Евгения Ветрова

Точка невозврата

© Евгения Ветрова, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Глава 1

Тринадцать лет назад

Ледяная крошка брызнула веером. Удар пришелся как раз в середину цифры «восемь» на спине и впечатал игрока в синей форме в борт хоккейной коробки. «Хех!» – выдохнул он, чувствуя, как затрещали ребра. Оттолкнулся, попутно поддев плечом противника, успел заметить лицо «двадцатки», прошипел:

– Отвали, Лапа!

Но было поздно. Потерянная шайба уже металась от клюшки к клюшке, неумолимо приближаясь к заветной цели.

– Пасуй! Лапа, пасуй! – раздался крик.

Обманное движение, обводка противника, шайба влетела в ворота. Вопли пронеслись горьким и радостным эхом под высокими сводами спортивного комплекса. Лапа, игрок в красной форме, «двадцатка», катился прочь от ворот, высоко потрясая клюшкой.

– Лапа! – громко крикнул «восьмерка» и провел крагой по горлу.

Лапа опустил клюшку, постучал ею по льду, словно приглашая противника к схватке. «Ну погоди же, – пробормотал «восьмерка», – сейчас я тебя сделаю». Стремительно бросился к игроку в красной форме, который вел шайбу, вздернул вверх его клюшку, давая шайбе продолжить скольжение, ловко перехватил и помчал на поле соперника.

Лапа бросился в погоню, терзая лед, и почти догнал, когда резкий звук свистка остановил его.

– Парни! Заканчиваем, – тренер подал сигнал еще раз, давая отбой игре. – Все, я сказал!

Хоккеисты подросткового клуба «Заря», тяжело отдуваясь, покатились к открытой в борту калитке. Тренер одобрительно посмотрел на их мокрые лица – выложились по полной. Молодцы. Двое игроков все еще толкались возле одних из ворот, щелкая клюшками по льду. Шайба отлетела к борту, раздался гулкий звук. «Восьмерка» метнулся за ней, сзади в него врезался «двадцатый», проведя неплохой хит.

– Двадцатый и восьмой, для вас особое приглашение? – Свист и последующий окрик, казалось, не возымели на мальчишек никакого действия. Тренер нахмурился. В кармане затрепыхался телефон, звонили из Комитета по спорту, и он спешно вышел в более тихое место. Мимо, тяжело грохая ботинками, протопали в раздевалку запаренные мальчишки.

– Да нет же, все равно я тебе сейчас вдую! – «Восьмерка» силился прорваться к воротам.

– Кишка тонка. – «Двадцатый» упал на колени, поймав шайбу.

– Простите, здесь сейчас наше время…

Хоккеисты дружно развернулись. Мальчишка лет тринадцати в синем трико с серебряным позументом строго смотрел из-под светлой челки.

– Ой, кто это тут? – дурашливо пропел «восьмерка». – Никак детский сад на прогулке?

– Нет, это попугаи сбежали из зоопарка. – «Двадцатый» быстро поднялся на ноги и легонько ткнул мальчишку крагой в плечо. – Смотрите на него: наше время, – передразнил он.

– Да, – твердо повторил фигурист, – наше время, и я вас прошу освободить лед. Мы такие же спортсмены, как и вы, и тоже платим за тренировки.

– Такие же? – громко захохотал «двадцатый», а следом за ним «восьмерка». – Да вы посмотрите на него! Еще бы в колготках на лед вышел.

– Да о чем ты с ним говоришь? Это же не мужик. Так… недоразумение в стразах, – «восьмерка» презрительно цыкнул сквозь дырку в зубах.

– По-вашему, мужик только тот, кто тупо ездит туда-сюда и гоняет дурацкую шайбу? Вот уж точно интеллектуальное занятие, – фигурист тряхнул челкой.

– Че ты сказал? – «восьмерка» грозно набычился.

– Подожди, – «двадцатый» отодвинул приятеля. – Значит, дурацкое? Ну-ка держи, – он сунул клюшку в руки оторопевшему мальчишке. – Докажи, что мужик, а не чмо в лосинах.

– И не собираюсь! – Клюшка упала на лед с глухим стуком.

– Да чего ты с ним возишься. Он же из этих, – «восьмерка» сделал неприличный жест.

Лицо мальчишки залила краска.

– Сам ты из этих! Идиот!

– Ой, ну точно! Смотри, как покраснел! А волосики-то длинные, как у девчонки. Девочка, а девочка, как тебя зовут?

