правил для авторов детективных романов». Известный болгарский писатель и ученый Богумил Райнов в своем исследовании детективного жанра «Черный роман» очень точно охарактеризовал их:

«Эти правила, с одной стороны, представляют собой продукт доктринерского отношения к литературе, с другой же — очень ярко характеризуют американскую литературно-коммерческую концепцию... а именно, в каждом производстве есть своя определенная технология, и, для того чтобы литературная продукция пользовалась успехом, писатель должен овладеть соответствующей технологией».

Одно из правил Ван Дайна гласит:

«В полицейском романе не должно быть ни длинных описаний, ни тонкого анализа, ни общих рассуждений. Все это лишь мешает повествованию, основная цель которого состоит в том, чтобы четко рассказать о преступлении и отыскать виновного».

Лучшие произведения детективного жанра с успехом опровергают это правило.

Нет, нельзя сводить детектив только к форме и утверждать, что его главная задача — раскрытие преступлений и никакой иной задачи автор перед собой ставить не должен. А почему не предположить, что автор в том или ином случае предпочел жанр детектива как наиболее удачную форму для воплощения волнующей его художественной задачи? Бальзак, например, заявлял, что подлинный сюжет его романа «Блеск и нищета куртизанок» — это поединок сыщика с преступником.

Мне кажется, что наиболее верным для понимания существа детектива будет определение, данное ему несколько лет тому назад одним советским критиком:

«Детектив лишь тогда обретает удачу, когда создание захватывающей фабулы не является самоцелью, а подчинено решению задач, общих для всей литературы»[2].

Да, детектив — полноправный жанр литературы, и оценивать его надо с точки зрения общих требований литературы.

В лучших произведениях остросюжетной литературы, увлекательного, любимого широкой читательской аудиторией жанра, исследуются серьезные и важные проблемы жизни. Одна из таких проблем, пожалуй, самая важная — проблема добра и зла. Не только увлекательные поиски хитрого и изворотливого преступника, сложнейшие логические построения следователя или работника уголовного розыска являются содержанием лучших детективов. Прежде всего это писательское исследование первопричины преступления. Приглашая читателя вместе со своим героем распутать сложное и опасное преступление, писатель предлагает ему не только решить традиционную задачу — кто убийца, но и разобраться в обстоятельствах и мотивах преступления, взглянуть на людей, хоть непосредственно и не совершивших преступление, но составивших ту среду, которая сделала преступление возможным, выяснить, каковы социальные причины преступления, кто его прямые виновники. Вот те серьезные нравственные вопросы, которые исследуют писатели. Сама природа детективного жанра дает для этого широкие возможности. Ведь сыщик, или следователь, или такая популярная фигура в западной литературе, как частный детектив — обязательный главный герой романа или повести, — в своих поисках преступника сталкивается с самыми различными слоями общества, то опускаясь на самое дно и выслушивая печальную исповедь какого-нибудь бродяги, то вникая в суровые обстоятельства жизни потерявшего свое место — и всякие средства к существованию — мелкого клерка. Он знакомится со стихией трезвого расчета и прикрытой фальшивыми улыбками ненависти, царящих в высшем обществе, когда, разбираясь с очередным запутанным убийством, становится невольным очевидцем того, как, «знобим стяжанья лихорадкой», наследник уже подсчитывает свои барыши, не стесняясь, что в соседней комнате лежит еще не остывший труп. Как блестящий пример остросоциальных детективов можно с полным основанием привести романы талантливых шведских писателей Пера Валё и Май Шеваль. Кстати, в той же Швеции у них оказалось немало последователей, разоблачающих в своих произведениях социальную несправедливость современного буржуазного общества.

Иногда социальное в детективе проявляется даже вопреки воле автора — даже не ставя перед собой задачи обличения пороков общества, в которых действуют его герои, автор, если только он не преследует заведомо противоположной цели, невольно раскрывает их, потому что преступление, как правило, само по себе явление социальное.

Жанр детектива, криминального романа, в руках талантливого и честного писателя, словно скальпель в руках опытного хирурга, может вскрыть и показать читателю все гнойники и язвы общества, в котором он обитает. При условии, что и сам читатель — человек внимательный и вдумчивый и, листая роман, не следит только за внешней стороной его сюжета — за увлекательной погоней сыщика за преступником. К сожалению, немало читателей сводят понятие детектива вообще именно к этой внешней, очень важной для жанра, но не исчерпывающей его сути стороне.

«Посерьезнев», детектив не потерял увлекательности, не перестал быть литературой стремительного действия, логических загадок, способной держать читателя в напряжении.

Детектив воспитывает у читателя чувство уважения к людям, стоящим на страже законности, показывая их самоотверженную, полную опасностей, требующую предельной самоотдачи и напряжения борьбу с преступностью, борьбу, в основе которой заложена большая гуманная идея.

В этой связи интересно письмо читательницы из Москвы Л. А. Бреховой, присланное в издательство «Молодая гвардия», в котором она высказывает свои мысли о современном детективе, и, в частности, такую:

«В нашей литературе заложена гуманная идея. Пусть человек и мерзавец, и прохвост, и жулик, но он человек. И к нему еще сохраняется чувство жалости. В западной литературе ее нет... Там интересная интрига, подчас замысловатое изложение, большая занимательность, но души нет».

Гуманизмом и тревогой за судьбу людей, составляющих среду обитания преступников, людей, которые находятся в непосредственной близости от черты, отделяющей проступок от преступления, проникнута повесть польского писателя Збигнева Сафьяна «Грабители».

Збигнев Сафьян хорошо известен советскому читателю и зрителю. Один из его героев, капитан Клосс из телевизионного сериала «Ставка больше чем жизнь» (сценарий написан Збигневым Сафьяном под псевдонимом Анджей Збых в соавторстве с Анджеем Шипульским), завоевал и у себя на родине, и в нашей стране прочные симпатии, стал одним из самых популярных героев приключенческого кино.

Литературная биография Сафьяна началась в пятидесятые годы с публицистики. Участие во второй мировой войне определило тему его первых романов: «Весна приходит осенью», «Прежде, чем скажут», «Потом наступит тишина». Уже в этих посвященных войне произведениях Збигнев Сафьян показал умение мастерски строить динамичный, острый сюжет, напряженное действие. Это ярко проявилось и в романе «Страх», также экранизированном. В 1976 году вышел роман «Ничейное поле» — о последних днях второй мировой войны. За свои военные произведения Збигнев Сафьян был удостоен премии Министерства национальной обороны.

В 1964 году в популярной в Польше серии «Лабиринт» напечатан первый его детектив «Дневник инженера Хайны».

Успех повести «Грабители» предопределен тем, что автору удалось создать очень симпатичный неординарный образ главного героя — милицейского сыщика Станислава Кортеля.

Успех детектива вообще — это всегда успех его главного героя. Какими бы занимательными, какими бы головоломными, насыщенными погонями, перестрелками ни были детективная повесть или роман, они обречены на забвение, если автору не удалось создать яркий и запоминающийся образ главного героя — сыщика, ведущего за собой читателя к торжеству истины, сквозь эти головоломные тайны, под пулями скрывающихся до поры до времени в безвестности преступников. Не случайно, вспоминая произведения детективного жанра, мы вспоминаем прежде всего самих сыщиков — Огюста Дюпена, Шерлока Холмса, Лекока, Мегрэ, Эркюля Пуаро. Да и сам тот факт, что писатель, создав удачный образ сыщика, не спешит с ним расстаться, делая его своим постоянным героем, кочующим из романа в роман, говорит отнюдь не о сентиментальной привязанности. Дело здесь не только в том, что автору жаль расставаться со своим детищем — новый, столь же яркий, живой образ главного героя может ведь и не состояться...

И вот парадокс — идет время, меняются методы розыска, в раскрытии преступления на смену сыщикам-одиночкам приходят оснащенные самой совершенной техникой группы специалистов, а писательские и читательские симпатии и по сей день отданы сыщикам-самородкам. С этим можно спорить, но этого нельзя не понять — создать коллективный портрет куда сложнее.

Станислав Кортель, герой Збигнева Сафьяна, двадцать пять лет отдал милиции, «продвигаясь по службе медленно, но без излишних трений». Заурядный службист? Нет, Кортель выделяется среди своих коллег «лица необщим выраженьем». «Кортель опять сомневается», «Кортель опять усложняет» — часто говорят о нем в управлении, где, как и в любом управлении, ведущем борьбу с преступностью, быстрота, оперативность — одно из самых главных условий успеха. Но Кортель понимает и другое, самое важное: когда имеешь дело с людьми, лучше усложнять и сомневаться, чем делать ошибки. Лучший друг Кортеля, Беганьский, считает, что продвижению по службе мешают его «невзрачная внешность, низкий рост, слабый голос, постоянное отмалчивание на собраниях». Да, Кортель не любит выступать на собраниях, засиживаться за столом, ему нравится живое дело, и, занимаясь поисками преступников, он больше доверяет своей интуиции. А уж интуицией он не обделен, и опыта за двадцать пять лет службы в милиции у него накопилось немало. Это и позволяет ему успешно раскрыть преступление, совершенное на вилле легкомысленного инженера Ладыня, и поймать убийцу, хотя дело это оказалось совсем не простым.

Повесть Збигнева Сафьяна отличает как раз то пристальное внимание к среде, в которой формируются и обитают преступники, о чем мы говорили выше. Очень достоверны, узнаваемы даже второстепенные герои повести. Да и вообще весь «бытовой фон» написан автором очень живо. Повесть Сафьяна — настоящая художественная проза.

Герои романа американского писателя Джеймса Грейди «Шесть дней Кондора» (советским зрителям известен фильм «Три дня Кондора», сделанный на основе этого произведения известным американским режиссером Сиднеем Поллаком) — работники Центрального разведывательного управления США. Однако напрасно будет искать читатель в романе похождения какого-нибудь новоявленного Джеймса Бонда, описаний шпионских и подрывных операций ЦРУ, этого снискавшего дурную славу ведомства, против социалистических стран или освободительных движений в Африке или Латинской Америке. Не найдет он в романе ни охоты агентов ЦРУ за прогрессивными лидерами в самих Соединенных Штатах, ни организации ими покушений на государственных деятелей в других странах. Не найдет, собственно, ничего такого, чем в первую очередь «прославилась» эта зловещая организация. Автор увлекательно рассказал в своем романе о «междусобойчике», происшедшем в недрах самого ЦРУ, показав, насколько глубоко разъели коррупция и тайный бизнес ряды высокопоставленных чинов этого ведомства, насколько тесно сотрудничают они с самыми обыкновенными гангстерами.

«Охота», которую в течение шести дней ведут шпионы и контрразведчики из Лэнгли[3] вместе со своими партнерами по бизнесу — убийцами и торговцами наркотиками, — это «охота» на своего же агента, имеющего секретный псевдоним Кондор. Нет необходимости вводить читателя в курс всех перипетий полной драматизма «охоты», отметим только одну немаловажную деталь: хотел этого или не хотел автор, Кондор, его главный герой, вынужденный волею случая вступить в борьбу практически со всей гигантской машиной ЦРУ и чудом избежавший расправы, не вызывает читательского сочувствия.

Несомненно, в какие-то острые моменты затянувшейся «охоты» читатель сопереживает Кондору — на то и существует мастерство писателя! Но сопереживает в силу того, что омерзительны в своей патологической страсти убивать сами «охотники». А когда в финале Кондор трезво и расчетливо расстреливает одного из своих врагов, кстати, сохранившего ему жизнь, сопереживанию приходит конец. Читая роман, ловишь себя на мысли, что незаурядный ум, выдержка, сообразительность направлены в данный момент против своих же коллег и наемных убийц лишь по недоразумению, помимо его воли, из одного лишь чувства самосохранения. Рано или поздно эти способности шпиона-филолога Рональда Малькольма, вся работа которого в учреждении, именуемом «Американское литературно-историческое общество», состояла в выуживании полезной для ЦРУ информации из зарубежных детективов, будут использованы по прямому назначению. Если руководители не посчитают, что Кондор уж слишком много знает...

Роман «Шесть дней Кондора» вводит нас в жестокий мир американской действительности, в котором человеку не у кого искать защиты.

«Создателем подлинно испанского детектива» называют на родине, в Испании, Франсиско Гарсиа Павона, доктора филологии и философии, автора романа «Опять воскресенье». А его героя — сыщика Мануэля Гонсалеса — «испанским Мегрэ». Впервые в литературе Павон выступил в 1945 году, напечатав повесть «Вблизи Овьедо». Затем он печатает много рассказов, автобиографическую повесть, принесшую ему известность. Но подлинная литературная слава пришла к нему, когда в 1965 году Павон опубликовал свой первый детектив «Автомобили без людей». Уже в этом романе читатель встретит начальника муниципальной гвардии (он же шеф полиции) маленького городка Томельосо (родного города самого Павона) Мануэля Гонсалеса по прозвищу Плиний и его друга — ветеринара дона Лотарио, постоянно помогающего Гонсалесу в его расследованиях.

...Тихо и спокойно течет жизнь маленького городка, хотя и его коснулись перемены, которые несет с собой технический прогресс. Неторопливо прогуливаясь в воскресенье по спокойным улочкам Томельосо, Плиний вместе со своим другом немало философствуют об этих переменах. И в их разговорах ясно различимы ностальгические нотки. В самом начале романа «Опять воскресенье» мы застаем неразлучных друзей степенно шествующими, заложив руки за спины, по Пасео дель Сементерио — Кладбищенской улице. И ход мыслей у них соответствующий:

«С тех пор как в церемонию похорон вторглась техника, они утратили свою торжественность... Виной всему машины: они подгоняют людей...»

Мануэль, по общему признанию, лучший сыщик во всей Испании, терпеть не может воскресений, потому что не знает, чем себя занять...

Но вот становится известно, что уже несколько дней по ночам на кладбище звучат передачи антифранкистской радиостанции и жители городка собираются там послушать правдивую информацию. Начальство Плиния поручает ему расследовать это дело, а ему хочется разобраться совсем в другом: кто убил доктора дона Антонио? Но из-за козней руководства муниципалитета Плиний отстранен от ведения уголовных дел. Ему предписано штрафовать водителей машин, нарушающих правила, разнимать публичные драки, сопровождать уличные шествия... О том, как разрешатся все эти проблемы, читатель узнает из романа, а мне хотелось бы отметить такие его достоинства, как гуманизм, окрашенный тонким и добрым юмором, сочный и яркий язык, блестящее умение автора передать колорит и своеобразие жизни маленького испанского городка, создать полнокровные, запоминающиеся характеры героев.

События в романе «Опять воскресенье» разворачиваются еще в годы франкистского режима, но люди исполнены надежд на близкие перемены.

Три очень разных остросюжетных произведения представлены в сборнике. Их герои, сыщики и сотрудник ЦРУ, не похожи друг на друга ни характерами, ни методами, с помощью которых они ведут расследования. Но главное их отличие — в мировоззрении, в тех критериях, по которым они судят о том, что есть Добро и Зло. Каждый из них — истинный представитель своей социальной системы.

Прочитанные один за другим, детективы сборника дают определенную картину пестрого мира, в котором мы живем.

СЕРГЕЙ ВЫСОЦКИЙ

ЗБИГНЕВ САФЬЯН

ГРАБИТЕЛИ

ПОВЕСТЬ

Zbigniew Safjan. Włamywacze. Iskry. Warszawa, 1971.

I

Открыв дверь своего кабинета, Кортель сразу увидел его, хотя считал, что этот человек уже ушел. Он сидел на низком стуле около двери, съежившись, с вытянутыми ногами, как сидят ночью в купе поезда уставшие за день пассажиры. Коридор и впрямь напоминал вагон, покинутый пассажирами: пустые скамейки, окурки, опрокинутые урны. В глубине коридора, около самого выхода на лестничную площадку, прислонившись к стене, стоял милиционер.

Кортель хлопнул дверью, и ожидавший его мужчина вскочил со стула. Он был высокий и худой. Длинные руки его, словно чужие, беспомощно повисли вдоль тела. Теряя равновесие, мужчина качнулся в сторону Кортеля.

— Я же вам подписал пропуск! — возмутился капитан, но тут же, что-то вспомнив, добавил мягче: — Что у вас еще?

Мужчина поднял голову, лицо его было плоское, глаза бесцветные, без ресниц.

— Дело в том, что... — начал он, — я хочу дать показания.

— Вы уже давали. Хотите изменить показания?

Мужчина отрицательно покачал головой.

— Дополнить, — наконец сказал он.

— Прошу вас немного подождать.

Мужчина снова сел, замер в прежней позе. Кортель зашел в кабинет. На его письменном столе в беспорядке лежали бумаги: протокол, показания свидетелей. Кортель запихнул их в папку и открыл окно. Воздух был влажным и теплым, на Варшаву опустился туман, и под окном, по улице Новотки, проезжали автомобили с включенными фарами. «Опять туман», — подумал Кортель и бросил беспокойный взгляд на телефонный аппарат, словно ему, инспектору Кортелю, сейчас позвонят и снова повторится происшествие прошлой ночи... Его преследовало навязчивое желание прочитать новую сводку, еще раз сопоставить все факты, чтобы найти что-то такое, что позволит создать хотя бы предварительную гипотезу... «Почему именно опушка леса? Трижды опушка леса... Мчащийся экспресс проходит через переезд... Минуточку! Проверено ли, что это за переезд?..»

А впрочем, это не его дело. Два часа назад Кортель получил новое задание, за которое должен взяться со всей энергией. «Со всей энергией», — подчеркнул шеф.

Кортель без интереса снова раскрыл протокол, неохотно взглянул еще раз на план виллы и вдруг почувствовал то знакомое беспокойство, которое охватывало его всегда, когда он находил что-то неясное в первых абзацах дела.

Итак, в 21.30 в отделение позвонила некая Ядвига Скельчинская, уже известная милиции своей особой «бдительностью», которую она проявляет в отношении всего того, что делается у соседей. Пани Ядвига сообщила, что из особняка, принадлежащего инженеру Эдварду Ладыню, выбежало трое подозрительных — она так и сказала: «подозрительных» — типов. Один из них нес на плече мешок. Сама Скельчинская сидела на веранде, разумеется неосвещенной, и сначала увидела их, когда они открывали калитку, а потом — при выходе — они остановились под фонарем. Один из них пошел по направлению к парку Гибнера, двое других исчезли в переулке, который выходит на площадь Инвалидов. Из первых же фраз пани Ядвиги дежурный понял, что инженер Ладынь с женой уехали в отпуск на Балатон, что вилла пуста и, следовательно, с полной уверенностью можно сказать, что те трое — грабители и что, если милиция поторопится, их можно еще задержать... Ближайшая оперативная машина выехала с площади Парижской коммуны на Каневскую, а у дежурного снова зазвонил телефон. Какой-то мужчина срывающимся голосом сообщил, что в особняке инженера Ладыня совершено убийство. Через минуту факт убийства подтвердило сообщение оперативной группы. Жертвой оказалась девушка. Около ее трупа застали мужчину по имени Пущак Антони.

Все это было зафиксировано в деле, а через несколько минут на Каневскую выехала следственная группа. И надо же так случиться, что в это время дежурил Кортель...

Вилла Ладыня представляла собой обыкновенный стандартный дом на одну семью с небольшим садом. С улицы во двор можно въехать через ворота — круто вниз и в гараж. От калитки к входным дверям вел бетонированный тротуар. Затоптанная клумба под окном сразу обратила внимание экспертов. Грабители вырезали стекло в форточке, откинули крючок и через окно проникли в дом. Все оказалось очень просто. Начался кропотливый допрос, протоколирование подробностей, осторожное — дабы что-нибудь не просмотреть, не уничтожить каких-либо следов — обследование особняка. На первом этаже находился просторный зал, вероятно служивший одновременно и столовой; два больших окна его выходили в сад, а двери, занавешенные портьерой, вели в коридор и кухню. В кухне стоял открытый холодильник, на столе куски хлеба, колбаса, рюмки, непочатая бутылка рябиновки. Дверь из коридора в сад, с задней стороны особняка, была открыта.

В зале явные следы ограбления: открытые стенные шкафы, разбросанное белье, книги, брошенные на пол, выпотрошенные ящики. Видимо, действовали здесь достаточно долго, не боясь возвращения хозяев. Может, они начали с зала? Но если так, то почему девушку убили в кабинете? Эти вопросы Кортель задал себе позже. А тогда врач и эксперт поднялись наверх по узкой лестнице, свели вниз Антони Пущака, усадили на стул посреди кипы белья и разбросанных книг. Кортель поднялся на второй этаж. Прошел по узкому коридору, осмотрел две небольшие комнаты. Та, которая была несколько больше, служила кабинетом. Кортелю бросились в глаза грубые темные занавески на широких дверях балкона. На полу, недалеко от массивного письменного стола, он увидел тело убитой. Смерть, на которую он вдоволь насмотрелся, не вызывала страха, лишь казалась очень уж неестественной среди полок с книгами и тяжелой старинной мебели, так не подходившей к этому кабинету. Кортель попробовал открыть шкаф, но он был заперт на ключ. В целом комната выглядела нетронутой, и только приоткрытый ящик письменного стола, из которого кто-то пытался вытащить разноцветные папки, говорил о том, что здесь что-то искали. Кортель внимательно осмотрел убитую: через минуту ее унесут, потом можно будет изучать только фотографии и читать протоколы; смерть девушки в бумажных источниках как бы утратит свою реальность, став предметом следствия, фактом статистики...

Кортель сел в кресло за письменным столом... «Убийца должен был стоять у стола, — размышлял он. — Когда девушка вошла (а от двери до стола шагов пять), тот ударил ее...»

Два санитара вынесли тело. Врач, плохо выбритый здоровяк, закурил сигару и проворчал, что уж если говорить о нем, то он не думает, что был бы здесь еще чем-то полезен. На вопрос Кортеля о причине смерти ответил, что экспертиза все установит, но и без нее можно с уверенностью утверждать, что смерть повлек удар, нанесенный с большой силой тупым орудием в висок. Девушка скончалась почти сразу, добавил он.

В кухне была найдена ее сумочка, в которой обнаружили паспорт на имя Казимиры Вашко, год рождения 1950-й, без определенной профессии, проживает по улице Солнечной, 114. «На Мокотове», — отметил Кортель. С фотографии на него смотрела молодая девушка, пухлощекая, с большими глазами. «После смерти выглядит милее», — неожиданно и не к месту подумал он. Кроме паспорта, в сумке были дешевая губная помада, металлическая пудреница, семьдесят злотых разменной монетой и фотография мужчины, того самого, который сидел внизу, в зале. На обратной стороне фотографии стояла надпись: «Возлюбленной невесте, всегда твой — Антек». Офицер из опергруппы, поручик Соболь, тут же стал допрашивать Антека.

В отделении милиции Пущак подтвердил свои прежние показания: на виллу инженера Ладыня, которого не знал и никогда не видел, он пришел по приглашению Казимиры Вашко.

— Мы знакомы друг с другом около двух месяцев, — сказал он. — И... — Пущак замялся и опустил голову.

— Как следует из посвящения, вы собирались пожениться, — вставил Кортель, глядя в паспорт Пущака. Профессия — водитель, год рождения — 1943-й.

— Да, — тихо подтвердил Пущак. — Я любил Казю...

Они виделись часто. Пущак уже около года имел собственное такси. Они с Казей выезжали за город, а летом провели даже две недели на озерах. Казя жила у тетки, нигде не работала, а две недели назад Ладынь взял ее к себе домработницей. Работа была нетяжелой. Казя приходила с утра на три-четыре часа, убирала квартиру и делала покупки. Вечером, за день до этих событий, Казя сообщила Пущаку, что хозяева уезжают в отпуск, а ключи оставляют ей, чтобы во время их отсутствия она могла помыть полы и окна. Этим надо воспользоваться, говорила она, и он должен прийти, потому что они имеют в своем распоряжении целый особняк. Но у Пущака, по его словам, было мало времени, да он и не хотел идти туда. Однако Казя настаивала, ведь у них будет только один вечер, потому что на следующий день приезжают из провинции какие-то родственники хозяев. Они договорились встретиться в половине десятого. Опоздал он ненамного. Постучал в кухонную дверь, как она велела, но ответа не последовало. Подождав с минуту, он толкнул дверную ручку — дверь была открыта. Вошел в коридор и крикнул: «Казя!..» Ему никто не ответил... Нет, беспокойства он не почувствовал: подумал, что Казя притаилась где-то в темноте — она любила пошутить. Заглянул на кухню. Там горел свет. Увидел бутерброды и бутылку рябиновки, крикнул еще раз: «Казя!» — и вошел в зал. Только тут охватил его страх: он увидел открытые шкафы, кипу белья и книг...

— Не знаю, — говорил он, — что тогда со мной было. Я побежал наверх, там тоже горел свет, настольная лампа в кабинете. А Казя лежала на полу... Тогда я и позвонил к вам, — медленно закончил Пущак.

Его долго не задерживали, хотя и не очень-то ему верили. Поручику Соболю более интересными представлялись показания Ядвиги Скельчинской.

Скельчинская сказала, что видела грабителей, когда те выходили из особняка. Она тотчас побежала к телефону и потому не могла заметить входящего Пущака.

— Как долго сидела пани около окна?

— Минут пятнадцать, — сказала Скельчинская. — После ужина.

Это означало, что грабители действовали в особняке по крайней мере двадцать минут...

...Казимира Вашко готовит на кухне ужин для своего жениха. Скажем, уже девять часов, но она еще не торопится, поскольку Пущак придет только через полчаса. Грабители вырезают стекло в форточке и попадают в зал. Они уверены в том, что в доме никого нет. Или знают о присутствии девушки? Казя должна их слышать. Она боится войти в зал? Или они не заглядывают на кухню? А может быть, в тот момент Казя была наверху и, услышав шум в зале, спряталась в кабинете?

В сущности, сейчас это не так важно, по крайней мере на этой стадии следствия. Важны пока показания Скельчинской.

Пани Ядвига долго находилась в отделении милиции и оказалась особой весьма разговорчивой. Она пространно описала трех подозрительных типов под фонарем.

Кортель снова стал читать показания Скельчинской.

— Я знаю инженера Ладыня и его жену, — торопливо сказала та, когда Кортель на мгновение оторвался от протокола. — Очень порядочные люди, только немного легкомысленные. Что я хочу этим сказать? Что часто приглашают гостей и сильно пьют водку... Он руководитель какого-то института, она служащая в министерстве. Кажется, в торговом... Вы спрашивали об этой девушке. Я ее видела раза два, когда ходила за покупками, но никогда с ней не разговаривала. Предыдущую, да, предыдущую знала, потому что она иногда приходила ко мне, чтобы что-нибудь одолжить или просто поговорить. У них девушки менялись часто. Это дом, в котором нелегко работать, пан начальник, — оба неорганизованные, а она никогда ничего сама не сделает. Предыдущая домработница очень жаловалась...

...В котором часу выехал инженер Ладынь? Я могу точно сказать: в пять. Вывел автомобиль из гаража, погрузил чемоданы, помахал мне еще рукой. Я стояла в это время в саду, а он крикнул: «До свидания!» — а потом добавил, что у него через час самолет в Будапешт. Нет, я не знаю, куда он дел машину, может, оставил в аэропорту. Но я очень удивилась, когда он часа через два возвратился...

— Как возвратился?

— Обыкновенно. Я увидела машину. Ладынь прямо влетел в дом и тут же выбежал и уехал. Наверное, что-нибудь забыл... И как это он?..

— Но ведь самолет должен был вылететь в восемнадцать.

— Может, опаздывал...

Кортель устало положил протоколы в папку. Кажется, его беспокойство имеет основание. А дело казалось таким простым...

За окном сгущались сумерки, свет от машин, едва пробивая туман, причудливо преломлялся, снова напоминая ему о загадочном происшествии на переезде... Может, позвонить Беганьскому? Но что он-то ему скажет? Кортель представил себе его ироническую усмешку... А впрочем, надо еще раз вызвать этого Пущака и выяснить, чем хочет дополнить свои показания жених Казимиры Вашко...

Пущак сидел выпрямившись, руки положил на колени. По его лицу катился пот, ладони были влажные.

— В общем... пан... все равно сами узнаете. Я не мог жениться на Казе.

— Почему?

— Потому что четыре дня как женат. Этого еще нет в документе, но... Через пять месяцев у нас с Яниной будет ребенок.

— Казимира Вашко знала об этом?

— Нет. Я ничего ей не говорил. — Его плоское лицо как бы размякло. — Я говорю правду, пан... Я любил ее. И она меня тоже...

— Почему женились на другой?

Пущак долго молчал.

— Не знаю, пан... Я должен был жениться...

— Из-за ребенка?

— Не только это... Ее отец дал мне деньги на такси. А мне нечем расплачиваться...

Кортель привычно постукивал спичечным коробком по столу, уже не думая об Антони Пущаке. Плотный туман, насыщенный выхлопными газами, проникал в кабинет. Кортель встал, чтобы закрыть окно, и так близко от себя увидел лучи фар, внезапно ослепившие его, что не выдержал, отскочил от окна. «Кажется, схожу с ума...» — мелькнуло у него в голове.

— Значит, вы боялись сказать об этом Казимире Вашко? — обратился он к Пущаку.

— Да, — торопливо согласился Пущак.

— И обещали на ней жениться?

— Да.

— На что же вы надеялись?

— Не понимаю.

— Что, по-вашему, сделала бы убитая, узнав о вашем обмане?

— Не знаю. Пожалуй, ничего бы не сделала. Мне было жаль ее... Очень жаль.

— А ваша жена знала о ней?

Пущак взглянул на него с удивлением.

— Я ничего ей не говорил, зачем?

— Почему вы скрывали от нас эти факты во время первого допроса?

Пущак пожал плечами.

— Скрывал... Мне это как-то и в голову не приходило. Я все время хотел рассказать, но когда увидел свою фотографию и подпись... Мне было трудно, пан...

— Вы свободны, — сказал Кортель.

Поручик Соболь принес словесный портрет грабителей. Сказал Кортелю, что оповещение о розыске преступников разослано. Один из тех типов, хорошо описанный Скельчинской, напоминает Желтого Тадека. Кортелю нетрудно было его вспомнить. Желтый Тадек месяц назад вышел из тюрьмы. Сидел за кражу со взломом. Аналогичный случай. И техника та же: оконное стекло в форточке было вырезано алмазом. Инспектор посмотрел на словесный портрет, потом на фотографию. Сходство было несомненным.

— Я полагаю, — сказал Соболь, — что Желтый Тадек постарается на время исчезнуть из Варшавы.

— Видимо, да, — пробормотал Кортель, думая уже о другом...

II

Да, это возраст... А возраст в его профессии штука опасная. Станислав Кортель хорошо это понимал. Двадцать пять лет он отдал милиции, продвигаясь по службе медленно, но без излишних трений, какие были у многих младших его коллег. И заслужил доверие и уважение как своих ровесников, так и молодежи. В его адрес нередко говорили: «Кортель опять сомневается» или: «Кортель опять усложняет». Это его не смущало. А дело между тем рассматривалось повторно, выяснялись неясности и просчеты следствия. Потом о Кортеле обычно забывали.

Именно в этой склонности «усложнять» дело видел инспектор уголовного розыска Кортель причину своего медленного продвижения но службе. А его лучший друг, Беганьский, объяснял это тем, что Стася попросту не замечают из-за его невзрачной внешности, низкого роста, слабого голоса и постоянного отмалчивания на собраниях. Но Кортель, ко всему относясь серьезно, принимал за чистую монету иронию друга и становился все более замкнутым. «Склонность усложнять, — грустно размышлял он, — нет, это судьба...»

Впрочем, если уж говорить правду, не все зависело от него. Да он и не любил засиживаться за столом кабинета, ему нравилось живое дело, он больше доверял интуиции.

— Ты из девятнадцатого века, старина, — говорил ему Беганьский. — Тебе бы носить жесткий накрахмаленный воротничок и сюртук в духе английских детективов.

Однако именно Беганьский обращался к нему за помощью всякий раз, когда городское управление распутывало узелок особенно замысловатый. Кортель всегда советовал что-то дельное, и его оставляли в покое; но никогда еще не случалось так, как теперь: он добровольно стал заниматься делом, которое его совсем не касалось.

Это случилось три месяца назад, точнее, 2 марта. Экспресс Варшава — Щецин прошел местечко Валч. Над лугами и озерами лежал густой туман, поезд опаздывал минут на двадцать. Машинист экспресса после рассказывал: туман был таким густым, что пришлось снизить скорость. Едва проскочили переезд, как он увидел на шоссе свет автомобильных фар. Он хорошо знал дорогу и определил, что подъезжает к опушке леса. Закурил сигарету, посмотрел на часы (это он тоже хорошо помнит), а потом — вперед, на путь. Вдруг из тумана ему в глаза ударил свет мощных прожекторов... Он увидел их прямо перед собой. Мелькнула мысль: «Встречный движется по моему пути... Это конец!..» Резко затормозил. Что было дальше, не помнит: потерял сознание...

Поезд остановился, несколько пассажиров попадали с полок в плацкартных вагонах, были жертвы. Остановились в пустом поле, на опушке леса... С правой стороны, в тумане под мокрым снегом, тускло блестело озерцо. Но никакого встречного поезда не было, как не было вокруг и ни одной живой души на протяжении двух километров... После машиниста подвергли тщательному медицинскому обследованию, пригласили психиатров. Он был здоров — не пил, никогда не принимал наркотиков.

— Бывает... — неопределенно заключили врачи, и железнодорожное начальство, наверное, забыло бы об этом случае, если бы через три дня другой машинист экспресса Варшава — Щецин снова на том же месте не увидел прямо перед собой свет мощных прожекторов. На этот раз паровоз сошел с рельсов.

И вновь машинисту показалось, что навстречу, по одному с ним пути, мчится поезд, но, как и в первый раз, на месте происшествия не обнаружилось ничего, что могло бы разъяснить это загадочное явление. Железнодорожные власти начали тщательное расследование. Комиссия, составленная из высококомпетентных лиц, представила несколько взаимоисключающих гипотез, а когда аналогичный случай повторился в третий раз — делом занялось Главное управление милиции.

17 марта на этой же дороге, не доезжая нескольких километров до Старгард-Щециньски, машинист скорого поезда увидел бьющие из тумана лучи прожекторов. Он был наслышан о железнодорожных случаях, происшедших в этом районе, но, как он потом рассказывал, это было так неожиданно и так ошеломило его, что он инстинктивно затормозил...

Тайна этого странного явления оставалась нераскрытой. Опушка леса, переезд и озерцо, покрытое тающим снегом... Ученые пытались найти разгадку в свойстве двух соприкасающихся плоскостей — воды и тающего снега — отражать концентрированный свет. Говорили также о самовнушении как следствии усталости машинистов, которым приходилось вести поезда в сплошном тумане.

А милиция разыскивала преступников. Но предположение об установке огромных прожекторов на рельсах перед движущимся поездом казалось малоправдоподобным. К тому же не было ни одного свидетеля, который видел бы прожекторы.

Четвертый случай произошел 2 апреля, на сей раз почти на полдороге между Пилой и Старгардом. Машинист не остановил поезда, поехал прямо на свет, который — как потом он утверждал — внезапно погас, оставляя по обе стороны дороги какое-то зыбкое свечение, продолговатый мерцающий блеск, подобного которому он до этого никогда не видел. Потом все исчезло. В Щецин поезд прибыл вовремя. А на следующий день обходчик нашел на рельсах приблизительно на этом месте (с разницей, может быть, в два километра) тело мужчины, перерезанное поездом. Личность убитого установить не удалось. Одет он был плохо, небрит, в карманах несколько злотых. Никто из местных жителей его не видел, никто, вероятно, не разыскивал, так как в соответствующих картотеках не найдено ни фотографий, ни описаний внешности, которые позволили бы опознать погибшего. Следствие зашло в тупик.

Беганьский все это рассказал Кортелю и показал рапорт и заключения экспертов. Его самого это дело мало интересовало.

— Бывают действительно странные случаи, — говорил он. — И бывают попросту случайности. Если два человека испытывают одинаковые ощущения в схожих обстоятельствах, этого еще мало для какой-нибудь сенсационной гипотезы. А труп? Достаточно обратиться к статистике, чтобы убедиться, сколько людей в Польше пропадает без вести и сколько находится тел, которые долго или вообще нельзя опознать...

Однако доводы Беганьского показались Кортелю малоубедительными. Он постоянно думал о происшествии на железной дороге и не сомневался в том, что есть нечто, мешающее внести ясность в это дело. Его мучило то обстоятельство, что существуют столь разные гипотезы, он хотел все знать наверняка и был убежден, что любое преступление может быть раскрыто до конца. Поэтому он много беседовал с машинистами и пассажирами экспресса Варшава — Щецин. Всю эту трассу проехал дважды; кажется, безрезультатно, но... не совсем. Пятнадцатого апреля между Пилой и Старгард-Щециньски, находясь в коридоре пустого вагона первого класса, Кортель познакомился с Басей, или Барбарой Видавской. Впервые за десять лет после смерти жены он «вспомнил» о существовании женщин...

Кортель считал, что он выглядит смешным в глазах женщин. И даже при встречах с Басей его не оставляло это ощущение, но он уже не мог без нее и тосковал, если они долго не виделись. Тосковал он и этой ночью, но не позвонил ей со службы, не позвонил и придя домой, отложил все на следующий день, не зная о том, что следующий день будет так заполнен, что не останется ни минуты на личные дела.

Сводка пришла рано утром, но Кортель прочитал ее только в середине дня, когда вернулся из Института технологии искусственных материалов, которым руководил владелец виллы инженер Эдвард Ладынь. Прокурор в связи с убийством в особняке и не без нажима со стороны Кортеля решил вызвать Ладыня с Балатона в Варшаву.

Когда Кортель показал свое удостоверение секретарше инженера Зосе Зельской и назвал свою фамилию, он заметил в ее глазах беспокойство.

— Вчера вечером, — сказал Кортель, — ограбили виллу инженера Ладыня...

Секретарша молчала, не выказав обычного в таких случаях удивления; Кортель не услышал традиционного «что-то невероятное!» или «бедный Ладынь!». Лишь немного погодя она спросила, хочет ли инспектор еще с кем-нибудь поговорить.

— Собственно говоря, нет...

Кортель оглядел комнату секретарши, заглянул через открытую дверь в пустой кабинет и спросил у Зельской венгерский адрес шефа. Конечно, он оставил ей адрес, даже телефон своих друзей в Будапеште, и, когда она подавала ему визитную карточку, где каллиграфическим почерком был написан адрес на двух языках, он в первый раз подумал, что она очень мила. Подумал также о том, что сразу этого не заметил.

— Кто вместо шефа? — спросил Кортель.

— Инженер Рыдзевский, — ответила она тут же. — Он в лаборатории. Позвать? — И, не дожидаясь ответа, сняла телефонную трубку.

Рыдзевский, мужчина высокого роста, что сразу же бросалось в глаза, был одет в серый поношенный костюм, рукава у пиджака чересчур короткие, а помятые брюки выше щиколотки.

— Что случилось, инспектор?

Кортель изложил суть дела, и Рыдзевский сразу же стал задавать вопросы:

— Вы решили вызвать Ладыня в Варшаву?

— Да. Ведь речь идет не только о грабеже. Совершено убийство.

— Я понимаю... А скажите, ящички в книжной стенке были открыты?

— Нет. А почему вы об этом спрашиваете?

— В ящичках, которые закрывались на ключ, Ладынь держал свои бумаги.

— И служебные тоже? Что-нибудь секретное?

— Нет. — Рыдзевский не улыбался. — Личные, но для него важные. Расчеты. Заметки...

— Я надеюсь, что они целы, — сказал Кортель.

— Я тоже... Впрочем, мы это можем проверить до приезда Ладыня. Особняк охраняется?

— Находится под наблюдением.

— Отлично, — Рыдзевский взглянул на секретаршу, и впервые на его лице появилось подобие улыбки. — Приготовь нам кофе, Зося...

— Хорошо, пан инженер... — Она включила чайник и, подойдя к окну, стала глядеть на улицу.

— Воры, наверное, не закрыли за собой двери, — тем же ровным голосом продолжал Рыдзевский. — У меня есть ключ от особняка.

— Ключ? — удивился Кортель.

— Да. — Рыдзевский посмотрел на часы. — Через два часа я еду на вокзал за Алисой, сестрой жены Ладыня. Мне надо отдать ей ключ.

— Вы дружите с Ладынями? — спросил Кортель и тут же почувствовал, что вопрос его наивен.

— Двадцать лет, — ответил Рыдзевский. — Вчера проводил их на аэродром. Туман стоял... Да вы же знаете...

— Знаю, — буркнул Кортель, думая уже об экспрессе Варшава — Щецин. Он на миг закрыл глаза, чтобы представить себе те загадочные прожекторы.

— С отъездом было много хлопот. Целый день пришлось звонить в аэропорт. Наконец узнали, что самолет вылетит в шесть вечера, а вылетел он только около одиннадцати.

— Около одиннадцати... — машинально повторил Кортель и вспомнил показания Ядвиги Скельчинской.

— Ладынь возвращался из аэропорта?

— Да. Рассеянность, пан инспектор. Ездил за портфелем.

— В котором часу?

— Что-то около восьми. Нам сказали, что самолет вылетит не раньше чем через два часа.

— У него была своя машина в аэропорту? Куда же он потом ее дел?

— Разумеется, оставил мне. У меня большой гараж. — Рыдзевский пододвинул Кортелю чашечку кофе.

— Вы видели когда-нибудь их домработницу? — спросил еще инспектор.

— Не успел. Они ее недавно наняли. Бедная девушка...

Кофе был превосходный. Кортель пил медленно, не задавая больше вопросов...

Секретарша убрала чашки. Ее лицо по-прежнему было строгим и равнодушным, но почему-то она избегала взгляда Рыдзевского. «Словно чего-то боится», — подумал инспектор.

Возвращался он пешком. На его рабочем столе лежала сводка, а поручик Соболь ждал с последними новостями. В четыре часа утра на железнодорожной станции Шевница, что между Тлущем и Урлами, дежурный милиционер увидел Желтого Тадека, выходящего из варшавского поезда... Милиционер его не сразу узнал, но внимание обратил, поскольку тот показался ему особенно подозрительным. Желтый Тадек нес на плечах большой мешок и пошел не в сторону вокзального здания, а вдоль железной дороги. Милиционер остановил его и, когда тот снимал с плеч мешок, уже знал, с кем имеет дело. А дальше произошло все так быстро, что милиционер не успел протянуть руку за оружием: второй тип, которого он не разглядел в тумане, появился сзади и тяжелым предметом, скорее всего ломом, ударил по голове. Бандиты взяли оружие и убежали. Облава, организованная воеводским угрозыском, тут же перетрясла дом сестры Желтого Тадека, которая жила в близлежащем селе Новинки. Сестра и ее муж, железнодорожник, клялись, что Тадека не видели уже больше месяца и не имели с ним никакого контакта. На вопрос, предупреждал ли Тадек о своем приезде, отвечали отрицательно. «Я с вором, — кричала сестра, — хотя он и мой брат, не хочу иметь ничего общего!» Милиция не очень верила ей, ведь не подлежало сомнению, что бандиты ехали с добычей именно в Новинки, но после обыска ничего подозрительного в ее доме не было найдено. Наверное, ушли в лес, леса от Шевницы тянутся до самого Вышкова и дальше, а если перейти Буг, то и до Белой Пущи. Командир оперативной группы капитан Махонь, сетуя на нехватку машин и людей, приказал патрулировать дороги между Вышковом, Лазами, Урлами и Тлущем. Ему прислали для подкрепления команду с собаками, но бандиты не оставили на станции ни одного предмета, и собаки, в которых Махонь, кстати сказать, не очень-то и верил, оказались бесполезными. Только около одиннадцати на пост Шевницы пришел лесничий и сообщил, что видел Желтого Тадека, которого он хорошо знал, потому как сам тоже из Новинок. Тадек шел по лесу с каким-то дружком в сторону Кукавки. Тадек нес мешок.

— Я спрятался за деревом, — продолжал лесничий, — и не подходил к ним. Сами знаете... Там недалеко находится старая партизанская землянка. Они, наверное, и шли к ней.

Махонь дал соответствующие указания и сообщил обо всем в Варшаву. Шеф Кортеля, начальник уголовного отдела, сказал ему:

— Поедешь туда...

И Кортель уехал, не позвонив Басе.

III

К лесу подходили цепью, с трех сторон. Идти было трудно, ноги то вязли в песке, то их засасывало илом заливных лугов. В плотном тумане едва различали друг друга.

Махонь проклинал погоду, столь несвойственную последним дням мая. Кортель шел молча. Тогда они пробирались такой же цепью, нет, конечно, не такой... Отряд выходил из леса, на полях также лежал туман. Они знали, что дорогу, выходящую к опушке леса, блокировали немцы. По сигналу красной ракеты отряд пошел в атаку. Туман разрезали тонкие нити трассирующих пуль. Кортель помнил, что бежал, помнил, как перехватило дыхание, когда перед ним вдруг возникла белая лента дороги, на которой рвались снаряды, лежали какие-то странные предметы, и люди, которым не удалось перескочить ее. Прожектор осветил шоссе, затем на луга упали немецкие ракеты. Но Кортель был уже по другую сторону шоссе...

Вошли в лес. Тумана здесь уже не было, сквозь ветки деревьев проглядывало заходящее солнце. Кортелю всегда казалось, что ощущение безопасности связано с лесом; чувство страха приходит там, на лугах. Местный милиционер показывал дорогу. Махонь посмотрел на часы.

— Мы должны подойти одновременно с группой поручика Декля, — сказал он.

Они ждали несколько минут. Потом осторожно двинулись и остановились на краю поляны. Неожиданно в глаза ударило солнце, но землянку они увидели сразу, вернее, то, что от нее осталось. Над нею выступал заросший травой накат, вокруг плотной стеной стояли деревья, и огромный пень старого дуба, вероятно, маскировал вход. К этому времени подошла группа Декля. Когда окружили землянку, Махонь поднял руку. Операция начиналась.

Что чувствуют сейчас те, в землянке? Кортель помнил другие облавы, когда по лесу шла немецкая цепь, видел руки на прикладах автоматов и пот, текущий с лиц. «Стрелять по приказу!» Было ли ему тогда страшно? Конечно, был и страх. Но те двое, сидящие теперь в старой землянке, испытывают только страх. Желтому Тадеку двадцать три года, родился здесь после войны. Что он знает о ней?

Спустили собаку. За несколько метров от землянки собака поползла... И вдруг раздался выстрел. Пес дернулся, жалобно заскулил и затих.

— Они там... — сказал Махонь и поднес к губам мегафон: — Слушайте, вы, в землянке! Вы окружены... Сопротивление только осложнит ваше положение. Советую выйти и сдать оружие.

В землянке молчали. Кортель представлял себе их лица, затравленные и безнадежные. Будут ли они стрелять?

Махонь ждал. Видимо, придется открыть огонь, так они не сдадутся. У них есть пистолет, захваченный в Шевнице, а может, и еще кое-что. В лесу ведь много тайников с закопанным оружием. Кортель посмотрел на милиционеров: все они, кроме него и Махоня, были молоды, слишком молоды; ни один из них еще не стоял под огнем, не поднимался в атаку, чтобы пробежать несколько метров, каждый из которых мог стать последним...

— Постой! — сказал Кортель Махоню.

— Почему?

— Подожди, — повторил он и, ничего не говоря, пошел в сторону землянки. До нее оставалось несколько десятков метров, заросших худосочной травой и мхом, который прикрывали прошлогодние листья. Кортель слышал только собственные шаги и думал: как бы не оступиться. «А смешно, наверное, я выгляжу в этом штатском костюме», — пришла к нему неожиданно мысль, ведь он даже не успел надеть форму. Пиджак был длинноват, брюки узки, к тому же прожжены утюгом, потому как сам стирал их и гладил перед последней встречей с Басей. На мгновение он забыл о землянке: его ослепило солнце, как будто из-за деревьев внезапно ударил мощный прожектор...

А землянка была совсем рядом, он уже видел узкую щель, через которую за ним наверняка наблюдают. Кортель остановился, не спеша опустил руку в карман, достал пачку «Спорта», спички и, заслоняясь от ветра, наконец прикурил. Он еще немного постоял, сделал несколько глубоких затяжек и двинулся вперед, чувствуя, что все время находится перед этой проклятой щелью. Откроют огонь? «Смешно, но думаю об этом», — поймал себя на мысли Кортель, прибавил шагу, обошел убежище и встал около пня.

— Выходите... — как можно спокойнее сказал он. — Вы проиграли.

Все оказалось слишком просто. Но эти несколько десятков секунд длились бесконечно долго... Первым вышел Желтый Тадек. Его трясло, лицо было бледным. Он бросил пистолет на землю. Вслед за ним вышел второй, с ножевым шрамом на лице. Инспектор сразу узнал его: «Старый знакомый... Циклон, или Леон Мичинский».

— Мы и не собирались стрелять, пан инспектор, — прошептал Циклон.

К землянке кинулись милиционеры. Первым подбежал капрал, проводник собаки, застреленной бандитами.

— Кто из вас?.. Кто из вас стрелял? — заикаясь, сказал он.

— Он, — указал Циклон на Желтого Тадека. Капрал ударил. Тадек пошатнулся, на щеке показалась кровь.

Кортель в одно мгновение оказался между ними. Легким, почти незаметным, но сильным движением, так что капрал попятился назад, он отстранил его от Тадека.

— Напишете рапорт, — сказал Кортель.

Солнце уже село за горизонт, на луга опускался туман.

Варшава также была погружена в туман. Кортель шел по Краковской в кафе «Телимена», где его ждала Барбара.

— Наконец-то! — Она внимательно посмотрела на него. Бася никогда не задавала вопросов вроде: «Где был?», «Какие у тебя планы на завтра?», подобно тому как избегала разговоров о будущем. Но Кортель знал, что она часто об этом думает. Он, впрочем, тоже думал, без конца повторяя себе: «Она почти на пятнадцать лет моложе меня...»

— Садись. Кофе выпьешь? Ты уже ужинал?

— Ты угадала, — соврал он.

— Обманщик, — сказала она сразу. — Зря я условилась с тобой встретиться в этой дыре. У меня же дома гуляш...

— Я выпью кофе.

— Как хочешь. Тебя не было в Варшаве...

— Работа... Впрочем, ничего интересного, — отмахнулся Кортель и поймал себя на том, что жене он рассказал бы все. Хотя, может, тоже ничего не сказал бы. А что тут интересного? Пошел и вытащил их из норы.

— У меня сегодня был трудный день, — снова начала Бася. — Экономический анализ экспорта за последний месяц.

По ее голосу Кортель понял, что она довольна.

— Это интересно? — с видимым вниманием спросил он.

— Интересно! В университете этого не проходят. На это надо иметь особое чутье. Кельдрынский, знаешь, эта развалина, заболел и мне все это подкинул. Если бы хоть у меня была отдельная комната... А то я считаю, а Бенхова без конца болтает...

— Кто такая эта Бенхова?

— Я же тебе тысячу раз говорила, но ты никогда не слушаешь! Живет на Каневской. Вчера вечером на дачу инженера Ладыня напали бандиты и убили домработницу.

— Бенхова знала их?

— Кого? Бандитов? Ты с ума сошел... Она знает инженера. Говорила, что он порядочный парень, только большой бабник. Наверняка, мол, взял эту девушку в дом с определенной целью. А я сказала: «Не выдумывай глупостей, пани Янина, и не сплетничай...» — Она вдруг оборвала себя: — Ты очень бледный.

— Тебе кажется.

— Пойдем. У меня сегодня были билеты в Студенческий театр сатиры.

— Почему отказалась?

— Почему? — Она смяла салфетку и бросила в пепельницу. — Я боялась за тебя. Не знала, где ты. Ничего ты не понимаешь...

Кортель расплатился. Когда они вышли на улицу, он вдруг почувствовал усталость. Сказывалась бессонная ночь. Ботинки у него промокли, хорошо бы их скинуть, выпить стакан горячего чая, немного подремать и уж потом поужинать...

— Стар я... — хотел сказать он про себя, но получилось вслух.

— Снова ты о том же! — взорвалась Бася. — Говоришь так, как будто оберегаешься от меня. Мне ничего от тебя не нужно. Приходишь, когда тебе надо, и уходишь, когда захочешь. Я тоже...

— Но, Бася...

— Бася, Бася... Мы с тобой оба свободны. Помнишь, что я тебе сказала в тот день, когда ты пришел ко мне в первый раз? «Мы встретились в поезде, и это тот поезд, из которого ты волен выйти в любое время. Я тоже...»

— Ты не так меня поняла.

— Может, и не так. Ты же никогда мне ничего о себе не рассказываешь. Исчезаешь по целым дням и даже не позвонишь. С женой тоже так поступал?

Кортель не любил, когда она говорила о его жене. Прошло уже десять лет, а он никак не мог привыкнуть к тому, что ее нет. Он молчал.

— Поймаем такси, — сказала Бася. — Не идти же пешком на Мокотов. — Она жила на Мокотове. — Была бы своя машина... Хотя бы «трабант». Я могла бы купить в рассрочку...

— Не сердись. — Кортель остановился. — Я пойду к себе.

— Как хочешь, — спокойно сказала она.

У края шоссе затормозила черная «Волга».

— Не провожай меня. До свиданья.

Он остался один. Дом был рядом, Кортель жил на улице Коперника. Почему он не попросил ее пойти к нему? Чего боялся?

Кортель не любил эту улицу, как и свою холостяцкую квартиру. Когда Мария была жива, они занимали двухкомнатную квартиру на Мокотове. Это был старый, просторный — 68 квадратных метров — дом, но после ее смерти он не мог там оставаться и принял первое попавшееся предложение.

Теперь он жил в длинной узкой комнатке, половину которой занимала тахта, так что письменный стол не помещался. Кортель заменил его низким небольшим столиком, за которым он и обедал и работал. Перед окном мерцал неон нового обувного магазина. Кортель чувствовал себя в этой квартире как в гостинице, поэтому никогда ему не приходила в голову мысль, что надо бы обновить мебель. «Ты отшельник, — иронизировал Беганьский, — а я не выношу отшельников. Да им и не место в милиции». — «Это почему же?» — спрашивал Кортель. «Потому что мы имеем дело с нормальными людьми, а не с монахами».

Кортель включил свет, постелил постель, ужинать уже не хотелось. Он быстро заснул, но через несколько минут, по крайней мере так ему показалось, его разбудил телефон.

— Наконец-то! — услышал он голос Беганьского. — Твой шеф сказал, что ты охотишься в окрестностях Тлуща.

— Охотился...

— Не на героя ли тянешь? — В голосе Беганьского звучала нескрываемая насмешка. — В следующий раз помни, что рисковать жизнью из-за каких-то карманников... У нас же техника!

— Перестань!

— Хорошо, хорошо... Будет время, забегай завтра ко мне.

— Что-нибудь новое? — С Кортеля окончательно сошел сон. — В деле прожекторов...

Беганьский расхохотался:

— Идефикс. Я просто хочу тебя видеть. А по делу прожекторов тоже кое-что найдется.

— Новый случай?

— Нет. Нашелся тип, который якобы опознал погибшего под поездом. По крайней мере, ему кажется, что он узнал того на фотографии.

— Я приеду.

— Отлично! И пропустим по рюмочке...

За окном светил неон. Засыпая, Кортель увидел экспресс Варшава — Щецин и себя у открытого окна... Миновали Пилу, на лугах лежал туман, а когда подъехали к опушке леса, ударили фары прожекторов и окружили паровоз мерцающим блеском...

IV

Показания давал Леон Мичинский по кличке Циклон или еще более нежно — Атомик. Шрам на его лице закрывала щетина, под глазами были мешки, губы опухли. Он с жадностью смотрел на сигареты Кортеля.

— Сейчас покуришь... — сказал инспектор.

— Я все скажу...

— Разумеется. Только все по порядку. Кто ударил?

— У меня не было оружия.

— Вот как?..

— Милиционера в Шевнице... действительно я... — Циклон будто бы весь сжался. — Тадека тоже убрал бы... Но не хотел его обидеть. Я не пригоден к жизни, пан капитан... — Он вымученно вздохнул.

— Не философствуйте, Циклон.

По щекам Мичинского потекли слезы. Он вытер их рукавом и, не спрашивая разрешения, взял сигарету.

— Только без истерики.

— Таким, как я, хуже всех. Всегда куда-нибудь втянут.

— Не разыгрывайте невиновного. Милиционера в Шевнице ударили тем же самым ломом, которым убили девушку на даче.

— Я не убивал! — Циклон снова вытер рукавом глава. — Я даже не входил в эту проклятую комнату... Услышал крик, когда стоял еще на ступеньках. Клянусь!.. Пан инспектор знает меня. Я никогда никого не убивал.

— Сваливаете на Тадека?

— Нет, пан инспектор, Тадек стоял в двух шагах от меня. Там был Болек...

— Какой еще Болек?

— Новенький. Он подвернулся нам в «Полонии». Зеленый еще... И кто бы мог подумать?..

«А неплохой из него актер», — отметил про себя Кортель.

— Давайте сначала, Циклон.

— Клянусь богом, когда вышел, решил жить честно... Хотел завязать: со мной обошлись так строго, пан инспектор.

— Да, два годика схлопотали...

— Два года, пан капитан, за кражу пачки сигарет и двух бутылок вина...

— За взлом магазина, — уточнил Кортель.

— Какой там взлом? Разбили стекло по пьяному делу. А когда я вышел, негде жить было. Пан капитан знает: ни отца, ни матери.

— Знаю.

— Кто меня возьмет на работу...

— Не завирайтесь, Мичинский. Вы же никуда не обращались.

— Меня приютила Золотая Аня. И тут же нашлись дружки... «Не будь фрайером», — сказали. А тут эта водка...

— Какой младенец!

— Все из-за водки, пан капитан! Думал, что уеду из Варшавы туда, где меня никто не знает, но для этого нужны деньги. Человек хочет жить! — Мичинский с тоской посмотрел в окно. — Сколько интересных вещей на свете, и все для других. И почему это так, пан капитан?

— Может, не будем философствовать?

— И Желтый Тадек как раз вышел... В один из вечеров Золотая Аня сказала, чтобы мы пришли в «Полонию». И привела с собой Болека. Приклеился где-то к ней на улице.

— Фамилия?

— Он не наш, пан капитан. После школьных экзаменов... Из университета его выгнали, в армию не взяли: очкарик, слабое зрение. Работал где-то фотографом, потом в частной мастерской, оттуда прогнали...

— Фамилия?

— Ладно, расколюсь, пан капитан. А почему и нет? — удивился он. — Мне все равно. Окольский его фамилия, Болеслав.

— Дальше.

— Ну, выпили, поехали в такси на Прагу.

— Кто угощал?

— Золотая Аня. Хотя я не люблю, когда она угощает, но было хорошее настроение.

— Хорошее настроение... — повторил Кортель.

— Да... — Циклон оживился. — Болек рассказывал разные истории. Об американских гангстерах. Он об этом все знает. Читает по-английски. Вот у них жизнь! Зарабатывают миллионы долларов, покупают шефов полиции, бронированные автомобили... У нас ничего подобного даже по телевизору не увидишь...

— Да, хорошо живут, лучше некуда.

Циклон сник.

— Потом мы встретились дня через два. Выпив, Болек сказал, что и сам бы попытался так, как они...

— Прекрасно, — сказал Кортель. — Оказывается, во всем виноват Болек.

— Ну, я не помню, кто предложил, но Болек сказал, что у него есть кое-что на примете. Речь шла об этом особняке, что на Каневской. Я и подумал, живем один раз...

— Подробнее.

— Мы приехали к Ане. У Желтого Тадека была бутылка, потом Болек сходил за другой.

— Вторую выпили тоже у Золотой Ани?

Циклон на мгновение, словно вспоминая, закрыл глаза.

— Но ее не было дома, пан капитан. Она ничего не знала.

— Так, дальше...

— Болек — голова! Все пронюхал. Сказал, что этот инженер...

— Ладынь?

— Может, — равнодушно подтвердил Циклон. — У меня нет памяти на фамилии. Пусть будет Ладынь, кажется, он что-то подобное говорил. Так вот, инженер должен ехать в Венгрию, а дом останется пустым. На следующий день утром Желтый Тадек и Болек осмотрели особняк. Сняли подробный план, так как Болек считал, что план обязательно надо иметь. Желтый Тадек еще посмеялся над этим. Болек хотел и ключи сделать, но Тадек решил, что мы войдем через окно.

— Расскажите подробнее, что произошло той ночью.

— Мы договорились встретиться в 8.30 на площади Инвалидов. — Циклон прищурился. — Я думал, что выпьем по рюмочке, там есть такая пивнушка, но Болек сказал, что нас никто не должен видеть вместе. Мы сели в сквере. Желтый Тадек предложил весь товар отвезти к Ане на Прагу, но я не согласился. Она об этом ничего не хотела знать.

— Но знала ведь...

— Клянусь богом, пан капитан, не знала, — повторил Циклон. — Вы ее не допрашивайте! — почти взмолился он. — Это честная девушка...

— Что было дальше?

— Тадек решил, что мы поедем в Новинки, в его родное село. Там мы должны были встретиться, если пришлось бы уходить по отдельности. В десять, как и было написано у Болека в плане, мы двинулись на Каневскую. Тадек вырезал стекло, но как-то получилось неудачно — наделал много шуму. Но мы думали, что дом пустой.

— Горел ли свет?

— Не видели мы никакого света. Только потом заметили, что на кухне светло. Кухонное окно выходит в сад, да и низкое оно. Мы не могли видеть свет. — Он снова попросил сигарету. — Вошли через окно, в зале задвинули портьеры и...

— И приступили к делу, да?

— Да. Тадек открывал ящики, а я бросал вещи в мешок.

Кортель вытащил из папки машинописный лист.

— Это опись предметов, найденных у вас в землянке. Вы подтверждаете?

— Я даже не очень смотрел, что там было.

— У Болека тоже был мешок? Он что-нибудь взял?

— Нет, пожалуй, нет, пан капитан. Все нес Тадек.

— Рассказывайте дальше!

— Болек вошел на кухню и крикнул: «Горит свет! Здесь недавно кто-то был».

— И вы никого не застали ни на кухне, ни внизу?

— Нет, пан капитан, никого. Спустя несколько минут мы подумали, что, может быть, хозяева забыли погасить свет, когда уезжали. Но ведь они уезжали днем... И тогда Болек побежал наверх, а мы за ним... В коридоре наверху было темно. В одной комнате горел свет. Мы стояли еще на лестнице, когда Болек вбежал в эту комнату. И тут мы услышали крик...

— Кто кричал?

— Кажется, Болек, пан капитан.

— Кажется?

Циклон пожал плечами.

— Мы его не спрашивали. Мне пришло в голову, что надо бежать, но Тадек бросился в эту комнату, а я за ним... — Мичинский говорил с трудом, чувствовалось, что он устал.

— Отдохните, выпейте чаю.

— Хорошо, пан капитан, — сказал он послушно. — Итак, я встал на пороге. На полу лежала девушка, Болек, белый как снег, держался за стол, а Тадек стоял рядом с ним...

— Вы уверены, что Болек держался за стол? Вспомните хорошенько.

— Точно, пан капитан. И тогда Тадек сказал: «Достукались, фрайеры». Я не мог смотреть на девушку, пан капитан, что-то странное произошло со мной, хотел убежать, но ноги меня не слушались...

— Не заливайте. Что было дальше?

— Болек выбежал из комнаты и помчался вниз, а мы, то есть Тадек и я, за ним.

— У кого же был лом?

Мичинский молчал.

— Я спрашиваю, у кого был лом?

— У меня, пан капитан... Под плащом... Но шкафы открывали гладко, двери не надо было поднимать.

— А Болек? Чем он ударил девушку, если это он сделал?

— Не знаю, пан капитан...

— Ну припомните, будьте откровенны до конца. Посидите подумайте...

— Я честно говорю. Клянусь!

— Не клянитесь. Вы все сбежали вниз. Кто забрал мешок?

— Тадек. Он таскал его все время. Болек выскочил во двор и как будто бы забыл про нас.

— Через какие двери он вышел?

— Через фасадные. Их можно открыть изнутри. Когда мы выбежали, на улице никого не было.

— Вас видели, Мичинский.

— Никого не было... Тадек схватил Болека за плечо и прошептал: «Успокойся, фрайер! Едем в Новинки». Но тот словно ничего не слышал. Отряхнулся и побежал по Каневской в сторону Красильского, а может, свернул к парку у Цитадели. — Циклон стал говорить быстрей: — Мы перепугались. С такими иметь дело опасно, пан капитан. Он ведь как невменяемый. Мы думали, что, может быть, к нему вернется разум и он придет в Новинки... Хотя... Мы ведь никого не хотели убивать! — крикнул он. — Достаточно было заткнуть рот... А он, наверное, со страху. Опасные вещи делаются со страху... Мы пошли к площади Инвалидов. Хотели поехать к Ане, но Тадек отсоветовал. Он боялся, что, если Болека схватили — а такого схватить проще простого, — он бы нас как пить дать засыпал.

— А о девушке, которая осталась в особняке, вы не разговаривали?

— Нет, пан инспектор. Ведь мы ее не знали.

— Может, она еще была жива?

— Может быть, — равнодушно сказал Циклон. — А вообще нам не очень-то хотелось разговаривать. Купили у официанта в пивнушке на площади Инвалидов бутылку. У Тадека была колбаса. Выпили в парке. Трамваем поехали на Прагу, а потом автобусом до Зубков, чтобы не садиться в поезд на Виленьском... В Зубках выпили еще бутылку. Нам сразу сделалось легко. Мы полежали немного на траве. Лучше всего было вернуться к Ане, пан инспектор, я даже сказал об этом Тадеку, но он только рассмеялся. Мы решили заявиться в Новинки утром, чтобы людей не пугать...

— Расскажите подробнее, что произошло на станции Шевница.

— Мы приехали. — Циклон еще сильнее съежился на стуле. — Мы приехали, — повторил он, — и Тадек вышел первым. С мешком... Он пошел по рельсам, как и было условлено. Я шел сзади, чтобы вести наблюдение. Вдруг рядом с Тадеком появился... милиционер. Ей-богу, пан инспектор, я ничего плохого не замышлял. Немного вот стукнул его, потому что без Тадека я пропал бы. В Новинках-то я никого не знал, а к Золотой Ане не пошел бы и за миллион... И так мне стало жалко себя, пан инспектор, что я подбежал и ударил... Несильно...

— Из-за этой жалости? И этим самым ломом?

— Этим самым, пан инспектор, — машинально повторил Циклон. — Как это — этим самым? — вдруг спохватился он. — Я же им не пользовался, Тадек ведь вырезал стекло алмазом.

— А кто взял оружие у милиционера?

Циклон молчал.

— Вы?

— Тадек, — неохотно сказал Мичинский. — Потом отдал мне. А что нам оставалось делать, пан инспектор? Мы пошли в эту землянку. Себе на горе. Чтобы переждать. Думали отсидеться несколько дней, а потом выехать в Щецин. А этого пса? От страха, пан инспектор... Мы ужасно боимся псов. Клянусь богом! Больше, чем людей. А в вас никто и не собирался стрелять...

Предварительные показания Желтого Тадека дали немного. Желтый Тадек, или Тадеуш Марусь, был старше Циклона. Сказал о себе, что он «профессионал» и требует уважения к «профессии», потому что если человек ступил на эту стезю, значит, он не нашел для себя ничего «более подходящего» и его надо понять и соответственно с ним обращаться.

Тадек был известен тем, что любил пофилософствовать, во время допросов сохранял спокойствие, по крайней мере, пытался сохранять, но его выдавало нервное подергивание век.

— Надо работать одному, пан инспектор, — сказал он. — Дружки всегда завалят дело да еще попытаются свалить на тебя вину. Я могу ответить за то, что я сделал. Что же касается этой девушки, то пусть пан инспектор сам скажет, влипал ли когда-нибудь в мокрое дело Желтый Тадек? Я работал внизу, а этот щенок, то есть Болек, побежал наверх. Циклон — за ним. Пошел и я и, находясь на лестнице, услышал крик.

— Кто кричал?

— Высокий, писклявый голос. Подумал, что Болек, а теперь и сам не знаю. Циклон помчался в ту комнату...

— Циклон утверждает, — сказал Кортель, — что вы вошли за Болеком. Вторым.

— Врет! — выкрикнул Тадек. — Я уже готов был дать деру. Ведь пан инспектор знает, что я даже лом никогда не ношу. Этот дурак ударил потом милиционера и забрал его пистолет. Кто же вступает с властями в драку?

— И все-таки вы оказали вооруженное сопротивление.

— Не я, не я! — снова выкрикнул Тадек, и веки его внезапно задергались.

— Ложь — плохой помощник.

— Я с самого начала знал, что все так кончится. Не надо было брать Болека.

— Итак, вы утверждаете, что Казимиру Вашко убил Болеслав Окольский.

— Я ничего не утверждаю! — запротестовал Тадек. — Болек первым вошел в ту комнату. Вторым — Циклон. Когда я стоял на пороге, она уже лежала на полу. Я даже не взглянул на нее, потому как у меня такой характер, что не могу смотреть на мертвых.

— А вы не подумали о том, что она могла быть еще жива? Вместо того чтобы оказать ей помощь...

— Я не убивал! — крикнул Тадек. — Почему пан инспектор меня об этом спрашивает? Спросите у Болека...

О Болеке он говорил долго и с удовольствием.

— Тоже мне новоиспеченный телегангстер, — презрительно продолжал Тадек. — Назвал Ане фальшивую фамилию, но Аня любит знать, с кем имеет дело, поэтому проверила его портфель и паспорт. Денег у него никогда не было. Еле хватало на кофе и рюмку. Думал, что найдет себе легкий заработок, что мы тупые фрайера, а он ловкач. Подсунул нам эту работу, а что девушка будет в доме — не узнал.

— Он знал инженера Ладыня? Бывал ли у него дома?

— Не знаю, пан инспектор. Не люблю задавать лишних вопросов. Скажу одно: пока живу, с такими, как Болек, не буду иметь никаких дел. Он думал, что это приключение, а это тяжкий труд.

В деле оставалось много неясного. Его усложняли не только противоречия в показаниях, которые, по мнению Кортеля, были неполными. Как произошло, что Казимира Вашко ждала их наверху, в кабинете? Она же должна была слышать, что творится в зале. Почему же в таком случае она не попыталась сообщить в милицию или убежать?.. Могла бы выбежать на балкон, спрыгнуть с него, там ведь невысоко. Почему ее тело найдено у двери, а не в глубине комнаты? Ведь когда она увидела входящего бандита, естественная реакция — отскочить назад. Наконец, орудие убийства. Лом Циклона? Установлено, что им ударили милиционера, однако врачи предполагают, что Казимире Вашко нанесли удар тяжелым металлическим предметом типа пресс-папье или подсвечника. Но ничего подобного не найдено. Неужели Болеслав Окольский забрал с собой орудие убийства? Или поверить показаниям обоих бандитов, что убийство совершил именно он, Болек?

Кортель и не подозревал, что найти ответ на этот вопрос будет не просто.

— Это одно из рядовых дел, — сказал он Беганьскому, намекая на то, что у него нет времени им заниматься, что его интересует более важное: экспресс Варшава — Щецин. — А что с опознанием личности погибшего?

— Через несколько дней, — отвечал Беганьский, — сможешь принять участие в допросах. Поедешь в Старгард.

Однако перед отъездом вышло так, что дело об убийстве на улице Каневской тронуло его лично. Кортель даже не предполагал, что с ним, опытным работником, может произойти нечто подобное; не предполагал до того самого момента, пока в кафе «Виляновское» на углу площади Трех Крестов и Аллей Уяздовских не увидел Басю.

V

Кортель работал автоматически, со свойственным ему знанием дела, ни о чем не забывая. Сразу же приступили к поискам Болеслава Окольского. Адрес его узнали без особого труда, даже не прибегая к помощи Золотой Ани, которую инспектор велел вызвать в комендатуру. Болеслав Окольский жил на Жолибоже с родителями, в старом, довоенной застройки, восьмом районе. Дома его не было. Отец и мать подтвердили, что не видели сына уже два дня и собирались даже обратиться в милицию, потому что так надолго он никогда не исчезал. Агенты уголовного розыска установили фамилии его дружков, посетили несколько квартир, но вернулись ни с чем. Был составлен текст оповещения о розыске преступника.

На столе у Кортеля уже лежала «Жиче Варшавы» с фотографией молодого человека в очках, волосы вопреки моде подстрижены под «ежик». Милиционер ввел в кабинет Золотую Аню. Кортель решил начать допрос с нее.

Золотая Аня была одной из самых хорошеньких девушек, известных в районе «Гранда». В мини-юбке и длинных итальянских сапожках, она выглядела великолепно. Когда Кортель велел ей сесть, Золотая Аня возмутилась:

— Как можно так обращаться с человеком? Подъехала машина, и милиционер буквально вытащил меня из кафе. Что подумают люди?

Кортель положил перед ней фотографию Окольского. Золотая Аня посмотрела на нее равнодушно.

— Я видела его. Это из-за него меня сюда притащили?

— Что о нем знаете?

— Ничего.

— Если пани отказывается давать показания, — переходя на официальный тон, сказал Кортель, — ей грозит обвинение в соучастии в убийстве и ограблении.

— Господи! — вскричала она. — Я не хочу ссориться с властями. Я ничего не сделала. Это все из-за этого несчастного Циклона. Снова он что-то натворил?

— Вы не читаете газет?

— Нет. Что-нибудь случилось?

Кортель сухо разъяснил, что Болеслав Окольский подозревается в совершении преступления. А Циклон и Окольский познакомились в ее квартире. Отрицает ли она это?

Но у нее не было намерения отрицать. Ей и в голову бы не пришло, что они замышляют ограбление...

Кортель улыбнулся и предложил Золотой Ане сигарету. Она курила осторожно, глубоко не затягиваясь.

Этот щенок, а он на самом деле щенок, подцепил ее у кафе «Гранд».

— Он совсем зеленый и наивный, правда, симпатичный. И такой смешной. — Она посмотрела на инспектора. — Я из принципа не хотела с ним идти, но как-то так получилось... У него даже не было денег, чтобы угостить по-джентльменски. Потом он отвез меня на Прагу, то есть я ему это позволила. Он всю дорогу нес какую-то чепуху...

— Что он говорил?

— А разве вспомнишь? Выхвалялся. Он, мол, из тех, у кого будут деньги. Он знает, как их раздобыть, и у него свои планы, в которые он еще никого не посвящал. Вообще-то, — рассказывала дальше Золотая Аня, — он мне показался нежизненным и несовременным. Кто сейчас говорит такие слова? И зачем? Неужели это он убил?

— Как вы встречались?

— Никак, пан инспектор. Вы ведь меня знаете, — прошептала она, — у меня нет времени на таких молокососов. Даже... мне жалко его было. Он рассказывал, что бросил занятия, я ему советовала вернуться в университет. Советовала искренне. На это он мне ответил, что не стоит. Что он с этого будет иметь? То, что его отец, то есть ничего... Он знал мой адрес. Приходил. Торчал иногда под окном. Как-то раз я пригласила его к себе, пан инспектор...

— И удостоверилась, как его зовут на самом деле?

Она не отрицала. Он ей наврал, но потом признался в этом, пояснив, что люди, у которых такие планы, как у него, не должны открывать своих настоящих имен.

— Как он назвал себя сначала?

— Веллони или Веллоник — мне это имя сразу показалось ненастоящим.

— Когда вы впервые встретились с Циклоном?

— Пожалуй, недели две назад, пан инспектор. Но я, по правде говоря, ничего плохого не подумала, — взорвалась она. — Я знаю, что представляет собой Циклон... Сколько раз его просила...

— Это дело на Каневской Циклону предложил Окольский?

— Не знаю.

— Когда это было? Где? На Праге или в «Полонии»?

— Не знаю, — повторила она.

Кортель увидел, как слезы покатились по ее щекам. Золотая Аня была известна своим умением пустить слезу.

— Только без истерики. Циклон утверждает, что разговор об этом шел на Праге, у тебя.

— Вранье! Циклон не мог так сказать... Я ничего не знала... Даже не знаю, где эта Каневская. Впрочем, Болек сам просил познакомить его с кем-нибудь...

— С кем?..

— Ну... — Она колебалась. — Кто знает жизнь. С ловкачом...

Кортеля интересовало только одно: знает ли Аня, где сейчас находится Болек?

— Когда последний раз виделась с ним?

— Тогда, в «Полонии», с Циклоном.

— Циклон утверждает, что это было на Праге.

— Может быть, и на Праге...

— А потом?

— Больше его не видела.

— Где сейчас Болеслав Окольский?

— Не знаю.

— Что он говорил в тот вечер, когда убежал с Каневской?

— Ничего не говорил. Я его не видела. — Она снова начала плакать. — Отпустите меня, пожалуйста, пан инспектор, я, честное слово, ничего общего с этим делом не имею. За что вы меня мучаете? А его родители? А его девушка?

— У него была девушка?

— Наверное, была. Но я не интересовалась этим. Да, что-то он говорил за несколько дней...

— Он рассказывал о ней?

— Немного. Говорил, что она его не понимает, что ему с ней скучно. Мужчины ведь всегда так говорят.

— Может, вспомните имя, какую-нибудь деталь...

Она пожала плечами.

— Вы шутите, пан инспектор. Я же не разговаривала с ним о его девушке.

Она была благодарна Кортелю, когда он ее отпустил, и, конечно, не знала, что Борек и Людек пошли вслед за ней.

— Если она его спрятала, — сказал им Кортель, — то наверняка не у себя. Может быть, она знает какой-то притон. Наблюдайте. У меня для вас скоро появится небольшая работка.

Кортель не очень верил в целесообразность этого наблюдения; впрочем, уже через пару часов стало ясно, что для агентов работы хватит. Кортель побывал в двух квартирах, в отдаленных районах Варшавы.

Сначала он побывал на Мокотове. Поехал туда трамваем, он вообще редко пользовался служебной машиной. Кортель любил ходить пешком. И охотнее всего теми улицами, которыми когда-то ходил с Марией. Маршалковская, площадь Унии, Пулавская... Останавливался около, витрин магазинов. Мария любила, даже ничего не покупая, смотреть в нарядные окна витрин. А Бася? Теперь он всегда думал о Басе, когда вспоминал Марию. Бася человек другого поколения: ей сразу подавай автомобиль. А кто в те годы думал об автомобиле?..

Семья Казимиры Вашко жила на Солнечной улице. Тетка — Агата Вашко — работала уборщицей в каком-то министерстве, а ее сын Альфред был подсобным рабочим в частной автомобильной мастерской.

Их уже допросил поручик Соболь, но Кортель хотел познакомиться с ними лично. Они жили в квартире из одной плохо обставленной комнаты и маленькой кухни. Разные банки с маслом, старые автомобильные фары, множество безделушек — все это лежало на полу, стояло на полках, прикрепленных к стене.

— Где она спала? — спросил Кортель, показав свое удостоверение и пожав руку невысокой женщине и огромному детине, смахивающему на боксера тяжелого веса.

— В кухне, пан инспектор, — ответила женщина. — На раскладушке. Где же она должна была спать? В комнате я с сыном, у сына тяжелая работа, он должен иметь условия...

Агата Вашко провела фартуком по стулу.

— Какое несчастье, пан... А еще похороны. Вы думаете, что страховая касса возместит расходы?

— Других родственников у нее не было?

— А откуда? Какой-то дядя в Белостоке, но это такая нищета. Отец умер, когда ей было около пятнадцати, а год назад мать. В школу ходила в Белостоке, но учение ей не шло впрок, вот и приехала сюда... У кого же ей еще остановиться?

— Пани ей помогала?

— Конечно же. Она только на днях нашла себе эту работу, и вот как все закончилось... — Пани Агата вытерла фартуком глаза.

— Она же могла устроиться на фабрику, на завод, поступить в вечернюю школу.

Пани Агата пожала плечами. Альфред вытащил пачку «Спорта» и предложил инспектору.

— Вы знаете, — сказал Альфред, — это тяжелая работа. Да и на учение тоже нужно иметь голову. У нее особых способностей не было.

Инспектор молча закурил.

— Она была интересная, — снова заговорила пани Агата. Было видно, что молчание Кортеля ее беспокоило. — Только и всего, что хороша собой. Но что девушка будет с этого иметь?

— Был ли у нее друг, жених?

— Пожалуй, что... — начала пани Вашко, но сын тотчас же ее оборвал:

— Кто-то там возле нее вертелся, пан инспектор, но мы не знаем кто. Иногда ходила... или в кино, или погулять. Как и всякая девушка.

— Вы и в самом деле не видели этого человека, не знаете его имени?

— Нет, — поспешил Альфред.

— Нет, — повторила пани Агата.

Кортель понимал, что они врут. Но почему?

— Я хотел бы осмотреть ее вещи, — сказал Кортель.

Гардероб Казимиры был небогат. В большом старом сундуке лежало три платья, две пары туфель, свитер, юбка, немного белья и разная мелочь... Среди них несколько фотографий мужчины среднего возраста в черном костюме и женщины в платке.

— Родители?

Они одновременно кивнули головой.

Но в сундуке ни одной фотографии парня, ни одного письма. Слишком невероятно. Однако имеет ли это какое-нибудь значение? Не связано же убийство Казимиры Вашко с образом ее жизни?..

— Мы ничего не трогали, — сказала пани Агата. — Мы ведь ее любили. Мой Альфред даже говорил, что если бы она не была его сестрой, то он бы и женился на ней.

— Да что ты болтаешь? — проворчал Альфред. — Но девушка в самом деле толковая. А что этот, в газете, и есть убийца?

Кортель не отвечал.

— Когда вы работаете? — спросил он Альфреда после некоторого раздумья.

— Когда как, — пробурчал снова тот. — Я мойщик машин. Нас двое — я и мой сменщик.

— Что делали три дня назад?

— Сидел дома, как и сегодня. Мама может подтвердить.

Пани Агата тотчас же кивнула.

Кортель понял, что больше здесь делать нечего. Ему казалось, что о Казимире Вашко он знает все или почти все. Но странно, ведь должна же она похвастаться тетке своим парнем, шофером такси? Почему же они молчат? Может, их об этом просил Пущак? Но зачем? Ведь Пущак сам все нам рассказал.

Кортель встал.

— А перед тем как ее взяли к себе Ладыни, где она работала?

— Нигде, — пробормотала Агата. — Иногда у меня на работе случалась уборка или у какой-нибудь другой служащей... Но это все временно.

— А что она делала, когда не было никакой работы?

— Сидела дома, — вставил Альфред. — Она могла так целыми часами... Просто смотреть в окно и молчать. Известное дело, деревня...

На Жолибож Кортель доехал автобусом. Он был голоден, обеденное время прошло, и он зашел в молочное кафе и съел пережаренную яичницу из трех яиц. Ему захотелось немного выпить, но поблизости не оказалось ни одного заведения, где это можно сделать быстро, у стойки... Огромное здание Дома торговли было полно людей. Кортель забежал в него, но, увидев длинную очередь в продовольственном отделе, тут же вышел и направился мимо театра комедии в сторону восьмого района.

Окольские вышли из-за стола. Это был один из тех домов, редких теперь в Варшаве, в которых с особой тщательностью сохранялось что-либо довоенное: столовый буфет, кресла с высокой спинкой, семейные портреты на стенках.

— Кофе или рюмочку коньяка? — спросила Окольская, полная блондинка, составлявшая прямую противоположность своему мужу, высокому брюнету с продолговатым сухим лицом.

Кортель предпочел коньяк.

— Я не испытываю никаких угрызений совести, — сказал Окольский, наполняя рюмки. — Никаких! — повторил он твердо, — Мы с женой сделали для него все, что было в наших силах.

— Я не верю, что он убил! — выкрикнула Окольская, неся на посеребренном подносе кофе. — Он вообще-то добрый парень, только непослушный и быстро поддающийся влиянию. Вы увидите, все выяснится...

Ее муж махнул рукой.

— Я тоже не верю, что это сделал он. Ваше здоровье, пан инспектор. — Окольский выпил и вытер губы платочком. — Вы сами понимаете, как это для нас страшно. Мы жили для него, у нас ведь никого больше нет. Хотели, чтобы он закончил университет, вырос честным человеком. А он? Почему?.. — спросил он с удивлением. — Почему так? — И снова разлил коньяк.

— Нет теперь религиозного воспитания, — сказала мать.

Окольский скривился.

— Ерунда... Я был с ним строг. Это верно. И требователен... В кино — только в награду, никаких сигарет, водки, дурных книжек...

— Он пил и курил, — прошептала Окольская, снова вытирая глаза.

— Ему хорошо жилось... Всегда сыт, в доме согласие, порядок, в четыре обед, в семь ужин, в десять спать. Только по субботам я разрешал ему дольше смотреть телевизор.

— Мой муж, — подхватила Окольская, — любит почти военную дисциплину.

— Говорят, у таких детей бывает плохой пример... У нас такого быть не могло, пан инспектор. Я всегда вбивал Болеку в голову, что нет вещи более святой, чем чужая собственность.

— Где вы работаете? — спросил наконец Кортель.

— Я возглавляю строительно-монтажное управление номер четыре. Пятнадцать лет безупречной службы. А теперь? — Он махнул рукой.

— И все же недооценивают его, — снова вступила в разговор хозяйка дома. — Коллеги его продвигались, получали повышение... А он?

— Мне это было не нужно. Человек обязан работать на своем месте. Излишнее честолюбие губит...

Кортель с трудом выслушал этот монолог, прерывавшийся время от времени настойчивыми репликами жены.

— Я хотел бы, — сказал инспектор, — узнать что-нибудь еще о вашем сыне. Почему он бросил учебу?

— С начала обучения на юрфаке, — вновь успела вставить хозяйка, — Болек проявил такие способности!

— Не хотел учиться. — Окольский подчеркивал каждое слово. — Обещал, несколько дней корпел над книжками, а потом снова лентяйничал. Завалил сессию. Я ему сказал: пойдешь работать.

— Собирался он снова поступать в институт?

— В первый год после отчисления нельзя. Не искать же мне протекции. Вот я и подумал: пусть поработает, может, ума наберется. Из-за зрения его не взяли в армию.

— Где он работал?

— В фотографии. Он с детства любил фотографировать. У него даже был фотоаппарат. Говорил, что взял у товарища... Но и работу бросил. На это я сказал, что не намерен содержать взрослого лодыря.

— Чем он интересовался?

— Ничем, — сказал хозяин дома, — это ужасно, но это так...

— Современной музыкой, — тихо сказала хозяйка. — Много читал книг.

— Какие там еще книги! — Окольский повысил голос. — Сплошные претензии к родителям. Нет машины, не ездим летом в Болгарию, к морю... Он хотел иметь все, не затрачивая ни малейших усилий... Такие они все...

— Как вы думаете, куда он сбежал?

— Если бы я знал, — твердо заявил Окольский, — не прятал бы. Человек должен отвечать за свои поступки. Это мое правило. Я сообщил вашим сотрудникам все известные мне фамилии его приятелей.

— Есть ли у вас родственники в провинции?

— Двоюродные братья в Люблине, но он их почти не знает.

— А девушки?

Окольский пожал плечами.

— Он был скрытным.

— Была одна, очень симпатичная, — проговорила хозяйка. — Болек познакомился с ней еще перед выпускными экзаменами, а потом все это как-то оборвалось. Впрочем... Он действительно ничего не говорил нам о девушках.

— Вы помните ее фамилию?

— Нет. Зосей ее звали. Она никогда к нам не приходила. Иногда звонила.

— А в последнее время?

— Редко.

— Не вспоминал ваш сын о девушке по имени Казя, Казимира?

— О такой не слышали...

— Я хотел бы увидеть его вещи, — сказал Кортель. — Письменный стол, записные книжки...

— Пожалуйста. У него отдельная комната. — Окольский встал. — Мы не мешали ему. Иногда проверяли, убирает ли он комнату, в порядке ли его вещи.

Комната Болека была небольшой, но светлой и приятной. Кровать, два стула, письменный стол. На журнальном столике у окна радиоприемник с проигрывателем. Множество пластинок.

Кортель наткнулся на записную книжку, стал читать.

«...Трудно создать какой бы то ни было общественный порядок. Каждого гложет червь сомнений. Необходимо все эти сомнения развивать. Человек может быть свободным только тогда, когда его не стесняют принципы, проистекающие из традиции или политических догматов. Познавать жизнь, знать ей цену, разрушать безжалостно — это первая заповедь свободы...»

«Интересно, это собственные его мысли или переписанные откуда-то? — подумал Кортель. — Однако, что за ерунда?..»

Он стал просматривать фотографии. Их было много. В основном различные пейзажи и виды Варшавы. Некоторые даже неплохие. Магазинная и трамвайная сутолока, серия снимков Старого Мяста, пляж... Снимки парней и девушек Кортель откладывал в сторону — потом нужно будет проверить, нет ли среди них знакомых лиц. На дне ящика он нашел фотографию самого Болеслава Окольского, снятого рядом с молодой девушкой. Они сидели на траве, на заднем плане — стена леса. Лицо девушки показалось Кортелю знакомым. Да это же секретарша инженера Ладыня! И зовут ее... Зельская. Точнее, Зося Зельская. Он показал снимок родителям Болека.

— Да, именно эта девушка, — сказала хозяйка. — Зося. Я думала, у них что-то получится, но ничего не вышло.

Инспектор Кортель положил фотографию в портфель. В самом ли деле ничего не вышло из этого? Информацию об особняке Ладыня Окольский мог без труда получить от секретарши инженера. А что произошло потом? Неужели Зельская замешана в этом деле? Он быстро попрощался с Окольскими и на площади Парижской коммуны сел в такси. Его агенты Борек и Людек получили новое задание...

VI

Спустя дня два, под вечер, Кортель шел Аллеями Уяздовскими в сторону площади Трех Крестов. День был прекрасный, мимо проходили модно одетые парни и девушки. Он подумал, что любой из этих парней мог оказаться Болеславом Окольским. Все люди сегодня казались ему на одно лицо, словно он, инспектор Кортель, лишился вдруг профессионального чутья...

Он шел медленно, до встречи с Басей оставалось еще много времени. Они договорились встретиться в «Античном». «Надо наконец закончить эти свидания в кафе, — подумал Кортель. — Пора решать, мой дорогой, ты уже смешно выглядишь».

Два последних дня были для него очень напряженными. Вернувшись в комендатуру после визита к Окольским, он отчитался у шефа. Шеф — майор — был моложе Кортеля лет на десять. Выслушав инспектора, он театрально вздохнул.

— Когда ты наконец покончишь со своими кустарными методами? — начал он. — Вместо того чтобы являться с этим полуофициальным визитом к Окольским, надо было взять ордер на обыск. Прокурор звонит каждый час, — добавил он, — и спрашивает, когда поймаем этого Болека. А ты прогуливаешься по городу!

У шефа было принято решение: прежде чем вызвать Зельскую, необходимо провести тщательное расследование. Кортель заявил, разумеется, что ему не хватает людей, поскольку его люди ведут наблюдение за Золотой Аней. Шеф дал Кортелю еще одного сотрудника — сержанта Милецкого. Милецкий был мастером собирать сведения, пользоваться благосклонностью женщин. Невысокий, худощавый, он умел, как говорил Людек, улыбаться так, что любая женщина была не в состоянии отказать ему в информации. Уже на следующий день Милецкий принес Кортелю рапорт, сказав, что задание было не из трудных. В Институте технологии синтетических материалов он узнал немного. Впрочем, работал он осторожно, чтобы не вызвать подозрений. Ему удалось «закадрить» машинистку, печатавшую исключительно для руководителя института. Он пригласил ее на чашку кофе. Она съела два пирожных и крем (соответствующий счет Милецкий представил Кортелю), но о Зельской не смогла сказать что-либо интересное. «Это кто же, — спросила она, — не та ли, с маской святоши?» Есть ли у нее парень? Наверное, есть, но она его, по словам машинистки, «не показывает». Один раз, правда, очень давно, ее ждал с работы какой-то очкарик. На работе все знают, что в нее влюблен инженер Рыдзевский. «Хорошая партия, — сказала машинистка, — очень хорошая», — и попросила еще одно пирожное.

Значительно больше узнал Милецкий от хозяйки квартиры, где Зося Зельская снимала меблированную комнату. Вдова старшего советника министерства лесного хозяйства, как она с гордостью представилась, была не в меру разговорчива и весьма не безразлична к личной жизни своей молодой квартирантки. Милецкий на сей раз был подчеркнуто респектабелен, с уважением смотрел в глаза «пани советнице», обращаясь к ней, именно так он величал ее всякий раз. Она, конечно, вспомнила того парня в очках, который время от времени навещал Зосю. Она ведь «современная» девушка, хозяйка так и сказала — «современная», и потому пани советница не чинила квартирантке никаких препятствий, пусть принимает кого хочет, но, естественно, пани должна знать все. Милецкий тотчас же согласился с нею: хорошо, когда о людях знаешь как можно больше. Он достал фотографию, и она узнала Болеслава Окольского. В течение двух последних недель видела его дважды: один раз дней пятнадцать назад, а второй, пожалуй, дней пять тому. Это уже кое-что! Наконец после стольких усилий (вдова советника обожала смотреть телевизор и помнила даже, какую программу она смотрела тогда) было установлено, что Окольский посетил Зельскую вечером в день убийства, 27 мая. Он не мог видеть хозяйку дома: она сидела в своей комнате и в дверях оставила узенькую незаметную щель, через которую хорошо просматривался коридор. Окольский был у квартирантки всего несколько минут, а потом они вместе вышли. Может быть, пани случайно услышала кусочек разговора? Увы, нет, они говорили очень тихо.

Наконец-то нашелся хоть какой-то след! А Кортель уже был готов допустить, что Циклон и Желтый Тадек убрали Болека, чтобы иметь возможность всю вину за убийство безнаказанно свалить на него!

Милецкий и Людек поехали за Зосей Зельской — теперь надо было спешить...

Инспектор Кортель медленно шел Аллеями Уяздовскими и снова вспоминал показания Зельской. Ни малейшего следа раздражения или беспокойства. Холодная рассудительность и осторожность в ответах. Даже уличенная во лжи, она нимало не смутилась.

Разговор начался обыкновенно.

— Знаете ли вы Болеслава Окольского?

Минута размышления.

— Да, — сказала она наконец. — Знаю.

— Вы читали, что мы его разыскиваем в связи со взломом на вилле вашего шефа, инженера Ладыня?

— Читала.

— Не кажется ли вам, что знакомство секретарши пострадавшего с вором, а может быть, и убийцей уже само по себе подозрительно? Надо было заявить об этом в милицию...

— О чем? Я ничего не знаю, — сказала Зельская и тут же добавила: — Он не убийца.

— Откуда эта уверенность?

— Я его знаю. Знала, — поправилась она. — Он не мог убить.

— Психологическая мотивировка в таких случаях весьма обманчива.

— Пан инспектор считает, что всякий человек может быть убийцей? Я в это не верю.

Помнится, он закурил тогда сигарету и предложил ей.

Она отказалась.

— Вы были его девушкой?

На ее щеках проступил легкий румянец:

— Если можно так сказать...

— Когда вы виделись последний раз?

— Я точно не помню, но это было давно. Месяц назад или даже полтора.

Она лгала. Она была готова к этому вопросу и решила соврать. Кортель вдруг представил себя со стороны: как он не спеша загасил сигарету, тянул время, не сразу раскрывая карты.

— Вы порвали отношения?

— Собственно говоря, нет, — сказала она. — Мы просто редко виделись.

— Почему?

Снова едва заметное колебание.

— Мне не нравился его образ жизни. Завалил учебу, бросил работу.

— Вы пытались на него влиять?

— Да. Но бесполезно, — добавила она с небольшим оттенком горечи.

Голос Кортеля стал тверже.

— У вас были планы создать семью?

— Были, — подтвердила Зельская. — Мы знали друг друга достаточно давно. Еще до выпускных школьных экзаменов. Мы мечтали... об одном институте, но я не поступила, а он... Впрочем, все это было карточным домиком. Мы не могли даже думать о квартире...

— Что вы знаете о его преступной жизни?

— Ничего.

— Не рассказывал ли он о своих знакомствах в варшавском преступном мире? Например, о Золотой Ане?

Кортель рассчитывал на неожиданность своего вопроса.

— Не рассказывал. Кто эта Золотая Аня?

— Очень красивая девушка, — сказал Кортель. — Окольского видели в ее обществе. Он познакомился с ней недели две назад в кафе «Гранд».

Зельская молча потянулась за сигаретой. Кортель надеялся, что спровоцирует ее на откровенность, но она только тихо проговорила:

— Это на него похоже...

— Не заслуживал доверия, да?

— По-разному. Пан инспектор знает, как это обычно бывает... Метался.

— Что это значит?

— Искал себе место, — сказала она. — Я ему говорила, что нельзя от жизни требовать слишком многого. Надо научиться сперва отказываться от соблазнов.

— Вы умеете это делать?

— Да, — сказала она без колебания. — Временами мне казалось, что я старше его. Он был несчастным... Повторял часто, что не хочет иметь такой дом, как у его родителей. «Это страшно, — повторял он, — жить подобно моему отцу».

— Почему?

— Не видеть перспективы... Он мечтал о приключениях, путешествиях... Он не отличал... — Она заколебалась и умолкла.

— Чего он не отличал?

— Дурного от хорошего, — сказала она. — Это же так просто.

— А вы отличаете? — резко бросил Кортель.

— Да.

— Почему же тогда вы лжете? С самого начала!

Она молчала.

— Вы будете отвечать перед законом, — он четко произнес каждое слово. — Вы подозреваетесь в соучастии. Вы сказали Окольскому, что инженер Ладынь уезжает в Венгрию. Вы утверждаете, что уже давно его не видели! Это ложь! Он был у вас две недели назад и был еще 27 мая вечером. В день совершения убийства.

Зельская снова закурила, но лицо ее оставалось спокойным.

— Мы знаем все!.. — Кортель не любил этой фразы, но повторял ее часто. — Я могу прочитать показания лиц, которые видели вас вместе 27 мая.

— Моя хозяйка, — сказала она тихо.

— Вы подтверждаете? Берете назад предыдущие показания?

— Да, — снова сказала она спокойно. — Я лгала.

— Почему?

Зельская посмотрела на него удивленно.

— Это должно быть ясно, пан инспектор, могла ли я поступить иначе?

Спокойствие этой девушки выводило его из равновесия.

— Он совершил преступление и пришел к вам? И все рассказал, как было?

— Да.

— Я удивляюсь вашему спокойствию и удивительному равнодушию. На следующий день я приходил к вам на работу, спрашивал вас. И вы тогда уже все знали?

— Знала.

— И ни слова об этом! Практически вы являетесь сообщницей...

— Для меня он самый дорогой человек, пан инспектор...

— Даже не будучи мужем или женихом! Что он вам тогда сказал?

Она молчала.

— Вы не хотите отвечать?

— Я думаю, что имею на это право, но я не отказываюсь отвечать, пан инспектор, — как всегда, спокойно сказала Зельская. — Он совершил большую ошибку...

— Ошибку?

— За которую должен поплатиться. Но он не убивал. Он сам это утверждает.

— Он лжет!

— Я знаю, когда он лжет. Вы должны найти убийцу. Бывают же ошибки, когда невиновный человек... Я боюсь такой ошибки... Он пошел с ними, — прошептала она. — Может, даже еще хуже: сам все организовал. Я верю, он никогда больше подобного не сделает...

— Почему?

— Он сказал мне. Он хотел все это пережить... Хотя бы один раз в жизни...

— Прекрасная философия.

— Но уже тогда, когда они входили в особняк, он почувствовал, что происходит что-то неотвратимое, что скажется на всей его жизни. Он хотел сразу уйти — но смог...

— Это байки для влюбленных сентиментальных девушек, — бросил Кортель.

Казалось, что она этого не слышала.

— Они шарили внизу, а Болек побежал наверх. Он увидел свет в кабинете Ладыня. Его охватил страх. Болек хотел убежать... Дверь кабинета была приоткрыта, и он увидел лежащую на полу девушку. Тогда и произошло с ним что-то странное, он словно стал невменяемым. Болек кричал и чувствовал, что кричит. Потом он выбежал из особняка, не сказав ни слова тем двоим.

— И пришел прямо к вам.

— Да...

— Вы знали о готовившемся ограблении своего шефа?

— Нет.

— Лжете! Вы знали этот особняк?

— Да.

— И Окольский слышал именно от вас о выезде Ладыня.

— Может быть.

— И вы так спокойно говорите об этом! В лучшем случае, я повторяю, в лучшем случае вас ждет потеря работы, ибо трудно предположить, чтобы инженер Ладынь захотел иметь секретаршей девушку — подругу вора, который после ограбления приходит к ней искать убежища... И она его легко принимает...

— Не мучайте меня... — тихо проговорила она.

— На каком основании вы ему верите? Он зашел в кабинет Ладыня и убил человека. Погибла девушка моложе вас: Казимира Вашко. По крайней мере, запомните, пожалуйста, это имя! Не чувствуете ли вы, что в какой-то мере ответственны за ее смерть?

Она опустила голову, и Кортель не мог видеть ее глаз.

— Убил. Может, от страха, а может, не соображая, что делает. Ведь вы ему не сообщили, что у Ладыня есть домработница, которой он оставил ключи от квартиры. А может, Окольский был в связи с нею?..

Зельская молчала.

— Где сейчас находится Болеслав Окольский?

— Не знаю.

— Вы снова лжете. Итак, где он?

Ответа не последовало.

— Что вы делали вечером 27 мая, когда вышли из своей комнаты? Куда пошли?

— Гуляли по улицам.

— Долго?

— Долго.

— А дальше?

— Я попрощалась с ним.

— Где прячется Болеслав Окольский? Советую признаться. Вы знаете, что грозит тому, кто оказывает содействие преступнику? Мы его и без вас найдем, но каждый лишний день — вы слышите, — каждый день уменьшает его шансы. Если он придет сам, это будет принято во внимание при вынесении приговора.

Кортель ничего не добился.

Подходя к площади Трех Крестов, Кортель все время думал о Зельской. Минуя садик, он прошел около кафе «Виляновское». Все столики были заняты; в зале недалеко от дверей он заметил Басю. «Мы же условились в «Античном», — вспомнил Кортель и вдруг увидел рядом с Басей Зосю Зельскую. Они сидели рядом, почти вплотную друг к другу, поглощенные разговором. Недалеко от стойки ел мороженое сержант Милецкий. Он заметил Кортеля, кивнул ему головой и разложил на столике «Вечерний экспресс».

Инспектор застыл в размышлении на углу Аллей Уяздовских, ожидая, когда можно будет перейти улицу, и пошел по площади Трех Крестов в сторону кафе «Античное».

Его Бася и Зося Зельская, подозреваемая в укрывании преступника, вместе за одним столиком! Такого он не ожидал.

В «Античное» Бася пришла, опоздав на несколько минут. Она сильно запыхалась и была возбуждена. Отказавшись от кофе, попросила взять сок из черной смородины. Подкрасив губы, Бася спросила, свободен ли он сегодня вечером, и принялась бойко рассказывать о новостях сегодняшнего рабочего дня.

Он ждал, когда она заговорит об э т о м сама.

Она спросила, как он планирует провести в этом году отпуск. Кортель буркнул, что не имеет понятия. А она может пойти в августе или в сентябре. Мечтает поехать в Болгарию. Сможет ли он что-либо сделать? Кортель молчал. Бася пристальнее посмотрела на него.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего.

— И все же что-то случилось.

— А ты не хочешь мне что-нибудь сказать?

— Нет... — Она заколебалась. — Пожалуй, нет. Во всяком случае, не сейчас.

Кортель решил дальше не тянуть.

— Ты знаешь Зосю Зельскую?

Она вспыхнула и снова потянулась за пудреницей.

— Ты видел нас вместе в «Виляновском», да?

— Да.

— Это моя подруга, — сказала Бася. — Младшая сестра подруги по учебе. — И добавила: — Я знаю, что ты занимаешься этим делом.

— И ты ничего мне не рассказываешь! Ты, видимо, мне совсем не доверяешь.

Взрыв смеха за соседним столиком заглушил его слова.

— Что общего имеет это с доверием? — спросила Бася. — Ты мне никогда не рассказываешь о своих делах. Даже анекдоты. А я никогда ни о чем не спрашиваю. По сути дела, ты относишься ко мне как к чужому человеку. — Она посмотрела ему прямо в глаза. Пряди темных волос упали на лоб. Она и впрямь была хороша, когда сердилась. И он подумал о том, что Бася принадлежит к той породе женщин, которые любят абсолютную власть над мужем.

— Я знаю твое отношение к Зосе. Это бездушно и бюрократично. Слышишь, именно так...