Мальчишка замахнулся на обидчиков. Те со смехом разлетелись в стороны. «Восьмерка» клюшкой зацепил одиноко лежащую шайбу и погнал ее по льду. Возле фигуриста резко затормозил, погонял шайбу возле самых его ног.

– Ну, давай, – подначил он, – давай. Докажи, что мужик. Поймаешь шайбу – первый тебе руку пожму. Становись, – он кивнул на пустые ворота.

Фигурист посмотрел на ухмыляющиеся лица парней. Оглянулся на двери в раздевалку, откуда должен был появиться тренер.

– Думаешь, не смогу? – зло выпалил он. – Думаешь, самый крутой? Восьмой номер нацепил и считаешь, что на Ови стал похож? Да ты и рядом не стоял!

– О! Да ты хоккей смотришь, девочка?

Хоккеисты громко засмеялись и застучали клюшками по льду. Фигурист сжал губы. Да, он любил хоккей, но ему нельзя в него играть. Надо беречь руки и ноги. И тренер его убьет, если… Он посмотрел на хоккеиста в синей форме. Такой же парень, может, чуть старше. Лет пятнадцати, а кажется уже таким взрослым и сильным. Да, у него там накладки на плечах и груди. Но глаза – глаза не совсем детские. И лицо… Он кивнул и поехал в сторону ворот. Встал посередине, чуть согнул ноги в коленях, выставил перед собой клюшку.

– Молодец! – крикнули ему. – Держи!

«Восьмерка» покатал шайбу влево-вправо, подмигнул другу, тот ухмыльнулся, предвкушая потеху. Клюшка чиркнула по льду, подцепила шайбу под донышко, и та, влекомая силой удара, не скользнула по гладкой поверхности, а подлетела и понеслась вперед. Напрасно мальчишка выставлял клюшку, шайба ударила его по ноге и отлетела вбок. Фигурист рухнул на колени. Не очень приятное падение. Впрочем, эта боль не глушила боль, которая разливалась по голени. Он застонал, чувствуя, как слезы сами катятся по щекам.

Хоккеисты смеялись и хлопали друг друга по наплечным щиткам.

– Молодец! Классный буллит.

– Все, идем. Саныч ругаться будет.

Они оглянулись на согнутого мальчишку и поспешили на выход. Фигурист с трудом встал. Нога почти онемела. Он все же толкнулся и покатил на здоровой ноге прямо на хоккеистов. Рука, сжатая в кулак, впечаталась в спину «двадцатки». Хоккеист оглянулся и ударил худенького противника в грудь растопыренной ладонью. Мальчишка отлетел и треснулся об лед, проехав на спине по инерции. И остановился. И больше не двигался.

– Тоже неплохой буллит, – хмыкнул «восьмерка». Они вышли со льда и скрылись в дверях раздевалки.

* * *

Девочка в шифоновом платье, расшитом пайетками, замешкалась у бортика, снимая чехлы с лезвий. Где же Глеб? Он же вроде должен приехать раньше нее. У него сегодня было занятие с репетитором по математике, который жил недалеко от спортцентра. Девочка положила чехлы на скамью и скользнула на лед. Нет, Глеб уже пришел. Только почему-то улегся прямо на лед, да еще и в костюме для выступлений. Совсем уже, что ли? У них соревнования совсем скоро. Уже несколько дней они оттачивали программу, привыкая к костюмам.

– Глеб! – позвала она. – Хватит шутить!

Глеб не шутил. Он лежал и смотрел вверх широко открытыми глазами. По льду растекалось что-то яркое и алое. Из ее груди вырвался крик, ударил в стальные перекрытия и взорвался многократным эхом в потолочных окнах.

Потом ей долго будет сниться это алое пятно на белом поле. Нет, не долго – всю жизнь.

– Что? Что случилось? – по льду уже бежала женщина в спортивном костюме. Резко затормозила, ахнула, рванула на себя девочку, прижала к себе.

Хоккейный тренер, как раз закончивший разговор, выбежал на каток. Быстро набрал номер спортивного врача, потом «Скорую». Его подопечные столпились у калитки, перешептывались. Тренер поискал глазами и не нашел того, кого хотел.

– Уведите ее, – шепнул он женщине. – «Скорую» я вызвал. И врач сейчас придет.

– Ему нужна помощь! Вы же видите, у него кровь! – кричала девочка.