— Что она тебе рассказала?

— Это что, допрос? А может, ты собираешься вызвать меня в комендатуру? Конечно, она мне все рассказала. Болек дурак и псих. Легкомысленный щенок, но не убийца. Все было так, как он рассказал. Вошел в кабинет и увидел труп...

— Ты хочешь, чтобы я поверил в чудеса? Он вошел первым, это не подлежит сомнению; я полагаю, что в этом деле Циклон и Желтый Тадек не врут... — Кортель вдруг понял, что информирует ее о деталях текущего следствия. Ну и пусть!

— Убийство, — сказала Бася, — было совершено до их прихода.

— Однако ты хорошо осведомлена!

— А ты как думал?! — Ее глаза заблестели, нетерпеливым движением руки она отбросила со лба прядь волос. — А вы уже готовы судить Больку, обвинив его в убийстве.

— Ты хочешь, чтобы я поверил в то, что кто-то побывал в доме перед ограблением, убил Казимиру Вашко и исчез, не оставив никаких следов?

— Да, — сказала она. — И ты должен найти этого человека. А до тех пор, пока не найдешь его, не рассчитывай на то, что Болек объявится сам...

Он молчал.

— Если бы ты мне рассказал, как проходит следствие...

Теперь он уже ничего ей не расскажет. С беспокойством и страхом думал Кортель о тех днях, которые наступят... Он должен передать шефу разговор с Басей. И в то же время ему трудно это сделать. В конце концов ничего ведь не случилось, убеждал себя Кортель. Если Зельская и укрывает Окольского, Басе ничего об этом не сказала. А может, сказала? И обе знают, где находится убийца? Должен ли он теперь установить наблюдение и за Басей? И почему она никак не поймет, что ее прямая обязанность — говорить правду, что человек, который совершил преступление, не может оставаться безнаказанным?

Этот вечер они не провели вместе. Распрощались на площади Трех Крестов; Бася даже не сказала, что позвонит. Кортель тоже ей ничего не сказал. Он пошел пешком по Новому Свету, с трудом вдыхая перегретый за день воздух.

Его охватила злость, он решил, что во что бы то ни стало схватит Окольского, а дело Зельской передаст прокурору. А если Окольский не убивал? Тогда кто? Пущак? Сам Ладынь? Этот Альфред Вашко? Золотая Аня? Зельская? Невероятно...

В его комнатушке было уже темно. Включив настольную лампу, Кортель пошел на кухню и бросил два яйца на сковородку. Он порезал черствый хлеб, поставил чайник.

«Вы разгадываете каждую загадку?» — не выходили из головы слова Баси. Не каждую... В этой мешанине событий и фактов не всегда можно отыскать логические связи, причины, мотивы...

Почему он оставил Басю на площади Трех Крестов? Кортель представил себе объяснение с шефом. «Почему ты не провел с ней вечер? Ведь хотел же?» — «Очень...» — «Мог с ней еще побеседовать?» — «Мог». — «Значит, есть повод...» — «Не знаю...» — «Ты с нами неискренен...»

Эта фраза преследует Кортеля уже двадцать пять лет. «Вы с нами неискренни», — говорил ему полковник, которого уже давно нет. Но фраза осталась...

Яичница сгорела. Кортель съел черствый хлеб, выпил чашку чая. Несколько раз поднимал телефонную трубку, чтобы позвонить Басе. Когда зазвонил телефон, он подумал, что это она. Говорил Беганьский.

— Ну что, старина, выкарабкался из этого дела?

— Нет.

— Наверное, так все запутал, что и понять невозможно.

— Отцепись.

— А ты сердитый. Поссорился с ней?

Беганьский знал об их отношениях с Басей.

— Нет.

— Как поживает убийца?

— Никак...

— Понимаю... Отключись-ка ты на один день и поезжай в Старгард с нашим экспертом. А вдруг... Можешь допросить Репку.

— Какого Репку?

— Магистра Вальдемара Репку. Он утверждает, что опознал того человека, которого зарезало поездом. Но предупреждаю: Репка пять месяцев как вышел из психиатрички. Но тип безобидный. Расписывается «Щепка», чтоб позамысловатей было. В Творках «работал» над «энциклопедией». В основном систематизировал явления, не объясненные наукой. Написал семьсот страниц и затребовал гонорар в триста злотых. Директор, дабы не нарушать священного мира, взял и заплатил. Теперь Репка, кажется, здоров. Я думаю, что там ты нечто найдешь...

— А как шеф? — спросил Кортель.

— Уладим. Мы не направляем тебя, а только предлагаем. Но шеф тебя отпустит...

С Главной комендатурой всегда так. Кортель позвонил шефу. Тот отпустил, но неохотно. «На один день, самое большее — на один день».

VII

Около полудня Кортель на машине районной комендатуры доехал до переезда, а потом пешком добрался до того места, где было найдено тело незнакомого мужчины и где, по всей вероятности, машинист увидел таинственные прожекторы. День был чудесный, безоблачный. По обе стороны железной дороги лежали ровные голубовато-желтые луга. Шоссе, несколько километров тянувшееся параллельно железной дороге, казалось линейкой, брошенной без надобности на разноцветный диван. Метрах в пятистах от места происшествия начинался лес, а чуть ближе располагалось едва заметное озерцо.

— Хорошо здесь, не правда ли? — сказал комендант местного отделения милиции.

Кортель походил по шпалам, посидел на траве, добрался даже до озерца, однако никаких следов не обнаружил. Эксперт из Варшавского института криминалистики приехал раньше, обошел всю местность и теперь делал какие-то наброски, лежа без пиджака на лугу.

— Я думаю, — сказал начальник районного отделения милиции, — это у него на почве алкоголизма. Никаких прожекторов не было.

Кортель молчал. Он рассчитывал, что, если увидит это место, ему обязательно придет в голову какая-нибудь догадка. Но местность выглядела самой обыкновенной. Это могло произойти в любом другом месте. Сколько людей гибнет под колесами поезда! Он не знал статистики, но догадывался, что подобная смерть обычно случайна, как и происшествия на дорогах или в горах.

Эксперт закончил свои наброски и быстрым шагом направился к Кортелю.

— Ничего интересного, — сказал он, осмотрелся еще раз вокруг и глубоко вдохнул чистый, полный луговых запахов воздух. — Никакой тайны нет, — добавил он. — Вообще-то любое явление может быть объяснено. Не сегодня, так завтра... Наука, вы знаете...

— Это верно, — поддакнул Кортель.

— Именно! Мне раньше казались несколько странными, — продолжал поощренный эксперт, — эти повторяющиеся происшествия... Но сейчас я пришел к выводу, что каждое из них надо объяснять отдельно и тогда удастся понять...

Кортель посмотрел на него подозрительно.

— Значит, вы не хотите искать общие причины?

— Хочу, не хочу, — он рассмеялся. — Ошибка заключается в том, — молодой эксперт говорил авторитетно и смотрел на инспектора со снисходительным высокомерием, — что, если случаются три одинаковых явления в относительно короткие промежутки времени, мы склонны рассматривать их во взаимосвязи. А между тем они не имеют между собой ничего общего. Три происшествия в течение двух месяцев. Точно так они могли произойти раз в пятнадцать лет. Или, скажем, в сто. Мы, люди науки, всегда берем во внимание отдельный случай. Законы статистики. Впрочем... скажу вам еще кое-что: если первый машинист и на самом деле увидел эти прожекторы, то второй был уже неким образом склонен психологически наблюдать подобное явление.

Кортеля раздражали выводы эксперта, словно молодой человек лишил его, опытного специалиста, того, чем он не без основания гордился.

— Однако не кажется ли вам странным, — сказал инспектор, — что все эти случаи совершались в определенных, схожих ситуациях? А это значит, молодой человек, что их необходимо и рассматривать во взаимосвязи и что именно тогда, когда в последнем случае машинист не остановился, погиб человек, который до сих пор не опознан.

Эксперт рассмеялся.

— Опознание — это уж ваше дело. А насчет странного... — Он покачал головой. — Для науки, извините, не существует этого слова. Может быть, еще пока не объясненное, но странное?.. Это беллетристика, — заявил он с пренебрежением. — Майор Беганьский рассказывал мне, что вы принадлежите к числу людей трезвых, но несколько усложняете дела. А я, извините, здесь испытываю некоторую метафизическую тоску. Если, например, в трех разных местах города происходят три автомобильные катастрофы с одинаковым исходом, вы что, будете искать общую причину?

— Необязательно. В некоторых случаях это одна и та же ошибка водителя или аналогичная ситуация...

— Вы скажете: случай. Так ведь? Железнодорожные специалисты безуспешно разыскивали общие причины и конструировали разнообразные, в основном бездоказательные гипотезы. На самом деле все просто. Взгляните, пожалуйста, на этот набросок: шоссе идет параллельно железной дороге. Вы видите? В сорока метрах от переезда, на повороте, стоит стеклянный киоск, работающий, впрочем, только летом для туристов. Стеклянные стены отражают свет... Машина едет в том же направлении, что и поезд, выныривает из-за поворота, и свет фар падает на киоск... Отражение... Машинист видит перед собой прожекторы... Естественно, над землей и в низине, на лугах, туман, однако над шоссе и между насыпью и дорогой его нет. Такое неравномерное распределение тумана вызывает обман зрения...

— Возможно, — сказал неуверенно Кортель.

— Четыре случая — и каждый должен иметь свою причину... — продолжал эксперт.

— Однако это только гипотезы.

— Но их можно проверить на практике. Конечно, это не так просто. Все зависит от того, как расположены прожекторы, от степени видимости и, наконец, от психики машиниста. Человек, который слышал о чем-то подобном, поверит в возможность этого явления, легко поддастся обману, будто бы видит прожекторы перед собой, в то время как я увижу только отраженный свет.

Кортель молчал.

— Однако вас что-то беспокоит, — улыбнулся эксперт.

Кортель действительно был взволнован. Почему ничего подобного не случалось раньше? Почему произошло четыре случая за такое короткое время?

Они спрыгнули с насыпи: прошел поезд. Кортель с экспертом сели в машину, в перегретой «Варшаве» было душно и неудобно. Начальник районной милиции беспрерывно курил «Спорт» и рассказывал о том, как удалось схватить автомобильного вора, которым оказался сын одного из местных директоров. Инспектор молчал. Эксперт тоже сник, выглядел уставшим, и теперь его занимало только одно: хороший ли номер забронирован ему в гостинице?

— Хотите сейчас допросить этого Репку? — спросил начальник районной милиции. — Я его приглашу.

— Не надо, — бросил Кортель, — я сам пойду к нему.

Фамилию Репки начальник произносил с издевкой и очень удивился, что Главная комендатура может серьезно относиться к показаниям этого... сумасшедшего.

— Он порядочный человек, товарищи, но чокнутый. Появился здесь в сорок пятом одним из первых. Тогда был нормальным. Работал в магистрате и занимался памятниками польской старины. Над ним подтрунивали: он проводил всевозможные раскопки, прибивал к стенам таблички, собирал старые книги, но не смог хотя бы мало-мальски обставить собственное жилье. Однажды, еще до полной эвакуации немцев, его нашли избитым в каком-то закоулке. До сих пор не установлено, кто это сделал: мародеры или гитлеровцы. Но с того все и пошло. В течение нескольких лет он еще казался нормальным, только очень уж досаждал местным властям. Председатель и первый секретарь Народного совета перестали его принимать. Он вмешивался в дела людей, которых даже и не знал. Квартирные дрязги, увольнения с работы, мелкие интриги, непорядки в магазинах, черт знает что... Писал письма в высшие инстанции. Туда дали знать, что он сумасшедший. Как-то Репка повесил в Народном совете такое объявление: «Магистр Вальдемар Щепка ничего не улаживает, но принимает все дела. Рассматривает их и будирует власти. Обращайтесь к магистру Щепке-будирующему». Люди разводили руками, недоумевая: что это — издевательство над властями или признак помешательства? Но прокурор не стал вмешиваться в это дело, а объявление уничтожили. Вскоре после этого от Репки ушла жена. Он пришел в больницу, и врачи нашли, что Репка психически нездоров. Его направили в Творки, там он немного подлечился, а через некоторое время угодил туда снова. Теперь за ним присматривает его сестра, которая приехала к нему из Щецина. На что живет? На пенсию...

Вспоминая этот разговор с начальником районной милиции, Кортель незаметно подошел к дому, который требовал ремонта, и, вероятно, уже давно.

На второй этаж вела деревянная темная лестница с расшатанными перилами. Ободранная стена была вкривь и вкось испещрена бесчисленными рисунками и надписями.

Кортель вскарабкался на второй этаж и постучал в дверь под номером пять. Таблички с фамилией не было, на двери, прижатый кнопкой, висел клочок бумаги. Кортелю открыл мужчина уже солидного возраста, полный, в рубашке, распахнутой на груди. Лицо его было круглым, добродушным, голубые глаза глядели внимательно и с интересом, а седые волосы, давно, видно, не чесанные, беспорядочно торчали надо лбом. Кортель иначе представлял себе магистра Вальдемара Репку.

Инспектор показал удостоверение. Репка вытащил очки, протер их, внимательно изучил документ, проверил, продлен ли он на следующий год. И только после этого пригласил Кортеля в комнату. Беспорядок здесь царил невероятный, напоминая общественную библиотеку во время ремонта или переучета. В квартире не было почти никакой мебели, кроме полок и стеллажей с книгами и огромного старого библиотечного шкафа, некогда застекленного. Толстые старые тома лежали также на полу, в углах какие-то рукописи, на подоконнике истрепанные брошюры. Только спустя несколько минут Кортель заметил среди этого хаоса в глубине комнаты старый топчан. Два стула магистр принес из кухни.

— Все это я собираю двадцать пять лет, — сказал он. — Вы не представляете себе, сколько книг было выброшено на мусорку. Да и после немцев порядком осталось. Я уже читаю даже готику, — констатировал магистр с гордостью. — Была бы сейчас сестра дома, — добавил он, — приготовила бы нам чай. Но она просиживает днями у кумушек и жалуется на меня, что ничего не продаю из всего этого. — Он сделал широкий жест рукой. — А я не продам!

— Вы написали письмо в Главную комендатуру, утверждая, что можете опознать мужчину, который попал под поезд. Его фотография...

— Да, да, — с нетерпением прервал его Репка, — я давно вас ждал, но вы не спешили... А здесь, — он безнадежно махнул рукой, — и побеседовать не с кем. Вы бюрократизируете провинцию, лишаете людей воображения, инициативы. Здесь замечают только то, что можно потрогать рукой. Никакой фантазии, благородного порыва, поиска... Вы, впрочем, тоже... Но человек всегда на что-то надеется, вот почему я решил обратиться к вам.

Кортель прервал монолог Репки, вытащил из портфеля фотографию и положил ее перед магистром.

— Присмотритесь внимательнее еще раз к этому человеку.

Репка долго рассматривал фотографию.

— Да, — сказал он наконец, — это он. Я его сразу узнал, я бы его везде узнал. Правда, он немного изменился... после смерти. Те же скулы... Только лицо еще больше вытянулось и высохло. Будто похудел немного...

— Назовите, пожалуйста, его фамилию, имя, профессию. Если знаете, то и адрес. И вообще, все, что вы знаете об этом человеке, — сказал Кортель официально.

Магистр Репка широко улыбнулся.

— Фамилию, имя, адрес!.. Боже, как вы все не умеете мыслить. Да я понятия не имею, как его звали и где он жил.

«Однако он сумасшедший, — подумал Кортель. — Без сомнения, сумасшедший».

— Но ведь вы обещали его опознать.

— Именно это я и хочу сделать, но вы меня постоянно перебиваете. Фамилия! Из всего, что следует знать о человеке, наименее важна фамилия! Вам важно поставить галочку, и конец делу. Ну что с того, что вы установите, что его звали, например, Земба, Бульва, Огурек, Пшетакевич или как-нибудь иначе? Вы напишете, что умер Пшетакевич, и не станете от этого ни на йоту умнее, но вернетесь в Варшаву с ощущением исполненного долга. Да, вы такой же, как и те, из районной милиции. А я вам в самом деле хочу сообщить об этом человеке кое-что любопытное...

Кортель закурил. Он уже знал, с кем имеет дело.

— Говорите.

— Угостите и меня сигареточкой, пожалуйста... Я редко курю, меня как-то не тянет к этому... Благодарю. Что это? Суперкрепкие с фильтром. Этого человека, извините, я встречал всего три раза, но разговаривал с ним подолгу. Он был от н и х...

Лицо магистра сделалось серьезным. Опираясь о полку со старыми книгами, мрачный и таинственный, с седой взлохмаченной шевелюрой, он напоминал средневекового алхимика на картинках из детских книг. Казалось, что через секунду он возьмет волшебную палочку и научит Кортеля, как превратить железо в золото.

— Выражайтесь, пожалуйста, короче, — сказал инспектор.

— Короче, короче! Я же сказал: от н и х. Вы, конечно, ничего не понимаете. Я долго взвешивал, стоит ли открывать тайну. Решил, что да. Вы должны найти убийцу...

— Этого человека зарезало поездом.

— Я знаю! — Магистр махнул рукой. — Это было убийство.

— Доказательства?

— А разве этого не достаточно, — удивился Репка, — что я говорю?.. Те, которые боятся людей, подобных этому человеку, имеют достаточно причин, чтобы убивать...

Кортель постепенно терял терпение: «Нечего было принимать всерьез этого человека. Только время потратил впустую. Хотя... до отхода поезда остается еще несколько часов, а разговор с Вальдемаром Репкой не лишен обаяния. По крайней мере, он человек с воображением...»

— Может, вы все-таки расскажете что-нибудь о «них», — сказал как можно мягче Кортель.

Репка кивнул годовой.

— Вы мне постоянно мешаете... Я знаю немного. Я даже не знаю точного названия их организации. Я только догадываюсь... Это скорее всего Общество по Производству Феноменов, — почти по слогам произнес он.

— Что это значит, черт возьми?

— Вы не понимаете? Производство феноменов. Время от времени в мире происходит нечто, что вы не можете объяснить, ваш так называемый научный аппарат, логика, безошибочная дедукция оказываются бессильными. Вы нанимаете местных Эйнштейнов и Шерлоков Холмсов. Но ответа не находите. Это вас мучит, лишает покоя. Вы говорите: статистика. Случайность. Но беспокойство не покидает вас.

— Например?

— Прожекторы, которые видели машинисты.

— Откуда вы знаете о прожекторах?

— Знаю, — таинственно бросил магистр. — Или взять, к примеру, «летающие тарелки»...

— Это не у нас.

— Зато у нас есть кое-что другое. Производители феноменов делают их лучше. А если и не делают лучше, мы, прошу прощения, слишком невосприимчивы к необычному. Привычка.

— Шутите.

— Общество по Производству Феноменов действует! — Магистр поднял указательный палец. — А не хотите ли вы посмотреть на свой огород? Сколько у вас дел, еще не закрытых? И хорошо, что они есть, — добавил он. — Если бы их не было, вас уничтожила бы собственная самоуверенность.

— Приведите, пожалуйста, примеры.

— Что касается примеров, — заявил Вальдемар Репка, — то, увы... Я и так вам много сказал. Подумайте сами и найдете. А этот человек, — он ткнул пальцем в фотографию, — был именно от н и х.

— Откуда вы знаете?

— Он сам мне говорил. Первый раз я видел его около года тому назад. Мы встретились в поезде Щецин — Старгард. Помню, ехали в пустом купе: он и я... За окнами ночь, только снопы искр от паровоза... Вдруг поезд остановился в чистом поле и стоял неизвестно почему, пожалуй, с полчаса...

— Бывает...

— Тогда он сказал: это моя работа. Он очень плохо выглядел, на нем были одни лохмотья... Плащ с разноцветными латками, рваный красный шарф. Дырявые ботинки и шляпа с порванными нолями. Он сказал, что по их указанию уже несколько месяцев ездит по стране. Ездит и присматривается: проектирует феномены. Меня это очень заинтриговало, и я обещал ему помочь... Он был у меня еще два раза... Один раз летом. Приехал в светлой одежде, побритый, чистый. Сказал, что предложил им перейти на массовое производство феноменов, но они не выразили согласия. Это изменило бы характер их деятельности. Стало быть, они хотели иметь феномены единичные...

— Какие?

— Это мое дело. Второй раз он был недавно, три-четыре месяца назад. Снова оборванный. Сестра накормила его ужином. Он говорил, что уже давно не мог ничего придумать, и поэтому о н и в претензии к нему... Что бы ни пришло ему в голову, все рушилось... Феномены создаются независимо от организаций...

— Бывает, — невольно улыбнулся Кортель. — А где же эта организация находится?

— Таких вопросов задавать не стоит, — ответил Репка. — А впрочем, я не знаю. Где-то в Польше. — Он встал. — Бедный человек, погиб под колесами, потому что машинист был таким равнодушным, что ему даже не захотелось остановить паровоз, когда увидел что-то необычное... Это ужасно! Видите, как это на самом деле ужасно! А вы остановили бы паровоз?

Кортель тоже встал. С него было достаточно. Во всей этой болтовне Репки только одно настораживало: откуда магистр знает о дорожных происшествиях?

Но и это вскоре выяснилось. Инспектор попрощался с Репкой, пообещав информировать его о ходе следствия. Когда он был уже за дверями, то внезапно натолкнулся на пожилую высокую женщину, несколько похожую на магистра; на широком лице ее блуждала несмелая улыбка.

— Пан был у нас?

— А вы сестра пана Репки? — ответил он вопросом на вопрос. Кортель представился и сказал о цели своего визита. Она провела его на чердак и усадила на шаткий стульчик.

— Вы знаете, с ним все хуже с каждым разом, — сказала женщина. — Целыми часами разговаривает сам с собой. Что-то выписывает из книжек, а потом эти листы рвет и сжигает. Мне очень тяжело; я думаю, что его опять придется поместить в Творки.

Кортель показал ей фотографию погибшего мужчины.

— Вы видели его когда-нибудь?

Она отрицательно покачала головой.

— А вы не угощали ужином кого-нибудь похожего на него?

— Пан инспектор, к нам уже с год как никто не приходит. Разве что один машинист-железнодорожник, которого брат знает еще со времен войны, забежит иногда, поговорят они немного, и он уйдет. Люди обходят стороной наш дом...

— Машинист, — повторил Кортель. Теперь ничего не было удивительного в том, что магистр Вальдемар Репка знал о происшествиях на участке Варшава — Щецин.

Кортель распрощался. Осторожно, держась за перила, он сходил с лестницы. Его пребывание в Старгарде ничего не дало следствию. Может, Беганьский специально подшутил над ним? Старина, мол, не будь таким дурачком, как этот магистр!

Через два часа он уже сидел в скором поезде, следующем в Варшаву.

Когда Кортель пришел в свою холостяцкую квартиру на улице Коперника, зазвонил телефон. Он взял трубку. Звонила Бася.

— Как хорошо, что ты дома! — услышал он ее голос. — Мне надо обязательно тебя увидеть. Приходи сегодня вечером...

Кортель сказал, что придет, и положил трубку.

Он почувствовал облегчение.

VIII

В комендатуре инспектора ждал инженер Ладынь. Он нервно ходил по коридору, куря сигарету за сигаретой.

Инженер был низкого роста, одет с несколько крикливой элегантностью: светлый летний костюм, цветной галстук, цветной платочек в кармане пиджака. Лицо одутловатое. Большие серые глаза смотрели беспокойно.

— Это ужасно, — сказал он, входя в кабинет. — Не ограбление, конечно. Убийство... Эта девушка была очень хороша собой.

— Да, — сказал инспектор. — Как вы ее нашли? По объявлению? Или через знакомых?

— Как мы ее нашли? — повторил он. — Обычно, случайно...

— Ваша жена?

— Нет, нет. Один мой знакомый, Коркашевич, сказал жене...

— Это любопытно. А этот Коркашевич знал раньше Казимиру Вашко?

— Нет, не знал, пан инспектор.

— Не понимаю, ведь он же рекомендовал ее вашей жене.

— Да, он... — Инженер Ладынь говорил с трудом, обрывистыми фразами. — Потому что я его об этом просил...

— А не могли бы вы поподробнее рассказать...

— Важно ли это? Видите ли, моя жена, как бы вам это объяснить, очень ревнива и подозрительна... Нет, нет, она прекрасная женщина, я ее, конечно, люблю, но... — он улыбнулся, — я у нее под каблуком. А впрочем, кто из нас не под каблуком? Так вот, в один прекрасный день во время прогулки в Лазенках (я люблю отдыхать там) я встретил Казю, то есть Казимиру Вашко, и пригласил ее на мороженое, а потом отвез на своей машине домой.

— До этого вы ее не знали?

— Нет. Откуда?..

Кортель отлично представлял себе эту сцену: несколько потрепанный ловелас и хорошенькая девушка. Лазенки, кафе, собственная машина...

— Упаси бог, — словно угадывая мысли Кортеля, продолжал инженер, — между нами ничего не было... Я люблю иногда побеседовать с молодой девушкой. Казя говорила мне, что ищет работу, а у нас в это время не было домработницы, вот я и попросил Коркашевича... Не мог же я признаться жене, что познакомился с Казей в Лазенках...

— Это была ваша маленькая тайна?

— Да, конечно, и единственная...

Флирт с домработницей — что может быть банальнее? Ладынь с беспокойством ждал следующего вопроса, а Кортель подумал: надо еще раз допросить тетку убитой. В котором часу Казимира вышла в тот день из дому?

— Самолет на Будапешт вылетал только в одиннадцать, — спустя некоторое время сказал Кортель, обращаясь к Ладыню.

Ладынь подтвердил это.

Инспектор ожидал, что инженер сам расскажет о своем приезде из аэропорта домой, но тот молчал.

— В аэропорт вы уезжали на собственной машине?

— Да. Машину забрал потом мой коллега, инженер Рыдзевский, в свой гараж.

— Когда Рыдзевский покинул аэропорт?

— Я уже точно не помню. Пожалуй, около девяти, потому что прошло еще два часа, прежде чем мы наконец взлетели.

— А во сколько вы приезжали из аэропорта домой?

Ладынь с минуту молчал.

— У меня это вылетело из головы. Я забыл на столе портфель и вернулся за ним, будучи уверен, что вполне успею к рейсу. Было где-то около восьми.

— Казимиры Вашко не было еще на вилле?

— Нет, — сказал Ладынь, — пожалуй, нет...

— Почему «пожалуй»?

— Я не заглядывал на кухню, — тут же ответил он.

— После этого вы не уезжали из аэропорта?

— Разумеется, нет.

Кортель протянул инженеру список предметов, обнаруженных у грабителей.

— Это легко проверить, — заявил Ладынь. — Мы с женой составили нечто похожее.

Грабители не успели ничего продать или спрятать; в списке Ладыня было только два пункта, отсутствовавших у Кортеля: бронзовое пресс-папье в форме статуэтки Будды и папка с записками инженера Болеслава Бильского.

Пресс-папье лежало всегда на столе в кабинете; вероятнее всего, убийца именно им нанес смертельный удар, а потом забрал с собой или где-то спрятал. Сообщение же о каких-то записках было для Кортеля настоящей неожиданностью.

— Где находились эти записки?

— В ящике письменного стола, — ответил Ладынь. — Я их получил утром, в день отъезда.

— Каково содержание записок?

— Понятия не имею, — буркнул инженер.

— То есть как?

Ладынь объяснил. Инженер Болеслав Бильский умер восемь лет назад. Он был талантливым химиком, руководителем института, который теперь возглавляет он, Ладынь. Вдова Бильского, женщина уже пожилая и болезненная, уехала недавно на постоянное местожительство к своей сестре во Францию. Перед отъездом она передала Ладыню бумаги своего покойного мужа, которые ей были абсолютно не нужны. Какие-то заметки, старые проекты, воспоминания...

— Могло там быть что-то интересное? — спросил Кортель. — К примеру, проекты изобретений, секретная информация...

— Шутите! — Ладынь махнул рукой. — Спустя восемь лет? Впрочем, Бильский был педантом, он ничего секретного никогда не брал домой. А предварительные расчеты? Вы же знаете, как быстро сейчас развивается химия...

«Между прочим, Болеслав Окольский интересовался химией, — подумал Кортель. — Ящик стола был открыт. Может, это он взял записки... и пресс-папье?»

— Когда вдова Бильского вручила вам эти документы?

— Я же сказал, утром в день отъезда.

— Кто-нибудь при этом присутствовал?

— Моя секретарша. Это было на работе. Я положил папку в портфель и поехал домой. Я торопился — не знал еще, во сколько отлетает самолет.

— Зельская знала Бильского?

— Нет, откуда... Зося работает у нас только три года.

— Что вы можете о ней сказать?

— О ком? О Зосе? Чудесная девушка. Трудолюбивая, честная, скромная... Все мне завидуют, что у меня такая секретарша.

— Как вы думаете, не могли ее интересовать бумаги Бильского?

— Вы в чем-то подозреваете Зосю? Пан инспектор... — Он внезапно замолчал, пальцы еще быстрее забарабанили по столу.

— А кого, по-вашему, они могли заинтересовать?

— Не знаю, — сказал он тихо. — Я, право, не знаю...

Кортель решил допросить жену Ладыня, но, разумеется, на следующий день.

Каждую минуту, даже во время разговора с Ладынем, он поглядывал на часы. Как долго еще? Время, отделявшее его от встречи с Басей, сокращалось неимоверно медленно; Кортель вышел из комендатуры раньше обычного, около шести, и вопреки своей привычке взял такси. На перекрестке улиц Королевской и Маршалковской, как всегда, была пробка.

— Вот видите, — нравоучительно начал водитель, — что стоит наша милиция... Ловит нарушителей, а на таком перекрестке никого!.. Даже светофор барахлит...

Кортель в ответ что-то проворчал, у него не было никакого настроения разговаривать. Шеф был явно недоволен результатами расследования. Допросы Желтого Тадека и Циклона не дали никаких дополнительных улик, а Болеслав Окольский как в воду канул. На специальном совещании было решено установить наблюдение за Зосей Зельской и Золотой Аней, а также за родителями Окольского. Докладывая шефу о результатах расследования, Кортель говорил, что убийство, вероятнее всего, совершил Окольский. «Я говорю «вероятнее всего», — продолжал Кортель, — потому что дело оказалось значительно сложнее. Почему родственники Вашко ничего не говорят о Пущаке? Кто взял записки Бильского из стола Ладыня? Если убийца Окольский, то это он выкрал записки покойного инженера. И, если верить показаниям Циклона и Желтого Тадека, Болек нанес смертельный удар сразу, когда вбежал в кабинет, потому что Казимира уже была там. Прошло несколько секунд, и в кабинет вбежал один из двоих: Циклон или Тадек — это нельзя еще с полной уверенностью утверждать, а Окольский убежал. Значит, у него не было времени рыться в столе инженера. Почему, наконец, Казимира лежала между рабочим столом и дверью, а все указывает на то, что убийца находился в глубине комнаты? Только показания Болека могут внести ясность в показания его сообщников...»

Майор прервал размышления Кортеля, сказав, что сначала Окольского надо поймать. Он долго и нудно говорил о черепашьих темпах следствия, о неизобретательности в их деле. «Мы любим строить гипотезы и не любим действовать», — это уже относилось к самому Кортелю.

После совещания у майора позвонил Беганьский, и Кортель тотчас же выпалил ему, что этого психа магистра могла допросить и районная милиция, а значит, в его выезде не было необходимости. Репка — обычный маньяк... А может, Главная комендатура уже знала заранее, чего стоят показания магистра, и его, Кортеля, послали подумать кое о чем?..

Беганьский молчал. И когда инспектор закончил свою тираду, спросил:

— Надо ли понимать, что тебя это дело уже не интересует?

— Интересует! — крикнул Кортель. — Интересует! — И бросил трубку.

Вспоминая эти подробности, Кортель не заметил, как они выехали на Познаньскую улицу, где снова была пробка. К тому же улицу перегородил самосвал, выли клаксоны, а два милиционера безуспешно пытались навести порядок.

— Когда наконец закончат эту стройку? — нервничал таксист. — Вы, наверное, знаете, что здесь строят?

Кортель не знал. Когда-то он смотрел план, но сейчас ничего не мог вспомнить. Зато хорошо помнил, как выглядел этот перекресток двадцать пять лет назад. Обугленные скелеты домов и глухая стена, запирающая Аллеи Уяздовские у нынешнего здания центральной сберкассы.

— Приехали, пан начальник, — сказал таксист.

Кортель расплатился.

Бася открыла дверь. В прихожей на вешалке он увидел мужской плащ и шляпу.

— Я думал, что будем одни, — тихо сказал Кортель.

— Будем, — прошептала Бася. — У меня инженер Рыдзевский.

— Ты его знаешь?

Она открыла дверь в комнату. За низким продолговатым столиком сидел Рыдзевский. Одет он был гораздо приличнее, чем на работе, когда Кортель увидел его впервые. Правда, галстук, плохо завязанный, никак не шел ни к рубашке, ни к пиджаку в клетку.

— Вы знакомы? — спросила Бася.

— Знакомы, — пробурчал Кортель.

— Кофе или чаю?

Кортель попросил кофе. Бася исчезла в маленькой кухоньке, и Кортель сел на низкий неудобный стульчик. Все в комнате Баси было миниатюрным и изящным, но, как говорил инспектор, непрактичным. Квартира должна быть прежде всего удобной, толковал он ей. Взять, например, кресло: пусть оно будет одно, но большое и мягкое, чтобы можно было подремать над книжкой. «У тебя будет такое кресло», — смеялась она в ответ.

— Пан инспектор, наверное, не ожидал меня здесь увидеть, — начал инженер.

— Нет, — сознался Кортель.

— Я познакомился с Барбарой три года назад, — продолжал Рыдзевский, — когда Зося, то есть Зося Зельская, только начала у нас работать. А сегодня утром я позвонил Барбаре и попросил разрешения поговорить о деле, очень для меня важном. Барбара была так любезна, что разрешила мне нанести ей визит.

Инспектор молчал.

Бася разлила кофе. Она всегда делала это с удовольствием. Кортель залпом выпил полчашки.

— Не пей так жадно, — шепнула она ему на ухо, — это без пользы.

— Я уже объяснил Барбаре, — Рыдзевский говорил с трудом, будто каждое слово причиняло ему боль, — цель моего визита. К сожалению, у меня сложилось впечатление, что я не смог убедить Барбару. Может быть, вы, пан инспектор, — инженер вымученно улыбнулся, — сумеете мне помочь?..

Бася села на низкий стульчик: мини-юбка так высоко открывала ее ноги, что Кортель отвел взгляд.

— Я хотела бы помочь, — сказала она беззаботно, — но боюсь, пан инженер, дело уже проиграно...

— Какое дело? — спросил Кортель.

— Речь идет о Зосе, о Зосе Зельской, — поспешно ответил инженер. — Видите ли, я не делал из этого тайны: я эту девушку люблю. Да, да! — С каждым словом он говорил, все более распаляясь. — Я знаю, что выгляжу не слишком эффектным для такой молодой девушки, но ведь были же недели, даже месяцы... Впрочем, дело не в этом... Я упрям и буду бороться за Зосю так долго, пока не потеряю надежды, и даже тогда, когда ее утрачу. Я кажусь вам смешным? Потому что старше ее? Что уже не принадлежу к молодежи?

Кортелю он не казался смешным, напротив — инспектор почувствовал к Рыдзевскому что-то вроде симпатии.

— Однако речь сейчас идет не обо мне. Я думаю о ней. Я знаю, что ее допрашивали. Знаю также, что парень, которого она любит, во что я, впрочем, не верю, убийца...

— Нет, он не убийца, — сказала Бася. — Его несправедливо подозревают.

— Откуда вы все это знаете, пан инженер? — спросил Кортель. — От Зельской?

— Нет, — тихо ответил он. — Она мне говорила только, что ее допрашивали.

— Тогда откуда же?

— Я когда-то видел их вместе. Раза два. Потом увидел его фотографию в газете.

— Вы должны были нам об этом сообщить.

— Я не мог, пан инспектор, вы же понимаете...

— Естественно, не мог... — вмешалась Бася, принимая сторону инженера.

— Она постоянно о нем думает, — продолжал Рыдзевский. — Верит в его невиновность. Боится за него.

— Верно, — подтвердил Кортель. — Так вы полагаете, что она его прячет?

— Ты шутишь! — Бася резко встала со своего стульчика.

— Она честная девушка, — сказал Рыдзевский. — Ей органически несвойственно делать что-либо плохое. Знаете, как это бывает: мы каждый день слышим и читаем о преступлениях, но сколько среди нас найдется таких, которые поверят, что кто-то близкий, знакомый мог бы совершить убийство? Я боюсь, что, если бы этот человек, этот Окольский — его фамилию он произнес с ненавистью, — пришел к ней, она бы помогла ему. Подвергая себя риску, рискуя жизнью...

— Она любит его, — сказала Бася.

— Любит, любит... — прошептал Рыдзевский. — Ложь! Нельзя любить убийцу!

— К сожалению, можно. Но Болек не убивал.

— Она внушила вам. И себе внушила, чтобы как-то оправдать свою любовь. Он испорченный, честолюбивый парень, цинично использующий доверие девушки...

— Но ведь вы даже незнакомы с ним!

— Нет, — холодно произнес Рыдзевский, — незнаком. Но я собирал о нем информацию.

Теперь удивился Кортель.

— Зачем?

— Я хотел знать, кто мой соперник. Бася, — он снова обратился к ней, — постарайтесь объяснить Зосе... Должна же она понять...

— Что понять? — спросила Бася. — Что ей с вами было бы удобней? Такие вещи не поддаются холодному расчету. Но я хочу вам посоветовать только одно: если вы хотите сохранить дружбу с Зосей, никогда не называйте Болека убийцей. Она этому никогда не поверит. И я тоже, — добавила она с чувством.

— Прекрасно, — сказал Кортель, обращаясь к Басе. — Но ты, Бася, забываешь, что так или иначе Окольский преступник, и твоим долгом как приятельницы Зельской было бы, пожалуй, предостеречь ее, что каждая попытка оказания ему помощи или установления контакта...

— Боже! — воскликнула она. — Ты и впрямь ни на гран не веришь в женскую интуицию! Болек не мог убить!

— Это почему же? — казалось, что до Баси не доходит то, что он говорит. — Это почему же он не мог убить? Я разыскиваю его и подозреваю, что твоя приятельница знает...

— Ничего она не знает! — быстро ответила Бася. — Вы тоже уверены в этом? — обратилась она к Рыдзевскому.

Инженер молчал. Он отодвинул кофе и сказал, что ему пора идти. Выглядел он усталым и удрученным.

— Я убедительно прошу вас, — сказал он, целуя на прощание руку Басе, — никому не говорить о сегодняшнем разговоре. Я не хотел бы, чтобы Зося узнала...

Бася и Кортель остались одни. Он ходил по комнате, как по тюремной камере, цепляясь за мебель.

— Так о чем ты хотела со мной поговорить, Бася?

Бася подошла к нему.

— Почему ты вдруг стал чужим?

— Это не я, а ты. Мы должны друг другу доверять, если хотим быть вместе.

— Ты мне не доверяешь? — спросила она.

— Теперь уже нет.

— Да... — сказала Бася, садясь на диван. — Ты что, всегда бываешь милиционером?

— Что за вопрос, Бася?

— Ты никогда не забываешь своих обязанностей. Даже когда со мной...

— О чем все-таки ты хотела поговорить?

Она вздохнула.

— О Зосе. Кто-то за ней ходит, следит за каждым ее шагом.

Кортель подумал, что его ребята не очень чисто работают.

— Что же она заметила? — спросил он.

— Какого-то мужчину. Несколько раз, садясь в такси, она замечала, как он берет следующее и едет за ней. Может, это давно длится, но она только позавчера заметила.

— Смогла бы она его узнать?

— Едва ли... Видела она его вечером, да и то издалека. Говорит, высокий, худой...

— Скажи, Бася, это Зося тебя просила поговорить со мной?

— Нет, нет... Упаси боже!

— Даже так?.. — Он подошел к Басе и положил ей на плечи руки и тут же почувствовал частое дыхание девушки. — Послушай, Бася, прекратим, пока не поздно, эту игру. Ведь ты же вставляешь нам палки в колеса... — Кортель подчеркнул слово «нам». — Ну, что ты знаешь?

Она молчала.

— Тогда я скажу тебе сам: Зося прячет Болека. Она поверила ему и боится, что если мы теперь арестуем его и он предстанет перед судом, то будет осужден за убийство, которого не совершал. Каждый получает то, что заслужил.

Бася торопливо полезла в сумочку и поднесла к глазам платочек.

— Почему ты плачешь?

Она посмотрела на него уже сухими глазами.

— Плачу? Тебе показалось. Ты ничего но понимаешь, Станислав! — воскликнула она. — Или притворяешься! Ты на самом деле веришь, что на свете всегда побеждает справедливость? Как в приключенческом романе! Невиновный не будет наказан! Что ты сделаешь, если схватишь этого парня? Отдашь его прокурору, да? А прокурор? У него все доказательства, показания тех двоих... ты ведь сам говорил. Он напишет обвинительный акт. И Болен получит пятнадцать-двадцать лет. Что касается смертного приговора, то у суда всегда остаются какие-то сомнения... Те двое до прихода Болека не входили в кабинет.

— Откуда ты все знаешь?

— Знаю.

— От Зоси, конечно. Окольский ей рассказывал.

— Ты угадал, от Зоси. А сделал ли ты что-нибудь, чтобы найти убийцу? И вообще, ты мог хотя бы предположить, что девушку убил кто-то другой?..

Кортель молчал.

— Ты ничего не сделал! Ты думаешь только об одном: как бы схватить третьего грабителя...

— Почему тебя это так волнует?

— Странные слова! Да он же парень моей подруги! И не просто парень! Я знаю его. А кроме тебя и Зоси, у меня нет более близких людей.

Она умолкла.

— И поэтому ты решила ей помочь. — Кортель взял ее за руку. — Расскажи мне все.

— Тебе или сотруднику городской комендатуры?

Он пожал плечами.

— Это одно и то же.

— Если я когда-нибудь стану твоей женой, ты будешь рассказывать мне все?

— Это будет зависеть от тебя.

— Почему?

— От того, что ты мне сегодня расскажешь.

Она встала около окна спиной к нему. Уже темнело, на фоне неба мерцали первые неоновые лампы.

— Трудно мне, — тихо сказала Бася, — и очень грустно...

— Доверься мне, — повторил он.

Она внезапно повернулась.

— Мне нечего тебе сказать, любимый. Во всяком случае, не в этом дело.

IX

Почему именно ему, Станиславу Кортелю, не везет? Отчего не встретилась ему такая девушка, как Мария? Но что делать? Отречься от Баси? Кортель чувствовал, что этого он не сможет сделать. Ушел от нее, даже не попрощался. Смешон, как обиженный мальчишка. Она проводила его до дверей и встала на пороге, ожидая, что он посмотрит на нее. Кортель не оглянулся.

Заходя в кафе, он увидел в зеркале свое отражение. На него смотрел среднего роста мужчина, несколько сутуловатый, в мешковатом костюме. Любовник-герой! Как он мог поверить, что она любит его? А может, все-таки любит?.. Сказала бы тогда правду. А она... Да, он должен использовать полученную от нее информацию. Так и подумал: «полученную информацию». Он стал смотреть на Басю так, как будто она была каким образом связана с этим делом. Подозреваемая? Сообщница? Ерунда, конечно, просто-напросто взбалмошная девчонка. Однако доложить шефу о разговоре с Басей с Рыдзевским необходимо. А может, не надо?

Утром Кортель составил рапорт для шефа. Майор был не в настроении, сидел неподвижно за столом, и его круглое, даже чуть толстощекое лицо «доброго парня» приняло строгое выражение. Кортель многое собирался ему сказать. Наблюдение за Зосей Зельской и Золотой Аней не давало никаких результатов. Рапорты осведомителей также были «пустыми». Они перетрясли все злачные места, квартиры всех друзей Окольского, но безуспешно.

— Вы пошли плохой дорожкой, — сухо констатировал майор. — Зря тратите время своих сотрудников.

— Зося Зельская знает, где прячется Окольский.

— Откуда такая уверенность?

— Знает, — повторил Кортель.

— Интуиция? — Майор не улыбался, потому что улыбка сразу же придавала его лицу привычное добродушие. — Попробуй из нее что-нибудь выжать.

— Я пытался.

— Ну хорошо. Я допрошу ее лично. Думаю, что Окольский спрятался где-то в провинции.

— Я думаю, что он в Варшаве, — возразил Кортель.

— Думаю, думаю... — вспылил майор, — а меня сегодня вызывают в Главную комендатуру, что я сообщу им?

— А разве у них нет дел, которые тянутся месяцами?

— Есть. А что из этого? — бросил он резко.

Кортель ничего не ответил.

Он знал уже, что должен делать, но об этом пока не собирался говорить майору.

— Я полагаю, что в следствие необходимо ввести новую версию.

— А именно?

— Предположить, что убил кто-то другой, не Окольский, — все же сказал он.

— Час от часу не легче! — Глаза шефа потемнели. — Ты хочешь всем все запутать? Соболь многократно допрашивал Циклона и Желтого Тадека. Разве ты не читал протоколы? Хотя у нас бывает и так, — добавил он, — левая рука не знает, что делает правая. Не подлежит никакому сомнению, что Окольский первым вошел в кабинет. Впрочем, ты ведь разговаривал с Зельской. Она тоже подтвердила это со слов Окольского. Он не сознался только в убийстве. Кто же, по-твоему, еще может входить в расчет?

— Пущак — водитель частного такси... — начал Кортель.

— Мы уже рассматривали эту возможность, слишком маловероятно, хотя... не лишено логики. Однако никто не знал, что у Пущака с девушкой свидание. Зачем бы ему тогда возвращаться на виллу?

— Допустим, что забыл убрать орудие убийства и отпечатки пальцев. Теперь об этом знают все.

— Ну и что? Положим, он приходит, видит следы ограбления, понимает, что подозрение в убийстве падет на грабителей, и вызывает милицию? Зачем?

— Чтобы отвести подозрение от себя. Он, это же ясно, рассуждает, как и мы...

— Ужасно смекалистый тип. И хладнокровный. Знаешь, что скажет прокурор, если ему предложить обвинение, которое опирается на такое рассуждение?

— Знаю. Я же не утверждаю, что совершил убийство именно он, Пущак.

— Тогда кто?

— Понятия не имею. Я предлагаю версию, что это мог сделать кто-то другой, необязательно Окольский. Например, Ладынь...

— Глупости!

— ...инженер боится жены, а девушка его шантажирует...

— Беллетристика! По такому поводу не убивают. Скорее больше платят.

— Тогда двоюродный брат убитой — Альфред Вашко.

— Ни мотивов, ни доказательств.

— Может, кто-нибудь еще, скажем тот, кто забрал из стола Ладыня записки этого инженера... как же его звали... Бильского.

— Взять записки мог и Окольский. Послушай, Кортель, многовато в этих рассуждениях странных стечений обстоятельств. Не достаточно ли того, что приходят грабители, а за ними — Пущак. А ты еще предполагаешь, что кто-то побывал перед грабителями...

— А как объяснить результат экспертизы? Удар нанес убийца, стоящий у стола; Казимира Вашко лежала между столом и дверью...

— Знаю, — сказал майор, — это твой самый серьезный аргумент. Однако это вовсе не значит, что убийца был уже в кабинете, когда вошла девушка. Можно представить себе другую ситуацию: грабители вырезают форточку и проникают в зал. Напуганная девушка бежит наверх. Она видит, как они очищают первый этаж. Парализованная страхом, неспособная что-либо предпринять, она сжалась в комок в темном коридоре наверху... Слышит шаги по лестнице. Бежит в кабинет, вспоминает о балконе, но не в силах даже раздвинуть портьеру. В это время появляется Окольский, встает у стола. Тогда она меняет намерение, хочет убежать через коридор, и тут он ее убивает... Все это длится несколько секунд...

— Правдоподобно, — замечает Кортель, — но тогда как объяснить, почему в кабинете горел свет? И Циклон и Желтый Тадек утверждают единодушно, что сначала увидели лампу на столе.

— Ее мог включить Окольский. Вошел, зажег и только тогда увидел девушку, стоящую посреди комнаты...

— А если оспорить показания Циклона и Тадека? Можно представить, что один из них был первым наверху, потом оба решили свалить всю вину на Окольского.

— Не понимаю, почему ты выискиваешь всевозможные аргументы в пользу Окольского? Ты же хорошо знаешь, что Циклон и Тадек не врут. Впрочем, это же подтвердила и сама Зельская. Ты и в самом деле веришь, что Окольский не убивал?

Кортель сказал майору, что вера здесь ни при чем. Разумеется, он будет искать Окольского. Допросит еще раз Зельскую и, пожалуй, Золотую Аню.

Когда он вышел из кабинета, ему в голову пришла мысль, что он действительно в первый раз «осложнял» дело вопреки своему желанию. В сущности, майор прав: нет ни одного доказательства того, что до Окольского кто-либо побывал в кабинете Ладыня. Никто иной не мог убить, только этот парень, Окольский, которого скорее всего прячет Зося Зельская.

Он уже знал, что должен делать, но в тот день не нашел ни минуты свободного времени, чтобы начать осуществление своего плана... Сначала он нанес визит жене Ладыня; день был чудесный, и он после разговора с майором захотел хотя бы на час исчезнуть из комендатуры. Расторопная, несколько рыхлая блондинка приняла его с явным и неожиданным удовлетворением.

— Я знала, что вы придете, — сказала она. — Я хотела пойти к вам с мужем, но он заупрямился, сказал, что сам... Нашли уже убийцу?

— Нет.

Она предложила кофе. На первом этаже был наведен уже идеальный порядок, и Кортель подумал, что вопреки сплетням соседки жена Ладыня умеет неплохо заниматься домом.

— У меня испорчен отпуск, да что поделаешь... Итак, жду ваших вопросов. — И она подвинула к нему вазочку с печеньем.

— Верно ли то, что ваш муж возвращался в день отлета из аэропорта домой? Во сколько это было?

Она вдруг рассмеялась.

— Уж не подозреваете ли вы моего Эдварда? Слово чести — он совершенно не способен к убийству молоденьких девушек...

— Я ни в чем его не подозреваю. Дело в том, что мы арестовали грабителей, которые дали показания, а теперь мне необходимо кое-что уточнить.

— Хорошо, хорошо... Эдвард был здесь около восьми. Забыл портфель. Он всегда что-нибудь забывает.

— И возвратился в аэропорт около девяти...

— Кажется, хотя я не посмотрела на часы. Я встретила приятельницу, и мы пили кофе наверху. Эдвард пришел за мной только тогда, когда объявили посадку на самолет.

«Для чего она все это говорит? — подумал Кортель. — Как будто хочет лишить своего мужа всякого алиби».

А жена Ладыня тем временем говорила дальше:

— Около девяти Эдвард появился в кафе в обществе Рыдзевского. Рыдзевский попрощался, а Эдвард исчез, наверное, флиртовал с девчонками из обслуживания. Крест господний, — вздохнула она, но получилось не очень трагично. Она замолчала, но тут же снова разразилась смехом. — Я страстная читательница криминальных романов, пан инспектор, так что знаю, что вы подумали... Что у мужа нет алиби... Ну и что из этого? Вы и так все без моей помощи установите, но ведь никто не станет всерьез подозревать моего мужа в убийстве бедной девушки. — Она вдруг стала серьезной. — Жаль мне ее, право, жаль... Мой смех, вы меня извините, только самозащита. Нелегко забыть, что она умерла в моем доме. Девушка была очень хороша собой... Нравилась Эдварду, но ему нравятся все молоденькие девушки... Я никогда не смотрю на это серьезно. Мой муж совершенно иного типа человек, чем Рыдзевский, с которым вы уже знакомы. Рыдзевский всегда серьезен и потому всегда несчастен. Эдвард же не умеет быть несчастным.

— Часто ли приходил к вам Рыдзевский?

— Не очень. Он необщительный. Ему давно пора жениться, да вот влюблен безответно...

— В женщину моложе его на много лет...

— Да, — сказала жена Ладыня, — это редко заканчивается хорошо. Видите ли, Зося прекрасная девушка, но никого нельзя заставить любить насильно. Не стоит даже пытаться...

— Вы хорошо знаете Зельскую?

— Она моя подруга. Мое правило, — она горько улыбнулась, — дружить с хорошенькой секретаршей мужа. Поначалу я только присматривалась к ней, а потом полюбила на самом деле. Именно о ней я хотела поговорить с вами... Вы ведь ищете ее парня?..

— Вы знаете?

— Конечно. Зося мне все рассказала.

«Еще одна, — подумал Кортель, — настоящий женский заговор!»

— Этот парень легкомысленный и глупый. Строгое наказание исправит его, но я верю в чутье Зоси и ее ум: он не убивал. А впрочем, я его тоже знаю.

— Вы его знаете?

— Да, Зося как-то представила мне его в кафе. Он произвел на меня очень хорошее впечатление: чувствительный, нервный, вероятно, несчастливый...

Кортель постепенно терял терпение.

— Тогда скажите Зельской, что укрывание или попытка установить контакт с преступником может окончиться для нее весьма печально... Она должна искренне признаться.

— Какие вы все-таки, мужчины, примитивные! Прошу прощения. Прежде всего надо отыскать настоящего убийцу.

— Но если убийца не Окольский, то кто же? Может быть, ваш муж? — бросил он резко.

— Нет, кто-то другой. — Она подошла к окну и встала к нему спиной, как прошлый раз Бася. — Вы слепы, — сказала она наконец, — совершенно слепы...

На вопрос, как это понимать — «вы слепы», она пожала плечами.

— Может быть, вы кого-нибудь подозреваете?

— Это вы должны кого-то подозревать. Выпьете еще кофе?

Кортель отказался. Он возвращался в комендатуру в плохом настроении. Неужели что-то существенное проглядел? На каком основании три женщины, ибо их было уже три, свято верили в невиновность скрывающегося Окольского?

В комендатуре его ждали двое: молодая женщина в мини, которую он никогда не видел, и инженер Ладынь. Первым он пригласил Ладыня. Инженер поставил на пол рядом со стулом красивый желтый кожаный портфель. На сей раз Ладынь был более спокоен, чем в их первую встречу, говорил свободней, с заметным раздумьем.

— Представьте себе, я нашел бумаги Бильского!

— Где?

— У меня на работе, в ящике письменного стола.

— Значит, вы их не брали с собой домой, а оставили на работе. Следовательно, их не украли.

Ладынь долго молчал.

— Это можно было предположить. Я ужасно рассеян. Но я был убежден, что, когда Бильская вышла, я положил бумаги в портфель и унес домой. Потом их положил в ящик письменного стола, а в портфель сунул книги, нужные мне в Венгрии... Я убежден, что именно так все было... А вообще, я мог ошибиться... Скажите, пожалуйста, насколько обманчива человеческая память.

— Значит, вы приезжали из аэропорта за портфелем?

— Да. Он очень удобен. Мне его подарили в Бельгии, там проводилась научная конференция. Мы были с Рыдзевским. — Он вдруг открыл портфель, показывая, насколько он вместителен, сколько там всяких отделений, закрывающихся на «молнии». — А вот и папка с бумагами. Я полагал, что вы захотите сами взглянуть.

— Да. Вы просматривали эти бумаги?

— Просматривал, — сразу ответил Ладынь, — и... — он вдруг понизил голос, — и рад.

— Отчего?

— Видите ли, я рассуждал так: если эти бумаги исчезли, то есть если их кто-то украл, то последний может найти в них нечто такое, публикация чего причинила бы ущерб...

— Не могли бы вы конкретнее? Кому?

Ладынь был явно недоволен собой.

— Оказалось, — неохотно подтвердил он, — что в бумагах Бильского ничего такого не было, мои подозрения были совершенно лишены оснований и обижали...

— Кого?

— Я не хотел бы об этом говорить. Однако, если вы настаиваете, я просил бы, чтобы это осталось между нами. Мой друг, как вы уже знаете, инженер Рыдзевский, изобрел материал, известный под названием «соляр». Это очень выгодный современный материал... дело не в технических достоинствах. Открытие было сделано через несколько месяцев после смерти Бильского, и ходила даже сплетня, что это был замысел Бильского... Впрочем, Рыдзевский был самым близким к нему сотрудником и его ассистентом... Так что сплетня полностью лишена оснований... В бумагах Бильского нет на этот счет ни одной заметки...

— А может, ее кто-то изъял? — Кортель вдруг почувствовал, что задал лишний вопрос.

Ладынь улыбнулся.

— Бильский был жутким педантом, пан инспектор. Его записки тщательно пронумерованы, впрочем, вы сами увидите. Они, оказывается, преспокойненько лежали в моем столе.

— Кому вы оставляли ключ от стола?

— Секретарю, конечно... Зельской.

— И она и Рыдзевский знали о существовании записок Бильского?

— Да... Я ведь сказал.

Кортель осторожно открыл папку. Надо будет переслать на экспертизу. Ладынь уверен, что забирал бумаги домой, а обнаружил их на работе... Прежде он был уверен... Теперь готов допустить, что он ошибся... Если кто-то выкрал бумаги из домашнего кабинета инженера и отнес их потом в рабочий кабинет, то он рассчитывал, видимо, на рассеянность руководителя института. Вероятно, документы просматривались в перчатках. И к этому причастными могут быть только два лица: Рыдзевский и Зельская... А может, есть и третье: тот, кто мог быть на вилле перед грабителями... Да, но нет ни одного доказательства, что документы были украдены... Может, Ладынь действительно ошибся и оставил их на работе? Тогда зачем он рассказал всю эту историю с Рыдзевский? Он мог бы оставить при себе свои подозрения. Значит, ему для чего-то нужно было рассказать. Кортель почувствовал вдруг ничем не объяснимую неприязнь к Ладыню. Рыдзевский казался ему более симпатичным, чем шеф института.

— Скажите, не было ли в записках Бильского чего-то такого, что могло быть интересным другим лицам?

— Ничего не было, — убежденно заявил Ладынь.

— Никаких мыслей, ценных предложений, выгодных иностранным фирмам?

— Шутите, пан инспектор. Тут даже не о чем говорить.

А может, Ладынь сам придумал исчезновение документов? Но зачем? Чтобы иметь возможность уничтожить их потом, после просмотра, если бы это было необходимо по какой-то причине?.. Кортель посчитал эту мысль маловероятной.

— Проявлял ли Рыдзевский какой-либо интерес к запискам Бильского?

— Даже не спрашивал...

В кабинете становилось все жарче. Когда Кортель открыл дверь, из коридора пахнула волна свежего воздуха.

— Я полагаю, что мы еще встретимся, — сказал он на прощание Ладыню и жестом пригласил войти ожидавшую его женщину.

Она была не слишком хороша собой: продолговатое лицо с мужскими чертами, грубая линия губ, накрашенных яркой помадой. Женщина села на стул и тут же достала сигареты.

— Я очень долго ждала, — сказала она. — Я жена Антони Пущака, водителя такси. Не знала, что здесь так долго ждут...

Кортель вспомнил ту девушку, Казимиру Вашко, и подумал, что жена Пущака не имела бы рядом с нею никаких шансов... если бы не деньги отца...

— Я вас слушаю.

Пани Пущак погасила сигарету.

— Извините меня, но дело касается анонимки, — начала она довольно спокойно и внезапно разразилась потоком слов: что она, конечно, любит своего мужа, но жить с ним не будет, если он ее обманывает или если у него руки запятнаны кровью. А деньги... Она не хотела верить отцу, что Антони женится на ней только ради денег, но теперь она все сама видит... Сегодня утром он забрал их общую сберкнижку, хотя они решили, что каждой копейкой будут распоряжаться вместе.

— Я знаю, что я некрасива, — сказала она вдруг спокойней, — а неинтересные девушки не могут слишком много требовать от жизни...

— Может быть, вы начнете все по порядку?

А порядка-то, по словам пани Пущак, никакого нет. Еще перед свадьбой она догадывалась, что Антони ходит с другой девушкой, даже видела его как-то с ней в кафе, но надеялась, что это пройдет. Мать учила ее терпению. «С мужчинами насильно нельзя, моя дорогая». А таксиста вообще не проследишь: у него нет четкого графика работы, всегда может сказать, что ездил далеко. В последнее время он был очень беспокойным, нервным... Вчера он кончил работу в одиннадцать, а когда лег спать, она проверила его карманы.

— Это надо делать, пан инспектор, — заявила она. — И то, что я нашла... — Пани Пущак открыла сумочку и протянула Кортелю серый конверт без адреса.

— Что это?

— Взгляните, пожалуйста, что в нем... может, я и не пришла бы к вам, если бы он не забрал сберкнижку. Он хочет заплатить.

Кортель вытащил из конверта листок бумаги, на котором были наклеены буквы, вырезанные из газет. Прочитал:

«Если ты не хочешь, чтобы милиция и твоя жена узнали, что ты убил свою любовницу, оставь завтра, в среду, в 23.30 пятнадцать тысяч злотых в телефонной будке на углу улиц Черняковской и Снегоцкой. Деньги положи в телефонную книжку и уезжай. Если не сделаешь так, ты знаешь, что тебя ждет...»

— Пан инспектор, он не убивал, — неожиданно зашептала она. — Это вранье. — В ее глазах стояли слезы. — Зачем он хочет платить? Я думала: не пойду... думала... поговорю с ним, но я боюсь... Человек никогда не знает, с кем в действительности имеет дело.

— Вы правы, — сказал Кортель и посмотрел на часы.

Было решено не вызывать Пущака в комендатуру, поскольку шантажист или шантажисты, вероятнее всего, следят за водителем.

Но кто автор анонимки? Свидетель событий на Каневской, о котором до сих пор ничего не знают? Скрывающийся Окольский? Неужели Пущак на самом деле собирался платить? Если это так, тогда он врал на первом допросе.

Опермашины без труда установили местопребывание такси за номером 243. Пущак был на стоянке перед Гданьским вокзалом. Туда выехал Людек и в качестве пассажира попросил отвезти его на тихую и спокойную улицу Прухника. По дороге он установил, что за такси Пущака наблюдения не ведется. На улице Прухника уже стоял Кортель. Инспектор сел рядом с водителем. Пущак сразу не узнал его и, лишь когда остановились на углу Столечной, внимательно посмотрел на нового пассажира.

— Пан капитан?! — удивился он.

— Поезжайте в сторону Белян, — приказал Кортель. — По дороге побеседуем.

Пущак сразу сознался в получении анонимки.

— Ей-богу, пан капитан, — шептал он, — сегодня хотел бежать в милицию, искал в карманах эту записку и не нашел. Да все равно жизни не будет, моя Янка не дает мне покоя...

— Не выдумывайте, Пущак, вы взяли из дома сберкнижку...

— Да, — ответил он.

Они поехали в сторону белянского леса и остановились на участке в конце дороги. По Висле плыл пароход, набитый пассажирами.

— Покажите эту книжечку.

Водитель сидел неподвижно, держась руками за баранку.

— Нечего смотреть, пан капитан, сегодня утром я снял пятнадцать тысяч.

— Почему вы хотели заплатить?

Пущак внезапно взорвался:

— А что мне оставалось делать?! Вас я не боялся, но ее, мою жену... Если бы он написал ей, вы сами понимаете...

— Она и так знала...

— Ничего не знала... Она просто ревнива как черт. Постоянно меня подозревает, что я ей изменяю. Если бы я знал, выбросил...

— Надо было так и сделать, — сухо сказал Кортель. — Может, Казимира Вашко и жила бы еще.

Пущак взглянул на инспектора с испугом.

— Пан капитан, я не виноват! Я ничего не сделал...

— В тот день, когда вы пошли на виллу Ладыня, что сказали жене?

— Что сегодня работаю в ночь.

— Она поверила вам?

— Она мне никогда не верит.

— Где вы поставили автомобиль?

— На площади Инвалидов. Я не хотел подъезжать к чужому дому.

— Не хотели, чтобы вас заметили, — сказал Кортель.

— Я ничего не сделал... Это все через Янку... Она уже несколько раз ездила по городу и искала мое такси. Проверяла, не пошел ли я к девке...

«Она могла и в тот день следить за Пущаком, — подумал Кортель. — А потом... Нет, скорее раньше...»

— Как вы получили анонимку?

— Я нашел ее вчера утром, когда открыл дверцу машины. Она лежала на моем сиденье. Я держу автомобиль около дома.

— Значит, кто-то ночью залез в автомобиль?

— Наверное, кто-то открыл ветровое стекло, — сказал Пущак. — Но я ничего не заметил. Никакого повреждения. Профессиональная работа... — Он умолк, а затем, не глядя на Кортеля, спросил: — Что же мне делать, пан капитан?

— Следуйте точно моей инструкции...

X

На перекрестке улиц Черняковской и Снегоцкой часто можно видеть подвыпивших гуляк. Ночью, когда уже нет сил добраться домой, они направляются к парку культуры и засыпают там на лавочках или попросту в кустах. Время от времени фары милицейских машин находят их в темноте, но милиция бывает здесь редко, и пьяницы безмятежно спят, не опасаясь вытрезвителей.

В ту ночь, где-то в четверть двенадцатого, двое подгулявших молодых людей, с трудом сохраняя равновесие и лихо напевая песенку о швейцаре и седых волосах, дотащились до угла улицы Снегоцкой и остановились у витрины водочного магазина. Им нужна была хотя бы четвертинка. Они пытались сломать засов на дверях и решетку. Наконец один из них сел на тротуар, заявив, что отсюда никуда не пойдет. Другой кое-как поднял его, пытаясь оттащить в глубь улицы Черняковской. Вдоль тротуара на Снегоцкой, как обычно, стояли автомобили. Парень, который, казалось, несколько лучше держался на ногах, заглянул через стекло внутрь польского «фиата» и даже проверил, не забыл ли случайно владелец запереть двери...

Время подходило к половине двенадцатого. Кортель, спрятавшись в кустах, откуда насквозь просматривалась Снегоцкая улица, с улыбкой наблюдал за этой сценой. На ближайшей лавочке дремали двое мужчин в рабочих комбинезонах.

Вдали он увидел приближающийся свет фар. Такси притормозило на углу Снегоцкой. Водитель хлопнул дверцей и вошел в телефонную будку. Взял трубку, осмотрелся... Двое пьяных, с трудом волоча ноги, уходили в сторону нового жилого района между Черняковской и Горношленской. Вокруг было пусто и тихо... Где-то недалеко раздался звук внезапно затормозившего автомобиля. Водитель такси повесил трубку и быстрым движением запихнул продолговатый конверт в телефонную книжку. Выйдя из будки, он, не оглядываясь, сел в машину. Скрежетнула включенная скорость. «Варшава» развернулась и помчалась на Людную.

Кортель нащупал под пиджаком кобуру пистолета. Открыл... Теперь оставалось только ждать...

На обоих тротуарах улицы было пусто. Тишина. Где-то далеко на Горношленской опять какой-то пьяный пытался затянуть песню о швейцаре и о ключе. Перебежала дорогу девушка. Вспыхнули автомобильные фары, красный «рено» резко затормозил перед домом на углу улицы Гвардистов и Черняковской.

Неужели шантажисту не хватило смелости? Шли минуты. И наконец Кортель увидел: в воротах дома на Снегоцкой появился высокий мужчина. Инспектор не увидел его лица, но силуэт показался ему знакомым... Мужчина долго осматривался и, не заметив ничего подозрительного, быстрым шагом направился к телефонной будке. Даже не поднимая трубки, он раскрыл книжку, вытащил оттуда продолговатый конверт и сунул его в карман. Когда он толкнул дверь, на тротуаре снова появились двое пьяных. Из «фиата», стоявшего на Снегоцкой, выбежал мужчина в светлом плаще, и двое в комбинезонах, мирно дремавших рядом с Кортелем, уже перебегали дорогу... Мужчина все понял. Он был окружен. И мог побежать только в одном направлении: прямо по Черняковской к новому району. Не задумываясь, он оттолкнул пьяного, который очень близко подлез к нему, но тот даже не пошатнулся — быстрым движением он бросил мужчину на тротуар, а его коллега, тот, что напевал песню о швейцаре, уже надевал наручники. Операция была окончена. Она прошла легко, легче, чем предполагали ее участники. Мужчина в наручниках с трудом поднялся с земли, вероятно, он не был профессионалом.

Кортель подошел к нему и посмотрел в лицо. И тут же его узнал: это был Альфред Вашко — двоюродный брат убитой Казимиры. Он тяжело дышал раскрытым ртом.

Подъехала машина. Кортель сел рядом с водителем и взглянул на часы. Был уже первый час, звонить Басе поздно, но сегодня он все равно не позвонил бы ей...

Допрос инспектор начал утром следующего дня. Длинные руки Вашко беспомощно лежали на коленях. Инспектор закурил сигарету и стал просматривать протокол. Он никогда не начинал разговор с ходу. В кабинете стояла тишина и только слышалось тяжелое дыхание Вашко.

— Расскажите подробнее, что вы делали вчера вечером, — сказал наконец Кортель.

— Вы же знаете...

— Рассказывайте...

— Ну, мы кончили работу в мастерской около семи, потом я пошел домой, поужинал и поехал на Черняковскую.

— Зачем?

Вашко заколебался. Кортель знал это состояние допрашиваемых, когда те еще раздумывают, стоит ли говорить правду, молчать или же все отрицать... Они лихорадочно отыскивают самую удобную версию, начинают с вранья, потом отступают и вконец запутываются. Вашко создавал впечатление человека, лишенного воображения, думал медленно; ночи, проведенной им в камере, видно, не хватило для создания легенды, которую можно было бы всучить следствию. Понимая это, Кортель выбрал достаточно простой, но почти всегда срабатывающий метод допроса.

— Я предупреждаю, на вас может пасть подозрение в убийстве вашей сестры Казимиры Вашко, — сказал он сухо.

Парень вскочил со стула и, чуть наклонившись над столом, забормотал:

— Я... пан... я же ее пальцем никогда не тронул! Я ее... Нет! — вскрикнул он. — Это он вам так сказал. Он врет!

— Сядьте! — резко перебил его Кортель. — Для вас единственное спасение — говорить правду!

Сколько раз Кортель повторял эту фразу! Он подумал, что опыт однажды подведет его...

— Я не буду врать, — сказал тихо Вашко.

— Увидим. Когда вы узнали о том, что Пущак дружит с вашей сестрой?

— Давно, очень давно... несколько месяцев назад.

— Она вам об этом сама сказала?

— Нет. Она была замкнутой, извините. Только несколько недель назад шепнула матери, что выходит замуж за шофера, который купил такси. Радовалась...

— Откуда вы это узнали?

— Я их видел.

— Вы следили за ней?

Альфред Вашко молчал.

— Вы ходили за ней?

— Ходил, — подтвердил он. Его взгляд не казался теперь усталым, парень смотрел куда-то в пространство, как бы забыв о том, где он находится. — Да, — говорил он. — Пущак сажал ее в такси и вез за город. На Медзошинский Вал. — Он едва сдержал проклятия. — Она соглашалась на все, потому что у этого типа были деньги и он обещал жениться на ней. Она была дурочкой. Наивной. Я все знал! — снова взорвался он. — Я мог бы рассказать ей, что он женится на другой, но мне было жалко ее...

— За Пущаком вы тоже следили?

— Следил, — сказал он равнодушно. — Она возвращалась домой счастливая, вся накрашена, а я... — Он вдруг съежился на стуле и протянул перед собой руки, опираясь толстыми пальцами о стол. — Мать знала. Мать говорила мне: «Она же сестра тебе...» Ну и что, что сестра? — крикнул он. — Ну и что? Не родная же... Он не убил бы ее, если бы...

— Откуда вы знаете, что он убил?

Вашко взглянул на Кортеля, глаза его были почти белыми.

— Можете не верить, — пробормотал он. — Я видел Пущака, когда он вылезал из такси на площади Инвалидов.

Значит, во время первого разговора Вашко врал. В тот день он не был ни в мастерской, ни дома.

— Вы видели его на площади Инвалидов? — повторил Кортель. — Что вы там делали?

Парень испугался. Спросил, можно ли закурить, и, получив разрешение, стал жадно затягиваться...

— Что делал? — повторил оп. — Ничего... Я пошел вслед за ней, как всегда. Увидел, что она вошла в виллу... Я немного покружил по Каневской, возвратился на площадь. И тут Пущак подъехал на своем такси, вышел из машины и пошел тоже туда... за ней... А я домой... Ждал всю ночь... А утром пришла милиция...

— Вернемся еще раз к этому, — сказал Кортель.

Инспектор подумал, что Альфред мог быть на вилле и до прихода Пущака, а также и грабителей. Как долго он гулял по Каневской, если на самом деле гулял? Предположим, что Казимира сделала бутерброды, в это время пришли грабители, за ними Пущак... А может, Пущак появился раньше?

— Вы не смотрели на часы? — спросил Кортель.

— Когда? Тогда? У меня нет часов. Дома только будильник.

— Сколько приблизительно времени вы ходили по Каневской?

— Долго.

— Как долго? Двадцать минут? Полчаса?

— Пожалуй, так, — сказал он неуверенно.

— Кого-нибудь видели?

— Только прохожих. Как всегда на улице. Их было мало. Вообще-то я не смотрел, — добавил он.

Вашко обмяк, сидел ссутулясь. Кортель знал, что усталые и равнодушные люди в таком состоянии обычно не врут, а либо молчат, либо говорят правду.

— Когда вы решили шантажировать Пущака?

— После ее смерти...

— Сразу же после ее смерти?

— Нет, прошло дня два... Он должен был мне заплатить, — сказал Вашко резко. — Я решил, что он должен платить мне всю жизнь. Я говорю правду.

— А не пришло ли вам в голову, что прежде всего следовало объясниться в милиции и рассказать все, что знаете о Пущаке?

— Нет, не пришло, — голос его звучал искренне. — Это не мое дело. Мне надо было, чтобы он платил мне всю жизнь за ее смерть. С него причиталось мне...

— Кто-нибудь знал о том, что вы пишете анонимку?

— Я все это один делал. Матери ничего не говорил, ровно столько, чтобы она держала язык за зубами. Я не вру, извините... Я хотел пойти к нему сам и потребовать открыто, но подумал, что если человек будет знать меня, то меньше будет бояться. Мне нужен был его страх больше, чем эти деньги.

Кортель больше уже не задавал вопросов. Прокурор, конечно, без труда подпишет санкцию: шантаж. Но только ли шантаж инкриминируют Альфреду Вашко?

Уже немилосердно досаждала жара. Кортель снял пиджак и встал около окна. Темные тучи повисли над Жолибожем. Подумалось о дожде и тумане. О весенней утренней прохладе. С неохотой подумал о роли, которую он решил сегодня сыграть. Позвонил телефон. Поднося трубку к уху, Кортель был уверен, что звонит шеф, но услышал голос Беганьского, чуть охрипший, ироничный.

— Сколько у тебя уже подозреваемых в убийстве Казимиры Вашко?

— Оставь меня в покое!

— Да не сердись ты, старина. Только не усложняй, а упрощай. Жизнь, если разобраться, чертовски проста. Кстати, у меня сюрприз.

— Слушаю, — сказал Кортель без всякого интереса.

— Нашелся еще один, кто опознал того типа, которого зарезало поездом.

— Опять где-то на другом конце Польши?

— Тебя уже это не интересует? Так я не настаиваю. Скажу, что это девушка. Из Колобжега. Она сейчас в Варшаве. Если у тебя есть хоть полчаса — приезжай.

— Полчаса, — сказал Кортель, — и не больше.

XI

Кафе выглядело довольно грубо, особенно бар с высокими табуретками у стойки и парой столиков в узком и темном углу.

Кортель ждал. Он был готов к долгому ожиданию, для него это не впервой. Терпению инспектор обучался сначала в партизанах, потом на фронте и, наконец, здесь, в милиции. Однажды случилось, что Кортель просидел под деревом двое суток в ожидании преступника, но тот так и не появился. Но сегодня время, которое он должен провести в кафе, тянулось особенно долго. Он заказал рюмку коньяка, потом еще одну, пил не спеша, не спуская глаз с ворот дома напротив. Кортель пытался расслабиться. День сегодня выдался тяжелым, и Кортель заслужил небольшой отдых. В самом деле, допрос Вашко, разговор с шефом, еще эти полчаса у Беганьского, которые вылились почти в час... Он припомнил лицо этой девушки из Колобжега. Девушка! Почти сорокалетняя женщина, некрасивая, но, однако, не лишенная привлекательности. Продолговатое лицо, вздернутый нос, толстые ненакрашенные губы и большие голубые глаза, смотревшие на Кортеля и Беганьского с удивлением и как бы прося о жалости.

— Я увидела этот снимок, — говорила она, — только вчера у тетки в Варшаве. Раз в два года я приезжаю к ней в отпуск. Она всегда собирает старые газеты, я их по вечерам и читаю. Это он! Я его сразу узнала, хотя он очень изменился.

Потом она стала рассказывать о себе и о нем. Она, Валентина Терчик, работает уборщицей на вокзале в Колобжеге. Уже двадцать лет. Не замужем. Живет неплохо. У нее есть своя комнатка, и ни от кого ей ничего не надо. Родители ее из Барановичей, погибли во время войны, из родных осталась одна тетка. Жила она одиноко, пока не появился он. Как-то случилось, он ночевал на вокзале в Колобжеге, ему некуда было идти... Так они и познакомились. Он обычно приезжал на несколько дней, а потом исчезал. Ездил по Польше вроде бы коммивояжером. Слово это она выговорила с трудом. Он продавал разные вещи, но какие, она не могла сказать. Скорее всего картины, хотя он никогда ничего не показывал. Всегда имел при себе небольшой чемоданчик. Зарабатывал он мало и, когда объявлялся, обещал, что ждать осталось недолго, еще несколько месяцев... он сможет тогда спокойно осесть в Колобжеге. Ее комнатки им бы хватило. Нет, она не хотела, чтобы он что-то обещал, она знает, чего стоят обещания мужчин, да она и не требовала обещаний, он сам по себе...

— Он был очень интеллигентным. — Она вытерла глаза платочком. — Он прочитал в своей жизни много книг и порой говорил так, что мне было трудно понять его.

Она, конечно, знала его имя и фамилию, как можно подумать, что не знала. Бжендаль. Тадеуш. Видела даже его паспорт. Как-то он в ее присутствии приводил в порядок свой портфель, и она прочитала. Ему было 52 года. Для мужчины это прекрасный возраст, в самый раз жениться. Где он был прописан — не говорил, а по паспорту она не помнит. Что рассказывал о себе? Немного. Один раз... как-то. Что родился в Варшаве. Учился до войны, но не закончил обучение, а во время оккупации сидел в концлагере. А потом? Ездил по Польше. Постоянно нигде не работал. Вспоминал всегда только мать, но ее уже нет в живых. У него никого не было. Никаких родственников. Он говорил: «Валентина, нас связывает с тобой то, что мы оба одиноки. И, кроме тебя, я никому не нужен». Он очень хорошо умел рассказывать, но рассказывал редко, чаще всего молчал. О чем рассказывал? Такие странные вещи... о людях на Луне. Или... на Марсе. Она всего не помнит, да и не сумела бы повторить. Это не по ее уму.

Она хотела бы знать, где его могила, чтобы посадить там цветы и ездить туда иногда, даже если и далеко. Теперь могилы, за которыми никто не ухаживает, быстро перепахивают. Ведь за место надо платить. С каждым годом умирает все больше людей...

Беганьский все сказанное записал, в том числе и адрес Валентины Терчик. Когда она ушла, он сказал Кортелю:

— Дело по опознанию мы могли бы признать легким. Тадеуш Бжендаль — кстати, странная фамилия, — вероятнее всего, нигде не работал и нигде не был прописан.

Кортель молчал.

— Ты как воды в рот набрал. Что случилось? Тебя же интересовало это дело?

— Да, — сказал инспектор. — Ты, конечно, проверишь в картотеках, выдавался ли паспорт на имя Тадеуша Бжендаля?

— Проверю, — подтвердил Беганьский, — любопытно, что случилось с его паспортом?

Кортель пожал плечами. Он думал уже о чем-то другом.

— Может, в показаниях Репки, — продолжал Беганьский, — была правда? Может, на самом деле он встречал этого бродягу?

— Да, да, конечно, — механически пробормотал Кортель.

Теперь же, глядя в окно кафе, он думал о Валентине Терчик только затем, чтобы не думать о Басе. А вдруг она сегодня не выйдет никуда из дома? А может, пойдет только в магазин, кафе, кино... Или к Зосе Зельской. Нет, не к ней... Кортель посмотрел на часы. Таксист Янек ждал уже полтора часа на улице Мадалиньского. Янек когда-то был капралом во взводе Кортеля и его правой рукой на фронте. Случалось, что, когда инспектор не хотел или не мог воспользоваться служебной машиной, он приглашал Янека.

Может, выпить еще одну чашечку кофе, подумал Кортель, или коньяк? Нет, пока хватит. Он попросил пачку «Спорта».

Распечатывая пачку, он увидел вдруг инженера Рыдзевского, входящего в кафе. Рыдзевский окинул взглядом сидящих и направился прямо к инспектору. Инженер выглядел так же неряшливо, как всегда. В верхнем карманчике пиджака торчала целая коллекция авторучек.

— Я вас приветствую, пан инспектор. Вы позволите, я присяду? Буквально на пять минут. Только кофе выпью. Все места заняты.

— Прошу.

Он мешал Кортелю вести наблюдение.

— Собственно говоря, я хотел позвонить вам, — сказал инженер, — и просить о встрече.

— Мы можем условиться.

— Спасибо. Видите ли, — лицо его было помято, глаза красные, как будто он не выспался, — я все время говорю о Зосе, о Зельской. Поверьте мне, пожалуйста, Зося прекрасная, честная девушка. И все в институте такого же мнения о ней. Не могла она иметь ничего общего с ограблением...

Кортель молчал.

— Только то, что... она слишком доверчива. Зося на самом деле поверила, что этот Окольский, — голос Рыдзевского стал тверже, — не убивал. И Барбара, — добавил он, — тоже.

Из ворот выбежала молодая девушка в мини. Но это была не Бася.

— Я вам мешаю?

— Нет. Говорите, пожалуйста, дальше.

— Окольский убил.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Убил. Я видел его несколько раз с Зосей. Я посещал его родителей.

— Вы?

— Да. Я должен был это сделать. Я хотел знать, с кем она имеет дело. Хотел знать, — повторил он, — должен ли я отказаться... Я не знаю, понимаете ли вы меня? Отказ от Зоси для меня означал крушение всех моих личных надежд. Я старше ее на много лет.

— На сколько?

— Почти на восемнадцать. И до сих пор ни одна женщина... Впрочем, дело не в этом... — Официантка принесла Рыдзевскому кофе, и Кортель расплатился. — Я был в фотоателье, где Окольский работал. Разговаривал с ним.

— До сих пор вы об этом никогда не вспоминали.

Рыдзевский пожал плечами.

— Может, и должен был бы сказать. Так вот, Окольский принадлежит к той категории молодых людей, которые потеряли всякий моральный облик. Увы, это так. Единственное их стремление — пользоваться всеми благами жизни. Они ничего не дают, они берут. Надеются на то, что издержки покроют другие.

— Зачем вы мне это говорите сейчас?

На лице Рыдзевского появилась усталость. Он закрыл глаза.

— Я не убеждаю Зосю, что он виноват. И не желаю ее убеждать. Если бы удалось каким-то чудом доказать преступление Окольского, она прокляла бы меня.

— А если он все же не убивал? — возразил Кортель.

Рыдзевский долго что-то соображал.

— А разве сам факт, что он скрывается, не является достаточным доказательством?

— Нет.

— Вот и она так полагает.

— Вы знаете, что Зельская помогает Окольскому?

Рыдзевский потянулся к пустой чашке, поднес ее к губам.

— Пан инспектор, если бы даже я знал, если бы даже ваши подозрения были справедливыми, я все равно молчал бы. Что касается моей ответственности, то я вполне отдаю себе в этом отчет. Вы понимаете? Ведь в противном случае я утратил бы Зосю безвозвратно, если бы я это... Впрочем... Ваша профессия — ловить преступника. А если между нами, не считаете ли вы, что бывают ситуации, когда человек должен поступать вопреки закону? Нет иного выхода.

— Выход всегда есть.

— Легко сказать. Великое слово — всегда. Никто из нас до конца не знает наверняка, на что он способен или мог бы быть способным в определенных ситуациях. Конечно, общество создает механизм безопасности, и деятельность таких механизмов должна быть по своей природе...

— Вы хотели сказать, бездушной?

— Нет, скорее безжалостной.

— Это тоже не то слово. Мы ничего не делаем вне общества, а вместе с ним...

— Да, да, конечно... Вы ведь не только ищете Окольского, но еще и... убийцу с Каневской. Вы никак не хотите поверить...

— Я просто веду расследование, — сказал Кортель. — И меня интересуют все факты, связанные с ограблением. Например, дело о мнимой или на самом деле имевшей место краже записок покойного инженера Бильского.

Рыдзевский выпрямился в кресле.

— Вам Ладынь говорил об этом?

— Да. И говорил еще, что вы были ассистентом Бильского и что ходили слухи...

— Понимаю. — Рыдзевский улыбнулся. — Мой друг говорил с вами искренне. Да, это правда, я знал, что его вдова принесла записки.

— Брал ли их Ладынь с собой домой?

— Не знаю, — сказал тихо Рыдзевский. — Вы подозреваете?..

— Я мог бы подозревать, — прервал его Кортель, — только двух лиц: вас или Зельскую. Конечно, при условии, если бы с полной уверенностью мог сказать, что записки Бильского были у Ладыня дома. Я мог бы допустить и такую версию: Окольский крадет записки и в силу их ненужности для него отдает их Зельской... Вы читали эти бумаги?

— Ладынь мне рассказывал о них. Там нет ничего интересного, тем более сенсационного...

— А вы полагаете, что могло быть или что кто-то... мог предполагать?.. — спросил Кортель.

— Например, я, — сказал Рыдзевский. — Вы все время вокруг этого ходите. Я понимаю: вопросы, задаваемые прямо, не имеют смысла. Какой ответ вы хотели бы еще услышать?

— Только такой, какой вы сейчас дали.

— И на этом поставили бы точку?

— Разумеется, — сказал Кортель. Он не спускал глаз с окна. — Если вы захотите позвонить...

— Да, да.

Инженер встал. Они пожали друг другу руки. Кортель видел, как он пошел в сторону улицы Мадалиньского. Шел он сутулясь, как бы с трудом передвигая ноги. Инспектор поймал себя на мысли, что ему стало жаль этого человека. Зося Зельская, имея выбор, должна выбрать Рыдзевского. А впрочем, смешная мысль! Как будто решение подобных вопросов подчиняется логике.

Прошел еще час. Кортель чувствовал, что уже обращает на себя внимание официанток. Он попросил третью рюмку коньяка. Расплатился. Постепенно темнело. На тротуарах стало больше прохожих. Наконец-то! Бася появилась в воротах, уже освещенных фонарями. Она была в брюках и тонком свитере. В руке большая сумка. Бася внимательно осмотрелась. Прошла несколько шагов по тротуару. Остановилась около витрины какого-то магазина. Делая вид, что разглядывает витрину, она по-прежнему осматривалась по сторонам. Все это делалось так неловко, что Кортель подумал о ней с нежностью и жалостью. Бедная девочка, зачем тебе все это надо? Это не для тебя...

Быстрым шагом Бася перешла дорогу и пошла в сторону стоянки такси. Кортель вышел из кафе. Он не упускал ее теперь из виду, что было нетрудно, так как Бася стояла в длинной очереди.

Янек ожидал на своем месте, в нескольких метрах от стоянки, с включенным счетчиком. Кортель сел рядом с ним и предложил закурить.

— Много накрутило, поручик, — сказал Янек. Он не признавал милицейского звания Кортеля и называл его всегда по-военному. — Комендатура расплатится?

Инспектор что-то пробурчал в ответ.

Янек, уже начинающий лысеть, с круглым лицом большого ребенка, забеспокоился.

— Это же не частная лавочка, поручик... Вы же знаете... — Янек с удовольствием поболтал бы о боевых делах их взвода около Ниса-Лужицка. Но Кортель не изъявил на сей раз желания говорить. Он наблюдал за стоянкой такси.

— Что будем делать? — спросил наконец Янек.

— Будем ждать, когда эта пани, третья в очереди, сядет в такси. И тогда трогай. Ты же ведь знаешь, как надо ехать...

— Ясно, поручик. Разве когда-нибудь мы потеряли кого-нибудь из виду или дали себя заметить?

Кортель подумал, что стоило бы сделать Янека милицейским водителем, он был бы незаменим.

Как это чаще всего бывает в Варшаве, после долгого перерыва подъехало сразу несколько машин. Бася села в третью. Все машины отправились почти одновременно, и на углу Пулавской образовалась пробка. Они свернули влево...

Такси, в котором была Бася, поехало прямо по улице Подхорунжих и, не доезжая до угла Черняковской, включило левый поворот. Потом исчезло на некоторое время из поля зрения... Темно... Редкие фонари. Бараки и деревянные будки. Несколько старых домов, подлежащих сносу...

Такси затормозило на Черняковской.

— Останови, — сказал Кортель. — Сверни на Лазенковскую и жди меня там.

Кортель выскочил из машины почти одновременно с Басей. Он видел ее издалека. Девушка шла по пустому тротуару улицы Черняковской. Он прибавил шагу. Бася свернула на Пшемысловую и зашла в какой-то двор... Он увидел ее стоящей в полуприкрытых воротах. Двор был невероятно захламлен: ящики, доски, кучи металлолома... В глубине двора стоял сарай, служивший, вероятно, гаражом. Двойные деревянные двери были закрыты. Бася подошла к дверям.

Кортель достал пистолет из кобуры, спрятанной под пиджаком. Бася уже поворачивала в замке ключ. Заскрежетал отодвигающийся засов. Девушка дернула тяжелую дверь, стало видно большое пространство гаража. Кортель движением левой руки оттолкнул Басю...

— Боже! — крикнула она от неожиданности и упала на землю. Луч света от мощного карманного фонарика выхватил из темноты соломенный тюфяк, брошенный прямо на бетонный пол, деревянные стены...

— Руки вверх! Милиция! — крикнул инспектор.

Ответа не последовало. Гараж был пуст. Кортель увидел свисающую на шнуре лампочку, отыскал выключатель. Было ясно, что еще недавно здесь кто-то жил. Бася сидела на земле, лицо ее было закрыто руками.

— Вставай, — сказал он. — Иди.

Она послушно встала, и они вдвоем вошли в гараж. Кортель закрыл за собой дверь и полез в Басину сумку. Там лежали хлеб, несколько банок с консервами, сигареты, сухое молоко и даже четвертинка водки...

— Сколько раз ты сюда приходила?

Он велел ей сесть на матрац, сам стараясь не смотреть ей в лицо.

— Два, — сказала она тихо. — Сегодня третий.

Кортелю хотелось кричать: «Отдаешь ли ты себе отчем в том, что творишь?» Но он спросил спокойно:

— Когда Зельская сообщила тебе, что прячет здесь Окольского?

Бася молчала.

— Отвечай... — Он говорил, не повышая голоса. — Молчание уже не имеет смысла. Достаточно проверить отпечатки пальцев, чтобы без всяких сомнений утверждать, что здесь был Окольский, Зельская, ты...

— Ты только милиционер и не более, — прошептала она.

— Да, только. Я слушаю.

— Два дня спустя... когда это произошло, — она говорила с трудом, — знаешь, он был у нее. В страшном отчаянии. Он ничего не сделал, но все было против него. Все. Она должна была спрятать его. Дядя Зоси имел когда-то машину и купил этот гараж. Теперь он иногда сдает его. Зося попросила у него ключ. Сказала, что коллега попросил поставить на несколько дней машину... И проводила Болека сюда. Приносила ему еду, но кто-то стал за ней следить, она стала бояться приезжать... Помнишь, я тебе говорила об этом?

— Не много ты мне говорила!

— А что мне оставалось делать? — На мгновение к ней вернулся прежний вызывающий тон. — Я должна была ей помочь! Я поклялась, что никому не скажу об этом. Ты... ты воспринимал его как убийцу, а я его знала...

— Ну и что из этого? — спросил Кортель.

Она смотрела на Кортеля широко открытыми глазами.

— За мной никто не следил, поэтому я принесла ему еду... Я не думала, что ты... Болек испугался, когда я пришла... В первый раз даже очень, выглядел как загнанный зверь. Грязный, небритый. Глаза красные. Он боялся даже во двор выйти. Говорил, что ему уже конец, что ему никто уже не может помочь, что все это только продление агонии.

— Конспираторы, — сказал он зло. — У Окольского был собственный ключ?

— Да. Дядя дал Зосе два ключа.

— Окольский знал, когда ты приедешь?

— Нет. Он не мог знать. Первый раз я приходила утром — отпросилась с работы. Второй — сразу после обеда. Я ему не говорила, когда приеду.

— Никто больше не знал, что он здесь скрывается?

Она пожала плечами.

— Не забудь, что кто-то следил за Зосей.

— Дай мне этот ключ.

Они вышли. Кортель закрыл гараж. Янек ждал на Лазенковской. Кортель зашел в телефонную будку. Надо было установить наблюдение за гаражом: вдруг Окольский вернется.

— Поедешь со мной в комендатуру, — сказал он Басе.

Она остолбенела.

— Ты хочешь...

— Обязан, — сказал он сухо. — Обязан, — повторил он. Кортель хотел сказать ей еще что-то, но слова застряли у него в горле.

XII

Он лежал на голом диване, куря сигареты одну за другой. Было около двенадцати ночи. Он вернулся с работы час тому назад. Разговор с шефом, затем допрос Зельской... Все это затянулось надолго. Самым трудным был разговор с шефом. На рабочем столе шефа стояла лампа, в кабинете был полумрак. Кортель сидел в глубоком кресле, свет не падал ему в лицо, и это приносило облегчение. Он ненавидел исповеди, да и вообще не любил раскрывать душу. Поэтому говорил кратко, равнодушно, словно речь шла о чем-то другом.

Майор не прерывал его. Не задал ни одного вопроса. И только когда Кортель закончил, сказал:

— Не знаю, какое решение вынесет прокурор... Я постараюсь, чтобы он не применил санкции. Дело будет значительно проще выглядеть, если мы найдем Окольского. Сам понимаешь, что я должен подать рапорт.

— Понимаю.

Майор получил от прокурора санкцию на арест Зельской и обыск в ее квартире. Поехали туда все вместе. Им открыла вдова советника. Когда она увидела мундиры и услышала вопросы о ее квартирантке, у нее глаза на лоб полезли. Она, не раздумывая, стала говорить, что Зельская не выходила сегодня из дому, что дважды разговаривала по телефону, который стоит в коридоре... Но ее не слушали. Постучали в дверь квартирантки. Зельская была спокойна, и только когда плотнее куталась в халат, пальцы ее дрожали. Кортель заметил это. Майор предъявил ордер.

— Вот и дождалась, — сказала Зельская, садясь за стол. — Все открыто, прошу вас.

Обыск не занял много времени. В шкафу и ящиках был порядок, а впрочем, все, чем обладала Зося Зельская, без труда можно было уместить в двух чемоданах. Несколько юбок, немного белья... В ящике небольшого столика лежала сберкнижка с вкладом в тысячу восемьсот злотых, несколько фотографий, писем. Майор забрал фотографию Окольского. Некоторые снимки были с надписями:

«Самой дорогой Зосе...», «Зосе, которую никогда не покину...»

— Знаете ли вы, почему прокурор, — спросил майор, — санкционировал обыск?

— Знаю, — сказала она тихо. — Вы арестовали его? — Она смотрела на Кортеля.

— Когда вы видели Окольского в последний раз?

Зельская молчала.

— Когда вы последний раз были в гараже на Пшемысловой? — Он повторил вопрос, формулируя его так, чтобы она поняла, что они знают все.

Она вздохнула.

— Неделю назад. Я боялась туда ездить. Не за себя боялась. За него, — сразу же уточнила она.

— Кто, кроме вас, знал, где прячется Окольский?

Снова молчание.

— Кроме вас и пани Видавской? — уточнил майор.

— Бася ни в чем не виновата, — взорвалась она. — Оставьте ее в покое! Я умоляла ее, чтобы она поехала туда. Она вчера меня убеждала, что будет лучше для Болека, если он сам отдаст себя в руки милиции. Но я хотела подождать. Он тоже решил так.

— Как долго?

— До тех пор, пока не будет найден настоящий убийца, — сказала Зельская уже спокойно. — Поверьте ему! — умоляла она. — Не ставьте его перед судом, не выносите приговор. Ищите того, кто убил.

— А вы не подумали о том, что Окольский только ухудшает свое положение?

— У него не было другого выхода. — Она закрыла лицо руками. — Он знает не более того, что рассказал мне, а я все повторила вам. Что теперь с ним будет?

Оба, и Кортель и майор, чувствовали себя несколько неловко. Сказали Зельской, что она поедет с ними. Когда та стала одеваться, вышли в коридор.

— Не могу иметь дело с влюбленными девицами, — сказал майор. — Хотел бы поскорее поговорить с Золотой Аней.

Кортель думал о Басе. В комендатуру ехали на такси Янека. Бася сидела неподвижно, выпрямившись, плотно сжав губы. На него не глядела, молчала. Еще на площади Трех Крестов он мог попросить Янека повернуть и отвезти Басю домой, а майору сказать, что он следил за Зельской и был убежден, что Зося не станет втягивать в дело свою подругу. Если бы Бася не молчала! Если бы хоть пыталась оправдываться. Его охватил страх, что Бася знает больше, чем говорит, что...

Этот страх не покидал его и теперь, когда он лежал на диване в своей холостяцкой квартире, которую ненавидел, и слушал тиканье будильника. Кортель закрыл глаза и сразу провалился в темноту, но вдруг услышал телефонный звонок. Он подумал: звонит Бася, хотя знал, что этого не может быть. Кортель снял трубку. Докладывал поручик Соболь: он был сегодня дежурным.

— Принял рапорт опермашины, — сказал он. — Задержан Болеслав Окольский при очень странных обстоятельствах.

— Выезжаю. — Кортель сорвался с дивана. Мундир застегивал, сбегая по лестнице.

Обстоятельства в самом деле были странными. Опермашина ехала по Медзешинскому Валу. Узкая лента шоссе была пустой и скользкой от дождя, который прошел поздним вечером. Над Вислой висел туман. В 23.40 опермашина миновала перекресток с дорогой, называемой Косматки. Шоссе шло прямо, почти параллельно реке, по ровной местности. Фары доставали далеко, освещая склон Вала над Вислой. Сержант Курек, сидевший рядом с шофером, первым увидел двоих людей. Один лежал на обочине, а другой стоял над ним. Позже сержант не мог сказать с полной уверенностью, поднял ли этот второй руку, чтобы остановить машину, или просто торчал у дороги, жмурясь от света фар. Шофер же утверждал, что он поднял руку, хотя сам признавал, что мог и ошибиться. Кортель придавал определенное значение этой детали, понимая при этом, что могло быть и так и этак...

Опермашина притормозила, сержант взглянул на мужчину, неподвижно стоявшего у шоссе, но узнал его только тогда, когда тот взял в рот сигарету и осветил лицо спичкой...

— Что здесь случилось? — спросил Курек.

— Машина сбила пьяного, — услышал он в ответ. — Не знаю, жив ли. Я его оттащил с дороги. — И, вытащив из кармана пачку «Спорта», закурил, именно в этот момент Курек узнал его. Он вспомнил снимок, который находился у него в машине.

— Разыскиваемый Болеслав Окольский, — сказал Курек, и в его голосе появились нотки гордости: наконец-то к нему пришел успех.

Остальное все было просто: по радио вызвали дежурную группу и составили донесение. Человек, сбитый машиной, был еще жив, когда Кортель позвонил в госпиталь. Окольского же доставили в комендатуру. Он сидел в кабинете Кортеля небритый, грязный; избегал встречаться взглядом с инспектором, смотрел вниз, на вопросы отвечал тихо и медленно. Собственно говоря, это не был допрос, на допрос еще будет достаточно времени. Кортель хотел только установить обстоятельства происшествия на Валу Медзешинском и побега Окольского из гаража. Он смотрел на парня и думал: «Наконец-то поймался... Похож на многих других, даже и не красавец. Испуганный. Что нашла в нем Зося Зельская?»

Через несколько минут появился майор. С Окольским говорили вдвоем. Естественно, потребовались предварительные формальности. Во время личного обыска не было найдено ничего особенного: паспорт, старый студенческий билет, сто пятьдесят злотых и фотография Зоси Зельской с автографом трехнедельной давности.

Им было интересно, как он станет защищаться. Создалось впечатление, что он хотел бы говорить как можно меньше, чтобы сориентироваться, что и насколько подробно о нем известно в милиции. Он боялся, но не собирался сдаваться.

— Где вы укрывались?

— В старом гараже.

— Назовите, пожалуйста, адрес, фамилию лица, которое помогло вам укрыться.

Длительное молчание.

— Я отказываюсь отвечать.

— Мы вернемся к этому позже. Мы и так знаем. Почему вы покинули гараж?

Он впервые поднял глаза и внимательно посмотрел на них.

— Это было так, — сказал он. — Сегодня утром я проснулся и сразу увидел просунутый в щель закрытой двери листок бумаги. Прочитал. Письмо было адресовано мне. Я хорошо его помню. «Если хочешь найти действительно безопасное место, приезжай сегодня в 23 часа на Вал Медзешинский, двести метров в сторону Блот по дороге, называемой Косматки. Когда увидишь приближающийся со стороны Варшавы автомобиль, который трижды просигналит фарами, выйди на шоссе и подними вверх руку. Это письмо уничтожь».

— И вы уничтожили? — спросил майор.

Окольский согласно кивнул.

— Я решил рискнуть, — продолжал он, — и поступить, следуя этим указаниям.

— Вы предполагаете, кто может быть автором этого письма?

Болек молчал.

Майор решил открыть одну из карт.

— Кто, кроме Зоси Зельской, знал, что вы прячетесь в гараже?

Окольский потерял спокойствие.

— Не впутывайте в это Зосю! — крикнул он.

— Вы же ее сами втянули. Итак, кто, кроме нее?

— Только ее подруга.

— Фамилия?

— Не знаю фамилии.

Майор вздохнул.

— С каждым разом вы все больше топите себя. Не желаете отвечать на вопросы, на которые ответ уже дан. Вы утверждаете, что, кроме Зельской и Видавской, не имели ни с кем контакта.

Снова молчание.

— Что было дальше?

— Из гаража я вышел рано, едва стемнело. Решил идти пешком, я боялся садиться в автобус. Уже после десяти был на указанном месте за Косматками. Я ждал. Шел дождь. Я весь промок... Потом дождь перестал. Ровно в двадцать три я увидел свет фар автомобиля, приближающегося со стороны города. Он три раза просигналил... Я собирался уже выбегать на шоссе, когда этот человек меня опередил. Я не заметил его раньше... Наверное, он незаметно подошел со стороны Вислы... Он сбежал с насыпи, встал, шатаясь, посреди дороги, что-то забормотал и поднял руку вверх... Все это произошло в считанные секунды. Я услышал рев мотора, крик, человек как бы подскочил над шоссе и рухнул на асфальт, а автомобиля уже не было... Я потерял очки.

Только теперь Кортель сообразил, почему глаза Окольского показались ему пустыми и беспомощными.

— Он погиб вместо меня, — сказал Болек. — Водитель дал трехкратный сигнал и даже не затормозил... Я оттащил пьяного с дороги, я ослаб, чтобы нести его, и плохо видел... Я хотел его спасти. Я послушал сердце, оно еще билось. И тогда я увидел вдали автомобильные фары. Подъехала милицейская машина. Я поднял руку вверх...

— Вы подняли руку, — повторил Кортель. — Вы уверены в этом?

Окольский смотрел на инспектора. Вероятно, он видел лицо Кортеля несколько размазанным, лишенным деталей и резкости.

— Да, — повторил Окольский. — Я поднял руку, в то время я не думал о себе.

— Вы, конечно, не знали о том, что это едет милицейская машина?

Произошло короткое замешательство, а может, это показалось инспектору.

— Не знал.

— Вы близоруки?

— Да.

— Итак, вы утверждаете, — сказал майор, — что человек, от которого вы получили письмо и который назначил вам встречу, хотел вас убить? Но почему?

— Не знаю. Не понимаю, — повторил Болек. — Нет никого, кому бы моя смерть могла что-то дать.

— Не догадываетесь?

Снова колебание.

— Нет.

— Пожалуй, вы отдаете себе отчет в том, что касается вашей ситуации.

Окольский хотел что-то сказать, но майор жестом руки велел ему молчать.