Тренер присел рядом с телом, вгляделся в неподвижное лицо.

– Пустите меня! Глеб! Пустите!

Тренер все понял: судебное разбирательство как минимум.

Женщина пыталась вывести девочку с катка. Та упиралась, но все же потихоньку двигалась в сторону открытой в коробе калитки.

Тренер на секунду задумался. Рука его скользнула вниз по ноге фигуриста. Быстрым движением он дернул конец шнурка на ботинке и встал. Как раз когда послышались торопливые шаги.

– Что тут? – запыхавшаяся женщина-врач держала в руке аптечку.

– Да вот, Ирина Павловна, кажется, несчастный случай.

Ирина Павловна нагнулась и вгляделась в лицо пострадавшего.

– «Скорая» едет?

– Да.

– Трогать не будем, – Ирина Павловна открыла чемоданчик. – Скорей всего черепно-мозговая. Адреналин вколю для поддержания… Как же это он так?

– Шнурок развязан, споткнулся, наверное…

– Беда какая.

«Беда, – подумал тренер, – еще какая беда». Он повернулся к своим ребятам.

– Что встали, парни? Переодеваться и ждать меня. Понятно?

Его игроки дружно кивнули и покинули лед. А тренер фигуристов прижимала к себе девочку, гладила по голове. Утешала. Хотя как тут утешить.

С улицы долетел тоскливый вой сирены.

Глава 2

Наше время

Храбрец умирает один раз, трус – многократно, но все же не каждый день, как она. Жанна сунула ноги в удобные лоферы, провела рукой по волосам, стянутым в аккуратный пучок. Пора. Чемодан с вечера стоял на страже возле дверей. Портплед с формой висел на руке. На пороге она оглянулась, прикидывая, не забыла ли выключить свет, воду, газ, утюг… поняла, что просто оттягивает момент, когда надо будет выйти за дверь и нажать кнопку лифта. «Темной-претемной ночью шел суслик по лесу и ничего не боялся», – пробормотала она привычную мантру и хлопнула замком.

Почтовый ящик ощерился газетами, как объевшийся тростника бегемот. Она вытащила кипу никому не нужных газет и рекламных проспектов и, воровато оглянувшись, запихала за батарею. Тащить это до помойки не было времени, а оставлять в ящике – провоцировать воришек, показывая, что хозяев дома нет. Непонятно, как ее до сих пор не обнесли, с ее работой. Правда, брать у нее особо нечего, разве что холодильник и новенькую плазму.

Почтовый конверт выпал из вороха бумаг и спланировал прямо к блестящим носам лоферов. Она подняла его, перевернула. Обычный белый конверт. Заклеенный. Без марок и адресата. Нехороший холодок пробежал вдоль позвонков до самого копчика, она передернула плечами. Дверь квартиры напротив почтовых ящиков клацнула замком. На площадку высунулась голова с фиолетовыми кудельками.

– А, это ты? – Голос у пожилой соседки, за глаза называемой «пилорамой», действительно напоминал звук несмазанной циркулярки. – А я смотрю, кто-то у ящиков возится и возится, возится и возится. Вчера вон у Смирновых чуть квартиру не обчистили, хорошо, я вовремя заметила, позвонила куда следует. Так они знаешь что удумали, аспиды? Ключи мои украли. Это чтобы я из квартиры выйти не могла.

– Кто украл? – удивилась Жанна, на миг позабыв и про конверт, и про все.

– Так эти ворюги, – старуха вышла на площадку, придерживая дверь ногой. Цветастый фланелевый халат, распахиваясь, являл миру ситцевую ночнушку в голубых незабудках. – Узнали, что их планам коварным помешала, и сперли ключики мои, – старуха всхлипнула и утерла глаза сморщенным кулачком. – Знают, что последние. Мне теперь из дома не выйти. Помирать теперь… кто хлебушка принесет? Никто. Как пенсию получить? Никак.

– Подождите, Нинель Адамовна, – Жанна пристроила портплед на ручку чемодана и подошла к ней, – давайте разберемся. Как они попали к вам в квартиру? Вы же позвонили в полицию? И что было дальше?

Нинель Адамовна вскинула на нее выцветшие глаза. Жанна терпеливо ждала. От вредной старухи стонал весь дом – жалобы на соседей сыпались из нее как из рога изобилия, но в то же время она бдительно охраняла подступы к квартирам.