— Мы сейчас говорим только о том, что произошло вчера. У нас нет никаких оснований, чтобы вам верить. Вы могли придумать эту историю: обычное автомобильное происшествие, сбит пьяный мужчина, а вы на этом сочинили легенду.

— Я ничего не сочинял.

— Вы утверждаете, что уничтожили это письмо. Еще утверждаете, что никто, кроме Зельской и Видавской, не знал вашего укрытия. Значит, одна из них...

— Этого не может быть.

— Или вы врете, и не было никакого письма.

— Один раз поздним вечером я выходил из гаража. Меня мог кто-нибудь видеть...

— Куда выходили?

Вновь молчание.

— Отвечайте, черт возьми! — Майор терял терпение. — Вы ведь не так глупы. Вы могли, наверное, убедиться, что мы знаем гораздо больше, чем вы предполагаете...

— Хорошо, — сказал Окольский. — Я был у Золотой Ани. Но эта девушка абсолютно невиновна, у нее ничего общего с этим делом...

— Без предисловий! Мы знаем, кто такая Золотая Аня. Итак, вы поехали на Прагу. Не боялись?

— Боялся. — Он посмотрел на них близорукими глазами. — Я постоянно живу в страхе. Но я больше не мог переносить эту сидячку в гараже. И знал уже, что не буду в нем долго сидеть. Хотел с кем-нибудь посоветоваться, попросить помощи...

— Не вспоминали, конечно, о Зельской во время своей вылазки?

— Нет.

— Что вам говорила Золотая Аня?

— Ничего. — Он снова опустил глаза. — Ничего. Она встретила меня неохотно. Разговаривала со мной всего несколько минут. Я просил ее, чтобы она дала знать, если что-то придумает...

— Вы рассказали ей, где укрываетесь?

— Да, — после короткого раздумья ответил он.

— И думали, что это письмо от нее или от кого-то другого, кого она послала?

— Да.

— Потому и поверили?

Он кивнул головой.

— Скажите нам еще раз: как выглядел этот автомобиль? Может, запомнили марку, форму, цифры, номер?

— Ничего, совершенно ничего... Я потерял очки, когда этот человек выбежал на шоссе. Видел только контуры, фары...

— На сегодня хватит, — сказал майор.

Во взгляде Окольского они заметили удивление.

— Я хотел еще... — начал было Окольский.

— В другой раз, — оборвал майор резко. И приказал: — Увести задержанного!

Они остались вдвоем. Кортель допил кофе, открыл окно. Уже рассветало. Над Варшавой лежала тонкая сизая дымка тумана.

— Ну и что ты по этому поводу думаешь? — спросил майор.

— Пожалуй, — начал Кортель, — пожалуй, рассказ Окольского в общих чертах правильный.

— Это значит, что кто-то решил его убрать. Почему?

— Ответ был бы простым, если принять, что Окольский не убивал. Настоящий убийца опасался его показаний. Хотел создать видимость дорожного происшествия, надеясь, что расследование по делу об убийстве будет прекращено в связи со смертью главного подозреваемого. Однако если он решился на этот шаг, то должен существовать дополнительный мотив. Видимо, он полагал, что Окольский знает что-то такое, что могло бы его скомпрометировать...

— Я не совсем тебя понимаю...

Кортель затянулся сигаретой и ощутил боль в легких.

— Представим себе, — продолжал он, — что убийцей Казимиры является Пущак. Он вернулся на виллу после ухода грабителей, потому как что-то оставил в кабинете. Ну, не знаю что: портсигар, ключи, зажигалку, в общем, что-то такое, что Окольский мог увидеть и запомнить. Убийца не хотел бы, однако, рисковать...

— А от кого он тогда мог узнать, где прячется Окольский?

— От Золотой Ани. Это одна возможность. А вторая... Помнишь, я тебе говорил об опасениях Зельской? Она заметила, что кто-то следит за ней. Сначала я полагал, что это наши ребята плохо работают, а теперь думаю, что за ней еще кто-то наблюдал...

— Кто?

Кортель пожал плечами.

— Например, Пущак. Или Ладынь. Или Рыдзевский.

— Шутишь! А если все же убил Окольский?

Кортель долго молчал.

— Если он убил, то непонятно, почему кто-то хотел его убрать. Или то, что он рассказал, вранье, или существуют какие-то другие причины. Однако я не думаю, что они существуют... Не думаю также, что он врал. Подумай, зачем? Я не верю в то, что он захотел доказать свою невиновность таким сложным и косвенным способом. Ему бы это не пришло в голову. Он мог бы умолчать о каких-то деталях, что-то переиначить... Я, например, хотел бы точно знать, поднял ли он руку, собираясь остановить подъезжающий автомобиль, или просто не смог убежать...

— Это неважно.

— Важно. Мы должны установить, что за человек этот Окольский на самом деле.

— Между тем нам нужно отыскать этот автомобиль. И установить анкетные данные пострадавшего.

Они оба хорошо знали, что только вторая задача была простой.

XIII

Телефон звонил очень долго. Кортель проснулся и, полусонный, держа в руках трубку, посмотрел на часы. Было около одиннадцати утра. Он проспал три с половиной часа.

Кортель услышал голос Беганьского, на сей раз лишенный обычных иронических ноток:

— Старина, я тебя разбудил?

— И очень хорошо сделал. Через полчаса я должен быть в комендатуре.

— Я кое-что слышал. Но я не об этом... Помнишь девушку из Колобжега?

— Конечно.

— Так вот, она назвала нам тогда очень странную фамилию погибшего под поездом... Бжендаль. Утверждала, что у него есть паспорт. Неправда. Найдено несколько лиц с такой фамилией, но паспорт на имя Бжендаля Тадеуша с известным нам описанием внешности нигде и никогда не выдавался.

— Значит, либо она лгала, либо паспорт был фальшивый.

— Вот именно.

— И значит, все начинается сначала?

— Сначала, старина, если тебя еще интересует это дело.

— Оно будет меня интересовать, — сказал Кортель, — если останусь в милиции.

Он слышал дыхание Беганьского.

— Я уже кое-что знаю, старина... Не волнуйся! Ты думаешь, мы гарантированы? Каждый из нас...

— Спасибо. Не будем говорить об этом...

— Да, я хотел бы с тобой поговорить...

— Я позвоню. А сейчас спешу.

Кортель и вправду спешил. К 11.30 была вызвана в комендатуру Золотая Аня. Потом надо будет еще раз допросить Пущака, а затем... Болеслав Окольский. Пущака арестовали под утро. Кортель позвонил в госпиталь и узнал анкетные данные сбитого машиной; его звали Мачей Ядек, и он был известен милиции. Трижды привлекался к суду за мелкие кражи, нигде не работал, пил, снимал где-то угол, так как жена выгнала его из дому. Врач констатировал, что состояние очень тяжелое и раненый не сможет пока давать показания.

Майор задействовал службу движения; поиски автомобиля, о котором ничего не было известно, оказались делом необычайно трудным. Опермашины и милицейские посты, дежурившие в ту ночь вблизи места происшествия, сделали подробные сообщения... Предполагалось, что разыскиваемый автомобиль уже не возвращался в Варшаву через Вал, а свернул на Блотах на Фаленицу и далее на любельскую дорогу, если, конечно, не поехал дальше в сторону Дублина и Пулав. Майор и Кортель просматривали список шоферов, оштрафованных между двадцатью тремя и двумя часами ночи. Они надеялись отыскать нечто интересное, не верили при этом в случайность, но именно случай им помог. В 24 часа на площади Вашингтона был оштрафован за неправильный обгон шофер такси 243 Антони Пущак. Это уже зацепка. Конечно, так или иначе надо было проверить алиби Пущака, так же как и алиби Ладыня и Рыдзевского (хотя майор неохотно давал согласие даже на их допрос, придавая большое значение информации, добытой от Золотой Ани), но присутствие бывшего жениха Казимиры Вашко именно в это время на площади Вашингтона показалось подозрительным. В списке штрафов, наложенных на шоферов, кроме этой детали, не нашлось ничего, что заслуживало бы внимания. Разве что еще один случай: в 0.40, уже на Фаленице, наказан за превышение скорости на застроенной территории водитель «сирены» Анджей Казимирчак. Кортель записал себе эту фамилию.

Они поехали к Пущаку. Жил он в старом доме. Во дворе около дома они увидели такси за номером 243. Сразу бросилось в глаза: голубая «Варшава» блестела необычайной свежестью. Было видно, что ее хорошо вымыли и вычистили совсем недавно — около автомобиля еще остались лужицы воды. Специалист службы движения приступил к подробному осмотру машины. На правой стороне переднего щита он нашел небольшую вмятину и царапину.

— Экспертиза установит, — сказал он и тут же добавил: — Но и экспертиза может ничего конкретного не показать, если, например, пострадавший смог в последнюю минуту отскочить в сторону и автомобиль ударил его только буфером, в таком случае тщательное мытье и чистка могли устранить следы. — Он немного подумал. — Почти все следы. Впрочем, исследуем царапины...

Они разбудили дворника и пошли на второй этаж. Открыла им Янина Пущак. В помятом халате, растрепанная, она выглядела еще хуже, чем тогда, когда приходила в комендатуру. Она не скрывала испуга...

— Пан капитан, боже мой...

— Во сколько вернулся ваш муж?

— Я спала, — шептала она, — не знаю. А что произошло, еще что-то случилось?

— Разбудите его, пожалуйста.

Они ожидали в душной комнате, заставленной мебелью, всякого рода безделушками, которые, вероятно, годами накапливались родителями Янины. Кортель сел на диван и забавлялся с плюшевым мишкой. Майор открыл окно. Оба они вымотались, но о сне уже не мечтали, скорее о кофе, который регулярно делала секретарша майора.

Пущак протирал припухшие глаза.

— Снова что-нибудь? — не очень вежливо спросил он вместо приветствия. — Когда же это все кончится?

— Когда вы наконец начнете говорить правду! — резко бросил майор.

— Я?..

— Расскажите подробней, какие маршруты были у вас с десяти часов вечера?

Пущак сел, закурил.

— Сейчас... После ужина — я ужинал дома — я поехал снова. Сначала от улицы Коперника я вез пассажиров на Мокотов... До телестудии. Ехали двое мужчин: одни старый, толстый, а второй молодой, лысый. Называли друг друга профессорами. Говорили о каких-то странных вещах, можно проверить...

— Ничего не скрывай, — нервно зашептала Янина.

— А зачем мне скрывать? — в ответ заворчал Пущак. — У телестудии села знакомая артистка, только фамилию не могу вспомнить... Я ее довез до места, а потом встал на стоянке на площади Трех Крестов. Стоял долго. Потом была поездка на главный вокзал. Ехала семья. Потом на Электоральную. Ехала дама с черным псом. Пес лаял, а она ему все говорила: «Лима, Лима, мы скоро будем дома». Как будто он что-то понимал...

— Детали веские, ничего не скажешь, — оборвал его майор.

— Дальше на Жолибож и снова в центр, — Пущак замялся, — вот, пожалуй, и все.

— А на Праге были?

— Действительно, а на Праге не был? Скажешь, да? — В голосе Янины послышались торжествующие нотки.

— Кажется, да... Забыл... На Грохове.

— Забыли! — повторил майор.

— Потому что эта девка живет на Праге! — не выдержала Янина.

— Кто такая? — спросил Кортель.

— Перестань! — крикнул Пущак на жену. — Ты совсем рехнулась!

— Да, рехнулась! — Ее лицо, искривленное гримасой, смутно напоминавшей улыбку, было на самом деле страшным. — Рехнулась! Едва кончится одно, а ты начинаешь второе. Я видела, как ты к ней подкатил. А потом, когда ты ее завез на Прагу, скажи, сколько времени она не выходила из твоей машины? Так вам было хорошо...

— Не слушайте ее! Она действительно не в себе.

— Кого вы везли на Прагу?

— Ее! Конечно, ее!

Пущак молчал.

— Как выглядела эта женщина? — обратился майор к Янине.

— Блондинка. Волосы под золото. Выбейте ему ее из головы!

— Перестань, ты... — Пущак уже не владел собой.

— Не мешать! — прикрикнул на него майор. — С вами побеседуем позже, в комендатуре... На какую улицу на Праге он ее отвозил?

— На Зубковскую, — едва слышно произнесла Янина, и тут ее внезапно покинула злость, остался один страх. — Он ничего плохого не сделал, извините меня... Только эти бабы...

— Вы мыли автомобиль? — обратился майор к Пущаку.

— Да.

— Вы вернулись поздно ночью и вместо того, чтобы отдыхать, принялись мыть машину?

— Он всегда моет, — вдруг вступилась за мужа Янина. — Не жалеет себя никогда.

— Меня пригласили на свадьбу в десять утра. Боялся, что просплю...

Его забрали в комендатуру, и теперь он ожидал допроса, как и Золотая Аня.

Едучи в такси, Кортель размышлял о невероятных стечениях обстоятельств, иногда самым неожиданным образом влияющих на ход следствия. А на самом деле — Пущак и Золотая Аня! Все начинало укладываться в одно логическое целое. Значит, Пущак входит на виллу, за ним следит Альфред Вашко. Пущак некоторое время говорит с Казимирой, убивает ее и удирает... Потом приходят воры. Пущак возвращается снова на виллу, поскольку что-то забыл. Но что? Тут он застает помещение ограбленным и, понимая, что алиби само идет в руки, звонит в милицию. От Золотой Ани он узнает об Окольском... Окольский — единственный человек, который мог бы пошатнуть его алиби, запомнив орудие убийства. Пущак решает создать видимость автомобильного происшествия. Эту версию можно бы уже изложить шефу, даже передать прокурору... А все-таки Баська была права: Окольский должен отвечать только за кражу!

Золотая Аня стояла в коридоре около его кабинета: она была очень бледна, испуганна, наспех накрашена. Он велел ей еще подождать. «Эта расколется», — подумал о ней инспектор. Он вызвал Милецкого и выслушал его доклад. Милецкий утром посетил квартиры Рыдзевского и Ладыня и осмотрел их гаражи. Хозяйка виллы, где в двух комнатах обитал инженер Рыдзевский, сообщила, что он выехал вечером во Вроцлав на автомобиле. Кортель подумал при этом, что все это выглядит довольно странно — он же вечером видел Рыдзевского в кафе на Пулавской. А Ладынь был дома. Послеобеденное время провел у знакомых за бриджем. Играли до одиннадцати. Затем вернулся к себе. Автомобиль (у них был «фольксваген») жена отправила на станцию техобслуживания на улицу Закрочимскую. Милецкий, конечно, поехал туда. Станция была небольшая — всего на два бокса, но пользовалась большой популярностью, и от нее, как всегда, тянулся длинный хвост автомашин. Милецкий сразу увидел «фольксваген». Худощавый парень в комбинезоне покрывал машину мыльной пеной. Во втором боксе стояла «сирена». Милецкий машинально посмотрел на номер, потом в свою записную книжку. Это была та самая «сирена», владелец которой был оштрафован за превышение скорости. Милецкий обрадовался. «Фольксваген» был сильно поцарапан, очевидно, Ладынь не очень с ним осторожничал; «сирена» тоже создавала впечатление достаточно поношенной.

— Где владелец? — спросил Милецкий молодого человека, ополаскивающего теперь «фольксваген».

— Наверное, на работе, — ответил тот равнодушно.

В маленькой комнатке Милецкий увидел двух мужчин, играющих в шахматы. Они были так увлечены, что не заметили его прихода. Наконец один из них, выше ростом и моложе второго, оторвал взгляд от доски, на которой остались два короля и одна пешка.

— Я вас выслушаю весьма охотно, но только после обеда. Вы сами видите...

Милецкий представился, что, впрочем, не произвело никакого впечатления.

— Я хотел бы поговорить с вами, — он обратился к тому, который был моложе, — и с владельцем «сирены», которая стоит у вас в боксе...

— Ну и в чем же дело? — буркнул тот, что постарше — уже заметно лысеющий человек, — и даже не взглянул на Милецкого.

— Вас зовут Анджей Казимирчак?

— Да.

— Вы были вчера оштрафованы на Фаленице?

— И совершенно несправедливо. Вы видели мою «сирену»? Попробуйте на ней превысить скорость.

— Дело не в этом. Вы ехали Валом Медзешинским?

— Ехал. Ну и что?

— Вы ничего не заметили там?

Казимирчак более внимательно посмотрел на Милецкого.

— Что-нибудь случилось? — спросил он. — Может, что-то интересное?

— Вы не знаете, с кем говорите, — вклинился в разговор владелец станции. — Это ведь Анджей Казимирчак, автор «Эха кислородного взрыва».

Милецкий слышал об известном журналисте, авторе этих репортажей.

— Я рад, — сказал он, — но я хотел бы знать, во сколько вы ехали Валом Медзешинским.

Казимирчак выглядел недовольным.

— Выехал из Варшавы около одиннадцати, но проторчал в Блотах: сорвался трос стартера. Промучился с час.

Милецкого это заинтересовало. Целый час был на шоссе!

— Много машин прошло мимо вас?

— Нет, несколько. Ночь ведь...

— Не могли бы вы назвать их марки? Особенно тех, что шли со стороны города?

— Откуда я могу знать...

Журналист снял очки, положил на стол, а потом стал деловито искать их.

— Пожалуй, какое-то такси... Один «форд-таунус». Точно, «таунус». «Рено-10».

— А «фольксваген»?

— Не помню.

Осмотр уже подсохшего «фольксвагена» не дал никаких результатов. Владелец станции сказал, что Ладынь постоянно обо что-то цепляется, и трудно себе представить, чтобы хоть какой-то день он не содрал лак или не стукнулся щитом о двери, въезжая в гараж.

Кортель с вниманием выслушал предлинный отчет Милецкого и решил про себя, что ни одного из них — ни Рыдзевского, ни Ладыня — нельзя исключать из игры. Однако наиболее вероятным убийцей остается Пущак, и не стоит больше усложнять дело. У него и так достаточно хлопот. Кортель думал о Басе, он не переставал думать о ней и теперь знал, что совершил ошибку...

У Золотой Ани на глазах выступили слезы. Он не успел еще ничего сказать, а она уже плакала.

— Только без комедии, — предупредил Кортель. — Когда у тебя был Окольский?

— Все на меня сваливаете! — выкрикнула она. — Я не видела его.

— Послушай, — язвительно начал он, — оказание помощи разыскиваемому грозит наказанием до пяти лет заключения. Окольский уже дал показания!

— Вот скотина. — Она вытирала глаза платочком. — Ну, хорошо, был! Только я его не приглашала — он сам пришел. Мне нет до него никакого дела. Но что я могла? Копать яму?

— Хорошо, хорошо, — теперь Кортель стал мягче. — Девочка, одумайся! Ты обещаешь помочь Окольскому, знаешь, где он прячется...

Она молчала.

— Не знаю, сколько потребует прокурор, когда ты встанешь перед судом...

Снова слезы.

— Что я должна делать?

— Говорить правду. Адрес этого гаража дал тебе он?

Она кивнула.

— Я клянусь, не хотела... Он бросил на стол записку и убежал.

— Что ты сделала с ней, с этой запиской?

— Сожгла! — выкрикнула она. — Я даже уже не помню...

— Погоди. Кому ты говорила, где скрывается Окольский?

— Никому не говорила... Клянусь богом!

Кортель терял терпение.

— Снова ложь! Ты сама себя топишь. Ты дала адрес тому водителю.

— Какому водителю? — В ее голосе прозвучало искреннее удивление и недоумение.

— Не дурачься! Водителю такси за номером 243. Он отвез тебя на Зубковскую несколько дней назад...

— Клянусь!.. В последнее время я не ездила на такси. У меня плохо с деньгами...

— Вас видели. Могу зачитать показания свидетеля. Приехали и еще несколько минут провели в машине...

— Пан капитан, — это прозвучало как молитва, — я никогда не имела никаких дел с таксистами... Это была не я...

— Зачем ты дала ему адрес Окольского? Он что, просил об этом? Как давно вы знакомы? С чего начался разговор? Что он говорил об Окольском?

На Кортеля смотрели глаза девушки, хорошо знающей жизнь.

— Пан капитан, — сказала она тихо, — я должна признаться? Что вы хотите, чтобы я сказала? Я ничего не понимаю...

Он ударил кулаком по столу.

— Девочка, в каком мире ты живешь? Не надо признаваться в том, чего ты не совершила! Никто этого не требует и не имеет права требовать. Надо говорить правду...

— Я сказала, — подтвердила она с грустью, — а вы не верите. Что мне делать?

— Ты знаешь Антони Пущака?

— Первый раз слышу это имя.

Инспектор бросил на стол фотографию таксиста. Ту самую, что когда-то Пущак подарил Казимире Вашко.

— Вот этого субъекта?

— Никогда в жизни.

— Если это ложь, то последствия могут быть серьезными.

— Я понимаю, — прошептала она.

Так ничего и не добившись, Кортель отпустил Золотую Аню.

Он велел привести арестованного Антони Пущака. Инспектор еще не знал, в какую сторону повернуть этот допрос. Во всяком случае, не надо спешить с обвинениями.

— Как звали девушку, с которой видела вас жена?

Пущак пожал плечами.

— Вы же не собираетесь судить меня только за то, что у меня в машине была баба?

— Отвечайте на вопрос.

— Не знаю, — рявкнул Пущак. — Зачем вы меня мучаете? Я отвез ее на Зубковскую, денег не взял... О чем тут говорить? Вы сами понимаете... Договорился встретиться вчера в одиннадцать вечера на Зубковской около барака. Я приехал, но она не пришла... Когда возвращался, схватил штраф, ну и боялся, что меня моя... — он процедил грязное ругательство, — снова выследит.

— Говорите, что не пришла. Опишите, как она выглядит.

— Кого?

— Ну эту особу с Зубковской.

— Красивая блондинка. Волосы золотые. Высокая... Ноги — во всем свете не сыщешь... Юбка мини... Вы сами знаете...

— Имя?

— Она не сказала.

— Лжете, Пущак. Мы знаем больше, чем вы думаете. — Кортель бросил на стол несколько фотографий, среди них был снимок Золотой Ани. — Которая из них?

Пущак рассматривал их старательно и с напряжением.

— Здесь ее нет, — наконец выдавил он.

Кортель положил фотографии в ящик, оставив на столе фото Золотой Ани.

— Зачем вы ее покрываете, Пущак?

— Как перед богом...

— Зачем покрываете?

— В жизни не видал эту бабу.

— Пущак, ложь — худший метод защиты в вашей ситуации. Вчера в 11.30 вечера вас видели на Валу Медзешинском, — сочинял Кортель. — С Блот вы повернули на Фаленицу и вернулись в город по Гроховской.

На Кортеля смотрели испуганные глаза измученного человека.

— Пан инспектор, — едва проговорил он, — я ничего не сделал.

— Ничего? Почему же вы мыли автомобиль так рано? Кстати, на щите остались царапины. Вы сбили...

— Я не был на Валу! — крикнул Пущак. Он сорвался со стула и тут же снова плюхнулся на него, сломленный и не способный к защите. — Что вы хотите со мной сделать, люди? Я не виноват, — он заскулил как обиженный щенок, — в чем обвиняете?

— Я предъявляю вам обвинение, — сказал официально Кортель и велел увести обвиняемого.

Инспектор так устал, что с трудом приводил в порядок протокол допроса.

— Наша логическая цепочка рвется, — спустя некоторое время сообщил он майору.

— Я тебя не узнаю. Старый работник и рассчитывает на успех после первого допроса...

— Не хватает доказательств... Все как в тумане, как во сне... Может, не следовало задерживать Пущака?

— Следовало, — твердо сказал шеф. — Как ты думаешь, жена Пущака опознает в Золотой Ане ту особу в автомобиле своего супруга? Если да, вот это было бы доказательство. Достаточно один раз поймать их на лжи...

— Сомневаюсь, — ответил Кортель. — Во-первых, она видела ее вечером, во-вторых, с порядочного расстояния...

Шеф на это ничего не сказал, только пожал плечами...

XIV

Ему было знакомо подобное ощущение. Ложный след. Тупик в расследовании. Сначала все были убеждены, что убийцей Казимиры Вашко являлся Окольский. Если бы не случай на Валу Медзешинском, Болек и предстал бы перед судом. Процесс с уликами, на котором ему оставалось бы мало шансов... По означает ли это, что Зельскую и Басю можно признать правыми? Можно ли себе представить, что действие, идущее вразрез с законом, тем не менее служило правосудию? Окольский не убивал, более того, сам чудом избежал смерти. Кто хотел его убить? Пущак? Прослышал от Ани о гараже и потому так упрямо отрицает, что знаком с ней, тем более что их видела ревнивая жена? Действительно ли это была Золотая Аня? Посадил у кафе «Гранд», отвез на Зубковскую... Во время следующего допроса Пущака Кортель сказал: «Если не отыщется та девушка, с которой вы договорились встретиться в одиннадцать вечера, ваши дела плохи». Пущак был сломлен, не отвечал на вопросы, клялся, что невиновен, а потом совсем замолк. Тщательный осмотр автомобиля не дал никаких результатов.

Допросы Пущака продолжались, но Кортель уже чувствовал, что следствию надо идти по другому следу...

В голову Кортеля навязчиво лезла фамилия человека, с которым он не хотел бы сейчас говорить и которого не хотел бы подозревать: Рыдзевский. Инспектор не мог не помнить о нем. Рыдзевский покинул аэропорт около девяти. У Рыдзевского был ключ от виллы. Он знал, что в столе Ладыня лежат записки Бильского, и, естественно, мог заглянуть в них... Рыдзевский в тот день, когда произошел случай на Валу, выехал во Вроцлав. Хозяйка виллы, на которой он проживает, утверждает, что он покинул столицу под вечер, но Кортель видел его еще на Пулавской... Надо допросить Рыдзевского. Может, мы совершили ошибку, не разыскав его во Вроцлаве и не подвергнув экспертизе машину? Но только ли Рыдзевского нужно брать в расчет? А Янина, жена Пущака, а Ладынь, а Альфред Вашко, в конце концов? Вашко сидит, жена Пущака не могла воспользоваться машиной своего мужа, а предположение, что убийца Казимиры — тот самый человек, который написал письмо к Окольскому и спровоцировал дорожное происшествие на Валу Медзешинском, трудно опровергнуть.

Часами длились наводящие скуку допросы Окольского. Кортель придавал огромное значение деталям: Болек должен был увидеть в кабинете Ладыня что-то такое, что могло бы направить на след убийцы. Убийца покинул виллу перед приходом грабителей, а потом вернулся за предметом, забытым в кабинете. Но если это так, то в расчет входит только один Пущак, потому что каждый другой должен был бы столкнуться на вилле Ладыней с ним.

Окольский был удивлен. Он был убежден, что следователь предъявит ему обвинение в убийстве, был готов бороться, аргументировать, а между тем ему задавали второстепенные, на его взгляд, вопросы. Кортель хотел знать о нем все: дом, школа, институт, девушки, друзья...

— Я не любил право, — пояснил Окольский, — поэтому бросил учебу. Я хотел бы пойти на математический факультет, но отец не разрешил, а у нас решает отец. — Болеку принесли из дома очки, он смотрел теперь на Кортеля сквозь толстые стекла. — Что меня ждало в жизни? Знаете ли вы о том, как трудно в Варшаве с работой?

— Вы могли работать необязательно в Варшаве.

Он презрительно вытянул губы.

— А где? Всю свою жизнь похоронить в бумагах? Извините, я чувствовал, что меня хватит на большее... Я не хотел жить так, как родители.

— А как?

— Не знаю. Люди живут. Я хотел увидеть, испытать... Теперь понимаю, что это не удалось бы, — добавил он другим тоном.

— Почему вы бросили работу в фотоателье?

— Скучно, — отвечал Болек. — Целый день фотографии для паспортов. Без конца все то же самое.

— И что же вы собирались делать?

— Я искал, — сказал он тихо. — Вы не понимаете? Я ходил по городу, и мне не хватало даже на кофе, потому что отец вытряхивал весь мой недельный заработок. У меня есть приятели, которые тоже ничего не делают, но ездят на «мерседесах». Мне не везло...

— Вы думаете, что деньги в жизни — это все? — Кортель сам почувствовал наивность своего вопроса.

— Деньги — нет. Но то, что можно на них купить...

— Зельская уговаривала вас продолжать учебу?

— Да.

— Вы собирались пожениться?

— Не знаю. Я никогда не планировал намного вперед. Этим она занималась, что будет лет через пять-шесть... Завела книжку, откладывала по нескольку злотых каждый месяц... У меня это вызвало отвращение, — сказал он искренне.

— Она любила вас.

Болек молчал.

— У нее было хорошее место, которое она из-за вас потеряла. Вы ее втянули в скверную историю.

— Я сожалею, — это прозвучало слишком равнодушно. — Я всегда думал, что самое главное еще впереди, еще не началось, — добавил он.

— Запасались опытом?

Он кивнул.

— Пожалуй, да. Зося подходила ко всему очень серьезно. Теперь я понимаю, что поступал очень плохо.

— Когда вы познакомились с Золотой Аней?

— Как-то в конце апреля. Видел ее часто в кафе «Гранд», хотелось пофлиртовать... Я думал о ней. Она казалась мне той девчонкой, которая мне нужна...

— Что это значит?

— Скажу честно: хотелось попробовать другой жизни...

— Начитались про гангстеров, что ли?

Болек презрительно скривил губы.

— Я думал, что я лучше их.

— Кого их?

— Приятелей Ани. Я понимал, что наибольший шанс у тех, кого не знает милиция.

— Поэтому и не назвали Ане свое настоящее имя?

— Да. Я хотел для начала добыть немного денег!.. — воскликнул он. — Никогда бы больше не сделал этого!..

— Почему же?

— Не знаю. У меня были разные планы, — сказал он на этот раз честно. — Я бывал на автомобильной бирже, в банке Всеобщей сберегательной кассы... Если есть немного денег, то можно с чего-то начать...

— Прекрасные планы!

— Ушел бы тогда от тех людей... И никогда бы на глаза им не попадался!

— Наив!

— Я не наивный, — возмутился Болек. — Необязательно входить в конфликт с законом, если хочешь заработать немного денег, уже имея небольшой капитальчик...

— А вам не пришло в голову, что надо работать?

— Надо работать, — повторил Болек.

— Когда у вас возникло намерение ограбить виллу Ладыня?

— В начале мая. Узнал, что они уезжают в отпуск в Венгрию.

— От кого?

— От жены Ладыня. Я познакомился с ней как-то в кафе, мы были с Зосей. Потом звонил ей.

— Жене Ладыня?

— Да, — сказал он тихо. — Я, естественно, натрепал ей, что она произвела на меня неизгладимое впечатление... Женщины это любят. И мы с ней договорились встретиться...

— А Зося?

— Не знала, разумеется. Я же не исповедовался, — сказал он вдруг со злостью.

— Сколько раз встречались с женой Ладыня?

— Не помню. Раза четыре или пять.

— Где?

— В кафе. Дважды у нее дома.

— Прекрасно. Она была вашей любовницей?

— Обязан ли я отвечать на этот вопрос?

— Вы уже ответили. И от нее узнали подробно, когда они уезжают?

— Да.

— Она не говорила вам, что дома остается домработница?

— Нет. Домработница должна была убрать только перед их возвращением.

— Это значит, что вы действовали наверняка? Циклон и Желтый Тадек одобрили ваш план?

— Да, — он снова посмотрел на Кортеля. — Это болваны, пан капитан. Я предупредил их, что после этого налета не хочу их видеть. Клянусь, это был бы первый и последний раз.

— А что вы сказали Золотой Ане?

— Ничего. Правда, ничего. Девушек не стоит посвящать в такие дела.

Подробный рассказ Окольского с момента ограбления не отличался от показаний Желтого Тадека и Циклона.

— Когда вы вошли в кабинет, — продолжал далее Кортель, — там горел свет?

— Да.

— Не лгите, помните, что ложь — против вас.

— Я говорю правду. Горела настольная лампа. Сначала... я увидел лампу, она освещала только незначительное пространство около стола, и лишь потом...

— Постойте. Назовите все предметы, которые вы увидели на столе.

Окольский закрыл глаза: веки у него были красные, опухшие.

— Лампа. Конечно... пепельница. Очень большая... Еще стаканчик для карандашей. И все... Больше не помню... Да, ящик стола был отодвинут...

— Войдя в кабинет, вы сначала посмотрели на стол, а потом?

Болек тер лоб рукой.

— На стул.

— Какой стул?

— Посреди комнаты лежал перевернутый стул.

— Вы уверены?

— Клянусь!

Кортель помнил, что, когда он вошел в кабинет, кресло было придвинуто к столу, а два стула стояли рядом с портьерой, закрывавшей балконные двери.

— Этот стул меня испугал, и тогда... я увидел...

— Подождите. А как стояло кресло?

Снова молчание.

— Было придвинуто к столу.

— Так... Увидели девушку... Вы утверждаете, что она лежала уже на полу... Опишите подробнее, как она выглядела.

— Не могу, — прошептал он. — Не могу! Я поглядел на нее... У нее были глаза открыты... Я закричал. И тогда Циклон прибежал в комнату.

— Циклон?

— Да.

— Вы уверены, что из тех двоих никто не входил до вас в кабинет?

— Я ни в чем не уверен! Ни в чем! — закричал он. — Я был в зале внизу, они тоже были там.

— Но вы же в кабинет вошли первым? Не отрицаете?

— Нет. — Лицо его сделалось бледным, покрылось потом.

— Что еще заметили на полу?

— Ничего.

— Подумайте хорошенько. Девушка лежала между дверью и столом, несколько в глубь комнаты, а рядом с ней?..

— Ничего, — сказал он. — Ничего, — повторил еще раз. Болек выглядел измученным.

— На сегодня хватит, — сказал Кортель. — Подпишите протокол.

Окольский стоял на пороге рядом с инспектором.

— Пан капитан, — почти прошептал он, — вы ведь не верите, что это сделал я? Не мог я ее убить... Зачем она должна была ждать нас в кабинете? Она там уже была... мертвая...

Между следователем и подозреваемым в какой-то момент возникает особая связь. Иногда они разыгрывают партию против себя самих, но бывает и так, что в определенных фрагментах поединка их усилия направляются к одной общей цели. Память преступника становится его собственным противником. Что Окольский увидел в кабинете? Чего он не может вспомнить? Перевернутый стул? Кто-то поднял его и поставил рядом с балконными дверями? Зачем? Кто? Пущак? Но тот, лично допрашиваемый майором, заявил, что стулья стояли так, как их увидела милиция.

— Я не верю ему, — сказал майор. — Не верю ни одному его слову...

Кортель молчал.

Майор имел повод для плохого настроения. Следствие после того, как был взят Окольский, словно бы топталось на месте. Прокурор уже допрашивал Пущака и установил, что существуют досадные пробелы в материалах, доставленных милицией. Решено было проверить, узнает ли ревнивая жена Пущака в Золотой Ане ту девушку, с которой ее муж ездил на Зубковскую. Привели несколько девушек, сотрудниц милиции, и Золотую Аню. Янина Пущак осматривала их всех молча, ходила вдоль шеренги девушек в мини, ставила их спиной, разглядывала в профиль. Больше всего времени у нее отняла Золотая Аня... На вопрос: «Которая из них?» — отвечала: «Никто. Нет, ту я узнала бы наверняка, — сказала Янина. — У нее тоже были золотистые волосы, но другая походка и кривые ноги. Уверена — кривые ноги».

Майор отпустил ее домой, уже едва владея собой. Он смотрел на Кортеля так, будто инспектор один был ответствен за затянувшееся следствие. А может, и на самом деле был?

— Я принял твою версию, — сказал майор. — Ничего не подтвердилось. Нет ни одного доказательства против Пущака.

— Я никогда не утверждал, что именно Пущак был на Валу Медзешинском.

— А кто же тогда?

— Узнаю, — заявил Кортель, — скоро узнаю...

Шеф нехотя пожал плечами.

— Становишься таинственным? Предупреждаю, что у нас мало времени. Что ты затеваешь?

— Я хочу привести Окольского на виллу Ладыней. Может, там, на месте, вспомнит...

— Если, конечно, существует что-то такое, что он должен припомнить... Дальше?

— Допрошу Рыдзевского и жену Ладыня.

— Ты давно должен был это сделать, — с упреком бросил майор.

Кортель встал, полагая, что разговор окончен.

— Нет, нет, подожди, — сказал майор, он выглядел несколько озабоченным. — Ты разговаривал с Видавской?

— Нет. — Кортель встал посреди комнаты; солнце клонилось к заходу, и косые лучи его ударили инспектору в глаза.

— Я хотел сообщить тебе о решении прокурора. Он не применит санкцию; если следствие не подтвердит ничего сверх того, что уже установлено, ее дело, вероятнее всего, будет прекращено. Ты знаешь, что в июле объявляют амнистию?

— Знаю. Спасибо. — Он направился к дверям.

— Ты собираешься встречаться с ней? — спросил майор.

— Да. — Кортель встал на пороге. — И если она захочет, то станет моей женой.

Майор подошел к креслу, он был удивлен.

— Ты все взвесил?

— Да.

— Я думаю, что тебя ожидает еще не один разговор на эту тему.

— Знаю.

А действительно ли он все взвесил? И думал ли он серьезно об этом? Кортель вернулся к себе домой, когда уже стемнело. Он выпил кофе. Открыл окно. В комнату потянуло туманом и выхлопными газами. Внизу автомобили включили фары... Он подумал, что хорошо было бы уехать из Варшавы, например, к морю... Или поехать в Старгард и еще раз побеседовать с магистром Вальдемаром Репкой. Он снял трубку и набрал номер.

— Бася?

— Да, — услышал он. — Это ты? Зачем звонишь?

— Я хочу тебя видеть.

— Правда? Долго раздумывал, долго... Ты считаешь, что я заслужила такое доверие?

— Я хочу тебя видеть, — повторил он.

— Я еще не знаю, есть ли у меня желание встретиться с тобой, — ответила она. — Если когда-нибудь захочешь прийти сказать, что я права, приходи. — И повесила трубку.

XV

На следующий день шел дождь. Воздух был прохладный и резкий. Кортель широко открыл окно своего кабинета и посмотрел на часы. Скоро должен прийти Рыдзевский. Времени для разговора с ним было мало: Кортель предупредил жену Ладыня, что придет к ней на виллу.

Он собирался начать день с посещения виллы рано утром, перед выходом на работу, но ему позвонил Беганьский.

— Посылаю за тобой машину, приезжай. Шефу твоему я уже позвонил, — радостно сообщил он.

Наверное, что-то произошло важное, если Беганьский официально пригласил его в Главную комендатуру.

Беганьский сидел у себя в кабинете, большой, добродушный, в расстегнутом мундире.

— У меня для тебя опять кое-что интересное, — загадочно сказал он. — А вообще, старина, ты плохо выглядишь. Не нравишься ты мне.

— Трудно.

— Ты слишком впечатлительный, да и ведешь себя так, словно ты один на свете. Даже поболтать не забежишь.

— Ты можешь мне помочь?

— Может, и могу. Кого теперь подозреваешь в убийстве на Каневской?

— Не прикидывайся дураком.

— Смотри, старина, не влипни в какую-нибудь историю... Не забудь, что Ладынь и Рыдзевский известные специалисты.

— Это меня не касается.

— Ясно. — Беганьский улыбнулся. — Ты знаешь, ко мне постоянно возвращается дело про те экспрессы... Вроде милицейского ваньки-встаньки. Сплошные гипотезы и странные показания. Нашелся некто третий, кто опознал того типа.

— Кто же?

— Ты слышал о Езеке Часовом Мастере?

— Конечно, слышал. Да ведь ему под семьдесят!

— Да. Так вот, он клялся, что завязал, а два дня назад его снова накрыла районка в Радоме. Взлом в ювелирном и кража часов. Профессиональная работа. Но кто-то засыпал его. Он говорит, что у него не было выхода: наличные деньги все кончились, а остаток жизни он может провести и в тюрьме, потому что на спокойную старость никогда не рассчитывал.

И пошел рассказывать, как это он всегда делает. Байки разные, анекдоты... Иногда немного правды... И между прочим сказал, что узнал того человека, зарезанного поездом, — узнал его по фотографии в газете. Мне об этом доложили, и я поехал допросить его. «Пан майор, — сказал он, — я знаком с ним уже три года, клянусь богом. Весной он всегда приезжал в Варшаву, говорил, что должен увидеть пчел в Ботаническом саду. Такой был поэт! Приглашал меня всегда пообедать и любил слушать, как я рассказываю, у него всегда были оригинальные планы... Говорил, что, приезжая в Варшаву, он делает один налет, и этого ему хватает на все двенадцать месяцев... В этом году он приехал раньше обычного, я даже удивился. Он планировал налет в районе Жолибожа». И ты знаешь, где? — спросил Беганьский.

— Где?

— На виллу по улице Каневской. Езек Часовой Мастер назвал даже его имя: Ероним Мругал. Клянется вроде той женщины из Колобжега, что видел его паспорт.

— Чепуха, — сказал Кортель. — Все это фантазия Езека. Нельзя брать всерьез ни показания Езека Часового Мастера, ни этой из Колобжега.

— А тебя не настораживает такое совпадение: вилла на Каневской?

— Это случайность. Или подсознательный бред Езека. Вспомни, что этот человек погиб второго апреля, а Болек, Циклон и Желтый Тадек совершили кражу на вилле двадцать седьмого мая. Тут нет никакой связи.

— Пожалуй, да. Пожалуй, ты прав. Пора кончать с этим... Но, видишь ли, старина, меня постоянно что-то беспокоит в этом деле... Не могу сказать что...

— Меня тоже беспокоило, — сказал Кортель.

— А сейчас?

— Кажется, уже нет... Всегда найдется какое-нибудь не совсем разгаданное дело, ты его откладываешь, а оно снова возвращается к тебе, ты снова откладываешь...

— А я все же хотел бы узнать, кем же на самом деле был этот человек. Нам уже известны три его лица. Спроси у Циклона и Желтого Тадека, не встречали ли где они этого типа.

— Спрошу, — уверил Кортель и забыл об этом, когда вернулся в свою комендатуру.

Он допрашивал Циклона, но совсем по другому поводу. Если верить Окольскому, Циклон, а не Желтый Тадек вошел в кабинет вторым. В сущности, это было маловажно, но Кортель хотел еще раз проверить, что помнит Циклон — Мичинский. Циклон производил впечатление самоуверенного человека: он уже догадался, что ему отвечать за ограбление и вооруженное сопротивление, и только, но не за убийство. Но вопросы инспектора его обеспокоили.

— Я ведь уже все сказал!

— Правильно, Циклон. Повторишь еще раз. Что ты увидел, когда вошел в кабинет?

— Болека... лампу на столе... и девушку...

— Видел ли ты опрокинутый стул посреди комнаты?

— Не помню...

— А что лежало на столе?

— Клянусь богом, я не смотрел на стол.

— А на пол?

Циклон задумался.

— Я посмотрел на пол... взглянул и дал тягу... Тадек крикнул Болеку: «Наследил, фрайер!»

— Так кто был первым: ты или Тадек?

— Тадек.

— А Болек утверждает, что это был ты.

— У него, наверное, помешательство...

— Хорошо, вернемся к полу: что ты там увидел?

— Девушку.

— Вспомни, может, еще что-то? Не дури, если ты видел какой-то предмет и скажешь правду, то для тебя же лучше.

— Статуэтку видел, пан капитан.

— Статуэтку? — переспросил Кортель. — Почему до сих пор молчал?

— А меня никто о ней не спрашивал...

«Серьезное упущение в следствии, — подумал Кортель. — Циклона допрашивали я и Соболь — и не задать такого вопроса!»

— Как выглядела статуэтка?

— Я очень-то к ней не присматривался, вроде из бронзы... Изображает какого-то типа, похож на нашего ксендза, на голове у него что-то... И грудь голая...

— Будда.

— Может, и Будда.

— И что же случилось с этой статуэткой?

— Не знаю, пан капитан. Может, Болек взял... Я так подумал: он этой статуэткой ее...

Желтый Тадек, вызванный сразу после Циклона, упорствовал, что ничего на полу не заметил.

— Я взглянул на девушку и убежал, — повторил он. Эту фразу он твердил во время каждого допроса.

Дежурный сержант доложил по телефону, что явился Рыдзевский. Кортель закрыл окно. Теперь он все время думал о статуэтке: Болек и Тадек не заметили орудия убийства, и только Циклон заметил. Скорей всего он говорит правду: очень подробно описал статуэтку, значит, тот, кто пришел после них, забрал ее с собой...

Инженер Рыдзевский выглядел очень плохо, был еще неряшливее, чем всегда. Вместо пиджака на нем был грязный свитер.

— Схватили его, — сказал он и разразился смехом.

— Почему вы смеетесь?

— Потому что, когда убийца уже пойман, вы перестаете верить, что это убийца. Разве я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, — сухо ответил Кортель.

Рыдзевский вдруг стал серьезным и съежился на стуле.

— Извините. Мой смех, конечно, неуместен, но я уже не могу владеть своими нервами. Не могу перестать думать о Зосе. Вы, конечно, понимаете. Я послал ей посылку, нанял адвоката, но адвокат утверждает, что еще слишком рано предпринимать какие-либо шаги... Мы рассчитываем на амнистию... Что ей грозит, пан капитан?

— С этим вопросом вы должны обратиться к прокурору. Кодекс предусматривает до пяти лет заключения.

— О боже!

Все-таки ему было жаль Рыдзевского, как, впрочем, и двух этих девушек... Было какое-то сходство в их судьбах.

— Но я не думаю, что это будет так, — сказал Кортель мягче. — В конце концов, речь идет о начинающем воре...

Лицо Рыдзевского застыло.

— Но суд же берет во внимание размер преступления, совершенного скрывающимся лицом?

— Несомненно.

— О чем вы хотели со мной говорить, пан капитан?

— О вашей поездке во Вроцлав.

— У меня там было несколько лекций...

— Помните, мы в тот вечер встречались на Пулавской, в кафе?

— Помню.

— Во сколько вы выехали из Варшавы?

— Два или три часа спустя. Я еще успел поужинать в рыбном ресторане, тоже на Пулавской, и отправился. Домой уже не заходил. Я люблю ездить ночью...

— И как долго длилась эта... ночная поездка?

— Долго. Я проколол шину. Даже немного вздремнул. Во Вроцлаве был около пяти утра.

— В «Монополе»?

— Да.

Все это надо было проверить, но уже из показаний Рыдзевского следовало, что в ту ночь он мог находиться на Валу Медзешинском. Алиби у него не было.

— Вы возвратились тоже на машине?

— Нет.

— То есть как?

— Самолетом. — Рыдзевский улыбнулся. — Машину оставил у знакомого лакировщика во Вроцлаве... отличный специалист, а мой автомобиль основательно пообтерся. Не понимаю, почему вы мне задаете этот вопрос?

— Боюсь, что вы очень хорошо понимаете, — ответил Кортель.

— Очень приятно, пан инспектор.

— Почему?

— Что вы боитесь. Не собираетесь ли вы меня подозревать?

— Нет, — признался Кортель.

— Это уже вопреки правилам. Вы должны подозревать всех и во всем, относиться ко всем с одинаковым холодным равнодушием. Так работают...

— ...детективы в романах.

— Именно. А не кажется ли вам, что иногда случаются такие загадки, которые лучше и приличнее было бы не разрешать?

— Нет, — парировал Кортель, меняя тон. — Но думаю, что эта загадка должна быть разгадана.

— Да, — сказал Рыдзевский, — я тоже так считаю. Я хотел, чтобы вы знали: все, что я делаю в последнее время, я делаю с мыслью о Зосе.

— Понимаю. — Однако Кортель не понял, почему Рыдзевский добавил «в последнее время».

Кабинет Ладыня, когда они вошли туда втроем — он, Окольский и милиционер, охраняющий Болека, — выглядел точно так же, как и тогда, 27 мая. Задернутые портьеры на балконных дверях, придвинутые к ним два стула, почти пустой стол... Окольский, очень бледный, встал на пороге. Он снял очки и протер их платочком.

— Действуйте сейчас так, как тогда, — сказал Кортель. — Дверь была приоткрыта, правда?

Окольский кивнул.

— Стол был освещен. — Инспектор зажег лампу. — Входите...

— Я вхожу, — повторил Окольский.

— А что дальше? Вы стоите на пороге или идете к столу?

— Иду к столу. — Он шел твердым, медленным шагом, как бы боясь упасть.

— Где остановились?

— Здесь. — Болек стал возле кресла, лицом в сторону портьер.

— Хорошо. Где лежал перевернутый стул?

— Почти посередине. Нет, ближе к столу... Да.

Кортель перевернул стул.

— Теперь девушка... Покажите это место.

Он показал почти точно. Но только «почти». На самом деле она лежала ближе к столу.

— Вы уверены?

— Кажется, так.

— А где лежала статуэтка Будды?

— Никакой статуэтки я не видел, — сказал Окольский. По его лицу стекали крупные капли пота.

— Хорошо. А теперь взгляните на стол.

— Я смотрю. — И через минуту: — Была вазочка для карандашей, пепельница. Газет не было.

— Так. Теперь вернитесь к двери. Хорошо. Когда стояли здесь, вы видели стол. Что еще?

— Ничего еще, остальная часть комнаты была не освещена... Если только полочка над столом...

— Вы смотрели на нее?

— Да. — Он взглянул на полочку.

— Теперь подойдите к ней.

Полочка была в стене. На ней лежали книжки и специальные журналы. Окольский двигался как манекен.

— Книги были?

— Были.

— Что еще?

— Портфель, — сказал равнодушно Окольский. — Большой желтый портфель. Больше ничего.

Наступила тишина. Кортель сел на стул, закурил. Большой желтый портфель!

— Увести подозреваемого, — бросил он милиционеру.

Инспектору необходимо было побыть одному. Все, он, Станислав Кортель, был прав! Убийца оставил в кабинете что-то, за чем должен был возвратиться... И опасался, что Окольский запомнит. А он и впрямь запомнил, хотя даже не предполагал, будет ли это иметь значение. Портфель лежал на полке над столом. Портфель инженера Ладыня.

Однако, Ладынь! Именно его Кортель всерьез не принимал во внимание. Как это могло все быть? Он убил Казимиру Вашко, когда в первый раз приехал из аэропорта. Значит, около восьми вечера? И забыл портфель? И вернулся за ним уже после девяти, когда попрощался с Рыдзевским? Это значит, что он шел на виллу после ухода грабителей и перед приходом Пущака? Почти невероятно! Скельчинская видела грабителей около 9.15, пошла звонить в милицию, приехал Ладынь и сразу после него Пущак. Считанные минуты! «В общем, — как говорил Беганьский, — случается то, что наиболее вероятно, а не необычно. Сотрудник милиции должен об этом помнить». Не надо искать необычного! Трудно говорить о более реальном, чем портфель инженера Ладыня!

Кортель отодвинул портьеры, открыл балконные двери. На улице шел дождь. От дома отъезжала милицейская машина. Кортель услышал шаги, и на пороге появилась жена Ладыня. Она поставила на стол две чашки кофе.

— Выпьете?

— Нет, — проворчал он. — Благодарю, — добавил инспектор.

Она смотрела на него, серьезная, спокойная.

— Ваш эксперимент дал результат?

— Да. — Внезапно ему в голову пришла мысль: — Как зовут ту вашу приятельницу, с которой вы пили кофе в аэропорту?

На ее лице появилась слабая улыбка.

— Нина Божемская. Дать телефон, адрес?

— Да, конечно.

Он записал данные, все время чувствуя на себе ее ироничный взгляд.

— Вы решительно отказыватесь выпить чашку кофе?

— Да. — И тут он решил нанести ей удар. — Окольского, — спросил он, — вы принимали в этом кабинете или только внизу?

— Только внизу, — ответила она сразу. — Значит, вы все знаете. Поздравляю. Этот парень не очень скрытный.

Кортель почувствовал к ней жалость... Через несколько часов эта женщина узнает, что ее муж... А может, для нее это известие не будет неожиданностью?.. Он попрощался и пошел пешком в сторону площади Инвалидов. Кортель мог вызвать машину, даже обязан был это сделать, но он оттягивал время, будто желая оставить Ладыню еще несколько лишних минут...

Руководителя института привез поручик Соболь. Ладынь с портфелем в руке — его попросили захватить портфель с собой — был удивлен такой внезапностью.

— Что произошло? — спросил он.

Инспектор не отвечал.

— Я прошу вас подождать немного, — сказал Кортель и взял его портфель.

— Пусто, — констатировал Ладынь.

— Хорошо, мы положим в него бумаги Бильского. Они уже нам не нужны.

В комнате майора на столе лежало несколько портфелей. Кортель добавил к ним желтый портфель Ладыня, и через несколько минут ввели Окольского.

— Подойдите поближе, — пригласил его майор. — Какой из этих портфелей вы видели на полке в кабинете Ладыня?

Окольский ни секунды не колебался.

— Такой, как вот этот. — Он указал на желтый портфель.

— Такой или именно этот?

— Такой, — повторил он. — Точно такой. Хотя тот был с вензелем, не знаю только, какие там литеры, — он сморщил лоб, — но вензель был. Хорошо помню.

Наступила тишина. Майор вопросительно смотрел на Кортеля.

Инспектор отнес портфель Ладыню. Ему надо было задать вопросы, на которые он уже знал ответы.

— Кто с вами был в Бельгии?

— Я уже как-то вам говорил, — неохотно отвечал Ладынь, — Рыдзевский.

— Он тоже получил в подарок такой портфель?

— Конечно.

— Желтый?

— Желтый.

— Видели вы на портфеле Рыдзевского вензель?

— Да. Он велел сделать его еще в Бельгии.

— Достаточно. Спасибо, вы свободны, — сказал Кортель.

— И только для этого вы вызывали меня в комендатуру?

— Только для этого, — ответил Кортель. — Прошу вас держать этот разговор в тайне. По крайней мере, сегодняшний день.

— Ничего не понимаю в этих ваших методах, — сказал Ладынь. — Опоздал из-за вас на совещание у министра.

«Не много потеряно, — подумал инспектор. — А могло бы статься, что совещание у министра происходило бы без вас...»

XVI

Вечером дождь перестал. Кортель в обществе поручика Соболя и двух милиционеров ехали на виллу инженера Рыдзевского. Инспектор сделал все, что от него требовалось. Еще раз официально выслушал Окольского и переписал протокол. Отыскал приятельницу жены Ладыня, Нину Божемскую. Она оказалась рассудительной особой, работала в банке. Она хорошо помнила, что Рыдзевский попрощался с ними — с ней и женой Ладыня — около половины девятого. А потом? Она оставила на час свою приятельницу, чтобы побеседовать со знакомыми девчатами, работавшими в аэропорту. Не подлежало сомнению, что Рыдзевский... Присутствие инженера ночью на Валу Медзешинском подтвердили дополнительные показания Анджея Казимирчака... Кортель вспомнил о нем, просматривая еще раз рапорты Милецкого. Казимирчак сказал, что, когда ремонтировал свою «сирену» около Блот, среди проезжавших машин был «форд-таунус». У Рыдзевского была эта марка. Кортель посетил Казимирчака.

— Любой ценой вы хотите втянуть меня в это дело, — ворчливо встретил он Кортеля. — Что там еще?

— Да мелочь. Не помните ли вы цвет того «форда-таунуса»?

— К сожалению, нет.

— Жаль. Это очень важно.

— Подождите, пожалуйста. — Он вышел в коридор и через секунду вернулся с женой. Жена выглядела значительно моложе Казимирчака, казалась женщиной энергичной.

— Вы были тогда с женой? — удивился Кортель.

— Конечно, а почему бы и нет. — И разъяснил ей, в чем дело.

Жена все помнила.

— Вишневый «форд-таунус», — подтвердила она. — Я еще сказала тогда, что он схож по цвету с «Москвичом» одного из наших приятелей.

Вишневый «таунус» — автомобиль Рыдзевского!

Опермашина уже тормозила около виллы. Кортель велел Соболю и милиционерам остаться в машине, а сам пошел наверх.

«Зачем ты это сделал, человек, — думал он, — зачем?»

— Пан капитан! — Рыдзевский не казался удивленным. Он провел его в большую комнату, где был порядок и уют, что не соответствовало обычному неряшливому виду инженера.

— Пожалуйста, садитесь... Сигарету, рюмку коньяка? Чем обязан этому визиту?

— Мы оба знаем, — ответил Кортель.

Рыдзевский молчал. Он мял в пальцах сигарету.

— С чего вы хотите начать? — спросил он наконец.

— С вишневого «форда-таунуса». Вас видели на Валу Медзешинском. Каким путем поехали вы после во Вроцлав?

— Через Дублин, Радом, — ответил тот машинально и посмотрел на Кортеля. — Жив ли... этот человек?

— Тот, которого вы сбили? Мачей Ядек? Жив и будет жить.

Рыдзевский облегченно вздохнул. Налил себе рюмку коньяка, немного разлив на стол.

— Я все-таки счастливый. Хотел убить и не убил...

— Вы хотите сказать, что избежали второго убийства.

— Значит, вы думаете, что я?..

— Я не думаю... увы, я знаю. Вы забыли портфель на полке над столом. Зачем вы это сделали? Как вы могли это сделать?

Рыдзевский выпил.

— Конечно, — сказал он, — естественный конец. Я знал, что так и будет. Все, что я делал позже, я делал ради нее. — Он встал. Кортель внимательно наблюдал за ним. — Я расскажу вам историю труса. Отвратительную историю. Не знаю, можно ли жить дальше с этим... С сознанием этого... Не могу принять решения... Не уверен. Постоянно надеюсь на что-то, но как я могу надеяться, если она... Выслушайте меня. Прямо с аэродрома я поехал на виллу Ладыней. Автомобиль оставил на площади Инвалидов, а сам пошел пешком. Ключом открыл дверь, я должен был наутро отдать его сестре жены Ладыня... Мне необходимо было увидеть записки Бильского... Да, это ему раньше пришла в голову мысль «соляра», но он пожертвовал мне свой замысел. Вы слушаете? Он сказал: «Ты сам все закончишь, и это будет твоим. Я не хочу, чтобы ты упоминал мое имя, не хочу». Но я не знал, что он написал... А Ладынь использовал бы любой случай, каждый предлог... В сущности, он завидовал мне... А Зося?

Я вошел на виллу. Не включая свет внизу, побежал наверх. Открыл дверь кабинета. Бросил портфель на полку... В кармане была отмычка, я немного помучился, но ящик открылся. Я увидел папку с записками Бильского. И тогда она вбежала в комнату. Та девушка... Она стала кричать. Я хотел ее успокоить, начать разговор, но не успел... она будто ополоумела от страха... Поскользнулась на полу, стукнулась о стул, упала... И потеряла сознание... Может, даже не от боли, скорее от испуга... Я не знал, что делать. Спасать ее, приводить в чувство? Я был застигнут врасплох, не ожидал кого-нибудь застать на вилле... И тут я услышал звон разбитого стекла и голоса внизу. Я сделал непростительную вещь... вы понимаете, первое инстинктивное движение — я спрятался за портьеры, закрывавшие балконные двери. Я тогда не думал, не понимал, что так или иначе я погублен... Меня охватил такой страх, какого я еще никогда не испытывал... Прошло несколько минут, и в кабинет вбежал этот парень... Я узнал его сразу: как же я мог не узнать его! — Рыдзевский снова наполнил рюмку и выпил. — Все произошло мгновенно. Я не успел среагировать, даже если бы хотел, В этот момент, когда он вбежал в кабинет, девушка встала с пола. Она пришла в себя, но была в состоянии шока... Она шла прямо на него и кричала. Громко, пискляво. Тогда он схватил статуэтку Будды, стоявшую на столе, и бросил. И попал ей в висок... А я стоял за занавеской, вы понимаете, стоял за занавеской как парализованный... Я не мог двинуться. Не мог выдавить из себя ни звука... В кабинет вбежали его сообщники; сначала один, потом другой. Кто-то крикнул: «Наследил, фрайер!» Окольский поднял с пола статуэтку Будды и побежал. Они за ним. Я вышел из-за портьеры, мне казалось, что я не в состоянии сделать ни шагу. Я наклонился над ней, взял за руку — она была мертва. Я забрал портфель, сунул туда записки Бильского и покинул виллу. Когда отошел на несколько шагов, увидел вдруг мужчину, подходящего к калитке виллы... Это все. Что мне оставалось делать? Пойти в милицию и рассказать, свидетелем чего я явился? Даже если бы мне поверили, то Зося меня бы прокляла: я — главный свидетель обвинения на процессе ее парня; я окончательно скомпрометирован перед ней и перед обществом. Я знал, что Окольский пойдет к ней... Уже в тот самый день я караулил Зосю у ее дома. И тогда же я поехал за ними до гаража, где она его спрятала. Потом вы перестали верить в то, что он сделал. Его ожидало наказание только за грабеж, а тут уже пошли разговоры об амнистии... У него был шанс быстро выйти на свободу. А я должен был молчать. Тогда я решил его убить. И написал это письмо...

— А кто вам поверит, что это не вы убили девушку? — сказал Кортель. — Кто поверит в это запоздалое обвинение человека, которого вы ненавидите больше, чем кого бы то ни было.

— Знаю, — ответил Рыдзевский.

— Собирайтесь, поедем.

— Я готов, — сказал он.

Кортель попросил остановить машину на Пулавской. Когда он оказался перед Басиными дверями, на секунду заколебался... Но позвонил. Она была уже в халате. Бася застыла от неожиданности на пороге, потом подала ему руку и сразу же скрылась в кухне. Он долго ждал.

— Тебе сварить кофе? — услышал он.

— С удовольствием.

Она принесла ему кофе в большой чашке, пить из которой он любил. Посреди комнаты стояло удобное глубокое кресло.

— Купила два дня назад, — сказала Бася. — Ты пришел сказать, что я права?

— Нет. Пришел сказать, что ты не права.

— Рассказывай.

На сей раз он рассказал все и очень подробно.

— Если бы, — начала она, — если бы ты раньше чуть больше доверял мне, то, может... Но ты относился ко мне с подозрением... Я идиотка! — вдруг закричала она. — Совершенная идиотка! Как можно было ввязаться в подобное? Твоя святая правда!

Она резко встала, подошла к полке. Открыла шкафчик: Кортель увидел... статуэтку Будды.

— Боже! — вскрикнул он от неожиданности. — Что это? У тебя?..

— У меня, — сказала Бася спокойно. — Не догадываешься? Окольский, — на сей раз эту фамилию она выговорила несколько иначе, чем раньше, — взял статуэтку с собой. В гараж. Забыл, наверное, выбросить, когда шел с Каневской к Зосе. А потом боялся. Когда я посетила его в первый раз, он сказал мне, что это подарок, с которым он редко расстается, и просил его перепрятать. Сказал еще, что Зосе он не хочет отдавать, потому что у нее может быть обыск. Я кинула статуэтку в сумку и принесла домой. Ты ведь не говорил, что эту девушку убили статуэткой Будды. А на будущее, — спросила она, — ты все обещаешь мне говорить?

Кортель ничего не обещал.

XVII

Он сидел в приемной, где редко бывал... Кортель еще не знал, зачем его вызвали сюда, и тем более не предполагал, что его ждет приятный разговор.

Утром он допросил Окольского и акт отослал прокурору. Кортель закрывал дело и хотел бы забыть о нем, но знал, что еще долго будет жить им. Окольский вошел в его кабинет спокойно, сел, как всегда, на стул и стал старательно протирать очки замшевой тряпочкой. Посмотрев через некоторое время на стол Кортеля, Окольский заметил вдруг статуэтку Будды.

— Узнаете? — спросил Кортель.

Он вскочил со стула. Нижняя челюсть вытянулась, сквозь толстые стекла очков инспектор увидел его расширенные зрачки.

— Я не хотел убивать! — крикнул он. — Клянусь, что не хотел... — По его щекам текли слезы. — Не знаю, как это все произошло.

Он опустился на стул, закрыл руками лицо и плакал. Инспектор подумал, что, если бы Окольский не потерял голову в тот вечер и бросил статуэтку в Вислу или после не отдал ее Басе, как бы все повернулось?..

Но разве он, Кортель, поверил бы тому, что убил Рыдзевский? Нет, никогда бы не поверил. У защиты Болека были пробелы: слишком уж решительно он утверждал, что статуэтки не видел, а ведь Циклон, который вбежал в кабинет только на мгновение, заметил ее.

Он убил, хотя и не имел намерения... Развязка была проста... И почему так все усложнилось?

Инспектор думал о Рыдзевском, о Зосе. Что станет с ними, когда они окажутся на свободе? «Ничего, — сказала на это Бася, — они не будут вместе». А вдруг она окажется не права?

...Кортелю разрешили войти. Шеф, несколько моложе его, встал из-за стола.

— Садитесь, — сказал он. — Вы, кажется, являетесь специалистом по усложнению простых дел?

— Да, — серьезно ответил Кортель.

Шеф разразился смехом. Смеялся он громко и заразительно. Потом сразу стал серьезным.

— Хорошо, что признаетесь. Это большое достоинство. Вы вроде бы собираетесь жениться?

— Да.

— Женитесь, если вы смелый человек. А теперь... — Он позвонил и велел принести кофе. — Видите ли, ни Беганьский, ни я не знаем, является ли это дело, которое мы вам хотим поручить, на самом деле важным и вообще существует ли оно как таковое. Может, только серия странных случайностей... Может, несколько происшествий, не имеющих никакой внутренней связи... А может?.. Вы, конечно, догадываетесь, о чем идет речь?

— Догадываюсь.

— Так вот, два дня назад под колесами экспресса Варшава — Щецин, в нескольких километрах от Валча, погиб некий Вальдемар Репка. Считаю, что стоит расследовать обстоятельства его смерти. Они могут оказаться банальными. А может?..

Кортель подумал, что все начинается сначала.

ДЖЕЙМС ГРЕЙДИ

ШЕСТЬ ДНЕЙ КОНДОРА

РОМАН

James Grady. Six Days of the Condor.

© 1974 by W. W. Norton & Company, Inc.

СРЕДА

В четырех кварталах позади Библиотеки конгресса, сразу же за пересечением улиц Юго-восточной А и Четвертой, стоит трехэтажное — второе от угла здание — отделанное штукатуркой. Приютившееся среди других городских домов, оно вряд ли привлекло бы к себе чье-либо внимание, если бы не его цвет. Яркая белизна здания резко выделяется на фоне поблекших и выцветших соседних фасадов — красных, зеленых и грязно-белых. Кроме того, невысокая чугунная ограда и небольшой, хорошо ухоженный газон способствуют тому, что здесь царит атмосфера некоего спокойного достоинства, которого соседние дома полностью лишены.

Тем не менее, лишь очень немногие из прохожих обращают внимание на это здание. Для местных жителей оно давно уже стало неотъемлемой частью хорошо знакомого и привычного городского пейзажа. У сотен же чиновников, которые трудятся в расположенных на Капитолийском холме государственных учреждениях и в Библиотеке конгресса и каждый день проходят мимо, просто нет времени обращать на него внимание. Большинство туристов, что толпами бродят по окрестностям, также никогда не добираются до этого здания, так как оно расположено в стороне от самого холма. А те немногие, которые все же оказываются по соседству, попадают сюда, как правило, случайно, в поисках полицейского, чтобы тот помог им выбраться из этого пользующегося дурной славой района «повышенной преступности» под сень безопасности национальных памятников.

И все-таки, если какой-нибудь прохожий по странной случайности заинтересуется этим зданием и начнет внимательно рассматривать его, он не обнаружит в нем ничего примечательного или необычного. Вот прохожий остановился перед оградой. Вероятно, прежде всего он заметит за ней бронзовую доску (размером метр на полтора), установленную на газоне и извещающую, что в здании расположена национальная штаб-квартира «Американского литературно-исторического общества». Но в Вашингтоне, городе сотен достопримечательностей и штаб-квартир бесконечного числа организаций, подобным предназначением здания никого не удивишь. Если же прохожий неравнодушен к архитектуре и проявляет интерес к достижениям дизайна, то он почти наверняка будет заинтригован великолепной черной деревянной дверью, по непонятной причине изуродованной непропорционально большим дверным глазком. Если любопытство нашего прохожего не сдерживается его застенчивостью, то он, возможно, откроет калитку. При этом он, по всей вероятности, не обратит внимания на легкий щелчок магнитной защелки, которая является звеном в электрической цепи сигнализации. Затем несколько коротких шагов — и вот уже наш прохожий поднимается на крыльцо и нажимает кнопку звонка.

Если Уолтер пьет кофе в маленькой кухне, как это чаще всего бывает, или приводит в порядок ящики с книгами, или же подметает пол, то посетитель слышит неприятно резкий голос миссис Расселл, которая кричит «войдите!» перед тем, как нажать на своем столе кнопку, чтобы сработал автоматический замок.

Первое, что замечает посетитель, войдя в помещение штаб-квартиры общества, это царящие здесь исключительный порядок и чистоту. Когда он останавливается на нижней площадке лестницы, то его глаза находятся практически на одном уровне с крышкой стола Уолтера, на котором совершенно отсутствуют какие-либо бумаги. Если судить по передней стенке стола, изготовленной из пуленепробиваемой стали, он никогда для них и не предназначался. Когда посетитель, повернув направо, начинает подниматься по ступенькам лестницы, он видит миссис Расселл. В отличие от рабочего места Уолтера, ее стол завален бумагами, скрывшими под собой даже старенькую пишущую машинку. За этой кипой «переработанной древесины» восседает миссис Расселл. Ее редкие седые волосы, как правило, взъерошены и слишком коротки, чтобы придать хоть какую-нибудь привлекательность ее лицу. Брошь в виде подковки с выбитыми по ней цифрами «1932» украшает с левой стороны то, что можно назвать лишь подобием груди. Миссис Расселл беспрестанно курит.

Однако лишь немногим посетителям, за исключением почтальонов и посыльных, удается так далеко и беспрепятственно проникнуть в помещение штаб-квартиры общества. Эти немногие, после того, как испытующий взгляд Уолтера, если тот на месте, удостоверится в их благонадежности, поступают в распоряжение миссис Расселл. Посетителя, пришедшего по делу, она направляет к соответствующему сотруднику, убедившись, разумеется, прежде в том, что у посетителя имеется необходимое разрешение. Если же посетитель всего лишь один из «смелых и любознательных», то миссис Расселл прочтет ему пятиминутную, до одури скучную лекцию по истории создания общества, расскажет о целях и задачах литературного анализа, а также успехах и достижениях их ведомства. Потом она вручит посетителю несколько брошюр, которые он в общем не очень-то и жаждет получить, и заявит, что сейчас нет никого из сотрудников, кто мог бы ответить ему на возможные дальнейшие вопросы, и для получения дополнительной информации предложит направить письмо, не сообщив при этом, кому и по какому адресу. Затем она решительно произнесет: «До свидания!»

Обычно посетители, ошеломленные таким напористым обращением, послушно ретируются, вероятно, так и не обратив внимания ни на маленький ящик на столе Уолтера, который уже запечатлел их внешность на фотопленку, ни на красную лампочку над дверью, которая загорается всякий раз, когда с улицы открывают калитку. Разочарование посетителя уступило бы место богатой игре его воображения, если бы он узнал вдруг, что только что побывал в помещении одного из отделов ЦРУ.

Центральное разведывательное управление было создано в 1947 году в соответствии с Законом о национальной безопасности, а также вследствие известных событий второй мировой войны, когда США были застигнуты врасплох нападением японцев на Перл-Харбор. Ныне это ведомство является крупнейшим и самым активным звеном в широко разветвленной системе американской разведки. Эта система имеет около двухсот тысяч сотрудников, и ее годовой бюджет составляет многие миллиарды долларов. Деятельность ЦРУ чрезвычайно многогранна и охватывает широкий спектр мероприятий — секретные операции и шпионаж, технические исследования, финансирование различных групп политических действий, поддержка дружественных правительств и прямые полувоенные операции. Разнообразие этой деятельности, подчиненной выполнению основной задачи — обеспечению национальной безопасности, — превратило управление в один из самых важных органов правительства США. Бывший директор ЦРУ Аллен Даллес однажды заметил:

«Закон о национальной безопасности 1947 года... обеспечил нашей разведке гораздо более влиятельное положение в нашем правительстве, чем имеет разведка в любом другом правительстве мира».

Одна из важнейших сторон деятельности ЦРУ заключается в простой и очень кропотливой исследовательской и аналитической работе. Сотни его сотрудников ежедневно рыскают по страницам всевозможных технических журналов, американских и иностранных периодических изданий, прослушивают записи речей и выступлений, следят за теле- и радиопередачами. Этой исследовательской работой занимаются два из четырех управлений ЦРУ. Информационное управление отвечает за техническую разведку, и его сотрудники составляют подробные отчеты о самых последних достижениях науки и техники во всех странах мира, включая США и их союзников. Управление тайных служб занимается специализированной формой научных исследований. Около 80 процентов информации, которая проходит через это управление, поступает из открытых источников: журналов и периодических изданий всех видов, радиопередач и книг. Управление обрабатывает эту информацию и на ее основе составляет отчеты трех основных видов: первые включают в себя долгосрочное прогнозирование в отношении регионов или проблем, представляющих особый интерес для США; отчеты второго вида содержат ежедневные обзоры основных международных событий и общего политического положения в мире; в отчетах третьей категории делается попытка обнаружить имеющиеся недостатки в деятельности ЦРУ.

«Американское литературно-историческое общество» с его штаб-квартирой в Вашингтоне и небольшим закупочным отделением в Сиэттле является секцией одного небольшого отдела, известного в Управлении тайных служб, как отдел 17.

Главной задачей сотрудников общества является выуживание в литературных произведениях всех примеров и описаний актов шпионажа и связанных с ним действий. Другими словами, сотрудники общества постоянно читают шпионские и детективные романы. Ситуации, описанные в тысячах томов детективов, регистрируются со всеми подробностями в «делах», а затем тщательно анализируются. Таким образом были досконально изучены произведения всех возможных авторов детективного жанра, начиная с Джеймса Фенимора Купера. Большинство книг, принадлежащих ЦРУ, хранится в центральном комплексе в Лэнгли, штат Вирджиния. Однако штаб-квартира «Американского литературно-исторического общества» располагает своей собственной библиотекой, в которой имеется почти три тысячи томов. В свое время общество размещалось неподалеку от госдепартамента, но зимой 1961 года, когда ЦРУ переехало в новый комплекс в Лэнгли, общество также перевели в пригород Вашингтона. В 1970 году количество поступающих книг, необходимых для исследований, стало создавать серьезные проблемы как в отношении хранения, так и в смысле финансовых затрат. В довершение всего, заместитель директора ЦРУ, возглавляющий Управление тайных служб, поставил вопрос о целесообразности содержания такого многочисленного штата сотрудников, имевших высшую категорию секретности, которая, в свою очередь, предполагала и более высокую оплату труда. В результате общество вновь перевели в пределы городской черты Вашингтона и разместили в непосредственной близости от Библиотеки конгресса, что было весьма удобно для его работы.

Исследователи и аналитики общества внимательно следят за всеми литературными новинками детективного жанра и распределяют работу между собой, как правило, по взаимному согласию. Каждый сотрудник является авторитетом в определенной области детектива, что соответствует его личным интересам, а также симпатиям к тому или иному автору.

В дополнение к составлению краткого содержания всех получаемых детективов и детального описания методов и техники проведения секретных операций, использованных автором, сотрудники общества ежедневно получают из комплекса ЦРУ в Лэнгли специально подготовленные для них отчеты. Эти отчеты представляют собой предельно краткое изложение реальных фактов и событий с упоминанием лишь самых необходимых деталей, но без указания имен действующих лиц. Факты конкретной операции, содержащиеся в отчетах, сравниваются с похожими эпизодами детективов, хотя те и являются плодом авторской фантазии. Если между ними будет замечено малейшее совпадение, то аналитики, получив дополнительные материалы из Лэнгли, проведут дальнейшее расследование. Если и в результате этого расследования совпадение подтвердится, то информация по этому вопросу будет направлена для проверки в более секретное подразделение Управления тайных служб. Здесь сделают вывод, является ли это совпадение случайным, иди же автор знает гораздо больше того, что ему положено знать. Если подтвердится последнее, то автору явно не повезло, так как в этом случае соответствующие рекомендации будут направлены в вышестоящие инстанции для принятия необходимых мер.

Предполагается также, что исследователи и аналитики общества должны составлять сводки полезных советов и рекомендаций, которые могут быть использованы оперативными сотрудниками и агентами в практических действиях. Эти сводки направляются соответственно инструкторам, которые постоянно изыскивают новые методы и «трюки» для осуществления секретных операций.

В то утро Рональд Малькольм как раз должен был работать над составлением одной из таких сводок. Однако вместо этого он сидел верхом на деревянном стуле, положив подбородок на его поцарапанную ореховую спинку. Было без четырнадцати минут девять, и он сидел в таком положении с того самого момента, когда, расплескивая черный кофе и громко чертыхаясь, забрался по винтовой лестнице в свой кабинет на втором этаже в восемь часов тридцать минут. Кофе Малькольм уже выпил и очень хотел еще, но не решался оторвать взгляд от окна.

Дело в том, что каждое утро, между восемью сорока и девятью часами, невероятно красивая девушка проходила мимо окна Малькольма по направлению к Библиотеке конгресса. И каждое утро Малькольм, если только ему не мешала болезнь или какое-нибудь неотложное дело, наблюдал за ней. Это стало для Малькольма своеобразным ритуалом, помогавшим ему ранним утром уговорить себя выбраться из уютной постели, быстро побриться и отправиться пешком на работу.

Погода была по-настоящему весенней. Аромат цветущей вишни упорно пробивался сквозь утренний туман. Краешком глаза Малькольм увидел девушку, придвинул стул поближе к окну и привстал.

Девушка не просто шла вдоль улицы. Она плыла по ней, двигаясь целеустремленно и с чувством гордости, рожденным из еще робкой, но уже хорошо осознанной уверенности в себе. Ее блестящие каштановые волосы струились вдоль спины и ниспадали каскадом почти до самой талии. Она не пользовалась косметикой, и, когда не носила темные очки, можно было видеть, что ее глаза — огромные и пропорционально поставленные — прекрасно гармонировали с прямым носом, широким ртом, округлым лицом и твердым подбородком. Коричневый свитер плотно облегал фигуру. Юбка из шотландки подчеркивала крепкие, полноватые бедра. Стройные икры ног плавно переходили в лодыжки. Еще три твердых шага, и девушка скрылась из вида.

Малькольм вздохнул и опустился на свой стул. Из каретки пишущей машинки торчал наполовину отпечатанный лист бумаги. Он решил, что этого вполне достаточно для утренней нормы, взял пустую чашку и вышел из своего небольшого красно-голубого кабинета.

Подойдя к лестнице, Малькольм остановился. В здании было две кофеварки: одна на первом этаже в помещении маленькой кухни, расположенной позади рабочего места миссис Расселл, вторая на упаковочном столе на третьем этаже, за открытыми стеллажами для книг. Каждая из кофеварок имела как свои преимущества, так и недостатки. Кофеварка, установленная на первом этаже, была бо́льшего объема, и ею пользовались почти все сотрудники. Кроме того, рабочие места миссис Расселл и бывшего инструктора по строевой подготовке Уолтера («Сержант Дженнингс, если не возражаете!»), а также кабинеты руководителя общества доктора Лаппе и нового бухгалтера-библиотекаря Хейдеггера находились тоже внизу, поэтому все они пользовались этой кофеваркой. Варила кофе, конечно, миссис Расселл, среди многих недостатков которой отсутствие кулинарных способностей не числилось. Однако кофеварка первого этажа имела и два серьезных неудобства. Если Малькольм или Рэй Томас, тоже аналитик, кабинет которого также находился на втором этаже, пользовались ею, то они рисковали встретиться с доктором Лаппе. А встречи эти вряд ли можно было назвать приятными. Вторым неудобством была сама миссис Расселл с присущим ей сильным запахом духов, или, как Рэй имел обыкновение называть ее, «наша парфюмерная Полли».

Кофеваркой же третьего этажа мало кто пользовался, так как только Гарольд Мартин и Таматха Рейнольдс, тоже аналитики, были постоянно приписаны к ней. Иногда и Рэй и Малькольм использовали свое право выбора. Время от времени и Уолтер осмеливался забраться наверх, чтобы освежиться чашечкой кофе и заодно лишний раз полюбоваться хрупкой фигуркой Таматхи. Таматха была приятной во всех отношениях девушкой, но она и понятия не имела, как нужно варить кофе. Когда Малькольм пользовался этой кофеваркой, то он не только становился жертвой кулинарного варварства Таматхи, но и рисковал быть загнанным в угол Гарольдом Мартином с его спортивными новостями, результатами прошедших матчей, различными мнениями и прогнозами из области спорта, за которыми следовали ностальгические воспоминания и истории о смелых похождениях времен обучения в средней школе. Малькольм решил поэтому спуститься вниз.

Когда он проходил мимо стола миссис Расселл, она приветствовала его своим обычным презрительным ворчанием. Иногда Малькольм, желая проверить, не переменилась ли она к лучшему, останавливался около нее, чтобы «поболтать». В этом случае миссис Расселл принималась лихорадочно перебирать свои бумаги, и, о чем бы Малькольм ни говорил, она заводила бессвязный монолог о том, как много ей приходится работать, как она больна и как мало ее ценят. В это утро Малькольм решился лишь на ироническую улыбку и подчеркнуто вежливый поклон.

Когда Малькольм с чашечкой кофе в руке начал подниматься по ступенькам лестницы, он услышал позади себя щелчок открывшейся двери и уже смирился с тем, что ему придется выслушать очередную лекцию доктора Лаппе.

— О, мистер Малькольм, можно мне... разрешите мне поговорить с вами? Я задержу вас всего лишь на минутку.

Ух, пронесло! Говорящий был Хейдеггер, а не доктор Лаппе. Улыбнувшись и вздохнув с облегчением, Малькольм повернулся к маленькому, тщедушному человеку с таким багровым румянцем на лице, что казалось, светилась даже его лысина. Традиционная белая рубашка с пуговками на уголках воротничка и узкий черный галстук как бы отделяли его большую голову от тела.

— Привет, Рич, — сказал Малькольм. — Как поживаете?

— Хорошо... Рон. Хорошо, — нервно хихикнул, как обычно, Хейдеггер. Несмотря на шестимесячное полное воздержание от употребления алкоголя и тяжелую физическую работу, его нервы были все еще напряжены. Любой вопрос о состоянии здоровья Хейдеггера, даже самый невинный и вежливый, напоминал ему о днях, когда он, замирая от страха, тайком проносил спиртное в туалет, а затем как безумный жевал резинку, пытаясь отбить запах, превращавший его в «потенциальную угрозу» для безопасности всего ЦРУ. После того, как он «добровольно» согласился на лечение и, замкнувшись в себе, прошел через ад одиночества, и потом постепенно стал приходить в норму, доктора шепнули ему, что его выследили сотрудники службы безопасности, которые наблюдали негласно за туалетами...

— Не зайдете ли вы... я имею в виду, можете ли вы зайти ко мне на минутку?

Малькольм был рад любому предлогу, лишь бы не работать:

— Конечно, Рич.

Они вошли в крошечный кабинет, предназначавшийся для бухгалтера-библиотекаря, и сели — Хейдеггер за свой стол, а Малькольм на мягкий стул, оставленный бывшим обитателем кабинета. В течение нескольких минут они сидели молча.

«Бедный маленький человек, — думал Малькольм. — Напуганный до смерти и все еще надеющийся, что он сможет вернуть себе благосклонность начальства. Все еще верящий в то, что ему восстановят высшую категорию секретности и он сможет перебраться из этого пыльного зеленого кабинета мелкого чиновника в другой, тоже пыльный, но более секретный.

Может быть, — думал Малькольм, — если тебе повезет, стены твоего нового кабинета будут выкрашены в один из тех трех цветов, которые, по мнению руководства, должны способствовать созданию «максимально эффективной рабочей обстановки», может быть, ты получишь красивую голубую комнату того же самого оттенка, в который выкрашены три стены моего кабинета и сотен других правительственных помещений».

— Так вот... — голос Хейдеггера прозвучал неожиданно раскатисто в маленькой комнате. Смутившись, что он говорит слишком громко, Хейдеггер откинулся в кресле и продолжил: — Я... мне очень неприятно вот так беспокоить вас по пустякам...

— О, никакого беспокойства.

— Ну, хорошо. Итак, Рон... вы не возражаете, если я буду звать вас Роном, правда? Итак, как вам известно, я новичок в этой секции. Поэтому я решил просмотреть документацию за несколько последних лет, чтобы поближе познакомиться с характером работы. — Он нервно хихикнул. — Инструктаж доктора Лаппе был, можно сказать, менее чем достаточным.

Малькольм последовал его примеру и тоже хихикнул. Если кто-нибудь осмеливается вслух подшучивать над доктором Лаппе, то, значит, это толковый человек. Малькольм решил, что в конечном счете Хейдегтер может ему понравиться.

— Ладно. Итак, вы здесь работаете уже два года, не так ли? С момента переезда из Лэнгли, да? — продолжал Хейдеггер.

«А ведь действительно так», — подумал Малькольм и кивнул головой в знак согласия. Два года, два месяца и несколько дней.

— Так вот, я обнаружил некоторое... несоответствие в документации, которое, я считаю, необходимо выяснить. И я подумал, может быть, вы сможете мне в этом помочь. — Хейдеггер сделал паузу.

Малькольм в ответ лишь молча пожал плечами, что означало одновременно и его готовность, и некоторое удивление.

— Так вот. Я обнаружил два странных расхождения или, вернее будет сказать, расхождения в двух областях учета. Первое имеет отношение к бухгалтерским отчетам: например, суммы денег, переведенные на наш счет или выплаченные нами, зарплата и тому подобное. Вероятно, вы не имеете никакого представления о таких вещах, так что в этом деле я должен буду разобраться сам. А вот второе касается книг, и я сейчас пытаюсь выяснить этот вопрос со всеми сотрудниками секции, в том числе и с вами, для того, чтобы посмотреть, не удастся ли мне обнаружить какое-нибудь объяснение этому, прежде чем пойти со своим докладом к доктору Лаппе. — Он опять сделал паузу в ожидании утвердительного кивка со стороны своего собеседника, и Малькольм вновь не разочаровал его.

— Вы когда-нибудь... я хочу сказать, вы когда-нибудь замечали, чтобы у нас пропадали книги? Нет, подождите, — произнес он торопливо, увидев выражение замешательства, появившееся на лице Малькольма, — разрешите мне выразить свою мысль еще раз, более понятно. Вам известно что-либо о случаях, когда у нас не оказывалось книг, которые мы заказывали, или книг, которые должны иметься в нашей библиотеке?

— Нет, насколько мне известно, я никогда не слышал о таких случаях, — ответил Малькольм, начиная скучать. — Если бы вы могли сказать мне, каких книг не хватает или каких может не хватать... — Он умышленно не закончил фразу и дал повиснуть ей в воздухе.

Хейдеггер сразу же подхватил ее:

— Вот в этом-то все и дело. Я действительно не знаю. Я хочу сказать, что я не совсем уверен, пропали ли у нас вообще какие-либо книги, и если они пропали, то какие именно, и почему они исчезли. Все это какая-то сплошная путаница.

Малькольм молча согласился.

— Вы знаете, — продолжил Хейдеггер, — где-то в 1968 году мы получили большую партию книг от нашего закупочного отделения в Сиэттле. Мы получили все книги, которые они направили нам. Однако совершенно случайно я обратил внимание на то, что наш сотрудник, получивший эту посылку, расписался за пять ящиков книг. Тем не менее, в накладной об отправке посылки, на которой, хочу добавить, стоят соответствующие отметки о проверке груза и подписи как нашего агента в Сиэттле, так и работников автотранспортной компании, говорится, что нам было отправлено семь ящиков. Таким образом, получается, что у нас пропали два ящика книг, хотя на самом деле все отправленные нам книги фактически в наличии. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Немного покривив душой, Малькольм сказал:

— Да, я понимаю, что вы хотите сказать, хотя я считаю, что, вероятнее всего, произошла элементарная ошибка. Кто-то, возможно наш сотрудник, просто не умел считать. В любом случае, у нас, как вы говорите, все книги на месте. Так почему бы не оставить все как есть?

— Ничего-то вы не понимаете! — воскликнул Хейдеггер, наклонившись вперед и поразив Малькольма внутренним напряжением, которое прозвучало в его голосе. — Я несу ответственность за эти документы. Когда я принимал дела, то я должен был подтвердить, что вся документация в полном порядке и соответствует действительному положению вещей. Я так не сделал, а теперь эта ошибка путает всю отчетную документацию. А это уже совсем нехорошо. Если это когда-нибудь обнаружится, то винить будут меня. Меня! — К тому времени, когда он закончил говорить, он так наклонился вперед, что практически уже лежал поперек стола, а громкие раскаты его голоса опять отзывались в маленькой комнате эхом.

Малькольму все это окончательно надоело. Перспектива выслушивать бессвязную болтовню Хейдеггера о несоответствиях в учетной документации ни в малейшей степени не интересовала его. Кроме того, Малькольму совсем не нравилось, как загорались глаза Хейдеггера за толстыми стеклами очков, когда он распалялся и входил в раж. Пора было уходить. Он наклонился к Хейдеггеру:

— Послушайте, Рич. Я хорошо понимаю, что эта путаница создает для вас серьезную проблему, но я боюсь, что ничем не смогу вам помочь. Может быть, кто-то из наших сотрудников знает что-нибудь такое, чего я не знаю, хотя я и сомневаюсь в этом. Если хотите моего совета, забудьте обо всем и замните это дело. Ну, как будто вы вообще ничего и не обнаруживали. Именно так поступал в подобных случаях ваш предшественник Джонсон. Если вы все же намерены расследовать это дело дальше, то я советую вам ни в коем случае не ходить к доктору Лаппе. Сначала он, безусловно, очень расстроится, затем все настолько запутает, что концов не найдешь, потом раздует это дело до невероятных размеров, а в результате все будут чувствовать себя отвратительно.

Малькольм поднялся и пошел к двери. Оглянувшись, он увидел маленького, дрожащего от страха человека, который сидел, уставившись пустым взглядом в открытый журнал бухгалтерского учета.

Лишь дойдя до стола миссис Расселл, Малькольм вздохнул с облегчением. Он выплеснул остатки холодного кофе в раковину и отправился к себе наверх. Войдя в кабинет, он уселся на свое место, положил ноги на стол и закрыл глаза.

Открыв глаза минуту спустя, он уставился на репродукцию картины Пикассо «Дон-Кихот». Репродукция вполне заслуженно занимала место на стене его кабинета, наполовину выкрашенной в красный цвет. Все началось ведь именно с Дон-Кихота. Это благодаря ему Малькольм получил такую увлекательную работу и стал агентом ЦРУ. Два года тому назад...

В сентябре 1970 года Малькольм сдавал письменный выпускной экзамен по литературе, который он так долго откладывал. Первые два часа все шло просто отлично: он очень содержательно и интересно изложил аллегорическую суть эстетики Платона, проанализировал настроение двух странников из «Кентерберийских рассказов» Чосера, обсудил роль и значение крыс в романе Камю «Чума» и проявил незаурядную изворотливость при описании деяний Холдена Колфилда в произведении Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Когда же он подошел к последнему вопросу, то словно уперся лбом в кирпичную стену: от него требовалось «детально проанализировать, по крайней мере, три важных эпизода из романа Сервантеса «Дон-Кихот», отразив при этом символический смысл каждого из них и связь как между собой, так и с содержанием романа в целом, а также показать, каким образом Сервантес использовал эти эпизоды для того, чтобы более емко охарактеризовать Дон-Кихота и Санчо Пансу».

Малькольм вообще не читал «Дон-Кихота». В течение пяти драгоценных минут он сидел, упершись взглядом в текст вопроса. Затем он очень осторожно открыл чистую экзаменационную тетрадь и принялся писать:

«Я никогда не читал «Дон-Кихота», но, мне думается, он потерпел поражение в борьбе с ветряными мельницами. Я не совсем уверен, что произошло с Санчо Пансой.

Похождения Дон-Кихота и Санчо Пансы, этой неразлучной пары благородных героев, которые, как принято считать, боролись за справедливость, можно с успехом сравнять с приключениями двух главных персонажей детективных романов писателя Рекса Стаута — Неро Вулфа и Арчи Гудвина. Так, например, в классическом приключенческом детективе «Черная гора» Вулф...»

После того, как он закончил длинное и весьма подробное описание похождений Неро Вулфа, использовав для этого в качестве основного источника детектив «Черная гора», Малькольм сдал экзаменационную работу и отправился домой.

Через два дня Малькольма вызвали в кабинет профессора испанской литературы. К его удивлению, ему не устроили разнос за его экзаменационную работу. Вместо этого профессор поинтересовался, действительно ли Малькольм проявляет такой искренний интерес к чтению детективов. Озадаченный этим вопросом, Малькольм честно признался, что чтение таких книг помогло ему сохранить некоторое подобие нормальной психики во время своего обучения в колледже. Улыбнувшись, профессор спросил его, не хочет ли он «сохранять нормальную психику» за деньги? Вполне естественно, что Малькольм ответил утвердительно. Профессор позвонил кому-то по телефону, и в тот же день Малькольм встретился за ленчем со своим первым агентом ЦРУ.

Нет ничего удивительного в том, что профессора колледжей, деканы и другие представители академических кругов выступают как вербовщики потенциальных кадров для ЦРУ.

Два месяца спустя проверка Малькольма была закончена, и он был рекомендован «для ограниченного использования» на работе в ЦРУ, как и 17 процентов всех желающих стать сотрудниками ведомства. После специального, но довольно общего и поверхностного курса обучения, Малькольм впервые поднялся по чугунным ступенькам «Американского литературно-исторического общества», где он в компании миссис Расселл и доктора Лаппе и провел свой первый рабочий день в качестве полноправного агента секретной службы.

Малькольм улыбнулся, глядя на стену своего кабинета, которая напомнила ему о хорошо продуманной победе над доктором Лаппе. На третий день своей работы в обществе Малькольм отказался от костюма и галстука. Прошла неделя, в течение которой в воздухе носились неясные намеки, прежде чем доктор Лаппе вызвал его для небольшой «дружеской» беседы по вопросам этикета. Хотя «добрый доктор» и согласился с тем, что бюрократия имеет тенденцию к созданию серой и несколько удушливой рабочей обстановки, тем не менее, он дал понять, что вместо того, чтобы носить «чуждую приличиям» одежду, следует более активно изыскивать другие способы, с помощью которых, по его выражению, можно «впустить солнце» в эту обстановку, то есть сделать ее более яркой, свежей и разнообразной. Малькольм ничего не ответил на эту тираду, однако на следующий день он явился на работу пораньше, одетый, как и требовалось, в костюм с галстуком. С собой он принес большую коробку.

К тому времени, когда Уолтер в десять часов утра доложил о происходящем доктору Лаппе, Малькольм уже почти закончил красить одну из стен своего кабинета в ярко-красный цвет пожарной машины. Ошеломленный доктор Лаппе молча сидел, в то время как Малькольм с самым невинным видом объяснял ему свой новейший способ, как «впустить солнце» в рабочую обстановку.

Когда еще два аналитика внезапно ворвались в кабинет и начали громко выражать свое одобрение, «добрый доктор» задумчиво заметил, что, пожалуй, Малькольм был прав, когда решил придать более яркий и свежий вид своей внешности, однако вряд ли следует распространять подобный метод на служебное помещение. Малькольм не замедлил выразить свое искреннее согласие с этим мнением. Краска и кисти отправились на третий этаж в кладовку. Костюм же и галстук Малькольма снова исчезли. Доктор Лаппе счел более разумным отступить перед бунтом отдельной личности, чем оказаться перед лицом массового восстания против правительственной собственности.

Малькольм вздохнул, прежде чем вернуться к описанию классического метода Джона Диксона Карра по созданию ситуации «закрытых дверей».

Между тем Хейдеггер был занят делом. Он воспринял совет Малькольма по поводу визита к доктору Лаппе, но был слишком запуган, чтобы попытаться скрыть обнаруженную ошибку от руководства. Кроме того, он понимал также, что если ему удастся сделать удачный ход и добиться успеха в прояснении этой запутанной ситуации или, по крайней мере, хотя бы доказать, что он может вполне ответственно подходить к решению сложной проблемы, то в этом случае шансы на восстановление благосклонного к нему отношения руководства значительно возрастут. В результате из-за своей амбиции и панического страха (что всегда является плохим сочетанием) Хейдеггер и совершил роковую ошибку.

Он написал короткую служебную записку на имя начальника отдела 17. В тщательно подобранных и завуалированных, но вместе с тем наводящих на размышление выражениях он изложил все факты этого дела точно так же, как он рассказал о них Малькольму. Все служебные записки обычно визируются доктором Лаппе, хотя известны и случаи исключений из этого правила. Если бы Хейдеггер придерживался установленного порядка нормального прохождения документов, все было бы превосходно, так как доктор Лаппе никогда бы не разрешил пустить по начальству служебную записку, содержащую критические выводы в отношении работы его секции. Хейдеггер, понимая это, лично положил конверт с запиской в мешок для отправки документов.

Два раза в день, в полдень и вечером, две автомашины с вооруженной охраной объезжают все подразделения ЦРУ, расположенные в Вашингтоне и его окрестностях. Они забирают внутреннюю корреспонденцию, которая затем отправляется за восемь миль в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, где она сортируется для доставки адресатам. Служебная записка Рича ушла с очередным рейсом в полдень.

Странная и совершенно необычная история произошла затем со служебной запиской Рича. Как и вся входящая и исходящая корреспонденция «Американского литературно-исторического общества», служебная записка исчезла из экспедиции еще до начала сортировки почты и вскоре появилась в просторном кабинете восточного крыла здания на столе у человека, страдающего астмой. Человек этот прочел записку дважды, один раз быстро, а затем еще раз очень и очень медленно. Он вышел из кабинета и принял необходимые меры к тому, чтобы все «дела» с документами, имеющими отношение как к работе, так и к сотрудникам общества, исчезли из картотеки. Затем он вернулся в кабинет и договорился с кем-то по телефону о встрече на проходившей в то время выставке изобразительного искусства. После этого, сказавшись больным, он сел в автобус и отправился в город. В пределах часа он уже был занят оживленной беседой с человеком представительной внешности, который, судя по всему, мог бы быть и банкиром. Они беседовали, медленно прогуливаясь вдоль Пенсильвания-авеню.

Вечером этого же дня человек представительной внешности встретился еще с одним человеком, на этот раз в шумном и переполненном баре «Клайд», расположенном в районе Джорджтауна, который регулярно посещается обитателями Капитолийского холма. Они также совершили прогулку, время от времени останавливаясь и разглядывая отражения в витринах магазинов. Внешность второго человека тоже была представительной, хотя для более точной характеристики, пожалуй, следовало бы определить ее как «впечатляющую» или же «поразительную». Что-то в его глазах подсказывало, что он наверняка не был банкиром. Он слушал, в то время как первый человек говорил.

— Боюсь, что у нас возникла небольшая проблема.

— Правда?

— Да. Уэзерби перехватил сегодня вот это. — И передал второму человеку служебную записку Хейдеггера.

Второй человек прочел ее только один раз.

— Да, я понимаю, что вы имеете в виду.

— Я знал, что вы сразу поймете. Мы действительно должны позаботиться об этом, и немедленно.

— Я приму все необходимые меры.

— Разумеется.

— Вы понимаете, что, кроме этого, — сказал второй человек, помахав служебной запиской Хейдеггера, — могут возникнуть и другие «осложнения», о которых также, возможно, придется позаботиться.

— Да, конечно. Мне очень жаль, но это неизбежно.

Второй человек понимающе кивнул головой в знак согласия и приготовился слушать дальше.

— Мы должны быть совершенно уверены, абсолютно уверены в том, что касается этих «осложнений».

Второй человек вновь кивнул, ожидая продолжения.

— Есть еще один момент. Это быстрота. Время является абсолютно существенным фактором. Поэтому действуйте, исходя из этой предпосылки.

Второй человек задумался на несколько секунд и затем сказал:

— Излишняя торопливость может стать причиной... поспешных и неверных действий.

Первый человек вручил ему портфель с «исчезнувшими» документами общества и сказал:

— Делайте то, что требует от вас долг.

После этого они расстались, кивнув друг другу на прощанье. Первый человек прошел пешком четыре квартала и повернул за угол, прежде чем сесть в такси. Он был доволен, что встреча окончилась. Второй человек смотрел некоторое время ему вслед, потом подождал еще несколько минут, внимательно изучая проходящих мимо людей, затем направился в бар и позвонил кому-то по телефону...

В 3.15 ночи Хейдеггер отодвинул защелку дверного замка на стук якобы полицейских. Открыв дверь, он, однако, увидел двух мужчин, одетых в штатское, которые улыбались ему. Один из них был очень высокий и болезненно худой. Второй был весьма впечатляющей внешности, но если бы вы заглянули в его глаза, то могли бы сказать, что он ни в коем случае не был банкиром.

Двое вошли внутрь и захлопнули за собой дверь.

ЧЕТВЕРГ

(С утра до полудня)

В четверг с утра зарядил дождь. Проснувшись, Малькольм почувствовал, что заболевает — у него першило в горле и слегка кружилась голова. Мало того, что он проснулся больным, он к тому же еще и проспал. Поразмыслив несколько минут, он решил все же отправиться на работу. Зачем тратить отпуск по болезни на такие пустяки, как простуда! Торопливо бреясь, Малькольм в спешке порезался, потом никак не мог пригладить волосы, торчавшие над ушами, с трудом вставил контактную линзу в правый глаз и в довершение ко всему обнаружил, что куда-то запропастился плащ. Пока Малькольм преодолевал бегом расстояние в восемь кварталов до своей работы, его вдруг осенило, что, по всей вероятности, он опоздает и не увидит сегодня свою девушку. Свернув на Юго-восточную А, он с надеждой окинул взглядом улицу и увидел ее как раз в тот самый момент, когда она уже входила в подъезд Библиотеки конгресса. Малькольм так напряженно следил за девушкой, что уже не смотрел под ноги и, конечно же, угодил в глубокую лужу. Он, пожалуй, больше смутился, чем разозлился на себя. Однако, как ему показалось, человек, сидевший в голубом «седане», стоявшем у тротуара на некотором расстоянии от здания общества, не обратил никакого внимания на его оплошность. Миссис Расселл приветствовала Малькольма коротким и недоброжелательным: «Ну, наконец-то!» Поднимаясь по лестнице к себе в кабинет, он вдобавок расплескал кофе и обжег себе руку. Бывают же такие дни, когда все получается шиворот-навыворот!

Где-то после десяти в его дверь тихонько постучали, и в кабинет вошла Таматха. В течение нескольких секунд она молча смотрела на него через толстые стекла очков, застенчиво улыбаясь. Ее волосы были такие редкие, что Малькольм подумал, что он может разглядеть каждую отдельную прядь.

— Рон, вы не знаете, что с Ричем? Может, он заболел? — прошептала она.

— Не знаю, — гаркнул Малькольм и шумно высморкался.

— Ну, хорошо, хорошо. Но почему вы кричите? Просто я беспокоюсь за него. Его нет на работе, и он даже не позвонил.

— Это черт знает, что такое, — умышленно выругался Малькольм, хорошо зная, что Таматха всегда нервничала, когда ругались в ее присутствии.

— Господи, какая муха укусила вас сегодня? — робко поинтересовалась Таматха.

— Я всего-навсего простыл.

— Сейчас я принесу вам таблетку аспирина.

— Не беспокойтесь, — нелюбезно ответил он. — Все равно не поможет.

— Вы просто невыносимы сегодня! До свидания! — Таматха вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

«О, господи», — подумал Малькольм и вновь принялся за роман Агаты Кристи.

В 11.15 зазвонил телефон. Малькольм взял трубку и услышал бесстрастный голос доктора Лаппе:

— Малькольм, у меня есть для вас поручение, и, кроме того, сегодня ваша очередь идти за бутербродами. Мне думается, что сегодня все предпочтут остаться в помещении.

Малькольм посмотрел в окно, по стеклу которого непрерывно барабанил проливной дождь, и пришел к тому же выводу.

— Таким образом, вы сможете убить сразу двух зайцев — выполнить мое поручение, а на обратном пути захватить бутерброды, — продолжал доктор Лаппе. — Уолтер уже обходит сотрудников и собирает их заказы. Так как вам нужно будет отнести пакет в старое здание сената, то я советую взять все сразу в ресторанчике «Хэп». Вы можете отправляться тотчас.