– А, – воспоминания хоть и медленно, но загрузились в фиолетовую голову, – позвонила, да. Пока они ехали, те уже убежали. Я видела, как мимо шмыгнули трое таких… – лицом она изобразила каких.

– А ключи? – напомнила Жанна. – Вы сказали, ключи у вас украли. Кто-то заходил к вам?

– Точно! – Нинель Адамовна широко улыбнулась. – Я на почту ходила, жалобу отправить этому, как его… прокурору. Вернулась. Углядела аспидов этих, сообщила куда следует. Они мне еще нахамили там, мол, отстань, бабка, не мешай работать. То есть честные граждане им работать мешают, каково? Ну вот я еще устрою…

– Ключи-то как пропали? – напомнила Жанна, глянув на часы. Стрелки неумолимо ползли к критической отметке. Опаздывать было нельзя категорически.

– Так и говорю же, позвонила в полицию, а они там и говорят, мол, устали от тебя, бабка. У меня аж давление поднялось. Я в аптеку собралась, а ключей-то и нет! Украли, аспиды, как есть украли!

Жанна задумалась. Никто, конечно, ключи не крал, но старуха, пожалуй, и правда застрянет в доме, боясь уйти, не заперев квартиру. Еще и помрет, не дай бог, к ее возвращению. Времени было в обрез, но Жанна тронула старушку за худенькое плечико.

– Вы позволите? – она кивнула на вход в квартиру.

– Ну что ж, проходи, – старуха удивилась и пропустила ее вперед.

Жанна быстро огляделась. В тесной прихожей торчала крытая вязаным ковриком табуретка: все же пенсионерка коротала время, подглядывая в глазок за соседями.

– Во сколько вчера звонили в полицию?

– Так вот с почты пришла аккурат перед обедом, смотрю, на втором этаже кто-то гремит, ну сразу и позвонила.

– А ходили в чем?

Нинель Адамовна тронула стеганое демисезонное пальто на вешалке. Пальто было на удивление добротным, явно новым. Жанна пощупала карманы и для верности еще и залезла внутрь. Пусто.

Старуха хмыкнула.

– Думаешь, не проверяла? Все перетрясла: карманы, сумки, даже тумбочку отодвинула. Украли ж, говорю! Пропала я, бедная. Это ж последние были… Замок теперь менять, да? – В голосе старухи звучало неподдельное отчаяние. – Это ж сколько денег-то?

– Может, сыну вашему позвонить? – с надеждой спросила Жанна.

– Вот еще! – Нинель Адамовна махнула рукой. – Поедет он, как же! Вон пальто мне и то с курьером прислал. Некогда ему, вишь. Плюнул на мать. Растила, кормила, выучила… а он и носа не кажет. Курьером мне присылает… аспид!

Дело пахло керосином. Ей уже давно надо было подъезжать к кольцевой автостраде, а она пытается спасти старушку от мифической голодной смерти.

– Курьер вчера приезжал? Ну, с пальто?

– Вчера. Думаешь, он ключи спер? Так ведь нет. Как бы я потом на почту попала?

– Ага. Сначала приехал курьер, потом вы пошли на почту? В новом пальто?

Старуха кивнула. Жанна посмотрела на вешалку. Какие-то кофты и тертые временем куртки висели рядами. Новое пальто – из непромокаемой зеленой ткани, со светозащитными нашивками на карманах – смотрелось тут инопланетным пришельцем. Жанна чуть улыбнулась, представив, как Нинель Адамовна, получив посылку, тут же побежала на почту, где, вероятнее всего, уже сложился кружок по интересам – хвастаться обновкой и заодно ругать сына, соседей и правительство. Жанна чуть наморщила лоб, вспоминая, что обычно носила соседка. Она выцепила взглядом серый драп с облезлым воротником. Сунула руку в один карман, в другой, пальцы коснулись холодного металла. Извлеченная на свет плотная связка ключей тихо звякнула.

– О! – Губы Нинель Адамовны сложились сморщенным удивленным колечком. – Как же это?

– Вы машинально сунули их в старое пальто. По привычке. Я сама такая же рассеянная, – тут она глянула на часы и метнулась к дверям. – Нинель Адамовна, я побегу. У меня рейс.

– Куда летишь? – Нинель Адамовна держала ключи на вытянутой вперед ладони, словно все еще не веря, что они нашлись.

– Самара. – Старуха блеснула глазами, и Жанна, предупреждая новый поток причитаний, быстро спросила: – Что вам привезти, Нинель Адамовна?

– Здоровья и молодости, – вздохнула Нинель Адамовна и поправила халат на впалой груди. – Ну с богом, – сухая птичья лапка перекрестила воздух, – может, жениха найдешь хорошего.

Дверь хлопнула, старуха шустро сунула ключ в замочную скважину и с наслаждением повернула три раза. Настроение у нее улучшилось, а как же – и ключи туточки, и пальто новое сыночка подогнал. Вчера на почте все от зависти чуть не лопнули.

Старуха пошаркала на кухню и пристроилась у окна, глядя, как долговязая соседка затаскивает чемодан в багажник машины. Так-то ничего девка, тоща только и бледна. Небось сидит вечно на диетах этих своих. Досидит, что ветром унесет. Потому и замуж не берет никто, а ведь не молодуха уже. Нинель Адамовна смахнула прозрачную каплю с кончика носа. Хорошая девка, но шалава, конечно, как и все нонешние, зато с пониманием. Подарочек вон обещала. Неважно какой. Хоть иголку, но подари. Окажи уважение.

* * *

Письмо в кармане, казалось, пыталось выбраться наружу. «Что ты как истеричка, успокойся, – приказала Жанна себе. Хотя с ужасом узнала это накатывающее на нее чувство. Пуховой подушкой оно накрывало голову, и тогда пространство вокруг замирало, становилось тягучим, как свежий мед, и необычайно отчетливо пронзительным. Каждый шаг отдавался в ушах многослойным эхом, доходящим до нее с еле секундной, но все же задержкой. – Только не сейчас. Нет!»

Глухой чмокающий звук – хлопнула дверца багажника – привел ее в чувство. Она потрясла головой. Приступов давно не было. С тех пор как она рассталась с Димкой. И слава богу! И вот опять. Причина была понятна. Письмо. Как правило, приступы случались в момент, когда что-то должно произойти. Она не сразу поняла это. А поняв, стала бояться. «Нет, – Жанна повесила портплед в салоне, – суслики не сдаются».

Мотор мягко заурчал. Прежде чем щелкнуть ремнем безопасности, она все же вытащила конверт, повертела в руках, надорвала: внутри находился шершавый лист бумаги (ее еще называют писчей), сложенный в четыре раза. Догадываясь, что ничего хорошего там нет, она все же развернула его и громко и сочно выругалась. Рисунок, похожий на детские каракули, изображал летящий носом к земле самолет. Печатные неровные буквы складывались в надпись: «Приятного полета».

– Чтоб ты сдох! – Жанна дернула рычаг и выжала сцепление. Посмотрела на руки. Не дрожат ли? Нет. А вот не дождешься. Ты, Димочка, не знаешь, что меня лучше не злить. Я тебе голову оторву. Когда доберусь.

* * *

Аэропорт – особая среда, тут не бывает случайных людей. Улетающие, провожающие, встречающие – у каждого в этом месте свое дело. Каждый знает, зачем он тут, но не каждый знает – почему. Жанна знала. Когда-то, сто лет назад один человек сказал ей: «Рожденный ползать летать не может». С тех пор прошло много лет: этого человека давно нет в ее жизни, а она летает.

Жанна вошла в раздевалку. Майка Веденеева, уже затянутая в форменный костюм, трепалась с кем-то по телефону. Наталья Божко складывала одежду в чемодан.

– Что-то ты сегодня поздновато. И бледна. Не выспалась? – вместо приветствия сказала она.

Жанна мотнула головой и поспешила переодеться. Сворачивая плащ, она услышала шуршание. Письмо. Выкинуть пакость. Она вытащила конверт. Конечно, глазастая Наталья тут же пристала:

– О! От поклонника?

– Почти, – пришлось заставить себя улыбнуться. Конверт полетел в мусорное ведро, рисунок, свернутый аккуратной восьмушкой, пошел в карман синего с голубыми вставками форменного пиджака. Наталья не просто глазаста, но и не в меру любопытна, с нее станется и в мусорку залезть.