Спустя пять минут беспрерывно чихающий Малькольм не без усилий пробрался через подвал к маленькой дверке в задней стене здания, которая предназначалась для доставки угля. Никто из сотрудников раньше не знал о ее существовании, так как она вообще не была обозначена на первоначальном плане здания. Она так бы и оставалась скрытой за шкафом с выдвижными ящиками, если бы Уолтер не отодвинул его однажды, преследуя крысу. Тогда-то он и обнаружил небольшую дверцу, которая выходила наружу. С внешней стороны ее не было видно, так как она была скрыта кустами сирени, но при желании можно было без особого труда протиснуться между ними и стеной. Дверца открывалась только изнутри.

Малькольм с недовольным ворчанием бежал до старого здания сената. Время от времени он шмыгал носом, а проливной дождь все лил и лил, как из ведра. Когда он добрался до цели, дождь уже превратил его замшевый пиджак из светло-бежевого в темно-коричневый. Светловолосая секретарша, сидевшая в приемной сенатора, сжалилась над Малькольмом и налила ему чашку кофе, пока он обсыхал. Она сказала, что «официально» он ожидает расписки в получении пакета. Она совершенно случайно закончила пересчитывать книги именно в тот момент, когда Малькольм допил кофе. Девушка приветливо улыбнулась ему, и Малькольм решил, что доставка сенатору детективов о таинственных убийствах, может быть, в конце концов и не окажется полной потерей времени.

Обычно для того, чтобы добраться от старого здания сената до ресторанчика «Хэп», требуется пять минут ходьбы, но из-за дождя Малькольм проделал этот путь за три минуты. «Хэп» пользуется большой популярностью среди работающих на Капитолийском холме чиновников, потому что обслуживание там быстрое, пища вкусная и, кроме того, ресторанчик имеет особый, собственный класс.

Малькольм вручил официантке листок с заказами и попросил принести ему бутерброд с мясными фрикадельками и стакан молока...

...Пока Малькольм в приемной сенатора с наслаждением пил маленькими глотками кофе, какой-то джентльмен в плаще и низко надвинутой на лоб шляпе, которая скрывала бо́льшую часть его лица, свернул с Первой улицы на Юго-восточную А и двинулся вдоль нее по направлению к стоявшему у тротуара голубому «седану». Сшитый на заказ плащ прекрасно подходил к впечатляющей внешности незнакомца, однако на пустой улице никто не смог оценить это. Джентльмен будто бы небрежно, но вместе с тем очень цепко осмотрел улицу и расположенные на ней здания, после чего не без элегантности скользнул на переднее сиденье «седана». Плотно закрыв за собой дверцу, он выжидающе посмотрел на водителя и спросил:

— Ну как?

Не отрывая взгляда от здания общества, водитель выдохнул с характерным астматическим хрипом:

— Все на месте, сэр.

— Отлично. Я понаблюдаю за зданием, пока вы будете звонить. Скажите им, чтобы подождали десять минут, а потом начинали действовать.

— Слушаюсь, сэр. — Водитель начал было уже выбираться из машины, когда резкий голос остановил его.

— Уэзерби, — незнакомец сделал паузу для большего эффекта, — ошибок быть не должно.

— Да, сэр, — с напряжением проглотив слюну, ответил Уэзерби.

Уэзерби направился к телефону-автомату, висевшему на стене около бакалейной лавки на углу Юго-восточной А и Шестой улицы. В баре «Мистер Генри», на расстоянии пяти кварталов по авеню Пенсильвания, высокий и болезненно худой человек откликнулся на имя мистера Вазбурна, когда бармен, взявший трубку зазвонившего телефона, громко произнес его. Краткие указания Вазбурн выслушал молча, в знак согласия кивая головой. Он повесил трубку и вернулся за свой столик, где его ждали двое. Они заплатили по счету за три кофе с коньяком и, выйдя из бара, проследовали по Первой улице до узкого переулочка, который был расположен сразу за Юго-восточной А. На перекрестке около светофора им повстречался молодой человек с длинными волосами в насквозь промокшем замшевом пиджаке. Пустой микроавтобус желтого цвета стоял между двумя домами в самом начале переулка. Все трое забрались в него и стали готовиться к утренней работе...

...Малькольм только-только успел заказать себе бутерброд с мясными фрикадельками, когда почтальон с болтавшейся на шее сумкой свернул с Первой улицы на Юго-восточную А и зашагал вдоль нее. Какой-то невысокий коренастый человек в слишком широком плаще, держась как-то неестественно прямо, следовал сзади в нескольких шагах от почтальона. На расстоянии пяти кварталов навстречу им двигался высокий худой человек. На нем тоже был плащ свободного покроя с той лишь разницей, что доходил ему только до колен.

Как только Уэзерби, вновь сидевший за рулем голубого «седана», увидел почтальона, который повернул из-за угла на Юго-восточную А, он сразу же уехал. Ни двое в машине, ни трое «пешеходов» и виду не подали, что заметили друг друга. Переждав приступ астматического кашля, Уэзерби вздохнул с облегчением. Он был бесконечно рад тому, что его участие в этой операции уже закончилось. Каким бы крепким орешком ни казался Уэзерби, но он, когда изредка посматривал на своего молчаливого пассажира, сидевшего рядом, был счастлив, что не допустил ошибок.

Однако Уэзерби глубоко заблуждался. Он допустил одну небольшую и вполне обычную ошибку, ошибку, которой он мог бы легко избежать. Ошибку, которой он должен был избежать.

Если бы кто-нибудь наблюдал за улицей, то он увидел бы, как три человека — два бизнесмена и почтальон — совершенно случайно приблизились одновременно к ограде здания общества. Бизнесмены вежливо пропустили в калитку почтальона, дав ему возможность первым подойти к двери и нажать кнопку звонка. Как обычно, Уолтера не было на месте (хотя вряд ли что-нибудь изменилось, находись он там). В тот самый момент, когда Малькольм покончил со своим бутербродом в ресторанчике «Хэп», миссис Расселл услышала звонок и крикнула своим неприятно резким голосом:

— Войдите!

Незнакомцы так и поступили. Первым вошел почтальон...

...Малькольм не очень-то торопился завершить свой завтрак. Растягивая удовольствие, он заказал еще фирменное блюдо, которым славилось это заведение, — шоколадный торт с ромом. После второй чашки кофе совесть все же заставила его вновь выйти на улицу. Ливень прекратился, и теперь лишь слегка моросило. После завтрака настроение у Малькольма несколько поднялось, да и самочувствие тоже улучшилось. Он шел не спеша, потому что, во-первых, получал удовольствие от прогулки и, во-вторых, он не хотел бы уронить пакеты с бутербродами, которые с трудом держал в руках. Изменив привычке, он пошел по противоположной от здания общества стороне Юго-восточной А. Это давало ему возможность лучше видеть само здание по мере того, как он приближался к нему. Именно это обстоятельство и позволило ему заметить намного раньше нечто такое, чего он бы не увидел, если бы шел обычным маршрутом.

Всего лишь одна небольшая деталь, но именно она и заставила Малькольма насторожиться. Деталь, чуть-чуть вышедшая за рамки привычного и в то же время такая незначительная, что казалась совершенно лишенной всякого смысла. Однако Малькольм обладал способностью подмечать такие мелочи, как, например, распахнутое настежь окно на третьем этаже. Дело в том, что все окна здания общества открывались наружу, а не поднимались вверх по раме. Поэтому-то широко распахнутое окно и было так заметно. Когда Малькольм заметил раскрытое окно, то все же не сразу осознал значение этого факта. Но приблизившись к зданию на расстояние полутора кварталов, он вдруг понял, в чем дело, и резко остановился...

...Нет ничего необычного в том, что где-то в Вашингтоне могут быть открыты какие-то окна, пусть даже и в дождливый день. В столице даже во время весенних ливней обычно стоит теплая погода. Но так как здание общества оборудовано кондиционерами, то единственной причиной того, что это окно было открыто, могло быть лишь желание проветрить помещение. Малькольм знал, что в данном случае подобное объяснение было просто абсурдным. Оно было абсурдным потому, что открытым оказалось именно это окно. Окно в кабинете Таматхи.

Все сотрудники секции хорошо знали, что Таматха постоянно испытывала панический ужас при виде открытых окон. Когда ей было девять лет, два ее брата-подростка затеяли драку из-за картины, которую они втроем нашли, исследуя чердак. Старший брат поскользнулся на коврике и вывалился из чердачного окна вниз на улицу. В результате он сломал позвоночник и остался парализованным на всю жизнь. Таматха однажды призналась Малькольму, что либо пожар, либо угроза насилия могут вынудить ее приблизиться к открытому окну. И, тем не менее, именно окно ее кабинета было сейчас открыто.

Малькольм попытался подавить возникшее у него ощущение тревоги и беспокойства. «Ох, уж это мое сверхчувствительное воображение, — подумал он. — Окно, вероятнее всего, открыто по какой-нибудь вполне естественной причине. Может быть, кто-то просто разыгрывает Таматху». Но сотрудники секции никогда не разыгрывали друг друга, и Малькольм был уверен, что никто не посмеет подшучивать над Таматхой таким жестоким образом. Он вновь медленно двинулся вперед, миновал здание общества и дошел до угла. Ничего подозрительного. Все, кроме этого окна, казалось в полном порядке. Он не услышал никакого шума внутри здания. Очевидно, все были заняты своими делами.

«Что за глупость?», — подумал Малькольм. Он пересек улицу, быстро подошел к калитке, затем поднялся по ступенькам на крыльцо и, поколебавшись мгновение, нажал кнопку звонка. Никакого ответа. Он слышал, как внутри прозвенел звонок, однако миссис Расселл не отвечала. Он позвонил еще раз. Снова тишина. По спине Малькольма пробежали мурашки.

«Уолтер, наверное, возится с книгами, — подумал он, — а наша «парфюмерная Полли» засела в туалете. Скорей всего, так оно и есть». Он медленно полез в карман за ключом.

Когда в дневное время кто-нибудь вставляет ключ в замочную скважину входной двери общества, то по всему зданию проносится специальный сигнал. Если же подобное произойдет ночью, то сигнал одновременно зазвучит и в полицейском управлении Вашингтона, и в комплексе ЦРУ в Лэнгли, и в здании отделения безопасности, расположенном где-то в центре столицы. Малькольм услышал мягкий звук сигнала, как только повернул ключ в замке. Он распахнул дверь и быстро вошел в здание.

С нижней площадки лестницы Малькольм увидел, что в помещении, казалось, никого не было. Миссис Расселл не сидела за своим столом. Краем глаза он заметил, что дверь кабинета доктора Лаппе была слегка приоткрыта. В воздухе стоял какой-то странный запах. Малькольм бросил пакеты с бутербродами на стол Уолтера и медленно поднялся по ступенькам. Здесь-то он и уяснил причину этого запаха.

...Миссис Расселл, как обычно, стояла за своим столом, когда незнакомцы вошли внутрь. Очередь из автомата, спрятанного в сумке почтальона, отбросила ее назад, почти к самой кофеварке. Сигарета, выпавшая изо рта на грудь, продолжала еще долго тлеть, опаляя кожу, пока не выгорела до конца...

Странная тупая вялость охватила Малькольма, пока он стоял и смотрел на неподвижное тело, лежащее в крови. Наконец Малькольм медленно повернулся и скорее машинально, чем осознанно, двинулся в кабинет доктора Лаппе...

...Уолтер и доктор Лаппе изучали финансовые документы, когда вдруг услышали какие-то странные, напоминающие кашель звуки и глухой стук чего-то тяжелого, упавшего на пол. Уолтер открыл дверь, чтобы помочь миссис Расселл поднять, как ему показалось, оброненный ею пакет с почтой (он слышал, как зазвенел звонок и как миссис Расселл сказала: «Ну, что вы нам принесли сегодня?»). Последнее, что он увидел в своей жизни, был высокий худой человек, державший в руках странный продолговатый предмет в виде латинской буквы L.

Вскрытие показало, что Уолтер умер мгновенно, сраженный короткой очередью из пяти пуль. Доктор Лаппе видел все это, но бежать ему было некуда. Его безжизненное тело осталось лежать у стены кабинета...

...Высокий «бизнесмен» резко распахнул дверь кабинета Малькольма, но обнаружил, что он пуст. Рэй Томас стоял на коленях позади своего стола, разыскивая закатившийся куда-то карандаш, когда невысокий коренастый человек открыл дверь. Рэй только и успел вскрикнуть: «О, господи, не...» — как его череп разлетелся на куски.

Таматха и Гарольд Мартин услыхали громкий возглас Рэя, но они не имели понятия, почему он вскрикнул. Почти одновременно они открыли двери своих кабинетов и подбежали к лестнице. Некоторое время все было спокойно. А затем они услышали тихий шорох шагов: кто-то поднимался по ступенькам. Шаги эти вдруг стихли, а затем что-то несколько раз щелкнуло. Этот звук вывел их из оцепенения. Они, конечно, не могли знать, что это были за звуки (вставленная новая обойма и движение — назад и вперед — затвора, досылающего патрон), и лишь инстинктивно поняли, что они означали. Оба бросились бегом в свои кабинеты и захлопнули за собой двери.

Гарольд проявил самообладание и присутствие духа. Он запер дверь на замок и успел даже набрать три цифры на диске телефонного аппарата, прежде чем невысокий коренастый человек выбил дверь ударом ноги и застрелил его.

Таматха среагировала на сложившуюся ситуацию иным образом. В течение многих лет она считала, что только исключительные обстоятельства могут заставить ее открыть окно. Сейчас она поняла, что для нее наступил именно такой момент. В паническом страхе, пытаясь отыскать путь к спасению, найти какую-нибудь помощь, хоть какой-нибудь выход, она настежь распахнула окно. От высоты у нее закружилась голова. Она сняла очки и положила их на стол. Когда она услышала, как вылетела дверь в кабинете Гарольда, а затем прозвучали похожие на кашель звуки и что-то тяжелое упало на пол, она опять бросилась к окну. Дверь ее кабинета медленно открылась...

Таматха повернулась лицом к худому человеку. Он не стрелял из опасения, что пули могут пролететь в окно, пробить что-нибудь на улице и привлечь внимание к зданию общества. Он рискнул бы выстрелить только в том случае, если бы она закричала. Но она не кричала. Она видела лишь мутный силуэт человека, но поняла, что он приказывает ей знаком отойти от окна. Таматха медленно двинулась к столу. «Если я должна умереть, — подумала она, — то я хочу это увидеть». Она протянула руку, ощупью нашла очки. Высокий человек подождал, пока она надела их, и на ее лице появилось осмысленное выражение. Тогда он нажал на спусковой крючок и держал на нем палец до тех пор, пока не расстрелял всю обойму, потом повернулся, вышел из кабинета и присоединился к своему коренастому партнеру, который только что закончил проверку остальных помещений третьего этажа. Затем очень медленно, не спеша, они сошли по лестнице вниз.

Пока почтальон продолжал бдительно охранять входную дверь, коренастый осмотрел подвал. Он обнаружил маленькую дверку, предназначавшуюся для доставки угля, но не обратил на нее внимания. А ему следовало бы сделать это, хотя, конечно, его промах можно было частично оправдать ошибкой, которую допустил Уэзерби. Коренастый нашел и вывел из строя телефонную подстанцию. Испорченный телефон вызывает, как правило, гораздо меньше беспокойства, чем исправный, но не отвечающий на вызов номер. Высокий незнакомец в это время обшарил стол Хейдеггера. Материал, который он разыскивал, должен был быть в третьем ящике слева. Там он его и нашел. Он взял большой конверт, высыпал в него пригоршню стреляных гильз и положил туда же небольшой листок бумаги, который он достал из кармана своего пиджака. Он заклеил конверт и что-то написал на нем. Писать ему было неудобно, так как руки были в перчатках. Но это не имело значения, ведь он в любом случае хотел изменить свой почерк. Коряво написанная строчка на конверте гласила, что его необходимо доставить в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли. Коренастый тем временем открыл ящичек на столе Уолтера и засветил фотопленку. Высокий небрежно бросил конверт на стол миссис Расселл. Он и его партнеры приладили свои автоматы на специальные крючки под плащами, открыли дверь и вышли из здания так же незаметно, как и вошли. Именно в этот момент Малькольм покончил со своим тортом...

...Малькольм медленно переходил из кабинета в кабинет, с одного этажа на другой. Его мозг отказывался понимать увиденное. И только когда он обнаружил истерзанное пулями тело Таматхи, реальность случившегося со всей силой обрушилась на него. В течение нескольких долгих минут он смотрел на ее труп широко раскрытыми глазами, сотрясаясь от дрожи. Затем его охватил страх, и он подумал: «Я должен убраться отсюда». Он бросился вниз по лестнице, и, лишь когда добежал до первого этажа, рассудок одержал верх и заставил его остановиться.

«Совершенно очевидно, что они уже ушли, — подумал он, — в противном случае сейчас я бы был уже мертв». Он даже и не задумался о том, кто были «они». Вдруг как-то сразу он осознал собственную уязвимость. «Господи, — подумал он, — ведь у меня даже нет оружия, и я не смогу оказать им никакого сопротивления, если они вернутся». Малькольм посмотрел на тело Уолтера и на тяжелый автоматический пистолет, висевший на поясе убитого. Пистолет был весь в крови, и Малькольм не мог заставить себя прикоснуться к нему. Он бросился к столу Уолтера, где в пустой тумбочке, прикрепленное к внутренней стенке, хранилось еще одно, совершенно необычное оружие — дробовик 20-го калибра с укороченным стволом. И хотя он был однозарядный, Уолтер частенько похвалялся, что этот дробовик однажды спас ему жизнь... Малькольм схватил дробовик за рукоятку, напоминавшую пистолетную, направил его в сторону закрытой входной двери и держал ее под прицелом, пока медленно двигался боком к столу миссис Расселл. Уолтер всегда держал еще один пистолет в ящике ее стола — просто так, на всякий случай. Малькольм засунул пистолет за пояс и снял телефонную трубку. Телефон молчал. Тем не менее, Малькольм стал набирать поочередно номера всех сотрудников общества. Ответа не последовало.

«Я должен немедленно уйти отсюда, — еще раз подумал он, — я должен позвать кого-нибудь на помощь». Он попытался засунуть дробовик под пиджак. Однако даже в укороченном виде оружие было слишком громоздким: его ствол высовывался из-под воротника и упирался в шею. С сожалением Малькольм положил дробовик на прежнее место в тумбочку стола Уолтера, подумав при этом о том, что должен сохранить все в том же положении, в каком обнаружил. С трудом проглотив стоявший в горле ком, он подошел к двери и посмотрел в широкопанорамный глазок. Улица была пуста. Дождь уже совсем прекратился. Укрывшись за выступом стены, он протянул руку и медленно раскрыл дверь. Ничего не случилось. Тогда он вышел на крыльцо. Тишина. С грохотом захлопнув дверь, он быстро прошел через калитку и двинулся по улице, все время беспокойно оглядываясь по сторонам в напряженном ожидании. Однако все было спокойно. Малькольм направился прямо к телефону-автомату на углу улицы.

Каждое из четырех управлений ЦРУ имело свой собственный, не внесенный ни в какие телефонные справочники специальный номер «Тревога», которым разрешается пользоваться лишь в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств. Наказание за неоправданное пользование этим номером может быть очень суровым — вплоть до увольнения с работы без выходного пособия. Этот номер является одним из самых больших секретов, который знает и помнит каждый сотрудник ЦРУ — от самого директора до последнего дворника.

Телефонная линия «Тревога» постоянно обслуживается высококвалифицированными и опытными агентами. Они должны обладать отличной реакцией, хотя сами они редко участвуют в оперативных действиях. Когда принимается сигнал «Тревога», решения должны быть быстрыми и правильными.

В тот день Стефен Митчелл был дежурным Управления тайных служб на линии «Тревога», и он ответил на звонок Малькольма. Митчелл был в свое время одним из лучших «разъездных» агентов ЦРУ. В течение тринадцати лет он переезжал из одного беспокойного места в другое, главным образом в Южной Америке. Затем в 1968 году в Буэнос-Айресе один агент, который вел двойную игру, подложил под водительское сиденье Митчелла пластиковую бомбу. Агент при этом допустил всего лишь одну ошибку: взрывом Митчеллу оторвало обе ноги, но он остался жив. Позже эта ошибка дорого обошлась «двойнику» — его нашли в Рио-де-Жанейро с затянутой на шее петлей. Не желая терять такого опытного сотрудника, как Митчелл, его перевели в секцию службы «Тревога».

Митчелл снял телефонную трубку после первого же звонка, после чего сразу же включился магнитофон и одновременно начался автоматический поиск номера телефона, по которому говорили.

— 493-7282.

Все телефонные абоненты ЦРУ отвечают на звонки, называя свой номер.

— Это говорит... — на какую-то ужасно долгую секунду Малькольм забыл свой секретный псевдоним. Он знал, что ему следует назвать номер своего отдела и секции для того, чтобы отличить себя от других агентов, которые могли иметь такой же псевдоним. Однако сейчас он никак не мог вспомнить это вымышленное имя. С другой стороны, он знал, что не должен называть своего настоящего имени. И вдруг он вспомнил: — Говорит Кондор, секция 9, отдел 17. На нас совершено нападение.

— Вы говорите по рабочему телефону?

— Нет, я звоню из открытого автомата недалеко от... своей базы. Наши телефоны не работают.

«Вот дрянь, — подумал Митчелл, — мы должны еще объясняться на условном языке». Свободной рукой он нажал кнопку «Тревога». В пяти местах — трех в Вашингтоне и двух в Лэнгли — до зубов вооруженные люди бросились к своим машинам, включили двигатели и замерли в ожидании дальнейших указаний.

— Как сильно пострадала секция?

— Ущерб максимальный. Все до одного. Я единственный, кто...

Митчелл прервал его:

— Понятно. Кто-нибудь из жителей района знает об этом?

— Не думаю. Каким-то образом это было сделано очень тихо.

— Вы сами не ранены?

— Нет.

— Вы вооружены?

— Да.

— В районе заметны какие-нибудь враждебные действия?

Малькольм огляделся вокруг. Он вдруг подумал, каким обычным казалось ему это утро.

— Непохоже, хотя, конечно, я не могу быть полностью уверенным.

— Слушайте меня внимательно. Покиньте этот район, но только очень осторожно. В любом случае убирайтесь немедленно оттуда куда-нибудь в безопасное место. Выждите около часа. И после того, как вы убедитесь, что за вами никто не следит, позвоните еще раз. Это будет в 13.45. Вы поняли?

— Да, я все понял.

— О’кей. Повесьте теперь трубку и помните, что вы не должны терять головы.

Митчелл так быстро прервал связь, что Малькольм даже не успел еще отнять трубку от уха.

Повесив трубку, Малькольм постоял несколько секунд на углу улицы, пытаясь выработать хоть какой-нибудь план действий. Он знал, что ему необходимо найти поблизости безопасное место, где он сможет незаметно укрыться в течение часа. Затем он медленно, очень медленно повернулся и пошел вдоль улицы. Пятнадцать минут спустя он присоединился к группе членов молодежной организации из штата Айова, которые совершали ознакомительную экскурсию по зданию конгресса...

...Малькольм еще говорил по телефону с Митчеллом, а в это время один из самых больших и сложных правительственных механизмов в мире уже пришел в движение. Помощники Митчелла, которые прослушивали их разговор, уже направили четыре автомашины с агентами из отделений безопасности, расположенных в самом Вашингтоне, и одну машину с выездной группой медицинских экспертов из Лэнгли по одному и тому же адресу — секция 9, отдел 17. Старшие по группам были кратко информированы о случившемся. В то время как машины мчались к месту назначения, старшие отработали по радио детали задания. Полицейское отделение соответствующего района Вашингтона было предупреждено о том, что «федеральные чиновники охраны правопорядка» могут обратиться с просьбой об оказании им содействия и необходимой помощи. К тому моменту, когда Малькольм повесил телефонную трубку, все отделения ЦРУ в округе Колумбия уже получили сообщение о враждебной акции, предпринятой против сотрудников общества. В соответствии со специальными планами они немедленно приняли дополнительные меры по обеспечению своей безопасности. Через три минуты после звонка Малькольма все заместители директора ЦРУ были поставлены в известность о случившемся «чрезвычайном происшествии», а через шесть минут сам директор, который в этот момент совещался с вице-президентом США, был извещен об этом Митчеллом по специальному телефону. В течение восьми минут все ведущие органы разведки США были информированы о происшедшей враждебной акции.

Тем временем Митчелл приказал доставить к нему в кабинет все документы, имеющие отношение к деятельности общества. Во время возникновения кризисной ситуации дежурный по службе «Тревога» автоматически приобретает неограниченные права и чрезвычайные полномочия. Именно он осуществляет практическое руководство оперативными действиями до тех пор, пока его не заменит один из заместителей директора ЦРУ. Буквально через несколько секунд после того, как Митчелл приказал доставить ему папки с документами, раздался звонок из картотеки.

— Сэр, проверка на компьютере показала, что все «дела» секции 9, отдела 17 исчезли.

— Показала ч-т-о?!

— Что они исчезли.

— В таком случае пришлите мне копии «дел» и, черт побери, отправьте их под охраной.

И прежде чем озадаченный чиновник успел ответить ему, Митчелл с силой бросил трубку. Затем Митчелл схватил другой аппарат и сразу же соединился с нужным абонентом.

— «Заморозить» базу! — приказал он. В течение нескольких секунд все входы и выходы штаб-квартиры ЦРУ были перекрыты. Если кто-нибудь и попытается войти или выйти, он будет просто-напросто застрелен. По всему зданию тревожно мигали красные сигнальные лампочки. Специальные группы безопасности приступили к очистке коридоров, приказывая всем сотрудникам, не участвующим в работе службы «Тревога» или в обеспечении «готовности № 1», немедленно вернуться в свои кабинеты и отделы. Следствием неподчинения или проявления хотя бы малейшего колебания в выполнении этого приказа были ствол пистолета, который упирался в живот сомневающихся, и наручники на их запястьях.

Через несколько секунд после того, как Митчелл «заморозил» базу, дверь в кабинет службы «Тревога» распахнулась, и крупный мужчина решительно прошел внутрь. Митчелл все еще говорил по телефону, поэтому вошедший уселся в кресло около его старшего помощника.

— Что здесь происходит, черт возьми?

При нормальных обстоятельствах его бы информировали о происходящем, даже не дожидаясь вопроса. Но в данный момент Митчелл был полновластным хозяином положения. Старший помощник взглянул на своего начальника. Митчелл, хотя и продолжал бросать резкие приказы в телефонную трубку, услышал требовательную нотку в вопросе вошедшего. Он молча кивнул головой помощнику, который, в свою очередь, кратко изложил посетителю последовательность происшедших событий и сообщил ему, какие меры предпринимаются. К тому времени, как помощник закончил свой краткий отчет, Митчелл уже положил трубку и вытирал влажным платком пот со лба.

Крупный человек шевельнулся в кресле.

— Митчелл, — сказал он, — если вы не возражаете, то я останусь здесь и помогу вам. В конце концов, я все же начальник отдела 17.

— Спасибо, сэр, — ответил Митчелл, — я буду очень признателен вам за любую помощь, которую вы сможете нам оказать.

Крупный человек что-то проворчал в ответ и, устроившись в кресле поудобнее, принялся ждать...

...Если бы вам довелось проходить в 13.09 в тот дождливый четверг по тихой Юго-восточной А позади Библиотеки конгресса, вы наверняка были бы поражены неожиданной вспышкой активности. На улице вдруг появились шесть человек, которые направились с разных сторон к трехэтажному белому зданию. Прежде чем они успели подойти к калитке, две автомашины, двигавшиеся навстречу друг другу, неожиданно резко остановились перед самым зданием. Люди, сидевшие в машинах, рассматривали здание напряженно и внимательно. Шестеро вошли в калитку, но лишь один из них поднялся по чугунным ступенькам на крыльцо. Некоторое время он возился с большой связкой ключей и с замком. Когда замок щелкнул и открылся, этот человек кивком головы пригласил остальных подняться на крыльцо. Все шестеро быстро вошли внутрь здания, захлопнув за собой дверь. Пассажиры покинули свои машины и принялись не спеша прогуливаться взад и вперед по тротуару перед зданием общества. Когда машины тронулись, чтобы занять более удобное место поблизости, оба водителя кивнули людям, стоявшим на углу улицы.

Три минуты спустя входная дверь общества снова открылась. Из здания вышел человек и медленно направился к ближайшей из двух машин. Забравшись внутрь, он взял телефонную трубку и через несколько секунд уже разговаривал с Митчеллом.

— На них действительно совершено нападение, да еще какое! Просто ужасно!

Человека, говорившего по телефону, звали Аллен Ньюберри. В свое время он участвовал в боевых действиях во Вьетнаме, высаживался с десантом на Плая-Хирон на Кубе, побывал в горах Турции, рисковал жизнью в десятках уличных операций и стычек в различных уголках мира, и тем не менее, Митчелл сразу же сумел уловить мучительное напряжение в его сдавленном голосе.

— Как это было сделано? — Митчелл постепенно начинал верить в реальность случившегося.

— По всей вероятности, работала группа от двух до пяти человек. Признаков насильственного проникновения в здание нет. Они, должно быть, пользовались каким-то автоматическим оружием с глушителями, а не то весь город услышал бы эту стрельбу. В здании шестеро убитых, четыре мужчины и две женщины. Большинство из них, как представляется, так и не успели понять, что с ними случилось. Признаков тщательного обыска также нет. Фотопленка засвечена. Телефоны не работают, наверное, перерезаны провода. Над парой трупов придется основательно поработать, чтобы точно установить личность убитых. Короче говоря, сработано чисто, быстро и бесшумно. Они знали до последней детали, что им надо было делать, и знали, как делать.

Митчелл подождал, пока не убедился, что Ньюберри закончил.

— Хорошо. Я воздержусь от конкретных действий до тех пор, пока кто-нибудь из начальства не отдаст соответствующего приказа. Тем временем вы и ваши люди должны глядеть в оба. Ничего не трогать. Здание должно быть «законсервировано». Принимайте для этого любые меры, какие вы сочтете необходимыми.

Митчелл сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость сказанного им, и в то же время убедиться, что не совершает ошибки. Ведь он только что разрешил группе Ньюберри действовать по своему усмотрению, то есть проводить любые акции, подпадающие под юрисдикцию федерального правительства США, без предварительного согласования. Он фактически санкционировал убийства по прихоти или капризу подчиненных Ньюберри, если они сочтут, что этот каприз может иметь какое-то определенное значение или результаты. Последствия такого необычного и редчайшего приказа могут быть весьма печальными для всех, кто имеет к нему прямое отношение. Митчелл продолжал:

— В качестве дополнительной меры для обеспечения безопасности я направляю еще одну группу, чтобы взять под контроль и перекрыть соседние кварталы. Кроме того, я вышлю к вам группу экспертов-криминалистов, но им разрешается провести лишь предварительную экспертизу. При любых обстоятельствах они ничего не должны трогать с места и не нарушать общей картины преступления. Они также привезут вам переносную установку для налаживания связи. Все ясно?

— Да. Кстати, при осмотре помещения мы обнаружили одну маленькую, но любопытную деталь.

— Какую? — спросил Митчелл.

— Когда по радио нас информировали о случившемся, то упомянули, что в здании лишь один выход. Мы же нашли два. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Нет, ничего не говорит, — сказал Митчелл. — Да и вообще все обстоятельства этой истории какие-то странные и неясные. Есть еще что-нибудь?

— Да, еще одно, — голос говорившего вдруг как-то потускнел. — Какой-то сукин сын зверски изувечил девушку на третьем этаже. Он не просто убил ее, а именно изуродовал до неузнаваемости.

Ньюберри замолчал и повесил трубку.

— Что будем делать? — спросил крупный мужчина.

— Будем ждать, — ответил Митчелл и откинулся назад, устраиваясь поудобней в кресле. — Мы будем сидеть и ждать звонка Кондора...

...В 13.40 Малькольм нашел свободную телефонную будку около здания конгресса на Капитолийском холме. Он опустил в автомат монетку, которую разменял у захлебывающейся от восторга и впечатлений молоденькой девушки, и набрал номер службы «Тревога». Не успел прозвучать первый сигнал, как Малькольму ответили.

— 493-7282. — В голосе говорившего явно чувствовалось напряжение.

— Говорит Кондор, секция 9, отдел 17. Я звоню из автомата. Я не думаю, чтобы за мной следили, и я совершенно уверен, что меня сейчас никто не может слышать.

— Мы проверили вас и получили подтверждение. Нам нужно доставить вас в Лэнгли, но мы боимся разрешить вам приехать сюда самому, в одиночку. Вы знаете кинотеатры «Сёркус-3» в районе Джорджтауна?

— Конечно.

— Можете быть там через час?

— Могу.

— Хорошо. Теперь скажите, кого из сотрудников, работающих в Лэнгли, вы знаете? Хотя бы в лицо?

Малькольм на мгновение задумался.

— У меня был инструктор, который проходил под псевдонимом Воробушек.

— Подождите секунду. — С помощью предоставленного ему права внеочередного пользования компьютером и средствами связи Митчелл мгновенно проверил существование Воробушка и получил подтверждение, что он в настоящее время находится в здании штаб-квартиры. Митчелл продолжил разговор:

— Отлично. Будем действовать так. Через полчаса Воробушек и с ним еще один человек поставят свою машину в маленьком переулке позади кинотеатров. Они будут ждать вас там ровно час. В переулок можно попасть через три прохода, и все они дают вам возможность увидеть тех, кто находится там, гораздо раньше, чем они заметят вас. Когда вы убедитесь, что за вами нет слежки, отправляйтесь прямо в этот переулок. Но, если вы почувствуете что-то подозрительное, если Воробушка и его партнера не будет на месте или рядом с ними будет еще кто-нибудь, даже чертов голубь, сидящий около ног, убирайтесь оттуда немедленно, найдите безопасное место и позвоните мне еще раз. В случае опоздания сделайте так же, как я только что сказал. Понятно?

— Понят...ап-чхи!

Митчелл чуть не вывалился из кресла:

— Что за чертовщина? С вами все в порядке?

Малькольм вытер ладонью телефонную трубку.

— Да, сэр. Все нормально. Извините меня, я немного простужен. Мне ясно, что делать.

— Ну, тогда с богом, — и Митчелл повесил трубку. Он опять откинулся в кресле. Прежде чем он успел что-нибудь произнести, крупный мужчина сказал:

— Знаете что, Митчелл, если вы не возражаете, я поеду вместе с Воробушком. В конце концов, ведь я несу ответственность за отдел 17.

Митчелл посмотрел на крупного, уверенного в себе человека, сидевшего напротив, и улыбнулся.

— Хорошо. Захватите Воробушка у ворот. Поезжайте в своей машине. Вы когда-нибудь встречались с Кондором?

Крупный мужчина покачал головой.

— Нет, не встречался. Вы могли бы дать мне его фотографию?

Митчелл кивнул головой и сказал:

— У Воробушка есть одна. Отдел технического обеспечения предоставит в ваше распоряжение все, что вы захотите, хотя лично я рекомендую легкое оружие. Что вы предпочитаете?

Крупный мужчина пошел было уже к двери, но остановился, повернулся к Митчеллу и сказал:

— Револьвер 38-го калибра с глушителем на тот случай, если нам придется действовать без шума.

— Он будет лежать в вашей машине вместе с запасными патронами, — сказал Митчелл, вновь останавливая крупного мужчину, который почти уже вышел из кабинета. — Еще раз благодарю вас, полковник Уэзерби.

Обернувшись, крупный человек улыбнулся в ответ.

— Не за что, Митчелл. В конце концов, это ведь моя работа.

Он закрыл за собой дверь и направился к выходу. Сделав несколько шагов, он почувствовал тяжесть в груди, и дыхание его стало прерывистым и хриплым, как это свойственно астматикам.

ЧЕТВЕРГ

(После полудня)

Несмотря на дурную погоду, Малькольму удалось поймать такси без особого труда. Двадцать минут спустя он расплатился с водителем, остановив машину за два квартала до кинотеатров «Сёркус-3». Теперь он хорошо усвоил, что главное — оставаться незамеченным, быть подальше от любопытных глаз. Через несколько минут он уже сидел за столиком в самом темном углу переполненного посетителями бара, среди которых почему-то не было ни одной женщины. Малькольм надеялся, что ничем здесь не выделяется, — просто еще один мужчина в баре, заполненном другими мужчинами.

Держа в руке стакан с коктейлем «Текила-коллинс», он по возможности медленно отпивал приятный напиток и одновременно рассматривал лица посетителей, стремясь перехватить чересчур внимательный взгляд в свою сторону. Некоторые типы из этой толпы также с интересом поглядывали на него.

Однако никто из посетителей бара не обратил внимания на то, что Малькольм положил на стол только левую руку. Правую он все время держал под столом, сжимая пистолет, который направлял в сторону каждого, кто приближался к нему.

В 14.40 Малькольм резко поднялся с места и присоединился к большой группе посетителей, покидавших бар. Выйдя на улицу, он быстро отделился от них и пошел в другую сторону. В течение некоторого времени он менял направление движения, переходил с одной стороны узеньких улочек Джорджтауна на другую, затем возвращался обратно, все время внимательно наблюдая за людьми, которые окружали его. В три часа, убедившись в отсутствии слежки, он направился в сторону кинотеатров «Сёркус-3».

Инструктор Воробушек оказался маленьким, нервозным, носившим очки ведомственным чиновником. Ему не оставили выбора в том, что касалось его роли в предстоящей операции, хотя он дал понять, что подобные действия не входят в круг его обязанностей и что он решительно возражает против своего участия в ней. Кроме всего прочего, он сильно беспокоился о жене и четверых детях. Главным образом для того, чтобы заставить его замолчать и не нервничать, сотрудники отдела технического обеспечения выдали ему пуленепробиваемый жилет. Воробушек надел эту тяжелую и жаркую броню под рубашку. Плотная материя сковывала движения и раздражала. Воробушек никак не мог вспомнить, кого же звали Кондором или Малькольмом, так как читал лекции десяткам слушателей, проходивших обучение на курсах подготовки молодых сотрудников ЦРУ. Все это было абсолютно безразлично сотрудникам отдела технического обеспечения, но они тем не менее терпеливо выслушивали его.

Уэзерби на ходу проинструктировал направлявшихся к автомашинам прикрытия водителей. Он проверил тупоносый револьвер с толстым, как сарделька, глушителем и кивнул головой мрачному сотруднику отдела обеспечения в знак одобрения. В обычной ситуации Уэзерби должен был бы расписаться в получении оружия, но благодаря авторитету Митчелла соблюдение этой формальности было в данном случае необязательным. Сотрудник помог Уэзерби приладить под мышкой специальную кобуру для револьвера, вручил ему двадцать пять запасных патронов и пожелал удачи. Уэзерби мрачно проворчал что-то в ответ и забрался в голубой «седан».

Три автомашины одна за другой выехали с территории штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. Голубой «седан» Уэзерби шел в центре группы. Как только автомашины, двигаясь по шоссе, ведущему от кольцевой дороги к городу, приблизились к въезду в Вашингтон, у задней машины прикрытия вдруг лопнул баллон. Водитель потерял контроль над управлением, и машина, развернувшись боком, перекрыла движение. Никто не пострадал при этом «инциденте», но движение возобновилось лишь через десять минут. Уэзерби держался за головной машиной прикрытия, которая мчалась, вписываясь в повороты и зигзаги лабиринта улиц Вашингтона. На тихой пустынной улочке юго-западного жилого района машина прикрытия развернулась и двинулась в обратном направлении. Когда она поравнялась с голубым «седаном», водитель показал Уэзерби на пальцах букву «О», мол, «все о’кей, все в порядке», промчался мимо и исчез из виду. Уэзерби продолжал движение в сторону Джорджтауна, постоянно поглядывая в зеркальце заднего обзора, нет ли за ним слежки.

Уэзерби наконец-то понял, в чем он допустил оплошность. Когда он направил группу для ликвидации сотрудников общества, он просто приказал убить всех, находившихся в здании. Однако не уточнил при этом, сколько человек там должно быть. Его люди точно выполнили приказ. Но исполнители не могли знать, что один из сотрудников отсутствовал, так как приказ был нечетким. Почему одного сотрудника не оказалось в здании, Уэзерби было неизвестно, а теперь это и вовсе не интересовало его. Если бы он узнал своевременно, что этого Кондора нет на месте, он решил бы проблему должным образом. Короче, он совершил ошибку — теперь необходимо было ее исправить.

Конечно, существовала вероятность, что Кондор вообще неопасен, что он и не помнит о своем разговоре с Хейдеггером. Однако Уэзерби не мог рисковать. Ведь Хейдеггер задавал вопросы всем сотрудникам, кроме доктора Лаппе. Поэтому нельзя было допустить, чтобы кто-то помнил об этих вопросах. А сейчас лишь один человек знал о них, и именно поэтому он, как и все остальные, должен был умереть, даже если и не подозревал об истинном смысле того, что ему известно.

План Уэзерби был чрезвычайно прост, но вместе с тем и опасен: как только Кондор появится в условленном месте, он, Уэзерби, застрелит его в целях «самообороны». Уэзерби бросил взгляд на дрожавшего от страха Воробушка. Неизбежные издержки... Он не испытывал ни малейшего угрызения совести по поводу неминуемой гибели инструктора. Однако его план содержал и элементы риска: Кондор мог гораздо лучше владеть оружием, нежели предполагалось, а в условленном месте могли оказаться свидетели. Да и руководство ЦРУ может не поверить его версии о случившемся и прибегнуть к «испытанным» методам для выяснения истины. От Кондора, в конце концов, можно было ждать чего угодно. Короче говоря, любой из сотни возможных вариантов мог стать роковым для Уэзерби. Однако Уэзерби знал, что как бы ни был велик риск, он ничтожен по сравнению с тем, что ожидает его в случае неудачи. Своей версией ему, возможно, удастся ввести в заблуждение ЦРУ и другие спецслужбы и выйти сухим из воды. Для этого существуют многочисленные способы, которые он с успехом применял в прошлом, Уэзерби был силен в такого рода делах. Но он знал также, что ему не удастся обмануть человека с впечатляющей внешностью и странным взглядом. Этот человек никогда не терпел неудач, если сам брался за дело. Никогда! Все это Уэзерби прекрасно сознавал, и от одной лишь мысли о возможных последствиях начинал испытывать мучительное удушье. Понимание неотвратимости наказания делало абсурдной всякую мысль о возможности избежать его, как и мысль о невыполнении полученного задания. Уэзерби поэтому было необходимо исправить свою ошибку, и Кондор должен умереть...

...Уэзерби медленно проехал по переулку и сделал разворот. Он остановил машину около мусорных баков, стоявших позади кинотеатров. В переулке, как и предсказывал Митчелл, не было ни души. Уэзерби почти не сомневался в том, что кто-либо рискнет войти в переулок, завидев там незнакомцев, вашингтонцы, как правило, стремятся избегать глухих мест. Он знал также, что Митчелл позаботится о том, чтобы убрать из этого района всех полицейских, форма которых могла бы напугать Кондора. Уэзерби все это вполне устраивало... Он зна́ком приказал Воробушку выйти из машины. Они стояли, прислонясь к ней, хорошо заметные со всех сторон, всем своим видом показывая, что в переулке, кроме них, никого нет. Затем, подобно настоящему охотнику в засаде, Уэзерби «отключился» и сконцентрировал все свое внимание на предстоящей операции.

Малькольм увидел их гораздо раньше, чем они обнаружили его присутствие в переулке. В течение нескольких минут он внимательно наблюдал за ними с расстояния около шестидесяти шагов. Малькольм с трудом сдерживал желание чихнуть, но, в конце концов, ему удалось справиться с приступом и не выдать себя. Когда он убедился, что вокруг действительно никого больше нет, он вышел из-за телефонного столба, за которым прятался, и медленно двинулся к ним навстречу. Чувство беспокойства и напряжения, владевшее им, исчезало с каждым шагом.

Уэзерби сразу же заметил Малькольма, отошел от машины и застыл в ожидании, готовый к действию. Ему хотелось быть полностью, на сто процентов, уверенным в успехе, однако расстояние в шестьдесят шагов было великовато для прицельного выстрела из револьвера с глушителем. К тому же он хотел находиться в этот решающий момент подальше от Воробушка. «Их надо убирать по очереди, одного за другим», — мелькнуло в голове у Уэзерби.

Малькольму оставалось сделать каких-нибудь двадцать пять шагов до поджидавшей его пары, то есть всего на пять шагов больше до мысленно намеченной Уэзерби дистанции для начала стрельбы, когда он вдруг узнал одного из них. В сознании Малькольма всплыло лицо человека, сидевшего в голубом «седане», который стоял в то дождливое утро неподалеку от здания общества. Тот человек в «седане» и один из стоявших сейчас перед ним — одно и то же лицо! Что-то здесь не так, что-то совершенно не так! Малькольм остановился, затем медленно попятился назад. Почти бессознательно он начал вытаскивать пистолет из-за пояса...

До Уэзерби тоже дошло, что случилось нечто непредвиденное. Его жертва вдруг неожиданно остановилась перед самой ловушкой и, возможно, попытается удрать, а может быть, готовится к активной защите. Непредвиденные действия Малькольма вынудили Уэзерби отказаться от первоначального плана и соответствующим образом среагировать на новую ситуацию. Выхватив револьвер, Уэзерби быстро глянул на Воробушка и отметил, что тот замер на месте от страха и недоумения. Робкий инструктор пока еще не представлял для него никакой опасности.

По собственному опыту Уэзерби хорошо знал, что в подобных случаях нужно действовать быстро и решительно. Не успел Малькольм вытащить пистолет, как Уэзерби уже выстрелил.

Хотя револьвер и является весьма эффективным оружием, однако пользоваться им в оперативной обстановке бывает порой очень трудно даже для опытного стрелка. Револьвер же с глушителем еще больше затрудняет стрельбу в подобных условиях. Несмотря на то, что глушитель делает стрельбу бесшумной, он значительно снижает ее точность. Глушитель, закрепленный на конце ствола, является для стрелка непривычной тяжестью, которая требует от него дополнительной поправки. Что касается баллистики, то глушитель резко снижает скорость пули и, таким образом, влияет на ее траекторию. Короче говоря, револьвер с глушителем становится громоздким оружием, которое неудобно выхватывать из кобуры и из которого трудно вести быстрый и прицельный огонь.

Все эти факторы работали теперь против Уэзерби. Если бы он стрелял из револьвера без глушителя, даже при условии, что на корректировку плана действий ушло какое-то время, не было бы никаких сомнений в исходе поединка. Однако, как это и случилось, глушитель помешал Уэзерби быстро выхватить револьвер из кобуры. Кроме того, пытаясь наверстать потерянное время, он поторопился с выстрелом, и в результате пострадала точность. Опытный убийца решился на более трудный, но всегда смертельный выстрел в голову. Однако сделал слишком большую поправку. Тяжелый кусочек свинца срезал прядь волос над левым ухом Малькольма и унесся со свистом, чтобы утонуть в водах Потомака.

Малькольм лишь однажды в жизни стрелял из пистолета. Это был мелкокалиберный пистолет для тренировочной стрельбы по мишеням, принадлежавший его другу. Ни один из пяти выстрелов не попал в цель — бегущего по полю суслика.

Он выстрелил из своего пистолета не целясь, от бедра. Оглушительный грохот прокатился эхом по переулку, и только после этого Малькольм понял, что нажал на спусковой крючок.

Когда в человека попадает пуля «магнум» калибра 35 мм, то появляется не маленькая аккуратная ранка, и человек отнюдь не медленно опускается на землю. Человек в этом случае падает жестко, всем телом. Эффект от попадания такой пули с расстояния в двадцать пять шагов можно вполне сравнить с ударом грузовика. Пуля Малькольма размозжила левое бедро Уэзерби. Она подбросила его тело в воздух, а затем обрушила с силой на мостовую, лицом вниз.

Воробушек, застыв от изумления, смотрел на Малькольма, который медленно поворачивался к нему, держа пистолет на уровне живота инструктора.

«Он был одним из них! — Малькольм весь покрылся потом, хотя он и не делал никаких физических усилий. — Он один из них!»

Малькольм неожиданно попятился от инструктора, который полностью лишился дара речи. Добравшись до конца переулка, он резко повернулся и побежал...

...Раненый Уэзерби стонал, борясь с шоком. Боль пока еще можно было переносить. Человеку сильному, ему тем не менее потребовались все оставшиеся силы, чтобы поднять руку, в которой он каким-то чудом все еще удерживал револьвер. Его сознание оставалось на удивление ясным. Он тщательно прицелился и выстрелил. Раздался приглушенный хлопок, и пуля пробила стену кинотеатра. Однако сначала она пронзила горло Воробушка — опытного инструктора, мужа, отца четырех детей. Когда его безжизненное тело медленно сползло по корпусу машины на землю, Уэзерби ощутил странное приподнятое чувство. Он-то сам был еще жив! Кондор, правда, опять исчез, но зато специалисты из отдела баллистики не найдут на месте ни одной пули и поэтому не смогут определить, кто в кого стрелял. А значит, есть еще надежда. И здесь он потерял сознание...

Прибывшие на автомашине на место происшествия полицейские обнаружили в переулке два тела. Они приехали по телефонному вызову перепуганного владельца магазина с опозданием, потому что все полицейские подразделения Джорджтауна были направлены в это время на расследование сообщения о стрельбе какого-то маньяка по прохожим... Сообщение, как оказалось впоследствии, было ложным...

...Малькольм пробежал четыре квартала, прежде чем осознал, насколько подозрительно он выглядит. Он замедлил бег и перешел на шаг. Сменив несколько раз направление движения на перекрестках, он наконец остановил проходящее мимо такси и отправился в центр Вашингтона.

«Боже мой, — думал Малькольм, — он был одним из них... Ведь он был одним из них... Управление наверняка не знало об этом... Я должен найти телефон и позвонить...» Постепенно страх овладевал им. «А что, если тот человек в переулке был не единственным «двойником»?.. А что, если его направил на встречу кто-то другой, который хорошо знал, кто он такой на самом деле?.. А что, если дежурный по службе «Тревога» тоже «двойник»?..»

Малькольм наконец решил, что хватит заниматься предположениями и гаданием на кофейной гуще. В первую очередь ему необходимо срочно позаботиться о своей безопасности. Пока угроза висит над ним, он и не подумает звонить в ЦРУ. Конечно, его будут искать, пожалуй, его начали разыскивать еще до этой стрельбы, поскольку из всех сотрудников секции лишь он уцелел... Да нет же, не он один! Неожиданная мысль поразила его. Нет, он не был единственным сотрудником секции, оставшимся в живых. Хейдеггер! Заболевший Хейдеггер остался дома в постели! Малькольм напряг память. Адрес, какой же адрес называл Хейдеггер? Малькольм слышал однажды, как он называл доктору Лаппе свой адрес — «Маунт ройял армс!..».

Малькольм объяснил таксисту, что едет на свидание к девушке, с которой договорился о встрече заочно и которую никогда не видел раньше, и забыл, к сожалению, ее адрес... Он помнит лишь, что она живет в доме «Маунт ройял армс». Таксист, всегда готовый оказать помощь молодым влюбленным, связался по телефону с диспетчером, который сообщил его точный адрес в северо-западном районе Вашингтона. Когда таксист высадил Малькольма перед старым зданием, тот расщедрился и дал целый доллар чаевых.

Табличка с фамилией Хейдеггер была прикреплена против квартиры с номером 413. Малькольм нажал на кнопку звонка. Никакого ответного сигнала. Переговорное устройство тоже молчало. Когда он позвонил еще раз, то у него в сознании промелькнуло тревожное, но вполне логичное предположение. Он нажал три соседние кнопки. Снова молчание. Малькольм по очереди нажал остальные кнопки. Когда переговорное устройство вдруг ожило, он крикнул: «Почта!» В ответ прозвучал сигнал дверного замка, дверь открылась, и он вбежал в подъезд...

Никто не отозвался на его стук в дверь квартиры № 413. Он уже и не ждал ответа. Малькольм опустился на колени и осмотрел замок. Если он правильно угадал, дверь была заперта на простой английский замок. В десятках книг, которые он читал, и в бесчисленных кинофильмах герои в подобных случаях пользовались небольшой жесткой пластмассовой карточкой. Пластмассовая карточка — где ее взять? После лихорадочных поисков в карманах, он открыл наконец бумажник и достал из него свое закатанное в пластиковую оболочку удостоверение сотрудника ЦРУ, которое в целях конспирации гласило, что он является служащим компании «Тентрекс». Кроме того, этот документ сообщал его основные приметы. Малькольму всегда нравились его фотографии на удостоверении — на одной он был изображен в профиль, на другой — анфас.

...В течение двадцати минут Малькольм чихал, пыхтел, ворчал, толкал, тянул и тряс дверь и даже бил в ярости по замку своим удостоверением, но все безрезультатно... В конце концов пластиковая оболочка треснула, а само удостоверение, выскользнув из нее, провалилось через щель внутрь закрытой квартиры.

Потерпев неудачу, Малькольм разозлился. Он поднялся с пола, чтобы размять затекшие ноги. «Если до сих пор никто не потревожил меня, — подумал он, — то и более громкий шум вряд ли привлечет чье-либо внимание». Малькольм с силой ударил ногой по двери, вложив в удар ярость, страх и разочарование, накопившиеся в нем за этот день. Замки и двери в доме «Маунт ройял армс», как это оказалось, были не лучших образцов. Домовладельцы брали невысокую плату за аренду квартир и поэтому качество отделки и оборудования помещений здания полностью соответствовало ее низкому уровню. Дверь квартиры № 413 распахнулась внутрь, спружинила, ударившись об ограничитель, и откачнулась обратно. Малькольм задержал ее рукой, и тихо прикрыл за собой. Подняв с пола свое удостоверение, Малькольм прошел в комнату и подошел к кровати...

...Поскольку они располагали временем, им не требовалось притворяться и применять в отношении Хейдеггера «мягкие» методы. Они и не утруждали себя этим. Если бы Малькольм приподнял край пижамной куртки, он увидел бы сильные кровоподтеки, которые остаются от безжалостных ударов в низ живота, особенно если жертва предрасположена к быстрому появлению на коже синяков. Лицо трупа было иссиня-черным. В комнате стоял тяжелый запах.

Малькольм тупо смотрел на труп. Хотя он не очень-то разбирался в судебной медицине, он тем не менее знал, что подобная стадия разложения наступает не в течение двух-трех часов с момента наступления смерти, а за более длительный период. Значит, Хейдеггер был убит раньше других. Значит, они пришли сюда не после того, как обнаружили, что его нет на работе, а еще до налета на здание общества? Малькольм ничего не мог понять.

Правый рукав пижамной куртки Хейдеггера лежал на полу. Малькольм подумал, что вряд ли он был оторван в ходе схватки. Приподняв покрывало, он внимательно исследовал руку Хейдеггера. На ее внутренней стороне он обнаружил крохотную ранку, как будто от укуса насекомого. Припомнив посещения студенческого медпункта, Малькольм определил, что ранка осталась от неуклюже сделанного укола. «Они накачали его каким-то препаратом, наверное, для того, чтобы заставить говорить», — подумал он. Но о чем? Малькольм не мог ответить на этот вопрос. Он начал осматривать комнату, как вдруг вспомнил об отпечатках пальцев. Достав из кармана носовой платок, он вытер все предметы, которых мог коснуться, включая внешнюю сторону двери. На захламленном комоде он нашел пару пыльных перчаток для игры в ручной мяч. Они были слишком маленького размера, но пальцы, по крайней мере, закрывали.

После того, как Малькольм исследовал ящики комода, он осмотрел стенной шкаф. На верхней полке он обнаружил конверт, туго набитый денежными купюрами в пятьдесят и сто долларов. Он не стал тратить время, чтобы пересчитать деньги, на глаз определив, что там лежало, по меньшей мере, тысяч десять.

Малькольм в недоумении опустился на стул, заваленный одеждой. Это как-то не укладывалось в его сознании. Бывший алкоголик, бухгалтер, который проповедовал преимущества хранения денег в сберегательных кассах, человек, панически боявшийся грабителей, — и открыто держит такую огромную сумму в стенном шкафу! Нет, это было выше всякого понимания. Малькольм взглянул на труп. «По крайней мере, — подумал он, — Хейдеггеру эти деньги больше не понадобятся». Он засунул конверт с деньгами в карман брюк. Оглядевшись в последний раз, осторожно открыл дверь, спустился по лестнице и на углу улицы сел в автобус, направлявшийся в центр города...

Малькольм понимал, что первая задача, которую он должен решить, состоит в том, как уйти от преследователей. Теперь их, по крайней мере, две группы — люди из ведомства и те, которые совершили нападение на общество. И те, и другие знали, как он выглядит. Поэтому в первую очередь ему необходимо изменить внешность.

Вывеска в парикмахерской гласила: «У нас вам не придется ждать». На этот раз реклама не подвела и точно соответствовала истинному положению вещей. Малькольм, стоя лицом к стене, снял и свернул пиджак. Перед тем, как усесться в кресло, он незаметно засунул пистолет внутрь свертка. И потом в течение всей процедуры ни на секунду не отрывал взгляда от пиджака.

— Что будем делать, молодой человек? — Седовласый парикмахер с вожделением пощелкал ножницами.

Малькольм не колебался ни секунды. Он хорошо знал, как много может значить новая прическа.

— Подстригите меня покороче. Но все-таки чуть-чуть длиннее, чем солдатский «ежик». Ну, чтобы волосы лежали, а не торчали дыбом.

— Эге, да ведь это будет совсем новый стиль для вас, — изумился парикмахер и воткнул вилку электрической машинки в розетку.

— Да, я знаю.

— Скажите, молодой человек, а вы интересуетесь бейсболом? Я-то очень. Прочитал статью в сегодняшней «Вашингтон пост» о команде «Ориолз», весенних тренировках и о том, как этот парень мыслит их проводить...

Малькольм взглянул в зеркало. На него смотрело лицо, которое в последний раз он видел лет пять назад.

Следующей его остановкой был магазин военных товаров «Санни». Малькольм знал, что хорошая маскировка начинается с правильного подхода к самой идее.

Вместе с тем, он также понимал, что вспомогательные средства для ее осуществления имеют решающее значение. Он перекопал все имевшиеся в магазине запасы верхней одежды, пока, наконец, не нашел форменную армейскую куртку с нашивками, которая вполне подошла ему по размеру. Нашивка над левым нагрудным карманом свидетельствовала, что фамилия бывшего владельца куртки была Эванс. На левом плече красовались эмблема с трехцветным орлом и вышитые золотом на черном фоне слова «Воздушный десант». Малькольм понял, что стал теперь ветераном 101-й воздушно-десантной дивизии. Он купил также синие джинсы и пару довольно дорогих солдатских башмаков (15 долларов, с гарантией, что они побывали в боевых действиях во Вьетнаме) и сразу же переоделся во все это. Кроме того, он приобрел нижнее белье, дешевый свитер, черные перчатки для автомобиля, носки, безопасную бритву и зубную щетку. Когда он вышел из магазина с пакетом под мышкой, он зашагал хорошо размеренным и четким шагом — такой неестественно прямой «солдатской» походкой, будто аршин проглотил. Малькольм с вызовом поглядывал на проходивших мимо девушек. Через пять кварталов он почувствовал, что ему необходимо передохнуть, и вошел в один из бесчисленных ресторанчиков «Хот шоп».

— Можно мне чашечку кофе и пачку сигарет? — спросил Малькольм, растягивая слова, как это делают на Юге.

Официантка и глазом не моргнула, услышав его только что приобретенный «южный говор». Она принесла кофе и сигареты. Малькольм сел, закурил и попытался обдумать, что же делать дальше...

Две девушки сидели за столиком за низкой перегородкой позади Малькольма. Сила привычки заставила его прислушаться к их разговору.

— Значит, ты никуда не поедешь на каникулы?

— Нет. Я решила остаться дома и две недели побыть одной, закрывшись от всего мира.

— Так ты сойдешь с ума.

— Возможно. Но не пытайся звонить мне и интересоваться, как идут у меня дела в этом плане, по всей вероятности, я даже и к телефону не буду подходить.

Другая девушка рассмеялась:

— А что, если позвонит какой-нибудь шикарный мужчина и захочет повидать тебя?

Ее подружка презрительно фыркнула:

— Тогда ему придется подождать две недели. Я хочу хорошенько отдохнуть.

— Ну, что же, это твое дело. Ты решительно не пойдешь поужинать сегодня с нами?

— Нет, спасибо, мне действительно неохота, Энн. Вот сейчас выпью кофе и поеду домой. И начиная с этого момента, мне не нужно будет никуда торопиться в течение целых двух недель.

— Ну что ж, Уэнди, тогда наслаждайся одиночеством.

Послышалось шуршание платья. Девушка, которую звали Энн, прошла мимо Малькольма к выходу. Прежде чем девушка исчезла в толпе, он успел заметить, что у нее красивые ноги, светлые волосы, и четко очерченный профиль. Он сидел очень тихо, лишь изредка шмыгая носом и нервничая от напряжения, так как внезапно нашел ответ на вопрос, где ему укрыться...

Уэнди потребовалось еще пять минут, чтобы допить кофе. Когда она встала из-за стола, то даже не взглянула на молодого человека, сидевшего поблизости, но как только она расплатилась и вышла из ресторанчика, Малькольм сразу же последовал за ней. Перед выходом он бросил несколько монет на прилавок.

Разглядывая девушку сзади, он мог отметить, что была она довольно высокой, худощавой, однако не такой болезненно худой, как Таматха, с темными волосами и заурядными ногами. «О, господи, — подумал Малькольм, — почему она не та блондинка?» Ему все же опять повезло, так как машина девушки стояла в дальнем углу переполненной стоянки. Он небрежно прошел вслед за девушкой мимо тучного сторожа в поношенной фетровой шляпе. В тот момент, когда девушка открыла дверцу своей машины, Малькольм окликнул ее:

— Уэнди! Боже мой, что ты здесь делаешь?

Удивленная, но нисколько не испуганная, девушка взглянула на улыбающегося парня в армейской куртке.

— Это вы мне?

У нее были близко поставленные карие глаза, широкий рот, маленький нос и высокие скулы. Самое обычное лицо. Она почти — или совсем — не пользовалась косметикой.

— Конечно. Неужели ты не помнишь меня, Уэнди?

До нее ему оставалось всего три шага.

— Я... я не уверена...

Девушка заметила, что одной рукой он придерживал пакет, а вторую засунул под куртку.

Малькольм в это время был уже рядом. Положив пакет на крышу машины, он протянул левую руку и как бы обнял девушку за шею. Потом с силой пригнул ее голову вниз таким образом, чтобы она увидела пистолет, который он держал в другой руке.

— Не кричите и не делайте резких движений, а не то пристрелю. Ясно? — Малькольм почувствовал, что девушка задрожала, но, тем не менее, она быстро кивнула головой. — Забирайтесь в машину и откройте другую дверцу. И учтите — эта штука стреляет сквозь стекло, и я даже не подумаю колебаться.

Девушка быстро уселась на водительское место, наклонилась и открыла дверцу с другой стороны. Малькольм взял пакет, медленно обошел вокруг машины и залез внутрь.

— Пожалуйста, не делайте мне больно. — Голос у нее был сейчас гораздо мягче, нежели в ресторане.

— Посмотрите на меня. — Малькольму пришлось даже откашляться и прочистить горло. — Я не собираюсь причинять вам никакого вреда, по крайней мере, если вы будете точно выполнять все, что я скажу. Мне не нужны ваши деньги и у меня нет намерений прибегать к силе. Но вы должны делать все так, как я скажу. Где вы живете?

— В Александрии.

— Мы поедем к вам домой. Машину поведете вы. Если надумаете по дороге подать кому-нибудь знак и попросить помощи, лучше забудьте об этом. Если все же попытаетесь, я буду вынужден стрелять. Вполне вероятно, что все это кончится для меня плохо, но вы умрете. Так что не стоит. Договорились?

Девушка согласно кивнула головой.

— Ну, тогда поехали.

Всю дорогу до Вирджинии они напряженно молчали. Малькольм ни на секунду не отводил взгляда от девушки. Она же смотрела лишь прямо перед собой. Как только они въехали в Александрию, девушка свернула в небольшой двор, окруженный жилыми домами.

— Который из них ваш?

— Первый. Я занимаю два верхних этажа. В полуподвале живет какой-то мужчина.

— Пока вы ведете себя правильно. А теперь, когда мы будем подходить к дому, сделайте вид, что возвращаетесь с приятелем.

Они вышли из машины и через несколько минут были у дверей квартиры. Девушка нервно дрожала и никак не могла открыть замок. Наконец, она справилась с ним. Малькольм вошел вслед за ней и аккуратно закрыл за собой дверь...

ЧЕТВЕРГ

(Вечером)

ПЯТНИЦА

(Утром)

— Я вам не верю. — Девушка сидела на диване и в упор смотрела на Малькольма. Она была уже не такой испуганной, как раньше, хотя чувствовала, что сердце ее колотится по-прежнему сильно, словно вот-вот выскочит из груди.

Малькольм тяжело вздохнул. Он сидел напротив девушки вот уже битый час. Из документов, найденных в ее сумочке, он узнал, что девушку зовут Уэнди Росс, ей двадцать семь лет, родилась в городе Карбондейле, штат Иллинойс, весила 61 килограмм, рост 165 сантиметров (хотя он был уверен, что данные роста явно завышены), что она в качестве донора регулярно сдавала кровь Красному Кресту, пользовалась публичной библиотекой Александрии, являлась членом ассоциации выпускников университета Южного Иллинойса и служила в юридической конторе. По выражению ее лица он понял, что она все еще боится и действительно не верит ему. Малькольм не осуждал ее за это, так как сам не верил в свою историю. А ведь он-то хорошо знал, что все это чистая правда.

— Послушайте, — сказал он, — если все то, что я рассказал вам, выдумка, то зачем же мне пытаться убеждать вас в обратном?

— Я не знаю.

— О, господи! — Малькольм нервно заходил по комнате из угла в угол. Конечно, он мог просто связать девушку и пользоваться ее квартирой, но это было слишком рискованно. Кроме того, она могла оказаться весьма ценным помощником. Идея осенила его в тот момент, когда он в очередной раз чихнул.

— Представьте себе на минутку, — сказал он, вытирая верхнюю губу, — что я смог доказать вам, что являюсь сотрудником ЦРУ. Поверите ли вы мне тогда, что я говорю правду?

— Может быть, и поверю. — Выражение заинтересованности появилось на ее лице.

— Хорошо, тогда взгляните на это.

Малькольм опустился на диван рядом с девушкой. Он почувствовал, как она напряглась, но, тем не менее, взяла небольшую карточку, которую он протянул ей.

— Что это такое?

— Это мое удостоверение сотрудника ЦРУ. Видите, это вот я, только с длинными волосами.

— Но здесь написано «Тентрекс», а не ЦРУ. Вы знаете, я ведь умею читать, — ее голос прозвучал холодно и насмешливо. Малькольм сразу почувствовал, что девушка тут же пожалела об иронической нотке, которая ясно слышалась в ответе, хотя и не извинилась.

— Я знаю, что там написано. — Малькольм нервничал и проявлял поэтому все большее нетерпение. Ему начинало казаться, что его план в конечном счете мог и не сработать. — У вас есть телефонный справочник Вашингтона?

Девушка молча кивнула головой в сторону журнального столика. Малькольм взял толстый справочник и бросил его девушке. Ее реакция была настолько обострена, что безо всякого труда она поймала справочник на лету.

— Ну-ка, поищите там «Тентрекс»! В любом разделе, где хотите. На удостоверении даны номер телефона и адрес на Висконсин-авеню, поэтому они, естественно, должны быть в справочнике. Ну, ищите же! — заорал Малькольм.

Девушка искала, листая и перелистывая страницы. Наконец закрыла книгу и пристально посмотрела на Малькольма.

— Ну, хорошо. У вас есть удостоверение, свидетельствующее о принадлежности к организации, которой не существует в природе. Ну и что же это доказывает?

— Верно! — Малькольм был крайне возбужден. Он подошел к девушке, держа в руке телефонный аппарат. Шнура едва-едва хватило. — А теперь, — сказал он с видом заговорщика, — поищите-ка номер телефона ЦРУ в Вашингтоне. Номер будет тот же самый, что и компании «Тентрекс».

Девушка снова раскрыла справочник и полистала страницы. Она долго молчала, явно ошеломленная. Затем выражение ее лица изменилось, и она произнесла с вопросительной интонацией:

— А может быть, вы заранее узнали все это, еще до того, как сделали удостоверение, специально для подобных случаев?

«Вот дьявол», — подумал Малькольм. Он с шумом выпустил воздух, затем глубоко вздохнул и начал все заново:

— Ну, ладно, может, я действительно так и сделал. Но это легко проверить. Возьмите и позвоните по этому телефону.

— Но сейчас уже шестой час, — сказала девушка. — А что, если мне никто не ответит? Значит, я должна буду поверить вам на слово до утра?

Терпеливо и спокойно Малькольм объяснил ей:

— Вы правы. Если организация «Тентрекс» существует, то рабочий день там уже кончился. Но ЦРУ функционирует круглосуточно. Наберите этот номер и спросите «Тентрекс».

Он передал ей телефонный аппарат и добавил:

— Только учтите, я буду слушать ваш разговор, поэтому не вздумайте делать глупости, и положите трубку по моему сигналу.

Девушка в знак согласия кивнула и набрала номер. Три гудка.

— 934-3926, — прозвучало в трубке.

— Могу я поговорить с кем-нибудь из сотрудников «Тентрекса»? — сухо спросила девушка.

— Очень сожалею, — ответил ей мягкий голос, и одновременно в трубке раздался легкий, характерный щелчок, — но все сотрудники «Тентрекса» уже ушли домой. Они будут на месте завтра утром. Могу я поинтересоваться, кто говорит и по какому вопросу...

Малькольм нажал на рычаг и прервал разговор прежде, чем сотрудники службы перехвата успели определить номер их телефона. Девушка медленно положила трубку. Впервые за все это время она посмотрела прямо в глаза Малькольму.

— Я не знаю, верю ли я всему, о чем вы говорили, но, кажется, начинаю верить, — сказала она задумчиво.

— А теперь еще одно, последнее доказательство. — Малькольм вытащил пистолет из-за пояса брюк и осторожно положил ей на колени. Он отошел к стене и уселся в плетеное кресло. Ладони у него стали влажными от нервного напряжения, но он решил, что лучше рискнуть сейчас чем потом.

— Итак, пистолет у вас. Вы можете выстрелить в меня, по крайней мере, один раз, прежде чем я доберусь до вас. Вот телефон. Я вам доверяю и думаю, что вы тоже верите мне. Позвоните, куда хотите — в полицию, ЦРУ, ФБР — мне безразлично. Скажите им, что я нахожусь у вас. Но я хочу, чтобы вы знали, что может произойти, если вы позвоните. Ваш звонок могут перехватить как раз те люди, которые не должны знать о том, где я нахожусь. Они могут прибыть сюда первыми. И если они успеют сделать это раньше других, то они убьют нас обоих.

В течение долгого времени девушка сидела, не двигаясь, задумчиво разглядывая тяжелый пистолет, лежавший у нее на коленях. Затем произнесла, но настолько тихо, что Малькольму пришлось напрячь слух, чтобы расслышать ее слова:

— Я вам верю.

Теперь ею внезапно овладела жажда деятельности. Она встала, положила пистолет на стол и прошлась по комнате.

— Я... я не знаю, каким образом смогу помочь вам, но я попытаюсь. Вы можете остаться здесь, у меня есть вторая спальня. А пока, — добавила она просительно, бросив взгляд в сторону крохотной кухоньки, — я могла бы приготовить что-нибудь поесть.

Малькольм широко улыбнулся, по-настоящему доброй улыбкой, которую, как ему казалось, он уже утратил.

— Это было бы просто замечательно. Только сначала я хотел бы попросить вас об одолжении.

— Пожалуйста. Я все сделаю для вас. — Сейчас, когда Уэнди поняла, что ей ничто не угрожает, что она будет жить, нервы ее успокоились.

— Можно, я воспользуюсь вашим душем? А то волосы от стрижки здорово щекочут шею и спину.

Она улыбнулась, а затем оба они весело расхохотались. Она проводила его наверх в ванную и дала ему мыло, шампунь и свежие полотенца. Она ничего не сказала, когда он взял с собой пистолет. Как только она спустилась вниз, Малькольм потихоньку вышел из ванной комнаты и на цыпочках подкрался к лестнице. Он не услышал ни шума открывающейся двери, ни звука вращающегося телефонного диска. Когда с кухни до него донесся скрип выдвигаемых ящиков и звон столовых приборов, он вернулся в ванную, разделся и забрался под душ.

Малькольм мылся около получаса, стоя под потоками воды и наслаждаясь ощущением свежести, которым наполнялось его тело. Горячая вода и пар прочистили его заложенный нос, и когда он закрыл кран, то почувствовал себя обновленным. Надев свежее белье и натянув новый свитер, он автоматически взглянул в зеркало, чтобы причесаться. Однако волосы были настолько коротки, что он просто пригладил их рукой.

Когда Малькольм сошел по лестнице вниз, в комнате мягко звучала стереофоническая музыка. Он сразу узнал аранжировку Винса Гуаральди мелодии из «Черного Орфея». Мелодия называлась «Доверь свою судьбу ветру...». У него тоже была эта пластинка, о чем он и сказал девушке, когда они сели за стол перекусить.

Пока они ели салат из свежих овощей, она рассказала Малькольму о своей жизни в маленьком городке в Иллинойсе. Когда перешли к блюду, приготовленному из замороженной зеленой фасоли, он услышал о студенческих буднях университета Южного Иллинойса. Картофельное пюре он ел, выслушивая историю о молодом человеке, который чуть-чуть не стал ее женихом. Пережевывая кусочки бифштекса, он убедился, какой серой и однообразной является работа в качестве секретаря скучной юридической конторы в Вашингтоне. Пирог из творога с вишнями фирмы «Сара Ли» они поглощали в молчании. Когда же девушка разливала кофе, она подытожила свой рассказ следующими словами:

— Честное слово, это была очень скучная жизнь, до сегодняшнего дня, разумеется.

Пока они мыли посуду, он шутливо рассказал ей, почему он так ненавидит свое имя. Девушка в тон ему пообещала никогда не называть его по имени и в ту же секунду нечаянно обрызгала его мыльной пеной, которую быстро вытерла, словно испугавшись чего-то.

После того, как они вымыли всю посуду, Малькольм пожелал девушке спокойной ночи и отправился наверх, в ванную комнату. Он вынул контактные линзы из глаз, убрал их в специальную коробочку и почистил зубы. Затем прошел по коридору в спальню, где его ожидала свежая постель, предусмотрительно сунул под подушку носовой платок, положил пистолет на тумбочку, стоявшую возле кровати и лег, закутавшись в одеяло. Вскоре после полуночи к нему в спальню пришла Уэнди.

Однако кое-кто вообще не ложился спать в ту ночь. Когда в Лэнгли узнали о перестрелке и ранении Уэзерби, царившее там напряжение резко усилилось. Оперативные машины с решительно настроенными молодыми людьми опередили санитарный фургон и первыми прибыли на место происшествия. Вашингтонские полицейские жаловались потом своему руководству, что группа неопознанных лиц, выдававших себя за федеральных агентов, принялась опрашивать свидетелей. Стычка между представителями двух правительственных ведомств была предотвращена появлением на сцене сотрудников третьего: в район происшествия прибыло еще несколько служебных автомашин. Два весьма серьезных человека в хорошо отглаженных белых рубашках и темных костюмах пробились сквозь толпу в переулке и заявили руководителям оперативных групп обоих ведомств, что теперь ФБР официально берет расследование в свои руки. «Неопознанные лица» и вашингтонские полицейские информировали об этом свое начальство, которое приказало им ни во что не вмешиваться.

Появление на месте событий сотрудников ФБР было вызвано тем, что компетентные органы приняли в качестве рабочей гипотезы вероятность шпионажа и диверсии.

Закон о национальной безопасности 1947 года гласит:

«Компетенция ЦРУ не распространяется на поддержание общественного порядка, вызов в суд, соблюдение законности и правопорядка, а также на функции по обеспечению внутренней безопасности».

Происшедшие в тот день события со всей очевидностью подпадали под положение о внутренней подрывной деятельности, борьба с которой являлась прерогативой ФБР. Митчелл как можно дольше воздерживался от передачи подробной информации о событиях дня руководству этой параллельной организации, но, в конце концов, заместитель директора ЦРУ уступил нажиму...

Однако за ЦРУ оставлялось право расследовать обстоятельства враждебных действий, направленных против его агентов, а также прямого нападения на них независимо от того, где бы эти действия ни произошли. Таким образом, ведомство имело в своем распоряжении лазейку, которой оно широко пользовалось при проведении своих многих весьма сомнительных операций. Эта лазейка — пятый раздел закона — позволяла ЦРУ выполнять «такие функции и обязанности, имеющие отношение к разведке и влияющие на национальную безопасность страны, которые требуют санкции Совета национальной безопасности». Кроме того, закон 1947 года также предоставлял ведомству право допрашивать людей в пределах страны. Именно поэтому руководство ЦРУ решило, что чрезвычайные обстоятельства этого дела требуют прямых действий с их стороны. Эти действия могут и будут осуществляться до тех пор, пока ЦРУ не получит прямого указания Совета национальной безопасности приостановить их. Руководствуясь этим положением, ЦРУ в исключительно вежливой, но решительной форме информировало об этом ФБР, выразив, конечно, признательность за сотрудничество и одновременно благодарность за возможную помощь и содействие в будущем.

В итоге вашингтонская полиция оказалась обведенной вокруг пальца, получив одного убитого и одного раненого, который к тому же еще исчез с места происшествия и был якобы доставлен кем-то в неизвестный госпиталь в Вирджинии — «состояние серьезное, перспективы неопределенные». Недовольная полиция осталась неудовлетворенной заверениями и объяснениями различных федеральных ведомств, однако вынуждена была прекратить дальнейшее расследование «своего» дела.

Юридическое крючкотворство и недоверие проявлялись в меньшей степени в оперативных условиях, когда межведомственное соперничество казалось чем-то мелким и ничтожным по сравнению со смертью человека. Руководители оперативных групп обоих ведомств договорились о координации своих действий. К вечеру того же дня в Вашингтоне был объявлен самый крупный за всю историю города «общий розыск», объектом которого стал Малькольм. К утру выяснились многие подробности и обстоятельства происшедших событий, однако так и не удалось обнаружить, где же скрывается Малькольм...

...Все это не способствовало улучшению настроения группы людей, собравшихся хмурым утром следующего дня на совещание в одном из учреждений в центре Вашингтона. Большинство оставались на работе в прошедшую ночь и не имели особых причин для радости. В эту группу по координации и связи входили все заместители директора ЦРУ и представители всех разведывательных органов и спецслужб страны. Председательствовал на совещании заместитель директора, курирующий деятельность Управления тайных служб. Поскольку кризисная ситуация возникла в подведомственном ему подразделении, то именно ему и было поручено возглавить расследование инцидента. Обращаясь к мрачно настроенным участникам совещания, сидевшим перед ним, он в сжатой форме подвел итоги событий предыдущего дня:

— Итак, восемь сотрудников убито, один ранен и один, вероятный «двойник», бесследно исчез. На сегодня мы имеем лишь очень приблизительный — и, я должен признаться, сомнительный — ответ на вопрос, почему это случилось.

— На чем вы основываете предположение, что записка, которую оставили убийцы, является фикцией? — спросил один из присутствующих, одетый в форму офицера военно-морских сил США.

Заместитель директора вздохнул: ох уж этот офицер — вечно требует повторных разъяснений!

— Мы не делаем категоричных выводов. Мы лишь считаем это вероятным. По нашему мнению, это всего лишь уловка, попытка возложить ответственность за убийство на наших потенциальных противников. Конечно, мы знаем, что они действуют очень решительно и могут пойти на крайности, однако мелодраматическая месть не свойственна их методам, точно так же как и записки, дающие подробные ответы на возникающие у нас вопросы.

— Могу я задать вам пару вопросов, господин заместитель директора?

Заместитель директора наклонился вперед, полный внимания:

— Конечно, сэр.

— Спасибо. — Спрашивавший был маленький мужчина весьма почтенного возраста. Те, кому он был незнаком, принимали его за доброго старого дядюшку, в глазах которого постоянно искрилась смешинка. — Мне хотелось бы просто кое-что освежить в памяти. Поправьте меня, если я что-нибудь перепутаю. Тот человек, ну, убитый у себя в квартире, Хейдеггер, у него в крови обнаружили пентотал натрия, не так ли?

— Совершенно верно, сэр, — напряженно ответил заместитель директора, пытаясь вспомнить, не пропустил ли он каких-нибудь важных деталей, когда в начале совещания излагал обстоятельства дела.

— Однако никто другой из убитых не подвергался допросу, насколько мы можем судить. Очень странно. Они пришли к нему поздно ночью, раньше чем к остальным, и он был убит незадолго до рассвета. Тем не менее, расследование указывает на то, что этот парень, Малькольм, побывал у него на квартире днем, уже после ранения Уэзерби. Вы говорите, что нет никаких данных, подтверждающих, что Хейдеггер был «двойником»? Никаких необъяснимых денежных расходов, выходящих за рамки его заработка, никакого дополнительного источника благосостояния, никаких порочащих его связей, никакого повода и уязвимых моментов для шантажа?

— Ничего, сэр.

— А как насчет признаков психической неуравновешенности?[4]

— Полностью отсутствуют, сэр. Кроме его приверженности к алкоголизму в прошлом, он, как представляется, был совершенно нормальным человеком, хотя и склонным к затворничеству и одиночеству.

— Да, я читал в отчете. А что показала проверка остальных? Нет ли чего-нибудь необычного?

— Нет, сэр, ничего.

— Сделайте одолжение, прочтите, пожалуйста, что сказал Уэзерби докторам. Кстати, как он себя чувствует?

— Гораздо лучше, сэр. Врачи говорят, что он выживет, но сегодня утром они ампутируют ему ногу. — Заместитель директора листал страницы, пока не нашел ту, которую искал. — Ага, вот. Только необходимо помнить, что большую часть времени он находился в бессознательном состоянии, но, придя в себя, взглянул на врачей и сказал: «Это Малькольм ранил меня. Он подстрелил нас обоих. Поймайте и убейте его».

С дальнего конца стола послышалось какое-то движение. Это офицер военно-морских сил наклонился вперед в своем кресле и проговорил с трудом, проглатывая слова:

— Я считаю, что мы должны найти этого сукиного сына и вытащить его из крысиной норы, в которой он прячется.

Весьма пожилой человек издал смешок и сказал:

— Да, я согласен, мы должны найти нашего беглеца Кондора. Однако я считаю, что будет жаль, если мы расправимся с ним до того, как он расскажет нам, почему он стрелял в Уэзерби и ранил его. Почему вообще кто-то в кого-то стрелял. У вас есть еще что-нибудь для нас, господин заместитель директора?

— Нет, сэр, — сказал заместитель директора, пряча бумаги в портфель. — Мне думается, что мы осветили все вопросы. Теперь вы располагаете всей информацией, которая имеется у нас. Я благодарю всех за участие в нашем совещании.

Когда собравшиеся встали со своих мест и начали расходиться, весьма пожилой человек обернулся к своему соседу и задумчиво произнес:

— Хотел бы я знать, почему Кондор стрелял... — Затем он улыбнулся, покачал головой и вышел из комнаты...

...Малькольм проснулся, когда Уэнди потрогала его лоб рукой и озабоченно спросила:

— Малькольм, уж не заболел ли ты?

Малькольм не собирался изображать героя. Он кивнул и с трудом выдавил из себя хриплое «да», в результате чего почувствовал, что горло словно зажато в раскаленных тисках. Пожалуй, сегодня он вряд ли сможет нормально говорить.

— Да ты совершенно больной. Дай-ка я посмотрю твое горло, — приказала Уэнди, схватила его за подбородок и силой заставила раскрыть рот. — О, господи, да оно все красное. Сейчас я вызову врача.

Уэнди отпустила Малькольма и хотела выбраться из постели, когда он схватил ее за руку. Она испуганно обернулась и сказала:

— Не бойся, все будет в порядке. У меня есть знакомая, муж которой врач. Он каждый день проезжает мимо моего дома, направляясь в свою клинику в Вашингтоне. Если он еще не уехал, то я попрошу его заскочить на минутку и посмотреть моего больного приятеля. — Она улыбнулась. — Ты ни о чем не беспокойся. Он никому не скажет о тебе, ни одной живой душе, потому что подумает, что раскрыл одну из моих тайн. Хорошо?

Малькольм пристально посмотрел на нее, затем отпустил руку и кивнул головой в знак согласия. Ему стало все абсолютно безразлично, даже если доктор вдруг приведет с собой партнера Воробушка. Сейчас ему хотелось лишь отдыха и покоя.

Доктор оказался толстячком средних лет и, судя по всему, не любил много разговаривать. Он ощупал и помял Малькольма, измерил температуру и так долго разглядывал горло, что Малькольм подумал, что его вот-вот стошнит. Наконец доктор взглянул на больного и сказал:

— У вас небольшая ангина, мой друг. — И бросив взгляд на Уэнди, озабоченно стоявшую рядом, добавил: — Беспокоиться не стоит, страшного ничего нет. Мы его живо поставим на ноги.

Малькольм наблюдал, как доктор что-то доставал из своей сумки. Затем он повернулся к Малькольму, держа в руке шприц.

— Ложитесь на бок.

В сознании Малькольма мелькнула картина: безжизненная холодная рука и маленький, почти незаметный след от укола. Он замер от ужаса.

— О, боже мой, да это ведь совсем не больно. Это всего-навсего пенициллин.

Сделав Малькольму укол, доктор обернулся к Уэнди и сказал, протягивая ей бланк:

— Возьмите рецепт. Получите лекарство и проследите, чтобы он регулярно принимал его. Молодому человеку нужно денек побыть в постели и отдохнуть. — Доктор улыбнулся и, наклонившись к Уэнди, прошептал: — Уэнди, я хочу сказать, ему нужен полный покой...

Доктор смеялся, пока шел к двери. В прихожей он повернулся и, смущаясь, спросил:

— На чье имя выписать счет?

Уэнди, в свою очередь, так же смущенно улыбнулась и вручила ему двадцать долларов. Доктор начал было протестовать, но Уэнди остановила его:

— Он может позволить себе это. Он... мы... очень благодарны вам за визит.

Доктор саркастически хмыкнул:

— Он-то должен быть благодарным — я уже и так опаздываю к утреннему кофе. — Он помедлил, посмотрев на нее. — Знаете, Уэнди, мне кажется, что лично для вас этот молодой человек — лучшее лекарство, в котором вы так долго нуждались. — И, махнув рукой на прощанье, доктор ушел.

Когда Уэнди поднялась наверх, Малькольм уже спал. Она потихоньку собралась и вышла из дома. В течение целого утра Уэнди делала покупки по списку, который они вместе составили, пока ждали прихода доктора. Сначала она получила по рецепту лекарство для Малькольма, затем купила ему несколько комплектов нижнего белья, носки, рубашки, брюки, пиджак и четыре книжки различных авторов, так как не знала, что он любит читать. Когда она вернулась с покупками домой, было уже самое время заняться приготовлением обеда. Уэнди провела весь остаток дня и вечер, спокойно занимаясь своими делами, лишь изредка заглядывая в спальню и проверяя, как ведет себя пациент. В течение всего дня довольная улыбка не сходила с ее лица...

...Осуществление общего руководства и контроля за деятельностью огромной — и поэтому чересчур громоздкой — системы американских спецслужб представляет собой классическую иллюстрацию к проблеме «кто контролирует контролирующих». В соответствии с Законом о национальной безопасности 1947 года был создан Совет национальной безопасности — орган, состав которого меняется с приходом к власти нового президента и администрации страны. Президент и вице-президент являются его постоянными членами. Кроме того, в совет также входят ведущие министры кабинета. Основной задачей совета и является осуществление общего руководства и контроля за деятельностью всех разведывательных органов правительства, а также принятие политических решений, определяющих эту деятельность.

Однако члены Совета национальной безопасности, и без того довольно занятые официальные лица, не располагают достаточным временем, чтобы посвятить его целиком вопросам разведки. Поэтому значительная часть решений, касающихся органов разведки США, принимается в действительности более узким по составу комитетом совета, известным как «специальная группа». Посвященные частенько называют ее просто «группа 54/12», потому что она была создана в соответствии с секретным приказом № 54/12 в начальный период правления президента Эйзенхауэра.

Состав «группы 54/12» также меняется с приходом новой администрации страны, но, как правило, в нем представлены директор ЦРУ, заместитель государственного секретаря по политическим вопросам или его помощник, министр обороны и его заместитель.

Осуществление практического руководства системой спецслужб США представляет собой комплекс довольно сложных проблем даже для высококвалифицированных профессионалов. Одна из проблем заключается в том, что члены «группы 54/12» зависят от тех, кем они руководят и кого контролируют, в смысле получения внутренней информации, необходимой для принятия соответствующих решений. Такое положение дел, естественно, создает некую двусмысленность.

Кроме того, существует еще проблема разделения сфер компетенции между отдельными органами разведки. Учитывая реальную возможность того, что бюрократическое соперничество различных ведомств может перерасти в открытую вражду, эта проблема также приобрела немаловажное значение.

Через некоторое время после своего создания «группа 54/12» попыталась решить проблемы получения внутренней информации и разделения сфер компетенции. С этой целью в рамках группы была создана небольшая специальная секция безопасности, о существовании которой знали только члены самой группы.

В обязанности специальной секции входила работа по координации действий и обеспечению связи. Кроме того, на секцию была возложена ответственность объективной и независимой проверки всей информации, которая поступала в «группу 54/12» из всех разведывательных органов. Но самое важное заключалось в том, что секция была облечена особыми полномочиями, в силу которых она могла принимать экстренные меры по обеспечению национальной безопасности.

С целью оказания секции практической помощи «группа 54/12» выделила в личное распоряжение ее руководителя небольшой штат экспертов и, кроме того, разрешила ему периодически, в случае острой необходимости, привлекать к работе секции сотрудников других ведомств безопасности и разведки.

Члены «группы 54/12» отдавали себе отчет в том, что они создали для себя новую потенциальную проблему. Специальная секция в силу присущей всем правительственным организациям тенденции могла превратиться в громоздкий механизм, что в конечном счете усложнило бы те проблемы, для решения которых она и была создана. Специальная секция обладала практически неограниченными правами и огромным потенциалом. Поэтому даже самая незначительная ошибка, допущенная ею, могла иметь роковые последствия. «Группа 54/12» внимательно наблюдала за своим детищем, пресекая любые проявления бюрократизма, критически оценивая ее деятельность, стремясь удерживать оперативную работу секции на минимальном уровне, и конечно, на должность руководителя секции назначались только выдающиеся личности...

...В то время, как Малькольм и Уэнди ждали прихода доктора, крупный, уверенно державшийся мужчина сидел в приемной одного из официальных зданий на Пенсильвания-авеню в ожидании вызова на специальную беседу. Звали его Кевин Пауэлл. Он сидел и терпеливо ждал, весь в предвкушении встречи: не каждый день его вызывали на такие беседы. Наконец, секретарша кивнула ему, и он вошел в кабинет, владелец которого внешностью походил на доброго старого дядюшку. Он жестом пригласил Пауэлла сесть.

— А, Кевин, это замечательно, что вы пришли.

— Рад вас видеть, сэр. Вы в отличной форме.

— Вы тоже, друг мой, выглядите молодцом. Вот держите-ка, — он небрежно бросил Пауэллу папку с каким-то делом, — и прочтите внимательно.

Пока Пауэлл читал, старый «дядюшка» пристально разглядывал его... Хирург прилично постарался, и результаты пластической операции на ухе просто превзошли все ожидания... Тренированный взгляд скользнул по еле заметной выпуклости на пиджаке с левой стороны груди... Когда Пауэлл поднял глаза, старый «дядюшка» спросил:

— Ну, что вы думаете об этом, друг мой?

Пауэлл ответил, тщательно подбирая слова:

— Впечатление странное, сэр. Я не уверен, что во всем разобрался, хотя то, что я прочитал, выглядит весьма серьезно.

— Вы словно читаете мои мысли, друг мой, читаете мои мысли. И ЦРУ и ФБР бросили десятки людей прочесывать город, наблюдать за аэропортами, автобусами, поездами, что обычно предпринимается в подобных случаях. И я должен признаться, что они действуют довольно успешно. А если сказать точнее, действовали до настоящего момента.

Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание и дождаться одобрения и интереса, которые появились во взгляде Пауэлла.

— Они разыскали парикмахера, который вспомнил, что он стриг нашего беглеца. Хотя и предсказуемое, но вполне заслуживающее одобрения действие с его стороны. Это произошло уже после того, как Уэзерби был ранен. Кстати, он чувствует себя гораздо лучше, и они надеются допросить его сегодня вечером. На чем это я остановился... Ах, да. Они прочесали весь этот район и нашли магазин, в котором беглец купил себе кое-что из одежды. А затем они потеряли его следы и теперь даже не представляют себе, где же искать его. У меня есть пара идей на этот счет, но пока я приберегу их на будущее. Я хочу, чтобы вы послушали мои рассуждения и обратили бы особое внимание на некоторые моменты. Давайте посмотрим, сможете ли вы ответить мне на некоторые вопросы. А может быть, у вас самого появятся ко мне вопросы.

— Итак, почему? Почему все это случилось? Почему они выбрали именно эту секцию — группу никому не нужных и безвредных аналитиков? Почему?

Взгляните на то, как они действовали. Почему так крикливо и очевидно, почему такая реклама? Почему этот Хейдеггер был убит еще накануне ночью? Что он знал такое, чего не знали другие? Если он представлял для них какой-то интерес, то зачем же было убивать всех остальных? Если Малькольм действительно работает на них, то тогда им вряд ли было нужно так настойчиво допрашивать Хейдеггера. Ведь Малькольм и без него мог им все рассказать...

Теперь о нашем беглеце, Малькольме. Если он «двойник», то почему он воспользовался системой «Тревога». Опять же, если он «двойник», то почему он согласился на встречу и убил Воробушка? Если же он не является «двойником», почему он подстрелил этих двоих, которых сам же вызвал, чтобы они доставили его в безопасное место? Почему он после стрельбы отправился на квартиру к Хейдеггеру? И конечно, где, наконец, он скрывается в настоящее время?

Есть еще целый ряд вопросов, вытекающих из перечисленных мною, но я считаю, что именно эти являются главными. Вы согласны?

Пауэлл кивнул головой и задумчиво произнес:

— Да, согласен. Но каким образом я-то вписываюсь в это дело?

Старый «дядюшка» улыбнулся:

— Вы, мой дорогой друг, имеете счастье быть временно приписанным к моей секции. Как вы знаете, ее создали для того, чтобы покончить с бюрократической неразберихой в нашей системе. Я уверен, что бумагомаратели, которые осчастливили мою бедную душу, посадив меня на это место, думали, что я буду до пенсии или же до самой смерти заниматься тут лишь бумажками. Но меня это не привлекает, поэтому я перестроил нашу работу таким образом, чтобы максимально участвовать в оперативных действиях. Исходя из этого, я не совсем законным путем «умыкнул» целую группу хороших оперативников и открыл свою собственную «контору», — совсем как в старые добрые времена. Из путаницы, царящей в разведывательной системе, я извлекаю для себя значительную выгоду. Один драматург, которого я когда-то знал, любил говорить, что лучший способ создать хаос — это заполнить сцену актерами. Однако мне чужие просчеты принесли пользу.

И он скромно добавил:

— Я считаю, что кое-какие мои усилия, пусть и не очень значительные, также принесли определенную пользу нашей стране.

А теперь вернемся к нашему маленькому делу. Хотя оно и не касается меня непосредственно, но это проклятое дело интригует меня. Кроме того, меня беспокоит, что и ЦРУ и ФБР как-то не совсем правильно подходят ко всей этой истории. Во-первых, создалась чрезвычайно необычная ситуация, а они пользуются самыми обычными методами. Во-вторых, они действуют в спешке, буквально натыкаются друг на друга, стремясь первыми, как говорят, «зацапать» преступников. Причем есть еще один момент, который я никак не могу точно выразить словами. Что-то в этом деле беспокоит меня. Такое не должно было случиться вообще. События выглядят настолько... невероятными, настолько из ряда вон выходящими, что я считаю, они не укладываются в параметры мышления сотрудников обоих ведомств. Не то чтобы я думаю, что они недостаточно компетентны — хотя я и заметил несколько упущенных моментов, просто они смотрят на это дело не с той точки зрения. Вы понимаете меня, друг мой?

Пауэлл кивнул головой в знак согласия:

— А вы находитесь как раз в нужной точке, не так ли?

Старый «дядюшка» улыбнулся:

— Ну, что же, давайте скажем, что мне удалось немного приоткрыть завесу. Я хочу, чтобы вы сделали следующее. Вы обратили внимание на запись о состоянии здоровья нашего беглеца? Не беспокойтесь и не ищите, я вам сам скажу. Он довольно часто страдает простудой и заболеваниями дыхательных органов и поэтому нуждается в медицинской помощи. Теперь, если вы припомните, во время второго разговора со службой «Тревога» он чихнул и сказал, что простудился. Это, конечно, выстрел с дальним прицелом, но мне кажется, что на этот раз у него очень сильная простуда и, где бы он ни был, он будет вынужден покинуть свое убежище и обратиться за помощью к врачу.

Пауэлл лишь пожал плечами.

— Ну, что же, может быть, стоит проработать и этот вариант.

Старый «дядюшка» даже засветился от радости:

— Я тоже так считаю. Пока еще никто не додумался до этого, поэтому мы можем действовать свободно, нам не будут мешать. Я договорился, что вы возглавите специальную оперативную группу — неважно, как я этого добился, но мне удалось это сделать. Начните с обхода врачей-терапевтов общего профиля в пределах города. Попытайтесь выяснить, не лечил ли кто-нибудь из них человека, похожего на нашего беглеца. Если такого не вспомнят, то пусть сообщат в случае подозрений. Придумайте какую-нибудь правдоподобную историю для того, чтобы с вами были откровенны. И еще одно. Постарайтесь, чтобы заинтересованные лица не узнали о наших розысках.

Пауэлл встал, чтобы распрощаться:

— Я сделаю все, что в моих силах, сэр.

— Отлично, друг мой. Я знал, что смогу положиться на вас. У меня это дело из головы не выходит. Если придумаю что-нибудь еще, дам вам знать. Желаю удачи.

Пауэлл вышел из кабинета. Когда дверь за ним закрылась, старый «дядюшка» удовлетворенно улыбнулся...

В то время, как Кевин Пауэлл начал мучительно скучную проверку городских врачей Вашингтона, человек впечатляющей внешности вышел из такси, остановившегося перед входом в магазин военных товаров «Санни». Это утро он провел за чтением целой папки ксерокопий документов, аналогичный комплект которых лишь недавно изучал Пауэлл. Он получил эту папку от мужчины весьма представительной внешности и теперь составил собственный план, как найти Малькольма. В течение часа он кружил на такси по этому району, а теперь начал прочесывать его пешком. В барах, у газетных киосков, в учреждениях и частных домах, везде, где мог бы остановиться на несколько минут беглец, он задерживался и показывал выполненный художником портрет Малькольма с короткой стрижкой. Когда кто-то выражал недовольство или вообще не хотел говорить с ним, он предъявлял одно из пяти удостоверений, которые раздобыл для него мужчина с весьма представительной внешностью. К 15.30 дня он здорово устал, хотя по нему этого не было видно. Он был настроен решительно — как никогда раньше. Он зашел в ресторанчик «Хот шоп», чтобы выпить чашечку кофе. Выходя через некоторое время из ресторанчика, он автоматически, уже по привычке, показал рисунок и жетон детектива кассирше. Любой на его месте испытал бы такое же потрясение, когда девушка заявила, что узнает человека на портрете.

— Точно, я видела этого сукиного сына. Он бросил мне свои деньги, потому что, видите ли, торопился. Я потом еще порвала чулок, пока ползала, разыскивая закатившуюся монетку.

— Он был один?

— Точно. Один. Кто же захочет быть в компании с таким типом?

— Вы не заметили, в каком направлении он пошел, выйдя из ресторанчика.

— Конечно, углядела. Если бы у меня был пистолет, я бы застрелила его. Он пошел в ту сторону.

Любопытный посетитель аккуратно расплатился, оставил кассирше доллар «на чай» и пошел в указанном направлении. Ничего примечательного или достойного внимания... Зачем бы человеку, беспокоящемуся о своей безопасности, торопиться именно сюда... Он завернул на стоянку автомашин и сразу превратился в вашингтонского полицейского, задающего вопросы тучному сторожу в фетровой шляпе.

— Ну да, я видел его. Он уехал на машине с этой птичкой.

Человек впечатляющей внешности прищурился:

— С какой еще «птичкой»?

— Да с этой девчонкой, которая работает вместе с юристами. Их контора арендует стоянку для машин своих сотрудников. Девчонка ничего из себя не представляет, просто смотреть не на что. Но в ней есть «изюминка», если вы понимаете, что я хочу этим сказать.

— Думаю, что я понял вас, — ответил «детектив», — думаю, что понял. А кто она такая, как ее зовут?

— Минутку. — Фетровая шляпа скрылась в сторожевой будке, и перед глазами любопытного человека появился журнал регистрации. — Ну-ка, давайте посмотрим, номер стоянки 63... Номер 63... Ага, вот он. Росс, Уэнди Росс. А вот и ее домашний адрес в Александрии.

Прищуренные глаза скользнули по нужной страничке, и память зафиксировала то, что они увидели. Затем глаза вновь остановились на стороже в фетровой шляпе.

— Спасибо, — произнес человек впечатляющей внешности и зашагал прочь.

— Не стоит. Эй, а что натворил этот парень?

Человек остановился и повернулся к сторожу.

— Да ничего особенного. На самом деле ничего. Мы просто разыскиваем его, так как он... попал в переплет, — вам это ничем не грозит — и мы хотели бы убедиться, что с ним все в порядке...

Десять минут спустя человек впечатляющей внешности уже стоял в телефонной будке. Где-то на другом конце города весьма представительный мужчина снял трубку со специального телефонного аппарата, который очень редко звонил, так как номер его не был внесен ни в один справочник.

— Да, — сказал он, узнав голос в трубке.

— Я напал на горячий след.

— Я был уверен, что вы сумеете это сделать. Установите наблюдение, но предупредите — никаких активных действий до тех пор, пока их необходимость не будет продиктована неизбежными обстоятельствами. Я хочу, чтобы вы лично занялись этим делом во избежание новых ошибок. Но это позже, а сейчас у меня для вас есть срочное задание.

— Наш общий больной друг?

— Да, он. Я боюсь, что его здоровье должно резко ухудшиться. Встретимся в пункте «четыре», и приезжайте как можно скорее. — Связь прервалась.

Человек пробыл в будке еще некоторое время, за которое успел сделать еще один короткий звонок. После этого он остановил проходившее мимо такси и растворился в наступавших сумерках...

Небольшой автофургон затормозил на другой стороне улицы почти напротив дома Уэнди в тот самый момент, когда она принесла Малькольму тарелку с горячим тушеным мясом. Водитель мог вполне отчетливо видеть дверь квартиры Уэнди, хотя ему пришлось согнуть свое длинное худое тело в странную позу. Он наблюдал за квартирой Уэнди пристально, застыв в ожидании...

СУББОТА

— Как ты себя чувствуешь, получше?

Малькольм взглянул на Уэнди и вынужден был признаться, что ему действительно стало намного лучше. Острая боль в горле почти совсем исчезла, и осталось лишь тупое болезненное ощущение. То, что он проспал беспрерывно почти сутки, основательно восстановило его силы, правда, насморк все еще продолжался и трудно было говорить.

По мере того, как физическое состояние Малькольма улучшалось, его начинало одолевать чувство тревоги. Он знал, что наступила суббота. Значит, прошло уже два дня с тех пор, как были убиты его коллеги по работе, а сам он застрелил человека. В настоящее время оперативные группы, по всей вероятности, переворачивают Вашингтон вверх дном в поисках его, Малькольма.

По крайней мере, одна из них жаждет его смерти. Остальные, как можно легко представить, тоже вряд ли испытывают к нему особое расположение. В комоде, стоящем напротив, лежат деньги, которые он если и не украл, то, во всяком случае, забрал из квартиры убитого кем-то человека. Сам же он лежит в постели больной и не имеет ни малейшего представления о том, что же все-таки произошло и что ему теперь нужно делать. В довершение всего рядом сидит улыбающаяся смешная девчонка в одной майке.

— Ты знаешь, я действительно ничего не понимаю, — проскрипел Малькольм.