Жанна поправила воротник голубой блузы, разлаписто раскинувшийся на лацканах синего пиджака. Оранжевый платочек дополнял костюм. Видимо, по мнению дизайнера, яркое пятно в сине-голубой гамме должно было символизировать солнце. А может, что-то еще. Осталось последнее – головной убор. Она практически не смотрелась в зеркало, надевая отработанным движением форменную синюю пилотку с голубым кантом. И напоследок бросила взгляд на себя, чтобы убедиться, что ни один волосок не выбивается из гладко причесанных темно-шоколадных волос. Да, сегодня она что-то и правда бледна Жанна пощипала скулы, пытаясь вернуть им цвет. Когда-то Таня отучила ее пользоваться тональным кремом и румянами. Сухой воздух салона обезвоживал кожу, косметика скатывалась, сыпалась, рисуя на лице уродливую маску. Вспомнилось, как, увидев ее первый раз, Таня воскликнула: «О, посмотрите на эту Белоснежку!» Она в тот раз действительно была бледна от страха, все же первый рейс. Возможно, от этого ее голубые глаза казались больше и темнее. Кличка приклеилась. Во всяком случае, в их маленьком и тесном кругу.

Жанна огладила себя по бокам, поправляя узкую юбку на бедрах.

– Туфли, – подсказала Наталья.

Жанна благодарно улыбнулась. Она вечно забывала. Достала черные узконосые туфли и со вздохом надела. Неудобно, зато элегантно. Встречать пассажиров надо во всей красе. Не забыть взять с собой сменку, а то ноги за время полета убьются напрочь. Молния чемодана вжикнула.

– Я готова.

* * *

Перед медицинским кабинетом уже топтался Антон Фролов, молодой оболтус, которого в стюарды пристроил отец, какой-то аэрофлотовский начальник. Антон неплохо смотрелся в форменном пиджаке, и даже нарочито небрежная стрижка с бакенбардами, переходящими в щегольскую бородку, удачно вписывалась в образ. Фролов с Майкой были ровесниками, почти одногодками. Майка пришла в авиацию сразу после института. Правда, на кого она там училась, до сих пор было неясно. Как-то она поделилась с Жанной – хотела стать моделью, но не прошла по росту, а вот для самолетов оказалась самое то, что нужно. Ну и деньги опять же, и возможность познакомиться с кем-нибудь, лучше богатым и знаменитым. Правда, для этого она выбрала не ту авиакомпанию. «Скайтранс» выполняла исключительно внутренние рейсы экономкласса. Майка все порывалась довести свой английский до уровня международных компаний, но, видимо, не слишком усердно. Потому что уже год как летала в их экипаже и, кажется, смирилась с этим.

– Я старая касалетка[1], – шутила Наталья, которая летала восьмой год и, наверное, действительно могла гордо носить это почетное звание. У самой Жанны налета было всего пять лет, на что Божко всегда утешала: – Ничего, как тридцатник стукнет, приму тебя в свой клуб.

До тридцатника было еще целых три года, так что можно было не переживать.

Дверь кабинета открылась, выпустив командира экипажа Лаврушина.

– Степан Андреевич, – Божко засияла хорошо сделанными зубами. – Вы сегодня прямо цветете. В парикмахерскую сходили?

Лаврушин добродушно усмехнулся. В свои пятьдесят семь лет он был еще огурцом и на пенсию не собирался. Да и кто его отпустит? Кого за штурвал посадить? Вторым пилотом у него был Ильяс Камаев. Хороший летчик, да. Немного рисковый в силу молодости. Ему бы «боинги» водить, но не судьба. А тех, кто из училища приходит, и к самолету подпускать страшно. Все надеются на технику и на автопилот.

– Степан Андреевич, – не унималась Наталья, – вы какой-то излишне возбужденный.

Лаврушин сделал недоуменный вид, но потом добродушно рассмеялся.

– Да рейс у нас сегодня какой, знаете? А… то-то. Наших везем на матч. И не просто матч, а полуфинал. Так что надо, чтобы все прошло без сучка без задоринки. Но об этом еще на предполетном брифинге особо скажу.

– Фи, – Майка фыркнула. – Никогда не понимала, что хорошего смотреть, как бегает по полю куча мужиков за мячиком.

– Абсолютно согласен, – кивнул Лаврушин. – Ерунда это. А вот шайбу по льду гонять совсем другое дело. Ладно, после проверки жду всех на брифинг.

Лаврушин сиял лицом. О его страсти к хоккею ходили легенды. Наверняка, узнав, что хоккейный клуб арендовал чартер для поездки, сам же и подсуетился, чтобы рейс достался его экипажу.

Майка уставилась на него. Выпуклый лобик прорезала тонкая морщинка. Антон усмехнулся и хлопнул ее по спине.

– Мы хоккеистов везем. Это тебе не мячик. Это шайба. Умело брошенная шайба летит со скоростью больше ста километров в час. Хоккей – это серьезно, детка.

– А, – Майка дернула плечом. – А они так же, как и футболисты, зарабатывают?

– Да ты что! Больше. Гораздо больше, – Антон подмигнул Наталье. Он явно развлекался.

Наталья не поддержала шутку коллеги. Антон парень неплохой, но в последнее время как-то странно себя ведет. И эти его подмигивания… нет, конечно, приятно, когда молодняк на тебя так реагирует. Но заводить романы на работе – последнее дело. Вот как раз ходячий пример того, что бывает из-за служебных романов, – следующим из кабинета вышел второй пилот Камаев. С бесстрастным лицом и вежливой полуулыбкой. Такой весь загадочный. Специально, наверное, интересничает, знает, на что женский пол падок. Интересно, если бы не Антон, а Камаев ей подмигнул, она бы устояла? Надо у Жанки спросить. Она обернулась и тут же толкнула подругу в бок.

– Ты в нем сейчас дыру проглядишь, – шепнула она.

Жанна поспешно опустила глаза. Черт ее дернул как-то по пьяному делу сболтнуть при Наташке лишнего. Ну да, нравится ей этот неприступный как айсберг и такой же холодный второй пилот. Может, даже больше, чем нравится. Хотя кроме лица, украденного у какого-то голливудского актера, и фигуры, слепленной неким небесным Микеланджело, не было в Камаеве ничего хорошего, ровным счетом ничего. Кроме… кроме того, что рядом с ним у нее внутри начинали порхать те самые пресловутые бабочки, на время прогоняя мерзких жаб, которые давно и прочно обосновались там и не собирались уходить добровольно.

Камаев появился в компании примерно год назад. Но столкнулись они в одном рейсе не сразу. На предполетном брифинге, когда экипаж знакомился друг с другом, она сначала и не обратила на него особого внимания, подумала, ну вот еще один записной бабник, уж больно красив. Но потом она услышала его голос: бархатный, с грудными переливами – от него замирало сердце и начинало ныть чуть пониже диафрагмы. Это же невозможно – иметь такой голос, подумала она тогда, за это сажать надо. На цепь и с кляпом во рту. Перед глазами тут же родилась картина связанного второго пилота. Голого, но в фуражке. Она тогда громко фыркнула, чем вызвала у Камаева слегка ироничный взгляд и легкую усмешку, словно он прочитал ее нескромные мысли. Этот взгляд и, главное, усмешка ввергли ее в крайнюю степень смущения так, что она совершенно неприлично залилась краской и до сих пор не могла без досады вспоминать этот эпизод.

– Не знаю, чем можно в этом толстокожем чудище дыру проделать, – буркнула она, – но явно не моим взглядом.

– У тебя все в порядке? Ты чем-то расстроена, я же вижу.

– Да все нормально. Просто… Устала, наверное.

– А я давно говорю, что надо тебе к моему косметологу походить. Чудо-врач.

Наталья улыбнулась, зная, что в свои тридцать выглядит лет на пять моложе. Она поправила пиджак на груди. Опять наела за выходные несколько лишних граммов. Теперь вот пуговица так и норовит расстегнуться. Хорошо Жанке – не ест и не хочет, а ей держаться подальше от холодильника помогает только сила воли да ипотека. Здравствуй лишний килограмм – прощай небо.

– Ты не слышала от Эльвиры ничего странного? – спросила Жанна, надеясь увести разговор от неприятной темы. – Мне показалось, что у нас опять какие-то проблемы. – Эльвира Дмитриевна была их инструктором, курировала их группу бортпроводников, назначала на рейсы, решала вопросы, давала втык, если нужно, такая «домоправительница-домомучительница».

Наталья махнула рукой:

– У нас всегда проблемы, ты же знаешь. Не бери в голову. Как-нибудь образуется.

Жанна кивнула для порядка. Слухи о финансовых проблемах и грядущей продаже компании одному из авиагигантов ходили давно и достаточно регулярно. Правда, каждый раз оказывались ложной тревогой. Все равно: дыма без огня не бывает. И если Наталья могла не слишком беспокоиться, имея мужа и финансовую поддержку, то Жанну эти слухи нервировали довольно сильно.