И правда, он ничего не мог понять. В течение тех нескольких часов, которые он посвятил этой проблеме, он пришел к выводу, что имеется лишь четыре варианта объяснения происшедшего, которые представляются более или менее логичными: кто-то тайно проник в ряды сотрудников отдела, кто-то совершил нападение на секцию, кто-то попытался выставить Хейдеггера «двойником», подложив ему на квартире крупную сумму денег, и кто-то хочет убить его, Малькольма.

— А что ты собираешься предпринять? — спросила Уэнди.

— Понятия не имею, — произнес Малькольм с ноткой отчаяния и безнадежности в голосе. — Может быть, сегодня вечером я попытаюсь еще раз позвонить по телефону «Тревога», если ты отвезешь меня к какому-нибудь автомату.

Уэнди наклонилась и легко коснулась губами его лба.

— Я отвезу тебя, куда ты только захочешь, — улыбнулась она и вновь принялась целовать его.

Когда Уэнди ушла к себе, Малькольм отправился умываться. Приняв душ, он вставил контактные линзы и снова забрался в постель. Уэнди вновь заглянула к нему в спальню, одетая по-уличному. Бросив ему на постель четыре книжки, она пояснила:

— Я не знала, что ты любишь читать. Но, по крайней мере, это займет тебя до моего прихода.

— Куда ты... — Малькольму пришлось сделать паузу и глотнуть воздуха, так как горло все еще болело. — Куда ты идешь?

Уэнди улыбнулась:

— Ну и чудак же ты. Я должна сходить в магазин, у нас кончаются продукты. Кроме того, мне надо купить кое-что для тебя. Если будешь пай-мальчиком — а ты и так не такой уж и плохой, — я, может быть, сделаю тебе сюрприз. — Она пошла к двери, но потом остановилась и повернулась к нему. — Если будет звонить телефон, ты не отвечай. Но если он позвонит два раза, затем перестанет и зазвонит опять, то это буду я.

Не правда ли, я способная и быстро схватываю, что нужно для того, чтобы стать хорошим разведчиком? В гости я никого не жду, так что, если ты будешь вести себя тихо, никто и не узнает, что ты здесь. — Затем она добавила, но уже серьезно: — Ну, ты только ни о чем не беспокойся, хорошо? У меня ты в полной безопасности. — Уэнди повернулась и вышла из спальни.

Малькольм только успел взять одну из книг, когда ее голова снова появилась в проеме двери и она сказала:

— Вот что я сейчас подумала. Если у меня заболит горло, будет ли это считаться заразной болезнью?

Малькольм бросил в нее книгой, но промахнулся.

Когда Уэнди открыла дверь и пошла к своей машине, то она не заметила, что человек, сидевший в автофургоне, встрепенулся, словно очнувшись от долгого сна. Внешность у него была вполне заурядная. Хотя весеннее солнце хорошо пригревало в это утро, человек был одет в свободный плащ, как будто не сомневался, что хорошая погода долго не продержится. Человек проследил за тем, как Уэнди вывела машину со стоянки и уехала, после чего взглянул на часы. Он решил подождать еще три минуты...

Обычно суббота является выходным днем для большинства правительственных чиновников. В эту же субботу множество мрачно настроенных служащих различных официальных учреждений были заняты на сверхурочной работе. Одним из них был Кевин Пауэлл. Он и его люди уже опросили 216 докторов, медсестер, молодых врачей и других представителей медицинского персонала, то есть свыше половины врачей-терапевтов и специалистов-отоларингологов Вашингтона. Было уже одиннадцать часов прекрасного субботнего утра. Все, что Пауэлл мог доложить весьма пожилому человеку, сидящему за столом красного дерева, выражалось одним словом: безрезультатно.

Тем не менее, настроение последнего не омрачилось от таких новостей.

— Ну что ж, друг мой, продолжайте искать, вот и все, что я могу сказать. Продолжайте искать. Если это послужит хоть каким-то утешением, то я скажу, что мы находимся точно в таком же положении, как и другие. С одной лишь разницей — они исчерпали свои возможности, и им больше ничего не остается делать, как ждать. Тем не менее, одно событие все же произошло: Уэзерби умер.

Пауэлл был озадачен:

— А мне казалось, вы говорили, что его состояние улучшается.

Весьма пожилой человек развел руками:

— Оно и улучшалось. Они даже собирались поговорить с ним вчера поздно вечером или же сегодня с утра. Однако когда оперативная группа прибыла в госпиталь в начале второго ночи для проведения допроса, его нашли мертвым.

— Как это случилось? — в голосе Пауэлла прозвучало нечто большее, чем простое подозрение.

— А действительно, как это случилось? Дежуривший у дверей сотрудник клянется, что в палату входили только члены медицинского персонала госпиталя. А так как Уэзерби находился в специальном госпитале в Лэнгли, то я уверен, там были приняты все необходимые меры для обеспечения его безопасности. Учитывая шоковое состояние и большую потерю крови, врачи полагают, что он умер все-таки в результате ранения, хотя прежде утверждалось, что у него имеются все шансы на выздоровление. Как раз сейчас проводится вскрытие.

— Все это очень странно.

— Да, это весьма странно. И именно потому выглядит слишком уж подозрительно. Вообще вся эта история загадочна от начала до конца. Ну ладно, мы уже говорили об этом раньше. А пока у меня есть для вас новое задание.

Пауэлл наклонился к столу. Он как-то сразу почувствовал, что чертовски устал.

Весьма пожилой человек продолжал:

— Я уже отмечал, что не был удовлетворен, как ЦРУ и ФБР ведут расследование. Теперь же они вообще зашли в тупик. Думаю, что причиной является неверный подход к делу. Они ищут Малькольма, как охотник обычно ищет свою добычу. Но даже будучи искусными охотниками, они все же упускают некоторые моменты. Я же хочу, чтобы вы начали искать его так, как будто сами являетесь добычей. Вы ведь прочли всю информацию о нем, какая только есть у нас, и вы побывали у него дома. Вы должны были «почувствовать» его как человека, как личность. Поставьте себя на его место, и давайте посмотрим, куда это приведет.

У меня для вас есть несколько полезных замечаний. Мы знаем, что ему требовалось какое-то средство передвижения, чтобы добраться туда, где он сейчас находится. Отбросим все другие соображения и согласимся, что пешеход гораздо более заметен на улице и его легче обнаружить. А этого-то наш беглец и стремится избежать. Сотрудники ФБР почти уверены, что он не воспользовался услугами такси. Я не вижу причин ставить под сомнение ход их рассуждений или действий. Но он также вряд ли воспользовался автобусом, особенно имея при себе сверток с вещами, купленными в магазине военных товаров. Ведь никогда не знаешь, кого можешь встретить в автобусе...

Итак, ваше задание заключается в следующем: возьмите одного или двух сотрудников, что смог бы настроиться на нужный лад. Начните с того места, где Малькольма видели последний раз. А затем, друг мой, спрячьтесь, как это сделал он.

Перед тем, как попрощаться, Пауэлл взглянул на улыбающегося весьма пожилого человека и сказал:

— Есть еще один странный момент во всей этой истории, сэр. Малькольма никогда не готовили для работы в качестве оперативного агента. Ведь он всего-навсего простой исследователь, и тем не менее посмотрите, как отлично он действует.

— Да, это странно, — ответил весьма пожилой человек, улыбнулся и добавил: — Вы знаете, мне все больше и больше хочется встретиться с нашим Малькольмом. Отыщите его, Кевин, найдите его мне побыстрее...

...Малькольм подумал, что ему нужно обязательно выпить чашечку кофе. Горячий напиток согреет больное горло и придаст бодрости и сил. Он спустился в кухню и только успел поставить кофейник на горящую конфорку плиты, как кто-то позвонил в дверь.

Малькольм замер на месте. Пистолет остался лежать наверху на тумбочке рядом с кроватью. Потихоньку, на цыпочках Малькольм подкрался к двери. Вновь прозвенел звонок. Малькольм облегченно вздохнул, когда увидел в дверной глазок, что это был всего-навсего усталый почтальон в плаще с переброшенной через плечо сумкой, и с каким-то пакетом в руке. «Вот досада», — подумал Малькольм. Если не открыть дверь сейчас, то почтальон, очевидно, так и будет приходить до тех пор, пока не вручит свою посылку. Малькольм оглядел себя. На нем были спортивного типа трусы и майка с короткими рукавами. «Ну и пускай, — решил он, — почтальона этим не удивишь». И открыл дверь.

— Доброе утро, сэр, как вы себя чувствуете сегодня?

Приветствие почтальона было настолько заразительным, что Малькольм улыбнулся в ответ и хрипло ответил:

— Немного простыл. Чем могу быть полезен?

— У меня вот посылка для мисс... — почтальон вдруг запнулся и, явно смутившись, улыбнулся Малькольму, — для мисс Уэнди Росс. Специальная доставка на дом. И просьба расписаться на квитанции в получении.

— Ее сейчас нет дома. Не могли бы вы зайти попозже?

Почтальон почесал нерешительно затылок.

— Ну, что же, конечно, я бы мог, только будет гораздо проще, если вы сами распишетесь за посылку. Черт возьми, начальству ведь все равно, кто распишется, лишь бы на квитанции стояла подпись.

— Хорошо, я распишусь, — сказал Малькольм. — У вас есть ручка?

Почтальон похлопал себя по карманам, но безрезультатно.

— Да вы входите, — сказал Малькольм. — Сейчас я найду что-нибудь, чем расписаться.

Почтальон, поблагодарив за приглашение, вошел в комнату. Он закрыл за собой дверь.

— Вы здорово облегчаете мою задачу тем, что так внимательны, — сказал он многозначительно.

Малькольм пожал плечами.

— Да чепуха. Это такой пустяк, что не стоит даже думать об этом. — Он повернулся и пошел на кухню за ручкой. Когда он был уже в дверях, его сознание автоматически отметило, что почтальон положил посылку и начал расстегивать свою почтовую сумку.

Почтальона весьма обрадовал такой оборот дела. Ему было приказано лишь убедиться в том, что Малькольм действительно находится в этой квартире, и заодно обследовать помещение. Прибегать к активным действиям ему было разрешено только в случае полной гарантии успеха. Он знал, что за проявленную удачную инициативу по ликвидации Малькольма его ожидает приличное вознаграждение. С девушкой он разберется позже... И он достал из своей сумки автомат с глушителем...

Малькольм только-только начал огибать угол по пути из кухни в комнату, когда услышал легкий щелчок — это почтальон вставил в автомат обойму. Малькольм так и не нашел ручки. В одной руке он нес кофейник, а в другой — пустую чашку. Он решил, что симпатичный почтальон, наверное, с удовольствием выпьет чашечку кофе. То, что Малькольм остался в живых, можно объяснить лишь тем, что, повернув за угол и увидев направленное в него дуло автомата, он ни на секунду не задумался о том, что происходит. Он просто с ходу швырнул кофейник с кипящим кофе и пустую чашку в почтальона.

Почтальон не слышал шагов Малькольма, возвращавшегося из кухни. Поэтому он сначала среагировал на летящие ему в лицо предметы: быстрым движением вскинул руки вверх и прикрыл голову автоматом. Кофейник ударился о ствол автомата, крышка соскочила, и горячий кофе выплеснулся на руки и поднятое вверх лицо.

Вскрикнув от жгучей боли, почтальон отбросил автомат, который пролетел по полу через всю комнату и застрял под маленьким столиком, на котором стояла стереомагнитола Уэнди. Малькольм отчаянно рванулся за ним, но споткнулся о подставленную почтальоном ногу. Он упал на руки и сразу же попытался встать, но, обернувшись, быстро втянул голову в плечи. Почтальон перелетел через Малькольма. Если бы удар его ноги попал в цель, то голове Малькольма, по всей видимости, не поздоровилось бы.

Хотя вот уже целых шесть месяцев почтальон не посещал тренировок, тем не менее он сгруппировался и удачно провел трудное приземление. Однако он опустился на ковровую дорожку, подаренную Уэнди ее бабушкой в день рождения. Дорожка под его весом скользнула по натертому полу, и почтальон, не удержав равновесия, упал. И все-таки на ноги он вскочил быстрее Малькольма.

Противники стояли теперь друг против друга, скрестив взгляды. Малькольму нужно было преодолеть, по крайней мере три метра, прежде чем он смог бы добраться до автомата, лежащего под столиком, справа от него. Возможно, ему удалось бы сделать это раньше почтальона. Но последний наверняка успел бы напасть на него сзади. Малькольм, кроме того, стоял ближе к двери, но она была заперта. Он понимал, что ему не хватит как раз тех нескольких драгоценных секунд, которые потребуются, чтобы открыть дверь.

Почтальон молча смотрел на Малькольма и улыбался. Носком ботинка он слегка постучал по полу, как бы проверяя надежность паркета. «Скользко», подумал он. Быстрым, тренированным движением он сбросил с ног ботинки и остался в коротких носках. Затем освободился и от них. Теперь босые ноги уверенно стояли на скользком паркете.

Малькольм смотрел на улыбающегося противника и начинал понимать неизбежность своего поражения — и, в итоге, смерти. Он, конечно, не мог знать о том, что его противник обладал «коричневым поясом», полученным за проявленное мастерство и успешные выступления в соревнованиях по каратэ. Однако он понимал, что у него нет никаких шансов выстоять в предстоящей схватке. Практические знания Малькольма приемов рукопашной борьбы на деле равнялись нулю. Он прочитал в свое время сотни описаний драк, схваток и поединков, видел это в кино. Сам же он дрался всего два раза в жизни, да и то в детстве. Один раз он победил, в другой — проиграл. Тренер по физкультуре в колледже как-то в течение трех часов демонстрировал на занятиях хитроумные приемы каратэ, которым выучился на службе в морской пехоте. Разум заставил Малькольма попытаться скопировать боевую стойку тренера — ноги, слегка согнутые в коленях... кисти рук, сжатые в кулаки... левая рука перед грудью кулаком вверх... правая рука опущена вниз, кулак около пояса...

Почтальон начал медленно двигаться вперед, сокращая расстояние в четыре с половиной метра, которое отделяло его от жертвы. Малькольм, в свою очередь, начал отходить по кругу вправо, удивляясь в то же время про себя, зачем оттягивать развязку. Когда между ними осталось около двух метров, почтальон перешел в атаку. С громким криком он сделай обманное движение левой рукой справа налево, как будто хотел нанести Малькольму удар в лицо тыльной стороной ладони. Как он и ожидал, Малькольм быстро уклонился от предполагаемого удара вправо. Когда почтальон убрал левую руку назад, то одновременно с этим движением он опустил левое плечо и резко повернулся на пятке левой ноги вправо. В конце этого кругового движения его правая нога резко «выстрелила» вперед, нацеленная в голову Малькольма.

Однако шесть месяцев без практики — это слишком большой период, чтобы можно было ожидать хороших результатов даже тогда, когда встречаешься с не очень-то умелым любителем. Удар не попал в намеченную цель — голову Малькольма, а пришелся в плечо и отбросил Малькольма к стене. Ударившись, он откачнулся вперед и едва-едва уклонился от последовавшего сразу за этим рубящего удара правой руки почтальона.

Последний был очень зол на себя. Он уже второй раз промахнулся. Правда, его противник все же получил хороший удар, но не смертельный. Почтальон подумал про себя, что ему необходимо срочно возобновить тренировки, пока он еще не встретился с достойным противником, который знает, что и как нужно делать.

Опытный тренер обязательно обратит ваше внимание на то, что каратэ — на три четверти борьба психологическая. Почтальон хорошо это знал, поэтому он сконцентрировал все свое внимание на том, как побыстрее покончить со своим противником. Он был настолько поглощен решением этой задачи, что не услышал, как Уэнди открыла входную дверь — тихо-тихо, чтобы не потревожить спящего Малькольма. Она вернулась, так как забыла дома чековую книжку.

Уэнди показалось, что она видит сон. Это не могло происходить наяву — двое мужчин, застывших друг против друга в немыслимых позах. Один из них Малькольм, левая рука которого была судорожно напряжена и готова действовать. Второй был совершенно ей незнаком и стоял к ней спиной. Затем она вдруг услышала, как незнакомец тихо, с угрозой в голосе произнес: «Нет, хватит, ты уже и так наделал неприятностей!» Когда незнакомец начал двигаться мелкими шагами к Малькольму, она осторожно, стараясь не шуметь, завернула в кухню и взяла длинный кухонный нож, висевший на специальной полочке среди других начищенных до блеска принадлежностей. Затем она вернулась в комнату и стала приближаться сзади к незнакомцу...

Почтальон сразу же услышал легкий стук ее каблучков по паркету. Он сделал быстрое обманное движение в сторону Малькольма и круто обернулся к новому противнику. Когда он увидел, что это всего-навсего испуганная девушка, неумело державшая в правой руке кухонный нож, то охватившая его секунду назад тревога сразу улетучилась. Он быстро пошел на нее, делая нырки и обманные движения, в то время как она медленно пятилась, вся дрожа от нервного напряжения и страха. Он дал ей возможность отступать таким образом до тех пор, пока она чуть не наткнулась на диван. Тогда-то он и сделал выпад. Его левая нога «выстрелила» вперед в круговом движении, и нож вылетел из ее онемевшей от удара руки. Затем последовал жестокий удар наотмашь тыльной стороной ладони левой руки, и на ее левой скуле лопнула кожа. Уэнди, ошеломленная ударом, рухнула на диван в полуобморочном состоянии.

Однако почтальон забыл первую заповедь каратэ, которую следует соблюдать при нападении нескольких противников: когда на тебя нападают одновременно два или больше человек, ты должен непрерывно двигаться, делая быстрые атакующие выпады поочередно против каждого из нападающих. Если же в ходе схватки ты выпустишь из поля зрения хотя бы одного противника еще до того, как остальные будут нейтрализованы, то ты обрекаешь себя на поражение.

Почтальону после удара, который он нанес Уэнди, нужно было немедленно повернуться к Малькольму и атаковать его. Однако вместо этого он решил покончить с Уэнди.

Когда он сбил Уэнди с ног, Малькольм в это время успел завладеть автоматом. Он мог действовать только левой рукой. Тем не менее, он сумел прицелиться в почтальона как раз в тот момент, когда тот поднял свою левую руку, чтобы обрушить на девушку смертельный рубящий удар ребром ладони.

— Не смей! — крикнул Малькольм.

Почтальон резко обернулся к своему главному противнику, и тогда Малькольм нажал на спусковой крючок автомата. Приглушенные звуки выстрелов звучали до тех пор, пока вся грудь почтальона не окрасилась в алый цвет крови, хлеставшей из многочисленных ран. Его тело, отброшенное выстрелами, перелетело через диван и с глухим стуком рухнуло на пол.

Малькольм подхватил Уэнди на руки. Ее левый глаз уже начал заплывать от удара, и струйка крови сочилась из ранки на левой скуле. Она почти беззвучно рыдала, повторяя беспрерывно:

— О, боже мой! О, боже мой!..

Малькольму потребовалось около пяти минут, чтобы успокоить ее. Затем он, раздвинув жалюзи, осторожно выглянул в окно на улицу. Никого не было видно. Желтый автофургон, стоявший на другой стороне улицы, казался тоже пустым. Малькольм поднялся наверх, оставив Уэнди внизу с автоматом. Он приказал ей стрелять в любого, кто бы ни вошел в квартиру. Он быстро оделся, сложил деньги, свою одежду и все, что Уэнди купила для него, в один из ее свободных чемоданов. Когда он сошел вниз, она уже полностью оправилась от шока. Он послал ее наверх упаковать свои вещи. Пока ее не было, он обыскал труп, но ничего не обнаружил. Когда через десять минут Уэнди спустилась вниз с чемоданом в руке, лицо ее было умыто.

Малькольм глубоко вздохнул и открыл дверь. На руку, в которой держал пистолет, он набросил пиджак. Он так и не смог заставить себя взять автомат, так как догадывался, для чего его использовали. Никто не выстрелил в него... Он подошел к машине... Никаких выстрелов, и вообще никого не было в поле зрения... Он кивнул головой Уэнди. Она быстро подбежала, волоча за собой чемоданы. Они забрались в машину, и он осторожно выехал со стоянки...

...Пауэлл чертовски устал. Он и еще два вашингтонских детектива прочесывали район, в котором последний раз видели Малькольма, улицу за улицей. Они опрашивали людей в каждом здании. Пауэлл стоял, прислонившись к столбу, и пытался найти хоть какую-нибудь новую идею, новый подход к этой проблеме, когда он увидел одного из своих партнеров, торопливо приближавшегося к нему.

Детектива звали Андрю Уолш из отдела по борьбе с бандитизмом. Подбежав, он схватил Пауэлла за руку, чтобы удержать равновесие.

— Мне думается, я кое-что нашел, сэр, — выпалил Уолш и сделал паузу, чтобы перевести дыхание. — Вы ведь знаете, мы обнаружили, что многих людей в округе уже кто-то расспрашивал по интересующему нас вопросу. Так вот, я нашел сторожа с автостоянки, который сообщил одному полицейскому, расспрашивавшему его, кое-что такое, чего нет в официальных отчетах.

— Что же, черт побери? — Пауэлл почувствовал, как усталость словно рукой сняло.

— Сторож узнал Малькольма по рисунку, который полицейский показал ему. Больше того, он сообщил ему, что видел, как Малькольм сел в машину с девушкой. Вот ее имя и адрес.

— Когда это все случилось? — Пауэлл начал чувствовать себя очень неуютно.

— Вчера, во второй половине дня.

— Давайте же, быстрей! — Пауэлл побежал по улице к своей машине. Запыхавшийся и обливающийся по́том детектив следовал за ним.

Они успели проехать три квартала, когда в машине вдруг зазвонил телефон, установленный на приборной панели. Пауэлл снял трубку:

— Да?

— Сэр, группа по проверке врачей сообщает, что некий доктор Роберт Кнудсен опознал по рисунку Кондора и заявил, что оказал ему вчера медицинскую помощь по поводу заболевания ангиной. Лечил его он на квартире мисс Уэнди Росс. Передаю по буквам: Р-о-...

Пауэлл резко оборвал говорившего:

— Мы как раз направляемся сейчас к ней на квартиру. Я хочу, чтобы все группы направились в этот район, но не приближались к ее дому, пока я не прибуду на место. Дайте им указание прибыть туда как можно скорее, но соблюдать при этом полную тишину и осторожность. А теперь дайте мне шефа.

Прошла целая минута, прежде чем Пауэлл услышал в трубке знакомый тихий голос.

— Да, Кевин, что у вас там случилось?

— Мы направляемся на квартиру, где скрывается Малькольм. Обе группы — мы и наши противники — обнаружили ее практически одновременно. С деталями я познакомлю вас позже. Одно тревожит меня: кто-то с официальными документами также разыскивает Малькольма, но не сообщает в отчетах, как это положено, о том, что удалось обнаружить.

После продолжительной паузы весьма пожилой человек сказал:

— Это может объяснить многое, мой друг. Многое. Будьте очень осторожны. Надеюсь, что вы прибудете на место вовремя.

Телефон замолк. Пауэлл положил трубку. Он как-то уже примирился с мыслью, что, по всей вероятности, он прибудет туда слишком-слишком поздно...

Десять минут спустя Пауэлл и три детектива уже звонили в дверь квартиры Уэнди. Они подождали минуту, а потом самый крупный из них вышиб дверь ударом ноги. Через пять минут Пауэлл уже докладывал шефу о том, что они обнаружили в квартире.

— Неизвестного мы не можем опознать на месте. Форма почтальона — явная маскировка. Автомат с глушителем, вероятно, использовали при нападении на общество. Судя по имеющимся признакам, можно предположить, что он и кто-то еще, возможно Малькольм, дрались. Малькольму удалось опередить его и завладеть автоматом. Я уверен, что он принадлежал почтальону, так как его сумка специально приспособлена для ношения такого оружия. Как представляется, удача продолжает прочно сопутствовать Малькольму. Мы нашли фотографию девушки, и, кроме того, у нас есть номер ее автомашины. Что бы вы хотели, чтобы мы предприняли теперь?

— Объявите через полицию всеобщий розыск на нее, ну хотя бы... за совершенное убийство. Это несколько собьет с толку приятеля, который так внимательно следит за нашими действиями и пользуется нашими официальными документами. А сейчас я хочу знать, кто такой этот убитый незнакомец, и я хочу узнать это как можно быстрее. Направьте его фотографии и отпечатки пальцев во все разведывательные ведомства с просьбой обработать их немедленно и срочно информировать нас о результатах. Не сообщайте о случившемся больше никакой дополнительной информации. Свои группы направьте на розыск Малькольма и девушки. Затем нам, как мне думается, придется подождать результатов.

Когда Пауэлл и его коллеги шли от дома Уэнди к своим машинам, то по улице мимо них медленно проехал «седан» темного цвета. Его водитель был высокого роста и болезненно худой. Пассажир, сидевший рядом с ним, имел впечатляющую внешность и глаза с пронзительным взглядом, скрытые за темными очками. Он жестом приказал водителю следовать дальше, не останавливаясь. Никто не заметил, как они проехали мимо...

...Малькольм долго кружил по Александрии, пока не нашел маленький автомагазин с открытой стоянкой, где продавались подержанные автомобили. Он остановился за два квартала до него и отправил Уэнди приобрести машину. Десять минут спустя, присягнув в том, что ее фамилия действительно миссис Эджертон — это требовалось для регистрации покупки — и, заплатив дополнительно сто долларов наличными, Уэнди уехала со стоянки магазина в слегка подержанном «додже». Малькольм следовал за ней до парка. Там они сняли номера с машины Уэнди. Затем погрузили все свои вещи в «додж» и не торопясь поехали прочь.

Малькольм вел машину пять часов подряд. Уэнди не произнесла ни слова за всю поездку. Когда они остановились в мотеле «Пэрисбург», штат Вирджиния, Малькольм зарегистрировал их обоих как мистера и миссис Эванс. Он поставил машину сзади мотеля, чтобы, как он объяснил, она «не загрязнилась от проходящих мимо автомашин». В ответ на это заявление старая леди, хозяйка мотеля, лишь пожала плечами и вернулась к своему телевизору. Она видела подобных клиентов и раньше.

Уэнди лежала на кровати очень тихо, совершенно без движения. Малькольм не торопясь разделся. Он принял лекарство и вынул из глаз контактные линзы, после чего присел рядом с Уэнди на кровать.

— Почему бы тебе не раздеться и не поспать немного, милая?

Она повернула голову и медленно подняла на него свой взгляд:

— А ведь это все было взаправду, не так ли? — констатировала она своим мягким голосом, лишенным всяких эмоций. — Вся эта история ведь действительно случилась... И ты убил этого человека... В моей квартире ты убил человека...

— Вопрос стоял просто — либо он, либо мы. И ты знаешь это. Ты ведь попыталась сделать то же самое.

Она отвернулась от него.

— Да, я знаю.

Уэнди встала и медленно разделась. Затем она погасила свет и забралась в постель. На этот раз она не прижалась к нему, свернувшись калачиком. Когда час спустя Малькольм наконец заснул, Уэнди все еще не спала...

ВОСКРЕСЕНЬЕ

— Итак, Кевин, мне думается, что мы добились некоторого прогресса.

Хотя слова шефа и прозвучали бодро и оптимистически, тем не менее отупение, сковавшее голову Пауэлла, не проходило. От усталости ломило все тело. Однако не ощущение физической тяжести беспокоило его. Он был устойчив и к более суровым условиям и напряжению, которых ему, по правде говоря, даже не хватало во время отдыха. Однако за последние три месяца, в течение которых Пауэлл только и делал, что отдыхал и восстанавливал силы, он обленился и привык к долгому лежанию в постели по утрам в воскресные дни. Главное, что сильно его раздражало, было сознание неопределенности его нынешнего задания. До сих пор его участие в расследовании можно было охарактеризовать формулой «постфактум». Два года специальной подготовки и десятилетний опыт оперативной работы использовались в настоящее время для выполнения отдельных второстепенных поручений и для сбора рутинной информации. Любой полицейский мог бы выполнить такое задание. И многие из них делали это. Пауэлл поэтому не разделил оптимизма шефа.

— В чем это выражается, сэр? — спросил Пауэлл с уважением, хотя он и был чрезвычайно раздражен. — Удалось напасть на след Кондора и его девушки?

— Пока еще нет. — Весьма пожилой человек весь светился от удовольствия, несмотря на то, что накануне он очень поздно лег спать. — Но не исключено, что именно наша девушка купила этот «додж». Однако до сих пор машину не удалось обнаружить, и никто ее больше не видел. Нет, успеха мы добились на другом направлении. Мы сумели опознать личность убитого.

В голове Пауэлла как-то сразу прояснилось. Весьма пожилой человек продолжал:

— Этого друга звали Калвин Ллойд. Он был когда-то сержантом морской пехоты армии США. В 1959 году, находясь на службе в Корее в качестве советника при подразделении южнокорейской морской пехоты, он неожиданно исчез из своей части. Ходили слухи, что, вполне вероятно, он был причастен к убийству хозяйки дома терпимости в Сеуле и одной из ее девиц. Командование ВМС, которое вело следствие по этому делу, так и не нашло прямых улик против него. Однако при этом высказывалось мнение, что он и эта хозяйка регулярно поставляли девиц легкого поведения для солдат военной базы, но в конце концов поссорились, не сойдясь в цене. Вскоре после того, как хозяйка и ее девица были найдены убитыми, Ллойд дезертировал из части. Командование морской пехоты не слишком старательно разыскивало его. В 1961 году управление разведки ВМС получило информацию о его внезапной кончине в Токио. Однако несколько позже, в 1963 году, Ллойда опознали как одного из торговцев оружием в Лаосе. Как представляется, в этом деле ему была отведена роль всего лишь технического советника. В тот период он был связан с неким Винсентом Дейл Мароником. Более подробно на Маронике я остановлюсь позже. Затем Ллойд опять исчез из поля зрения в 1965 году, и до вчерашнего дня считалось, что его уже нет в живых.

Весьма пожилой человек выдержал паузу. Пауэлл откашлялся, как бы давая тем самым понять, что он желает высказаться. Пожилой человек учтиво кивнул головой в знак согласия. Пауэлл сказал:

— Ну, хорошо. По крайней мере, теперь мы знаем, что это был за почтальон. Но как эта информация может помочь нам в расследовании?

Весьма пожилой человек многозначительно поднял вверх указательный палец левой руки:

— Терпение, мой друг, терпение. Давайте будем продвигаться вперед не торопясь, шаг за шагом. А потом посмотрим, где и какие дорожки пересекутся.

В результате вскрытия трупа Уэзерби возникла одна интересная гипотеза. Учитывая, какие события лежат в ее основе, я склонен считать ее вероятность довольно высокой. Было высказано предположение, что смерть, возможно, наступила из-за появления пузырька воздуха в крови Уэзерби, однако анатомопатологи отказываются безоговорочно подтвердить эту версию. Лечащие же врачи настаивают на том, что причина смерти может носить только внешний характер, и поэтому они не несут ответственности за нее. Я склонен согласиться с их мнением. Очень жаль, что Уэзерби умер и мы не можем допросить его. Однако, как представляется, для кого-то его смерть явилась чрезвычайно удачным выходом из создавшейся ситуации. Слишком удачным, сказал бы я, если бы вы спросили меня.

Я убежден, что Уэзерби был агентом-«двойником», хотя я и затрудняюсь ответить, на кого он работал. Папки с делами общества, которые регулярно исчезают, неизвестный человек с официальными удостоверениями личности, который рыскает по городу и ведет собственное расследование, постоянно опережая нас на несколько шагов, характер и метод проведения операции по ликвидации сотрудников общества... Все это свидетельствует о существовании внутреннего источника информации. Теперь, когда Уэзерби устранен, можно предположить, что это он был виновником ее утечки, но затем стал представлять собой слишком большую угрозу для кого-то. Кроме того, эта непонятная перестрелка в переулке позади кинотеатров. Мы, правда, уже обсуждали этот вопрос в свое время, однако мне пришло в голову нечто новенькое.

Я попросил нашего эксперта по баллистике еще раз обследовать трупы Воробушка и Уэзерби. Тот, кто стрелял в последнего, своей пулей практически ампутировал ему ногу. Наш специалист считает, что в него стреляли, скорее всего, из пистолета 35-го калибра разрывными пулями «магнум» с мягкой свинцовой головкой. В то же время у Воробушка лишь одна аккуратная круглая ранка в горле. Эксперт придерживается мнения, что выстрелы были произведены из разных видов оружия. Этот факт, да еще то, что Уэзерби не был убит на месте, делает всю эту историю со стрельбой очень подозрительной. Я думаю, что наш друг Малькольм по той или иной причине выстрелил в Уэзерби, ранил его и затем скрылся с места происшествия. Уэзерби хотя и был ранен, но не настолько тяжело, чтобы не суметь ликвидировать опасного свидетеля перестрелки — Воробушка. Но и это все же не самая интересная новость.

С 1958 года до конца 1969 года Уэзерби служил в Азии, базируясь в основном в Гонконге, однако зона его действий распространялась на Корею, Японию, Тайвань, Лаос, Таиланд, Камбоджу и Вьетнам. Он быстро продвинулся по служебной лестнице от простого оперативного агента до руководителя регионального разведцентра. Вы наверняка обратили внимание на то, что он служил там в тот же самый период, что и наш покойный почтальон. А теперь позвольте мне сделать небольшое, но очень интересное отступление. Что вы знаете о человеке по имени Мароник?

Пауэлл наморщил лоб и сосредоточился.

— Я думаю, он был чем-то вроде специального агента по особым поручениям. Так сказать, «свободным художником», как мне помнится.

Весьма пожилой человек удовлетворенно улыбнулся.

— Очень хорошо. Только я не уверен, правильно ли я понял, что вы подразумеваете под словом «специальный». Если вы хотите этим сказать «исключительно компетентный, предусмотрительный, осторожный и в высшей степени результативный», тогда вы правы. Если же вы имеете в виду «преданный и верный какой-нибудь одной стороне», то вы глубоко заблуждаетесь. Винсент Мароник был — или остается и по настоящее время, если я только не ошибаюсь, — лучшим оперативным агентом и, как вы говорите, «свободным художником» нашего времени, а может быть, и самым лучшим агентом нынешнего века в силу своих способностей и специализации. В том, что касается организации и проведения быстрых, так сказать, «разовых» операций, требующих особой хитрости, изощренности и предосторожности, он, безусловно, является величайшим мастером своего дела. Он обладает исключительно высокой квалификацией. Мы не знаем точно, где он обучался своему ремеслу, хотя совершенно очевидно, что он американец. Его личные качества и способности, взятые в отдельности, конечно, не являются такими уж выдающимися и неповторимыми. В свое время были, да они есть и сейчас, специалисты более высокого уровня по разработке оперативных планов проведения операций, снайперы, которые лучше стреляют, пилоты, диверсанты и так далее, которые делают свое дело лучше, чем он. Однако он обладает редчайшим упорством и настойчивостью в достижении поставленной цели, несгибаемостью и жесткостью характера. Эти его качества в значительной степени развили его и без того большие способности, сделали их еще более эффективными в сравнении со способностями его возможных соперников. Это очень опасный человек, один из немногих, с кем я бы не хотел встретиться и которого я мог бы испугаться.

В начале шестидесятых годов он вновь появился на горизонте. На этот раз он работал на французов, в основном в Алжире. Причем, обратите внимание, одновременно с этим он вел кое-какие дела, касающиеся их некоторых сохранившихся еще интересов в Юго-Восточной Азии. Начиная с 1963 года на него обратили внимание наши люди. В различные периоды он работал на Англию, Италию, Южную Африку, Конго, Канаду и даже провел две операции по просьбе нашего управления. Кроме того, он выполнял роль консультанта или советника при одной организации, причем в этом случае работал против своих бывших хозяев — французов. Он всегда действовал безупречно и результативно, к полному удовлетворению своих работодателей. Нет ни одного свидетельства о том, что он не выполнил данного ему поручения. Его услуги всегда высоко оплачивались. Ходили слухи, что он, тем не менее, постоянно искал какое-нибудь крупное дело. В целом все же неясно, почему он вообще занимался подобными делами. Я же считаю, что он брался за них лишь потому, что именно такая деятельность позволяла ему наиболее полно раскрывать свои таланты и способности, получая при этом — полузаконным образом — вполне приличное вознаграждение. А вот теперь уж совсем интересный момент.

В 1964 году Мароник служил на Тайване. И вот, по некоторым причинам, у нас возникло беспокойство. Уж очень хорошим специалистом он был и, кроме того, слишком охотно откликался на выгодные предложения, кто бы их ни делал. Правда, до сих пор он ни разу не выступал против нас, но это был лишь вопрос времени. Поэтому наше управление приняло решение избавиться от Мароника. Но вот что главное. Как вы думаете, кто возглавлял оперативный разведцентр по Тайваню, когда пришел приказ о ликвидации Мароника?

Пауэлл почти на сто процентов был уверен в правильности своей догадки, поэтому он рискнул ответить вопросом на вопрос:

— Уэзерби?

— Совершенно верно. Именно Уэзерби был ответственным за проведение операции по ликвидации Мароника. Позже он сообщил в центр, что в целом она прошла успешно, хотя и с одной накладкой. В квартире Мароника была заложена бомба. В результате взрыва агент, который заложил бомбу, и сам Мароник были «убиты». Естественно, оба трупа были до неузнаваемости изуродованы взрывом. Уэзерби, «наблюдавший за взрывом», подтвердил успех операции. А теперь давайте-ка вернемся несколько назад. Кого, вы думаете, Мароник использовал в качестве своего помощника при проведении, по крайней мере, пяти различных операций?

Здесь и гадать было нечего, и Пауэлл сказал уверенно:

— Нашего убитого почтальона, сержанта Калвина Ллойда.

— Опять верно. А теперь еще один важный довод в пользу наших рассуждений. Мы никогда не располагали достаточной информацией о Маронике. Правда, у нас есть несколько его фотографий, но очень плохого качества, а также весьма приблизительных и общих описаний его внешности и тому подобное. Угадайте, чья папка с личным делом исчезла? — Весьма пожилой человек на этот раз даже не дал Пауэллу возможности высказаться, а сам ответил на свой вопрос: — Конечно, Мароника. Кроме того, мы не можем найти личное дело сержанта Ллойда. Чисто сработано, не правда ли?

— Действительно чисто. — Пауэлл еще не все разложил по попочкам и поэтому спросил с сомнением в голосе: — А почему вы уверены, что именно Мароник имеет отношение к нашему делу с обществом?

Весьма пожилой человек улыбнулся:

— Просто пытаюсь путем умозаключений логически обосновать одну возникшую догадку. Я покопался в памяти и постарался продумать, кто бы мог разработать и осуществить такую операцию против сотрудников общества. И когда я обнаружил, что среди личных дел десятка возможных исполнителей отсутствует папка Мароника, мое подозрение усилилось. Затем управление разведки ВМС подослало материалы на Ллойда, которые помогли нам опознать убитого и обнаружить, что в прошлом он работал вместе с Мароником. И машина завертелась. Когда же стало известно, что оба они были связаны с Уэзерби, вспыхнули огни рампы, оркестранты заняли свои места и зазвучала музыка. Я провел с большой пользой сегодняшнее утро, заставив мою старую голову потрудиться как следует, хотя вместо этого я мог бы кормить голубей и наслаждаться ароматом цветущей вишни.

В комнате наступила тишина — весьма пожилой человек отдыхал, а Пауэлл сосредоточенно думал. Затем он произнес, как бы продолжая размышлять вслух:

— Итак, вы считаете, что Мароник проводит какую-то операцию против нас, а Уэзерби в течение определенного времени работал на него, выступая как «двойник»?

— Нет, я так не считаю, — мягко возразил весьма пожилой человек.

Ответ поразил Пауэлла. Ему ничего не оставалось делать, как только сидеть, широко раскрыв глаза, и ждать, когда вновь зазвучит мягкий голос шефа.

— Главный и наиболее очевидный вопрос в этом деле — это «почему?». Если взять и проанализировать все, что произошло и как это случилось, то я не думаю, чтобы ответ на этот вопрос можно было получить путем логического подхода. А если на него нельзя ответить логически, то это означает, что мы начали вести расследование с неверной посылки, предположив, что главным объектом этой операции является ЦРУ. Второй вопрос, на который нам нужно ответить, это «кто?». Кто был готов заплатить, и, как я могу предположить, заплатить довольно щедро, за услуги Мароника, за двойственную роль Уэзерби и, по крайней мере, активную помощь Ллойда в осуществлении нападения на общество? Даже если принять во внимание фальшивую записку о возмездии, я никого не могу назвать, ни одного человека. И, таким образом, мы опять возвращаемся туда, откуда начинали: кто? И снова мы движемся по кругу без всякого результата, практически топчемся на месте. Нет, я считаю, что нам скорее следует задать вопрос и попытаться ответить на него — не «кто?» или «почему?», а «что?», и так будет более правильно. Что происходит на самом деле? Если мы сможем ответить на это, тогда все остальные вопросы и ответы встанут на свои места. В настоящий же момент есть только один ключ к решению вопроса — «что происходит?» — и им является наш друг Малькольм.

Пауэлл разочарованно вздохнул:

— Итак, мы опять оказались на том же самом месте, откуда начинали поиски нашего исчезнувшего Кондора.

— Не совсем так. Я поручил нескольким моим сотрудникам как следует покопаться в материалах, относящихся к периоду совместного пребывания в Азии Мароника, Уэзерби и Ллойда, и посмотреть, что может связывать этих людей. Конечно, не исключено, что они ничего не обнаружат, никто не может сказать этого заранее. Теперь мы чуть лучше представляем себе, кто наш противник. Кроме того, несколько моих людей разыскивают Мароника.

— С таким аппаратом, который вы имеете в своем распоряжении, мы сможем быстро обнаружить хотя бы одного — или Малькольма, или Мароника. Не правда ли, их имена звучат вместе как какая-то пара из водевиля?

— Мы не пользуемся этим аппаратом, Кевин. Мы привлекаем только сотрудников нашей секции, а также тех немногих детективов, которых нам удалось заполучить из полицейского управления Вашингтона.

Пауэлл даже задохнулся от негодования:

— Черт побери! У вас ведь всего около пятидесяти человек, да и полиция вряд ли может дать вам много людей. В то время как ЦРУ уже бросило сотни людей на расследование этого дела, не считая агентов ФБР и сотрудников Агентства национальной безопасности. Если вы им дадите все исходные данные, которые только что сообщили мне, то они смогут...

Спокойно, но очень твердо весьма пожилой человек прервал его рассуждения:

— Кевин, задумайтесь-ка на минуту. Уэзерби был агентом-«двойником», действовавшим внутри своего управления. Возможно, у него было также несколько помощников-оперативников из низшего звена сотрудников. Мы предполагаем, что это он доставал фальшивые официальные документы и удостоверения личности, передавал нужную информацию и даже лично участвовал в некоторых операциях. Однако если это он был «двойником», тогда кто же организовал его ликвидацию, кто узнал тщательно охраняемый секрет его местонахождения, а также обеспечил убийцу (вероятно, им был компетентный Мароник) необходимой информацией о системе безопасности в госпитале? — Он сделал паузу и подождал, пока не увидел по лицу Пауэлла, что тот понял, что он хотел этим сказать. — Да, правильно, еще один «двойник», занимающий очень высокое служебное положение. Мы не можем больше рисковать и смотреть сквозь пальцы на продолжающуюся утечку информации. Таким образом, поскольку мы больше не можем никому доверять, нам придется делать все самим.

Пауэлл нахмурился, поколебался немного, а затем спросил:

— Можно мне высказать некоторые соображения, сэр?

Весьма пожилой человек искусно изобразил искреннее удивление:

— Конечно же, можно, мой дорогой друг! Я жду, что вы будете как следует шевелить мозгами, даже если вы и опасаетесь обидеть своими рассуждениями начальство.

Пауэлл слегка улыбнулся:

— Мы знаем или, по крайней мере, предполагаем, что продолжается утечка информации, источник которой занимает довольно высокое положение. Почему бы нам не продолжить поиски Малькольма, но в то же время основные наши усилия направить на то, чтобы остановить эту утечку сверху? Мы можем определить приблизительный круг сотрудников, из которого она возможна, и разработать их. Наши специалисты по наблюдению и слежке должны неизбежно обнаружить «двойников», даже если они пока не оставили никаких следов. Фактор давления заставит их предпринять какие-то действия. По крайней мере, они ведь должны поддерживать контакты с Мароником.

— Кевин, — тихо произнес весьма пожилой человек, — ваша логика разумна, однако отправные моменты, на которых вы строите свои предположения, делают ваш план нереальным. Вы считаете, что мы можем определить круг сотрудников, которые, возможно, являются источником утечки информации. Беда с нашей системой разведки в том-то и состоит — кстати, именно это и явилось причиной создания моей секции, — что она такая огромная и сложная. Поэтому этот круг может включать в себя свыше пятидесяти сотрудников, а может быть, и сто, а то и две сотни человек. И это, естественно, при условии, что они сознательно способствуют утечке информации. Кроме того, утечка может идти не прямо, а через секретаршу или же специалиста по связи, который является «двойником».

Даже в том случае, если утечка не носит «вторичного» характера, то есть не идет через секретаршу или технического специалиста, наблюдение и слежка за таким широким кругом сотрудников будут практически повальными, хотя и это можно осуществить. Вы уже отмечали мои ограниченные возможности в том, что касается численности персонала нашей секции. Для того, чтобы реализовать ваше предложение, нам придется получить специальное разрешение и активную помощь сотрудников, которые могут сами принадлежать к группе подозреваемых нами лиц. А это, конечно, не даст нам никаких результатов. Кроме того, нам придется столкнуться с проблемой, характерной для группы людей, с которыми нам придется иметь дело. Все они являются профессиональными разведчиками. Не кажется ли вам, что они могут без особого труда обнаружить нашу слежку? Даже если они сами и не почувствуют, что за ними наблюдают, то ведь каждая спецслужба, к которой они принадлежат, имеет свою собственную систему безопасности, поэтому нам придется также постараться избегать и их «недремлющего ока». Например, офицеры управления разведки ВВС периодически подвергаются выборочной рутинной проверке, в которую входит визуальное наблюдение и слежка, а также подслушивание их телефонных разговоров. Это делается как для того, чтобы убедиться, что офицеры — честные и порядочные американцы, так одновременно и для того, чтобы посмотреть, не следит ли кто-нибудь другой за ними. Таким образом, в процессе расследования этого дела нам необходимо будет избегать внимания как группы безопасности отдельных спецслужб, так и самих опытных и осторожных сотрудников, которых мы подозреваем.

То, с чем мы сейчас столкнулись, — произнес весьма пожилой человек, соединив кончики пальцев обеих рук, — является классической проблемой системы спецслужбы. Мы имеем, пожалуй, самую большую организацию в мире по обеспечению национальной безопасности и сбору разведывательных данных, то есть такой механизм, целью которого является — по иронии судьбы — пресечение утечки информации из нашей страны и увеличение ее притока извне. Мы можем моментально направить сотню квалифицированных и специально обученных агентов на выяснение такого незначительного факта, как неверно наклеенная багажная квитанция. Мы можем бросить эту «армию» против любой небольшой группы людей и через несколько дней будем знать все, чем они занимались. Мы можем оказать неизмеримое давление на любую «болевую» точку, которую обнаружим. Но в этом-то как раз и заключается наша проблема: в своем деле мы никак не можем найти эту точку. Мы знаем, что где-то в нашем механизме есть брешь. Однако до тех пор, пока мы не изолируем участок, в котором она находится, мы не можем остановить и разобрать весь механизм с тем, чтобы попытаться точно установить, где же на самом деле «течет». Подобные действия будут почти наверняка бесполезными и, вероятно, опасными, не говоря уже о том, что они создадут щекотливую ситуацию. Кроме того, как только мы начнем поиски источника утечки информации, наши противники сразу же будут знать, что нам известно о существовании «бреши».

Ключом ко всей этой проблеме является Малькольм. Может быть, он сумеет указать нам источник утечки или, по крайней мере, дать нам нужное направление. Если ему это удастся сделать или если мы сумеем обнаружить какую-нибудь связь между операцией Мароника и кем-либо из сотрудников наших спецслужб, то тогда мы, конечно, вычислим того, кто виновен в этой утечке. Однако пока мы не будем абсолютно уверены в существовании такой связи, наши действия не будут носить целенаправленный характер и не дадут никаких результатов. Мне не нравится такая работа. Она неэффективна и обычно малопродуктивна.

Пауэлл, пытаясь скрыть замешательство и смущение, произнес официальным тоном:

— Виноват, сэр. Кажется, я сказал это, не подумав как следует.

Весьма пожилой человек отрицательно покачал головой и воскликнул:

— Напротив, мой друг. Вы именно думали, а это уже очень хорошо. Это как раз то, чему мы никак не можем научить наших людей, — думать. Это именно то, к чему такие громадные организации, как наша, имеют тенденцию отбивать охоту. Гораздо лучше, что вы размышляете и предлагаете свои варианты, сидя здесь, в моем кабинете, правда, я бы сказал, несколько торопливо и небрежно продуманные, чем если бы вы действовали, как робот, в оперативной обстановке, слепо реагируя на возникающую ситуацию. Ведь, кроме неприятностей, это никому ничего не принесет, а в худшем случае может получиться и так, что кто-то погибнет. Продолжайте думать, Кевин, только будьте более внимательны и тщательны в своем подходе к этой проблеме.

— Значит, наш план по-прежнему состоит в том, чтобы найти Малькольма и доставить его в целости и сохранности «домой», не так ли?

Весьма пожилой человек улыбнулся:

— Не совсем так. Я очень много думал о нашем друге Малькольме. Он является «ключом» ко всей проблеме. «Они», кто бы это ни был, желают его смерти и стремятся добиться этого всеми силами. Если нам удастся сохранить Малькольма в живых и если мы сможем превратить его в такой сильный источник беспокойства и раздражения, что «они» сконцентрируют все свои усилия на его ликвидации, вот тогда мы действительно превратим Кондора в реальный «ключ». Тогда-то Мароник и компания, озабоченные стремлением уничтожить Малькольма, и станут тем самым «замком». Если мы будем предельно осторожны и если нам хотя бы немножко повезет, то мы воспользуемся нашим «ключом», чтобы открыть «замок». Конечно же, в первую очередь мы должны найти Кондора, и найти его как можно скорей, прежде чем кто-нибудь другой сделает это. В настоящий момент я принимаю некоторые дополнительные меры, которые могут оказать существенную помощь в наших поисках. Когда же мы найдем Кондора, то мы соответствующим образом подготовим его к дальнейшим действиям. После того, как вы отдохнете, мой помощник передаст вам новые инструкции и познакомит со свежей информацией, которую мы получили.

Пауэлл встал и, прежде чем выйти из кабинета, спросил:

— Не могли бы вы дать мне что-нибудь посмотреть о Маронике?

Весьма пожилой человек ответил:

— Я попросил своего друга из французской секретной службы подослать мне копию его личного дела самолетом из Парижа. Рейс, правда, будет лишь завтра. Я бы мог получить это дело пораньше, но мне не хотелось настораживать наших противников. К тому, что вы уже знаете, я могу лишь добавить, что, как говорят, Мароник — человек очень впечатляющей внешности.

Когда Пауэлл вышел из кабинета шефа, Малькольм только-только просыпался. Несколько минут он лежал без движения, вспоминая все то, что произошло за эти дни. Вдруг мягкий голос прошептал ему прямо в ухо:

— Ты не спишь?

Малькольм повернулся к Уэнди, которая лежала, опершись на локоть, и как-то застенчиво глядела на него. Боль в горле прошла, и голос Малькольма звучал почти нормально, когда он произнес:

— С добрым утром.

Уэнди вспыхнула:

— Я... прости меня за вчерашнее, я хочу сказать, за то, как я себя плохо вела. Я просто... я ведь раньше никогда не видела и не делала ничего подобного, и шок...

Малькольм заглушил ее слова поцелуем.

— Все в порядке. Это было действительно ужасно.

— Что же мы теперь будем делать? — спросила она.

— Я и сам пока точно не знаю. Думаю, что нам следует переждать здесь, по крайней мере, день или два. — Он окинул взглядом более чем скромно обставленную комнату. — Хотя это, может быть, и будет немного скучно.

Уэнди взглянула на него и усмехнулась:

— Да нет, не так уж скучно.

Она поцеловала его, лишь слегка прикоснувшись губами, затем еще раз, потом притянула его голову к своей груди.

Спустя полчаса они все еще ничего не решили.

— Не можем же мы заниматься все время только любовью, — сказал наконец Малькольм.

Уэнди сделала кислую мину и спросила с вызовом:

— А почему бы и нет? — Однако тут же она вздохнула с сожалением, как бы признавая его правоту. — Я знаю, что мы будем делать! — Она перегнулась, свесившись с кровати, и пошарила рукой по полу. Малькольм схватил ее за другую руку, чтобы она не упала.

— Ты что? Что ты там делаешь? — спросил он.

— Я ищу свою сумку. Я взяла с собой несколько книг, и мы можем почитать вслух. Ты ведь говорил, что любишь стихи Йетса. — Она опять принялась шарить рукой под кроватью. — Малькольм, я не могу их найти, здесь их нет. Все остальное на месте, а книги исчезли. Я наверное... Ой!

Уэнди рывком поднялась на кровать и с трудом высвободила свою руку из внезапно сжавшейся, как тиски, кисти Малькольма.

— Малькольм, ты что? Больно ведь...

— Книги! Пропавшие книги! — Малькольм повернулся и посмотрел на нее. — В этой истории с пропавшими книгами есть что-то очень важное! Должно быть, в этом и кроется причина всех событий!

Уэнди ничего не поняла и выглядела озадаченной:

— Но это ведь всего-навсего поэзия! Эти книги можно купить практически везде. Очевидно, я просто забыла взять их с собой и оставила дома.

— Да нет же, не эти книги! Книги общества, которые, как считал Хейдеггер, пропали!

И Малькольм рассказал Уэнди о своем разговоре с Хейдеггером и об истории с исчезнувшими книгами.

Возбуждение Малькольма возрастало.

— Если я сумею рассказать им о пропавших книгах, то это даст им хоть что-то, с чего можно начать поиски. Именно эти книги, должно быть, являются причиной того, что на нашу секцию было совершено нападение. Они обнаружили каким-то образом, что Хейдеггер копается в старой документации и пытается отыскать эти книги. Тогда им пришлось ликвидировать всех сотрудников на тот случай, если еще кто-то знал об этом. Если я смогу передать эту, пусть неполную, пусть отрывочную информацию в управление, то, может быть, они сумеют сложить отдельные детали головоломки воедино и решить ее. По крайней мере, теперь у меня есть кое-что еще, чтобы передать им, кроме моей истории о том, как гибнут люди, где бы я ни появился. А то они относятся к этому очень неодобрительно и злятся на меня.

— Но как же ты передашь эту информацию в управление? Ты ведь помнишь, что случилось в последний раз, когда ты позвонил им?

Малькольм нахмурился:

— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Однако в последний раз они сами организовали встречу. И даже если наши противники проникли в ряды сотрудников управления, и даже если они имеют доступ к информации, которая поступает по системе «Тревога», тем не менее я считаю, что мы пока в безопасности. Я думаю, что при таком калейдоскопе событий к этому делу сейчас должны быть причастны десятки людей. По крайней мере, некоторые из них могут оказаться честными. Они передадут кому надо информацию, которую я сообщу им по телефону. И это должно сработать, и кто-то должен серьезно задуматься над этим вопросом. — Он умолк на мгновенье, а затем неожиданно сказал: — Давай-ка собирайся. Мы должны возвратиться в Вашингтон.

— Погоди! — Уэнди попыталась схватить Малькольма за руку, но промахнулась, так как он стремительно вскочил с кровати и исчез в ванной комнате. — Зачем нам нужно возвращаться туда?

Малькольм включил душ.

— Так надо. Междугородный телефонный разговор можно легко засечь в несколько секунд, а местный звонок перехватить гораздо труднее, и на это требуется больше времени.

Шум воды, падающей на металлическую стенку, усилился.

— Но нас могут убить?

— Что ты сказала?

Уэнди громко прокричала, перекрывая шум воды, хотя и постаралась, чтобы ее слова прозвучали как можно спокойнее:

— Я сказала, что нас могут убить!

— Они и здесь могут нас убить. Потри-ка мне спину, а потом я потру тебе...

— Я очень разочарован, Мароник.

Слова резко прозвучали и в без того натянутой атмосфере неприязни, установившейся между двумя беседующими. Один из них, джентльмен с представительной внешностью, сразу же понял, что совершил ошибку, когда увидел изменившееся выражение глаз своего собеседника.

— Меня зовут Леви́н. И прошу вас не забывать об этом. Я хотел бы предупредить, чтобы вы не допускали больше подобных промахов.

Жесткие слова, решительно произнесенные человеком впечатляющей наружности, несколько поколебали уверенность другого, однако представительный джентльмен постарался скрыть свое волнение.

— Мой промах незначителен по сравнению с теми ошибками, которые кое-кто совершает одну за другой в последнее время, — сказал он.

Сторонний наблюдатель подумал бы, что человек, настаивавший на том, чтобы его звали Леви́ном, в ответ на это заявление ничем не выдал своих эмоций. Однако тот, кто знал его ближе, присмотревшись к нему более внимательно, пожалуй, мог бы заметить смешанное чувство раздражения, гнева и замешательства, почти неуловимо промелькнувшее на его лице.

— Операция еще не закончилась. Правда, у нас имелись определенные неудачи и задержки, однако серьезного провала пока не произошло. Если бы он произошел, то ни меня, ни вас здесь бы уже не было, — и Леви́н сделал широкий жест рукой в сторону толпы людей, сновавших вокруг них. Воскресенье, как правило, очень насыщенный день для туристов, посещающих здание конгресса на Капитолийском холме.

Представительный джентльмен снова обрел прежнюю уверенность. Он тихо, почти шепотом, но вместе с тем твердо произнес:

— И тем не менее, отдельные неудачи имели место. Как вы необычайно проницательно заметили, операция еще не закончилась. Мне вряд ли нужно напоминать вам, что она должна была завершиться еще три дня назад. Три дня. Многое может случиться за это время. Однако несмотря на наши многочисленные ошибки, нам пока чертовски везет. Но чем дольше будет продолжаться операция, тем больше риск, что отдельные ее элементы могут всплыть на поверхность и получить огласку. Мы-то с вами знаем, к каким катастрофическим последствиям это может привести.

— Делается все возможное. Мы должны дождаться более удобного случая.

— А если мы не дождемся этого случая? Что тогда, мой дорогой друг, что тогда?

Человек, который называл себя Леви́ном, обернулся и внимательно посмотрел на собеседника. Последний снова занервничал.

— Тогда мы его создадим, этот случай, — произнес многозначительно Леви́н.

— Ну, что же, хорошо. Только я, безусловно, хочу надеяться, что нам удастся избежать в дальнейшем... неудач.

— Я их не предвижу.

— Отлично. Я буду ставить вас в известность о всех новостях и развитии событий в управлении. Я ожидаю, что, со своей стороны, вы будете поступать так же в отношении меня. Думается, что мы исчерпали на сегодня тему нашей беседы и нам больше нечего обсуждать.

— У меня есть лишь одно замечание, — спокойно сказал Леви́н. — В ходе подобных операций иногда случаются «внутренние неудачи» несколько своеобразного характера. Обычно такие... «неудачи» происходят с определенной категорией сотрудников. Эти «неудачи» заранее планируются руководителями операции, такими, как вы, и имеется в виду, что они носят постоянный характер. Наиболее распространенным термином, определяющим подобные «неудачи», является «двойная игра» или «предательство». Если бы я был на месте моего руководителя, я бы обязательно постарался самым тщательным образом избежать возможности возникновения подобной ситуации. Вы не согласны со мной?

Увидев, как внезапно побледнело лицо его собеседника, Леви́н сделал вывод, что последний разделяет его точку зрения. Он вежливо улыбнулся, кивнул головой на прощание и пошел прочь. Представительный джентльмен смотрел ему вслед по мере того, как тот удалялся вдоль мраморного коридора, пока не исчез из виду. Его вдруг охватила внутренняя дрожь и слегка передернуло. Затем он отправился домой, чтобы провести остаток воскресенья со своей женой, сыном и суетливой молодой невесткой...

...В то время, пока Малькольм и Уэнди одевались и собирались в дорогу, а двое беседовавших покидали здание конгресса на Капитолийском холме, к внешним воротам комплекса ЦРУ в Лэнгли подъехал микроавтобус телефонной компании. После того, как охрана проверила документы его пассажиров и цель их посещения, автобус проследовал к зданию центра связи. Двух механиков-телефонистов сопровождал офицер безопасности, специально направленный на это задание другим ведомством, так как большинство сотрудников управления были брошены на поиски Кондора. В документах, которые офицер безопасности предъявил охране, говорилось, что их владельцем является майор Давид Буррос. В действительности же его имя было Кевин Пауэлл. Что касается телефонистов, то официально в их задачу входила проверка аппаратуры прослушивания телефонных разговоров. На самом деле это были высококвалифицированные специалисты по электронике, которых доставили в Вашингтон самолетом из Колорадо всего за четыре часа до этого. После того, как они выполнят свою задачу, их должны были изолировать и поместить в карантин на три недели. Кроме проверки аппаратуры прослушивания, они установили кое-какие новые специальные приспособления, а также внесли сложные изменения в проводку действующего оборудования. Оба телефониста старались оставаться спокойными, пока они работали, постоянно сверяясь со схемой системы связи, на которой стояла печать «совершенно секретно». Через пятнадцать минут после начала работы они послали электронный сигнал своему третьему партнеру, находившемуся в телефонной будке в четырех милях от них. Он, в свою очередь, набрал номер, подождал несколько секунд, пока не получил ответного сигнала, повесил трубку и быстро покинул будку. Один из телефонистов кивнул головой Кевину, что, мол, все в порядке. После этого все трое собрали инструменты и так же исчезли, не привлекая внимания, как и прибыли.

Час спустя Пауэлл уже сидел в небольшом кабинете, где-то в центре Вашингтона. У его дверей дежурили двое полицейских, одетых в штатское. Трое агентов из его группы удобно устроились в креслах в разных концах кабинета. Около стола, за которым сидел Пауэлл, стояло два стула. Пауэлл говорил по одному из двух телефонов, находившихся на столе:

— Мы уже подключились к линии и готовы к приему, сэр. Мы дважды проверили надежность приспособления. Оно работает нормально. Наш человек в комнате службы «Тревога» подтвердил, что у них тоже все в порядке. С этого момента любой звонок Кондора по номеру «Тревога» будет принят нами. Если позвонит наш друг, то мы будем иметь возможность поговорить с ним. Ну а если же это будет не он... тогда остается лишь надеяться, что нам удастся выкрутиться. Конечно, в любую секунду мы также можем ликвидировать обходное включение и просто слушать, не участвуя в их разговоре.

В голосе шефа прозвучало явное удовольствие, когда он ответил:

— Отлично, друг мой, просто отлично. Как идут остальные дела?

— Марианна говорит, что в течение часа будет достигнута договоренность с газетой «Вашингтон пост». Я надеюсь, вы сознаете, на какой пороховой бочке мы теперь сидим. В один прекрасный день нам придется рассказать управлению, как мы организовали прослушивание их линии связи «Тревога». И вряд ли это им понравится.

Весьма пожилой человек усмехнулся:

— Не тревожьтесь об этом, Кевин. Мы уже не раз сидели на пороховой бочке. Кроме того, они в Лэнгли тоже не сидят спокойно. Мне думается, они не будут очень уж ругать нас, если мы сумеем удачно провернуть нашу операцию для них. Есть какие-нибудь оперативные новости?

— Никаких сообщений. Никто не видел ни Малькольма, ни девушку. Когда наш друг прячется, так уж он прячется.

— Да, вы правы. Я сам тоже много думал об этом. Я не считаю, что наши противники уже нашли его. У вас есть мое расписание?

— Да, сэр. Мы вам сразу же сообщим, если что-либо случится.

Весьма пожилой человек положил трубку, а Пауэлл устроился поудобнее в кресле, надеясь, что ему не придется ждать слишком долго...

...Уэнди и Малькольм добрались до Вашингтона, когда солнце уже садилось. Малькольм направил машину в центр города. Он поставил ее около мемориала Линкольна, вынул багаж и для надежности запер на ключ. Они въехали в Вашингтон из штата Мэриленд со стороны Бетесды. Сделав там короткую остановку, они купили туалетные принадлежности, кое-что из одежды, светлый парик и «фальшивую грудь» большого размера для Уэнди с целью «визуальной маскировки, изменения фигуры и отвлечения внимания». Кроме того, Малькольм купил также моток изоляционной ленты, кое-какие инструменты и коробку патронов «магнум» 35-го калибра.

Малькольм решил пойти на тщательно продуманный риск. Следуя принципу, использованному Эдгаром По в своей книге «Похищенное письмо» и гласившему, что наиболее явное для постороннего взора убежище чаще всего оказывается самым безопасным, он и Уэнди сели в автобус и отправились на Капитолийский холм. Там они сняли комнату для туристов на Восточной Капитолийской улице, в четверти мили от здания общества. Хозяйка небольшой и довольно запущенной гостиницы приветствовала «молодоженов из штата Огайо». Большинство ее постояльцев уже разъехались по домам после двухдневного знакомства с достопримечательностями столицы. Ей было абсолютно безразлично, что у «молодоженов» не было обручальных колец и что у девушки под глазом темнел приличный синяк. Чтобы создать убедительное впечатление молодой, только что поженившейся влюбленной пары, о чем Малькольм успел шепнуть хозяйке, «молодожены» довольно рано удалились к себе в комнату...

ПОНЕДЕЛЬНИК

(С утра до полудня)

Резкий звонок красного телефона вырвал Пауэлла из беспокойного и тяжелого забытья. Он схватил трубку еще до того, как раздался второй звонок. Находившиеся в кабинете агенты сразу же начали вести «перехват», то есть определять с помощью аппаратуры номер телефона, с которого звонили, и приготовились к записи телефонного разговора. Весь превратившись в слух, Пауэлл едва различал в раннем утреннем свете их суетящиеся фигуры. Он глубоко вздохнул и произнес:

— 493-7282.

Приглушенный голос на другом конце линии донесся, как ему показалось, очень издалека:

— Говорит Кондор.

Пауэлл начал тщательно продуманный диалог:

— Я понял вас, Кондор. Теперь выслушайте меня, только очень внимательно. В управлении действуют наши противники. Мы не знаем точно, кто они, но мы совершенно уверены, что вы к ним не имеете никакого отношения. — В трубке зазвучали слова протеста, но Пауэлл сразу же решительно прервал их. — Не тратьте время на заверения в вашей невиновности. Мы принимаем это как рабочую гипотезу. Скажите, почему вы стреляли в Уэзерби, когда они приехали за вами?

В голосе на другом конце линии прозвучало недоумение:

— Как, разве Воробушек не рассказал вам? Этот человек — Уэзерби — выстрелил в меня! Это он сидел в машине, стоявшей неподалеку от здания общества в четверг утром. В той самой машине, на которой они приехали за мной.

— Воробушек убит, застрелен на месте там, в переулке.

— Я не...

— Мы знаем. Мы уверены, что его застрелил Уэзерби. Кстати, нам известно о вас и о девушке... — Пауэлл умышленно сделал паузу, чтобы дать собеседнику возможность осознать услышанное. — Мы проследили вас до ее квартиры и обнаружили там труп. Это вы убили его?

— Едва справился. Ему чуть-чуть не удалось покончить с нами раньше.

— Вы ранены?

— Нет. Только чувствую себя каким-то слегка одеревеневшим, и немного кружится голова.

— Вы в безопасном месте?

— Относительно. По крайней мере, в настоящее время.

Пауэлл внутренне весь напрягся, наклонился вперед и задал, как ему казалось, безнадежный, но вместе с тем исключительно важный для всего этого дела вопрос:

— У вас есть хоть какое-то представление, почему была ликвидирована ваша секция?

— Да, есть.

Влажная от напряжения рука Пауэлла крепко сжимала телефонную трубку все время, пока Малькольм торопливо рассказывал ему о пропавших книгах и расхождениях в финансовой документации, обнаруженных Хейдеггером.

Когда Малькольм остановился, озадаченный Пауэлл спросил его:

— Значит, вы не имеете никакого понятия, что все это значит?

— Никакого. Ну, хорошо. А что вы собираетесь предпринять, чтобы доставить нас в безопасное место?

Пауэлл понял, что настал подходящий момент для решительного шага, и сказал:

— А вы знаете, как раз в этом-то и есть маленькая загвоздка. Не столько потому, что мы действительно не хотим, чтобы вас поймали на крючок и ликвидировали. Дело в том, что сейчас вы говорите не с управлением.

У Малькольма, стоявшего на расстоянии пяти миль в телефонной будке в гостинице «Холидей Инн», неприятно забурчало в животе. Прежде чем он успел произнести что-нибудь в ответ, Пауэлл продолжил:

— Я не могу сейчас останавливаться на деталях. Вам придется просто довериться нам. Так как в управлении действуют наши противники, и, как представляется, на очень высоком уровне, мы решили взять расследование в свои руки. Мы подключились к линии связи «Тревога» и таким образом перехватили ваш звонок. Пожалуйста, не вешайте трубку. Мы должны найти этого «двойника», работающего в управлении, и выяснить, что все это значит. Вы же являетесь нашей единственной надеждой, и поэтому мы хотим, чтобы вы помогли нам разобраться в этом деле. У вас просто нет другого выхода.

— Что за чушь, дружище! Быть может, вы действительно работаете в другом ведомстве, а может быть, и нет, кто знает. А даже если это и так, то какого черта я должен помогать вам? Это совсем не мое дело. Я лишь читаю детективы, но сам не участвую в подобных делишках.

— А вы подумайте о возможных для вас последствиях, — холодно прозвучал голос Пауэлла. — Вам ведь не может бесконечно везти. Кроме нас, вас разыскивают также другие, очень компетентные и решительно настроенные люди. Как вы справедливо заметили, это дело действительно не для вас. Только в один прекрасный момент кто-нибудь все же обязательно найдет вас. Без нашей помощи вам остается лишь надеяться, что вас первым обнаружит кто-то из настоящих сотрудников службы безопасности. Если это будем мы, тогда все в порядке. А если же мы на самом деле не являемся таковыми, то тогда, по крайней мере, вы будете знать, чего мы хотим от вас. Это все же гораздо лучше, чем действовать вслепую. В любой момент, когда вам не понравятся наши инструкции, вы можете отказаться выполнять их. И последний, решающий довод. Мы контролируем линию вашей связи с управлением, я имею в виду службу «Тревога». Кроме того, один из наших сотрудников постоянно прослушивает обычную телефонную связь с управлением. (Это, правда, было преувеличением.) Таким образом, единственная для вас возможность вернуться спокойно домой — это лично объявиться в Лэнгли. Как вам нравится идея отправиться туда в одиночку?

Пауэлл сделал паузу, но так и не дождался ответа.

— Я так и думал, что не нравится. То, что мы предлагаем, не будет так уж опасно для вас. В принципе все, что мы хотим, это чтобы вы продолжали скрываться и «трясли» наших противников, то есть заставляли бы их нервничать. А теперь вот что мы знаем на сегодня.

Пауэлл в сжатой форме передал Малькольму всю информацию, которой располагал. В тот момент, когда он закончил говорить, его помощник, ответственный за ведение «перехвата», подошел к нему и молча пожал в недоумении плечами. Озадаченный Пауэлл продолжил:

— Да есть, правда, еще один способ, как нам поддерживать связь. Вы знаете принцип работы с книжным шифром?

— Не очень... Вы лучше напомните-ка мне еще разок.

— Ну, хорошо. Прежде всего вам необходимо купить экземпляр книги «Тайна женщины» в бумажном переплете. Она издавалась только один раз, так что это облегчит вашу задачу. Запомнили? Отлично. Теперь дальше. Когда нам потребуется связаться с вами, мы опубликуем объявление в газете «Вашингтон пост», где-нибудь в первом ее разделе, под заголовком «Счастливые номера сегодняшнего розыгрыша лотереи», за которым последует целая серия цифровых групп, напечатанных через черточку. Первая группа цифр будет означать порядковый номер страницы, вторая — строки сверху и третья — слова в строке. Когда мы не найдем соответствующего слова в книге, то воспользуемся простейшим кодом «цифра — буква». А будет соответствовать единице, Б — двойке и так далее. При кодировании такого слова перед ним обязательно будет стоять цифра 13. «Вашингтон пост» перешлет нам любую информацию, какую вы захотите передать. Для этого вам следует указать на конверте ваш адрес и фамилию и приписать: «Лотерея, почтовый ящик № 1, «Вашингтон пост». Все понятно?

— Да, отлично. А можно будет пользоваться и впредь линией «Тревога»?

— Думаю, что лучше этого не делать. Очень рискованно.

Пауэлл видел, как агент, отвечавший за «перехват», в дальнем углу комнаты что-то яростно шептал в трубку переносного телефона.

Пауэлл спросил Малькольма:

— Вам что-нибудь еще нужно?

— Нет, ничего. А теперь скажите мне, что я должен сделать?

— Вы можете через некоторое время еще раз позвонить в управление по вашему телефону?

— И вести такой же длинный разговор?

— Совсем наоборот. Вам потребуется всего лишь одна или две минуты.

— Могу, но я хотел бы все же перебраться к другому телефону. Так что позвоню, но не раньше чем через полчаса.

— Хорошо. Наберите номер службы «Тревога», а мы соединим вас с ними. Вы скажете им следующее... — Пауэлл кратко проинструктировал Малькольма. Когда они все обговорили и были полностью удовлетворены, что поняли друг друга, Пауэлл сказал:

— И еще один момент. Выберите какой-нибудь район Вашингтона, где вы не собираетесь быть сегодня.

Малькольм задумался на мгновение и сказал:

— Чеви-Чэйс.

— Отлично, — сказал Кевин. — Ровно через час будет получено сообщение, что вас заметили в районе Чеви-Чэйс. Затем через полчаса полицейский этого районного отделения будет «ранен» во время преследования мужчины и женщины, похожих на вас и вашу девушку. Это заставит всех сконцентрировать свое внимание и людей на районе Чеви-Чэйс, что позволит вам передвигаться и действовать более свободно. Времени вам достаточно?

— Давайте сдвинем все на час позже, хорошо?

— Договорились.

— Да, а с кем я говорю, я имею в виду, как вас зовут?

— Зовите меня Роджерсом, Малькольм.

Связь прервалась. Не успел Пауэлл положить трубку, как агент, отвечавший за ведение «перехвата», подбежал к нему.

— Вы знаете, что выкинул этот сукин сын? Вы знаете, что он придумал? — Пауэлл только покачал головой в замешательстве. — Я скажу вам, что он сделал, этот сукин сын. Он объехал весь город и с помощью проволоки соединил вместе несколько телефонов-автоматов, а когда позвонил по одному из них, то все они подключились к разговору. Мы проследили разговор и «вычислили» первый автомат меньше чем за минуту. Наша группа по наружному наблюдению сразу же направилась туда. Однако они обнаружили лишь пустую телефонную будку, на которой висела сделанная от руки табличка «не работает», и следы манипуляций с проволокой и аппаратом. Им пришлось позвонить нам и попросить номер другого «перехваченного» телефона. К этому времени у нас уже было три таких номера, и кто знает, сколько еще автоматов он замкнул между собой, этот сукин сын!

Пауэлл откинулся назад и впервые за несколько дней весело, от всей души расхохотался. Когда же он обнаружил в личном деле Малькольма упоминание о том, что однажды летом тот временно работал в телефонной компании, Пауэлл вновь захохотал...

...Малькольм вышел из телефонной будки и направился к автостоянке. В арендованном у компании «Перевезите сами» грузовичке-пикапе с регистрационными номерами штата Флорида сидела большегрудая яркая блондинка в темных очках и жевала резинку. Малькольм остановился в тени деревьев и в течение нескольких минут внимательно изучал стоянку. Затем он подошел к грузовичку и забрался в кабину. Он показал Уэнди знаком, подняв оба больших пальца, что все, мол, в порядке, и начал тихо смеяться.

— Эй, в чем дело, — спросила она. — Что здесь такого смешного?

— Ты смешная кукла.

— Но ведь парик и фальшивая грудь — это была твоя идея! Я не виновата, если...

В знак протеста он поднял руку и прервал ее тираду.

— Это еще не все, — сказал он, продолжая смеяться. — Если бы ты только смогла посмотреть на себя со стороны.

— Ну, что же. Я же сказала, что не виновата, что я так хороша собой. — И она откинулась на сиденье. — Итак, что же они сказали?

Пока они ехали к другому автомату, Малькольм пересказал ей содержание состоявшегося разговора...

...Митчелл продолжал дежурить на линии «Тревога» начиная с первого звонка Кондора. Его раскладушка стояла в нескольких шагах от письменного стола. Он не видел солнца с того самого злополучного четверга. За эти дни он ни разу не принял душа. Даже когда он отправлялся в туалет, то обязательно брал с собой телефон. Руководитель службы «Тревога» уже обсуждал вопрос о том, что, может быть, стоит сделать ему серию тонизирующих уколов. Заместитель директора решил все же оставить Митчелла дежурным по линии «Тревога», так как он имел больше шансов, чем кто-нибудь другой, узнать голос Малькольма, если тот вновь позвонит им. Митчелл чертовски устал, но он был все же очень вынослив. Сейчас, к тому же, он был решительно настроен. Он подносил ко рту чашку своего «десятичасового» кофе, когда вдруг раздался телефонный звонок.

Он быстро схватил трубку, расплескав при этом кофе:

— 493-7282.

— Говорит Кондор.

— Где же, черт побери...

— Заткнитесь. Я знаю, что в данный момент вы пытаетесь засечь номер моего телефона, поэтому у меня очень мало времени. Я пока не буду вешать трубку и буду говорить, но хочу сразу же предупредить, что в управлении среди сотрудников работает «чужак».

— Что?!

— Кто-то из них работает «двойником». Тот человек в переулке, — Малькольм чуть было не сказал «Уэзерби», но вовремя спохватился, — первым выстрелил в меня. Я узнал его, так как он сидел в стоявшей неподалеку от здания общества автомашине в четверг утром. Второй человек, который приехал с ним, должно быть, сказал вам об этом, хотя... — Малькольм умышленно сделал маленькую паузу в ожидании выражения протеста, который действительно последовал немедленно.

— Воробушек был убит на месте. Вы...

— Я его не убивал! Зачем мне было это делать? Так вы, значит, не знали?

— Мы знаем лишь, что еще два человека убиты после того, как раздался ваш первый звонок.

— Возможно, я и убил того человека, который выстрелил в меня, но я не убивал Мароника...

— Кого?!

— Мароника. Ну, этого, которого звали Воробушек.

— Но его звали совсем не так. У него совершенно другая фамилия.

— Другая? Тогда почему тот человек, которого я подстрелил, громко позвал Мароника после того, как рухнул на землю? Вот поэтому-то я и решил, что именно Воробушка зовут Мароник. — («Полегче, без нажима, — подумал Малькольм, — главное сейчас — это не переиграть».) — Ну, теперь это уже не имеет никакого значения, так как времени остается мало. Те, кто ликвидировал сотрудников нашей секции, явно стремились узнать, что же знал Хейдеггер. Он рассказал всем нам о том, что обнаружил подозрительные несоответствия в финансовой документации. Он сказал, что намеревается сообщить об этом кому-то в Лэнгли. Вот почему я пришел к выводу, что там работает «двойник». Хейдеггер, как представляется, на самом деле передал эту информацию не тому, кому следовало.

Послушайте-ка, я, кроме этого, обнаружил кое-что интересное на квартире Хейдеггера, но мне думается, что я смогу без посторонней помощи разобраться в этом вопросе, если вы только дадите мне время. Я уверен, что вы наверняка разыскиваете меня. Я боюсь в одиночку объявиться у вас в Лэнгли или дать вам возможность самим найти меня. Не могли бы вы приостановить розыск хотя бы до тех пор, пока я не выясню то, что мне стало известно и что заставляет настолько волноваться наших противников, что они жаждут моей смерти?

Митчелл выждал несколько секунд. Ответственный за «перехват» в это время лихорадочно подавал ему знаки, чтобы он заставил Малькольма продолжать разговор. Наконец он произнес неуверенно:

— Я не знаю, сумеем ли мы это сделать или нет. Может быть, если...

— У меня нет больше времени. Я позвоню вам, когда выясню еще что-нибудь.

Связь прервалась. Митчелл посмотрел на своего помощника, но тот в ответ лишь отрицательно покачал головой.

— Что вы поняли из всего этого, черт возьми?

Митчелл, сидевший в кресле на колесиках, покачал головой:

— Ничего я не понял. Кроме всего, это и не входит в мои обязанности — понимать и давать оценки. По крайней мере, таким вопросам.

Митчелл обвел взглядом комнату. Когда он остановился на сотруднике, которого знал как опытного ветерана секретной службы, он спросил:

— Джейсон, вам что-нибудь говорит фамилия Мароник?

Незаметный человек, которого звали Джейсон, медленно, как бы в раздумье, наклонил голову в знак согласия!

— Что-то я припоминаю.

— И я тоже, — сказал Митчелл и снял телефонную трубку. — Картотека? Пришлите мне все досье на людей по фамилии Мароник, которые имеются у вас. Любые варианты ее написания, какие только вам придут на ум. Нам, очевидно, потребуется несколько копий к концу дня, так что поторопитесь.

Митчелл нажал на рычаг, а затем набрал номер телефона заместителя директора...

...Пока Митчелл ждал, чтобы его соединили с заместителем директора, Пауэлл связался со своим шефом.

— Наш друг отлично провел беседу, сэр.

— Рад слышать это, Кевин, очень рад.

Пауэлл продолжал, но уже более спокойным голосом:

— Немного правды вперемежку с отдельными пикантными сведениями, которые могут вызвать кое у кого определенное беспокойство и озабоченность. Это заставит ЦРУ начать поиски в нужном направлении. Только хочется верить, что они не додумаются, что это мы руководим игрой. Если вы окажетесь правы, то Мароник начнет нервничать. И тогда они еще больше будут стремиться найти нашего Кондора. А у вас есть какие-нибудь новости?

— Ничего новенького. Наши люди продолжают копаться в прошлом всех тех, кто интересует нас. Кроме нашей группы, только полиция знает о связи между Малькольмом и человеком, которого нашли убитым в квартире девушки. Полиция выдвинула официальную версию о том, что этот случай, как и исчезновение девушки, являются слагаемыми обычного, вполне заурядного дела об убийстве. Когда же наступит подходящий момент, эта маленькая деталь попадет в нужные руки. Насколько я могу судить, события пока развиваются точно по нашему плану. А теперь, судя по всему, мне придется присутствовать на очередном скучнейшем совещании, изображать внимание на лице и мягко подталкивать наших друзей в нужном направлении. Мне думается, что для вас сейчас лучше продолжать прослушивать линию «Тревога», но только прослушивать, а не перехватывать разговоры и в любой момент быть готовыми действовать.

— Слушаюсь, сэр. — Пауэлл положил трубку, оглядел своих улыбающихся сотрудников, находившихся в кабинете, а затем устроился поудобнее в кресле, чтобы наконец-то насладиться чашечкой кофе...

— Черт меня подери, если я хоть сколько-нибудь понимаю, что все это значит! — Офицер ВМС с силой прихлопнул ладонью по столу, как бы подчеркивая этим свои слова, и откинулся назад в огромном мягком кресле. В кабинете было душно. Подмышки у офицера вспотели, и на его кителе проступили темные пятна. «Нужно же, чтобы кондиционер испортился именно сегодня», — подумал он.

Заместитель директора терпеливо пояснил:

— Никто из нас также не уверен в том, что все это значит. — Он прокашлялся и продолжил с того самого места, на котором его прервали. — Как я уже сказал, кроме информации, полученной нами от Кондора, какой бы точной она ни была, в действительности мы не продвинулись ни на шаг вперед со времени нашей последней встречи.

Офицер ВМС склонился вправо и громко прошептал своему соседу, представителю ФБР, чем привел его в явное замешательство:

— А зачем тогда нужно было созывать это чертово совещание?

Испепеляющий взгляд заместителя директора не произвел на офицера никакого впечатления.

Заместитель директора продолжал говорить:

— Как вам известно, досье на Мароника исчезло. Мы запросили у англичан копию. Самолет ВВС должен доставить ее сюда через три часа. Я приглашаю вас всех высказать свое мнение и любые замечания, которые вы сочтете нужными сделать.

Представитель ФБР сразу же заявил:

— Я считаю, что Кондор частично прав. В рядах сотрудников ЦРУ орудует противник. — Его коллега, представитель из Лэнгли, сделал при этом кислую мину. — Однако, мне думается, мы должны говорить об этом факте в прошедшем времени, то есть — орудовал противник. Вне всякого сомнения, Уэзерби был «двойником». Вероятно, он использовал свой отдел, как базу для проведения какой-то операции с курьерами. Хейдеггер случайно узнал о ней. Когда Уэзерби обнаружил это, было решено ликвидировать сотрудников секции. Кондор остался единственной уцелевшей «ниточкой», которую требовалось «завязать». Но Уэзерби при этом допустил промах. Не исключено, что отдельные члены этой группы уцелели и продолжают действовать внутри управления, но я думаю, что судьба позаботилась об этом и источник утечки информации ликвидирован. Как мне кажется, сейчас самое главное для нас — это найти Кондора. Используя сведения, которые он может нам дать, мы попытаемся взять уцелевших членов группы — в том числе и этого Мароника, правда, если он вообще существует, и выяснить таким образом объем утечки.

Заместитель директора обвел взглядом кабинет. Он уже собирался объявить совещание закрытым, когда весьма пожилой человек привлек его внимание.

— Можно мне сделать несколько замечаний, господин заместитель директора?

— Конечно, сэр. Мы всегда приветствуем, когда вы высказываете свое мнение.

Присутствующие устроились поудобнее на своих местах и приготовились внимательно слушать. Офицер ВМС тоже подвинулся в кресле, хотя по его виду можно было судить, что он сделал это из простой вежливости, в которой так и сквозило явное разочарование и раздражение.

Прежде чем заговорить, весьма пожилой человек взглянул с любопытством на представителя ФБР.

— Я должен заметить, что я не согласен с нашим коллегой из бюро. Его объяснения весьма правдоподобны, но я вижу в них несколько несоответствий и слабых мест, которые вызывают у меня определенное беспокойство. Если Уэзерби являлся ведущим агентом группы, то как и почему он умер? Я знаю, что это спорный вопрос, по крайней мере, до тех пор, пока специалисты из лаборатории не закончат проведение тщательных и всесторонних исследований, которыми они сейчас занимаются. Я уверен, что, в конечном счете, они придут к выводу, что Уэзерби был убит. Такой приказ о его ликвидации мог быть отдан только с самого верха. Кроме того, я чувствую, что что-то здесь не вяжется с предполагаемой схемой «агент-двойник и курьеры». У меня нет ничего конкретного, просто интуитивное ощущение. Я считаю, что в целом нам следует действовать в том же направлении, в каком мы это делали до сих пор — только с двумя незначительными поправками.

Во-первых, следует разобраться в прошлом всех тех, кто интересует нас, и посмотреть, где перекрещиваются их пути. Кто знает, что мы можем обнаружить при этом? Во-вторых, давайте дадим Кондору возможность «полетать». Он ведь может обнаружить еще что-нибудь. Давайте сократим наши усилия по его розыску и сконцентрируемся на детальном изучении прошлого тех лиц, которых мы подозреваем. У меня есть еще несколько идей, над которыми мне хотелось бы поработать к следующей нашей встрече, если, конечно, у вас нет возражений. Вот и все, что я сейчас хотел сказать. Спасибо, господин заместитель директора.

— Спасибо, сэр. Конечно, господа, окончательное решение зависит от директора ЦРУ. Тем не менее, меня заверили, что наши рекомендации будут иметь определенный вес. До тех пор, пока не будет принято соответствующее решение, я намерен продолжать действовать так, как мы это делали до сих пор.

Весьма пожилой человек посмотрел на заместителя директора и сказал:

— Вы можете быть уверены в том, что мы, со своей стороны, окажем вам любую помощь и поддержку, насколько это только возможно.

Представитель ФБР немедленно откликнулся на это заверение:

— Можете полностью рассчитывать и на нас! — Он посмотрел с вызовом на весьма пожилого человека, который лишь как-то странно и многозначительно улыбнулся в ответ.

— Господа, — продолжил заместитель директора, — я хочу поблагодарить вас всех за ту помощь, которую вы оказываете нам как сейчас, так и в прошлом. Благодарю вас за то, что вы приняли участие в нашем совещании. Мы поставим вас в известность о времени нашей следующей встречи. До свидания.

Когда участники совещания стала расходиться, представитель ФБР случайно встретился взглядом с весьма пожилым человеком, в глазах которого искрилось откровенное лукавство. Он быстро вышел из кабинета. Морской офицер перед тем, как выйти, обернулся к представителю министерства финансов и недовольно проворчал:

— О господи, как бы я хотел находиться сейчас на службе во флоте. Эти скучные совещания просто изматывают меня.

Он презрительно фыркнул, надел форменную фуражку и проследовал из кабинета. Заместитель директора вышел последним...

— Все это мне совершенно не нравится!

Два человека шли, медленно прогуливаясь, по дорожкам парка, раскинувшегося на Капитолийском холме, держась в стороне от людей. Послеобеденная туристическая лихорадка постепенно спадала, а отдельные правительственные чиновники пораньше уходили с работы. Понедельник, как правило, не очень загруженный день для Конгресса и его служащих.

— Мне тоже все это не нравится, мой дорогой друг, однако нам следует принимать положение вещей таким, каким оно складывается, а не таким, каким бы мы хотели его видеть. — Представительный мужчина посмотрел изучающе на своего собеседника, человека впечатляющей внешности, и продолжил: — Мы теперь, по крайней мере, знаем немного больше, чем раньше. Например, сейчас нет сомнений в том, что необходимо ликвидировать Кондора.

— Я считаю, что не только его.

Порыв приятного вашингтонского ветерка донес голос человека впечатляющей внешности до его партнера, который поежился, несмотря на теплую погоду.

— Что вы хотите этим сказать?

В прозвучавшем ответе присутствовал заметный оттенок раздражения:

— Здесь что-то явно концы с концами не сходятся. Уэзерби был закаленным и очень опытным агентом. И хотя он был ранен, ему все же удалось убрать Воробушка. Вы действительно верите в то, что такой человек, как Уэзерби, мог громко выкрикнуть мою фамилию? Даже если допустить, что он совершил промах, то зачем же ему было нужно звать меня? Здесь явно что-то не так, нет никакой логики и смысла.

— Тогда я прошу вас сказать мне, в чем же здесь дело?

— Я не могу сказать этого с полной уверенностью. Однако происходит что-то такое, чего мы не знаем. Или, по крайней мере, чего я не знаю.

В голосе представительного мужчины явно прозвучала нотка нервозности и беспокойства:

— Я уверен, что вы не имеете в виду, что я утаиваю от вас часть информации?

Шум ветра заполнил затянувшуюся паузу. Затем Леви́н-Мароник очень медленно ответил:

— Я сомневаюсь в этом, однако такая возможность существует. Вам не стоит беспокоиться и протестовать, так как я не собираюсь принимать какие-либо меры для выяснения этой возможности. Однако я хочу, чтобы вы помнили наш последний разговор.

Собеседники шли некоторое время, не разговаривая. Они вышли из парка и не спеша двинулись по Восточной Капитолийской улице мимо здания Верховного суда. Наконец представительный мужчина нарушил молчание:

— Нет ли чего-нибудь новенького у ваших людей?

— Ничего. Мы прослушиваем все это время все телефонные звонки полиции и разговоры между оперативными группами ЦРУ и ФБР. Так как нас осталось только трое, мы не в силах сами заниматься поисками Кондора. Мой план состоит в том, чтобы перехватить группу, которая обнаружит и возьмет Кондора до того, как они упрячут его в безопасное место. Вы можете организовать так, чтобы они доставили его в какое-нибудь определенное место, или, по крайней мере, выяснить планы их дальнейших действий? Это здорово повысит наши шансы на успех.

Представительный человек кивнул головой в знак согласия, и Мароник продолжил:

— Что еще мне кажется странным, так это история с Ллойдом. Насколько я могу судить, полиция до сих пор не связала его с нашим делом. В той квартире ведь должно быть полно отпечатков пальцев Кондора, тем не менее полиция или же не обнаружила их, в чем я очень сомневаюсь, или же они не доложили о них по инстанции. Мне все это очень не нравится. Что-то здесь не стыкуется. Не могли бы вы выяснить, но только так, чтобы не привлечь их внимания и не заставить их действовать более активно?

Представительный человек вновь кивнул головой. Собеседники продолжали не спеша двигаться дальше, как будто направляясь домой после работы. К этому времени они уже удалились на три квартала от здания Капитолия и шли теперь по жилому району. В двух кварталах от них, дальше по улице, городской автобус остановился у тротуара, выбросил клубы дыма из выхлопной трубы и высадил небольшую группу пассажиров. Когда автобус тронулся, двое из них отделились от общей группы и направились в сторону здания Капитолия.

Малькольм тщательно взвесил все «за» и «против» возвращения арендованного грузовичка-пикапа в компанию. Конечно, он представлял собой сравнительно независимое средство передвижения для них, однако был слишком заметен. В Вашингтоне не так уж часто встретишь подобные грузовички-пикапы, особенно такие, на бортах которых крупно выведено: «Перевезите сами». Кроме того, его аренда стоила немалых денег, а Малькольм хотел сохранить как можно больше денег про запас. В конце концов он решил, что они вполне могут обойтись общественным транспортом, чтобы совершить те несколько поездок, которые он запланировал. Уэнди нехотя согласилась с ним. Ей очень нравилось водить этот пикап.

Это случилось в тот самый момент, когда они почти поравнялись с двумя мужчинами, шедшими навстречу им по другой стороне улицы. Резкий порыв ветра оказался слишком сильным, чтобы его выдержала заколка, которой Уэнди закрепила свободно сидящий парик. Ветер сорвал копну светлых волос с ее головы и бросил на мостовую. Парик покатился по ней, затем остановился и остался лежать жалкой кучкой почти на самой середине улицы.

От неожиданности и отчаяния Уэнди громко вскрикнула:

— Малькольм, мой парик! Достань его, подними скорей!

Ее резкий выкрик перекрыл шум ветра и затихающего уличного движения. На другой стороне улицы Леви́н-Мароник внезапно остановил своего спутника.

Малькольм понял, что Уэнди совершила ошибку, громко назвав его по имени. Он жестом приказал ей молчать и шагнул на мостовую между двумя припаркованными у тротуара автомашинами, чтобы подобрать сорванный ветром шарик. Малькольм заметил, что двое мужчин, остановившихся на другой стороне улицы, внимательно наблюдают за ним, поэтому он постарался выглядеть спокойным, хотя, правда, слегка смущенным за свою жену.

Леви́н-Мароник медленно, но решительно двинулся вперед, напрягая свои цепкие глаза, чтобы лучше рассмотреть через улицу этих двоих, мысленно делая последовательные сравнения внешних примет. Будучи достаточно опытным оперативником, он отбросил радостное возбуждение от фантастического совпадения и сконцентрировал все свое внимание на реальности момента. Левой рукой он расстегнул пуговицы своего пиджака. Краем глаза Малькольм увидел и мысленно зафиксировал все эти движения незнакомца, однако его внимание сейчас было приковано к копне волос, лежащей у его ног. Уэнди подошла к нему в тот момент, когда он выпрямился, держа парик в руке.

— О, черт возьми, проклятая штука, наверное, совсем испорчена? — Уэнди выхватила спутанную копну волос из руки Малькольма. — Я рада, что нам не пришлось далеко бежать за ним. В следующий раз я приколю его двумя...

Спутник Мароника уже давно не принимал личного участия в приведений активных операций. Он стоял на тротуаре и, не отрывая взгляда, пристально всматривался в молодую пару на другой стороне улицы. Его напряженный взгляд привлек взимание Малькольма как раз в ту самую секунду, когда он, не веря еще самому себе, произнес какое-то слово. Малькольм не расслышал то, что он сказал, однако понял, что что-то здесь не так. В этот момент его партнер появился из-за стоявшей у тротуара автомашины и начал переходить улицу.

Малькольм заметил расстегнутый пиджак и его правую руку, напряженно застывшую у пояса, готовую действовать.

— Беги! — Он оттолкнул Уэнди от себя и кинулся к стоявшей рядом спортивной машине. Когда он присел на корточки, то подумал с надеждой, что ему, наверное, просто мерещатся повсюду враги и что он реагирует на случайную ситуацию, как последний идиот.

Мароник хорошо знал, что ему не следует бежать по открытому месту, преследуя человека, который, скорее всего, был вооружен и к тому же теперь скрывается за надежным укрытием. Мароник хотел бы выманить его оттуда для прицельного выстрела. В то же время он видел, что партнерша противника убегает. Этого он не мог допустить. Когда его поднимающаяся вверх рука остановилась и замерла в воздухе, напряженное и хорошо скоординированное тело застыло в классической позе стрелка, готового открыть огонь. Тупорылый револьвер в его правой руке кашлянул один раз.

Уэнди успела быстро пробежать четыре шага, прежде чем до нее дошло, что она не знает, почему она вообще бежит. «Какая глупость», — подумала она, но при этом лишь слегка замедлила бег. Она нырнула в пространство между двумя запаркованными машинами и перешла на легкую трусцу. Не добежав несколько шагов до ряда туристических автобусов, выстроившихся вдоль тротуара, которые представляли собой надежное укрытие, Уэнди посмотрела в сторону Малькольма...

Пуля в стальной оболочке попала ей в шею. Уэнди подбросило вверх и медленно-медленно закружило, как будто она была кукольной балериной.

Малькольм сразу понял, что означает этот выстрел, однако он должен был сам убедиться в свершившемся. Он с усилием повернул голову влево и увидел странную смятую фигуру, лежавшую на тротуаре в шести метрах от него. Уэнди была мертва. Он знал, что она была мертва. За последние несколько дней он видел слишком много трупов, чтобы не распознать, как выглядит мертвый человек. Тоненькая струйка крови бежала по покатому тротуару по направлению к нему. Уэнди все еще крепко сжимала в своей руке парик.

Малькольм вытащил пистолет. Но только он высунул голову, как сразу же вновь раздался выстрел Мароника. Пуля звонко царапнула до капоту автомашины. Малькольм быстро спрятал голову вниз. Мароник начал стремительными зигзагами перебегать через улицу. У него осталось четыре патрона в барабане револьвера, и он еще дважды выстрелил на бегу, чтобы запугать Малькольма и не дать ему возможности выглянуть.

По иронии судьбы, Капитолийский холм в Вашингтоне имеет две характерные черты: этот район славится самым высоким уровнем преступности в городе и одновременно самым большим количеством полицейских. Выстрелы из револьвера Мароника и крики перепуганных туристов привлекли внимание одного из уличных полицейских, который тут же бегом направился к месту происшествия. Это был невысокий и очень солидный по комплекции мужчина, которого звали Артур Стеббинс. Он планировал через пять лет выйти в отставку. Переваливаясь с боку на бок, он бежал к месту возможного преступления в полной уверенности, что через несколько секунд к нему присоединятся его многочисленные коллеги. Первое, что он увидел, был человек, настороженно пересекающий улицу с револьвером в руке. Это оказалось также и последним, что он увидел в своей жизни, так как пуля, выпущенная из револьвера Мароника, пробила ему грудь.

Мароник понял, что попал в очень неприятное положение. Он надеялся, что в его распоряжении будет еще хотя бы минута времени до того, как появятся полицейские. За эту минуту он успел бы расправиться с Кондором и скрыться. Но вдруг он увидел двух полицейских, которые на бегу доставали оружие. Мароник быстро оценил обстановку и огляделся вокруг в поисках пути к отступлению.

Как раз в это самое время несколько утомленный и скучающий служащий Конгресса, возвращавшийся после работы домой, подъехал на своем красном «фольксвагене» к перекрестку и притормозил прямо позади Мароника, чтобы пропустить уличное движение по основной магистрали. Он так и не успел понять, что же происходит, как Мароник рывком распахнул дверь машины, выбросил его вон, ударив кулаком в лицо, и умчался на его красной «букашке».

Спутник Мароника как будто застыл на месте. Но когда он понял, что Маронику удалось скрыться, то, не мешкая, решил убраться восвояси. Пробежав несколько десятков шагов вдоль Восточной Капитолийской улицы, где он оставил свой черный «мерседес», он сел в него и унесся прочь. Малькольм поднял голову как раз вовремя, чтобы заметить номер машины.

Малькольм взглянул в сторону полицейских, которые суетились около своего убитого товарища. Один из них говорил в миниатюрный радиопередатчик, сообщая приметы Мароника и красного «фольксвагена», а также вызывая подкрепление и санитарную машину. До Малькольма дошло, что полицейские или не обратили еще на него никакого внимания, или приняли его за одного из прохожих, который оказался свидетелем убийства их коллеги. Он осмотрелся вокруг себя. Люди, толпившиеся позади припаркованных автомашин и вдоль подстриженных газонов, были слишком напуганы, чтобы кричать, по крайней мере, до тех пор, пока он не скроется из виду. Он быстро пошел по улице в сторону, откуда подъехал «фольксваген». Перед тем, как свернуть за угол, он оглянулся на неподвижное тело Уэнди, над которым склонился полицейский. Малькольм проглотил комок, застрявший у него в горле, повернулся и пошел дальше. Через три квартала он взял такси и направился в центр города. Он сидел, откинувшись на заднем сиденье, тело его слегка сотрясалось от сдерживаемых рыданий, а голова пылала, как в огне...

ПОНЕДЕЛЬНИК

(После полудня)

— Ну и дела, сэр. Словно сам ад разверзся, — в голосе Пауэлла прозвучала явная растерянность, которую он ощущал в этот момент.

— Что вы хотите этим сказать? — весьма пожилой человек на другом конце линии напряженно вслушивался, стараясь не упустить ни одного слова.

— На Капитолийском холме подстрелили девушку Кондора. По старому фото двое свидетелей перестрелки с некоторой долей сомнения опознали в нападавшем Мароника. Кроме того, они также опознали приятеля девушки — Малькольма, которому удалось скрыться. Насколько можно судить, Малькольм не пострадал во время перестрелки. Мароник по ходу дела застрелил еще и полицейского.

— Убийство двух человек в один день? Не слишком ли много даже для такого «занятого» человека, как Мароник?

— Я не сказал, что девушка убита, сэр.

После почти неуловимой паузы напряженный голос шефа произнес:

— Мароник, как хорошо известно, не промахивается, когда стреляет. Она убита, не правда ли?

— Нет, сэр, она жива, хотя Мароник промахнулся лишь самую малость. Еще бы доля миллиметра, и ей бы размозжило голову. А так у нее лишь довольно серьезное ранение. Сейчас она находится в госпитале в Лэнгли. Пришлось сделать ей небольшую операцию. На этот раз я лично принял необходимые меры безопасности и организовал надежную охрану. Нам только не хватает второго Уэзерби! Сейчас девушка все еще без сознания. Врачи говорят, что, вероятнее всего, она пробудет в таком состоянии несколько дней, и считают, что в итоге она выкарабкается.

В голосе весьма пожилого человека явно прозвучала надежда, когда он спросил:

— А что, не сумела ли она рассказать что-нибудь, ну, вообще сказать хоть что-то?

— Нет, сэр, — прозвучал разочаровывающий ответ Пауэлла. — Она находится без сознания с момента ранения. Я направил двух моих людей постоянно дежурить у нее в палате. Кроме двойной проверки каждого, кто входит туда, они ждут возможности поговорить с ней.

Кроме того, у нас возникла еще одна проблема, сэр. Полиция вне себя от ярости. Они намерены бросить все свои наличные силы на поиски Мароника. Убитый полицейский и раненая девушка на Капитолийском холме значат для них гораздо больше, чем наша погоня за шпионами. Пока что мне удается сдерживать их, но я не думаю, что смогу это делать долго. Если они начнут искать его по-настоящему, увязывая концы с концами, то неизбежно это станет известно в ЦРУ. Что мне следует делать в случае такого развития событий?

После короткой паузы весьма пожилой человек произнес:

— Ну, что же. Передайте им всю информацию, какой мы располагаем, только подредактируйте ее немного, с тем, чтобы дать им достаточно наводящих сведений по Маронику. Скажите им, чтобы они бросили все силы на его розыск. Заверьте также в том, что им будет оказана любая помощь с нашей стороны. Единственное, на чем мы должны настоять, это получение права на первый допрос Мароника, когда они его возьмут. Добивайтесь этого и передайте им, что я смогу получить официальное разрешение, чтобы подкрепить наше требование. Кроме того, скажите, чтобы они продолжали параллельно поиски Малькольма. Как вы думаете, похоже ли, что Мароник специально поджидал его в этом месте?

— Вряд ли. Мы нашли гостиницу, в которой Малькольм и девушка сняли комнату. Я думаю, что Мароник случайно оказался в этом районе и это просто воля случая, что он наткнулся на них. Если бы не полиция, он, пожалуй, покончил бы с Кондором. Да, и еще важный момент. Какой-то свидетель клянется, что Мароник был не один. Он, правда, не сумел как следует рассмотреть его спутника, но говорит, что тот был гораздо старше Мароника. Затем, после перестрелки, он исчез.

— А другие свидетели подтверждают эту информацию?

— Нет, никто больше ничего такого не заметил. Однако я склонен верить ему. Очевидно, это и был главный «двойник», которого мы ищем. Район Капитолийского холма является идеальным местом для проведения подобных встреч. Именно этим и можно было бы объяснить тот факт, что Мароник случайно наткнулся на Малькольма и его девушку.

— Да, я согласен с вами. Ну, что же, перешлите мне все, что у вас есть на этого загадочного Мароника. А не мог бы свидетель помочь нам составить его словесный портрет, воспроизвести контуры его лица или же вспомнить хотя бы номерной знак автомашины. Ну хоть что-нибудь?

— Нет, к сожалению, он не может сказать ничего определенного. Возможно, девушка сумеет помочь нам в этом деле, если она придет в себя.

— Да, — мягко сказал весьма пожилой человек, — это было бы большой удачей.

— У вас есть какие-нибудь указания для меня?

Весьма пожилой человек помолчал несколько секунд, а затем сказал:

— Опубликуйте-ка объявление в газете «Вашингтон пост», хотя нет, лучше поместите два объявления. Наш друг, где бы он сейчас ни находился, будет ждать сообщения от нас. Однако так как он, по всей вероятности, не очень организован, поместите также простое незашифрованное объявление на той же самой странице газеты, что и закодированный вариант. Попросите его связаться с нами. А во втором варианте сообщите ему, что девушка жива, что первоначальный план действий отменяется и что мы пытаемся продумать способ, как его доставить к нам самым безопасным образом. Нам остается лишь верить, что он уже достал или же сможет достать экземпляр необходимой книги для дешифровки наших сообщений. Мы, конечно, не можем сказать в незашифрованном объявлении ничего важного, так как не знаем, кто еще, кроме Малькольма, будет читать эти объявления.

— Наши коллеги сразу же сделают вывод, что мы придумали какой-то новый вариант, когда увидят их в газете.

— Конечно, это довольно неприятный момент, тем не менее мы постоянно имели в виду, что, в конце концов, нам придется объясняться с ними по этому вопросу. Однако мне думается, что я справлюсь с этой проблемой и сумею убедить их.

— А как поступит Малькольм, по вашему мнению?

Последовала очередная короткая пауза, прежде чем весьма пожилой человек ответил:

— Я не совсем уверен. Многое зависит от того, что он знает на самом деле. Мне кажется, он думает, что девушка убита. Он бы по-другому реагировал на сложившуюся ситуацию, если бы считал, что она жива. Может быть, мы сумеем использовать ее каким-то образом, ну хотя бы в качестве приманки или для Малькольма, или же для наших противников. Однако нам придется несколько подождать с этим и посмотреть, как будут развиваться события дальше.

— У вас есть еще просьбы?

— Да, у меня есть несколько задумок, однако в данный момент я не могу дать вам конкретных указаний. Продолжайте поиски Малькольма, Мароника и его компании, ищите любую информацию, которая может пролить свет на всю эту запутанную историю. И поддерживайте со мной постоянную связь. После совещания с нашими коллегами, я буду на обеде в доме моего сына...

— Я считаю, что это просто отвратительно! — Представитель ФБР наклонился, перегнувшись через стол, и впился взглядом в весьма пожилого человека. — Все это время вы знали, что убийство в Александрии самым непосредственным образом связано с этим делом, и тем не менее, не поставили нас в известность. Более того, вы запретили полиции сделать официальное сообщение и заняться расследованием обстоятельств убийства согласно существующим правилам и инструкциям. Просто отвратительно! К настоящему времени мы, пожалуй, уже выследили бы Малькольма и девушку, и они оба были бы уже в безопасности. Тем временем мы занялись бы вплотную поисками остальных. Я много слышал о мелочной гордости и межведомственном соперничестве, но здесь вопрос стоит о национальной безопасности! Смею вас заверить, что мы, сотрудники бюро, не позволили бы себе действовать подобным образом!

Весьма пожилой человек лишь улыбнулся в ответ на эту тираду. А ведь он только всего-навсего рассказал им о существующей связи между Мароником и убийством в Александрии! Трудно представить, как бы они рассвирепели, если бы узнали, какой еще информацией он располагает! Он оглядел озадаченные лица собравшихся. Ну, что же, пора помириться с ними или хотя бы успокоить их.

— Господа, господа. Я хорошо понимаю ваше раздражение. Но вместе с тем, мне думается, вы осознаете, что у меня есть достаточно веские основания для оправдания своих действий. Как вам всем хорошо известно, я считаю, что в ЦРУ имеет место утечка информации. И я хотел бы добавить, весьма ощутимая и значительная утечка. Я придерживался и придерживаюсь мнения, что эта утечка может свести на нет все наши усилия по расследованию этого дела. Поэтому нашей целью — признаем мы это или же нет — является положить конец этой утечке. А теперь скажите-ка, откуда я могу знать, что утечка информации не происходит именно из нашей группы? Вряд ли даже мы застрахованы от такой опасной возможности.

Он сделал паузу и перевел дух. Участники совещания, сидевшие вокруг стола, были слишком опытными работниками секретной службы, чтобы открыто и изучающе посмотреть друг на друга. И в то же время весьма пожилой человек сразу же почувствовал, как возросло напряжение в кабинете. Он молча поздравил себя с этой маленькой победой.

— Ну а теперь, — продолжил он, — хочу сказать, что, возможно, я был не совсем прав, когда скрывал всю имеющуюся информацию от членов нашей группы, хотя лично я и не считаю этого. Дело не в том, что я обвиняю кого-либо или полностью исключаю возможность того, что утечка идет именно через кого-то из присутствующих здесь. Я продолжаю все же считать, что мои действия были вполне оправданны и логичны. И я продолжаю верить, что вряд ли положение дел изменилось бы к лучшему, несмотря на заверения нашего друга из бюро. Я придерживаюсь точки зрения, что мы все еще топтались бы на том самом месте, где мы находимся сегодня. Но главное заключается не в этом, по крайней мере, не сейчас. Вопрос состоит в том, что нам следует делать дальше и как.

Заместитель директора оглядел присутствовавших. Никто из них, казалось, не жаждал высказать свое мнение и ответить на поставленный вопрос. Безусловно, подобная ситуация предполагала, что в этом случае сам заместитель лично должен был взять инициативу в свои руки. А он-то как раз этого и боялся. Он постоянно должен был помнить о том, как бы не наступить кому-нибудь на мозоль и не обидеть никого из участников совещания. Заместитель чувствовал себя гораздо свободнее, когда он принимал участие в проведении активных операций, когда ему приходилось думать и беспокоиться только о противнике. Он откашлялся и сделал ход, которого, как он надеялся, ожидал весьма пожилой человек:

— Что вы предлагаете, сэр?

Весьма пожилой человек улыбнулся. Добрый старый Дарнсуортх! Он, конечно, умел играть в эту игру, но все же не так хорошо. В какой-то степени пожилому человеку не хотелось ставить его в затруднительное положение. Он отвел взгляд в сторону от своего старого друга и задумчиво посмотрел в пространство.

— Честно говоря, господин заместитель, я и сам не знаю, что предложить. В общем, мне и сказать-то нечего. Но, главное, я считаю, что мы должны продолжать действовать.

Заместитель директора внутренне содрогнулся. Опять получилось так, что решение вновь зависело от него. Он оглядел поочередно сидевших вокруг стола людей, которые как-то сразу сникли, потеряли свой уверенный вид и энтузиазм. Они смотрели куда угодно, но только не на него. Тем не менее, он знал, что они внимательно наблюдают за каждым его движением. Заместитель вновь откашлялся. Он решил как можно быстрее покончить с этим неприятным для него делом.

— Итак, насколько я понимаю, ни у кого нет никаких новых идей и предложений. Поэтому я пришел к выводу, что будет вполне логично, если мы будем продолжать действовать так, как мы это делали до сих пор. («Что бы это ни означало», — подумал он.) Если нет других... — он на секунду приостановился, — я предлагаю прервать наше совещание.

Заместитель директора сложил свои бумаги, убрал их в портфель и быстро вышел из кабинета.

Когда остальные встали со своих мест, чтобы последовать его примеру, представитель армейской разведки наклонился к морскому офицеру и сказал:

— Я чувствую себя как близорукий невинный жених во время медового месяца, который никак ни на что не может решиться.

Морской офицер взглянул на своего коллегу и сказал:

— Передо мной такая проблема никогда не стоит...

...Малькольм трижды сменил такси, прежде чем направиться в северо-восточный район Вашингтона. Он расплатился с таксистом перед самым въездом в центральную часть города и двинулся дальше пешком по окрестным улицам. Еще во время поездки в такси он выработал план своих дальнейших действий — пусть пока еще слишком общий и не очень четкий, — но все же теперь у него был хоть какой-то план. Его первым пунктом было — найти надежное убежище, где бы ему можно было укрыться от своих преследователей.

На это потребовалось всего двадцать минут. Он заметил, что на него обратила внимание девушка и неторопливо двинулась за ним параллельным курсом по другой стороне улицы. На перекрестке она перешла улицу и, ступив на тротуар, «споткнулась» и упала на Малькольма, прижавшись к нему всем телом. Ее руки быстро пробежали по его бокам. Он почувствовал, как она вся напряглась, когда нащупала у него за поясом пистолет. Она отпрянула назад, и ее необычно яркие светло-карие глаза изучающе ощупали его лицо.

— Полицейский?

Судя по голосу, ей было никак не больше восемнадцати. Малькольм взглянул на ее торчащие как пружинки, до белизны вытравленные химией волосы и бледную кожу. От нее исходил сильный запах духов, взятых для пробы в магазине на углу улицы.

— Нет, я не полицейский. — Малькольм взглянул на выражавшее испуг лицо девушки. — Ну, скажем так, у меня довольно рискованная работа.

Он видел, что девушка все еще напугана, но понял, что она все же попытается не упустить шанса подработать.

Девушка снова наклонилась вперед и плотно прижалась к нему:

— А что вы делаете в этом районе?

Малькольм улыбнулся:

— А я хотел бы провести время с какой-нибудь девушкой вроде вас и готов хорошо заплатить за это. Так что если я на самом деле полицейский, то я даже не смогу вас арестовать за проституцию, так как это я ведь сам сделал вам предложение. Ну что, идет?

Девушка, в свою очередь, также улыбнулась в ответ:

— Конечно, идет. Я понимаю. Как вы намерены провести время?

Малькольм взглянул на нее. «Итальянка, — подумал он, — или, может быть, из Центральной Европы».

— А сколько вы берете?

Девушка оглядела Малькольма, явно оценивая его финансовые возможности.

— Двадцать долларов за короткий визит. — Было совершенно очевидно, что она всего лишь просила его согласия, а не требовала свою цену.

Малькольм хорошо знал, что ему следует как можно скорее убраться с улицы. Он взглянул на девушку.

— Я не тороплюсь, — сказал он. — Я заплачу вам... семьдесят пять долларов за всю ночь. И кроме того, за мной будет завтрак, если мы сможем воспользоваться вашей квартирой.

Девушка сосредоточенно думала. За такую сумму ей потребовалось бы работать целый день и полночи. И все же она решила поторговаться. Медленно она протянула руку и прикоснулась к Малькольму.

— Эй, дорогуша, ваше предложение, конечно, весьма заманчиво, но... — Она вдруг запнулась и почти отказалась от своего намерения, но затем все же продолжила: — А вы не могли бы заплатить мне сотню? Ну, пожалуйста, а? Я обслужу вас по первому классу.

Малькольм бросил взгляд на ее руку и кивнул в знак согласия:

— Хорошо, сто долларов. За целую ночь у вас на квартире. — Он вытащил из кармана и протянул девушке банкнот в пятьдесят долларов. — Половину сейчас, вторую позже. И не вздумайте выкинуть какой-нибудь трюк или пригласить кого-нибудь в гости.

Девушка выхватила деньги из руки Малькольма:

— Никаких трюков. Я буду одна. Но для вас я уж постараюсь исполнить все на высшем уровне.

Она взяла его за руку и повела вдоль улицы.

Когда они подошли к следующему перекрестку, она шепнула ему на ухо:

— Подождите секунду меня здесь, дорогуша. Мне нужно переговорить с одним человеком.

Девушка отпустила его руку, прежде чем он успел среагировать на ее слова, и торопливо направилась к слепому, торговавшему карандашами на углу улицы.

Малькольм прислонился спиной к стене дома, сунул руку под пиджак и взялся за рукоятку пистолета, которая сразу же стала влажной от пота.

Малькольм видел, как девушка отдала пятьдесят долларов слепому, который в ответ на это пробормотал несколько слов. Затем она быстро пошла к стоявшей поблизости телефонной будке, не обращая внимания на парня, который умышленно толкнул ее. На будке висела табличка «Телефон не работает», однако, несмотря на это, девушка открыла дверь. Она полистала телефонную книгу, или, по крайней мере, так показалось Малькольму. Ему не очень хорошо было видно, что она там делала, так как она стояла спиной к нему. Затем девушка закрыла дверь и быстро подошла к нему.

— Прошу прощения за задержку, дорогуша. Просто небольшое дельце. Вы не очень возражаете, а?

Когда они поравнялись со слепым, Малькольм остановился, оттолкнул девушку в сторону и сорвал с него темные очки с толстыми стеклами. Внимательно наблюдая за изумленной его действиями девушкой, Малькольм бросил взгляд на продавца карандашей. Увидев две пустые глазницы, он вновь надел очки на слепого. Потом сунул бумажку в десять долларов в чашку, стоящую перед ним, и сказал:

— Прости, старина.

Слепой рассмеялся в ответ хриплым голосом:

— Забыто и прощено, сэр.

Когда они отошли на некоторое расстояние, девушка взглянула на него удивленно и спросила:

— Зачем вы это сделали?

Малькольм посмотрел на ее озадаченное лицо:

— Просто проверка.

Ее квартира оказалась просто одной комнатой с крошечной кухней, в углу которой был туалет и некое подобие душа. Как только они вошли внутрь, девушка заперла дверь на замок и задвижку. Малькольм, в свою очередь, накинул дверную цепочку — для надежности.

— Я вернусь через секунду, дорогуша. Раздевайтесь. Уж я вам покажу сейчас, где раки зимуют. — И она исчезла за занавеской, отделявшей душ от кухни.

Малькольм взглянул в окно. Третий этаж. Никто не сможет забраться снаружи в комнату. Отлично. Дверь была прочной и к тому же надежно заперта на двойной запор. Он был уверен, что никто не только не следил за ними, но даже не обратил на них никакого внимания. Он медленно разделся, положил пистолет на маленький столик, стоявший около кровати, и накрыл его старым номером журнала «Ридерз дайджест». Кровать заскрипела, когда он лег на нее.

У него мучительно болела голова и ломило все тело, но он знал, что должен вести себя вполне естественно.

Занавеска раздвинулась, и девушка вернулась в комнату. Глаза ее неестественно ярко блестели. На ней была черная ночная рубашка с длинными рукавами, сквозь расстегнутый перед которой была видна ее грудь — худая и плоская. Все ее тело тоже было худое, почти костлявое. Голос девушки прозвучал издалека:

— Прошу прощения, что я так долго отсутствовала, сладость моя.

Она забралась на кровать и притянула его голову к своей груди.

Долгое время они лежали так. Наконец Малькольм взглянул на девушку. Ее тело слегка вздрагивало. Она спала. Малькольм встал с кровати и пошел в душ. На бачке грязного туалета он обнаружил ложку, кусок резинового шланга, коробку спичек и самодельный шприц. Маленький пластиковый пакетик был еще на две трети заполнен белым порошком. Теперь Малькольму стало ясно, почему ночная рубашка девушки была с длинными рукавами — чтобы скрыть следы от уколов.

Малькольм осмотрел квартиру. Он нашел четыре смены нижнего белья, три кофточки, две юбки, два платья, одну пару джинсов и красный свитер, идентичный фиолетовому, валявшемуся на полу. В стенном шкафу висел порванный плащ. В коробке из-под туфель, которую он обнаружил на кухне, Малькольм увидел шесть квитанций за возвращенные личные вещи, выданные девушке при освобождении из Вашингтонской тюрьмы. Там же он нашел билет ученицы средней школы двухгодичной давности. Мэри Рутх Розен. Из съестного он ничего в квартире не нашел, кроме пяти шоколадных батончиков, остатков кокосового ореха и грейпфрутового сока. Он проглотил все. Под кроватью Малькольм обнаружил пустую бутылку из-под вина «Морен Дэвид» и поставил ее в распорку к двери. По теории, если кто-то откроет снаружи дверь, то бутылка разлетится с шумом на кусочки. Он поднял с кровати отяжелевшее тело девушки, положил в обшарпанное кресло и прикрыл сверху одеялом. Девушка даже не пошевелилась. Вряд ли для нее будет иметь какое-нибудь значение то, что она проведет эту ночь не в обычных условиях комфорта. Малькольм вынул линзы из глаз и улегся в кровать. Через пять минут он уже крепко спал...

ВТОРНИК

(С утра до раннего вечера)

Малькольм проснулся вскоре после семи, но провалялся в кровати еще почти целый час, прикидывая всевозможные варианты. В конце концов, он все же решился провести задуманную операцию. Он бросил взгляд в сторону кресла. Девушка ночью сползла с него на пол и сейчас, натянув одеяло на голову, тяжело дышала во сне.

Малькольм встал и с большим трудом поднял ее и положил на кровать. Девушка даже не пошевельнулась.

Импровизированный душ представлял собой не что иное, как протекавший шланг, присоединенный к водопроводному крану. Поэтому Малькольму пришлось вымыться едва-едва теплой водой. Ему удалось даже побриться, воспользовавшись безопасной бритвой, которой, очевидно, кто-то уже брился. Однако он побрезговал почистить зубы чужой зубной щеткой.

Перед тем, как покинуть квартиру, Малькольм взглянул на спящую девушку. Их договоренность была на сто долларов, а он заплатил ей пока что лишь пятьдесят. Он знал, на что девушка употребила эта деньги, поэтому с большой неохотой положил вторую половину условленной суммы на комод. В конечном счете, ведь это были не его деньги.

В трех кварталах от квартиры девушки он нашел ресторанчик «Хот шоп», где позавтракал в шумной компании местных жителей, направлявшихся на работу. Покончив с завтраком, он сначала зашел в ближайший магазин «Драг стор», а затем в пустом туалете автозаправочной станции «Галф» почистил зубы. Было 9.38 утра.

Найдя свободный телефон-автомат, Малькольм при помощи монет, разменянных в «Галфе», сделал два звонка. Сначала он позвонил в «Справочную», а затем, получив номер телефона, соединился с небольшим учреждением в Балтиморе.

— Бюро регистрации автомобилей. Чем я могу помочь вам?

— Меня зовут Уинтроп Эстес, я живу в Александрии, — ответил Малькольм. — Я хотел поинтересоваться, не могли бы вы помочь мне отблагодарить одного человека за оказанную им любезность.

— Я не очень хорошо понимаю, чего вы хотите.

— Дело в том, что вчера я возвращался с работы домой на машине и вдруг прямо посреди улицы у меня перевернулся аккумулятор. Я поставил его на место, но часть электролита, очевидно, вытекла, и я никак не мог снова завести двигатель. Я уже собирался бросить это дело и убрать хотя бы машину с проезжей части, толкая ее руками, как вдруг сзади подъехал этот человек на своем «мерседесе». С большим риском для своей машины он толкал бампером мою до тех пор, пока двигатель не завелся. Прежде чем я успел поблагодарить его, он уехал. Хорошо еще, что я сумел запомнить номер его автомашины. Так вот, я хотел бы послать ему хотя бы открытку с выражением своей признательности, или выпить с ним, или еще как-нибудь отблагодарить его. В Вашингтоне не так уж часто приходится встречаться с таким благородным отношением к ближнему.

Человек на другом конце линии был тронут:

— Да, такие случаи встречаются чертовски редко. Толкать чужую машину своим «мерседесом»! Вот это парень! Значит, я так понял — у него номерной знак штата Мэриленд, и вы хотите, чтобы я проверил по нашей картотеке и сказал вам, кто этот человек, не так ли?

— Совершенно верно. Вы можете сделать это?

— Ну... официально нам запрещено это делать, но что значит маленькое отклонение от правил ради такого необычного случая? Вы можете назвать номерной знак автомашины?

— Мэриленд E-49387.

— E-49387. Записал. Подождите секунду, и я дам вам его фамилию и адрес.

Малькольм услышал, как на другом конце линии трубку положили на какую-то твердую поверхность. Послышался звук шагов, которые сначала затихли на фоне стрекота пишущей машинки и неясных голосов, а затем приблизились вновь.

— Господин Эстес? Я все нашел. Черный «мерседес» зарегистрирован на имя некоего Роберта Т. Этвуда, проживающего в доме 42 по переулку Элвуд, говорю по буквам — Э-л-в-у-д, район Чеви-Чэйс. У этих людей, видимо, денег куры не клюют. Это ведь один из самых фешенебельных пригородов Вашингтона. Он, пожалуй, может позволить себе сделать одну-две царапины на своей машине. Только это все же странно, что он так поступил. Обычно эти люди совершенно равнодушны к бедам других, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Да, я понимаю, что вы хотите сказать. Ну, что же, огромное вам спасибо.

— Эй, не благодарите, не за что. Очень рад был помочь вам ради такого случая. Только, прошу, не очень-то распространяйтесь об этом. Вам ясно, о чем идет речь? Можно и Этвуда предупредить. Хорошо?

— Договорились.

— Вы уверены, что все правильно записали? Роберт Этвуд, дом 42, переулок Элвуд, Чеви-Чэйс.

— Да, я все записал. Еще раз благодарю.

Малькольм повесил трубку и сунул листок с записанным адресом в карман.

Вряд ли он вообще понадобится ему, чтобы запомнить фамилию Этвуд. Не зная почему, он вернулся в ресторанчик, где выпил еще кофе. Насколько он мог судить, пристально оглядывая посетителей, никто не обращал на него никакого внимания.

На стойке бара лежал экземпляр утреннего выпуска «Вашингтон пост». Машинально Малькольм начал просматривать газету. Сообщение для себя он нашел на двенадцатой странице. Да, они решили действовать наверняка. Объявление длиной почти в десять сантиметров и набранное крупным шрифтом гласило:

«Кондор, позвони домой».

Малькольм ухмыльнулся и даже не удосужился взглянуть на зашифрованное объявление о результатах лотереи, помещенное рядом. Если он позвонит, то они попросят его или приехать, или, по крайней мере, получше спрятаться. Как раз этого-то он и не собирался делать. Они не могли ему сообщить в шифровке ничего такого, что могло бы представлять для него хоть какой-нибудь интерес. Теперь это не имело никакого значения. Их инструкции потеряли всю свою ценность вчера на Капитолийском холме.

Малькольм призадумался, сосредоточенно нахмурив брови. Если план осуществить не удастся, то все дело провалится. Кроме того, для него самого это будет означать смерть. Однако Малькольма это не так уж сильно волновало. Его гораздо больше беспокоило то, какой непоправимой утратой ценной информации может обернуться его неудача. На всякий случай, он обязательно должен поделиться этой информацией с кем-нибудь. Но он не мог допустить, чтобы кто-либо узнал о ней до того, как он попытается осуществить свой план. А это значит — задержка во времени. Он должен найти способ, как передать эту информацию с запозданием.

Идею подала ему вывеска, светящаяся на другой стороне улицы. Он принялся писать, пользуясь письменными принадлежностями, оказавшимися у него под рукой. Через двадцать минут он засунул краткое изложение событий последних пяти дней и оценки их возможного дальнейшего развития в три маленьких конверта, которые он выпросил у официантки. Салфетки он отправит в ФБР, завалявшиеся в бумажнике листочки он положил в конверт, адресованный ЦРУ, а карту Вашингтона, взятую на бензоколонке «Галф», — в газету «Вашингтон пост». Он положил все три маленьких конверта в один большой, купленный в магазине «Драг стор». Малькольм с трудом просунул большой конверт в почтовый ящик. Выемка почты, было написано на нем, производилась в 14.00. Этот конверт предназначался для банка Малькольма, который по вторникам почему-то закрывался тоже в 14.00. Он рассчитал, что служащие банка сумеют получить и переправить его письма адресатам не раньше, чем через день. Следовательно, он располагал запасом времени, по крайней мере, в двадцать четыре часа, в течение которых он должен осуществить свой план. Кроме того, Малькольм передал все, что он знал по этому делу, кому следует. И поэтому теперь он считал себя свободным от всяких обязательств...

...В то время, как Малькольм проводил остаток дня, стоя в длиннющей, как всегда, очереди туристов, желающих подняться на верхушку монумента Джорджу Вашингтону, агенты службы безопасности и полицейские сбились с ног, разыскивая его по всему городу, и потихоньку зверели от ярости. Оперативные сотрудники и агенты буквально сталкивались нос к носу, расследуя одну за другой ложную информацию о местонахождении Малькольма. Три группы сотрудников, представляющих три самостоятельные службы безопасности, прибыли одновременно на автомашинах в небольшую гостиницу для проверки независимо друг от друга полученных данных о том, что там находится Малькольм. Эти данные также оказались ложными. Хозяйка так и не поняла, что же, в конце концов, случилось, даже после того, как раздраженные сотрудники покинули гостиницу. Служащий Конгресса, который отдаленно напоминал внешним видом Малькольма, был схвачен и задержан патрулирующими улицы города сотрудниками ФБР. Через полчаса после того, как личность его была установлена и его освободили из-под ареста, он был вновь схвачен — на этот раз уже вашингтонской полицией — и задержан для расследования. Корреспонденты и репортеры надоедали и без того уже нервничавшим официальным представителям бесконечными вопросами в отношении загадочной перестрелки на Капитолийском холме. Конгрессмены, сенаторы и политические деятели всевозможных толков и направлений названивали в спецслужбы и ведомства, справляясь о распространившихся слухах об утечке секретной информации, касающейся национальной безопасности. Конечно, все, кому они звонили, отказывались обсуждать эти вопросы по телефону.

Кевин Пауэлл снова пытался решить загадку Кондора и найти Малькольма. В этот прекрасный весенний день, пока он шел по Восточной Капитолийской улице, эти таинственные вопросы продолжали тревожить его. Ни деревья, ни дома на этой улице не подсказали ему ответа, поэтому в 11.00 он отказался от дальнейших поисков и отправился на встречу со своим шефом — фактическим руководителем всей операции.

Пауэлл немного опоздал, но, когда он стремительно вошел в кабинет шефа, его не встретил укоризненный взгляд весьма пожилого человека. Напротив, сегодня шеф был настроен гораздо доброжелательнее, чем обычно. Поначалу Пауэлл подумал, что эта душевная теплота специально предназначалась для незнакомца, который сидел за маленьким столиком. Но постепенно он пришел к выводу, что она была искренней.

Незнакомец был одним из самых крупных и высоких людей, каких когда-либо встречал Пауэлл. Правда, пока он сидел, трудно было точно определить его рост, однако Пауэлл прикинул, что он равняется, по крайней мере, 215 сантиметрам. Фигура его была массивной, а вес достигал примерно 150 килограммов. Тело его просто распирало дорогой, хорошо сшитый костюм. Черные густые волосы были аккуратно приглажены. Пауэлл заметил, что маленькие узкие глазки незнакомца спокойно, очень внимательно и как бы оценивающе разглядывали его.

— А, Кевин, — произнес весьма пожилой человек, — это просто замечательно, что вы присоединились к нам. Я не думаю, что вы знакомы с доктором Лофтсом.

Пауэлл не был лично знаком с ним, однако знал о его работе. Доктор Крауфорд Лофтс являлся, пожалуй, самым выдающимся психиатром-диагностом. Тем не менее, о его специализации знал лишь очень ограниченный круг официальных лиц. Доктор Лофтс возглавлял «Психиатрический центр анализа и диагностики» при ЦРУ.

Заказав кофе для Пауэлла, весьма пожилой человек повернулся к нему и сказал:

— Доктор Лофтс сейчас работает над нашим Кондором. За последние несколько дней он встречался и беседовал о нем с разными людьми, изучал личное дело и работу нашего друга и даже пожил немного в его квартире. Если я не ошибаюсь, они называют это попыткой «воссоздания активного образа» объекта изучения. Доктор, объясните, пожалуйста, сами, у вас это лучше получится.

Пауэлл удивился мягкости, которая прозвучала в голосе Лофтса:

— Мне думается, вы почти все уже сказали, дорогой друг. Я главным образом пытаюсь представить себе, как бы поступил Малькольм в той или иной ситуации, учитывая его прошлое и настоящее. Я бы так подытожил свои выводы: он будет импровизировать неожиданно и изобретательно и в то же самое время будет игнорировать любые ваши инструкции и указания, если они не будут соответствовать тому, чего он сам хочет.

Доктор Лофтс, видимо, не очень любил распространяться о своей работе по любому поводу. Это тоже удивило Пауэлла, и он не был готов к тому, что Лофтс внезапно замолчит.

— А что вы делаете для решения этой проблемы? — спросил Пауэлл, заикаясь и чувствуя себя при этом ужасно глупо, услышав собственную импровизацию, выраженную вслух.

Доктор поднялся, собираясь уходить. Да, ростом он был, по крайней мере, 215 сантиметров.

— Я направил своих сотрудников в различные районы города, где, как мне кажется, может объявиться Малькольм. Если вы разрешите, я хотел бы вернуться к ним, чтобы посмотреть, как у них идут дела.

Коротко и вежливо кивнув на прощание весьма пожилому человеку и Пауэллу, доктор Лофтс вышел из кабинета.

Пауэлл взглянул на шефа:

— Как вы думаете, у него есть хоть какой-нибудь шанс добиться успеха?

— Нет, не больше, чем у кого-либо другого. Он тоже это понимает. Он ведь имеет дело с огромным количеством постоянно изменяющихся факторов, поэтому ему ничего не остается делать, как только строить логические догадки. Это понимание своих ограниченных возможностей является его весьма ценным качеством.

— Зачем же тогда вообще нужно было прибегать к его услугам? Ведь мы можем получить любое дополнительное количество сотрудников, сколько потребуется, и не обращаться за помощью в психиатрический центр.

Глаза весьма пожилого человека лукаво заблестели, однако голос его прозвучал довольно холодно:

— А это затем, мой дорогой друг, что никогда не мешает иметь побольше «охотников», конечно, при условии, если они охотятся каждый по-своему. Я очень хочу найти Малькольма, поэтому я не хочу упускать ни малейшего шанса. А теперь скажите-ка мне, как идут ваши дела.

Пауэлл кратко информировал шефа о своих действиях. Его информация сводилась практически к тому же, что и в начале операции: никакого прогресса...

...В 16.30 Малькольм решил, что настала пора угнать автомашину. Он мысленно взвесил множество способов, как обзавестись средством передвижения, но быстро отбросил их один за другим, как слишком рискованные. Судьба в лице «Американского легиона» и определенной продукции завода алкогольных напитков штата Кентукки помогла Малькольму решить эту проблему.

Если бы не «Американский легион» и не его национальная конференция на тему «Молодежь и наркотики», Алвин Филлипс никогда бы не побывал в столице, а уж тем более около монумента Вашингтону. Глава организации в штате Индиана выбрал именно его для полностью оплаченной поездки на национальную конференцию, чтобы Алвин узнал все, что сможет, о вреде наркотиков для молодежи. На конференции ему выдали пропуск, который, помимо прочего, давал ему возможность не стоять в длинной очереди посетителей монумента, а сразу подняться на верхушку «карандаша». Накануне вечером он потерял этот пропуск, однако чувствовал себя обязанным осмотреть монумент хотя бы снаружи, чтобы рассказать о нем, когда вернется к себе домой.

А если бы не определенная продукция завода алкогольных напитков штата Кентукки, Алвин не был бы в таком состоянии опьянения, в котором он находился в данный момент. Этот завод любезно обеспечил каждого участника конференции бесплатной бутылкой своего лучшего виски. Алвин так расстроился из-за документального фильма, показанного накануне, который наглядно демонстрировал, как употребление наркотиков в большинстве случаев ведет к аморальному поведению совсем молоденьких девушек, что вечером того же дня выпил один всю бутылку, сидя в номере гостиницы. Ему так понравилось это виски, что он купил себе еще одну бутылку, чтобы «выбить клин клином» и достойно завершить участие в конференции. К моменту закрытия пленарных заседаний он уже успел прикончить добрую половину бутылки и добраться, хотя и с некоторым трудом, до монумента.

Это не Малькольм нашел Алвина. Просто Алвин подошел к очереди желающих посетить монумент. Когда он оказался среди них, он не стал скрывать от всех, кто мог слышать его, что он торчит на этом проклятом солнцепеке только из-за чувства патриотизма. Он мог бы и не стоять здесь в очереди, а отправиться прямо на чертову верхушку, если бы не эта проклятая вульгарная девчонка, которая вытащила у него бумажник, где лежал этот чертов пропуск. Он, конечно, здорово надул ее, ведь в бумажнике были не деньги, а всего лишь аккредитивы, лучшее, что вы можете купить за деньги для дальней поездки. Правда, у нее была роскошная грудь, черт побери, этого у нее не отнимешь. Проклятье, ведь он всего-то и хотел — прокатить ее в своем новом автомобиле.

Как только Малькольм услышал слово «автомобиль», он сразу же возненавидел вульгарных девчонок, черт бы их побрал, и стал с горячей симпатией относиться к «Американскому легиону», штату Индиана, кентуккскому виски и новенькому «крайслеру» Алвина. После нескольких общих замечаний он дал понять Алвину, что тот беседует также с ветераном одной из американских войн и что — так уж случилось — автомобили его хобби.

— Давай-ка шлепнем еще по одной, Алвин, старина!

— А что, правда?! Ты действительно разбираешься в автомобилях?

Упоминание о таких важных вещах заставило Алвина оторваться на некоторое время от бутылки. Зарождающаяся дружба, однако, не помешала ему через несколько мгновений снова приникнуть к ней.

— Хочешь посмотреть на настоящего красавца? Только что купил себе абсолютно новенький «крайслер». Приехал на нем сюда прямо из Индианы. Ты был когда-нибудь в Индиане? Ты должен обязательно приехать ко мне в гости. Повидать меня и мою старушку. Она, правда, невесть какая красавица, так себе, и посмотреть-то не на что. Нам ведь по сорок четыре, ты знаешь. А я выгляжу на сорок четыре, а? Да, на чем же это я остановился? Ах да, моя старушка. Очень хорошая женщина. Слегка полновата, но какого черта, я всегда говорю...

К этому времени Малькольму путем сложных маневров удалось вывести потихоньку Алвина из толпы и направить его к автостоянке. Он также раз пять-шесть прикладывался к бутылке Алвина, которую тот после каждого глотка снова прятал под свой влажный от пота пиджак. Малькольм подносил бутылку к закрытым губам и делал глотательные движения кадыком, как бы наслаждаясь выпивкой. Он не хотел, чтобы алкоголь притупил его реакцию сегодня вечером. Когда наступала очередь Алвина, он с лихвой компенсировал воздержание Малькольма. К тому времени, как они добрались до стоянки, в бутылке осталось виски на три пальца.

Малькольм и Алвин шли и оживленно разговаривали об этой проклятой богом молодежи и ее чертовых наркотиках. Особенно много они говорили о девушках, молоденьких девушках, которые танцуют под оркестр во время торжественных процессий и разных мероприятий, увеселяя публику в штате Индиана, зацикленных на марихуане и готовых на все, ну, правда, на все ради этого проклятого наркотика. На все. Малькольм как бы между прочим упомянул, что он как раз знает, где можно найти двух таких девушек, которые только и ждут момента, когда они смогут сделать все, что тебе только угодно, ради этой проклятой марихуаны. Алвин прервал его и спросил с печалью в голосе:

— Правда знаешь?

Алвин надолго задумался, когда Малькольм («Джон») заверил его в том, что это действительно так. Малькольм не мешал беседе идти своим чередом, а потом ненавязчиво, как бы исподволь, помог Алвину самому предложить встретиться с этими девушками с тем, чтобы он мог рассказать своим в родном штате Индиана, как в действительности обстоят дела с молодежью и наркотиками. На самом деле. Так как девушки находились сейчас где-то в «общественном месте», то, наверное, будет лучше, если «Джон» отправится за ними один, возьмет их и привезет сюда. Потом они все смогут поехать в гостиницу Алвина и там спокойно побеседовать. Правда, ведь гораздо лучше, если они поговорят там, а не здесь. Заодно можно будет выяснить, почему они готовы на все, н-а в-с-е ради этой проклятой марихуаны. Алвин отдал Малькольму ключи, как только они подошли к сверкающему новому автомобилю.

— Бак полон, бензина хватит. Уверен, что тебе не потребуются деньги? — Алвин покопался в карманах и достал потертый бумажник. — Ты возьми сколько тебе нужно, эта дрянь утащила вчера вечером лишь одни аккредитивы.

Малькольм взял бумажник. Пока Алвин трясущимися руками подносил бутылку ко рту, его новый друг вытащил из бумажника все документы и в том числе регистрационную карточку с номером на машину. Затем он протянул бумажник Алвину.

— На, возьми, — сказал он. — Я не думаю, что они захотят получить от нас деньги. Во всяком случае, не сейчас.

Он улыбнулся с видом заговорщика. Когда Алвин увидел эту улыбку, его сердце забилось чуточку быстрее. Он сейчас уже так здорово набрался, что его лицо вряд ли могло выражать какие-либо эмоции.

Малькольм открыл дверь машины. На переднем сиденье лежала смятая голубая кепочка. На полу стояла картонная упаковка из шести банок пива, которое Алвин купил, чтобы не так мучиться от жары. Малькольм надел кепочку на голову друга и обменял теперь уже пустую бутылку виски на упаковку пива. Он посмотрел на раскрасневшееся лицо и затуманенные глаза. Пару часов на таком солнцепеке, и Алвин будет совсем готов. Малькольм улыбнулся и показал на газон.

— Когда я вернусь с девушками, мы найдем тебя вон там, а потом поедем к тебе в гостиницу. Ты нас сразу узнаешь, потому что они обе большегрудые. Я приеду с ними как раз к тому времени, когда ты уже прикончишь свое пиво. Ни о чем не беспокойся.

Он дружески подтолкнул спотыкающегося Алвина в направлении нежных объятий городского парка. Выезжая со стоянки, он взглянул в зеркало заднего обзора и успел увидеть, как Алвин рухнул на траву далеко в стороне от всех остальных отдыхающих, а затем принял сидячее положение. Малькольм не успел еще свернуть за угол, как Алвин открыл банку и жадно припал к ней, медленно потягивая пиво.

Бензобак автомобиля был почти полон. Малькольм направился к кольцевой дороге, которая шла вокруг города. Он сделал короткую остановку у авторесторанчика в районе Чеви-Чэйс, где проглотил бутерброд с обжаренным сыром и заодно воспользовался туалетом. Там же он проверил свой пистолет.

Дом № 42 по переулку Элвуд оказался на самом деле целым поместьем. Сам дом был едва виден с дороги. Добраться до него можно было по перекрытому прочными металлическими воротами узкому проезду, который являлся частной собственностью Этвуда. Дом ближайшего соседа находился на расстоянии по меньшей мере полутора километров. С трех сторон дом был окружен густым лесом и кустарником. Территория между домом и дорогой была частично очищена от деревьев. Насколько Малькольм мог судить, бросив лишь короткий взгляд в сторону дома, он был очень большой. Однако он не решился остановиться и рассмотреть дом повнимательней. Это было бы непростительной ошибкой.

На маленькой бензоколонке чуть дальше по дороге Малькольм обзавелся картой этого района города. Лес позади дома покрывал небольшие холмы, на которых никто не жил. Когда он рассказал работнику бензоколонки, что он орнитолог, сейчас находится в отпуске и, как ему кажется, заметил в этом районе небольшую, очень редкую певчую птичку нежной окраски, работник помог ему, дав описание некоторых из местных дорог, не нанесенных на карту, которые могли бы вывести его к местам гнездования редкой птицы. Одна из таких дорог проходила как раз позади дома № 42 по переулку Элвуд.

Благодаря искренним стараниям работника бензоколонки Малькольм без труда нашел эту дорогу. Вся в колдобинах и ямах, без покрытия, лишь с остатками следов гравия, дорога петляла вокруг холмов, бежала вдоль овражков и ручейков, пересекала тропы, которыми издревле пользовался скот. Лес был таким густым, что Малькольм мог видеть лишь на семь-восемь метров в сторону от дороги.

Но наконец ему повезло. Въехав на вершину очередного холма, слева от себя, примерно на расстоянии полутора километров, над верхушками деревьев он увидел дом, который разыскивал. Малькольм свернул с дороги и направил машину по бездорожью, прямо по кочкам и ямам, в сторону небольшой поляны.

Лес стоял тихо-тихо, а небо только начинало розоветь перед закатом солнца. Малькольм быстро пробирался между деревьев. Он знал, что ему нужно как можно ближе подойти к дому прежде, чем наступит темнота, иначе он никогда не сможет найти его.

Ему потребовалось полчаса упорных усилий. Когда закат постепенно угас и наступили сумерки, он добрался до вершины небольшого холма. Дом находился как раз у его подножия, в каких-нибудь трехстах метрах. Малькольм опустился на землю, пытаясь перевести дух, глубоко вдыхая свежий и чистый воздух. Он хотел как можно лучше запомнить окрестности, которые он пока еще различал в угасающем свете дня. В окнах дома он заметил какие-то двигающиеся фигуры. Большой двор был окружен каменной оградой. Позади дома стоял маленький сарай.

Он подождет, пока станет совсем темно...

Роберт Этвуд сидел, откинувшись назад, в своем любимом кресле. В то время, как его тело отдыхало, мозг продолжал активно работать. Он не хотел встречаться сегодня с Мароником и его людьми, особенно здесь. Он знал, что они находятся в трудном положении и под сильным давлением внешних факторов. Он также знал, что они будут пытаться вынудить его согласиться на какое-нибудь альтернативное решение. В настоящий момент Этвуд не имел такового. Ряд последних событий значительно изменил общую картину. В настоящее время так много зависело от девушки. Если она придет в сознание и сможет опознать его... Да, будет жаль, если это случится. Сейчас было бы слишком рискованно направлять Мароника в госпиталь к девушке. Уж очень надежные меры безопасности они приняли для ее охраны. Этвуд усмехнулся. С другой стороны, тот факт, что девушка выжила, может привести к интересному и благоприятному развитию событий, особенно в плане его отношений с Мароником. Этвуд широко улыбнулся. Никогда не терпящий неудач Мароник промахнулся! Правда, ненамного, но промахнулся. Не исключено, что девушку, как живого свидетеля, можно будет использовать против Мароника. Этвуд пока еще не знал, каким образом, но решил, что, пожалуй, будет лучше, если Мароник будет по-прежнему считать, что девушка убита. Ее можно будет использовать в игре позже. А пока Мароник должен направить все свои усилия на поиски Малькольма.

Он понимал, что Мароник специально настоял на том, чтобы их встреча состоялась у него дома, стремясь этим еще больше втянуть его, Этвуда, в свои дела. Мароник наверняка постарается сделать так, чтобы его посещение не прошло незамеченным для кого-нибудь из соседей, которые позже могут дать показания полиции, если обстановка ухудшится и изменится не в его пользу. Действуя таким образом, Мароник попытается гарантировать на будущее лояльность Этвуда. Этвуд усмехнулся. Он сумеет отыскать способ, как свести на нет эти действия Мароника. Может быть, девушка сыграет не последнюю роль в этом деле. Если...

— Ну, я пошла, дорогой.

Этвуд повернулся к говорящей — полноватой, седоволосой женщине, одетой в дорогой и хорошо сшитый костюм. Он встал с кресла и проводил жену до дверей. Как всегда, оказавшись рядом с женой, он по привычке бросил взгляд на ниточки шрамов на ее шее и у самых корней волос, где хирург путем пластической операции подтянул кожу лица и омолодил его на несколько лет. Этвуд улыбнулся, подумав, насколько эта операция и бесконечные часы, проведенные женой в модном, шикарном салоне красоты, сделали ее более привлекательной для ее любовника, о существовании которого он знал.

Элейн Этвуд было пятьдесят, то есть она была на пять лет моложе мужа и на двадцать четыре года старше своего любовника.

— Я, может быть, останусь у Джейн после концерта, дорогой. Ты хочешь, чтобы я позвонила тебе?

— Нет, дорогая. Если ты не вернешься до полуночи, я просто буду знать, что ты заночевала у нее. Не беспокойся обо мне. Передай привет Джейн.

Они вышли из дома. Этвуд равнодушно прикоснулся губами к напудренной щеке жены. Направляясь к автомобилю, стоящему на асфальтовой дорожке перед домом (американская спортивная модель, а не «мерседес»), она, видимо, думала о любовнике и той длинной ночи, которая их ожидала. Этвуд же, не успев закрыть входную дверь, продолжил свои размышления о Маронике.

Малькольм видел сцену прощания на крыльце дома, но с такого расстояния не мог разглядеть лиц. Отъезд жены Этвуда придал ему дополнительную уверенность. Он подождет еще полчаса, прежде чем начнет действовать.

Прошло пятнадцать минут из отпущенных Малькольмом тридцати, когда он увидел, что по асфальтовой дорожке к дому идут два человека. Их фигуры были едва различимы в сгущающейся темноте. Если бы они не шли, а стояли без движения, Малькольм вряд ли вообще заметил их. Единственное, что он сумел разглядеть, — это высокий рост и неестественную худобу одного из них. Что-то знакомое показалось Малькольму в фигуре высокого человека, но он никак не мог припомнить, где и при каких обстоятельствах он видел его. Двое, позвонив у двери, скрылись в доме.

С помощью бинокля Малькольм мог бы увидеть их автомобиль. Они оставили его, съехав с асфальта, прямо за воротами и остаток пути до дома прошли пешком. И хотя Мароник стремился к тому, чтобы его посещение дома Этвуда не осталось незамеченным, вместе с тем он не хотел, чтобы тот имел возможность хорошенько рассмотреть их машину.

Малькольм сосчитал до пятидесяти, а затем начал потихоньку двигаться к дому. Триста метров. В темноте он с трудом различал ветви и корни деревьев, которые так и старались зацепить его за ноги и заставить с шумом упасть. Он продвигался медленно, не обращая внимания на царапающиеся ветки и колючки кустарника. Когда до дома осталось полпути, Малькольм ударился о какой-то пень, порвал о него брюки и расшиб колено. Он с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть от боли. Сто метров. Слегка прихрамывая, Малькольм сделал быстрый рывок через низкорослый кустарник и высокую траву и присел на корточки у каменной ограды. Он достал тяжелый пистолет из-за пояса и взял его в руку, пытаясь одновременно перевести дыхание. Ушибленное колено болезненно ныло, но он старался не думать о боли. За каменной оградой начинался двор, в котором с правой стороны стоял полуразрушенный сарай для садовых инструментов. Между ним и домом виднелось несколько кустов вечнозеленых растений.

Малькольм взглянул на небо. Луна еще не появилась. По небу плыли редкие облака, и ярко светились звезды. Он ждал, затаив дыхание и уверяя себя, что не слышал никаких подозрительных звуков в окружавшей его темноте. Он перемахнул через невысокую ограду и стремительно добежал до ближайшего куста. Пятьдесят метров.

Какая-то тень бесшумно отделилась от сарая и быстро исчезла в темноте. Малькольму следовало бы заметить это движение, но, к сожалению, он этого не сделал.

Еще один короткий бросок, и он уже в каких-нибудь двадцати пяти метрах от дома. Свет окон освещал почти весь зеленый газон, отделяющий Малькольма от следующего куста. Окна в доме были расположены низко. Малькольм не хотел, чтобы кто-нибудь, бросив случайно взгляд в окно, заметил, как он бежит по газону. Он лег на живот и пополз. Десять метров. Сквозь открытые окна он слышал неясные голоса. Он не придал значения каким-то посторонним шорохам, убедив себя, что это всего лишь игра воображения или же просто шум листвы.

Малькольм глубоко вздохнул и начал пробираться к кусту, растущему под открытым окном. Не успел он пару раз ступить, как за спиной услышал звук стремительно приближающихся шагов. И в то же мгновение затылок его раскололся от пронзительной боли.

ВТОРНИК

(Ночью)

СРЕДА

(Ранним утром)

Сознание вернулось к Малькольму как-то сразу. Веки его дрогнули, и он ощутил смутное чувство реальности. Внезапно он почувствовал, что его должно вырвать. Он рывком потянулся вперед, вверх, и его голова оказалась над предусмотрительно подставленным кем-то ведром. Когда его перестало выворачивать, он с усилием открыл резавшие от боли глаза, пытаясь сообразить, где он находится.

Малькольм поморгал, чтобы очистить запотевшие линзы. Он сидел на полу шикарно обставленной гостиной с небольшим камином в противоположной стене. Два человека сидели в креслах посреди гостиной между ним и камином. Тот, который убил Уэнди, и его спутник. Малькольм снова поморгал. Справа от себя он различал неясный контур еще одного человека, очень высокого и худого. Когда он повернулся, чтобы рассмотреть его внимательнее, кто-то сзади рывком развернул его снова лицом к двоим неизвестным. Он попытался пошевелить руками, но они были крепко связаны у него за спиной шелковым галстуком, который не оставляет следов на запястьях.

Более пожилой из сидящих напротив улыбался, очевидно, очень довольный собой.

— Ну что же, Кондор, — сказал он, — добро пожаловать в мое «гнездо».

Второй оставался почти безучастным, но Малькольму показалось, что в его холодных глазах он заметил любопытство, смешанное с наслаждением.

— Мы потратили немало времени, чтобы разыскать вас, дорогой Малькольм, — продолжал пожилой, — но теперь, когда вы здесь, я даже рад тому, что наш друг Мароник не застрелил и вас тоже в тот раз на холме. Я бы хотел задать вам несколько вопросов. На некоторые из них я уже знаю ответы, а на некоторые — нет. Сейчас самое время получить эти ответы. Вы согласны со мной?

У Малькольма пересохло во рту. Худой человек поднес стакан воды к его губам. Закончив пить, Малькольм посмотрел на сидящих и с трудом произнес сдавленным голосом:

— У меня тоже есть кое-какие вопросы. Я согласен обменять их на ваши.

Когда пожилой заговорил, он улыбнулся:

— Мой дорогой, вы, очевидно, не понимаете ситуации. Меня не интересуют ваши вопросы. Мы вовсе не собираемся тратить на них время. С какой стати я должен отвечать на ваши вопросы? Это совершенно ни к чему. Совсем наоборот, говорить придется вам. Катлер, он уже полностью пришел в себя или ты слишком сильно ударил его?

Человек, державший Малькольма, ответил густым голосом:

— Думаю, он уже очухался.

Быстрым рывком своих сильных рук он повалил Малькольма на пол. Одновременно с этим худой зажал ему ноги, а Мароник сдернул с него брюки и ввел иглу шприца в напряженную мышцу бедра, впрыскивая прозрачную жидкость прямо в вену. Так дело пойдет быстрее, и очень мало шансов, что патологоанатом сумеет заметить крошечный след от укола на внутренней стороне бедра.

Малькольм понял, что его ждет. Он попытался воспротивиться неизбежному. Усилием воли он заставил свой мозг нарисовать кирпичную стену, почувствовать ее запах и фактуру на ощупь, самому превратиться в кирпичную стену. Он потерял всякое ощущение времени, но все же добился того, что кирпичи стали осязаемыми. Он слышал, как ему задавали вопросы, но он превращал все звуки в кирпичи для своей стены.

Затем постепенно «сыворотка правды» по частицам начала разъедать стену.

Те, кто его допрашивал, методично наносили удары по его стене своими молотками вопросов: «Ваше имя?», «Сколько вам лет?», «Как зовут вашу мать?» Стена начала давать трещины, раствор, скрепляющий кирпичи, стал выкрашиваться кусок за куском. Затем полетели куски покрупнее: «Где вы работаете?», «Чем вы занимаетесь?», «В чем состоит ваша работа?» Один за другим кирпичи расшатывались: «Что случилось в прошлый четверг?», «Как много вы знаете?», «Что вы успели предпринять?», «Почему вы это сделали?»

Малькольм чувствовал, как постепенно его стена рушилась. И хотя он испытывал сожаление, он не мог заставить свою волю остановить этот процесс разрушения. Наконец, его уставший мозг начал сдавать. Вопросы вдруг прекратились, и он провалился в пустоту. Затем он почувствовал слабый укол в бедро, и ощущение пустоты сменилось полным оцепенением.

Мароник слегка просчитался. Ошибка была понятна, поскольку он имел дело с миллиграммами наркотиков, пытаясь добиться желаемых результатов от неизвестного в физиологическом отношении субъекта. Поэтому он должен был быть более предусмотрительным и не переборщить при дозировке наркотика, чего он и не сделал. Совсем наоборот. Когда Мароник незаметно отлил половину дозы наркотика из шприца, данного ему Этвудом, он думал, что оставшегося препарата уже было достаточно, чтобы привести Малькольма в бессознательное состояние. В результате он дал ему недостаточную дозу. Как и было предписано, препарат содержал пентотал натрия, но его малая доза была способна вызвать лишь оцепенение, а не полную потерю сознания.

Малькольм практически спал. Веки его были низко опущены, но не закрыты полностью. Звуки доходили до него, как будто через стереофонический динамик с эффектом эха, и он воспринимал их, но не мог фиксировать.

— Что, будем теперь кончать с ним? — густой голос.

— Да, но только не здесь.

— Кто?

— Я дам сделать это Чарлзу, он любит кровь. Дай ему свой нож.

— Вот, передайте ему, а я пойду проверю все еще раз.

Удаляющиеся шаги. Дверь открылась и закрылась. Руки обыскивают его тело. Что-то задело его лицо.

— Черт побери!

На пол рядом с плечом Малькольма падает клочок розовой бумаги. Слезы застилают его линзы, но он все же читает:

«Рейс № 27, авиакомпания «Транс уорлд эйрлайнз», отправление в 6 часов утра».

Дверь снова открывается, закрывается. Приближающиеся шаги.

— Где Этвуд и Чарлз?

— Осматривают местность на случай, не обронил ли он что-нибудь.

— А между прочим, вот бронь на билет, что я сделал для вас, Джеймс Купер.

Шуршание бумаги.

— Отлично, пошли.

Малькольм почувствовал, как его поднимают с пола, несут через комнаты, выносят наружу, на освежающий ночной воздух. Сладкий запах — цветет сирень. Затем машина, заднее сиденье. Его сознание начинает воспринимать все больше деталей, с меньшими интервалами провалов. Его все еще бесчувственное тело лежало на полу между сиденьями, и пара тяжелых ботинок давила ему на спину. Машина долго ехала по неровной дороге. Остановка. Мотор замолкает, двери машины открываются.

— Чарлз, можешь ты оттащить его в лес, чуть повыше, вон туда, примерно метров на пятьдесят? А я пойду принесу лопату. Дождись, пока я не вернусь. Я хочу, чтобы мы сделали это особым образом.

Басовитый смех:

— Нет проблем!

Его поднимают вверх, взваливают на высокое костлявое плечо и несут, спотыкаясь, по неровной тропинке.

Пронзительная боль от резких толчков возвращает телу чувствительность. К тому моменту, когда высокий опустил Малькольма на землю, сознание уже вернулось к нему. Его тело было еще вялым, но мозг уже работал, а глаза стали осмысленными. В тусклом свете ночи ему было видно, что высокий улыбается. Глаза отыскали источник каких-то повторяющихся необычных звуков «клац-клац», раздававшихся во влажном воздухе, — это высокий открывал и закрывал автоматический пружинный нож в нетерпеливом предвкушении.

Послышалось потрескивание веток и шуршание сухой листвы под ногами осторожно ступающего человека. Человек впечатляющей внешности появился на краю поляны. В левой руке он держал фонарь. Луч его упал на Малькольма, когда тот попытался подняться. Правая рука человека свободно висела вдоль бедра. Его резкий голос заставил Малькольма замереть.

— Как наш Кондор, в порядке?

Высокий заговорил с явным нетерпением:

— Он в порядке, Мароник. А разве это сейчас имеет какое-нибудь значение? Правда, он что-то уж больно быстро пришел в себя после укола. — Худой человек замолчал и облизнул пересохшие губы. — Ты уже готов?

Луч фонарика переместился и уперся в кровожадное лицо высокого. Голос Мароника мягко прозвучал в ночном воздухе:

— Да, я готов.

С этими словами он поднял правую руку, в которой держал револьвер с глушителем, и выстрелил прямо в солнечное сплетение высокого.

Пуля пробила грудь и застряла в позвоночнике Чарлза. Ее удар сначала отбросил его назад, заставив покачнуться на пятках, потом он тяжело рухнул на колени и упал на землю лицом вниз. Мароник подошел к длинному безжизненному телу и для большей верности всадил еще одну пулю в голову.

Сознание Малькольма помутилось. Он просто не мог поверить своим глазам. Человек, которого звали Мароник, медленно подошел к нему. Он нагнулся и проверил путы, стягивавшие ноги и руки Малькольма. Удовлетворенный, он сел на как будто специально положенное рядом бревно, погасил фонарь и сказал:

— Поговорим? Так вот. Ты случайно попал в этот переплет и слепо попер напролом. Я должен сказать, что за последние пять дней у меня появилось что-то вроде профессионального восхищения по отношению к тебе. Однако это никоим образом не повлияло на мое решение дать тебе шанс выйти из этой ситуации живым, и более того — даже героем.

В 1968 году ЦРУ в качестве одной из форм своей помощи осажденному антикоммунистическому правительству Лаоса оказывало содействие некоторым горным племенам народности мео, основным занятием которых была торговля наркотиками. Несмотря на военные действия, охватившие этот район, там шла острая борьба между конкурирующими торговыми группами. Наши люди помогали одной из них, предоставляя в ее распоряжение транспортные самолеты для перевозок непереработанного опиума-сырца по определенному коммерческому маршруту. Все это, с точки зрения ЦРУ, носило законный характер, хотя я представляю, что многие с неодобрением относятся к подобному участию правительства США в распространении наркотиков.

Как известно, подобный бизнес является исключительно прибыльным делом. Члены нашей группы, со многими из которых ты уже встречался, решили, что не следует упускать столь благоприятную возможность для повышения жизненного уровня отдельных индивидуумов. Мы изымали значительное количество брикетов непереработанного высококачественного морфия с официального рынка и реализовывали его по другим каналам. Мы были хорошо вознаграждены за наш труд.

С самого начала я был не согласен с тем, как Этвуд ведет наше дело. Вместо того, чтобы сдавать сырец в Таиланде для его переработки на месте и получать прибыль в разумных пределах, он настаивал на вывозе этих брикетов непосредственно в Штаты и продаже их группе заинтересованных американцев, которые хотели иметь дело с как можно меньшим числом посредников. Для этого мы были вынуждены все чаще прибегать к использованию секретных каналов ЦРУ, чем это следовало бы делать.

Мы использовали вашу секцию по двум причинам. Во-первых, путем шантажа мы принудили казначея — не вашего старого бухгалтера, а другого — работать на нас и пойти на определенные финансовые махинации с книгами, заложив тем самым фундамент всей нашей операции. Затем мы стали отправлять морфий в Соединенные Штаты в ящиках для секретной литературы. Брикеты отлично укладывались в них, и, так как они отправлялись как секретные материалы, мы могли не беспокоиться о таможенном досмотре. Наш агент в Сиэтле перехватывал этот груз и переправлял его покупателям-оптовикам. Но эти детали не имеют никакого отношения к тому, что ты оказался сегодня здесь.

Твой друг Хейдеггер начал все это. Надо же быть таким любопытным! Чтобы исключить возможность того, что кто-нибудь может обнаружить что-то подозрительное, мы вынуждены были убрать Хейдеггера. Чтобы прикрыть его смерть и перестраховаться на тот случай, если он рассказал еще кому-то, нам пришлось ликвидировать всех сотрудников секции. Но по случайному стечению обстоятельств ты сорвал всю нашу операцию.

Малькольм прокашлялся:

— А почему вы оставляете меня в живых?

Мароник улыбнулся:

— Потому что я знаю Этвуда. Он не будет чувствовать себя в безопасности, пока я и мои коллеги живы. Мы единственные свидетели, которые могут доказать его причастность ко всему этому делу. Кроме тебя, конечно. В любом случае, мы должны будем погибнуть. Сейчас Этвуд, вероятно, ищет способ, как бы отделаться от нас. Предполагается, что завтра мы должны забрать твои письма из банка. Я совершенно уверен, что нас или застрелят при попытке «ограбления» банка, или угробят в автомобильной катастрофе, или мы просто «исчезнем». Этвуд лишь играет под простачка, но он совсем не таков.

Малькольм посмотрел на темную фигуру, распростертую на земле.

— Я все же не понимаю, зачем вы убили Чарлза?

— Я тоже люблю заметать следы. Он стал опасным мертвым грузом. Мне все равно, кто будет читать твои письма. Руководство наверху уже и так знает о моей причастности. Я потихоньку скроюсь где-нибудь на Ближнем Востоке, где человек с моими способностями может всегда найти подходящую работу.

Но я не хочу однажды, повернув за угол, увидеть ожидающих меня американских агентов, поэтому я делаю нашей стране маленький подарок в надежде, что она отнесется ко мне, как к заблудшей овце, за которой не стоит охотиться. Мой прощальный подарок — Роберт Этвуд. Я сохраню тебе жизнь примерно по той же причине. Кроме того, у тебя есть шанс лично доставить господина Этвуда куда следует. Он причинил тебе много горя. В конце концов, ведь именно он несет ответственность за смерть всех этих людей. Я просто технический исполнитель — такой же, как и ты. Мне очень жаль, что так получилось с девушкой, но у меня не было другого выхода. Война есть война.

Малькольм долго молчал. Наконец он спросил:

— А каковы ваши ближайшие планы?

Мароник встал. Он бросил нож к ногам Малькольма. Затем он сделал ему еще один укол. Его голос, лишенный всяких эмоций, прозвучал совершенно бесстрастно:

— Это исключительно сильное стимулирующее средство. Оно поставит на ноги даже мертвого, хотя бы на полдня. Оно должно дать тебе достаточно сил, чтобы справиться с Этвудом. Он стар, но все еще очень опасен. Когда освободишься от веревок, возвращайся на поляну, где мы оставили машину. Если ты случайно не заметил, то знай, что это та же самая поляна, которой воспользовался и ты. На заднем сиденье я оставил кое-что, что может тебе пригодиться. Поставь машину около ворот и пробирайся к задней части дома. Заберись на дерево и влезь через окно на втором этаже внутрь дома. Окно будет не заперто. Поступай с Этвудом, как знаешь. А если он убьет тебя, то ведь есть твои письма и несколько трупов, за которые он будет вынужден отвечать.

Мароник посмотрел вниз на лежащее у его ног неподвижное тело.

— Прощай, Кондор. И последний мой тебе совет: лучше занимайся исследовательской работой. Ты исчерпал весь свой запас удачи. А если уж говорить об оперативной работе, то с ней у тебя явно нелады.

И Мароник растворился в темноте среди деревьев.

Через несколько минут в ночной тишине Малькольм услышал, как где-то завели мотор и отъехала машина. Он пополз к ножу, валявшемуся в нескольких шагах от него.

На это у него ушло полчаса. Дважды он поранил себе запястья, но каждый раз отделывался лишь мелким порезом, и кровотечение прекращалось, как только он переставал двигать руками...

...Он нашел, наконец, машину. К лобовому стеклу была прикреплена записка. У дверцы в неуклюжей позе лежало тело человека, которого звали Катлер, убитого выстрелом в спину. Записка была написана, когда высокий тащил Малькольма по лесу. Она была предельно краткой:

«Твой пистолет забит грязью. Винтовка имеет 10 зарядов. Надеюсь, ты знаешь, как обращаться с ней?»

Винтовка, лежавшая на заднем сиденье, была обычной «мелкашкой» 0,22 калибра. Катлер пользовался ею для тренировочной стрельбы по мишеням. Мароник оставил ее для Малькольма, так как считал, что любой, даже непрофессионал, мог легко справиться с таким простым оружием. Кроме того, он оставил еще автоматический пистолет с глушителем — на всякий случай. Малькольм сорвал записку и уехал.

К тому времени, когда Малькольм остановил машину у ворот дома Этвуда, он почувствовал, что лекарство начало действовать. Сильные пульсирующие удары в голове и в затылке прекратились, а тупая боль во всем теле затихла. Сейчас вместо этого он ощутил прилив свежих сил и уверенности. В то же время он знал, что ему не следует переоценивать свои возможности, полагаясь на действие лекарства.

Он без особого труда взобрался на дуб, а окно действительно оказалось незапертым. Малькольм снял винтовку с плеча и, щелкнув затвором, дослал патрон в патронник.

Медленно и очень осторожно он добрался на цыпочках по покрытому ковром коридору до лестничной площадки. Малькольм услышал громкие звуки увертюры «1812 год» Чайковского, доносившиеся из комнаты, в которой его допрашивали. Он слышал также, как знакомый голос время от времени подпевал в такт торжественной мелодии. Малькольм медленно спустился вниз по ступенькам.

Этвуд стоял спиной к двери, когда Малькольм вошел в комнату. Он выбирал пластинку с полки в стене. Его рука задержалась на Пятой симфонии Бетховена.

Малькольм очень спокойно поднял винтовку, снял ее с предохранителя, прицелился и выстрелил. Пуля попала в цель. Она раздробила правое колено Этвуда.

Глаза Этвуда наполнились ужасом и болью, когда он перевернулся и увидел, как Малькольм снова готовится выстрелить. Он вскрикнул, когда вторая пуля раздробила его другое колено. Его рот мучительно скривился в безмолвном вопросе: «Почему?»

— Ваш вопрос неуместен. Скажем так, я бы хотел, чтобы вы никуда не уходили некоторое время.

Малькольм начал действовать с неистовой энергией. Сначала он перевязал полотенцами простреленные колени стонущего Этвуда, чтобы остановить кровотечение; затем он привязал его руки к журнальному столику, стоящему у дивана, после чего он бросился наверх, бесцельно обыскивая комнаты, чтобы дать выход кипевшей в нем энергии. Огромным усилием воли ему удалось, наконец, заставить себя немного успокоиться. «Мароник все же хорошо подобрал лекарство», — вдруг подумал он. Этвуд, который задумал всю операцию, руководил ее проведением и являлся ее «мозговым трестом», сейчас не представлял уже никакой опасности и валялся внизу, корчась от боли. Второстепенные же члены группы были убиты. Единственный, кто остался в живых, — Мароник. Мароник — наемный убийца. Малькольм припомнил голоса профессионалов на другом конце линии связи «Тревога», таких же профессионалов, как и сам Мароник. «Нет, — подумал он, — до сих пор охота велась только на меня. Вопрос стоит так — они против меня. Мароник же, убив Уэнди, придал всему этому делу еще более личный характер. Для профессионалов это была просто работа. Они не переживают о последствиях». Неясные пока детали начали складываться в конкретный план действий в соответствии с его намерениями. Он бросился наверх, в спальню Этвуда, где сменил порванную одежду на приглянувшийся ему форменный костюм, висевший в шкафу. Затем он отправился на кухню и торопливо проглотил кусок холодного цыпленка и пирога, после чего снова вернулся в комнату, где лежал раненый Этвуд. Быстро оглядевшись вокруг, он бегом рванулся к машине и отправился в путь...

...Некоторое время после отъезда Малькольма Этвуд лежал очень тихо и не двигался. Потом медленно, с большим трудом он попытался переползти вместе со столом через комнату. Однако он был слишком слаб. Все, что ему удалось сделать, — это сбросить со стола стоявшую на нем фотографию. Она упала на пол изображением вверх. Стекло, однако, не разбилось, и ему нечем было перерезать веревки, связывавшие его руки. Тогда он покорился своей судьбе.

Его тело безвольно обмякло, а сам он отдался в руки неизбежности, ожидавшей его впереди. Он бросил взгляд на фотографию и тяжело вздохнул. Это была его фотография. Он был изображен на ней в форме офицера военно-морских сил США.

СРЕДА

(Утром)

Митчелл оказался почти на грани психического расстройства, или, другими словами, состояния, которое психиатры управления называют «уровнем стабилизации кризиса» или «шизофренией 4-й степени». За последние шесть дней его нервы напряглись, как до предела сжатая пружина. В конце концов, он свыкся с этим состоянием. Напряженная обстановка и повышенная активность стали для него привычной нормой. Тем не менее, он мог продолжать работать с исключительной результативностью и принимать правильные решения лишь до тех пор, пока он находился в экстремальных условиях, вызывавших это состояние. Любое постороннее вмешательство могло разрушить эту внутреннюю собранность и вывести его из равновесия. Одной из причин напряженности Митчелла было то, что он не до конца понимал суть происходящих событий. Вот почему он испытывал некоторую нервозность. Разум и опыт подсказывали ему, что должно прийти второе дыхание и он сможет превозмочь усталость и напряжение последних дней. Вот почему он все еще бодрствовал, хотя было уже 4 часа 20 минут утра. Растрепанный и немытый, не имея возможности вот уже шесть дней принять ванну, он сидел за столом, в сотый раз просматривая полученные оперативные сообщения. Он тихонько напевал про себя. Митчелл не имел понятия, что два новых сотрудника службы безопасности, расположившихся возле кофеварки, следили за ним. Один — его «дублер», а второй — психиатр, протеже доктора Лофтса, который наблюдал за состоянием Митчелла и, кроме того, прослушивал его разговоры с Малькольмом.

«Дзззинь!»

Телефонный звонок заставил всех находившихся в комнате встрепенуться.

Митчелл жестом попросил сотрудников соблюдать тишину и одновременно другой рукой снял трубку. Его четкие движения напоминали уверенное выступление опытного спортсмена или работу хорошо смазанного механизма.

— 493-7282.

— Говорит Кондор. Я почти закончил то, что хотел сделать.

— Понятно. Тогда почему же вы не...

— Я ведь сказал — почти. Теперь слушайте внимательно и запоминайте. Мароник, Уэзерби и их шайка работали под руководством человека по имени Этвуд. Они пытались замести следы своей операции по контрабанде наркотиков, которой занимались с 1967 года. С этой целью они использовали секретные каналы ЦРУ, а Хейдеггер это случайно обнаружил. А дальше события приняли известный вам оборот. У меня осталось незавершенным еще одно дело. Если оно не удастся, вы узнаете об этом. В любом случае знайте, что я отправил кое-какие бумаги в мой банк. Возьмите их оттуда. Сегодня утром они их получат. А сейчас направьте оперативную группу домой к Этвуду, и побыстрее. Его адрес: переулок Элвуд, 42, Чеви-Чэйс.

«Дублер» Митчелла, услышав это, сразу же поднял трубку красного телефона и тихо заговорил в нее. Группа сотрудников, находившихся в это время в другом крыле здания, быстро направилась к ожидающим их машинам. Вторая группа была срочно направлена к военному вертолету «Кобра», который стоял на крыше здания, находясь в постоянной готовности.

— Пошлите с ними врача. Двое людей Мароника находятся в лесу за домом, но они убиты. Пожелайте мне удачи.

Телефон замолчал, прежде чем Митчелл смог отреагировать. Он вопросительно посмотрел на сотрудника, отвечавшего за «перехват», но тот лишь отрицательно покачал головой.

Комната как-то сразу пришла в движение. Заговорили телефоны, и в разных районах Вашингтона многие были разбужены резким звонком специального сигнала. Застучали пишущие машинки, забегали курьеры и посыльные. Тот же, кто не был занят чем-то конкретным, просто слонялся по комнате. Однако суета и возбуждение, царившие вокруг, совершенно не коснулись Митчелла. Он сидел за своим столом, спокойно действуя в соответствии с установленной процедурой. Его лоб и ладони были сухими, и где-то в глубине его глаз сверкал огонек любопытства...

...Малькольм отпустил нажатый рычаг телефона-автомата и бросил еще одну монету в десять центов в аппарат. Гудок прозвучал только дважды, как ему ответили.

Девушка, которую, видимо, взяли на эту работу из-за ее мягкого, приветливого голоса, проговорила в трубку:

— Доброе утро. Авиакомпания «Транс уорлд эйрлайнз». Чем могу быть вам полезна?

— Меня зовут Генри Купер. Мой брат наконец-то вылетает сегодня в долгожданный отпуск. Как говорится, хочет полностью отключиться от всех дел и забот. Вы понимаете, что я хочу сказать? Он никому не сообщил, куда конкретно он летит, так как он еще и сам не решил. Все, что нам нужно, так это преподнести ему сюрприз — вручить наш подарок в связи с отъездом. Сейчас он уже выехал в аэропорт, но мы думаем, что он летит вашим рейсом № 27 в шесть часов утра. Не могли бы вы мне сказать, забронировано ли им место на этот рейс?

После небольшой паузы голос ответил:

— Да, господин Купер, ваш брат забронировал место на этот рейс до... Чикаго. Но он еще не взял свой билет.

— Вот и отлично. Я вам правда очень признателен. Можно попросить вас еще об одном одолжении — не говорить ему, что мы звонили? Этот сюрприз зовут Уэнди, и, возможно, она полетит с ним или следующим рейсом.

— Конечно, господин Купер. Могу я забронировать место для леди?

— Нет, спасибо. Я думаю, мы лучше подождем и посмотрим, как будут развиваться события в аэропорту. Самолет улетает в шесть, не так ли?

— Да, ровно в шесть.

— Отлично. Мы будем там. Спасибо вам.

— Спасибо, сэр, что вы обращаетесь к услугам нашей авиакомпании.

Малькольм вышел из телефонной будки, смахнул пыль с рукава кителя. Военно-морская форма Этвуда сидела на нем вполне прилично, хотя и немного мешковато. Ботинки были велики и слегка хлюпали, а их начищенная до блеска кожа скрипела, когда он шел с автостоянки в центральный зал аэропорта «Нэшнл». Он шел, перебросив плащ через руку и надвинув форменную фуражку низко на лоб.

Малькольм опустил в почтовый ящик конверт без марки, адресованный ЦРУ. В письме было изложено все, что он знал, в том числе и вымышленное имя Мароника, под которым тот собирался лететь в Чикаго, и номер его рейса. Кондор надеялся, что ему не придется полагаться на американскую почтовую службу, а он сам лично передаст эту информацию руководству управления.

Зал ожидания аэропорта постепенно начал заполняться суетливой толпой пассажиров, которые потом в течение целого дня будут сновать по нему туда и сюда. Уборщик, страдавший одышкой, сметал окурки сигарет с красного ковра... Мать пыталась успокоить капризничавшего от усталости ребенка... Молоденькая студентка сидела и нервничала, размышляя, удастся ли ей вылететь по льготному, 50-процентному тарифу, по студенческому билету своей подруги, с которой она вместе снимала квартиру... Трое молодых морских пехотинцев, направлявшихся домой в Мичиган, с интересом наблюдали за ней, гадая, удастся ли ей проскочить... Состоятельный мужчина, видимо, крупный бизнесмен в отставке, и выпивоха, у которого не было ни копейки за душой, спали в соседних креслах, оба ожидая своих дочерей, прилетающих рейсом из Детройта... Мучаясь от сильного похмелья после принятой солидной дозы джина, управляющий компании «Фуллер браш» сидел, как в столбняке, готовясь к возможным неприятным последствиям предстоящего полета на реактивном самолете... Режиссер индивидуальной радиотрансляции для авиапассажиров решил начать утреннюю музыкальную программу с джаза — в наушниках звучала мелодия из репертуара ансамбля «Битлз» в посредственном исполнении какого-то неизвестного оркестра.

Малькольм подошел к ряду кресел, откуда было видно все, что происходит у стойки авиакомпании «Транс уорлд эйрлайнз». Он сел по соседству с тремя морскими пехотинцами, которые почтительно игнорировали его присутствие, и взял журнал. Он держал журнал так, чтобы скрыть бо́льшую часть своего лица. Глаза его неотрывно следили за стойкой. Затем он сунул правую руку под китель, достал автоматический пистолет, спрятал его под плащ, лежавший у него на коленях, и принялся ждать.

Точно в 5 часов 30 минут Мароник уверенно вошел в зал ожидания аэровокзала через главный вход. Он выработал новую походку — шел с легкой хромотой, которую прохожие, как правило, стараются не замечать и, конечно, на которую они постоянно обращают внимание. Хромота дает пищу их воображению, в то время как сознание не регистрирует другие детали внешности, которые отмечают глаза. Военная форма часто достигает того же эффекта.

Мароник, кроме того, «отрастил» усы с помощью магазина театральных принадлежностей, и, когда он остановился у стойки авиакомпании «Транс уорлд эйрлайнз», Малькольм даже не сразу узнал его. Но мягкий голос Мароника привлек его внимание, и он напрягся, чтобы получше услышать, о чем он говорит.

— Меня зовут Джеймс Купер. У вас должно быть забронировано для меня место.

Девушка за стойкой вскинула слегка голову, чтобы поправить выбившийся каштановый локон.

— Да, все в порядке, господин Купер, рейс 27 до Чикаго. У вас еще есть около 15 минут до начала посадки.

— Отлично. — Мароник заплатил за билет, зарегистрировал и сдал свой единственный чемодан и отошел от стойки. «Аэровокзал почти пустой, — подумал он, оглядываясь вокруг. — Это хорошо. Несколько военнослужащих — нормально; мать с ребенком — нормально; старые пьяницы — порядок; девчонка-студентка — нормально. Не видно вокруг стоящих бесцельно мужчин, притворяющихся очень занятыми. Никто не спешит звонить по телефону, в том числе и девчонка за стойкой. Все в норме, ничего подозрительного». Он расслабился еще больше и неторопливо пошел по залу, внимательно осматриваясь по сторонам и давая ногам возможность размяться перед долгим полетом. Он не обратил внимания на офицера ВМС, который осторожно следовал за ним на расстоянии двадцати шагов.

Малькольм чуть было не отказался от своего плана, увидев Мароника, выглядевшего таким уверенным и энергичным. Но было уже поздно менять принятое решение. Помощь могла не подоспеть вовремя, и Мароник мог скрыться. Кроме того, это было как раз то, что Малькольм должен был сделать сам. Он подавил нервозность, вызванную действием лекарства. В другой раз такого шанса у него больше не будет.

Столичный аэропорт «Нэшнл», не будучи шедевром архитектуры, все же чем-то притягивал к себе. Мароник позволил себе несколько отвлечься и полюбоваться четкой симметрией залов и коридоров, через которые проходил. Прекрасные, мягкие тона, спокойные, плавные линии.

Неожиданно он остановился. Малькольм едва успел укрыться за книжной стойкой с комиксами. Продавщица киоска одарила его испепеляющим взглядом, но ничего не сказала.

Мароник посмотрел на свои часы и, казалось, на мгновение задумался, будто взвешивая что-то мысленно. Да, у него как раз хватит времени.

Он вновь двинулся вперед, правда, сменив неторопливую походку праздношатающегося на более быстрый и решительный шаг.

Малькольм последовал его примеру, тщательно стараясь при этом не производить лишнего шума при ходьбе, когда ему приходилось наступать на участки мраморного пола, не покрытые ковром.

Мароник неожиданно свернул направо и исчез за дверью, которая, качнувшись, с размаху захлопнулась.

Малькольм быстро направился за ним. Его рука, сжимавшая рукоятку пистолета под плащом, стала влажной от жары, действия лекарства и нервного напряжения. Он остановился перед коричневой дверью. Мужской туалет. Осмотрелся вокруг. Никого. Ну что же — сейчас или никогда.

Он вытащил пистолет из-под плаща и бросил тяжелый плащ на ближайшее кресло. Наконец, с сильно бьющимся сердцем он толкнул плечом дверь.

Она легко и бесшумно приоткрылась на несколько сантиметров. Через щелку Малькольм увидел сверкающую белизной кафеля стену и четыре раковины. Здесь никого не было.

Он полностью открыл дверь и вошел внутрь. Дверь закрылась за ним с мягким шипящим звуком, и он тяжело привалился к ней спиной.

Да, тут было гораздо светлее, чем на улице в этот весенний день. Раздававшаяся из динамика местной трансляции музыка не поглощалась кафельными стенами, а отскакивала от них в виде холодных и жестких звуков.

В глубине туалета было три кабины. Под дверью одной из них, крайней слева, торчали ботинки, начищенные до блеска. Их блеск еще больше подчеркивал белизну туалета.

Звуки флейты, лившиеся из маленького динамика на потолке, как бы задавали веселый музыкальный вопрос, а фортепиано отвечало на него.

Малькольм медленно поднял пистолет. Флейта теперь выводила более меланхоличные пассажи, как бы снова задавая свой вопрос.

Слабый щелчок предохранителя пистолета опередил на мгновение протяжный звук ответного аккорда фортепиано.

Пистолет подпрыгнул в руке Малькольма. В тонкой металлической двери кабины появилась дырка. Ноги внутри кабины сначала дернулись, затем приподнялись. Мароник, слегка раненный в шею, отчаянно пытался вытащить револьвер из заднего кармана брюк. Он обычно носил его в специальной кобуре на поясе или под мышкой, но собирался избавиться от него, прежде чем в аэропорту ему придется проходить процедуру «просвечивания» на электронном экране службы безопасности. К тому же он считал, что, по плану, на данном этапе револьвер ему не понадобится, особенно в таком большом, многолюдном аэропорту. Однако осторожный Мароник все же положил его в задний карман брюк на всякий случай, хотя достать его оттуда было гораздо труднее.

Малькольм выстрелил снова. Вторая пуля пробила со скрежетом металл, застряла в груди Мароника и отбросила его тело к стене.

Малькольм выстрелил еще, еще, еще и еще. Стреляные гильзы вылетали из пистолета и со звоном падали на кафельный пол. Горький пороховой запах наполнил помещение.

Третьей пулей Малькольм продырявил живот Маронику. Он тихо застонал и начал сползать вдоль правой стенки металлической клетки.

Четвертая пуля не попала в осевшее тело Мароника. Ударившись о кафельную стену, она раздробилась на мелкие кусочки свинца, которые забарабанили по металлическим стенкам кабины и даже по потолку. Некоторые из них вонзились Маронику в спину, но ему уже было все равно.

Пятая пуля Малькольма застряла в левом бедре Мароника, подбросив тело умирающего.

Малькольм видел через щель под дверью кабины руки и ноги человека, безжизненно повисшего на сиденье туалета. Несколько красных пятен запачкало рисунок на кафельных плитках пола. Затем медленно, почти как будто умышленно, тело Мароника начало сползать на пол. Малькольм должен быть полностью уверен, что все кончено, прежде чем он увидит лицо Мароника.

Поэтому он нажал на спусковой крючок еще два раза, выпуская последние пули.

Тело Мароника сползло полностью на пол, затем слегка дернулось и затихло.

Малькольм видел часть мертвенно бледного лица. Смерть сгладила резкие впечатляющие черты, присущие внешнему облику Мароника, придав им довольно заурядное, остекленевшее выражение. Малькольм бросил пистолет на пол. Тот подскочил, покатился по скользким плиткам и замер возле тела.

Малькольму потребовалось несколько минут, чтобы отыскать телефонную будку. В конце концов миловидная, восточного типа стюардесса помогла несколько растерянному морскому офицеру. Он даже вынужден был занять у нее монету в десять центов.

— 493-7282. — Голос Митчелла слегка дрожал.

Малькольм не торопился. Очень усталым голосом он произнес:

— Говорит Малькольм. Все кончено. Мароник мертв. Почему бы вам не прислать кого-нибудь за мной? Я нахожусь в аэропорту «Нэшнл». Здесь же и Мароник. Я в форме офицера военно-морских сил. Буду ждать в северо-западном секторе посадочного зала.

Три автомашины с агентами ЦРУ прибыли в аэропорт на две минуты раньше дежурной полицейской машины, которую вызвал уборщик, обнаруживший кое-что еще, кроме грязных унитазов, в мужском туалете.

СРЕДА

(После полудня)

— Это было примерно то же самое, что стрелять птиц в клетке.

Трое сидели и не спеша попивали кофе. Пауэлл смотрел на улыбающегося весьма пожилого человека и доктора Лофтса.

— У Мароника не было никакого шанса.

Весьма пожилой человек посмотрел на доктора:

— Вы можете хоть как-то объяснить действия Малькольма?

Крупный мужчина подумал немного над ответом, затем сказал:

— Не поговорив с ним подробно, нет. Однако, учитывая его опыт последних нескольких дней, особенно смерть друзей и уверенность в том, что девушки нет в живых, а также воспитание, подготовку и общую ситуацию, в которой он оказался, не говоря уже о возможном действии лекарств, — я думаю, что его реакция была логичной.

Пауэлл кивнул головой в знак согласия. Повернувшись к шефу, он спросил:

— А как Этвуд?

— О, он будет жить, по крайней мере, пока. Меня всегда удивляла его неуклюжесть. Он слишком хорошо преуспевал, чтобы быть таким идиотом, роль которого он разыгрывал. Его можно будет легко заменить. Да, а как мы ведем дело со смертью Мароника?

Пауэлл усмехнулся:

— Очень осторожно. Хотя полиции это не нравится, но мы нажали и заставили их «поверить» в то, что «убийца с Капитолийского холма» покончил жизнь самоубийством в мужском туалете аэропорта «Нэшнл». Конечно, мы вынуждены были подкупить уборщика, дав ему взятку, чтобы он «забыл», что видел. Однако серьезных проблем нет.

Зазвонил телефон, стоявший на столе у самого локтя весьма пожилого человека. Послушав несколько секунд, он молча положил трубку и нажал кнопку, расположенную рядом с телефоном. Дверь открылась.

Малькольм постепенно приходил в себя после лекарств. В течение трех часов он находился практически на грани истерики, и все это время он говорил и говорил без остановки. Пауэлл, доктор Лофтс и весьма пожилой человек выслушали историю шести последних дней, спрессованную в короткие три часа повествования. Когда Малькольм кончил говорить, они сообщили ему, что Уэнди жива. Он был настолько вымотан, что его просто качало от нервного истощения, когда его отвели к ней. Он смотрел, не отрывая взгляда, на мирно спящее существо в светлой стерильной палате и, казалось, даже не замечал присутствия медсестры, стоявшей подле него. «Все будет хорошо». Она повторила это дважды, но он никак не прореагировал на ее слова. Все, что Малькольм мог видеть, была лишь маленькая головка Уэнди, сплошь обмотанная бинтами, да покрытое простыней ее тело, соединенное проводами и пластиковыми трубками со сложным аппаратом.

— Боже мой! — прошептал он со смешанным чувством облегчения и горя. — Боже мой!

Они разрешили ему постоять несколько минут около нее, соблюдая полную тишину, а затем отправили его отмываться. Сейчас на нем была его одежда, привезенная из дома, но даже в ней он выглядел довольно странно.

— А, Малькольм, мой дорогой мальчик, присаживайтесь. Мы не задержим вас долго. — Весьма пожилой человек был сейчас просто само очарование, однако, несмотря на все усилия, ему так и не удалось произвести на Малькольма желаемого впечатления — он не реагировал на его слова.

— Так вот. Мы не хотим, чтобы вы волновались из-за чего бы то ни было. Мы обо всем позаботились, все под контролем. После того, как вы хорошенько отдохнете, мы хотим, чтобы вы пришли к нам еще раз, и тогда мы побеседуем более подробно. Вы сделаете это? Не так ли, мой мальчик?

Малькольм медленно посмотрел на всех троих. Им его голос показался очень старым, очень усталым. Ему же самому он казался совершенно новым.

— У меня нет другого выбора, не так ли?

Весьма пожилой человек улыбнулся, похлопал Малькольма по спине и, бормоча какие-то банальности, проводил его до двери. Когда он вернулся на свое место, Пауэлл взглянул на него и сказал:

— Ну, что же, сэр, вот и настал конец нашего Кондора.

В глазах весьма пожилого человека засверкали искорки:

— Не будьте так уверены, Кевин, мой мальчик, не будьте так уверены.

ФРАНСИСКО ГАРСИА ПАВОН

ОПЯТЬ ВОСКРЕСЕНЬЕ

РОМАН

Francisco García Pavón. Otra vez domingo.

© Francisco García Pavón, 1978.

Начальник муниципальной гвардии города Томельосо, Мануэль Гонсалес, по прозвищу Плиний, и его друг, ветеринар, дон Лотарио, как обычно, прогуливались под вечер по Пасео дель Сементерио[5], заложив руки за спину и оттачивая свое ораторское искусство. Время от времени они посматривали на деревья, тронутые первыми признаками осени, на машины, снующие по улицам, и на уже ставший багряным закат.

— Ты заблуждаешься, Мануэль! С тех пор как в церемонию похорон вторглась техника, они утратили свою торжественность. Прежде они длились день, а то и полтора: ночные бдения, хождения на кладбище, похоронные процессии, которые начинались от самого дома покойного, молитвы, песнопения, словом, все как положено... А теперь с покойником прощаются у церкви, отвозят в машине на кладбище и, едва могильщик замурует его в нише, отправляются восвояси... Виной всему машины: они подгоняют людей, даже священников, которые лишились степенности и не ходят, как бывало, на кладбище пешком по три-четыре раза в день, одетые в сутану... Они осеняют усопшего крестным знамением на пороге церкви и спешат в ризницу покурить пли послушать магнитофонные записи.

— Так-то оно так, дон Лотарио, да только, на мой взгляд, покойнику безразлично, хоронят ли его сутки, или замуровывают в нише за десять минут. Ему нужен покой, а не все эти молитвы и песнопения, какими его провожали раньше. К тому же нынче у людей забот гораздо больше.

— Больше? В провинциальных-то городах? С чего бы это? Ведь такие города, как Томельосо, ничуть не изменились, разве только сузились из-за постоянных переездов жителей в большие города да строительства многоэтажных зданий... Скоро людям осточертеет без конца торчать в казино, бить баклуши, стоя на улицах, да пялить глаза на проезжающие автомобили и на плывущие в небе облака. Что же касается покоя мертвецов, то, должен тебе заметить, даже ученые не очень убеждены в том, что покойник, испуская дух, перестает слышать причитания и плач родных сразу же после того, как ему закроют глаза и рот. Те, кто находился в состоянии клинической смерти, уверяют, будто они ясно слышали, как их оплакивали родные. Вот почему покойников следует хоронить как можно дольше, чтобы душа человека успела отойти навечно.

— Все это ерунда, дон Лотарио. В противном случае недвижный и белый как полотно покойник, хоть ты кричи, ему в самое ухо, что он сукин сын и рогоносец похуже черта, поморщился бы или пальцем пошевелил, чтобы дать должный отпор обидчику...

— Прости, Мануэль, что я тебя перебиваю — это не имеет никакого отношения к нашим теперешним рассуждениям, — но мне показалось, что последние дни ты чем-то озабочен, удручен, я бы сказал, поник, словно виноградная лоза поздней осенью.

— Вы правы, дон Лотарио. Уже целую неделю я не могу найти себе места. Даже бриться неохота. Все мне видится в мрачном свете, точно надо мной сгустились тучи.

— У тебя осенняя астения, Мануэль. Наступит зима, и все пройдет, вот увидишь.

— А что вы подразумеваете под астенией, дон Лотарио?

— Упадок духа, подавленность.

— Мне казалось, что такое состояние свойственно более молодым, у кого еще не застоялась кровь, как у нас, стариков, уже задубевших от жизни.

— Ты, Мануэль, в глубине души еще совсем молод.

— Разве что в глубине души, как вы изволили выразиться, потому что всякий раз, когда я смотрю на себя в зеркало, я вижу старую развалину.

— Ты, по-видимому, удручен предстоящей свадьбой дочери, Мануэль. Плохо иметь в семье одного ребенка. Родителям тяжело расставаться с ним, когда он выходит замуж или женится. Вокруг них образуется пустота, которую нелегко заполнить. Тем более тебе, у кого такая любящая дочь, как Альфонса.

— Да, вы правы, дон Лотарио. При мысли, что моя дочь вдруг ни с того ни с сего переедет жить куда-то, перестанет распевать песни у нас на кухне, становится тошно. Не могу представить себе, как я буду уходить по утрам на работу без ее поцелуя.

— Ты только на вид такой суровый, Мануэль, на самом деле у тебя нежное, любящее сердце отца.

— Вероятно, я сентиментален, хотя всегда ненавидел это слово. Оказывается, жизнь моя заключена не только во мне, в моих желаниях или нежеланиях, а и в моей жене, дочери и в таких вот друзьях, как вы и Браулио.

Дон Лотарио, растроганный добрыми словами Мануэля, хотел поблагодарить его, но горло сдавил ком, заставив выступить слезы на глазах.

Несколько минут по улице не проезжали ни легковые автомобили, ни грузовики. Лишь слышалось воробьиное чириканье да возгласы бегающих среди деревьев ребятишек.

— Не стоит делать из мухи слона, Мануэль, — заговорил наконец дон Лотарио, поборов волнение. — Выйдет дочь замуж, будешь видеть ее, как говорится, не изо дня в день, а со дня на день. Постепенно привыкнешь... только и всего.

— Что поделаешь, дон Лотарио. Придется смириться со многим. Она станет женой, полюбит мужа больше нас, родителей. Ведь он будет отцом ее детей, ее потомства. А родное дитя — плоть и кровь свою — всегда любишь больше всех на свете. Дети — наше будущее, родители — прошлое. Мы свою миссию выполнили. Теперь пусть она воспитывает... Радости и горести детей будут волновать ее больше наших радостей и печалей, а на стене в комнате, куда нам уже не дано будет входить каждый день, появятся наши портреты.

— Я понимаю тебя, Мануэль. Сегодня ты настроен на лирический лад. Не так-то часто ты даешь волю своим чувствам.

— ...И, как назло, сегодня опять воскресенье!

— Чем мешают тебе воскресенья? У тебя мания какая-то!

— При чем тут мания? Просто терпеть не могу воскресных дней! Будь я охотником, футбольным болельщиком, картежником, куда ни шло! Я бы кое-как скоротал свободное время. Согласитесь, просиживать часами в казино и бездельничать не очень-то веселое занятие... В провинциальных городах воскресные дни никому не нужны. В казино мы достаточно времени проводим в будни, не говоря уже о праздниках... По воскресеньям я чувствую себя не в своей тарелке. Без конца зеваю и не жду ничего хорошего.

— Но воскресенье накануне свадьбы Альфонсы должно быть для тебя особенным.

— Черта с два! Дома ни к кому не подойдешь, ни с кем словом не обмолвишься. Они все помешались на свадьбе... В воскресные дни, когда никто никуда не торопится, магазины закрыты, в дверях домов и на каждом углу не встречаешь знакомых, у меня такое чувство, будто я пришел с одних похорон и собираюсь пойти на другие. В воскресные дни хорошо устраивать похороны.

— Ты уж скажешь.

— Особенно тошно становится днем. С утра еще чего-то ждешь, на что-то надеешься, а выпьешь кофе в полдень, и кажется, будто солнце и облака застыли в небе.

— Знаешь что? Давай-ка отправимся с тобой в «Руидеру» и перекусим там.

— Там тоже воскресенье, дон Лотарио.

Внезапно их беседу прервал чей-то возглас:

— Восемь часов! Пора на покой!

Дон Лотарио и Плиний огляделись по сторонам, но никого не обнаружили, кроме ребятишек, которые, прекратив беготню, тоже с любопытством озирались вокруг.

Снова послышался чей-то веселый голос и смех:

— Эй, дон Лотарио, эй, Плиний! Призываю вас к объединению!

Из-за машины, стоявшей на автомобильной стоянке, показалась увенчанная беретом голова Браулио, который громко хохотал, что отнюдь не пристало философам. Двое ребятишек, увидев его, тоже рассмеялись. Плиний и дон Лотарио, заметив Браулио, одновременно показали в его сторону пальцами.

— Гляньте-ка? философ на стоянке машин! — воскликнул дон Лотарио.

— Не на стоянке, сеньор ветеринар, а на жалком ее подобии! — прокричал им Браулио, распрямляясь во весь свой громадный рост и простирая к небу длиннющие руки.

— Видишь, Мануэль, на нашего философа осень действует бодряще.

Все еще стоя за машиной, Браулио снова прокричал:

— Добро пожаловать ко мне в погребок распить в мирной, веселой компании кувшин доброго белого вина и отведать сыра в масле, того, который готовит Мигель Уертес. Сыр отменный! Вкусный-превкусный! Пальчики оближете! Ну как, принимаете приглашение?

— Принимаем! — откликнулся дон Лотарио, поднимая руки вверх в форме латинского V. — Пойдем, Мануэль. Белое вино и сыр в масле сразу развеют твою свадебную и воскресную хандру. Не говоря уже о прочем.

— Я все время размышлял, чего мне не хватает, — задумчиво произнес Браулио, когда друзья присоединились к нему, — а стоило увидеть вас, сразу понял: мне не терпелось поесть сыра в масле и выпить белого вина в компании двух таких вот дискредитированных блюстителей законности... Да, да, именно дискредитированных. Иначе вас не назовешь. Мне все известно, хотя я целыми днями копошусь у себя в житнице, вылавливая блох.

Плиний нахмурился, давая понять, что пресечет любые попытки коснуться этой темы.

— А вы тоже хороши, нечего сказать! — продолжал Браулио. — Гуляете тут и даже не вспомнили обо мне.

— На кладбище, куда упирается эта улица, есть персоны поважнее тебя, Браулио, — не скрывая досады, почти мстительно ответил ему Плиний.

— Куда им до меня, начальник! На кладбище, где гниют покойники, самая важная персона — могильщик... да и тот, разумеется, не чета мне... Мертвецы же, как только уходят в свой бессрочный отпуск, перестают быть персонами; они становятся воспоминанием... Так что я поважнее всех тех, кто покоится там, глядя в крышку гроба и сложив руки на груди.

— Ладно, Браулио, давай обещанный сыр и вино. Хватит кормить нас заупокойными речами. Тем более что Мануэль не расположен сегодня к мрачным беседам.

— Ну что ж, хватит так хватит... И без того яснее ясного, что это прописная истина. У нас, людей, всегда недовольный, мрачный вид, потому что мы от рождения знаем, едва, так сказать, оторвавшись от материнской пуповины, что окончим свои дни в могиле. Не знай мы этого заранее, мы выглядели бы гораздо веселее и не предавались грустным мыслям по ночам. Взгляните на животных: они безмятежны и резвы, потому что им невдомек, какой конец их ждет. А мы, люди, с самого раннего утра до поздней ночи, пока не уснем, даже в лучшие мгновения своей жизни — вы меня понимаете? — всегда думаем об одном и том же, пусть даже мимолетно. Не раз, глядя на цветущую, соблазнительную девушку, я вдруг представлял, как однажды, задушенная смертью, ее красота увянет, оставив после себя лишь легкое воспоминание.

— Интересно, что думают женщины по этому поводу?

— Откуда мне знать, Мануэль? Они сделаны совсем из другого теста.

Под навесом погребка стоял низенький стол с кувшином вина и четвертью золотисто-зеленого сыра, сквозь сверкающие поры которого сочилось масло.

— Ты подлый обманщик, Браулио!

— Это почему же, сеньор коновал?

— Ты сказал, что захотел выпить вина и поесть сыра, когда увидел нас, а стол-то уже накрыт.

— ...Есть немного, дон Лотарио. Иногда меня слегка заносит, и я сам не знаю, что говорю. Но главное, мне не терпелось пообщаться с кем-нибудь и найти подходящих сотрапезников. А тут вдруг вижу, вы идете, да так кстати, лучше не придумаешь. Я быстренько выскочил на улицу, спрятался за машину и стал призывать вас к объединению.

— Хитрая ты бестия!

— А еще мне не терпелось сегодня почесать языком в свое удовольствие.

— Ясно. Но прежде чем ты дашь волю своему языку, давайте отдадим должное вину и сыру, при виде которого у меня текут слюнки.

— Ну что ж! За дело, дон Лотарио! И пусть наша болтовня и звон стаканов будут созвучны!

— Такое под стать лишь тому, кто здорово напьется.

— Прошу без намеков, дон Лотарио. Пьяница болтает всякий вздор, а мое красноречие звучит как музыка.

— Тот, кто говорит красивые слова, не подкрепляя их аргументами, уже не философ.

— Да будет вам известно, дон Лотарио, аргументы — это всего-навсего слова к музыке, которыми пользуется философ, чтобы не прослыть пустомелей.

Довольный Плиний, не склонный вмешиваться в беседу, поглядывал на друзей, улыбаясь краешками губ.

— Теперь ты понимаешь, Мануэль, как проводит день Браулио?

— Понимаю, понимаю.

— В душевных излияниях, досточтимые маэстро. Все мы испытываем в этом потребность. Но пока ядовитые умы копят в себе желчь, мы, избранные, достигаем умственных вершин. Итак, сеньоры, выпьем вина и закусим сыром.

Он поднял кувшин, обнес им справа налево всех по очереди, а затем, описав в воздухе круг, воскликнул, посмотрев на Плиний и дона Лотарио горящими глазами, в которых отражался отсвет заходящего солнца:

— Ваше здоровье!

Браулио взял нож и отрезал три ломтя сыра толщиной в большой палец. Сквозь дырочки сыра соблазнительно сочилось золотисто-зеленое масло, так и подбивая слизнуть его. Браулио вкушал сыр, закрыв от наслаждения глаза, ветеринар — полузакрыв, а Плиний — широко раскрыв, но со смыслом.

— Ну как? — спросил Браулио, по краям губ которого лоснился жир.

— Вы правы, преподобный сеньор Сократ, сыр отменный!

— Спасибо вам, досточтимый сеньор философ!

— Если бы детей вскармливали только оливковым маслом и молоком, — неожиданно изрек Браулио, — на свете не было бы столько дураков. Ничто так пагубно не действует на людей, как гаспачо[6], табак и нейлон.

Солнце цвета шелковистого кокона, низко склонясь, уже целовало верхушки крыш. А трое друзей все еще продолжали наслаждаться, вкушая сыр.

— Если вдуматься хорошенько, Мануэль, — заговорил Браулио, когда от него этого меньше всего ожидали, — то обе проблемы, обрушившиеся на тебя нынешней осенью, станут исторической вехой на твоем длинном жизненном пути... Любая проблема, какой бы значительной или досадной она ни была, со временем вспоминается с удовольствием и становится предметом разговора. Человеку нравится рассказывать о том, что произошло с ним когда-то, даже если воспоминания эти неприятны ему. То, что происходит каждый день, каждый час, быстро забывается. Запоминаешь лишь то, что заслуживает внимания, будь то радости или печали. Например, свидание с любимой всегда доставляет удовольствие, но еще приятнее вспоминать потом, как она себя вела, какие у нее были волосы, как она стояла перед зеркалом... Точно так же смерть дорогого тебе человека причиняет боль, но...

— Снова ты заговорил о смерти, — перебил его дон Лотарио.

— Уж лучше говорить о смерти, чем о блохах или дезодорантах. Так вот, о любой проблеме, какой бы неразрешимой она ни казалась в свое время, впоследствии вспоминаешь с удовольствием. И то, что сеньор губернатор провинции запретил тебе, Мануэль, явно из ревности или по доносу своих лизоблюдов заниматься делами, выходящими за рамки муниципальных, хотя ты лучший сыщик во всей Испании, — нелепое недоразумение, которое принесет тебе еще больше славы, как только ты займешься очередным криминальным делом... Дураков, которые считают себя умнее всех, развелось на свете больше, чем фасоли. Подумаешь, какой-то провинциальной шишке не по душе пришлось, что о тебе так часто пишут в газетах, книгах и считают лучшим детективом в Ламанче! Да этот губернатор, как, впрочем, и все остальные, долго не продержится. Политики словно пух одуванчика — однажды утром их сдует, как бы крепко они ни держались... А ты по-прежнему останешься: умный, добрый, чуткий к людям, презирающий человеческую неблагодарность. Умный и добрый, Мануэль, всегда одерживает верх над хитрыми, чтобы не сказать дураками — тебе ведь известна моя теория относительно того, что хитрость лишь блестящий способ прикрывать свою тупость, — потому что умный смотрит на людей со своей колокольни, знает цену каждому человеку, каждой мысли. Наконец, им руководит здравый смысл, если, конечно, здравый смысл еще существует в этом мире... Да, Мануэль, ты, бесспорно, лучший сыщик во всей Испании! И смешно твои действия ограничивать сугубо охранительными делами: штрафовать водителей машин, разнимать уличные драки, сопровождать процессии. Никто не виноват в том, что твое звание находится в таком противоречии с твоими умственными способностями. Но я уверен: скоро справедливость восторжествует, и, к великому нашему ликованию, ты, несмотря на свою консисторскую униформу, раскроешь преступление, которое не смогут раскрыть твои коллеги, будь они хоть из самой международной полиции или как ее еще там называют.

— Ну, братец, ты уж хватил лишку. Вино здорово ударило тебе в голову.

— Вино тут ни при чем, сеньор начальник. Во мне говорит здравый смысл. Ламанча без тебя превратилась бы в мерзкую пустыню, какой хотят ее видеть идиоты, так как только в пустыне они что-то собой представляют. Но уже недалек тот день, когда они явятся к тебе за помощью, вот увидишь.

Плиний молча стряхнул пепел со своего мундира, а затем сказал:

— Довольно об этом. Хорошенького понемножку.

— Что касается второй проблемы — предстоящей свадьбы твоей дочери, и таким образом мы покончим, как ты просишь, с первой, — то разве ты не мечтал о ее замужестве? Вспомни, сколько раз кривилась твоя физиономия, когда речь заходила о том, что Альфонсе уже исполнилось тридцать, а она все еще не замужем... И вот теперь, когда она идет под венец с любимым человеком — добрым, хорошим парнем, — ты разыгрываешь трагедию. С подобными вещами надо мириться, как с сединой и немощью на старости лет. Дети рождаются, вырастают, рвутся к самостоятельности, хотя и уверяют, будто никогда не покинут своих родителей, и разводят разные церемонии. На самом же деле они стремятся жить своей жизнью, хотят пережить ту же трагедию... Именно поэтому, да и по многим другим причинам, я не женился... Я не женился, потому что хотел остаться самим собой. Хорошим, плохим или посредственным, но таким, каков я есть. Мне надо было проверить, смогу ли я прожить жизнь только своими заботами. Никому ничем не обязанный, только самому себе, Браулио. Нет, нет, это совсем не то, что вы думаете, друзья. Речь идет не об эгоизме, женоненавистничестве или каком-нибудь комплексе. Просто мне хотелось узнать, чего я стою в этой жизни, на что способен. И таким образом вынести себе окончательный приговор. Другого способа проверить себя у меня не было, ведь жизнь у нас только одна, и она стоила такого испытания. Я хотел знать, на что я годен, живя один в этом погребке, в этом доме, наедине со своими мыслями днем и ночью, рассуждая сам с собой, представляя себе другого Браулио, женатого, имеющего детей и получающего те удовольствия, которых лишен я... Когда мне недостает человеческого общения, я выглядываю на улицу и, увидев кого-нибудь из друзей или просто знакомых, которые могли бы скрасить мое одиночество, зову их сюда, под навес погребка... Я хотел на опыте познать, способны ли функционировать мой мозг и мое сердце без любовных утех и переживаний. Хотел стать полновластным хозяином самому себе и умереть до того, как на меня обрушатся болезни, чтобы не обращаться к врачам и нотариусам. Я никогда не говорил вам прежде, но в углу чулана у меня припрятана белая лощеная веревка на случай, если вдруг опротивею самому себе, своему естеству и своей непорочности... Я не выбирал чрева, которое меня породило, однако вправе решать сам, когда и где мне умереть. А это произойдет лишь тогда, когда я найду ответы на все свои вопросы, когда мой мозг откажется мыслить и тело станет мне в тягость.

Плиний и дон Лотарио слушали его с волнением.

Сквозь приоткрытые двери погребка проникали последние лучи заходящего солнца, ставшего почти фиолетовым.

— Как видите, я пустился в обещанное вам красноречие. Редко у меня возникает потребность в таком словоизлиянии. Но сегодня я словно предчувствовал это, словно испытывал непреодолимое желание излить свою душу... — произнес он, полузакрыв глаза и простерев перед собой руку, как будто отгонял прочь какие-то видения.

Плиний и дон Лотарио поднялись, наступая на собственные тени и желая положить конец трапезе. Но токката Браулио все еще звучала, хотя и в более тихом, замедленном темпе. Наконец он воскликнул:

— Прошу вас, друзья, не оставляйте меня! Я хочу провести остаток сегодняшнего дня вместе с вами.

И, нахлобучив на голову берет, присоединился к Плинию и дону Лотарио.

— Хотите еще вина и сыра?

— Нет, нет, угомонись. Давайте пройдемся, а заодно заглянем ко мне в контору, — предложил Плиний.

Браулио запер двери погребка, дважды повернув в замочной скважине огромный ключ, и сунул его в задний карман брюк точно револьвер.

Все трое не спеша зашагали вниз по улице.

— Странно, Браулио, что вино так быстро ударило тебе в голову и развязало язык.

— Видишь ли, сеньор начальник, наш организм подвержен двум видам опьянения. Можно опьянеть от чрезмерно выпитого вина, а можно — и это гораздо приятнее — опьянеть от собственных мыслей, которые струятся по извилинам нашего мозга, давая возможность человеку проявить лучшие свои способности... Если бы я умел письменно излагать свои мысли, то создал бы настоящие шедевры... Но, увы, я способен лишь говорить, то есть выражать свои мысли устно. Поэтому они постоянно гнетут меня, а со временем предаются забвению. Впрочем, кое-какие из них все же остаются в памяти людей. Кстати, философов, которые не написали ни строчки, цитируют гораздо чаще.

Плиний шел с усталым видом. Сегодня он не был расположен к подобным словоизлияниям.

В домах уже зажглись огни, и словно откуда-то издалека доносился звон колоколов приходской церкви.

Почти у самой площади кто-то посигналил им автомобильным гудком. Это был врач Рамон Эспиноса.

— Садитесь, садитесь скорее, — поторопил он, открывая дверцу машины, — здесь нельзя останавливаться, а мне надо кое-что вам сообщить.

— Что случилось, Рамон? — спросил Плиний, усаживаясь рядом с шоферским местом.

— Ничего особенного. Просто куда-то пропал доктор дон Антонио. Ушел из дома несколько дней назад и до сих пор не вернулся. Словно в воду канул.

— И ты никому не сообщил об этом?

— Черт побери, Мануэль! Я ведь и сообщаю вам.

— Ты ошибся адресом. Меня теперь это не касается.

— С чего это вдруг вы так заговорили?

— Я знаю, что говорю. У нас в Управлении безопасности большие перемены.

— Вы меня просто огорошили. Неужели это правда, дон Лотарио?

— Истинная правда и притом узаконенная, хотя по глупости ей нет равных.

— И уже есть приказ?

— Да, Рамон, есть. И прямо скажем, неразумный... Впрочем, мы живем у себя в стране при режиме, когда сплошь да рядом издаются неразумные приказы.

— Мое дело сообщить вам об исчезновении дона Антонио, а уж ваше — решать, как лучше поступить. Всего вам доброго. Я тороплюсь. Меня ждут. Очень сочувствую вам, Мануэль.

— Как бы там ни было, спасибо за информацию, доктор.

Едва они вышли из машины у здания аюнтамиенто[7], к ним подошел капрал Малеса и, отдав честь, отрапортовал:

— Явился в ваше распоряжение, сеньор начальник. Докладываю, что уже дважды приходил привратник Блас из того многоэтажного дома, который стоит возле сквера и в котором живет дон Антонио. Он просил вас зайти к нему, как только вы появитесь.

Плиний стоял в задумчивости, держась за подбородок.

— Не знаешь, как поступить, Мануэль?

— Знать-то знаю, дон Лотарио, да вот думаю, стоит ли это делать.

— С дураками, Мануэль, надо прикидываться дураком. Сделай вид, что не знаешь, зачем понадобился привратнику, ясно?

— ...Да, пожалуй, вы правы, дон Лотарио. А чтобы никто не пронюхал о наших намерениях, отправимся туда втроем. — И, обращаясь к капралу, добавил: — Если кто-нибудь будет меня спрашивать, скажи, что мы пошли немного пройтись.

— Будет сделано, начальник.

Мануэль, дон Лотарио и Браулио неторопливо зашагали по улице по направлению к скверу. Когда они проходили мимо террасы казино «Сан-Фернандо», к ним, слегка прихрамывая, подошел официант Маноло, который всегда обслуживал Плиния.

— Что новенького, Маноло?

— А вы разве не знаете? Куда-то подевался доктор дон Антонио.

— Знаю, знаю, мне уже сказал об этом Рамон Эспиноса. Но ведь я теперь не занимаюсь расследованием уголовных дел.

— Да я слышал... — И он перевел разговор на другую тему: — Посмотрите-ка, вон там, за столом у двери, сидит ваша дочь с вашим будущим родственником.

Все трое с любопытством взглянули в ту сторону, куда показывал официант. Альфонса, заметив мужчин, радостно приветствовала их, помахав рукой на американский манер.

— Прости Мануэль, что я говорю тебе это, но твоя дочь очень похорошела.

— Ты так считаешь, Браулио?

— Да, она стала просто красавицей... Женщины созданы для замужества и, когда им это предстоит, становятся прехорошенькими, нежными созданиями, совсем не такими, какими были, когда еще не чувствовали себя желанными. Да, женщины накануне своей свадьбы расцветают.

Маноло рассмеялся.

— Не наступай Мануэлю на больную мозоль, Браулио.

— Он и не наступает. Вероятно, в его словах есть доля истины. Я как-то не задумывался над этим. Но действительно замечаю, что с тех пор, как Альфонса стала невестой, она реже бывает дома, без конца занята своими делами и не такая раздражительная, как прежде.

Кто-то из посетителей хлопнул в ладоши, призывая к себе официанта.

— Я должен покинуть вас, друзья, меня зовут, — сказал Маноло и удалился.

— Давайте сначала пройдемся по улице Лопеса Торреса, — предложил Мануэль. — А то, если нас увидят на улице Индепенденсия, сразу догадаются, куда мы направляемся. Всем уже известно об исчезновении доктора.

— Пожалуй, ты прав, — согласился дон Лотарио, кивнув.

Когда они приблизились к дому, в котором жил дон Антонио, Плиний попросил ветеринара:

— Дон Лотарио, будьте так добры, сходите за Бласом и скажите ему, что мы ждем его в сквере.

Несколько лет назад здесь, расчищая место под танцплощадку, выкорчевали кусты и деревья, и теперь фонтан выставлял напоказ обнаженного рыбака.

— Вот они, превратности судьбы, — изрек Браулио. — Мог ли кто-нибудь из наших предков предположить, что на том самом месте, где они были когда-то захоронены, будут танцевать?

— Так проходит мирская слава.

— Над чем вы смеетесь? — поинтересовался дон Лотарио, подходя с привратником Бласом.

— Здравствуй, Блас. Подсаживайся к нам, — пригласил Плиний.

— С вашего позволения. — И он уселся рядом с ними на скамье, где они едва поместились вчетвером. — Так вот, дело в том, что дон Антонио исчез из дома и никто его нигде не видел. Он ушел днем в среду, как обычно, и до сих пор не вернулся... Два дня я не замечал его отсутствия... В доме слишком много жильцов. А когда заметил, естественно, решил, что он куда-то уехал, хотя мне и показалось довольно странным, что он не известил меня о своем отъезде. Так я думал до тех пор... пока Гортензия, его приходящая домработница, не сообщила мне, что он никуда не уезжал и даже не собирался. Я тоже так считаю, тем более что его электробритва и вся одежда дома, а машина стоит у подъезда. — Блас глубоко вздохнул и продолжал: — Мы позвонили его родной сестре, которая живет в провинции Памплона, но она сказала, что в последний раз дон Антонио приезжал к ней в июле... Тогда я решил пойти к вам, но мне отсоветовали, объяснив, что вы сейчас в немилости у своего высшего начальства и чтобы я обратился в суд или в жандармерию. Но я там никого не знаю, а потому отправился, как обычно, в аюнтамиенто... И вот заявляю вам о случившемся.

— Большое спасибо за доверие, Блас, но, как справедливо тебе заметили, я действительно теперь занимаюсь только муниципальными делами, так что советую тебе немедля пойти в жандармерию.

— Нет, Мануэль, лучше сходите туда сами, вы больше моего разбираетесь в таких делах.

— Но я ведь не являюсь свидетелем. Ими являетесь ты и домработница дона Антонио. Вы единственные, кто постоянно общался с ним и хорошо его знал. Еще раз благодарю за доверие, но, к сожалению, ничем не могу помочь.

— Тебе доверяю не только я, но и весь наш город, со всеми его жителями, муниципалитетом и синдикатом, как пишут теперь в книгах, которые читает мой сын... Так, значит, начальник, мне ничего не остается, как отправиться в жандармерию?

— Да, другого выхода нет.

— Послушай, Мануэль, не будь таким формалистом. Загляни хотя бы в квартиру дона Антонио. Может, тебе удастся найти какую-нибудь зацепку... и помочь жандармам.

— Нет, дон Лотарио. Если кто-нибудь увидит, как я вхожу в дом, где живет дон Антонио, по всему городу поползут слухи.

— А вы, Мануэль, сделайте вид, будто идете в фотоателье за фотокарточками, и оттуда через внутреннюю дверь, которая выходит как раз к лифту, проскользнете, как мышь, наверх, никто и не увидит.

— У вас в доме слишком много жителей, чтобы проскользнуть незаметно. Кто-нибудь непременно увидит меня из окна, с балкона или на лестнице.

— Знаете, что мне пришло в голову? Поскольку я каждую ночь после трех просыпаюсь... Такая уж у меня привычка... и иду по надобности, я буду вас ждать в неосвещенном подъезде... И мы поднимемся наверх в квартиру доктора... А завтра утром я пойду в жандармерию.

— Мануэль, по-моему, Блас неплохо придумал, а? — сказал дон Лотарио.

— Конечно, — поддержал ветеринара Браулио, — а до этого зайдем ко мне и поужинаем. У меня в холодильнике припасены три зажаренных бараньих головы — по одной на брата. И сделаем яичницу. А заодно поболтаем. Идет?

— Идет! — вдохновился Плиний. — Итак, до встречи, Блас, только никому ни слова.

— Приятно сознавать, что наши головы никто не зажарит и не съест, верно, Браулио? — проговорил дон Лотарио.

— Еще неизвестно, что хуже, сеньор ветеринар: чтобы зажарили лучшую часть нашего тела или целиком зарыли глубоко в землю на съедение истинным ее обитателям.

— Ты даже во время еды не перестаешь говорить о смерти, Браулио.

— Во-первых, не я начал, а во-вторых, сеньор начальник, еда, которую мы сейчас поглощаем, сама располагает к подобным разговорам.

Они ужинали под навесом того же погребка, что и днем. Лампочка, свисая с наружной стороны балки, отбрасывала свет на тарелки. А луна за забором освещала трубу соседнего винокуренного заводика, торчавшую словно поднятая вверх рука.

— Слушай, Браулио, — вдруг озабоченно спросил Плиний, — ты всерьез говорил о веревке, припрятанной в чулане, на которой собираешься повеситься, или пошутил?

Браулио от удивления раскрыл рот и вытер жирные губы салфеткой пшеничного цвета.

— Повеситься? Я такого не говорил. А веревка действительно на всякий случай лежит в чулане. Я купил ее в позапрошлом году на ярмарке. И храню в дедовском сундуке, доставшемся мне в наследство... Хотите, покажу? — предложил он, усмехнувшись.

— Не надо, Браулио, мы верим тебе на слово.

— Ну, не хочешь посмотреть на веревку, взгляни хотя бы на сундук, Мануэль. Он тебе понравится. Такой приземистый, обтянутый бараньей кожей, с перетяжками и замками из крепкого железа.

— Успокойся, Браулио, мы и так тебе верим, — повторил Плиний. — И все же что могло случиться с доном Антонио? Ума не приложу! Обыкновенный, ничем не примечательный холостяк. Во всяком случае, таким он казался на вид... вернее, кажется... одному богу известно, что с ним сталось...

— Каждый день в половине четвертого он пил кофе в казино «Сан-Фернандо», даже если его ждал с визитом тяжелобольной, — добавил дон Лотарио.

— А каждый понедельник ходил бриться и стричься в ту же парикмахерскую, что и я... Он терпеть не мог патлатых... Частенько я видел, как, выйдя из парикмахерской, он аккуратно отряхивал с рукавов оставшиеся волосинки. И, насколько мне помнится, доктор из тех немногих мужчин, которые носят брюки на подтяжках... У него были очень тощие бедра.

— Черт подери, дон Лотарио! Какое отношение имеет толщина бедер к его исчезновению? — удивился Плиний.

— Вот именно, — вставил свое слово Браулио, тараща глаза и вращая ими во все стороны.

— Он всегда говорил то, что думал, — продолжал дон Лотарио. — Отводил взгляд от собеседника и с видом оракула вещал правду. И никогда не скрывал от своих пациентов диагноза, даже если этот диагноз был смертельным. За это многие больные недолюбливали его. И тем не менее предпочитали обращаться именно к нему, потому что ни один врач во всей провинции не мог поставить диагноза точнее, чем он. Вместо того чтобы любоваться красивыми ножками и нарядами женщин, Антонио вглядывался в них и наметанным глазом безошибочно определял, у кого повышена кислотность, а у кого гастрит. Он способен был распознать рак за версту и видел варикозное расширение вен даже сквозь высокие голенища сапог. Он вполне мог бы стать национальной знаменитостью, но предпочитал жить в провинциальном городке и часто говорил мне, что ему претит грязь крупных городов... Я всегда относился к нему с большим уважением, хотя нельзя сказать, что он был мягким человеком.

— Вполне возможна, дон Лотарио, что он не умел проявлять своих чувств, вернее, не умеет... мы говорим о нем так, словно он уже умер...

— Верно, Мануэль, ты то поешь за здравие, то за упокой... — изрек Браулио.

— Вряд ли такой благоразумный человек, как доктор Антонио, мог уехать куда-нибудь, никого не предупредив, — сказал Плиний. — И меня это настораживает!

— Меня тоже, — согласился дон Лотарио. — Невольно начинаешь думать, что его убили или похитили.

— Похитили, дон Лотарио? Человека, который вел праведный образ жизни, не занимался политикой и был лишен всяких страстей?

— А если бы даже он занимался политикой, то в нашем городишке никто никого не убивал и не похищал испокон веку.

— Вам не приходит в голову, Браулио и дон Лотарио, — вы ведь дружили с ним, — что тут может быть замешана какая-нибудь любовная интрижка?

— Нет, не думаю. Трудно поверить, Мануэль, но дон Антонио всегда сторонился женщин и, по-моему, боялся их не меньше политики. Уединенная жизнь холостяка и врачебная практика — вот его удел. Разумеется, он мог мечтать о них, но об этом никому, кроме него, не известно... — Дон Лотарио смолк на мгновение, а затем продолжал: — Ни толстый, ни худой, ни блондин, ни брюнет, ни красавец, ни урод, он был средний во всем, кроме своего удивительного умения ставить диагнозы больным, всегда сохранять благоразумие и быть сдержанным. Лишь две веснушки вызывающе красовались у него на носу.

— Ну, положим, не две, а больше, — уточнил Плиний.

— Я говорю о самых заметных. Дон Антонио не мог находиться в обществе людей больше часа. И если болтовня затягивалась, будь то на похоронах, свадьбе или во время врачебного консилиума, становился рассеянным и уединялся... Его нередко можно было увидеть одного, в сторонке... — заключил дон Лотарио.

— Как мало мы знаем о человеке! — воскликнул вдруг Браулио. — Воистину, чужая душа — потемки! Мы судим о человеке лишь по выражению его лица или по его поступкам.

— И по словам, Браулио.

— Слова, Мануэль, почти всегда служат нам мостиком для общения. С детства нас научили говорить одни и те же слова, и мало кто употребляет какие-то свои, особенные. С самого рождения в нас вдалбливают значение этих слов, учат произносить их, а потом мы повторяем их ежеминутно. Нас научили придавать лицу определенное выражение, здороваться, смотреть, смеяться в каждом отдельном случае по-разному. Лишь очень немногие говорят то, что думают и чувствуют... Да, так я вот к чему: мы до такой степени углубились в себя, обособились, что в момент смерти никто не знает нашей подлинной сущности. Именно поэтому наша попытка проанализировать, каков же дон Антонио на самом деле, привела к тому, что мы знаем о нем лишь несколько деталей, которые мало что говорят о его подлинных качествах; это лишь чисто внешние признаки, по которым мы о нем судим... Если бы в минуту смерти гримаса навсегда застывшего лица отражала бы нашу суть, было бы удивительно легко познать ближнего, определить, каков он на самом деле. Но черт подери! Свою истинную суть мы уносим в могилу.

— Согласен, Браулио, но, откровенно говоря, мало кто из нас, простых смертных, обладает достоинствами, о которых стоит сожалеть.

— Конечно, Мануэль, но я имею в виду не скрытые, врожденные способности человека, а самые обычные, пусть даже заурядные черты его характера. Пояснить? Я убежден, например, что дон Антонио такой же, как и миллионы других людей. И такой же врач, каких тысячи. Но у него есть свои отличительные черты характера, а вот о них-то мы ничего не знаем. В каждом из нас смешались гены многих людей: отца, матери, деда, бабки, прадеда, прабабки, прапрадеда, прапрабабки и так далее... Смешалось такое количество достоинств и недостатков, что в них невозможно разобраться.

— Разве что с помощью интуиции и проницательности.

— Да, дон Лотарио. Но это слишком долгий путь и не такой уж простой. Человек замыкается в себе, уединяется в своем доме, словно улитка в раковине, он живет своей жизнью, занят своим трудом, всегда скрывает свое истинное лицо, придает ему то выражение, какое принято иметь в обществе.

— Но мы опять уклонились от главной темы. Как ты считаешь, Браулио, дон Антонио мог покончить с собой?

— Кто знает? Во всяком случае, самоубийца обычно оставляет перед смертью хотя бы маленькую записку. Ведь он собирается проделать смертельный трюк и должен завершить его успешно, а потому продумывает каждую деталь до мельчайших подробностей.

— Ты слишком все упрощаешь. Так нельзя.

— Но иначе, Мануэль, мы окончательно увязнем. Согласись, если дон Антонио был способен убить себя, не оставив перед смертью хотя бы записки, то он личность уникальная, и нам не дано его понять.

— Так ты думаешь, Браулио, его убили?

— Во всяком случае, нормальный человек этого сделать не мог. Но если он такой же сумасшедший, как губернатор, который запретил тебе заниматься расследованием уголовных дел, то не исключено.

— А может быть, его кто-то убил в состоянии аффекта или депрессии, сам не отдавая отчета своим поступкам?

— Вполне вероятно. Мануэль, но тогда этот человек очень примитивен и жесток.

Плиний опустил голову, вперив взгляд в каменные плиты пола. Наконец он устало произнес:

— Больше ничего придумать не могу.

— И напрасно, Мануэль. Люди вслух говорят совсем не то, что думают и чувствуют. Мне странно, что ты, который всегда одерживает верх благодаря своей интуиции, на сей раз выдвигаешь столь рациональные версии, — сказал Браулио.

— Интуиция, о которой ты только что упомянул, всего-навсего способность сознания угадывать истину, основываясь на уже имеющихся у тебя опыте и фактических данных.

— Браво, Мануэль! Здорово сказано! — восторженно воскликнул дон Лотарио.

— Чтобы найти верный путь расследования, надо изучить всевозможные пути и безошибочно избрать самый правильный из них, даже если им окажется незаметная тропинка... Разве не так? — заключил Плиний, с удовлетворением глядя на дона Лотарио своими проницательными глазами.

— Вот теперь ты угодил в самую точку... Не часто доводится мне слышать твое красноречие, обычно ты предпочитаешь отмалчиваться и размышлять про себя, — сказал Браулио.

— Ты хоть и философ, а совсем не знаешь Мануэля.

— А вы, дон Лотарио, всегда бросаетесь на защиту комиссара, едва о нем заходит речь.

— Да будет тебе известно, Браулио, мое красноречие — пользуюсь твоим выражением — вызвано тем, что я не знаю, с какого боку подступиться к этому делу. А любое запутанное дело вынуждает меня либо пускаться в разглагольствования, либо злиться.

— Выходит, сеньоры, все, что здесь так красиво говорилось о путях расследования, не более чем пустые слова? — спросил Браулио.

— Наша жизнь — запутанный клубок. И даже ты, Браулио, не способен его распутать, — ответил Плиний.

— Пожалуй, это самая толковая мысль, высказанная за весь вечер. Да, друзья, жизнь непостижима, сколько бы мы ни пытались в ней разобраться, — изрек Браулио.

Без четверти три болтовня друзей заметно поутихла. Плиний взглянул на свои наручные часы и сказал:

— Хватит чесать языки. Пора ехать.

Трое друзей направились к машине.

Прикладбищенские улицы выглядели совершенно пустынными. И на Кампо де Криптана, по которой они поехали, тоже не было видно ни одного автомобиля или какого-либо другого транспорта. Всю дорогу друзья молчали. Наконец дон Лотарио остановил машину на углу квартала, рядом с домом, в котором жил пропавший дон Антонио.

Прежде чем выйти из машины, они огляделись по сторонам, чтобы как следует убедиться в том, что их никто не видит. И устремились к подъезду. Сквозь дверные стекла парадного виднелся привратник Блас: он спал, притулившись к столу, который стоял возле почтовых ящиков. Плиний постучал в дверь согнутыми пальцами. Блас вздрогнул, словно его ужалили, и вскочил, протирая глаза.

— Одолел сон?

— Да, Мануэль.

В берете, в серой рубашке, в неподпоясанных вельветовых брюках, он скорее походил на крестьянина, чем на привратника.

Вчетвером они поднялись на лифте, и Блас ключом открыл двери квартиры дона Антонио. Изнутри сразу же повеяло спертым воздухом непроветренного помещения. Плиний задержался в прихожей, разглядывая узкую вешалку в стиле модерн.

— Что ты там изучаешь, Мануэль? — поинтересовался дон Лотарио.

— Да вот смотрю: у него три зонта и два макинтоша.

— Блас, слышишь, что говорит Мануэль?

— Слышу, дон Лотарио. Доктор был весьма предусмотрительный человек.

— Три зонта... и автомобиль.

— И вдобавок... новое зимнее пальто да еще демисезонное.

— Он заботился о своем здоровье. На то он и доктор, — объяснил привратник, а затем спросил: — Так куда бы вы хотели зайти сначала?

— Давайте начнем сразу отсюда. — И Плиний отворил двери гостиной. У ломберного столика, на софе, свернувшись калачиком, спала женщина.

— Кто это?

— Гортензия, Мануэль, приходящая домработница дона Антонио. Я велел ей прийти. Она знает о докторе больше меня, — ответил привратник.

— Зря ты ее позвал, — с укором сказал Плиний, осторожно прикрывая дверь.

— Не беспокойтесь, Мануэль, она из тех женщин, которые умеют держать язык за зубами. К тому же очень предана своему хозяину.

За матовым стеклом только что закрытой Плинием двери вырисовался силуэт Гортензии. Она вышла в коридор и поздоровалась:

— Доброй ночи, вернее, доброе утро. А я уснула как убитая.

Плиний закусил губу.

— Если хотите что-нибудь узнать о доне Антонио, то мне известно о нем все, все.

— Все, все?

— Я, наверное, не так выразилась. Все, что положено знать достаточно наблюдательной домработнице, прослужившей у дона Антонио долгие годы. Теперь вы меня поняли?

Гортензия смотрела на Мануэля испуганно и натянуто улыбалась. Для своих сорока с лишним лет она выглядела неплохо, но, по мнению Плиния, слишком раздобрела и утратила всякую привлекательность.

Гортензия открыла двери кабинета — маленькой домашней клиники доктора. Огромный письменный стол, кресло, стулья соседствовали тут с рентгеновским аппаратом, застекленным шкафом, в котором хранились медицинские инструменты, и небольшой кушеткой. Тут же красовались диплом об окончании высшего учебного заведения и свидетельства о присвоении дону Антонио звания лиценциата и доктора. На столе, возле телефона, лежал небольшой перекидной календарь в кожаном переплете.

— Сюда, — объяснила Гортензия, — он записывал фамилии больных, которых собирался посетить.

Плиний открыл календарь: он начинался с шестнадцатого октября. На листке были записаны фамилии. Рядом с некоторыми из них были указаны адреса.

— Дон Антонио отрывал листок после посещения больных?

— Да, он отрывал его и прятал в карман, но не после, а перед тем, как идти к ним.

— Много к нему приходило больных?

— Немного, но каждый день.

— А в какое время он ходил по домам?

— Когда как. Но обычно после шести или чуть позже. Потом он уже не возвращался домой, а шел в казино, съедал на ужин пару бутербродов и садился играть в домино. Он поздно ложился и мало спал.

— У дона Антонио есть родные?

— Только незамужняя сестра. Она живет в провинции Памплона. Мы вчера звонили ей, я вам уже говорил, Мануэль, — напомнил привратник Блас.

— И что же она вам ответила?

— Она была не слишком разговорчива, но, когда я объяснил ей, в чем дело, и сказал, что вынужден буду пойти в жандармерию, она не стала возражать.

— Ее удивило исчезновение брата?

— Да, пожалуй, — ответила Гортензия, — но, по-моему, она уверена, что с ним не могло произойти ничего дурного.

Блас кивком подтвердил слова Гортензии, а Плиний сделал вид, что до него не дошел смысл последних слов, сказанных домработницей.

— Где его спальня?

Вопрос Мануэля застал Гортензию в ту минуту, когда она зевала, широко разинув рот. И Плиний заметил, что в ее глазах уже нет прежнего испуга.

— Спальня, сеньор? Вот здесь.

И она повела их по коридору в своем сереньком халатике и в туфлях на низких каблуках. На стенах в коридоре висели гравюры в рамках, пол был устлан ковровой дорожкой. Почти всю спальню занимала ультрасовременная двуспальная кровать. У кровати стоял журнальный столик с несколькими книгами по медицине, в стенном платяном шкафу был полный порядок. В углу имелась полочка для обуви. Вот и вся мебель. За спальней следовала очень опрятная ванная комната, а за нею — та самая небольшая гостиная в английском стиле: с ломберным столиком, книжными полками и софой, на которой спала Гортензия, когда они пришли.

— Ну что ж, давайте присядем и поговорим... А куда подевался Браулио?

— Какое-нибудь очередное чудачество, — задумчиво проговорил привратник.

— Скажи, Гортензия, чем занимался дон Антонио в свободное от работы время?

Свет от торшера падал на ее грудь и сложенные на животе руки, оставляя в тени лицо. Покой, царивший вокруг, клонил всех ко сну. Только Плиний казался несколько бодрее остальных. Привратник громко зевнул.

— Дело в том, Мануэль, — ответила комиссару Гортензия, — что я приходила сюда в девять утра, когда дон Антонио уже был на ногах, хотя довольно долгое время слонялся по квартире в халате как неприкаянный. И явно не держал во рту и маковой росинки.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я слышала, как у него урчит в животе.

Плиний и дон Лотарио переглянулись, слегка улыбаясь.

— А дальше?

— В десять утра, уже при полном параде, он садился завтракать. Говорил мне, что приготовить на обед, давал деньги и уезжал на машине в клинику социального обеспечения.

— А вызовы на дом записывала ты?

— В очень редких случаях. Обычно ему звонили либо в клинику — по утрам, либо сюда — днем... Я делала необходимые покупки, прибирала в квартире, стряпала, а в два часа он приезжал обедать. За обедом он смотрел телевизор, затем немного отдыхал, удобно развалясь в кресле. А потом шел в казино выпить чашечку кофе, снова возвращался домой, принимал больных и в шесть или половине седьмого, как я уже говорила, мы уходили. Он — с визитами к больным, а я — к себе домой.

— Ты замужем?

— Упаси бог! Что вы!

— Все вы, женщины, твердите одно и то же.

— Что нам еще остается, раз пошли такие мужчины.

— Ну а дальше?

— Что дальше?

— К больным он ездил на своей машине или ходил пешком?

— Когда как. Если вызовов было много и больные жили далеко друг от друга, тогда на машине. Но вообще-то он предпочитал ходить пешком и никогда не уставал.

— Как же он успевал прочесть столько книг?

— Воскресные дни он любил проводить дома и редко куда-нибудь уходил.

— А когда ты видела его в последний раз?

— Я уже говорила Бласу. В среду, в седьмом часу, он отправился с визитами к больным, мы распрощались с ним у дома, и с тех пор... На следующее утро я, как обычно, пришла сюда, но кровать его стояла неразобранной.

— Что же, по-твоему, с ним могло случиться?

— Понятия не имею.

— Ты ведь единственная в нашем городе, кто хорошо знал его.

— Да, конечно. Но сами понимаете, он не делился со мной, а я ни о чем его не расспрашивала, кроме того, что касалось хозяйства. Он самый обыкновенный человек. И знаете, Плиний... ой простите, я хотела сказать Мануэль!.. Его самым большим другом был нотариус.

— Но хоть какое-то предположение у тебя есть?

— Есть одно, но оно покажется вам смешным.

— Какое же?

— Просто ему все осточертело, и он удрал.

— Удрал? Пешком?

— Может, пешком, а может, уехал куда-нибудь на рейсовом автобусе. Я так подумала, потому что он часто повторял: «Эта холостяцкая жизнь стоит у меня поперек горла».

— Так, может быть, у него была какая-нибудь сердечная привязанность?

— Вряд ли. Многие думают, что между нами что-то есть, но они ошибаются. Дон Антонио ни разу не оскорбил меня ни словом, ни жестом. Да, честно говоря, я хоть и не замужем, но он тоже не привлекает меня как мужчина. Доктор всегда хорошо относился ко мне, ничего не могу сказать о нем дурного, но слишком уж он пресный.

При этом она игриво, со значением посмотрела на Мануэля, давая ему понять, что в ее вкусе такие мужчины, как он.

— Куда же все-таки запропастился Браулио?.. — спросил вдруг привратник.

— Черт подери! Верно... — удивился дон Лотарио. — Пойду взгляну.

— Вот был бы номер, если бы он тоже исчез! — засмеялась Гортензия.

— Идите сюда скорее! — позвал их доя Лотарио, появляясь в дверях. — Вы только посмотрите на этого типа!

На кровати доктора, широко раскинувшись и надвинув на глаза берет, крепко спал Браулио, храпя на все лады.

— Хорош, нечего сказать! — воскликнул Плиний. — Ну да ладно, пусть поспит, пока мы разговариваем.

Они стояли в коридоре рядом со спальней.

Плиний снова принялся расспрашивать Гортензию, но уже не с таким рвением.

— А прежде дон Антонио никогда не исчезал? Может быть, не так надолго?

— Что вы, Мануэль! Если он куда-нибудь уезжал, даже ненадолго, то тщательно готовился к отъезду. И всегда точно называл мне день своего возвращения.

— Блас, кто-нибудь засиживался у него до поздней ночи?

— По-моему, нет, Мануэль. Правда, я всегда засыпаю в десять вечера, но, мне кажется, такого не бывало.

— Я тоже никогда не замечала каких-либо следов вечеринок, — добавила Гортензия.

— Ну что ж, завтра утром обязательно постарайтесь выкроить свободную минутку и зайти в жандармерию, чтобы сообщить о случившемся. А о нашем с вами разговоре никому ни слова... Впрочем, если у вас вдруг появится желание еще раз повидать меня или рассказать что-нибудь новенькое... это уж ваше дело.

— Ясно, Мануэль, будьте покойны, — ответил Блас, подмигивая.

Плиний взглянул на сонную Гортензию. В глазах ее уже не было испуга, и натянутая улыбка исчезла с ее губ. Гортензия казалась совершенно отрешенной.

— Ты слышишь меня, Гортензия?

— Да, сеньор, обещаю вам.

С величайшим трудом растолкали они спящего Браулио. Несколько секунд философ озирался по сторонам, не понимая, где он находится.

— Пора, маэстро, уже светает, — сказал ему Плиний.

— Знаешь, Мануэль, — устало произнес он, — баранья голова окончательно доконала меня.

— Проклятая баранья голова! Она заняла в твоем брюхе слишком много места. А ну-ка, вставай!

Сначала они завезли домой Гортензию, потом — Браулио. Подъехав к дому Плиния, дон Лотарио задал ему обычный в таких случаях вопрос:

— Что скажешь насчет всего этого?

— Не знаю даже, с какой стороны подступиться.

— Не виляй, Мануэль. У тебя наверняка уже есть какие-нибудь соображения.

— Уверяю вас, дон Лотарио, ничего подобного... Я не вижу ни малейшей зацепки. Хорошо бы поговорить с нотариусом, возможно, беседа с ним что-нибудь прояснит.

— Я это устрою.

— И будет лучше, если он примет нас у себя дома.

— Хорошо. Я позвоню тебе завтра по телефону.

— Да, пожалуйста, дон Лотарио, потому что утром я вряд ли приду пить кофе в кондитерскую Росио. Ба, сколько уже времени!

— Спокойной ночи, Мануэль. До завтра.

Несмотря на свою привычку рано вставать, Плиний проспал в то утро до десяти часов. Жена и дочь, занятые приготовлениями к свадьбе, тоже забыли разбудить его.

Когда Мануэль вышел из ванной комнаты, аккуратно причесанный, уже в мундире, правда не выглаженном после вчерашней ночи, никто не подал ему кофе.

— Ты еще здесь? — искренне удивилась жена.

— Бедненький папочка! Мы тебя совсем забросили! — воскликнула дочь, неся в руках ворох одежды.

— Подожди минутку, Мануэль, я мигом сварю кофе, — сказала Грегория.

— И дай мне несколько пончиков, сегодня я не успею зайти в кондитерскую Росио.

Сквозь распахнутые настежь двери комнат виднелись чемоданы, пакеты, горы одежды и белья.

Особенно суетилась и хлопотала жена.

«Матери выходят замуж столько раз, сколько выдают замуж своих дочерей, — подумал Мануэль. — И готовятся к свадьбе, к переезду на новую квартиру, к первой брачной ночи так, будто это выдают замуж их самих. Отцы болезненно переживают замужество своих дочерей, а матери заново переживают то, что испытали в молодости».

Едва Грегория поставила кофе на плиту, кто-то позвонил с улицы. Забыв обо всем на свете, она опрометью выскочила из кухни открывать входные двери. Явились соседки со свадебными подарками, изнывая от нетерпения посмотреть на беспорядок, царивший в доме, и на взволнованную перед свадьбой невесту. Они вошли в дом, выставляя напоказ свои подарки, и, бросив косой взгляд на Мануэля, поздоровались. Тотчас же примчалась Альфонса. Принесенные подарки разложили на столе, и о Мануэле снова забыли.

Кофе яростно урчал на газовой плите. Мануэль выключил газ, налил кофе в чашку и, не найдя сахарницы, достал кусочек сахара из кармана. Размешал его чайной ложкой и, с наслаждением причмокивая, начал пить.

Затем, стоя у кухонного окна, закурил первую утреннюю сигарету и с удовольствием затянулся дымом после долгих ночных часов, проведенных без курения.

Проходя мимо спальни дочери, он увидел там стопки новых простынь и невольно подумал: «Возможно, на них зародится мой первый внук...»

— До свидания, голубушки!

— Ой, папочка, мы так и не дали тебе кофе! Совсем из головы вон!

— Это я виновата. Забыла, что поставила кофе на плиту, когда пошла открывать двери.

— Не беспокойтесь, я уже попил. Занимайтесь своими делами.

— Прости, отец. — И Альфонса, занятая мыслями о предстоящей свадьбе, чмокнула несколько раз его в щеку.

Мануэль шел своей обычной дорогой. Сменяя друг друга, перед его мысленным взором проносились картины, которые он видел только что дома, и те, которые видел прошлым вечером и ночью в доме Браулио и дона Антонио.

Давно уже Мануэль не засыпал и не просыпался так поздно. В этот час знакомая улица выглядела иначе в ярком солнечном освещении, а на пути ему встречались совсем другие люди.

Капрал Малеса встретил Плиния в дверях кабинета муниципальной гвардии Томельосо с ехидной усмешкой.

— Я в вашем распоряжении, начальник. Видно, сладко вам спалось сегодня.

Кабинет был пуст, а стол чист от бумаг.

— Какие новости? — спросил Плиний, прикидываясь равнодушным.

— Никаких, начальник. Вот только привратник Блас и приходящая домработница дона Антонио отправились сегодня с утра пораньше в жандармерию. Должно быть, сообщить о происшествии... Впрочем, есть одна новость, довольно приятная для вас и для всей муниципальной гвардии Томельосо.

Вскинув голову, комиссар вопросительно посмотрел на капрала.

— Судя по словам полицейских агентов, сеньор начальник, несколько врачей в компании своих приятелей в баре «Альгамбра» выражали недовольство тем, что вам запретили заниматься расследованием уголовных дел и, в частности, делом дона Антонио. Вроде бы даже они собираются пойти к алькальду и потребовать от него объяснений.

— А что еще говорят?

— Что никто лучше вас не проведет этого расследования. Потому что заниматься расследованием любого дела в Томельосо для вас, а стало быть, и для нас не означает отбывать трудовую повинность, как для жандармерии и тайной сыскной полиции, а значит выполнять почетную миссию во имя блага нашего городка и притом совершенно бескорыстно... Если врачи действительно, как говорят, отправятся к алькальду, я ему не завидую. Хорошенькое утро у него будет!

— А при чем тут алькальд?

— При том, что только он один может заступиться за вас перед губернатором.

— При порядках, существующих в нашей стране, если алькальд вздумает перечить губернатору, ему живо дадут от ворот поворот, едва он начнет кукарекать. Все образуется само собой, вот увидишь.

Двери кабинета с шумом распахнулись, и на пороге появился ликующий дон Лотарио.

— Мануэль, весь город бурлит! Жители ратуют за нас! Врачи хотят идти к алькальду и требовать, чтобы он поручил тебе заняться поисками дона Антонио... А если он не разрешит — отправиться в Сьюдад-Реаль к самому губернатору.

— Территориально расследования такого рода не входят в мою юрисдикцию. Они все равно ничего не добьются.

— Не всегда, Мануэль, надо следовать букве закона. Представь себе на минутку, что сейчас на площади грузовик сбивает прохожего и я, заметь, ветеринар, а не врач, спасаю ему жизнь, хотя юридически не имею на то профессионального права. Будут мне благодарны или нет?

— Конечно, будут.

— То же самое происходит и в данном случае. Раз в Томельосо нет бригады уголовного розыска, а в юрисдикцию жандармерии территориально входит только сельская местность, ты можешь взять на себя миссию врача, будучи ветеринаром.

— Но пока что, по-моему, никому не угрожает смертельная опасность.

— Опять финтишь, Мануэль. Ты сам отлично понимаешь, что я прав. Полицейских в Алькасаре раз-два и обчелся, а район слишком велик. К тому же они совершенно не знают нашего городка, а тем более его обитателей... А ты, между прочим, почетный комиссар.

— От этого почета мне ни жарко, ни холодно.

— Вон идет алькальд, — сообщил Малеса, глянув в окно.

Чем-то озабоченный алькальд едва ответил на приветствия караульных.

— Наверное, он уже знает о намерениях врачей. Что ты собираешься предпринять, Мануэль? — спросил дон Лотарио.

— Ничего. Палец о палец не ударю.

— Пойду разнюхаю, куда ветер дует, — сказал Малеса, выходя из кабинета.

Плиний и дон Лотарио молча сидели друг против друга. Наконец комиссар, закурив очередную сигарету, нарушил молчание:

— Откровенно говоря, мне не слишком понятно, чем, собственно, вызвано столь скоропалительное желание врачей выступить в мою защиту. Ведь еще не прошло и двадцати четырех часов с тех пор, как стало известно об исчезновении доктора.

— Недовольство зрело уже давно, Мануэль. Сейчас оно лишь прорвалось наружу. Жители городка возмущены ограничением твоих прав после всей этой истории с губернаторшей.

— Интересно, кто ее настроил против меня?

— Я сам часто спрашиваю себя об этом. Поди знай! Скорее всего жена генерального директора Управления безопасности, а может быть, жена министра или же кто-то из завистников, кому не дает покоя твоя полицейская слава.

— Не преувеличивайте моих заслуг, дон Лотарио.

— Я не преувеличиваю. А губернатору нашей провинции нет никакого дела до того, что здесь происходит. Он всего лишь раз был в нашем городке и никого тут не знает, кроме алькальда да нескольких подхалимов. Все идет сверху.

— А может, и от него самого, ведь он делает вид, что большой знаток законов.

— Вот-вот... Именно поэтому ты... вернее, мы с тобой, прославившиеся на всю Ламанчу, для него как бельмо на глазу.

Глядя в окно из-за жалюзи, Плиний видел площадь, пешеходов, легковые автомобили, грузовики, мотокары, громыхающие по мостовой. Возле бара «Альгамбра» стояло четверо врачей, а не все, как только что утверждалось, в компании нескольких своих приятелей. Доктор Федерико, сын дона Луиса и доньи Луисы, был единственным, кто о чем-то говорил, энергично размахивая руками и время от времени показывая в сторону здания аюнтамиенто. Остальные, среди них инженер Перес и каталонец Антонио Фабрегас, рассеянно слушали его.

— Да, совсем забыл сказать тебе, Мануэль. Нотариус сейчас в Сокуэльямосе и вернется в Томельосо не раньше завтрашнего дня.

— Вот и хорошо. Мне сегодня лучше не показываться на улице.

Плиний по привычке прошелся по кабинету, глядя себе под ноги. Затем снова остановился у жалюзи окна и посмотрел в сторону бара. Врачи, распрощавшись со своими приятелями, ушли, оставив их на углу улицы Лос Паулонес. Доктор Федерико направился к себе домой, втянув голову в плечи и засунув руки в карманы брюк.

«Бунт врачей закончился одними разговорами», — подумал про себя Мануэль, но ничего не сказал об этом дону Лотарио.

Вернулся Малеса. Вид у него был довольно постный.

— Что слышно, капрал?

— Ничего. Я приветствовал алькальда по уставу, но он даже не спросил, здесь ли вы, начальник.

Приблизительно около полудня к зданию аюнтамиенто подкатила машина уголовного розыска из Алькасара. Плиний, наблюдавший из окна за тем, что происходит на улице, сразу заметил эту машину. Как и следовало ожидать, из нее вышел инспектор уголовного розыска Мансилья и направился к двери аюнтамиенто.

Он явился в кабинет Плиния с присущей ему скучающей физиономией и насмешливо спросил:

— Что нового, великий комиссар?

— Вы прямо из Алькасара?

— Нет, я здесь уже больше часа. Я разговаривал с привратником Бласом и приходящей домработницей дона Антонио.

— Ну и как?

— Никак. Может, вы что-нибудь проясните мне, Мануэль? Я ведь совсем не знаю ни доктора, ни тех людей, которые его окружают.

— Разумеется, инспектор, я сделаю для вас, что будет в моих силах... Кстати, дон Лотарио один из друзей доктора.

— Что представляет собой дон Антонио?

— Обыкновенный холостяк.

— Из числа имущих?

— Он живет только на профессиональные доходы.

— В политике или других сомнительных делах замешан?

— Нет... Насколько мне известно, нет. Он не интересовался политикой и ни в каких сомнительных делах замешан не был. Почти все свое время он отдавал больным и нескольким своим друзьям.

— Доктор ушел из дому с визитами к больным в среду, в шесть часов вечера, и до сих пор не вернулся. Не исключено, что кто-то из его пациентов свел с ним свои счеты... По-моему, вам, Мануэль, следует вместе с доном Лотарио заняться, как и всегда, расследованием этого дела. А я приеду, когда вы меня позовете, чтобы соблюсти формальности.

— Могу вас заверить, инспектор, что буду доводить до вашего сведения все, что только узнаю. Но заниматься расследованием в том смысле, в каком это понимаете вы, упаси меня бог! Я не враг себе, своему другу, а тем более алькальду, чтобы совать нос не в свои дела... Вам, как инспектору уголовного розыска, положено заниматься расследованием, вот и расследуйте... А в мои скромные обязанности начальника муниципальной гвардии Томельосо входит следить за порядком на улицах, на рынке, сопровождать всякие шествия и выполнять разные поручения членов муниципального совета... Остальное, насколько я понимаю, теперь не моего ума дело...

— Зря вы так говорите, Мануэль, — возразил ему Мансилья. — Вы тысячу раз оказывали нам неоценимые услуги... Без вашей помощи многие преступления, совершенные в провинции и даже в самом Мадриде, так и остались бы нераскрытыми.

Их беседу прервало внезапное появление в кабинете альгуасила[8].

— Мануэль, вас просит зайти алькальд.

— Интересно, зачем ты ему понадобился? Может быть, все уже уладилось?

— Что ж? Пойду узнаю, — сказал Плиний, приглаживая рукой волосы, застегивая мундир на верхнюю пуговицу и взяв фуражку. — Я сейчас вернусь.

Сеньор алькальд величественно восседал за огромным письменным столом.

— Мне передали, что из Алькасара прибыли инспектора уголовного розыска, — сказал он.

— Только один Мансилья, тот, что приезжает всегда. Он у меня в кабинете, внизу.

— ...Дела теперь обстоят так, Мануэль, что вам лучше не вмешиваться в ход расследования, а рассказать ему все, что вы знаете... или же заниматься расследованием так, чтобы никто об этом не пронюхал. К сожалению, в провинции еще не перевелись придурки, которым вы стоите поперек дороги: они точат на вас зуб, следят за каждым вашим шагом и строчат доносы губернатору.

— Чем, собственно, я досадил этим, как вы выражаетесь, придуркам?

— Тем, что вы существуете, Мануэль. Разве этого мало? Многие глупцы готовы признать свою глупость, но при этом хотят, чтобы было отказано в таланте и уме тем кто их действительно имеет... Впрочем, я вызвал вас совсем по другому поводу, еще более глупому, если, конечно, глупость беспредельна.

— По какому же? Говорите.

— Дело в том... Успокойтесь, на сей раз это касается муниципалитета и входит в ваши непосредственные обязанности. Ко мне явились несколько... точнее, шестеро человек и с возмущением рассказали о том, что вот уже несколько ночей подряд на кладбище ведется антифранкистская пропаганда.

— Неужели?

— Да. Скорее всего речь идет о радиопередачах или магнитофонной записи, которые якобы поносят Франко, правительство и весь режим в целом.

— На кладбище?

— Именно. Первым услышал эти мятежные голоса мраморщик, проходивший мимо надгробий. Он рассказал другим, и теперь туда каждую ночь совершается паломничество любопытных, чтобы послушать антифранкистские новости.

— Уж не взбунтовался ли там какой-нибудь покойник-антифранкист?

— Или живой плут.

— А что говорит кладбищенский сторож?

— Я с ним еще не беседовал.

— Чушь какая-то.

— Вполне с вами согласен. И все же очень прошу пойти на кладбище и выяснить, в чем там дело, чтобы меня раз и навсегда оставили в покое.

— Хорошо, я сегодня же ночью пойду туда.

— А что вы думаете насчет исчезновения дона Антонио?

— Ума не приложу. Странная история.

Когда Плиний вернулся к себе в кабинет, дон Лотарио и Мансилья продолжали беседовать, дожидаясь его возвращения

— Алькальд вызывал тебя по поводу исчезновения доктора? — спросил дон Лотарио Мануэля, едва тот переступил порог.

— Нет, он сказал мне, что ему сообщили, будто на кладбище каждую ночь кто-то произносит мятежные речи.

— Этого еще не хватало! Мало того, что сторонники оппозиции повсюду расклеивают свои лозунги, так они еще вздумали вести пропаганду на кладбище, — возмутился Мансилья.

— Но согласитесь, инспектор, кладбище не такое уж многолюдное место, — улыбнулся дон Лотарио.

— Вы, вероятно, хотели сказать, дон Лотарио, что там не так мало людей, но что они глухи ко всему, — шутливо поправил друга Плиний. — До сих пор не перестаю удивляться, почему нас, людей, считают разумными существами.

— А разве мы не разумные, начальник?

— Конечно, нет, Мансилья.

— Что же мы, по-твоему, четвероногие животные, Мануэль?

— Четвероногие животные, дон Лотарио, не способны мыслить, а тем более совершать глупости. Вам, как ветеринару, это должно быть известно лучше других.

— Значит, — перебил Мансилья, — этот случай на кладбище необычный, из ряда вон выходящий, не идет ни в какое сравнение с исчезновением доктора клиники социального обеспечения. Что ж, я готов поменяться с вами ролями, сеньор начальник.

— Нет, инспектор, каждому свое. Нарушение порядка на кладбище имеет прямое отношение к скромным обязанностям начальника муниципальной гвардии, а расследование по делу об исчезновении доктора под силу лишь такому высокому чину, как инспектор уголовного розыска... Кстати, об исчезновении. Не кажется ли вам, Мансилья, целесообразным оповестить жителей нашего города через мегафон жандармской машины, чтобы те из них, кто видел доктора пятнадцатого числа после шести часов вечера, явились в аюнтамиенто для дачи показаний?

— Неплохая идея, сеньор начальник, и очень в вашем духе.

— Таким образом вы сможете проследить весь путь дона Антонио, начиная с шести часов до поздней ночи.

— Я непременно так и сделаю.

— А поскольку куда-то подевался список больных, которых он должен был посетить в тот день, нет лучшего способа установить, к кому именно он ходил.

— Так, значит, Мануэль, — не без коварства проговорил Мансилья, — вам уже известно о существовании такого списка.

Плиний низко склонил голову и стиснул зубы, чтобы сдержать улыбку.

— Я обязательно запрошу начальство Алькасара, посмотрим, как там среагируют на такое предложение... А к кому должны будут обращаться видевшие дона Антонио?

— Разумеется, к вам. К кому же еще?

— Тогда мне придется торчать здесь безвылазно.

— Во всяком случае, до полуночи.

— А пока что пойдемте-ка выпьем пива, — предложил Мансилья.

— Если хотите пива, я велю принести сюда. Мне кажется, незачем, чтобы нас видели вместе.

— С некоторых пор, Мануэль, вы стали осторожничать, как монашка в великий пост.

Плиний обедал дома один, хотя еду ему, как всегда, подавала Грегория. До свадьбы оставались считанные дни, и времени было в обрез. «Хорошо бы сегодня доделали спальню». «Надо надеяться, утром привезут стиральную машину». Нервотрепка, бесконечная беготня туда-сюда, приход и уход родных и знакомых не прекращались ни на минуту на протяжении всего дня. Поэтому Мануэль, проглотив десерт, поторопился покинуть дом.

Сжав в зубах сигарету и заложив руки за спину, он устремился в казино «Сан-Фернандо», чтобы выпить послеобеденную чашечку кофе.

В это раннее время у стойки стояли лишь несколько любителей аперитива.

Плиний сел за столик в глубине бара и после сытного обеда погрузился в дрему. Ему приснилось, будто он превратился в сноп пшеницы и летает над площадью.

Его разбудил Маноло Перона, который принес чашечку кофе.

— Добрый день, Мануэль. Вздремнули?

— Да, немножко, Маноло... И знаешь, мне приснилось, будто я сноп пшеницы и летаю над площадью.

— Неужели?

— Представь себе, летал во сне...

— Что бы это могло значить, Мануэль?

— Не знаю... возможно, что жители нашего города даром кормят меня за мое безделье.

— Ну, уж вы скажете. А дон Лотарио тоже летал с вами?

— Нет... ведь он живет на свои доходы.

— Что слышно новенького об исчезновении дона Антонио?

— Откуда мне знать? Сегодня утром приехал инспектор из Алькасара. Посмотрим, может, ему удастся что-нибудь выяснить.

— Вряд ли... Зато вы наверняка уже знаете о пропаганде мятежников на кладбище.

— Да, утром мне рассказал об этом алькальд.

— И что же он говорит?

— Убежден, что ерунда какая-нибудь... Но кое-кто серьезно обеспокоен, потому что там ругают Франко, если верить словам алькальда. А ты что слышал?

— Что скорее всего это радио.

— Но ведь радио не может все время поносить Франко и существующий в стране режим.

— А может быть, в этот час какая-нибудь зарубежная страна ведет антифранкистскую пропаганду на испанском языке.

— И где же находится этот приемничек?

— Чего только не говорят на этот счет.

— Например?

— ...Сейчас я вернусь, Мануэль, — сказал Перона, поднимаясь из-за стола, так как его подзывали только что вошедшие посетители.

Плиний снова задремал, но ему уже больше не снилось, что он сноп пшеницы и летает по воздуху. Во второй раз его разбудил Фараон.

— Ты никак спишь, дружище?

— Чего тебе, Фараон?

— Ничего. Просто вижу, ты тут сидишь один, в сторонке, да еще в столь неурочный час...

— Я удрал из дома. У нас там такая кутерьма перед свадьбой... Послушай, ты, наверное, тоже слышал об антифранкистской пропаганде на кладбище?

— Да, мне рассказали сегодня утром.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Чушь, только и всего. Какой-нибудь смутьян повесил транзистор на кипарисе, чтобы, с одной стороны, левые, а с другой — правые узнали о том, что Франко на ладан дышит.

— Вечно ты со своими глупостями.

— Глупости, глупости... да эти глупости совершаются изо дня в день, но стоит мне заговорить об этом, как сразу же начинают утверждать, будто я говорю глупости, — ответил Фараон, поудобнее усаживаясь на стуле, и, закурив сигарету, стал созерцать высокий купол своего живота сотрясавшийся от смеха.

Инспектор Мансилья вошел в кабинет Плиния, когда день уже был в самом разгаре.

— Как дела, инспектор?

— С утра торчу в вашем городе, и никакого толку. Пожалуй, это самое таинственное дело, какое мне когда-либо встречалось... Все так шито-крыто, что я нисколько не удивился бы, если бы узнал, что с доном Антонио произошел несчастный случай.

— Но где и каким образом? Машина дона Антонио стоит у его дома. К тому же, если бы на улицах нашего города, где все видно как на ладони, произошел несчастный случай, вряд ли это могло бы укрыться от людей.

— Да, да, конечно. Разве только доктора похитил кто-то из Аграмасильи-де-Альба?

— Вполне возможно, — засмеялся Плиний, — ведь там, насколько мне известно, не хватает врачей... Вы уже получили разрешение оповестить жителей нашего города?

— Я советовался со своим начальством, и в принципе возражений нет, но у меня попросили несколько часов на размышление. Там любят хорошенько все обмозговать.

— Будем надеяться, что сегодня мы получим ответ.

— Мануэль, у вас не найдется плана Томельосо?

— Зачем он вам?

— Я буду помечать на нем те места, где, по словам свидетелей, видели в тот день доктора.

— Конечно, у меня есть план города. Но, по-моему, будет лучше, если вы запишете названия улиц, которые вам назовут, а потом мы вместе обозначим их на карте.

Неожиданно на железный карниз уселся воробей и хитро посмотрел в окно кабинета.

— Гляньте, Мансилья, как красиво переливаются перышки птицы в солнечных лучах.

— Лучше бы она принесла нам какие-нибудь новости насчет дона Антонио.

— О, друг мой Мансилья, в тот день, когда птицы заговорят...

Воробей отвернулся от окна, огляделся по сторонам, словно решая, куда ему направиться, и полетел, почти касаясь земли, в сторону улицы Ферии.

Незадолго до восьми вечера позвонили из Управления безопасности Алькасара и дали разрешение на оповещение горожан. Вскоре сквозь жалюзи открытого окна дон Лотарио и Плиний услышали слова сообщения:

«Всем, кто видел доктора Антонио Барандиарана от шести вечера минувшей среды, пятнадцатого октября, где бы он ни находился, в черте города или в его окрестностях...»

И так далее и тому подобное.

Они прождали до десяти вечера, но, поскольку никто не явился, инспектор Мансилья отправился в Алькасар, а Плиний и дон Лотарио — в казино «Сан-Фернандо», чтобы перекусить и к полночи успеть на кладбище послушать мятежные речи конспираторов, поносящих режим Франко.

Когда Плиний и дон Лотарио появились в казино, молодые сеньорито, потягивающие аперитивы, и мужчины в беретах обернулись в сторону начальника муниципальной гвардии и его спутника. Сообщение, сделанное через мегафон жандармской машины, вновь пробудило интерес к нынешнему положению Плиния и исчезновению дона Антонио.

Едва они успели заказать себе пива, как к ним подошел толстяк в берете, низко надвинутом на лоб, по прозвищу Птицелов.

— Разрешите подсесть к вам, сеньор начальник? — сказал он, испытывая гордость оттого, что стал предметом всеобщего внимания.

— Милости прошу. Что скажешь хорошенького?

— Вряд ли это можно назвать хорошеньким... Но и плохим не назовешь. Дело в том... дело в том, Мануэль и дон Лотарио, что я видел доктора в тот день, когда он исчез.

— Правда?

— Сущая правда.

— В таком случае, Птицелов, завтра же утром ты должен пойти к инспектору Мансилье и все рассказать.

— Нет, Мануэль, я ничего не стану рассказывать ни сеньору Мансилье, ни самому королю Бурбону. Для меня в нашем городе, как, впрочем, и во всей Испании, нет другого детектива, кроме вас... И то немногое, что я знаю, я расскажу вам или никому. Ясно?

— Что ж, спасибо тебе. Говори, раз так, я потом передам все Мансилье. Ты ведь знаешь, какие у меня сейчас отношения с губернатором провинции.

— Можете передавать кому угодно. А что касается вашего нынешнего положения, то мы еще поговорим об этом с кем следует и поставим точки над «и», будьте покойны.

— Ну, ладно, рассказывай. Все остальное образуется.

— Так вот, Мануэль, вечером пятнадцатого числа дон Антонио, как обычно, играл в домино в соседнем казино... И до одиннадцати часов я видел его затылок, так как сидел под зеркалом позади него, хотя и на расстоянии четырех-пяти метров.

— Мы уже догадались.

— Терпение, Мануэль, я еще не все сказал... Около часа ночи он, как всегда, закончил партию в домино и присоединился к компании своего друга нотариуса. Вскоре они по своему обыкновению вышли вдвоем прогуляться по площади... А час спустя я встретил его, уже без нотариуса, на улице Нуэва.

— А прежде ты встречал его когда-нибудь там?

— Нет, в ту ночь я случайно оказался на этой улице. Моему другу не терпелось показать мне мотоцикл, который он купил сыну, и мы вместе отправились к нему домой... А на обратном пути я увидел доктора.

— Он поздоровался с тобой?

— Нет, он шел по другой стороне улицы.

— Это было в два часа ночи?

— Нет, два пробило чуть позже, когда я открывал двери своего дома.

— Может быть, он шел по срочному вызову?

— Сначала я тоже так подумал, но при нем не было саквояжа, в котором он носит медицинские инструменты, и он шел не торопясь, словно прогуливался.

Птицелов сел на краешек стула, уперся обеими руками в колени и, вытянув голову и подавшись всем туловищем вперед, пристально посмотрел на Плиния.

— Что скажете, начальник?

— Что я могу сказать? Посмотрим, найдутся ли еще свидетели, которые видели его в ту ночь, послушаем их... Тогда, может, что-нибудь и прояснится.

Съев по бутерброду и выпив сначала пива, а потом кофе, Плиний и дон Лотарио поехали на кладбище в легковом автомобиле ветеринара «Сеат-850».

— Ну и работенка нам с вами досталась, дон Лотарио. Такой второй не сыщешь во всем свете.

— Что поделаешь... Не отказываться же.

— Тем более что алькальд дал ее как бы в компенсацию за причиненный мне ущерб.

Несмотря на хорошую погоду, улицы были безлюдны и Пасео дель Сементерио казалась пустынной и мрачной.

— Мы можем прихватить с собой Браулио, Мануэль, — предложил дон Лотарио, проезжая мимо погребка философа.

— Оставьте его в покое, а то он опять заведется и устроит нам веселенькую ночку.

— Не устроит, Мануэль.

— Вы ведь знаете, как я люблю Браулио, но все хорошо в свое время.

У кладбищенских ворот их дожидался могильщик Матиас. Он делал то короткие шажки, то длинные, то отпрыгивал в одну сторону, то в другую, словно играл сам с собой.

— Если бы алькальд не дозвонился мне, я бы сейчас преспокойненько спал дома. Я теперь живу в городе... Надо же такое придумать: республиканцы ведут пропаганду на кладбище! Это все равно, что утверждать, будто дрозды поют соловьями.

— Только не надо волноваться, Матиас.

— Разумеется, дон Лотарио. Я не стану волноваться, даже если у меня в животе начнется революция.

— Ну, уж и революция.

— Моя теща всегда говорила так: «Даже если у меня в животе начнется революция», или: «Даже если мне под хвост попадет вожжа».

— Ладно, Матиас, давай-ка ближе к делу. Кто-нибудь уже здесь есть?

— А разве мы не о деле говорим, начальник? Куда уж ближе! Ха-ха-ха! Прошу прощения. Конечно, есть. Человек десять-двенадцать из тех, кто уже приходил сюда не раз, да еще несколько человек, которые явились сегодня, узнав, что будете вы.

На кладбище царила кромешная тьма. Хорошо еще, что Матиас освещал им путь ручным фонарем, который отбрасывал свет на каменные кресты и застекленные ниши.

— Ну а если говорить всерьез, что здесь происходит?

— Скорее всего какой-нибудь транзистор, спрятанный в одной из ниш или еще где-то, ругает Франко на чем свет стоит. А кое-кто из бездельников пустил слух, будто это «красные» нашего города прячутся по ночам среди могил и проводят митинги... Поди знай, сколько времени говорил здесь этот транзистор, прежде чем его случайно услышал мраморщик Антонио.

— Мы зашли довольно далеко.

— Конечно, мы идем в новую часть кладбища.

— Сомневаюсь, чтобы подпольной пропагандой ночью да еще в таком неуютном месте, как кладбище, можно было сагитировать кого-то в ряды Рабочих комиссий[9].

— Я тоже так считаю, Мануэль. Если бы пропаганда велась на главной площади или в дискотеке, можно было бы волноваться, но из-за того, что в самом отдаленном уголке кладбища радио вещает о том, что Франко одной ногой уже стоит в могиле и вот-вот к власти придет монархия и вернутся Меркадо Комун[10] и Хосе Хиль Роблес[11], не стоит тратить свои нервы.

— И где же, по-твоему, спрятан приемничек?

— Судя по тому, сколько я здесь кружил, и, если, конечно, я окончательно не выжил из ума, что вполне вероятно, транзистор должен находиться в одной из ниш.

— Занятой или пустой?

— Не знаю, начальник. В той части кладбища есть угол с новыми нишами. Большая часть из них уже заполнена, а остальные пока пустуют. Между ними очень тонкие перегородки, поэтому трудно определить, откуда именно исходит звук.

— Ты думаешь, кого-нибудь похоронили вместе с транзистором, настроенным на волну «Свободной Испании» или что-то в этом роде?

— Вот именно. Или же какой-нибудь шутник сунул приемничек в одну из пустых ниш.

Свет фонаря выхватил из темноты не более двух десятков слушателей и среди них двух женщин. В ожидании представителей власти они толпились в том самом углу, где находились ниши, о которых только что говорил Матиас, и, прищурившись, смотрели на свет фонаря.

— Ну как? Уже говорят? — спросил Матиас.

— Пока нет, — послышался чей-то бас, — но скоро должны начать.

— Мануэль, — с решительным видом обратилась к комиссару одна из женщин, — мы надеемся, что вы положите конец этому безобразию и защитите жителей Томельосо от опасности, которая им угрожает.

— А я надеюсь, что опасность не так уж велика, — насмешливо ответил Плиний.

— Раз я говорю, Мануэль, значит, знаю.

— И говорить нечего, — возразил чей-то голос.

— Скажите, кто-нибудь из вас уже приходил сюда прошлой ночью?

— Да, — ответил мужчина, который занимался ремонтом велосипедов и когда-то служил в Голубой дивизии. — Сегодня я здесь в третий раз.

— И что же ты слышал?

— Обычная пропаганда радиостанции «Свободная Испания»: нападки на Франко, на «Опус»[12] и на «Крусаду»[13].

— А конкретно о томельосцах что-нибудь говорилось? — поинтересовался дон Лотарио с плохо скрытой издевкой.

— Нет, речь шла обо всех испанцах в целом и верноподданных каудильо, которым в скором времени придется отвечать за совершенные ими злодеяния.

— Об этом все говорят, — заметил Матиас.

— Слава богу, Франко от этого не умрет, — огрызнулся усатый мужчина.

— Вот именно, — присоединились к нему голоса из толпы.

— Ну, хорошо, сейчас все выясним, — сказал Плиний, доставая пачку сигарет и угощая ими дона Лотарио и Матиаса. — Посмотрим, заговорят они сегодня или нет?

Едва они успели закурить, как в тишине послышались позывные, возвещающие о начале передачи.

— Начинается, начинается...

Словно откуда-то издалека донеслись неразборчивые голоса. С одинаковым успехом они могли исходить из соседней ниши, как и из десятка других, где были захоронены покойники. Одно было совершенно очевидно: говорила «Свободная Испания».

— Слышите, слышите? Теперь они ругают президента Ариаса[14]. Будь они прокляты! — возмутилась другая женщина, учительница.

Плинию тоже показалось, что он слышит имя президента Ариаса, но разобрать как следует слов диктора не мог.

— Всегда было так плохо слышно, Матиас?

— Да, и день ото дня все хуже и хуже, наверное, батарейки садятся.

— Давно стали хоронить в этом углу, Матиас? — спросил Плиний.

— Наверное, уже месяц.

— А когда захоронили последнего?

— Вчера, вот в эту нижнюю нишу.

— Послушайте, — снова перебила их учительница. — Они принялись за жену каудильо. Пора прекратить это безобразие, Мануэль!

— Успокойтесь, сеньора, для того мы и пришли сюда... хотя все это ерунда... выеденного яйца не стоит...

— Ну уж если это ерунда, тогда и говорить не о чем...

— Я имел в виду, сеньора, что это чья-то дурная шутка, только и всего...

— По-моему, Мануэль, — пресек их перепалку дон Лотарио, — голос доносится из ниш повыше.

— Вы так думаете?

— А мне кажется, нет, — возразил Матиас, освещая фонарем каменные плиты и полые кирпичики, — ночью я прикладывался ухом к каждой нише, и мне казалось, что звуки слышны гораздо лучше, когда я присаживаюсь на корточки.

— Да, пожалуй, — подтвердил длиннолицый мужчина с печальными глазами, — когда я сейчас наклонился, голос донесся вот отсюда, справа.

— Та ниша, на которую ты показываешь, — заметил Матиас, освещая ее фонарем, — замурована еще месяц назад. На каменном надгробии стоит дата... Вряд ли батарейки транзистора действуют так долго.

Теперь Плиний наклонялся то вправо, то влево, прикладывая ухо сначала к более низким плитам, потом к тем, что повыше, а дон Лотарио светил ему фонарем.

— Признаться, я почти не улавливаю разницы, — сказал Мануэль, поднимаясь, — если, конечно, не стал туг на ухо.

— Ну вот, теперь они набросились на «Опус» и на сеньора Лопеса Родо[15], такого безукоризненного, такого безупречного, — раздался голос в темноте.

— Возмутительно!

— У вас, сеньора учительница, слух как у зайца. Я лично ничего разобрать не могу, — взорвался Матиас.

— И я тоже, — поддержал его дон Лотарио. — А ты, Мануэль?

— Мне показалось «Уса», а не «Опус». Что же касается Лопеса, то я ничего похожего не слышал.

— Уж не хотите ли вы сказать, что я вру?

— Мануэль не может этого сказать, — раздался чей-то незнакомый голос, — в политике каждый слышит то, что ему больше всего по душе.

— Ну вот что! Давайте расходиться, здесь нам делать больше нечего. Через несколько дней батарейки перестанут работать, и делу конец. Матиас, ты уверен, что на одном из этих кипарисов ничего не припрятано?

— Уверен, начальник.

— Но если это злая выходка одного из родственничков покойника, следовало бы вскрыть все ниши в этом углу, чтобы узнать, кто именно совершил ее, — с грозным видом сказал разгневанный усатый мужчина.

Плиний сурово посмотрел на него.

— Во-первых, нечего раздувать из мухи слона, а во-вторых, родственники захороненных здесь покойников не допустят подобного богохульства... Так что, сеньоры, делать нам тут больше нечего, и давайте расходиться, — решительно проговорил Мануэль, включая фонарь и указывая в сторону выхода с кладбища.

— И это называется расследованием, — снова послышался в темноте голос фалангиста.

— Да уж, — поддержала его учительница.

— Ничего удивительного, ведь он стал начальником муниципальной гвардии при республике.

— Вот именно. А отец дона Лотарио выступал против диктатуры Мигеля Примо де Риверы[16], мир праху его.

Плиний, дон Лотарио и Матиас шли, освещая себе путь фонарем и не обращая ни малейшего внимания на враждебные выпады. За ними по нижней галерее в сторону старого кладбища неторопливо следовали остальные. Позади кто-то сильно шаркал ногами по асфальту. Под призрачной, полной луной вырисовывались могильные кресты, купола гробниц и величественные кипарисы, раскачивающиеся на ветру... В минуты особого затишья шарканье слышалось отчетливее. Плиний хотел обернуться и посмотреть на того, кто шаркает ногами, но передумал. Тогда бы пришлось посветить в ту сторону фонарем, а это было бы слишком заметно. Когда они достигли кладбищенских ворот, Мануэль, а вслед за ним дон Лотарио и Матиас остановились, и комиссар оглядел тех, кто шел позади. Но, к великому его сожалению, шарканье внезапно прекратилось.

Когда они вновь двинулись в путь, Плиний сказал Матиасу:

— Подожди, пропустим всех вперед, а если кто-нибудь задержится, скажи, что я велел поторопиться, потому что тебе нужно запереть кладбищенские ворота.

— Хорошо, начальник, но они и так уйдут, транзистор сейчас замолчит.

— Оказывается, Мануэль, вы — республиканец и стали начальником муниципальной гвардии при республике, — заметил комиссару дон Лотарио, когда они садились в машину.

— А вы — сын врага диктатора, мир праху его.

— Да, безмозглых на свете больше, чем лысых, доложу я тебе.

— Черт с ними! Скажите, вы не слышали, как кто-то сильно шаркал ногами, когда мы выходили с кладбища?

— Да, пожалуй. Сейчас, когда ты обратил на это мое внимание, я действительно припоминаю, что кто-то шаркал ногами, но не придал этому значения. А в чем дело?

— Так просто. Мне почудилось, будто кто-то нарочно это делал, как бы в насмешку над нами.

— Прости, Мануэль, но должен заметить тебе, в последнее время ты стал очень подозрительный.

— Не спорю. Но мне еще никогда в жизни не приходилось заниматься таким дурацким делом. Я в полной растерянности... Если алькальд снова попросит меня расследовать эту историю на кладбище, я откажусь, даже попрошусь в отставку. Недостает еще мне возиться со всякой чепухой.

— Но каждое дело по-своему интересно, Мануэль.

— Возможно, интересно как забава, шутка, но чтобы два таких солидных, уважаемых человека, как мы с вами, проводили ночь, выслушивая идиотские высказывания... Нет уж, извините.

На следующее утро Плиний и дон Лотарио встретились, как всегда, в кондитерской сеньоры Росио. За прилавком стояла ее племянница, сама же она, вероятно, хлопотала на кухне. Поскольку Плиний намеревался поговорить с доном Лотарио так, чтобы их никто не слышал, они взяли пончики, кофе и пристроились за узким столиком на длинной ножке в самом отдаленном углу.

— Хорошо бы сегодня побеседовать с нотариусом, дон Лотарио.

— Я обязательно позвоню ему, но чуть позже... Впрочем, вряд ли он нам чем-нибудь поможет.

— Поможет или не поможет, а другого выбора у нас нет. Тем более в нынешнем нашем положении. К нотариусу, поскольку он ваш друг, мы можем пойти, и никто не скажет, что мы занимаемся не своим делом. Верно?

— Конечно, верно, Мануэль, ты сам это прекрасно понимаешь.

— Откровенно говоря, именно этого-то я и не понимаю.

Росио вышла из кухни, но не заняла своего обычного места за прилавком, а приблизилась к столику, за которым беседовали блюстители порядка.

— Ай-ай-ай! Я и не подозревала, что вы занимаетесь политикой.

— Мы? Политикой? — удивился Мануэль.

— Кто же еще? Вы ведь преследуете врагов режима, которые ведут пропаганду среди мертвецов.

— Ну и женщина! Ничего от нее не скроешь! — воскликнул дон Лотарио.

— Так, значит, Мануэль, и среди мертвецов есть антифранкисты!.. Опять едут эти горлопаны из жандармерии.

Мимо кондитерской проехала жандармская машина, из которой доносились настойчивые призывы:

«Всех, кто пятнадцатого числа сего месяца видел после шести часов вечера Антонио Барандиарана, просим сообщить об этом инспектору общего полицейского корпуса, который находится в полицейском участке в здании аюнтамиенто...»

И тут же из мегафона вырвалось: «Осторожнее, черт подери! Ты меня обожжешь!»

— Так тебе и надо, — сказала Росио, — нечего курить в машине... Ладно, пойду займусь своими делами. А ты, Мануэль, не вешай носа... Скоро этот недоумок губернатор слетит со своего поста и мы справим по нему тризну века.

— Иди, иди. С каждым днем у тебя все меньше юмора и все больше тела.

— Что касается юмора, возможно, но тела...

— Как жаль, Мануэль, что с годами мы так сдаем.

Плиний посмотрел на Росио.

— Да, вы правы, бедняжка сильно располнела.

— Годы берут свое, Мануэль.

— А ведь мы знали ее стройной красавицей... Юмора у нее и сейчас хоть отбавляй.

— К тому же она всегда относилась к нам не хуже, чем к собственным родителям.

Они обменялись взглядами и, закурив сигареты, принялись окуривать друг друга, так как стояли лицом к лицу, облокотившись на узкий столик.

В эту минуту в кондитерскую вошел инспектор Мансилья и оглядел помещение. Вид у него был весьма озабоченный.

— А вот и наш друг Мансилья, Мануэль.

— Явился с утра пораньше.

— С тех пор как им стали платить надбавку к жалованью, они из кожи лезут вон, проявляя свое рвение.

— Что это вы так рано, Мансилья?

— Мне ничего другого не оставалось. Дело приобретает общенациональный характер. Из Мадрида сообщили, что сегодня во всех утренних газетах и по радио объявлено о похищении дона Антонио.

— Похищении?

— Скорее всего его похитили... Он ведь из правых.

— И на него заявила свои права ГРАПО[17]?

— Не исключено, дон Лотарио.

— Лучше бы нас не видели здесь вместе, Мансилья.

— Какая разница, Мануэль! В одной из газет уже было официально заявлено, что вы занимаетесь расследованием вместе с нами, как «крупный специалист в в этой области и превосходный знаток жителей Томельосо».

— Неужели? Вот как они заговорили! Кстати, кто-нибудь уже приходил к вам в аюнтамиенто из тех, кто видел дона Антонино в тот вечер?

— Пока всего двое или трое, но они не сообщили ничего нового. Надеюсь, сегодня число свидетелей приумножится. Я попросил Малесу записывать самым тщательным образом все показания. Может, нам удастся потом что-нибудь почерпнуть из них.

— Поскольку сегодня утром я не намерен покидать своего кабинета, я ему помогу.

— Было бы очень любезно с вашей стороны, если бы вы помогли капралу.

Мансилья настоял на том, что расплатится за всех, и они втроем направились к выходу.

— Привет сеньору Мануэлю и всей честной компании! — крикнула им вдогонку кондитерша.

Дону Лотарио нужно было идти к себе в ветеринарную лечебницу. Прощаясь на площади с инспектором и комиссаром, он знаком дал понять Мануэлю, что позвонит нотариусу по телефону.

Едва Мансилья и Плиний переступили порог кабинета, как явился Малеса с показаниями очевидцев. Плиний просмотрел записи: доктора видели либо в казино, либо прогуливающимся с нотариусом по площади, либо выходящим из дома больного, у которого он был с визитом.

Плиний передал записи инспектору, и Мансилья прочел их без особой охоты.

Зазвонил телефон, Мануэль снял трубку, минуту послушал и передал ее Мансилье.

— Это Блас, привратник. Кажется, из Памплоны приехала сестра дона Антонио.

Мансилья взял трубку и, тоже послушав мгновение, прервал разговор:

— Хорошо, сейчас буду... Вы пойдете со мной, Мануэль?

— Нет, вам лучше пойти одному. Потом расскажете мне обо всем. Впрочем, не думаю, чтобы бедняжка что-нибудь прояснила.

Плиний принялся расхаживать по кабинету, как делал всегда, когда оставался один и погружался в раздумье. Изредка он смотрел в окно, и люди казались ему отсюда выше ростом, чем из окон кондитерской. К стеклам балконных дверей прижимались бледные, печальные лица, устремленные к хмурому небу.

Снова зазвонил телефон.

— Мануэль, это я, Лотарио. Нотариус ждет нас у себя к часу дня выпить по рюмочке. Поскольку я тут совсем рядом, то буду тебя ждать у его дома, если ты не возражаешь.

— Договорились.

— Есть какие-нибудь новости?

— Приехала сестра дона Антонио.

— Ты ее видел?

— Нет, к ней пошел Мансилья. Но вряд ли она сможет нам чем-нибудь помочь.

Ровно в час Мануэль подошел к подъезду частного дома. Дон Лотарио уже был там, и они вдвоем поднялись на лифте. Двери им отворила служанка в белоснежном переднике. Узнав Плиния и дона Лотарио, она улыбнулась с чрезмерной любезностью.

В огромной гостиной, за столом, уставленным всевозможными напитками, сидел нотариус в коротком халате бледных тонов.

Дон Рамон пил виски, Плиний и дон Лотарио по своему обыкновению — пиво.

Прежде Мануэлю доводилось разговаривать с нотариусом всего несколько раз. Почему-то всегда он напоминал ему киноактера. А сейчас своим халатом, своей салонной манерой предлагать напитки, держать рюмку, своими тщательно уложенными волосами — особенно.

«Странно, — подумал Мануэль, — что такой скромный, заурядный человек, как дон Антонио, дружил с этим шикарным сеньором. Каждую ночь они прогуливались по площади. Рядом с представительным доном Рамоном, который выглядит по меньшей мере министром, тщедушный, бледный дон Антонио всегда державший руки в карманах и сигарету во рту, кажется его секретарем».

— Прежде всего, Рамон, мы хотели просить тебя сохранить в тайне наш визит. Ты ведь знаешь нынешнее положение Мануэля?

— Да, я кое-что слышал.

— Нами руководит лишь желание помочь жандармерии Алькасара, — добавил Плиний.

— Не беспокойтесь, все останется сугубо между нами. Так чем могу служить?

— Скорее всего ничем. Но вы были последним, кто видел дона Антонио в ночь его исчезновения... К тому же он ваш лучший друг.

— Да, верно, мы с ним подружились, как только оба приехали в Томельосо. И всегда относились друг к другу с большой симпатией. Поскольку он холост, а моя семья большую часть года живет в Мадриде, мы каждый вечер встречались в казино, а потом немного прогуливались. В ночь происшествия, как говорим мы, адвокаты, я пришел в казино позже обычного, поскольку до самой ночи задержался в Сокуэльямосе... Там у меня тоже нотариальная контора... Он закончил партию в домино, подсел ко мне, мы недолго поболтали с другими нашими приятелями и пошли немножко пройтись. Я говорю «немножко», потому что он торопился куда-то.

— В котором часу это было?

— В два часа, Мануэль.

— Он отправился куда-нибудь по делу? Что-нибудь связанное с его профессией?

— Нет, убежден, что нет. У него была или есть — дай ему бог здоровья! — девушка, любовь к которой он хранил в тайне. Раза два в неделю он навещал ее. Думаю, кроме меня, об этом в городе никто не знает. Да и я в основном только догадываюсь. И если я сейчас заговорил о ней, то лишь потому, что дело приняло слишком серьезный оборот.

— Кто бы мог подумать, что у такого скромника, как дон Антонио, была любимая девушка.

— И тем не менее это так, Лотарио, она есть, хотя об этом никто не знает.

— Раз уж наш разговор принял столь конфиденциальный характер... скажите, кто она?

— Сам не знаю, Мануэль. Антонио никогда не говорил о ней, а я его не расспрашивал. В некоторых делах он был очень скрытен.

— А вы не догадываетесь случайно, где она живет, хотя бы приблизительно?

— Мне известно только, что в те ночи, когда Антонио шел к ней на свидание, он направлялся вверх по улице Нуэва.

— Пешком?

— В хорошую погоду пешком. Но всегда очень поздно, часа в два ночи, когда на улицах уже не было ни души.

— Души, возможно, и не было, дон Рамон, но всевидящее око...

— Да, да, конечно.

— Я не сомневаюсь, что кому-нибудь это известно, несмотря на то, что они встречались по ночам.

— Вполне вероятно, но до меня ни разу не доходили подобные слухи.

— Ничего удивительного, в наше время любовные истории уже не пробуждают в людях такого интереса, как когда-то, — заметил ветеринар.

— Да, возможно, дон Лотарио, но только не в таких маленьких городах, как наш.

— А что представляет собой дон Антонио?

— Он совсем такой, каким кажется, Мануэль. Сдержанный, застенчивый, во многом скептик... Хотя довольно откровенен с теми, кому доверяет, и даже остроумен. Все его порывы благородны, а главное — он замечательный человек.

— Но если он так застенчив, как вы утверждаете, трудно представить себе, что у него был роман, — снова заметил дон Лотарио.

— Я убежден, что избранница его сердца — девушка скромная, порядочная. Он терпеть не мог в людях шика.

Плиний не удержался и подмигнул дону Лотарио, потому что нотариус хоть и был наделен самыми лучшими качествами, но шика в нем было предостаточно.

— Послушай, Рамон, а не было ли у него какого-нибудь недруга или кого-нибудь, кто ему угрожал, тогда легче было бы понять причину его исчезновения?

— Что вы, Лотарио... Конечно, в чужую душу не залезешь. Но, по-моему, кроме тайных ночных свиданий вся его жизнь заключалась в работе, доме и казино.

— Он был жаден?

— Нет. Но, вероятно, имеет неплохие сбережения: он ведь много работал и мало тратил.

— А как, по-вашему, что с ним могло произойти?

— Не знаю, Мануэль. Даже представить себе не могу.

— В ту ночь, когда вы виделись с ним в последний раз, он не говорил ничего такого, что могло показаться вам странным?

— Нет, я уже сказал, мы мало разговаривали. Он очень торопился. Разве что... меня несколько удивили тогда его слова, сказанные на прощанье: «Представляешь, сегодня со мной произошел типично иберийский фарс, я тебе потом расскажу...» Мне запомнилось это выражение «иберийский фарс», но я не принял его всерьез, поскольку мне показалось, что сам Антонио не придал ему особого значения... Он любил пользоваться красочными выражениями, когда о чем-нибудь рассказывал.

Нотариус замолчал и отпил глоток виски. Плиний и дон Лотарио переглянулись, давая друг другу понять, что разговор исчерпан и больше они ничего не узнают.

Солнечные лучи, проникая сквозь огромное окно, оживляли гостиную.

— Но Антонио был родом из Наварры и, само собой, очень интересовался местными обычаями, — добавил вдруг нотариус. — То, что ему показалось «иберийским фарсом», для каждого из нас — я ведь родом из Толедо — может быть вполне нормальным явлением.

— Ну что ж, нам пора, Рамон, — сказал дон Лотарио, вставая и краем глаза взглянув на Плиния.

— С вашего позволения, дон Рамон, я передам наш разговор инспектору, который официально занимается расследованием, и, если у него возникнут какие-нибудь вопросы, вы уж не откажите в любезности побеседовать с ним.

— Хорошо, Мануэль. Я повторю ему все, только не буду ничего рассказывать о девушке Антонио.

— Да, да. Как вы сочтете нужным. Кстати, сегодня приехала сестра дона Антонио. Если у вас есть желание встретиться с ней, я предупрежу ее.

— Разумеется, Мануэль. Спасибо.

Сев в машину, дон Лотарио какое-то время не заводил мотор, желая обменяться впечатлениями с Мануэлем.

— Занятно, — проговорил ветеринар, — что у дона Антонио есть или была невеста, о которой никто даже не подозревал... Вот бы никогда не подумал.

— По-вашему, он женоненавистник?

— Нет, просто доктор слишком застенчив, как справедливо заметил нотариус.

— Вы думаете, дон Рамон действительно не знает, кто его невеста?

— Уверен. Иначе он непременно сказал бы нам, тем более в такой ситуации. Он человек искренний.

— Хотя и любит шик.

— Есть немного. У него это в крови, от рождения.

— Да, шика в нем многовато.

— Скажите, дон Лотарио... вы ведь человек начитанный... какой смысл вкладывает доктор в это выражение: «иберийский фарс»?

— Самое обычное выражение. Им пользуются, когда хотят подчеркнуть что-то типично испанское. Иберийскими называют такие, например, зрелища, как бой быков, фламенко и, разумеется, фарсы. Все это очень в нашем духе.

— Понимаю, понимаю.

— Но, как верно подметил нотариус, наваррцу может показаться иберийским фарсом то, что мы считаем вполне нормальным явлением.

— Ясно. Что ж, заводите мотор, поедем в ресторан «Эль Крус», что возле проспекта Алавеса; там нас ждет инспектор Мансилья, чтобы вместе пообедать... Посмотрим, что он расскажет нам о сеньоре наваррской.

Было уже три часа дня, и улицы выглядели пустынными.

— Знаешь, Мануэль, обжорство не доведет нас до добра.

— Не беспокойтесь, дон Лотарио, мы уже целую вечность не держали во рту ни крошки.

— Да, в этой жизни на каждом шагу нас подстерегает западня.

— И не говорите.

На проспекте Алавеса, тоже довольно пустынном, все ослепительно сияло под ярким, но не греющим солнцем: трава, маленький канал Пантано и, разумеется, асфальт. Да, солнце было удивительно ярким.

В большом обеденном зале за столом сидел в одиночестве Мансилья и, вытаращив глаза, читал газету.

— Вы только послушайте, что здесь пишут, начальник: «Возможное похищение в Томельосо доктора Антонио Барандиарана волнует всех его коллег в Испании».

— А что еще там написано?

— Пустая болтовня.

— По-моему, самое сложное в профессии журналиста, — заметил дон Лотарио, бегло просматривая сообщение, — пересказать в одном-двух столбцах то, о чем уже писалось и о чем известно лишь по газетным заголовкам.

— Святая истина! Я с вами вполне согласен.

— Что представляет собой сестра дона Антонио, Мансилья?

— Ничего особенного. Женщина средних лет, очень застенчивая. Как видно, вся их семья страдает этим недугом. Краснеет по каждому поводу и без повода и, судя по всему, очень набожна.

— Еще бы! Она ведь родом из Памплоны. Так что же она рассказывает?

— Ровным счетом ничего. Ей известно о собственном брате меньше, чем мне. Твердит, что он очень хороший человек и идеальный брат. Но ведь из этого ничего не высосешь. Поскольку здесь, в городе, она никого не знает, то весь день сидит дома в обществе домработницы дона Антонио. Мне кажется — вы, конечно, можете сами проверить, — она нам не помощница.

— Итак, подведем итоги. Дело застопорилось. И доктор молчит, и его сестра ничего не говорит, и его другу нотариусу нечего нам сказать, и я помалкиваю, чтобы не впасть в ошибку. Одним словом, дело застопорилось.

— Нотариус — друг доктора?

— Да, инспектор.

— Он тоже не сообщил вам ничего нового?

— Пожалуй... он единственный, от кого мы кое-что узнали.

— Что именно?

— Что у дона Антонио была подружка, которую он время от времени навещал.

— Кто же она, Мануэль?

— Ха! Он ничего не говорил о ней нотариусу. Это тайна, покрытая мраком!

— И даже адреса не сказал?

— Ни адреса, ни района.

— Да, дело застопорилось, как сказал Мануэль.

— Приходил еще кто-нибудь из тех, кто видел доктора в тот вечер?

— Да, приходил один человек. Он встретил его около двух ночи на улице Нуэва. Стало быть, тайна начинается с двух часов ночи, когда он распрощался с нотариусом и куда-то отправился.

— Остается, Мануэль, надеяться на какую-нибудь случайность.

— Случайности тоже надо искать, Мансилья.

— Вы правы, маэстро. Случайности надо искать, — с удовольствием повторил слова комиссара Мансилья.

Под вечер Плиний и дон Лотарио отправились погулять по бульвару Пасео де ла Эстасион, где на каждой скамейке сидели влюбленные парочки. Друзья старались держаться поближе к фонарям и подальше от газонов.

Они шли, беседуя или молча созерцая собственные тени, которые то удлинялись, то становились короче, то делались совсем круглыми, в зависимости от расстояния, отделявшего их от фонарей.

Внезапно Плиний замер и прикрыл глаза, словно к чему-то прислушиваясь.

— Что с тобой, Мануэль?

— Не оборачивайтесь... Слышите?

— Что?

— Кто-то сзади шаркает ногами.

— ...Слышу. Что тебе далось это шарканье?

— Где-то совсем рядом. Ну ладно, пойдемте.

Они неторопливо двинулись дальше, внимательно прислушиваясь к шагам позади, уже не замечая собственных теней и вообще ничего вокруг.

— По-твоему, Мануэль, тогда на кладбище и сейчас шаркает ногами один и тот же человек?

— Не убежден, но, судя по звуку, похоже на то.

— Он преследует нас?

— Во всяком случае, идет следом.

— Ты думаешь, он хочет поговорить с нами?

— Я этого не утверждаю.

— Хочешь, я оглянусь?

— Нет, нет, не надо. Пойдемте потише, может быть, он нас нагонит.

Шарканье явно приближалось и становилось отчетливее.

— Интересно, кто бы это мог быть?

— Не могу припомнить никого в городе, кто бы так шаркал.

Они прошли еще немного и, когда шарканье, казалось, почти настигло их, вдруг перестали его слышать.

— Может быть, он повернул назад? — тихо спросил дон Лотарио.

И тут чья-то длинная тень коснулась их пяток. Плиний и дон Лотарио молча прошли еще несколько шагов. Тень прошмыгнула у них под ногами.

— Добрый вечер вам и вашему спутнику, Мануэль.

Это был Доминго Паскуаль. Плосконосый до уродства, с тонкими, как щелки, губами, в берете, низко надвинутом на лоб, и преогромным животом.

— А, Доминго! Каким ветром тебя занесло в эту глушь?

— Я стоял у киоска на Пасео дель Оспиталь и вдруг вижу, вы идете. Дай, думаю, догоню их и расскажу про голоса на кладбище.

Плиний и дон Лотарио переглянулись.

— Какие голоса?

— Да о передачах по радио.

— Ты был на кладбище, когда мы туда ходили?

— Был.

— И знаешь, в чем дело?

— Конечно, только я и знаю. А как увидел, что началась такая заварушка, сразу решил: пойду расскажу все Мануэлю, чтобы не ломал себе голову.

Доминго замолчал, вероятно размышляя, с чего начать. И тут снова, как бы предваряя его рассказ, послышалось шарканье ног по мелкому гравию бульвара.

Дон Лотарио украдкой взглянул на Плиния, едва сдерживая душивший его смех.

— Говори же, я слушаю.

— Видите ли, голоса, которые раздаются на кладбище, идут от включенного приемничка, засунутого в гроб Сеспеде «Красному» его дружком.

— Сеспеде «Красному»?

— Да, Мануэль, тому, который при республике был членом городского совета, а потом сидел в тюрьме за то, что служил советником при Урбано.

— Да, да, помню, младший из семейства Сеспедов.

— Он самый.

— И ему в гроб засунули приемник, настроенный на волну «Свободной Испании»?

— Точно. Он слушал его каждую ночь до самой своей смерти. Все надеялся, что с минуту на минуту Франко умрет и дон Урбано снова станет алькальдом, а сам он — членом муниципального совета... И вот, когда он умер, его дружку стало жаль, что Сеспеда не дождался этого часа, и, перед тем как должны были закрыть гроб, взял с тумбочки маленький транзистор и сунул ему в ноги.

— Кто же этот дружок?

— Не могу сказать. Сами понимаете. Я сообщил вам, как начальнику муниципальной гвардии, то, что знаю, но выдавать никого не стану. Это была всего-навсего шутка.

— Большое спасибо, Доминго. Может быть, теперь нам удастся утихомирить истериков и они оставят в покое алькальда.

Разговор оборвался. Они по-прежнему шли по бульвару. Доминго Паскуаль молчал и больше не шаркал ногами, а, напротив, высоко и легко поднимал их.

Когда все трое поравнялись с автобусной станцией, намереваясь свернуть, Доминго Паскуаль вдруг остановился и, низко опустив голову, сунул в рот палец, словно призадумался.

— О чем думаешь, Доминго?

— Ни о чем. Я все сказал, а теперь пойду.

— Еще раз большое спасибо.

— Не за что. До свидания.

И он направился в сторону Сан-Исидора.

Плиний и дон Лотарио переглянулись. Лица их отражали умиротворение.

— Странный он человек.

— И уродлив до ужаса. При этом бездельник, каких свет не видывал. Вечно что-то вынюхивает, шныряя по городу... Удивительно, что до сих пор я ни разу не замечал, что он шаркает ногами. А вы?

— Пожалуй...

— ...Скорее всего он начинает шаркать ногами перед тем, как собирается о чем-то рассказать.

Было уже больше десяти часов, когда дон Лотарио распрощался с Плинием возле его дома. Едва Мануэль закрыл за собой входную дверь, как кто-то позвонил с улицы, и он снова отпер ее. При свете лампочки, освещавшей крыльцо, он увидел Сару — учительницу. Она уже больше двух лет работала у них в городе, но Мануэль был едва с ней знаком.

— Извините, Мануэль, за мое позднее вторжение, но обстоятельства сложились так, что мы можем быть полезны друг другу.

— Входите, входите, — пригласил Плиний, не очень-то хорошо понимая, зачем ей понадобился.

Поскольку жена и дочь находились в гостиной, откуда доносились звуки телевизора, Плиний провел гостью в столовую, где обедали только по праздникам. Здесь повсюду лежали свадебные подарки, и Мануэлю пришлось освободить место, чтобы усадить девушку.

Не успели они заговорить, как в дверь заглянула Грегория. Женщины поздоровались, но жена Мануэля, увидев, что гостья не принесла подарка, сразу потеряла к ней всякий интерес и удалилась.

Саре еще не было тридцати, и, хотя она старалась держаться степенно, темперамент так и бурлил в ней, о чем свидетельствовали ее живые глаза, энергичные движения и та животворная сила, которая так и била из нее ключом. Сара привлекала не красотой, а своей манерой говорить, смотреть, жестикулировать, двигаться.

— Чем могу быть вам полезен, сеньора?

— Не столько вы мне, сколько я вам, — ответила она и широко улыбнулась, обнажая свои белоснежные зубы.

Но тут же лицо ее омрачилось. Она поведала Плинию свою печальную, почти драматическую историю. По тому, как она говорила, по ее тону можно было подумать, что речь идет совсем не о ней... И лишь когда девушка произносила имя дона Антонио, глаза ее становились грустными, а в голосе начинала звучать едва заметная дрожь.

Сара в несколько минут обрисовала ему всю картину. Договорив до конца, она облегченно вздохнула и посмотрела на комиссара, улыбнувшись нежной, доверчивой улыбкой.

— Так, ясно, — сказал Плиний. — Я благодарен вам за то, что вы пришли... Возможно, инспектору общего полицейского корпуса, который официально занимается расследованием, захочется поговорить с вами. Ведь мне придется рассказать ему о нашей беседе.

— Понимаю, Мануэль, но мне будет очень тяжело еще раз рассказывать об этом. Если бы вы помогли мне избежать этого разговора, я была бы вам признательна... Подумайте о моем положении, о моем будущем.

Плиний проводил Сару до крыльца, пожал ей на прощанье руку и остался стоять там, глядя, как она легкой походкой переходила на другую сторону улицы, направляясь к своей машине.

Затем Плиний озабоченно поскреб пальцем в затылке и направился в гостиную, где с нетерпеливым любопытством его ждали жена и дочь за накрытым к ужину столом.

— Что ей так срочно понадобилось от тебя в такой поздний час?

— Ни за что не догадаетесь.

— Я сказала маме, что она, наверное, приходила сообщить о намерении всех учительниц нашего города пойти к губернатору с требованием вернуть тебе прежние права.

— Ничего подобного.

Грегория подала мужу чесночный суп.

— Скажи-ка, Альфонса, — спросил он у дочери, принимаясь за еду, — ты когда-нибудь слышала, что у этой сеньориты есть жених?

— Нет, я всегда видела ее только в обществе матери и сестры.

— А между тем вот уже больше года у нее есть самый настоящий жених... И притом всем хорошо известный.

— Да ну!

— В таком случае, отец, она держала это в большой тайне.

— В полнейшей.

— Так говори же, кто он. Не тяни.

— Ее женихом был и — кто знает? — может, все еще есть дон Антонио, пропавший доктор.

— Неужели?!

— Женихом, чтобы жениться или только на ночь?

— Чтобы жениться, Грегория... если, конечно, верить словам учительницы.

— И когда же они встречались?

— Два раза в неделю после двух часов ночи.

— Подумать только!

— По-твоему, Мануэль, такие встречи нормальны для жениха и невесты?

— То же самое спросил у нее и я, только в более деликатной форме. Но она ответила, что дон Антонио порядочный человек и очень скромный. Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал об их встречах до свадьбы... Говорил, что не умеет быть женихом. А свидания всегда проходили в присутствии ее матери и сестры. Судя по словам Сары, дон Антонио соблюдал все формальности получше самого судьи и никогда не позволил бы себе ничего плохого по отношению к ней.

— Ты повторяешь ее слова.

— Не надо дурно думать о людях, мама. Почему это не может быть правдой? Никто не сомневается в порядочности дона Антонио.

Альфонса слегка приглушила звук телевизора.

— Непонятно только, отец, почему она до сих пор хранила эту тайну и только теперь во всем призналась?

— Потому что жителям нашего города было объявлено, что каждый, кто видел доктора в тот день после шести часов, должен явиться в жандармерию для дачи показаний. А она, по крайней мере до сегодняшнего дня, последняя, кто его видел. Дон Антонио пришел к ней после двух ночи и ушел оттуда около трех живой и невредимый... Но к себе домой не вернулся.

Грегория подала мужу на второе рыбное блюдо.

— Значит, теперь ей уже безразлично, что об их отношениях узнают?

— Конечно, нет. Она поступила так только ради него. И просила сохранить ее тайну, опасаясь, и не без основания, что люди станут думать о ней дурно, как ты, Грегория. Так что держите пока язык за зубами.

— Будь покоен, Мануэль. Мы — великие молчальницы муниципальной гвардии Томельосо.

Мануэль отказался от десерта, попросил усилить звук телевизора и, удобно развалившись в кресле, стал смотреть на экран, попыхивая сигаретой.

Поскольку Плиний лег спать сразу после вечерней молитвы, переданной по телевизору, то в половине седьмого утра уже брился электробритвой в ванной комнате, а ровно в восемь попил утренний кофе и закурил сигарету. Дочь еще не вставала. Она допоздна собирала свои вещи, чтобы перевезти их на новую квартиру. Жена, подав ему кофе, настежь распахнула окна и принялась яростно протирать полы и мебель.

Мануэль всегда поражался жене: сдержанная и мягкая, она становилась неугомонной и резкой, едва начинала, словно одержимая, убирать в доме.

Мануэль еще не слишком хорошо представлял себе, куда пойдет в такую рань, но бодрящая свежесть, врываясь в настежь распахнутые окна, манила на улицу, и перспектива застрять дома пугала его все больше и больше. А потому он поторопился поскорее уйти.

Утреннее солнце заливало все вокруг своим ярко-лимонным светом. Соседи и знакомые здоровались с ним еще осипшими от сна голосами, а беленые фасады домов отражали солнечный свет, словно зеркала. Женщины, пользуясь тем, что на улице было мало прохожих, подметали у порогов своих домов, низко склоняясь и не обращая никакого внимания на водителей мотоциклов и мотокаров.

Не успел Плиний дойти до почтамта, как позади снова послышалось знакомое шарканье. Наверное, Доминго Паскуаль очень торопился, потому что шарканье было отрывистым и частым.

Как и в прошлый раз, Мануэль не обернулся, а продолжал идти, привычно размахивая руками. Когда он проходил мимо монастырской школы, шарканье почти настигло его, а у газетного киоска Доминго Паскуаль поравнялся с ним.

— Добрый день, Мануэль, — поздоровался он с начальником муниципальной гвардии своим чуть сипловатым голосом.

— Здравствуй, Доминго. Что скажешь? — отозвался Мануэль с деланным равнодушием.

— Мне надо кое-что сообщить вам.

— Говори, слушаю тебя.

Едва Доминго заговорил, как шарканье прекратилось.

— Это касается доктора, который пропал ночью.

Плиний насторожил уши.

Доминго Паскуаль помолчал, словно раздумывая, с чего начать, и в ту же секунду снова зашаркал ногами.

— А откуда тебе известно, что он пропал ночью?

— Так ведь на другой день он нигде не появлялся.

— ...И что же ты хочешь сообщить мне?

— У доктора дона Антонио была невеста или что-то в этом роде.

Доминго Паскуаль взглянул на Плиния, желая увидеть, какое впечатление произвели его слова. Но Мануэль даже бровью не повел. Доминго явно растерялся.

— Кто она? — спросил наконец комиссар нехотя.

— Донья Сара, учительница... Доктор приходил к ней домой в ту ночь и ушел оттуда в три часа, преспокойненько покуривая сигарету.

— И сел в машину? — схитрил Мануэль.

— Нет, он был без машины.

— А ты откуда знаешь?

— Его видела моя сестра. Мы живем рядом с домом учительницы. Хотя я уверен, что доктора видел еще кое-кто из жителей нашего квартала.

— Мне казалось, жители в вашем квартале рано ложатся спать.

— Но только не в ту ночь.

— И что было с ним потом?

— Не знаю.

— Он пошел к себе домой?

— Наверное.

— И был у себя дома?

— Да.

— А тебе откуда это известно?

— От Алиаги, соседа дона Антонио, того, что живет в квартире этажом ниже, прямо под ним. Около половины четвертого Алиага слышал, как доктор пошел в ванную комнату, умылся там и почистил зубы. Дон Антонио всегда умывался перед сном.

Напрасно Плиний позволил себе бросить на плоское, уродливое лицо Доминго пристальный насмешливый взгляд.

— И доктор снова ушел из дома?

— Вроде бы. Наверное, по делу. А вот куда и зачем, я пока не знаю.

— Пока?..

Они подошли к кондитерской сеньоры Росио, и Доминго Паскуаль, так и не ответив на последний вопрос Плиния, сухо попрощался с ним.

Облокотившись о прилавок, Мануэль ждал, пока Росио удостоит его своим вниманием. Нельзя сказать, чтобы в кондитерской было много народу, но кондитерша разговаривала с сеньорой и ее дочерью, которые перебрались на постоянное жительство в Валенсию, но время от времени наведывались в Томельосо.

Наконец Росио освободилась и, сделав удивленный вид, будто только теперь заметила Мануэля, подошла к нему, церемонно раскланиваясь с присущими ей до сих пор андалускими манерами.

— Ах, это вы, Мануэль? Уже пришли? А я и не заметила, совсем заболталась, — сказала она, посмеиваясь про себя.

Мануэль выслушал ее, не моргнув глазом и не проронив ни слова.

Она подала ему кофе и пончики, а затем, улучив минутку, когда в кондитерской было мало посетителей, подошла к нему, как делала обычно, намереваясь что-то сообщить.

— Сеньор начальник, сейчас я вам такое скажу, что вы похолодеете.

— Не беспокойся, кофе достаточно горячий.

— Вы наверняка не знаете, что у дона Антонио была в нашем городе невеста.

Плиний, который в эту минуту подносил ко рту пончик, с трудом удержался, чтобы не прыснуть со смеху.

— Не верите?

— Почему же, я этого не сказал.

— Так вот: есть точные сведения, что в ту ночь сеньор доктор провел в одном доме час или полтора и кое-кого обхаживал там.

— А при чем тут его исчезновение?

— Откуда мне знать? Как, впрочем, и другим... Это уж ваша забота узнать...

— И кто же она?

— Больно вы прытки. Скажите спасибо, что я сообщила вам то, что начальнику муниципальной гвардии следовало знать еще два года назад.

Вошли посетители, и Росио удалилась. Покончив с пончиками, Мануэль достал сигарету и закурил. В это время в кондитерскую вошел чем-то озабоченный дон Лотарио. Увидев Мануэля, он обрадованно потер руки и, озираясь по сторонам, приблизился к Плинию.

— Мануэль, я знаю, кто невеста дона Антонио, — сказал он.

Плиний хотел было пошутить над ветеринаром, но из уважения к нему сдержался.

— Я тоже знаю, дон Лотарио, — скромно ответил Мануэль и засмеялся.

— Позволь узнать, что тебя так рассмешило?

— Мне смешно, потому что со вчерашнего вечера, не говоря уже о сегодняшнем утре, каждый считает своим долгом подойти ко мне и с таинственным видом сообщить, что у дона Антонио есть невеста.

— В таком случае тебе, наверное, известно, кто она?

— Да, еще со вчерашнего вечера.

— Что ж, комиссар, просим прощения за наше скромное желание помочь муниципальной гвардии, — вмешалась в разговор Росио, услышав последние слова Плиния, и, став по стойке «смирно», вытянула руки по швам.

— Пожалуйста, не обижайтесь на меня. Я сейчас вам все объясню. Большое спасибо за информацию, но как тут не рассмеяться, если по меньшей мере три человека подряд в течение получаса, — сказал Мануэль, взглянув на свои наручные часы, — подходят ко мне и сообщают одно и то же.

— Можете пытать меня на медленном огне, Мануэль, но я вам ни за что не скажу, кто она, — заявила Росио.

— Да я уже все знаю в мельчайших подробностях, — ответил ей Плиний, приняв серьезный вид.

— Интересно, кто же третий? — поинтересовался дон Лотарио.

— Доминго Паскуаль, тот, который шаркает ногами. Ему и это известно.

Они уже расплачивались, когда в кондитерскую вошел Мансилья, только что прибывший из Алькасара.

Росио тихонько засмеялась и с плохо скрытой издевкой проговорила:

— Наверное, Мануэль, он явился сюда с той же новостью.

Плиний, улыбаясь, выждал несколько минут, но ни о чем не подозревавший Мансилья преспокойно помешивал сахар в кофе.

Когда с завтраком было покончено, они втроем направились к выходу. Росио крикнула им вдогонку:

— Бог в помощь, сеньоры! А вам, Мануэль, желаю смеяться сегодня до позднего вечера!

Уже у себя в кабинете, в спокойной обстановке, Плиний, как всегда, очень обстоятельно рассказал дону Лотарио и Мансилье о вчерашнем визите к нему Сары — невесты дона Антонио.

— Выходит, только мы одни ничего не знали о ней, — заключил он, — остальным уже было известно об этом... Или стало известно в последние дни, после исчезновения бедняги.

— Ничего удивительного. В таком маленьком городке, как Томельосо, невозможно скрыть от жителей, что доктор ухаживал за учительницей, даже если они встречались по ночам, — категорично заявил дон Лотарио.

— От жителей, разумеется, нет. А вот от начальника муниципальной гвардии и его друга дона Лотарио можно.

— Потому что, Мануэль, мы с тобой давно вышли из того возраста, когда интересуются чужими романами. Мы заняты более важными делами.

— ...Само собой... Странно только, почему вся эта история всплыла наружу в последние дни, после исчезновения доктора.

— Итак, — вмешался в разговор Мансилья, поскребывая свои бакенбарды, — для нас остается тайной, что произошло с доном Антонио после того, как он вышел из казино и, распрощавшись с нотариусом, отправился к учительнице.

— Нет, — с довольным видом возразил Мануэль, стряхивая пепел с сигареты, — для нас остается тайной, что стало с доном Антонио после того, как, возвратившись домой от учительницы, он зашел в ванную комнату, умылся, почистил зубы и снова куда-то ушел... или его увели.

— Признаться, Мануэль, вы уложили меня на обе лопатки. Не тем, что он возвращался домой, а тем, что заходил в ванную комнату и прочими подробностями...

— Так, значит, Мансилья, вам тоже известно, что он возвращался домой?

— Да, вчера, уже к вечеру, ко мне в полицейский участок явился один субъект, который работает в Алькасаре, а живет здесь, и сообщил, что после трех ночи видел, как дон Антонио вместе с каким-то мужчиной выходил из автомобиля на улице Толедо.

— Так, так... — подхватил Плиний, — кое-что начинает проясняться... Дон Антонио уходит от своей невесты около половины третьего, возвращается к себе домой, и тут кто-то заезжает за ним на своей машине и увозит на улицу Толедо. Вот отсюда и начинается тайна.

— Но прежде чем вы продолжите свои рассуждения, Мануэль, объясните, откуда вам известны все эти подробности насчет ванной комнаты и прочее?

— Дело в том, Мансилья, что его сосед Алиага, который живет прямо под ним, страдает бессонницей и каждую ночь слышит, как дон Антонио в определенный час идет в ванную комнату и умывается перед сном.

— Не иначе, Мануэль, вам помогает само провидение, а всеми вашими поступками руководит пресвятая дева Магдалена, — полушутливо заявил Мансилья и при этом почесал шею под высоким воротом своего свитера.

— Что ж, вам виднее. Как бы там ни было, но, если не возражаете, мы можем поговорить с этим Алиагой. А кто видел доктора выходящим в ту ночь из машины?

— Бернардино Лопес, железнодорожный служащий.

— Пожалуй, его тоже можно вызвать, если вы ничего не имеете против.

— Делайте как считаете нужным, Мануэль.

— Не как я считаю, а как считаете нужным вы, вернее, «полицейские силы, призванные заниматься уголовными делами», как говорит губернатор.

— Не придавайте его словам слишком серьезного значения, Мануэль. Губернатор, да, впрочем, и все они — перелетные птицы, а вы останетесь и будете здесь жить всегда.

— Легко сказать! Во всяком случае, я не намерен с ним связываться... Уйдет он или не уйдет, еще неизвестно, а пока что он меня доконает.

— Не делайте из этого трагедии.

— Тут уж ничего не попишешь, сие от меня не зависит... Да, простите, я вспомнил одну немаловажную деталь.

— Какую?

— Улица Толедо, где Бернардино Лопес видел доктора выходящим с кем-то из машины, пересекает улицу Сервера, где живет учительница Сара.

— Скорее всего это случайное совпадение, — заявил Мансилья.

— Вполне возможно, ведь наш городок небольшой.

— Достаточно большой, дон Лотарио. Во всяком случае, не следует сбрасывать со счетов данное обстоятельство.

Спустя полчаса после того, как Малесу послали за Алиагой, соседом дона Антонио, он явился в кабинет Плиния.

Алиаге давно уже перевалило за семьдесят, и был он настолько худ, — впрочем, таким он был всю свою жизнь, — что одежда висела на нем как на вешалке, а когда он садился, брюки вздувались колоколом, обнажая ужасающе тощие лодыжки. Бледность его остроконечного, как клин, лица и непомерная худоба компенсировались живостью его характера, хотя говорил он всегда очень тихо и вид у него был довольно унылый.

Мансилья в отличие от Плиния и дона Лотарио, давно уже привыкших к худобе Алиаги, откровенно таращился на него, не скрывая своего изумления.

Ответив на предварительные вопросы Плиния, Алиага на свой лад объяснил, откуда ему известны привычки доктора.

— Я, как вам известно, всю жизнь сплю не больше трех-четырех часов. А потом отсыпаюсь по утрам. Ночью же я бодрствую, лежа в постели, и, разумеется, прислушиваюсь к звукам, которые доносятся до меня из соседних квартир... Дон Антонио живет прямо надо мной. Каждую ночь около трех часов он идет перед сном в ванную комнату и, судя по журчанию воды, умывается и чистит зубы. Затем укладывается спать, и до меня доносится стук падающих на пол ботинок, когда он разувается, и даже скрип кровати, когда он ворочается.

— Над вашей спальней находится его ванная комната или тоже спальня?

— Половина на половину, судя по звукам, которые до меня доносятся.

— Значит, в ту ночь все было как обычно: он пошел в ванную комнату, пустил воду из крана, умылся, почистил зубы и снял ботинки?

— Нет, сеньор, я этого не говорил. Я слышал только, как он пошел в ванную комнату, умылся, почистил зубы... Но я абсолютно уверен, что он не снимал с себя ботинок, если, конечно, не переобулся в домашние туфли раньше.

— Ясно. А вы не слышали приблизительно в это же время чьих-нибудь шагов на лестнице или как спускался или поднимался лифт?

— Нет, лестница находится довольно далеко от моей спальни. Я слышал только то, о чем сказал.

— А шум отъезжающей машины или что-нибудь похожее на это?

— Видите ли, — ответил он, поглаживая лысину, венчавшую его белое как мел чело, — я не обращаю внимания на уличные звуки.

— И пока вы не заснули, наверху не раздавались больше шаги?

— Нет.

— Как вы думаете, что могло случиться с доном Антонио?

— Представления не имею. Но вряд ли кто-то мог совершить насилие над таким человеком, как он.

Прощаясь, Алиага застегнул пиджак на все пуговицы, и его страшная худоба стала еще очевиднее.

— До чего же он тощ! — сказал Мансилья, когда тот вышел.

— Самый худой в нашем городе.

— И с женитьбой ему не повезло. Сразу же после свадьбы его жена заболела и спустя несколько дней умерла, — заметил дон Лотарио.

— Отчего?

— Наверное, увидела, какой он тощий, и не вынесла такого удара, — ответил Плиний.

— Ее можно понять, — согласился Мансилья.

Бернардино Лопес явился в кабинет Плиния только во второй половине дня.

— Прошу извинить меня за опоздание, но, когда за мной пришли, я был в кооперативе. Теперь я всецело в вашем распоряжении.

Бернардино всегда улыбался, во всяком случае, создавалось именно такое впечатление. В данный момент улыбка его была несколько натянутой и печальной. Обычно же он просто улыбался. А если был доволен, громко хохотал. Впрочем, мать его тоже отличалась веселым нравом.

— Итак, Бернардино, ты заявил в полицейском участке, что видел в ту ночь дона Антонио выходящим из машины.

— Да, приблизительно около половины четвертого.

— А что было потом?

— Ничего, кроме того, что я уже рассказал детективу. В ту ночь, хотя на следующее утро мне надо было чуть свет ехать в Алькасар, я возвращался домой очень поздно. Мы с дружками... Нет, нет, не подумайте ничего плохого, мы просто играли в карты. Так вот, я возвращался домой по правой стороне улицы Толедо, как вдруг меня обогнала машина и остановилась в пяти метрах от моего дома. Дальше она проехать не могла, потому что в том месте ведутся строительные работы. Вот тогда-то я и увидел, как доктор выходил из машины с каким-то незнакомым мне мужчиной и как они вместе направились вверх по улице.

— Ты не обратил внимания, кто из них сидел за рулем?

— Нет, сеньор.

— А в какой дом они вошли?

— Нет, не видел. Я вошел к себе в дом и сразу же лег спать, а они отправились своей дорогой.

— Ты не слышал, машина потом отъехала?

— Нет, я уснул как убитый, сеньор Мануэль. Я ведь не спал с семи утра.

— Ты был последний, кто видел дона Антонио.

— Если бы я знал, я бы его окликнул.

— Мансилья, у вас есть к нему какие-нибудь вопросы?

— Нет, Мануэль, спасибо.

Спокойно улыбаясь, Бернардино покинул кабинет, Плиний задумчиво уставился в пол.

— Хочешь я скажу, о чем ты сейчас думаешь, Мануэль? — спросил дон Лотарио, понаблюдав за ним несколько секунд.

— О чем?

— О том, что Антонио в ту ночь по разным делам появлялся в одном и том же квартале.

— Да, сеньор.

— Но если верить словам очевидцев, то получается, — заметил Мансилья, — будто доктор уехал из дома на машине и вернулся на ней назад.

— Этого никто не может знать точно.

— Но ведь утром машина доктора стояла у подъезда его дома, Мануэль?

— Он вполне мог уехать из дома на машине того, кто за ним приезжал... Итак, прежде всего нам необходимо узнать, если, конечно, удастся и если вы не возражаете, куда направился Антонио в половине четвертого, когда его увидел Бернардино.

— Хорошо бы... Но ведь улица Толедо там разрыта и дальше проехать нельзя.

Плиний не смог сдержать усмешки:

— Проехать, разумеется, нельзя, Мансилья, но пройти можно.

— Да, вы правы, я как-то не подумал об этом.

— По логике вещей и по долгу своей службы врач мог отправиться в такой поздний час только к больному. Скорее всего кто-то заехал за ним на машине и отвез к себе... Знать бы, кто из жителей этого квартала тяжело болен. Придется навести справки у тамошних врачей и фельдшеров.

— Не так-то это просто.

Они достали сигареты и в ту же минуту заметили алькальда, который шел в аюнтамиенто.

— А вот и наш друг алькальд. Пойду доложу ему, как это делают детективы в кинофильмах, что антифранкистскую пропаганду на кладбище ведет транзистор, спрятанный в гробу, в ногах Сеспеды «Красного».

И, попыхивая сигаретой, начальник муниципальной гвардии отправился к алькальду.

На следующий день Мансилья не явился в Томельосо, а позвонил по телефону, чтобы узнать у Мануэля, есть ли какие-нибудь новости. Вероятно, начальство Мансильи запретило ему ездить в Томельосо до тех пор, пока не появится повод, достойный звания инспектора уголовной полиции... Плиний сказал ему, чтобы он не беспокоился, а занимался своими делами, которых у него и так больше чем достаточно, и передавал привет своему начальству.

— Черт подери, дон Лотарио! Мы с вами окончательно зашли в тупик. Итак, мы застряли на улице Толедо, где дон Антонио вышел из машины в половине четвертого ночи... Я обзвонил врачей и фельдшеров всего квартала, но на мой вопрос, есть ли у них тяжелобольные, они ответили, что нет.

— Мы застряли на улице Толедо, Мануэль, потому что человек, который сопровождал Антонио в ту ночь, не явился, как ему надлежало, в полицейский участок и не сказал об этом.

— Да, да, конечно.

— И в этом-то вся загвоздка... Если вдуматься хорошенько, нам не повезло по двум непредвиденным обстоятельствам: во-первых, потому, что улица Толедо в том месте разрыта и дальше проезда нет, а во-вторых, Бернардино Лопес не знал или просто не обратил внимания на того, кто сопровождал Антонио.

— Не будь всех этих непредвиденных обстоятельств, как говорите вы, или неудач, как скажут остальные, не существовало бы нераскрытых уголовных дел. А их больше чем достаточно.

— Само собой... Но, верно и то, Мануэль, что тебе сидеть сложа руки накануне свадьбы Альфонсы еще хуже.

— Вы правы, дон Лотарио. Кстати, раз речь зашла о свадьбе, должен вам сказать, что вы сделали Альфонсе слишком роскошный подарок. Бедняжка от счастья чуть не лишилась чувств.

— Пустяки. Поскольку в твоем доме свадеб больше не предвидится, я не мог отказать себе в удовольствии сделать подарок от души.

— Альфонса просила передать, что хочет видеть вас, чтобы лично поблагодарить и расцеловать.

— Ей еще представится такая возможность в день свадьбы.

Плинию редко снились сны, а если и снились, то были настолько эфемерны, что рассеивались без следа, едва он пробуждался. Но в то утро, возможно, потому, что днем предстояла свадебная церемония, он проснулся с ясным сознанием того, что ему приснились два сна, имеющие прямое отношение к свадьбе: ватный шар, который кружил над кроватью Альфонсы, и новенький синий мундир — совсем такой же, какой ему сшили специально к этому торжеству, — среди горящих свечей и дымящихся курильниц.

Проснувшись, он сел на постели, крепко вцепившись в одеяло, и попытался воскресить в памяти образы своих сновидений. Даже когда, полузакрыв глаза, он брился электробритвой перед зеркалом, ему все еще виделись ватный шар и новый мундир.

Грегория сказала ему, что Альфонса спит, так как ей надо хорошенько отдохнуть перед свадьбой.

Плиний надел свою повседневную форму, но под впечатлением сна краем глаза взглянул на новую, темно-синюю, с нашивками начальника муниципальной гвардии, висевшую на спинке стула.

Кофе ему подала жена («Теперь уже до конца дней мне будет подавать жена»), и он по обыкновению выпил его стоя. Когда Мануэль закуривал первую сигарету — а в этот день ему предстояло выкурить еще множество сигарет, — кто-то принес очередной свадебный подарок.

Желая избежать предсвадебных волнений, Мануэль, несмотря на ранний час, отправился в бар «Лови», где изредка завтракал, но при этом сделал небольшой крюк: ему не хотелось встречаться со знакомыми. Войдя в бар, он пристроился у самого края металлической стойки, делая вид, что никого не замечает, чтобы ему не докучали глупыми расспросами. Было еще совсем раннее утро, и на пол возле стойки не успели набросать окурков, грязных салфеток и косточек от маслин. Мануэль попросил кофе, пирожное по-алькасарски и почему-то стал думать о комнате дочери. Той самой девичьей комнате, в которой она ночевала сегодня в последний раз. Завтра ее комната приобретет нежилой вид, постель будет гладко застелена покрывалом, окна наглухо закрыты ставнями, с ночного столика исчезнет стакан с водой, а платяной шкаф опустеет. Наверное, в комнате дочери уже никто никогда не будет жить. Только Грегория по субботам будет заходить туда, чтобы протереть пыль да проветрить помещение. В этой девичьей комнате, расположенной по соседству с их супружеской спальней, Альфонса жила со дня своего рождения. Мануэль вдруг поймал себя на мысли, что заглядывал в комнату дочери на ходу, второпях, что понятия не имел, какие вещи лежат у Альфонсы в шкафу или в тумбочке. Ему пришлось напрячь память, чтобы вспомнить, какого цвета и формы была полочка для обуви... Но еще труднее ему было вспомнить, как выглядела его собственная комната до женитьбы: красное одеяло на кровати, узкая полоска света, проникавшая сквозь приоткрытые ставни, сводчатый потолок, беленный известью пол... И вдруг он осознал, что никогда не видел девичьей комнаты своей жены, которую родители отселили от себя, едва она вышла за него замуж, всучив ей в приданое два допотопных комода.

Занятый этими воспоминаниями, Мануэль пробыл в баре «Лови» довольно долго. Наконец он отправился в казино «Сан-Фернандо», где расставляли столы к свадебному банкету. Для предстоящего торжества Мануэль выбрал именно это заведение, абсолютно уверенный в том, что Перона и Мораледа ни в чем ему не откажут и подадут гостям все самое лучшее, что только у них есть.

В нижнем зале казино уже были кое-какие посетители в беретах, глазевшие в окна, а в верхнем, как и предполагал Мануэль, расставляли столы к предстоящему банкету. Поскольку торжество должно было окончиться к вечеру, решено было подать гостям хорошую закуску, сладости и напитки.

— Мануэль, сколько столов ставить для почетных гостей?

— Ставьте побольше, во всю ширину зала: родственников и представителей власти будет достаточно.

Плиний вышел на балкон. Внизу, в сквере, застыли кроны деревьев. Птицы, сидя рядками на ветках, молчали. На площади там и сям небольшими группками стояли мужчины в блузах и черных беретах, рассуждая, вероятно, о повышении цен на хлеб, понижении — на вино и о пользе разведения люцерны, которую в последнее время повсюду очень рекламировали.

Плиний стоял на балконе, облокотись о перила, и думал: «Наверное, дочка уже проснулась, приняла душ». Потом вернулся в зал и вместе с Пероной и Мораледой, которые решили немного отдохнуть, вспоминал о недавно справленных свадьбах. Мануэль выпил еще одну чашечку кофе и снова вышел на балкон. Теперь жена и дочь не смогут упрекнуть его в том, что он не позаботился о свадебном банкете.

Так как в нынешние времена уже никто давно не устраивает свадебных шествий, а дом Плиния находился довольно далеко от церкви, дон Лотарио предложил ему свою машину: «Недоставало только, чтобы ты нанимал такси, даже не думай. Я отвезу вас на своей машине. Украсим ее белыми цветами и сделаем все, что положено в таких случаях».

Расстояние от дома до церкви они проехали медленно, выставляя себя на всеобщее обозрение. За рулем сидел дон Лотарио. Рядом с ним в новом форменном костюме Плиний, а на заднем сиденье невеста в белом, вполне современном платье, с таким же белым букетом цветов; и Грегория в темном платье, но с огромными серьгами в ушах, доставшимися ей в наследство от матери. В зеркало заднего обзора Плиний поглядывал на счастливое лицо дочери. Когда они подъехали к площади, караульные в дверях аюнтамиенто вытянулись по стойке «смирно», но при этом улыбка не сходила с их лиц. В сквере на площади собралось множество народу. Дон Лотарио остановил машину на углу улицы Индепенденсия, напротив приходской церкви, где их уже ждал жених, одетый по этикету.

Плиний предложил руку дочери и повел ее сквозь строй приглашенных, которые выстроились шеренгой под деревьями у входа в церковь. Только теперь, во время этого свадебного обряда, Мануэль по-настоящему почувствовал волнение. До сих пор все приготовления к свадьбе обходились без него: этим занимались «его женщины».

Принимая поздравления, слушая добрые пожелания друзей и знакомых, Плиний вспоминал свою свадьбу с Грегорией, как они входили с ней в те же самые двери тридцать лет назад. И вдруг осознал, что только дважды, по этим вот торжественным случаям, переступал порог церкви.

Священник, еще совсем молодой, с пышной шевелюрой, читал молитвы по-испански, просто и задушевно, совсем не так, как делал это пожилой священник, венчая его с Грегорией. И нынешний обряд показался Мануэлю как бы ступенькой, необходимой неверующим для того, чтобы вступить в брак... Однако Альфонса упивалась каждым словом священника, словно эти неритуальные слова были самыми доходчивыми, самыми приятными, какие ей только доводилось слышать в жизни. Чего никак нельзя было сказать про жениха, который стоял, слегка улыбаясь.

Плиний никак не мог понять, за что Альфонса полюбила этого человека. Впрочем, будь на месте избранника дочери любой другой, он все равно не понял бы этого. Мануэль почему-то считал, что его будущий зять непременно должен походить на него. А в данном случае, разумеется, ничего подобного не было.

В положенный час вопреки ожиданиям и предварительным подсчетам верхний зал казино заполнился до отказа. Пришлось срочно накрывать столы на довольно большое количество персон в соседнем, маленьком зале, где обычно стоял телевизор.

Заняв за столами председательское место, Плиний с беспокойством оглядывал зал, пока все гости не разместились и перед ними не появились необходимые закуски и напитки. По одну сторону от Мануэля сидела дочь, по другую — сватья, с которой он едва был знаком, а потому не знал, о чем с ней говорить. Мануэль улыбался, перекидывался словами с теми, кто сидел неподалеку от него, и прежде всего с доном Лотарио. Ветеринар в своем темном костюме, с бриллиантовым перстнем на пальце — он надевал его только в особо торжественных случаях — не прекращал беседовать с алькальдом.

В самый разгар трапезы в дверях большого зала появился капрал Малеса, выискивая кого-то глазами. Мануэль попытался перехватить его взгляд, но тот не смотрел или не хотел смотреть в его сторону.

...Оттого, что Мануэль в первый и, вероятно, в последний раз в своей жизни устраивал такой пышный банкет, ему приятно было думать, что столько людей едят, пьют и веселятся за его счет. Он сам присутствовал на свадьбах большинства мужчин, чьи лысины теперь отражались в огромных зеркалах, и на крестинах многих подруг дочери, которые сидели здесь за длинными столами.

Когда Мануэль снова взглянул на Малесу, капрал сдержанно говорил что-то двум советникам. Судя по выражению их лиц, Плиний решил, что, вероятно, речь идет о чем-то очень интересном. Но вниманием Мануэля вновь завладели соседи по столу.

Настало время подавать свадебный торт. Все гости, в том числе Малеса и советники, бурно зааплодировали.

Наконец тарелки, блюда, подносы опустели, в воздух взвился табачный дым и позы гостей изменились. Мануэль заметил, как дон Лотарио стал потихоньку пробираться в сторону капрала и двух советников с явным намерением к ним присоединиться. Плиний не спускал с него глаз. Едва дон Лотарио приблизился к ним, Малеса стал что-то нашептывать ему на ухо, а ветеринар внимательно слушал, слегка наклонив голову.

В эту минуту к Мануэлю подошел сват сообщить, что дону Лотарио не надо будет отвозить молодых домой за вещами, так как это сделает брат жениха. Для Мануэля эти слова не явились новостью: все уже было заранее оговорено, поэтому он слушал свата вполуха, искоса наблюдая за капралом и ветеринаром. Однако его внимание снова отвлекли гости, которые поднялись из-за столов и начали прощаться.

Увидев, что Альфонса с мужем тоже идут к нему прощаться, Мануэль почувствовал, как слезы подступили к его горлу. Этой минуты он боялся больше всего... И вот она настала... Не миновала его. Молодожены подошли к Мануэлю, крепко держась за руки, счастливые. В ответ на объятия новоиспеченного зятя он еще нашел в себе силы что-то сказать. Но, когда его шею обвили руки дочери, уже не смог вымолвить ни слова, а только натянуто улыбался и печально смотрел ей в глаза, подставляя лицо ее нежным поцелуям. А затем сжал ей руку и поцеловал в лоб. Этот волнующий миг запомнится ему на всю жизнь! Не успел Мануэль оправиться от волнения, как дочь уже отвернулась от него и стала прощаться с другими.

Грегория пошла вниз проводить молодых до выхода, но Мануэль не нашел в себе сил это сделать. Он уселся на свое прежнее место, теперь в одиночестве, быстрым движением руки смахнул с ресниц набежавшую слезу, залпом осушил бокал шампанского и закурил сигарету.

...Только он успел сделать несколько затяжек, как к нему не торопясь приблизились Малеса и дон Лотарио и в нерешительности остановились рядом.

— Что-нибудь случилось?

— Мы... мы тебе потом скажем, Мануэль...

— Да говорите же, в чем дело?

— ...Дело в том, Мануэль, что дона Антонио нашли мертвым, — произнес наконец Малеса с несвойственной ему серьезностью.

— Когда?

— Два часа назад.

— Где?

— В подвале винного заводика на улице Сервера, который принадлежит Пабло Касасу.

Плиний взглянул на дона Лотарио, и в глазах его, еще омраченных недавним прощанием с молодыми, вспыхнуло удивление.

— Он свалился туда?

— Может, свалился, а может... его столкнули, Мануэль.

— Кто его нашел?

— Сам Пабло Касас. Соседи, которые живут рядом с заводом, обратили внимание на то, что из подвала плохо пахнет. Они сказали об этом Пабло, который, как вы знаете, не живет при заводе, да и завод сейчас не работает. Пабло Касас пошел туда, спустился в подвал и обнаружил тело доктора как раз под одним из «люков»[18]. Он сразу же явился в суд, потом в аюнтамиенто и сообщил об этом, но, так как и я, и секретарь судьи, и сам судья, и судебный врач, и, разумеется, вы находились здесь, на свадьбе, его попросили немного подождать в полицейском участке.

— Правильно сделали. Как только гости начнут расходиться, доложите обо всем судье... А я присоединюсь к вам чуть позже.

Но уйти из казино оказалось совсем не просто. Гости, не зная, чем им заняться в такой час, слонялись по залам казино, толпились на террасе и в сквере. Мануэль хотел поскорее отвезти жену домой и отправиться к месту происшествия, но никак не мог выбрать удобного момента. Хорошо еще, что Грегория, узнав обо всем, отвела Мануэля в сторону и сказала, что поедет домой со своей сестрой. Так что Плиний и дон Лотарио попытались незаметно ускользнуть от гостей, но на террасе казино и в сквере им пришлось все-таки прощаться со многими.

Наконец они уселись в «Сеат-850», все еще украшенный белыми свадебными цветами.

— Чтобы в нашем городке, где на каждом шагу попадаются «люки» бесконечных винных погребков и подвалов, человек свалился туда или его столкнули и он разбился бы насмерть, такого еще никогда не бывало.

— Насколько мне помнится, нет, Мануэль. Здесь никому в голову не приходило покончить жизнь самоубийством или же убить кого-то таким образом... Возможно, потому, что мы тысячу раз изо дня в день ходим по этим «люкам». Как странно! Бедный Антонио!

— Притормозите на минутку возле здания суда, я узнаю, ушли ли судейские.

Но Плинию не пришлось выходить из машины, потому что по пути им повстречался Малеса, который сказал: «Нечего туда ходить, опознаватели трупов уже отправились к месту происшествия прямо со свадьбы, разряженные в пух и прах».

Пока они ехали к винному заводику на улицу Сервера, Плиний, глядя на свою праздничную форму и парадный костюм дона Лотарио, думал, что если и судейские в таком же виде, как и они, то опознавание трупа будет происходить в торжественной обстановке, под стать чопорности и изысканности городского судьи.

Машину пришлось поставить вдалеке, поскольку у ворот завода толпились зеваки. При появлении Мануэля и дона Лотарио все повернулись к ним. В воздухе чувствовался трупный запах.

— Мы явились вовремя, Мануэль. «Скорая помощь» еще не приезжала, — тихо сказал комиссару дон Лотарио, как только они вошли в зеленые ворота заводика, направляясь к подвалу, двери которого находились посреди огромного двора.

Двери охраняли два жандарма: они встретили Мануэля и дона Лотарио улыбками.

— Как прошла свадьба, Мануэль? — спросил тот, что был повыше ростом.

— Свадьба-то прошла хорошо, да только видите, что случилось.

Мануэль и дон Лотарио спустились в подвал по крутой сырой лестнице. И сразу же при дневном свете, проникавшем сюда сквозь решетки «люков», увидели большие красноватые глиняные кувшины, которые выстроились в ряд по обеим сторонам подвала. Комиссар и ветеринар протиснулись сквозь толпу собравшихся здесь соседей и любопытных. Еще два жандарма сдерживали натиск людей, не подпуская их близко к трупу. Судебный врач, низко склонясь и зажав двумя пальцами нос, обследовал мертвое тело доктора, которое казалось намного меньше, чем при жизни... По комочкам влажной земли, прилипшим к лицу доктора, можно было догадаться, что доктора нашли лежащим ничком и только теперь перевернули, а по тому, как он сжался в комок, можно было предположить, что в минуту смерти дон Антонио испытал сильную боль в животе. В густых черных волосах запеклись сгустки крови. Чуть поодаль виднелся раскрытый докторский саквояж, а часть его содержимого валялась на полу, поблескивая никелировкой.

Заложив руки за спину, дон Лотарио скорбно взирал на безжизненное тело своего бывшего друга.

— До вчерашнего вечера я был в Мадриде, — шепнул на ухо Мануэлю Пабло Касас, — моему сыну — студенту должны были сделать операцию.

— Значит, в последние дни ты сюда не заходил?

— Конечно, нет. Вчера ко мне домой явились несколько человек, которые живут поблизости от завода, и сказали, что из подвала плохо пахнет. Сегодня я пришел сюда посмотреть, в чем дело, и обнаружил труп. Сначала я хотел пойти прямо к тебе, но ты был на свадьбе...

— Судя по словам домработницы дона Антонио, — тихонько сказал Плиний дону Лотарио, — листок со списком больных, которых должен был посетить доктор в тот день, находится у него в кармане.

— Но он мог его выкинуть.

Мануэль немного подождал, надеясь, что судья сам догадается отдать распоряжение вынуть вещи из карманов покойного, но, видя, что его собираются уносить в санитарную машину, приблизился к судье и, как бы подсказывая ему, произнес:

— После того как вынут вещи из карманов доктора, надо бы посмотреть, нет ли среди них списка больных, которых он должен был посетить в тот день.

Судья внимательно выслушал комиссара и, подмигнув, дал знать, что все понял.

— Если сеньор судья не возражает, можете забирать труп, — сказал судебный врач подошедшим с носилками четырем санитарам.

— Да, да, можете уносить, но прежде надо вынуть все из карманов, и пусть соберут медицинские инструменты.

— Хорошо.

Врач снова зажал двумя пальцами нос и склонился над трупом, извлекая из карманов покойника ключи, деньги, носовой платок, карандаш, папиросы и, наконец, сложенный вчетверо листок.

Как только с этой процедурой было покончено, судья сказал, обращаясь к начальнику муниципальной гвардии Томельосо:

— Будьте добры, Мануэль, позаботьтесь о деньгах и прочих вещах доктора. У меня нет времени дожидаться альгуасилов[19]. И передайте все это в суд.

— Хорошо, сеньор, — с готовностью согласился Плиний, отдавая честь судье. И тут же спросил, адресуясь к зевакам: — Не найдется ли у кого-нибудь из вас газетки?

Один из толпы протянул Мануэлю целлофановый пакет.

— Вот, возьмите, я понесу сыр в руках.

Плиний взял пакет, и они вместе с доном Лотарио, как два заправских детектива из кинофильмов, стали осторожно брать каждый предмет кончиками пальцев и класть его в пропахший сыром пакет.

«Мертвый дон Антонио почему-то выглядит гораздо меньше, худощавее и моложе, чем при жизни», — подумал Плиний.

Высокие пузатые глиняные кувшины, застыв в неподвижности, казались немыми свидетелями происшедшей здесь драмы.

Труп доктора увезли в морг, где должны были произвести судебную экспертизу, а Плиний и дон Лотарио сели в машину, и комиссар с нетерпеливой поспешностью стал изучать каждую вещь, извлеченную из карманов дона Антонио. Но ничего особенного не обнаружил. Стекло наручных часов было разбито, шариковая ручка сломана пополам. Прежде чем передать вещи доктора в суд, Плиний попросил дона Лотарио остановить машину у площади и, сидя на заднем сиденье, аккуратно переписал список больных, которых доктор посетил пятнадцатого октября.

— Много их?

— ...четыре... пять, шесть... ровно семь.

— Ты думаешь, этот список нам чем-нибудь поможет?

— Надеюсь.

— Разумеется, того, кто заезжал за ним на машине ночью, в этом списке нет?

— Конечно. Не мог же он вписать его после того, как посетил.

— Но совершенно очевидно, что этот визит доктора был последним.

— Одним словом, сеньор, вы хотите сказать, что список нам ничем не поможет? А вдруг? Чем черт не шутит!

Когда Плиний вернулся из здания суда, где оставил вещи дона Антонио, он сказал ветеринару:

— Завтра нам предстоит навестить всех, кого доктор посетил в тот день. Посмотрим, может, удастся напасть на след. Это единственная соломинка, за которую мы можем ухватиться, потому что вскрытие нам ничего не даст. И так ясно, что дон Антонио либо свалился в подвал, либо его туда столкнули.

— Кто бы мог подумать, что Антонио так страшно кончит свои дни. Просто в голове не укладывается. Бедняга!.. Да, между прочим, я не видел сестры доктора.

— Судья сказал, что она не захотела видеть его мертвым...

— Странная женщина! Впрочем, день свадьбы твоей дочери кончился не менее странно... Тебя отвезти домой?

— Да, будьте добры. Бедненькая Грегория там совсем одна.

На следующее утро, попив кофе, Плиний не ушел, как обычно, из дома. Ему было жаль Грегорию, которая впервые оставалась одна с тех пор, как Альфонса окончила школу. Сделав вид, что ему надо изучить список больных, которых дон Антонио посетил в тот злополучный день, Мануэль водрузил на нос очки и поудобнее уселся в кресле.

— Интересно знать, по какому такому случаю ты сегодня расселся здесь в кресле, а не пошел с утра пораньше к своей кондитерше и к дону Лотарио?

— Ни по какому. Просто так. Мне надо просмотреть вот этот список.

— Он слишком короткий, чтобы изучать его, сидя в кресле.

Судя по всему, Грегория не испытывала чувства одиночества. Мануэль облегченно вздохнул, закурил сигарету, сложил листок и попрощался с ней, спросив на всякий случай:

— Какие будут поручения?

— Не задерживайся, пожалуйста, сегодня мы с тобой обедаем вдвоем.

Позавтракав в кондитерской Росио, Мануэль и дон Лотарио посидели немного на террасе казино «Сан-Фернандо».

— Привет, Мануэль, что это ты тут сидишь вместо того, чтобы вести расследование по делу смерти Антонио, как тебе велит долг? — спросил Фараон, подсаживаясь к ним.

— Да вот докуриваю сигарету и собираюсь отправиться в контору... Все еще никак не могу прийти в себя после свадьбы дочери.

— Да, выдавать дочек замуж не то что женить сыновей. Когда женился мой Курито, с меня словно с гуся вода. А вот когда вышла замуж моя Сара, я несколько дней ходил как в воду опущенный.

Имя дочери Фараона напомнило Мануэлю о другой Саре, учительнице, и обо всем, что было с ней связано.

Фараон отошел и присоединился к соседней компании поболтать. А Мануэль достал уже известный нам список больных и стал читать его вслух, делая паузу после каждой фамилии или адреса.

Неожиданно Плиний увидел нотариуса, который, держа под руку жену, переходил с ней через площадь. И, как всегда, отметил про себя его элегантность. Жена рядом с ним выглядела невзрачной простушкой, одетой слишком скромно... И вдруг на память ему пришли слова «иберийский фарс», который якобы произошел с доном Антонио в тот день... «Иберийский фарс»... Чисто интуитивно, как сказал бы дон Лотарио, его мысли обратились к Саре, к разговору с ней у него дома, в столовой. Он вспомнил, что совсем забыл спросить, не говорил ли ей дон Антонио в ту ночь об этом «иберийском фарсе».

Тут же, не откладывая в долгий ящик, как делал всегда, принимая какое-нибудь оперативное решение, Плиний вошел в казино, разыскал в телефонной книжке фамилию учительницы и позвонил ей, чтобы узнать, дома она утром или в школе. К телефону подошла сама Сара. Она ответила ему, что дома и, конечно, примет его.

Вернувшись на террасу, Мануэль рассказал дону Лотарио о своем желании повидать учительницу и объяснил, почему это необходимо.

— Отвезти тебя к ней?

— Нет, я пойду пешком. А ты жди меня здесь.

На третий звонок ему открыла дверь учительница. Она была в вельветовых брюках и туфлях на высоченных каблуках.

— Что нового, сеньор Мануэль? — спросила она печально.

Сара была превосходно сложена, и Мануэля нисколько не удивило, что дон Антонио прельстился ею.

Они уселись в камышовые кресла под навесом в небольшом садике. Несмотря на беспредельное горе девушки, жизнь светилась в ее глазах, угадывалась в каждом движении ее упругого, сильного тела.

— Простите, что побеспокоил вас, сеньорита Сара, но мы все еще топчемся на месте. Просто не знаем, за что ухватиться.

Сара помолчала немного, сдерживая слезы, а затем, судорожно глотнув, произнесла:

— Я ничего не могу сообщить вам нового, Мануэль, кроме того, о чем уже сказала... Могу только добавить, что нисколько не сомневалась, что его нет в живых.

— Почему?

— Не знаю. Сердцем чувствовала с первой же минуты его исчезновения.

— ...Я пришел к вам, чтобы еще раз поподробнее расспросить о доне Антонио. Может быть, мне удастся найти хоть какую-нибудь зацепку.

— Вам виднее, Мануэль. Спрашивайте.

— Может, он кому-нибудь стоял поперек дороги? Или ему кто-то угрожал?

— Трудно сказать. Вы ведь знаете, Мануэль, он всегда держался очень естественно... Как бы вам получше объяснить?.. Был одинаково ровен со всеми. А потому не вызывал у людей ни особых симпатий, ни антипатий. За исключением меня и нескольких своих друзей, он ко всем проявлял чисто профессиональный интерес. И мало с кем общался. Так что, Мануэль, вы уж меня извините, но вряд ли кто-то покушался на его жизнь. Скорее всего он упал в подвал через отверстие или «люк», как вы тут его называете, решетка которого была открыта.

— А вам известно, что он упал туда только через час после того, как ушел от вас, хотя ваш дом в двух шагах от этого заводика?

— Да, я слышала об этом. Но вполне вероятно, что он вернулся от меня домой, а потом за ним кто-то заехал и увез к тяжелобольному. Так случалось не раз. Антонио называл такие вызовы «ночной вахтой врача».

— Действительно, его видели выходящим с кем-то из машины в половине четвертого утра, и, если рассуждать логично, тот, кто заезжал за ним на машине, должен был бы отвезти его обратно... А если он пошел домой один, пешком и свалился в открытый «люк», то на другой же день кто-нибудь увидел бы открытую решетку и сообщил нам... а может, еще и сообщит.

— Вам виднее, Мануэль. Вы лучше разбираетесь в таких делах, на то вы и полицейский. Не могу понять только, кому понадобилось, если все так, как вы говорите, лишать его жизни.

— Многие убивают ближнего в порыве минутной злобы, просто необъяснимой потом... У меня к вам просьба, Сара: взгляните, пожалуйста, на этот список больных, которых дон Антонио должен был посетить в тот день. Возможно, одна из фамилий вам что-то подскажет.

Сара надела очки в очень тонкой оправе и внимательно просмотрела список. Дочитав его до конца, она опустила взгляд и печально улыбнулась.

— Чему вы улыбаетесь?

— Я плохо знаю жителей Томельосо, но мне вспомнилось, как в ту ночь Антонио рассказал мне об одном пренеприятном случае, который произошел, когда он был с визитом у Гомеса Гарсии. Осматривая его дочь по поводу какой-то болезни, Антонио обнаружил, что она беременна, и со свойственной ему откровенностью, не подумав о том, что она не замужем, сказал что-то вроде: «Эта болезнь не имеет никакого отношения к ее беременности». Услышав такое, Гомес Гарсиа набросился на Антонио, требуя, чтобы он взял свои слова обратно, что его дочь порядочная девушка и бог знает что еще.

— Да, мне нотариус говорил о том, что Антонио упоминал о каком-то «иберийском фарсе», который произошел с ним в тот день.

— Мне он тоже назвал это «иберийским фарсом». Так, значит, и нотариусу он рассказал об этом?

— Нет, только обещал рассказать. Скорее всего речь идет о Гомесе Гарсии, который поселился в Томельосо сразу же после войны.

Плиний никак не мог понять, за что эта жизнерадостная девушка полюбила такого заурядного, ничем не примечательного человека, как дон Антонио, который, казалось, даже улыбаться не умел, а смеялся всегда через силу и никогда не смотрел собеседнику в глаза.

Уже стоя на крыльце, Мануэль представил себе, как Сара прощается с доном Антонио, и едва сдержал улыбку. Еще раз извинившись за непрошеное вторжение, он решил пройти мимо злополучных «люков» винного заводика Пабло Касаса.

«Любопытно, — снова подумал он, — что все события той ночи, связанные с доктором, сосредоточены на маленьком участке города: на улице Сервера, где живет учительница и находится завод; на улице Клаудио Коэльо, где живут Гомес Гарсиа и его беременная дочка, и на улице Толедо, которая в этой части перекопана из-за строительных работ, где Бернардино Лопес видел, как доктор вышел с кем-то из машины в половине четвертого ночи и они куда-то направились вдвоем. Но куда?»

Заметив Плиния, прохаживающегося перед винным заводиком, соседи стали с интересом наблюдать за ним из окон и с балконов.

Но Плиний ни на кого не обращал внимания. Он думал лишь о том, что именно здесь, на этом маленьком участке города, кроется ключ к разгадке таинственной смерти доктора.

Ему вдруг вспомнилось безжизненное тело дона Антонио, перевернутое на спину, сырая земля на окоченевшем лице и пожелтевшая рука, протянутая к саквояжу с медицинскими инструментами.

— Как дела, Мануэль, двигаются помаленьку? — спросил его какой-то прохожий.

Внезапно Мануэль остановился и посмотрел вверх. Городские фонари на улице Сервера стояли на большом расстоянии друг от друга. И фактически зарешеченные «люки», вытянувшиеся вдоль всего тротуара перед заводом, освещал один-единственный фонарь, вернее, металлическое бра, лампочка в котором была разбита... «Вот дурень, как же я вчера не заметил, что лампочка разбита? Ведь здесь не так уж много соседей и будет совсем нетрудно выяснить, с каких пор она разбита... Лампочка хоть и висит не слишком высоко, но все же надо быть довольно метким, чтобы в нее попасть камнем, или достаточно высоким, чтобы дотянуться до нее палкой».

Мануэль еще раз внимательно осмотрел решетки «люков», которые были вровень с заасфальтированным тротуаром, затем постоял в раздумье и, закурив сигарету, отправился в центр города... «Должно быть, уже известны результаты вскрытия...»

По дороге он намеревался заглянуть в казино «Сан-Фернандо», где его наверняка ждал дон Лотарио.

Дон Лотарио действительно дожидался его там в обществе своего племянника Рубио и нескольких его приятелей — студентов.

— В путь, Мануэль!

— О чем это вы рассказываете им с таким пылом?

— Да вот о том, что здесь, в Томельосо, еще довольно долгое время после войны было полным-полно мулов и пятеро-шестеро ветеринаров и столько же кузнецов едва справлялись с работой.

— Особенно много их было по субботам, — поддержал друга Плиний. — Куда ни глянешь — мулы: одних выводили из загонов, запряженных в телеги, других вели подковывать. Бесконечное число мулов входило и выходило из ворот почти всех домов городка, начиная с полудня и до самого позднего вечера.

— А еще я им говорил, Мануэль, что раньше все было иным, даже городские звуки. Только десятка два-три жителей имели собственные машины, а по некоторым улицам в течение недели не проезжал ни один автомобиль. Тишина, с которой теперь покончено навсегда, нарушалась лишь тарахтеньем повозок по мощеным мостовым. В домах же, если, конечно, кто-нибудь не пел, стояло полное безмолвие. Только по субботам да по воскресеньям слышались топот и мычание мулов в стойлах. Люди настолько привыкли к тишине, что чириканье воробья казалось им концертом... Я говорил им также, что, если бы наши предки, привыкшие к тогдашней тишине, вдруг воскресли, они не выдержали бы современного шума. Зато в каждом доме имелся курятник, и день начинался с кукареканья петухов, едва брезжил рассвет.

— А потом принимались звонить церковные колокола, — добавил Плиний, смеясь, — по любому поводу и без всякого повода.

— Вот, вот... и к заутрене, и к обедне, и к торжественной мессе, и во славу всех святых.

— Мало того. Они трезвонили по каждому усопшему так, словно хотели вогнать нас всех в могилу. Нет, я нисколько не сожалею о прошлом.

— И я тоже. Если не считать, конечно, навсегда ушедшей молодости.

— Что касается вас, дон Лотарио, очень сомневаюсь. Раньше вы едва поспевали ставить скотине клейма и посещать загоны, а теперь вы видите животных только на картинках в своей лечебнице.

— Ты, наверное, хочешь сказать этим, Мануэль, что я тогда сколотил себе целое состояние.

— А когда же?

— В сравнении с тем, сколько мне приходилось трудиться тогда, я теперь зарабатываю денег гораздо больше.

За этим разговором и застал их инспектор Мансилья, входя в казино.

— Тайна проясняется, Мануэль!

— А я решил, что мы с вами не увидимся в наших благодатных краях до самого рождества Христова.

— Но, как видите, я здесь.

Мансилья незаметно дал понять Мануэлю, чтобы он подошел к нему.

— Прошу извинить, но я должен вас покинуть, — сказал Мануэль студентам и направился к инспектору.

— Уже есть результаты вскрытия.

— И что же?

— Ничего нового. То, что я и предполагал. Он умер в результате падения. Похороны состоятся около пяти, так что я пробуду тут до вечера. Хотите, пообедаем вместе?

— Пригласите дона Лотарио. К сожалению, мне придется отказаться. Меня ждет дома жена, она там совсем одна после свадьбы дочери.

— Понятно. В глубине души вы не только отличный отец, но и превосходный муж.

— Я самый обыкновенный человек.

В начале пятого оба блюстителя порядка и ветеринар отправились на кладбище в машине инспектора.

Весь медицинский персонал города, нотариус, приятели и множество пациентов дона Антонио ожидали начала погребения. В часовне, сидя возле закрытого гроба, с отрешенным видом молилась сестра доктора — сеньора наваррская.

Остальные обсуждали, каким образом дон Антонио мог провалиться в подвал, и высказывали самые невероятные предположения. Увидев Плиния, Мансилью и дона Лотарио, кое-кто из них приблизился к блюстителям порядка, желая узнать, каково их мнение на этот счет. Большинство склонялось к тому, что доктор разбился в результате падения, что это просто несчастный случай. Блюстители порядка отмалчивались и, воспользовавшись первым удобным моментом, отошли в сторону. Подъехал мотоцикл, на котором восседал мужчина во всем черном.

— Это священник? — поинтересовался Мансилья.

— Нет, у священника мотоцикл побольше, — ответил комиссар.

— Это похоронщик, — пояснил дон Лотарио, усмехнувшись.

— Вы хотите сказать — могильщик?

— Нет, именно похоронщик. У нас в городе есть специальный человек, который занимается всеми похоронами.

— В вашем городке, как я погляжу, есть все. А у нас в Алькасаре, насколько мне известно, такого похоронщика нет.

— У вас в Алькасаре много чего не хватает, хотя там и проходит железная дорога.

— Наверное, поезда все и увозят.

Когда священник отслужил молебен, несколько мужчин из числа приятелей доктора подняли гроб и понесли к первой галерее. За гробом шла сестра дона Антонио, пристально глядя себе под ноги, словно боялась что-то раздавить.

Когда участники похорон заполнили галерею, Плиний увидел Сару и ее мать, полускрытых за мраморным надгробием. Девушка, подавшись всем телом вперед, как одержимая сверлила глазами гроб, точно хотела пробуравить взглядом лакированное дерево. Мать наблюдала за ней с величайшим состраданием. Погребение тела происходило в полном молчании: без слез, без стенаний. Сначала все смотрели на гроб, а потом на могильщика, который орудовал кирпичами и известкой, словно не хотели видеть, как дона Антонио окончательно замуруют в нише.

Когда люди стали расходиться, Плиний заметил Пабло Касаса, владельца винного заводика. Он стоял в стороне и разглядывал чье-то надгробие. Пропустив вперед часть людей, Пабло присоединился к блюстителям порядка и ветеринару.

— Многие уже умерли в моем доме, но чтобы в подвале завода... Жаль беднягу! — произнес он.

— Скажи-ка, Пабло, ты случайно не обратил внимания, с каких пор разбита лампочка фонаря перед твоим заводом?

— Я и не знал, что она разбита, Мануэль. Для меня это новость. Ведь я там вечерами не хожу.

У ворот кладбища похоронная процессия мгновенно распалась.

Перед машиной инспектора ехали сеньор священник, второй священник, его помощник, и похоронщик, каждый на своем мотоцикле.

— Можете лицезреть всех, без кого не обходится ни одна церковная служба по усопшему, — сказал Плиний, снова заметив похоронщика, — не хватает лишь Доминго Паскуаля.

— Чего это вдруг ты стал уделять столько внимания Доминго Паскуалю? Можно подумать, ты его раньше не знал.

— Конечно, знал, дон Лотарио, но за всю мою жизнь мне не приходилось разговаривать с ним так много, как за эту неделю. И никогда прежде я не замечал, чтобы он шаркал ногами.

— А разве Доминго Паскуаль не оказывал вам раньше своих услуг, когда вы занимались расследованиями? — удивился инспектор.

— Нет. С чего это вы взяли?

— Из ваших разговоров я понял, что он целыми днями слоняется по улицам от одного дома к другому и вынюхивает, что где происходит.

— Нет, это впервые. Верно, дон Лотарио?

— Стало быть, у него есть основания на сей раз проявлять такое любопытство и волнение.

— С чего бы это, дон Лотарио?

— Просто по-соседски. Он ведь живет в центре того самого квартала, где происходили все известные нам события.

— А я думал, что Доминго Паскуаль живет на улице Дульсинеа.

— Жил когда-то, но после смерти своих родителей переехал к овдовевшей сестре на улице Сервера.

— И конечно, по-прежнему не женат?

— Разумеется. Кто же выйдет замуж за такого урода и бездельника.

— Будьте добры, Мансилья, сверните к улице Сервера, я хочу еще разок взглянуть на нее.

— Тебя, Мануэль, так и тянет к месту происшествия.

— Правда, Мануэль, зачем вам это?

— Видите ли, Мансилья, когда я попадаю в район, связанный с делом, которое я расследую, у меня всегда возникают хорошие идеи.

За несколько минут короткого пути Мануэль успел подробно рассказать инспектору о своем последнем разговоре с Сарой.

— Теперь, Мансилья, сбавьте, пожалуйста, скорость.

— Вон, Мануэль, на углу улицы тот дом, в котором живет Доминго Паскуаль.

Они несколько раз объехали все перекрестки квартала, после чего Мануэль попросил остановить машину у винного заводика Пабло Касаса, чтобы выкурить по сигарете и показать им разбитую лампочку. Едва они успели сделать несколько затяжек, как дон Лотарио, взглянув в зеркало заднего обзора, воскликнул:

— Смотрите, смотрите, а вот и сам Доминго Паскуаль, собственной персоной. И, к нашему всеобщему удовольствию, снова шаркает ногами... За версту чует нас и теперь идет по следу.

Подойдя к машине, Доминго Паскуаль перестал шаркать ногами и заглянул внутрь автомобиля, хитро улыбаясь своим уродливым плосконосым лицом.

— Добрый день, сеньоры. Все ищете?

— Ищем. А у тебя есть какие-нибудь новости?

— Есть кое-что... Я знаю, к кому приходил в ту ночь с последним визитом дон Антонио.

— Знаешь?

— Да, знаю.

— Кто тебе об этом сообщил?

— Моя сестра. Бедняжка плохо спит по ночам, слоняется по дому, смотрит в окна... Они выходят как раз на улицу Клаудио Коэльо, к дому Гомеса Гарсии.

— Верно, доктор заходил к нему в четыре часа дня.

— Не знаю, был ли он у него днем, а вот после трех часов ночи был точно, начальник.

— Твоя сестра не могла ошибиться?

— Нет, она видела, как дон Антонио и Гомес Гарсиа шли вдвоем со стороны улицы Толедо.

— А в котором часу они возвращались назад?

— Этого она уже не видела. Доктор, пожалуй, пробыл там около часа, потому что она легла не сразу.

— Ты даже не представляешь, Доминго, как я тебе благодарен... вернее, как мы благодарны тебе за твое сообщение.

— Не за что. Я всегда к вашим услугам.

— Ступай с богом.

Доминго Паскуаль как-то неуверенно зашагал прочь, но ногами уже не шаркал.

— Этот тип попал прямо в цель... Странно только, что после всего этого «иберийского фарса»... — задумчиво проговорил Плиний, глядя в спину Доминго Паскуаля, который шел вниз по улице. — ...Вам не трудно подождать меня здесь немного? Я хочу зайти к Гомесу Гарсии, послушаю, что скажет он... А вы, Мансилья, составите мне компанию?

— Нет, нет, лучше идите один.

Пока Мануэль шел до дома Гомеса Гарсии, он вспомнил, как тот появился у них в городе со знаменем «Испанской фаланги»[20], которая вошла в Томельосо сразу же по окончании войны. Вскоре он посватался к старшей дочери Ровиры. Вместе с «Испанской фалангой» Гомес Гарсиа покинул город, а спустя несколько месяцев снова вернулся, уже лиценциатом, и женился. В начале сороковых годов его часто можно было увидеть в официальных кругах, всегда в синей рубашке, очень воинственно настроенного. Когда же с этой эйфорией было покончено, Гомес Гарсиа всецело посвятил себя семейной жизни. И жил на небольшой капитал жены, которым, кстати сказать, распоряжался довольно умело.

Плиний дважды постучал в дверь колотушкой, имеющей форму железной руки с зажатым в кулак шаром, и ему пришлось подождать несколько минут, пока ему открыл — он хорошо это видел — человек, который прежде внимательно оглядел его из-за жалюзи окна.

Этим человеком оказался сам Гомес Гарсиа. Вид у него был хмурый, брови насуплены, а взгляд, как всегда, невыразительный.

Гомес Гарсиа не поздоровался с Плинием, не задал ни одного вопроса, а только молча смотрел на него. Казалось, всем своим огромным квадратным туловищем он стремился преградить ему путь в дом.

— Можно войти? — спросил комиссар, выдержав его пристальный взгляд.

Ничего не ответив, тот посторонился. Прежде чем заговорить, они снова обменялись хмурыми взглядами.

— Чем могу служить? — произнес наконец Гомес Гарсиа.

— Я должен задать вам несколько вопросов.

— Каких?

— Речь идет об исчезновении доктора дона Антонио.

— Что именно вас интересует?

— Он приходил к вам пятнадцатого октября?

— Вы пришли ко мне как друг или как начальник муниципальной гвардии? — спросил он, делая ударение на последних словах.

— Как начальник муниципальной гвардии Томельосо.

— В таком случае очень сожалею, но я не обязан вам отвечать.

— Почему?

— Потому что по закону вам не положено заниматься делами, которые не входят в функции муниципальной гвардии.

— Допустим. Но инспектор общего полицейского корпуса сеньор Мансилья, который в данный момент сидит здесь, в машине, счел необходимым послать меня от своего имени, чтобы не придавать важности этому чисто формальному допросу. Если хотите, я могу позвать его.

— Если у него нет судебного предписания, он может себя не утруждать.

— Для дел такого рода в нашей стране не нужны судебные предписания. Но раз вы хотите соблюсти букву закона, я скажу, чтобы он пришел к вам сам.

— ...Ну, хорошо, — согласился Гомес Гарсиа, уступая доводам комиссара. — Что вам угодно знать?

— Итак, вы согласны отвечать на мои вопросы, несмотря на то, что это не входит в мою компетенцию?

— Спрашивайте.

— Был у вас дон Антонио пятнадцатого октября?

— Был около четырех часов дня. Он приходил осмотреть мою дочь, которая хворает.

— А за что вы на него рассердились?

— Я? — переспросил он, не в силах скрыть своего удивления.

— Да.

— Я ни на кого не сердился.

— Не забывайте, речь идет о смерти человека.

— Ну и что же?

— Так... А когда он снова пришел к вам?

Гомес Гарсиа взглянул на Плиния, как бы раздумывая, стоит ли ему отвечать. Наконец он решился:

— В половине четвертого ночи.

— Больная почувствовала себя хуже?

— Да.

— Как вы уведомили его об этом?

— А зашел за ним, но его не оказалось дома, и мне пришлось подождать у подъезда.

— Вы пришли пешком?

— Нет, я привез его на своей машине.

— Сколько времени он пробыл у вас?

— Больше получаса.

— И вы отвезли его домой?

— Нет, он захотел пройтись.

— Где у вас обычно стоит машина?

— Во дворе. Туда ведет отдельный вход через ворота позади дома.

— Тогда почему вы подъехали со стороны улицы Толедо, где все перерыто из-за строительных работ?

Гомес откровенно удивился:

— Потому что я собирался отвезти доктора к нему домой, а там машина ближе всего стоит к нашему дому.

— А как, по-вашему, что с ним могло случиться?

— Не знаю.

— Кто-нибудь может подтвердить то, что вы говорили мне?

— Жена и дочь.

— Они дома?

— Да.

— Почему вы не пришли в аюнтамиенто сообщить нам, что дон Антонио был у вас до четырех ночи, ведь всем жителям города было объявлено об этом?

— Я ничего не знал ни об объявлении, ни об исчезновении доктора. На другой же день мы с дочерью уехали в Мадрид.

— А после возвращения?

— Я уже ответил на все ваши вопросы, — сказал Гомес Гарсиа, приоткрывая входную дверь и глядя на Мануэля все тем же хмурым взглядом. — И дураку ясно, что я не имею никакого отношения к смерти этого сеньора. Но, клянусь богом, как только все прояснится, я непременно доложу губернатору, что вы занимаетесь не своими делами.

— Это ваше право! А пока что, надо полагать, инспектор не замедлит явиться к вам со всеми надлежащими судебными предписаниями.

— Пусть приходит! — гаркнул Гомес Гарсиа, в бешенстве захлопнув дверь за спиной начальника муниципальной гвардии Томельосо.

Когда Плиний уже в машине рассказал не без горькой иронии о своей встрече с Гомесом Гарсией, инспектор возмутился:

— Сейчас я пойду к нему сам! Интересно, что он запоет!

— По-моему, вам не следует торопиться, посмотрим, как будут дальше разворачиваться события. Нам ведь совсем не трудно узнать, действительно ли он уезжал в Мадрид.

— Пожалуй... Теперь уже нет никаких сомнений в том, что именно Гомес Гарсиа заезжал в ту ночь за доном Антонио.

— Да... А весь сыр-бор загорелся из-за того, что дочь Гомеса беременна... или была беременна. Сара, учительница, как вам известно, говорила, что доктор без всяких обиняков заявил ему об этом... Помните, дон Лотарио, «иберийский фарс», о котором дон Антонио не успел рассказать нотариусу?

— Конечно, помню.

— Так вот, Антонио имел в виду ту сцену, которую устроил ему Гомес Гарсиа, когда доктор заявил, что его дочь в положении.

— Похоже на то.

— Как же он осмелился в таком случае снова поехать за доктором ночью?

— Наверное, дочери стало хуже... а Гомесу не хотелось обращаться за помощью к другому.

— Почему?

— Тогда бы пришлось посвятить в свою тайну еще кого-то.

— А вам не пришло в голову, комиссар, что он просто хотел прикончить доктора и... концы в воду?

— Конечно, Гомес Гарсиа личность темная, и таких, как он, у нас в стране пруд пруди, но вряд ли он на это пошел бы. А вы как думаете, дон Лотарио?

— На мой взгляд, обе версии вполне приемлемы. Он мог заехать за доктором, потому что его дочери стало хуже и он решил не обращаться ни к кому другому, а мог и прикончить его. Хотя на поверку все выходит совсем иначе.

Мансилья засмеялся.

— Над чем вы смеетесь?

— Да вот над тем, что на поверку все выходит совсем иначе. Вообразите, например, что дочь Гомеса Гарсии после дневного посещения дона Антонио вдруг признается отцу, что беременна от доктора. Разве не может быть такого?

— Дружище, если мы начнем фантазировать... Интересно, что скажет вам Гомес Гарсиа на допросе?

Когда они вошли в здание аюнтамиенто, Мансилья внезапно изрек:

— Хорошо быть полицейским в провинциальных городах. Здесь не приходится гоняться за преступниками на машинах с оружием в руках. И тут, и в Алькасаре все дела сводятся к задержанию какого-нибудь забияки, разбушевавшегося в казино, в загородном питейном заведении или же во время уличной драки.

— Все эти погони за преступниками на автомобилях с револьверами в руках бывают только в детективных фильмах.

— Представляешь, Мануэль, мы с тобой гонимся за кем-нибудь в моем «Сеате-850»!

— Все зависит от того, дружище, на какой машине от нас будут удирать те, кого мы преследуем. Если на «Сеате-600» выпуска десятилетней давности...

— ...Тогда начальник муниципальной гвардии Томельосо непременно ранил бы преступника из двуствольного ружья, даже если бы «Сеат-600» мчался на всей скорости.

— Пожалуй, — заметил дон Лотарио, — если такую погоню с беспрерывными выстрелами из ружья заснять замедленной съемкой, то фильм получится довольно увлекательный.

— Тем более что нет таких детективных фильмов, в которых преступление осталось бы нераскрытым, как это нередко случается в жизни.

— Но расследования уголовных дел, которые ведешь ты, действительно завершаются удачно.

— По правде говоря, здесь и не бывает по-настоящему серьезных дел. Так, одни пустяки.

— Ерунду говоришь, Мануэль, ты не провалил ни одного стоящего дела.

— Ну, что вы.

— Ладно, ладно, не хватает еще, чтобы вы переругались на старости лет.

— В этой жизни надо уметь одурачивать людей. Позволь им только сказать, что ты неудачник, и можешь поставить на себе крест. А если сумеешь внушить им, что ты человек незаурядный, то любой твой чих покажется им музыкой.

— Пусть будет по-твоему, Мануэль.

После ухода Мансильи и дона Лотарио Плиний обменялся несколькими словами с капралом Малесой, просмотрел провинциальную газету и отправился домой. У него появилась потребность побыть одному, расслабиться, не думать ни о чем серьезном.

Он шел всегда одной и той же дорогой. И пока шел, развлекался тем, что воскрешал в памяти образы давно умерших соседей такими, какими он чаще всего их видел. Он вспоминал донью Росауру, которая так и умерла старой девой, хотя всю свою долгую жизнь занималась сводничеством, — полускрытую за жалюзи окна, наблюдающую за тем, что происходило на противоположной стороне улицы... Дона Рамона, который умер в день окончания войны, — стоящим на балконе, облокотись о перила; он всегда избегал здороваться с прохожими, проходившими по другой стороне улицы... Соседа, которого все называли «ротозеем», — прогуливающимся перед фасадом собственного дома, задрав голову вверх, словно боялся, что с минуты на минуту на нос ему сядет слепень... А на том вот углу — сбитого насмерть машиной сына Мелкиадаса в зеленоватом габардиновом пальто и вельветовых брюках... А за этими вот запертыми воротами — двухместную коляску седовласого доктора, которого посадили в тюрьму сразу же после войны...

Мануэлю вдруг взгрустнулось при мысли о том, что через несколько лет многие жители городка будут вспоминать о нем точно так же: «Вот за этим столом, — скажут они, — обычно сидел Мануэль, слегка расставив ноги, глядя в пол и покуривая сигарету».

У входа в дом сидела Грегория, сложив на животе руки и поджав ноги под стул. Редко его жена сидела перед домом, а тем более одна. Обыкновенно она проводила время с дочерью под навесом портика или под навесом во дворе. Наверное, ей стало невмоготу от одиночества, и потому она сидела здесь, в полумраке, совсем понурая.

— Знаешь, — сказала ему жена вместо приветствия, — звонила Альфонса из Севильи. Говорит, что очень довольна. Ей все там нравится, и она рада, что сможет столько повидать.

— Я тоже за нее рад.

— Есть будешь?

— Нет, спасибо. Пойду включу телевизор, взгляну, что там происходит с Франко.

— Что бы там ни говорили, а рано или поздно он умрет, как и все мы.

Проходя мимо комнаты дочери, он не смог удержаться от искушения заглянуть туда и приоткрыл дверь. В глубине виднелся опустевший платяной шкаф. С тумбочки и туалетного столика исчезли фотографии и баночки из-под кремов, а полочка для обуви была задвинута в самый дальний угол. Комната выглядела совсем заброшенной... Мануэль погасил свет и закрыл дверь.

Едва Мануэль включил телевизор, как в гостиную вошла Грегория.

— Что еще говорила Альфонса?

— Ничего. У нее был очень радостный голос.

— Почему?

— Как почему?.. У нее ведь медовый месяц. По-твоему, этого мало?

В ту ночь Мануэль против своего обыкновения лег в постель раньше обычного.

— С тех пор, как ты стал тестем, ты всегда будешь ложиться в двенадцать часов?

— Я устал. И не сидеть же мне перед потухшим телевизором.

— Надо надеяться, когда Франко умрет, передачи по телевизору будут кончаться позже.

— Не думаю.

— Что станут кончаться позже?

— Нет, что Франко так скоро умрет. Он всегда отличался нерасторопностью.

Грегория легла в постель чуть позже Мануэля, предварительно погасив свет.

В половине первого, несмотря на усталость, Плиний все еще не спал. Он лежал неподвижно, боясь потревожить жену, но сна как не бывало. Жена по его дыханию догадалась, что он не спит.

— Ты не спишь?

— Нет.

— Наверное, все думаешь о дочери.

— Не делай из этого трагедии. Я не сплю, потому что привык ложиться гораздо позже.

— Почему ты решил, что я делаю трагедию?

— Потому что все вы, женщины, так устроены, — ответил Мануэль, беспокойно переворачиваясь с одного бока на другой.

— Пойди покури, может, успокоишься.

— Да, пожалуй, я действительно пойду к себе в комнату и выкурю сигаретку-другую.

Он проворно вскочил с постели, достал сигареты из кармана мундира, который набросил на себя прямо поверх пижамы, прошел к себе в кабинет и стал прохаживаться по нему, зажав сигарету в зубах и заложив руки за спину.

Мануэль нервничал из-за того, что дочери не было дома, и оттого, что вот уже битый час он не мог найти себе места. В него словно вселился бес. Хотя по природе своей он был человеком сдержанным, даже невозмутимым, его вдруг охватило неудержимое беспокойство, которого он никак не мог унять. Вот почему, проделав множество шагов по комнате и выкурив две сигареты, Мануэль наконец принял решение. Он надел поверх пижамы старый темно-коричневый вельветовый костюм, в котором год назад выезжал за город и который висел в шкафу коридора, и, водрузив на голову выцветший берет, сунул в карман пачку сигарет и взял из среднего ящика письменного стола автоматический пистолет, хранившийся там на всякий случай. Затем тихонько открыл парадную дверь, выглянул наружу и посмотрел по сторонам. Никого не было. Он бесшумно запер за собой дверь и зашагал по безлюдной улице, плотно прижимаясь к стене и посмеиваясь над своим бегством и одеянием.

Было уже около часа ночи. В небе ярко сверкали звезды. Откуда-то издалека временами доносился печальный лай собаки. Плиний не стал переходить площадь, а пересек улицу Меркадо, вышел к улице Кампо и направился в сторону улицы Клаудио Коэльо. Дойдя до улицы Сервера, он замедлил шаги, приблизился к винному заводику Пабло Касаса и остановился у того самого «люка», в который провалился дон Антонио. Ему хотелось проверить, как выглядит этот «люк» без электрического освещения. Даже если предположить, что в ту ночь луна светила еще ярче, чем теперь, надо было очень внимательно смотреть под ноги, чтобы увидеть, закрыт «люк» решеткой или нет. Если же доктор шел, занятый своими мыслями, то вполне мог провалиться в него. Плиний несколько раз прошелся по злополучному «люку». Потом попробовал приподнять решетку руками, и она легко поддалась. В отличие от всех остальных она не была закреплена цепью. Плиний опустил решетку на место, и она заняла почти весь тротуар в ширину... Не будь разбита лампочка, дон Антонио сразу заметил бы, что решетка открыта. Горевшая лампочка, пусть даже маленькая, но висевшая достаточно высоко, хорошо освещала все три «люка». Если учесть, что окна и балконы соседних домов находились далеко от завода, то в лампочку можно было швырять камнями безнаказанно, не опасаясь, что кто-нибудь заметит.

Не зная, что ему делать дальше и зачем он ушел из дома, Мануэль уселся на каменный бордюр тротуара и закурил, прикрывая ладонью огонек, вспыхивавший всякий раз, когда он затягивался сигаретой.

Докурив, он затоптал окурок и пошел вниз по улице к дому Сары, учительницы. На пустынной улице царила полная тишина, дома были наглухо закрыты. Только из-за ставней окна учительницы пробивалась узенькая полоска света. Вероятно, это была спальня девушки, которая либо читала, либо переживала свое горе, перебирая письма и предаваясь воспоминаниям. А может быть, разговаривала с кем-нибудь из родных. Мануэль приник ухом к окну. Никаких звуков... В шестидесяти метрах от дома Сары, на противоположной стороне улицы, находился дом Доминго Паскуаля. Сквозь щели балконной двери, закрытой ставнями, тоже сочился свет. Без сомнения, комната эта принадлежала его сестре, страдавшей бессонницей почти до самого утра. Мануэль свернул за угол на улицу Клаудио Коэльо и окинул взглядом дом Гомеса Гарсиа. Дом был наглухо закрыт и погружен в темноту.

Плиний вернулся к дому Сары. Полоска света по-прежнему виднелась в окне. Мануэль снова приник к окну и прислушался. Никаких звуков. Вновь перешел на другую сторону к дому Доминго Паскуаля. В комнате с балконом тоже горел свет. Мануэль хотел было выкурить еще одну сигарету и присел, как раньше, на каменный бордюр тротуара. Но ему вдруг нестерпимо захотелось спать. Он поднялся, собираясь уйти, и тут вдруг двери балкона открылись, появился Доминго Паскуаль и равнодушно оглядел обе стороны улицы. Плиний замер на месте. Доминго поежился, словно от холода, вернулся в комнату и закрыл за собой балконную дверь. Свет в комнате по-прежнему горел.

Одолеваемый сном Плиний тоже поежился от холода, засунул руки в карманы вельветовых брюк и отправился к себе домой.

На следующее утро они вместе с доном Лотарио по своему обыкновению позавтракали в кондитерской Росио. Мануэль ничего не стал рассказывать ветеринару о своих ночных похождениях: днем они утратили свою остроту. Друзья говорили о разных пустяках, но, когда, перед тем, как уходить, дон Лотарио вскользь коснулся смерти дона Антонио, Мануэль пробурчал нечто невразумительное.

Дон Лотарио отправился в ветеринарную лечебницу, а Мануэль — к себе в контору. Час спустя явился Мансилья и сообщил о своем намерении сегодня же утром вызвать на допрос Гомеса Гарсиа. Плиний одобрил его решение, но почему-то не разгуливал, как обычно, по кабинету, а стоял у окна, наблюдая из-за жалюзи за тем, что происходит на площади. Так он простоял до одиннадцати часов, пока не увидел Доминго Паскуаля, который шел в казино «Сан-Фернандо». Ничего не сказав Мансилье, занятому чтением старого номера газеты, Мануэль решительным шагом вышел из кабинета и направился на улицу Сервера. На сей раз он не остановился у разбитой лампочки и «люков» винного заводика и даже не взглянул в сторону дома учительницы. Он приблизился к дому Доминго Паскуаля и дважды сильно постучал в дверь, которую ему тут же открыла сестра Доминго — вдова.

— Добрый день!

— Добрый день, Мануэль.

— Я могу поговорить с тобой несколько минут?

— Со мной? Конечно. Заходите.

Тереса Паскуаль, хотя и была намного старше Доминго, но в свои шестьдесят лет отличалась отменным слухом и, казалось, слышала все даже тогда, когда к ней не обращались.

— Входите, входите.

Она предложила ему сесть на один из стульев в патио и, привычно насторожив уши, спросила:

— Так чем могу служить вам?

— Тереса, расскажи мне, пожалуйста, все, что ты видела в ту ночь, когда дон Антонио проходил здесь в последний раз.

— Я видела? Я ничего не видела, Мануэль. В одиннадцать часов я уже ложусь спать.

— А я так понял, что ты ложишься очень поздно, потому что долго не можешь уснуть.

— Не знаю, кто такое мог сказать вам. Я, слава богу, всю свою жизнь засыпаю как убитая, едва прикоснусь к подушке.

— Ты уверена, что в ту ночь уснула сразу?

— Конечно, уверена. Могу поклясться, если хотите.

Она замолчала, хотя по-прежнему слушала во все уши.

— И в ту ночь ты тоже легла в одиннадцать?

— Нет, в ту ночь я легла еще раньше. Ровно в десять я была в постели... А почему вы меня спрашиваете об этом?

— Я многих расспрашиваю тут, в вашем квартале. Вдруг мне что-нибудь удастся выяснить. Ты не знаешь, брат твой ничего такого не видел или не слышал?

— Он ничего мне не говорил, но я нисколько не удивлюсь, если видел и слышал. Он всегда ложится спать далеко за полночь.

— А потом, наверное, отсыпается во время сиесты[21]. Если, конечно, рано встает.

— Да, днем он спит почти до пяти, потому что в пять идет в погребок поесть кроликов.

В два часа дня в казино «Сан-Фернандо» инспектор Мансилья рассказывал дону Лотарио и Плинию о своей встрече с Гомесом Гарсией. Гомес повторил ему, но уже более миролюбиво то, что уже сказал Мануэлю. Что его дочери стало хуже и ему пришлось снова вызывать дона Антонио, который уже был у них накануне днем. Но осмотр ничего не дал, и на другой день он отвез дочь в Мадрид.

— Когда я, как и вы, поинтересовался, из-за чего возникла у него ссора с доном Антонио, он, глазом не моргнув, ответил, что никакой ссоры не было. В Мадриде он жил в гостинице «Модерно». Но окончательно Гомес выдал себя, когда я спросил его, почему он после возвращения из Мадрида не явился в полицию и не заявил о том, что дон Антонио был у него после четырех ночи. Сначала он замолчал, а потом сказал, что, когда вернулся из Мадрида, ничего не знал об этом.

— Мне он сказал то же самое.

— Может, так оно и было?

— А вы какого мнения, Мансилья?

— Я твердо убежден, что он возил дочку в Мадрид делать аборт.

— Вы так думаете?

— Вы сами в этом убедитесь спустя несколько месяцев.

— ...Значит, вы считаете, Мансилья, что дона Антонио убил он?

— Нисколько этому не удивлюсь.

— Дон Лотарио, а вы что скажете? Вы ведь хорошо знали дона Антонио. Вряд ли он был настолько наивен, чтобы не понимать, какая ловушка ему уготована, если он пойдет к Гомесу Гарсии, с которым накануне поругался.

— Вы уж простите меня, Мансилья, но я вполне согласен с Мануэлем. Доктор все отлично понимал.

— Понимать-то понимал, а все же попался в ловушку.

Плиний и дон Лотарио задумчиво переглянулись.

— Таково мое скромное мнение... Если у вас есть более веские доводы, я готов их выслушать.

— Пожалуйста, не заводитесь, Мансилья. Мы ведь разговариваем как друзья.

— Разумеется. Но вот что примечательно: дон Антонио почему-то отказывается ехать домой на машине, хотя время уже позднее, и идет пешком.

— Как раз это меня меньше всего удивляет, Мансилья, — ответил ему дон Лотарио, — он не любил ни у кого одалживаться.

Без четверти пять Плиний, отговорившись тем, что его ждут служебные дела, оставил Мансилью и дона Лотарио в том же самом казино, куда они вновь пришли выпить по чашечке кофе, и отправился в самый конец улицы Майор, где, насколько ему было известно, находился погребок, в котором лакомился кроликами Доминго Паскуаль.

Прохожих в этот час было мало, и Мануэль стал прогуливаться на перекрестке, который по его расчетам должен был миновать Доминго Паскуаль.

Осень уже вступила в свои права, и Плиний почувствовал, как его пробирает дрожь. Солнце хоть и было ярким, но совсем не грело.

Разгуливая взад-вперед, Плиний все время думал о том, что привело его сюда: «Без сомнения, Доминго Паскуаль знает гораздо больше того, что говорит».

Ровно в пять часов Доминго Паскуаль появился на противоположной стороне улицы. Он шел, глядя себе под ноги, низко надвинув на лоб берет, и не шаркал ногами. Со стороны можно было подумать, что идет слишком грузный пожилой человек. Все в нем было неестественно. Плинию всегда казалось, что он похож на ненормального, которого выпустили ненадолго из больницы прогуляться по городу.

Погруженный в свои мысли, Доминго Паскуаль не заметил Плиния. Минуту поколебавшись, Мануэль решил незаметно следовать за ним до погребка и поговорить там. Но, не дойдя метров шестидесяти до улицы Медиодиа, где находился погребок, Доминго Паскуаль присоединился к небольшой компании, стоявшей у двери жилого дома.

Тогда Плиний уже без всяких колебаний пересек улицу и тоже присоединился к этой компании.

— Как дела, Доминго? — дружелюбно спросил он.

— Идут помаленьку.

— А я все жду, когда ты мне еще что-нибудь расскажешь.

Доминго слегка пожал плечами, словно не знал, что ему ответить.

— Послушай, — вдруг сурово произнес Мануэль, — я вспомнил, что мне надо кое о чем тебя расспросить.

— Меня?

— Да.

— Когда?

— Сегодня же.

— Где?

— Где хочешь... Если не возражаешь, мы могли бы немного прогуляться вдвоем, — предложил ему Плиний, смягчая суровое выражение своего лица.

— Хорошо...

— Мне помнится, ты иногда гуляешь по Пасео де ла Эстасион.

— Да...

— Давай встретимся там ровно в семь возле богадельни для престарелых. Договорились?

— Да.

— Не забудешь?

— Нет.

И Мануэль устремился вниз по улице Майор, заложив руки за спину.

Он вернулся в аюнтамиенто, а ровно в семь был уже на улице Пасео де ла Эстасион возле богадельни. В ожидании Доминго он закурил очередную сигарету, но в этот момент с улицы Конкордиа выехала машина, кто-то посигналил ему и, резко притормозив, остановил машину перед комиссаром.

Это была Сара, учительница, которая, вероятно, возвращалась из школы. Не успел Плиний сделать и шага к ней навстречу, как она, оставив мотор включенным, быстро выскочила из машины.

— Есть какие-нибудь новости, Мануэль? — спросила она, печально улыбаясь ему.

— Нет.

— День ото дня мне становится все тяжелее. Никак не могу смириться с мыслью, что Антонио нет в живых.

— Я очень хорошо понимаю вас.

— Вам удалось что-нибудь выяснить у Гомеса Гарсии, к которому в тот день приходил Антонио?

— Выясняем.

— Вы не знаете, сестра Антонио уехала?

— Не думаю. Вы с ней виделись?

— Нет... Она и не подозревает о моем существовании.

В эту минуту на улице Пасео дель Оспиталь, напротив площади Торос, появился Доминго Паскуаль. Он шел торопливо, но, увидев Плиния и Сару, замедлил шаги. Плиний смотрел на него, приветливо улыбаясь, а Доминго вдруг нахмурился и остановился на довольно значительном расстоянии от богадельни. Мануэль, продолжая разговаривать с девушкой, с удивлением наблюдал за поведением Доминго Паскуаля. Внезапно он прервал разговор вопросом:

— Сара, вам знаком вон тот толстяк, что стоит на улице Пасео дель Оспиталь, чуть ближе к нам от площади Торос?

Сара вскинула голову и мило улыбнулась.

— Еще бы мне его не знать, Мануэль.

Доминго Паскуаль, заметив, что девушка смотрит на него, стремительно повернулся и быстро зашагал к улице Доктора Кахаля.

— Доминго! — окликнул его Плиний.

Но Доминго даже не оглянулся, а побежал во всю прыть, насколько позволяли его толстые, короткие ноги.

— Пойдемте со мной, Сара, поговорим по дороге. Я не хочу терять его из виду.

— Что случилось?

— Идемте, говорю вам.

— У меня в машине не выключен мотор.

— Тогда поехали за ним на машине.

— Воля ваша.

Мануэль быстро зашагал вслед за Доминго Паскуалем, а Сара, сев в машину, сделала разворот перед зданием богадельни.

Доминго Паскуаль бежал, время от времени оборачиваясь... Плинию не составило бы никакого труда догнать его, но он почему-то решил следовать за ним на некотором расстоянии.

Вскоре машина Сары поравнялась с Плинием.

— Садитесь, Мануэль.

— Спасибо.

Сара на мгновенье притормозила, и Мануэль уселся рядом с ней.

Добежав до угла улицы Санта Каталина, Доминго Паскуаль еще раз оглянулся и, не увидев позади себя Плиния, остановился в недоумении, озираясь по сторонам. Доминго заметил их в машине только тогда, когда они почти поравнялись с ним. Взбрыкнув, словно конь, он снова пустился наутек.

— Что теперь, Мануэль?

— Дайте ему нас обогнать.

— Прошу прощения, Мануэль, но я не очень хорошо понимаю, зачем мы едем за ним.

— ...Честно говоря, я сам пока что этого не понимаю, сеньорита учительница.

— И до каких пор мы будем его преследовать?

— Не знаю.

Сара непонимающе пожала плечами и рассмеялась.

Достигнув улицы Пасео де Сиркуласион, Паскуаль сделал обманный маневр: он перешел на левую сторону улицы, чтобы, таким образом, ускользнуть от машины, которая должна была ехать по правой стороне.

— Над чем вы смеетесь, сеньорита Сара?

— Мы играем с ним в кошки-мышки. Он убегает от нас, а мы его догоняем.

— Отлично сказано... Так вы его хорошо знаете?

— Превосходно.

— Ах да, вы ведь соседи.

— Не только соседи.

— Что же еще?

— Мне смешно говорить об этом.

— А вы смейтесь и говорите.

— Он влюблен в меня. Такого постоянного поклонника, как он, у меня не было никогда в жизни.

— Ах, вот оно что?.. Никогда не подумал бы.

— С тех пор как я поселилась на улице Сервера, он глаз с меня не сводит.

— И сватался к вам?

— Ну, что вы! Он даже ни разу не заговорил со мной. Только смотрит на меня из окна и с балкона, когда я выхожу на улицу или возвращаюсь домой. Особенно из окна. Бедный Антонио называл его «оконным поклонником номер два».

— Куда же он девался?

— Не беспокойтесь, Мануэль, он только что свернул на улицу Санта Мария.

И тут же они увидели его. Доминго Паскуаль бежал, прижимаясь к стенам домов, но силы уже покидали его.

— Вон он. Опять на левой стороне улицы, чтобы мы не могли к нему близко подъехать.

— По-моему, Мануэль, вас нисколько не удивило мое признание в том, что Доминго Паскуаль мой поклонник.

— Напрасно вы так думаете. Я удивлен и даже очень.

Доминго Паскуаль обернулся и посмотрел на них печальными глазами.

— Почему?

— Вам никогда не приходило в голову, что этот ваш «оконный поклонник номер два» может иметь какое-то отношение к смерти дона Антонио?

Сара, не останавливая машины, повернула к Плинию удивленное лицо.

— Пожалуйста, смотрите вперед и притормозите на минутку.

— А вам это приходило в голову, Мануэль? — спросила она, слегка притормозив.

— Вот об этом-то я и спрашиваю вас и себя... У меня есть только подозрение и никаких доказательств.

— Из ревности? Но ведь этот человек не вполне нормальный.

— Именно поэтому... Поехали дальше, а то мы выпустим его из виду.

В течение почти получаса продолжали они преследовать Доминго Паскуаля, маневрируя на самой малой скорости, иногда двигаясь наравне с ним, и за все это время не проронили ни слова. Сара, крепко вцепившись в руль, сжав губы, не спускала глаз с Доминго Паскуаля, который с каждой минутой все больше терял самообладание и задыхался. То и дело он оборачивался назад и устремлял на нее свой печальный взгляд.

На какой-то миг Плинию показалось, что выражение ее лица смягчилось и она смотрит на Доминго с некоторым состраданием.

Когда они въехали на площадь, уже был вечер. И пока Сара на самой малой скорости разворачивалась, Доминго Паскуаль, уже окончательно поверженный, направился к дверям аюнтамиенто. Поднимаясь на тротуар, он споткнулся о его край и упал на бок, прикрыв голову руками.

Плиний быстро выскочил из машины и схватил его. Доминго вспотел и задыхался. Двое караульных, которые стояли в дверях аюнтамиенто, и Плиний подняли его на ноги и буквально поволокли в здание на глазах многочисленных зевак, находившихся на площади.

Сара осталась у машины в ожидании Мануэля.

Несмотря на праздничный день, Мансилье пришлось приехать в то утро в Томельосо, чтобы, как он любил выражаться с присущей ему грубоватой манерой деревенского простака, «прикончить дело».

Инспектор, дон Лотарио и Плиний пили кофе, который принесли из бара «Лови» в кабинет начальника муниципальной гвардии Томельосо.

— Хотелось бы знать, Мануэль, — сказал Мансилья, прикрыв глаза, — как вы догадались, что убийство совершил этот олух Доминго Паскуаль?

— К этому выводу я пришел постепенно, Мансилья.

— Но как?

Дон Лотарио посмотрел на своего друга с нежной восторженностью.

— Меня насторожил тот интерес, который Доминго Паскуаль начал проявлять к этому делу. Зачем-то стал рассказывать нам то одно, то другое, и никогда раньше он не шаркал ногами. Как, впрочем, никогда не вмешивался в дела, которые мы расследовали у нас в городе.

— Прошу прощения, Мануэль, но что странного углядели вы в том, что он шаркает ногами?

— Мне почему-то показалось, что он начинал шаркать ногами, когда нервничал.

— Если я расскажу в Управлении безопасности в Алькасаре, что Плиний заподозрил Доминго Паскуаля в убийстве потому, что тот шаркал ногами, они все рты разинут от изумления и потребуют у начальства дать Мануэлю еще одну медаль за полицейские заслуги.

— Не надо преувеличивать моих заслуг, Мансилья... Я действительно заподозрил Доминго, но не в убийстве, а в том, что он знает гораздо больше, чем говорит. Особенно когда его сестра сказала мне, что не видела в ту ночь дона Антонио и Гомеса Гарсию. А когда она добавила, что, наверное, он сам их видел, так как поздно ложится спать и шпионит за всеми из окон своего дома и с балкона... я понял, что он врет, и решил серьезно поговорить с ним. Ну а после того, как Доминго пустился наутек, увидев меня с учительницей, а та рассказала, что он влюблен в нее, тут уж все стало ясно.

— От кого же он бежал, если в конце концов сам сдался?

— Не знаю. Возможно, его мучила совесть, и он боялся встречи с Сарой.

— Он сразу вам во всем признался?

— Да, как только уселся на тот самый стул, на котором сидите вы, Мансилья, и немного отдышался... Он сказал, что открыл решетку «люка», но доктора в подвал не толкал. Просто заранее разбил лампочку на фонаре перед винным заводом и, зная, что доктор возвращается от Сары всегда одной и той же дорогой, две последние ночи, когда тот приходил к ней, открывал «люк», а потом бегал смотреть, провалился в него доктор или нет. Но каждый раз терпел неудачу. Вероятно, Антонио шел по краю тротуара или по другой стороне улицы. И только на третий раз, ночью, в среду, пятнадцатого октября, добился своего.

— Но ведь Антонио в ту ночь тоже ушел от Сары пешком.

— Да, конечно. Но в ту ночь, судя по его словам, он не стал открывать «люк», когда доктор уходил от Сары, а открыл его, когда увидел, как тот приехал вместе с Гомесом Гарсией... Потом Доминго, как всегда, пошел посмотреть, свалился ли доктор в подвал, и, обнаружив, что свалился, закрыл «люк» решеткой.

— А как он объясняет, за что убил дона Антонио?

— Об этом он ничего не говорит. Когда я спросил, правда ли, что он влюблен в Сару, он словно в рот воды набрал. И как я ни старался, не смог выудить у него ни слова... Он преспокойненько рассказывал о том, как три ночи открывал «люк», а об этом — молчок.

— Ну и ну! А я был убежден, что доктора убил Гомес Гарсиа.

— Гомес Гарсиа был только косвенным виновником... Вот так-то. Теперь, как только судья отдаст распоряжение, можете увозить Доминго Паскуаля в Алькасар... Мне искренне жаль, Мансилья, что именно я, на которого наложена санкция, раскрыл это преступление.

— Иначе и быть не могло! — вырвалось у дона Лотарио.

— Зря вы так говорите, дон Лотарио.

— Ничего не зря, Мануэль. Дон Лотарио совершенно прав, иначе и быть не могло. Вы — лучший детектив Испании, настоящий мастер своего дела. И для меня большая честь работать вместе с вами.

Доминго Паскуаля усадили в полицейскую машину, и Мансилья повез его в Алькасар, а дон Лотарио и Мануэль остались стоять у дверей аюнтамиенто в слабых лучах ноябрьского солнца.

— Сегодня опять воскресенье, дон Лотарио.

— Теперь все дни до следующего происшествия будут для нас воскресными. Мы будем неторопливо прогуливаться со скучающими, глупыми лицами, видеть и слышать то, что видим и слышим изо дня в день всю свою жизнь. И даже умные речи губернатора нисколько нас не развлекут.

— Будем надеяться, что Франко скоро умрет и тогда оживет жизнь в нашей стране.

— Возможно, в Мадриде и в других крупных городах она и оживет, но здесь, у нас, ничто не изменится, вот увидите.

— Ладно, Мануэль, сегодня по случаю твоего успеха я плачу за пиво, холодные закуски, жареные кальмары и анчоусы в уксусе.

— Что ж, идет!

— Бедный Мансилья, ты его здорово огорошил такой неожиданной развязкой... да, признаться, и меня тоже. Интуиция тебя не подвела.

— Интуиция тут ни при чем, дон Лотарио. Просто совпадение случайностей.

— Ты же сам говорил, что случайности надо искать.

— Другого выхода нет, дон Лотарио.

СПРАВКИ ОБ АВТОРАХ

ЗБИГНЕВ САФЬЯН (Zbigniew Safjan) — известный польский питатель, кино- и телесценарист. Родился в 1922 году в Варшаве. Его молодость совпала с годами фашистской оккупации и войны. В 1944 году Сафьян вступил в ряды народного Войска Польского и вместе с ним прошел славный боевой путь.

В 1951 году Сафьян выходит в отставку, а вскоре дебютирует на страницах печати как публицист. Сафьян начинает много и плодотворно работать. Первый роман «Весна приходит осенью», появившийся в 1955 году, рассказывает о событиях минувшей войны, тяготы которой сам автор испытал в боях. Выпускник Академии политических наук в Варшаве, Збигнев Сафьян становится в 1956 году главным редактором газеты «Книга для тебя», в 1957 году возглавляет обозрение «Литературные и издательские новинки», в 1958—1963 годах работает секретарем редакции журнала «Польша». Все большее признание Сафьян завоевывает как писатель. Публикуемые им произведения по-прежнему посвящены теме войны: «Прежде, чем скажут» (1961), «Потом наступит тишина» (1963), «Ничейная земля» (1976, русский перевод: М., «Прогресс», 1979), «До последней капли крови» (1982). Настоящий успех приносит Сафьяну сценарий телесериала «Ставка больше, чем жизнь», написанный совместно с Анджеем Шипульским под псевдонимом Анджей Збых. Мастер остросюжетного, увлекательного повествования, Збигнев Сафьян прочно завоевал читательские симпатии и как автор произведений детективного жанра. Советский читатель знаком с двумя его детективами — «Ключ следствия» («Неман», 1966, № 6—7) и «Дневник инженера Гейны» («Москва», 1966, № 6—7).

Публикуемый в настоящем сборнике роман «Грабители» первоначально вышел под названием «Встречный свет» в Библиотеке журнала «Молодая гвардия» (М., 1983, № 50).

ДЖЕЙМС ГРЕЙДИ (James Grady) — американский писатель. Родился в 1949 году в небольшом городке в штате Монтана, где и провел свое детство.

Окончив Монтанский университет, Грейди получает диплом журналиста. В университете он проявлял также большой интерес к изучению общественно-политических наук и истории. Несмотря на незаурядные литературные способности, Грейди не решается заниматься только писательским трудом, так как убежден, «что писатели, как правило, живут в бедности». Он поступает на работу в Комитет по выработке конституции штата Монтана в качестве помощника по вопросам законодательства. Затем в течение ряда лет он становится поочередно то рабочим, то специалистом по борьбе с детской преступностью, то журналистом.

Так продолжается до 1974 года, когда в возрасте двадцати пяти лет он издает свою первую нашумевшую книгу «Шесть дней Кондора» (в более позднем издании — «Три дня Кондора»). Роман, принесший его автору успех и популярность, экранизируется известным режиссером Сиднеем Поллаком.

В 1975 году Грейди издает свою вторую книгу «Тень Кондора». В романе действует уже знакомый герой Рональд Малькольм, которого один из критиков назвал «самым симпатичным и привлекательным, но вместе с тем самым невероятным и нереальным агентом в истории ЦРУ».

Сам Грейди после своего удачного литературного дебюта некоторое время работает в конгрессе США помощником одного из сенаторов. Сейчас Грейди служит секретарем у крупного американского журналиста. В свободное от служебных обязанностей время Джеймс Грейди пишет детективы. Сюжеты его романов, как правило, построены на фактическом материале, авторский вымысел не довлеет, а гармонично дополняет действительные события.

В 1980 году Грейди опубликовал свою третью книгу — «Лови ветер», а весной 1984 года четвертую — «Бегущий по улице». Вошедший в настоящий сборник роман «Шесть дней Кондора» — первое знакомство советского читателя с детективными произведениями Джеймса Грейди.

ФРАНСИСКО ГАРСИА ПАВОН (Francisco García Pavón) — известный испанский прозаик, доктор филологии и философии, преподаватель литературы. Родился в 1919 году в испанском городе Томельосо.

Начало творческой биографии Гарсиа Павона было весьма успешным. Его первый роман «Вблизи Овьедо», вышедший в в 1945 году, был удостоен национальной литературной премии «Надаль». В последующие годы Гарсиа Павон увлеченно работает, обращаясь к различным прозаическим жанрам, — публикует сборники рассказов, автобиографическую повесть «Уже не вчерашний день», пишет исследовательский труд «Социальный театр в Испании». Одновременно он читает курс истории драмы в Высшей школе драматического искусства, несколько лет является генеральным директором издательства «Таурус», сотрудничает в ряде периодических изданий.

В 1965 году, после публикации детективной повести «Автомобили без людей», имя Гарсиа Павона становится широко популярным в Испании. Литературная критика, восторженно отозвавшись о новом произведении писателя, назвала его создателем национального испанского детектива. Окрыленный признанием и успехом, Гарсиа Павон продолжает работу в жанре детектива. Последовательно выходит в свет целая серия детективов о «неустанной деятельности» главного героя Плиния и его друга дона Лотарио, раскрывающих различного рода преступления. Наиболее известные книги этой серии — «Рассказы о Плинии», «Последняя суббота», «Голоса любви в Руидеро», «Царство Витицы» (премия критики 1968 года), «Рыжие сестры» (премия «Надаль» 1969 года).

Многие детективные произведения Гарсиа Павона переводились на иностранные языки. В переводе на русский язык был опубликован роман «Рыжие сестры» («Иностранная литература», 1976, № 3).

Примечания

1

Шагинян М. Человек и время. — «Новый мир», 1975, № 3.

2

«Правда», 1974, 15 сентября.

3

Лэнгли — штаб-квартира ЦРУ.

4

Как известно, персонал ЦРУ занимает одно из ведущих мест среди отдельных групп населения страны по числу психических заболеваний. (Примеч. авт.)

5

Пасео дель Сементерио (исп.) — Кладбищенская улица. (Здесь и далее примеч. пер.)

6

Гаспачо (исп.) — национальная испанская еда, приготовляемая из кусочков хлеба, оливкового масла, виноградного уксуса, соли, чеснока, лука.

7

Аюнтамиенто (исп.) — городской совет, муниципалитет.

8

Альгуасил (исп.) — здесь: чиновник, выполняющий поручения алькальда.

9

Рабочие комиссии — профсоюзное движение нового типа, сложившееся в Испании в конце 50-х годов.

10

Меркадо Комун — идеолог испанской реакции.

11

Хиль Роблес, Хосе — идеолог испанской реакции.

12

«Опус» — имеется в виду религиозная секта «Опус деи» («Дело божье»).

13

«Крусада» (исп.) — «Крестовый поход» — беспощадный идеологический и духовный террор франкизма.

14

Ариас Наварро, Карлос (1908) — премьер-министр Испании (1974—1976), ярый реакционер. В начале июля 1976 года, вскоре после смерти Франко, правительство Ариаса Наварро по инициативе короля Хуана Карлоса ушло в отставку.

15

Лопес Родо — один из реакционных политических деятелей Испании, член правореформистской консервативной партии «Народный альянс».

16

Примо де Ривера, Мигель (1870—1930) — генерал, после государственного переворота в сентябре 1923 года — глава правительства и фактически диктатор Испании до самой своей смерти.

17

ГРАПО — группа революционеров-антифашистов Первого октября, созданная в начале 70-х годов для борьбы с франкизмом.

18

В данном случае зарешеченные отверстия в потолке винных погребков и подвалов, через которые проникают свет и воздух и которые выходят на уличные тротуары.

19

Альгуасилы (исп.) — здесь: полицейские.

20

«Испанская фаланга» — фашистская партия в Испании. Основана в 1933 году. В 1937-м, после объединения с другими реакционными группами, называлась «Испанская фаланга традиционалистов и хунт национал-синдикалистского наступления».

21

Сиеста (исп.) — в Испании и некоторых других странах послеобеденный отдых в самое жаркое время дня (с двух до пяти часов).

Content

Зарубежный детектив

ЛЕГКОЕ ЧТЕНИЕ?

ЗБИГНЕВ САФЬЯН ГРАБИТЕЛИ ПОВЕСТЬ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

ДЖЕЙМС ГРЕЙДИ ШЕСТЬ ДНЕЙ КОНДОРА РОМАН

СРЕДА

ЧЕТВЕРГ (С утра до полудня)

ЧЕТВЕРГ (После полудня)

ЧЕТВЕРГ (Вечером) ПЯТНИЦА (Утром)

СУББОТА

ВОСКРЕСЕНЬЕ

ПОНЕДЕЛЬНИК (С утра до полудня)

ПОНЕДЕЛЬНИК (После полудня)

ВТОРНИК (С утра до раннего вечера)

ВТОРНИК (Ночью) СРЕДА (Ранним утром)

СРЕДА (Утром)

СРЕДА (После полудня)

ФРАНСИСКО ГАРСИА ПАВОН ОПЯТЬ ВОСКРЕСЕНЬЕ РОМАН

СПРАВКИ ОБ АВТОРАХ

Примечания