* * *

На предполетный осмотр Жанна всегда ходила последней, пропуская вперед всех остальных. Никто не удивлялся, возможно, считали, что это своего рода ритуал. А как в авиации без ритуалов? Никак. Кругом запреты и суеверия. Не фотографироваться перед полетами, например. Помимо общепринятых, каждый обрастал за время работы еще и собственными. В ожидании своей очереди она стояла, прижавшись лопатками к холодной стене, выравнивая дыхание. Где-то там, в глубинах сознания, трусливый суслик храбро шел по лесу… Она сделала последний глубокий вдох и шагнула к дверям медкабинета.

Для встречи с врачом полагалась одна из трех фирменных улыбок. Эта называлась «очень рада вас видеть».

– Жалобы есть? Когда были в рейсе последний раз? Как самочувствие?

Манжета туго обхватила плечо, сдавила мышцы, пережав сосуды. Через несколько секунд освобожденная кровь с силой хлынет по венам, выдав на дисплее показатели систолического и диастолического давления. У нее с детства пониженное. Но сейчас прибор показал норму, классические сто двадцать на восемьдесят.

«Жалобы есть, да. Знаете, доктор, я смертельно, до судорог, боюсь летать. Такая вот смешная шутка. Когда самолет начинает разбег, мое сердце разрывается на миллионы осколков, а когда шасси отрываются от земли, я готова прокусить себе руку. В момент посадки у меня холодеют пальцы так, что я не могу удержать трубку интеркома, чтобы сообщить пассажирам о прибытии в аэропорт назначения. А в остальном – все хорошо. Просто отлично».

Вслух же она сказала, конечно, другое:

– Жалоб нет. Последний рейс был два дня назад. Чувствую себя хорошо.

* * *

Брифинг закончился.

– Пора, – Камаев посмотрел на ручные часы. Они с Лаврушиным переглянулись. Командовать должен командир. Камаев и не оспаривал. Хотя один бог знает, как ему это тяжело давалось.

Лаврушин кивнул и подал знак. Дружно и давно заведенным порядком – впереди пилоты, за ними попарно бортпроводники – экипаж направился к пункту досмотра.

Оживший динамик набатом прохрипел какое-то объявление. Жанна вздрогнула: сообщение дошло до ее ушей с еле заметной задержкой. Идущие впереди двое мужчин в синей форме печатали шаг по керамзитовой плитке зала. И эхо их шагов, словно зависая, тоже не сразу фиксировалось сознанием. «Шел суслик по лесу, шел суслик по лесу», – фраза заметалась в голове, пытаясь пробить вязкую пуховую подушку. Она посмотрела в огромные окна на летное поле. Где-то там, на поле, их ждал самолет, уже заправленный, прошедший предполетный досмотр, нашпигованный всем необходимым. Як-42, небольшой, компактный, надежный. Очень похожий на тот, что падал носом вниз на странном детском рисунке, брошенном в ее почтовый ящик.

Глава 3

Шумели все. Если честно, ор стоял как на стадионе. Для Геннадия Павловича Мухина такой фон был привычен и даже радостен. Ничего, пусть пошумят, пар выпустят. За долгий путь от игрока до тренера он заматерел, покрылся коростой здорового скептицизма. Привык ничему не удивляться и сохранять спокойствие в непростых ситуациях. Победили – молодцы, проиграли – тренер виноват. Неблагодарная работа, но другой у него не было. Юбилей справил в прошлом году, теперь уж поздно коней менять на переправе, да и стоит ли. Он хрустнул шеей, размял кисти рук. Возраст давал себя знать. Давление, сосуды и прочее, но в принципе ничего серьезного, слава богу. Мы еще покажем, что «Буревестник» не какой-то там заштатный клуб, а серьезная команда. Мухин прикрыл глаза, тряхнул все еще густыми волосами.

Игра в этот раз предстоит серьезная. От победы в этом матче зависело многое и, конечно, главное – деньги. Спонсоры, дотации и прочее. Зарплата. Менеджер команды уже намекал на грядущие изменения. Организационные вопросы пусть руководство решает. Его дело дать ребятам установку на победу. И не дать совершить глупостей. А они наделать могут. Глупостей-то. Даром что не дети давно. Вон Борисову двадцать пять уже, но как отмочит чего, хоть стой, хоть падай. Зато игрок от бога. Лучший форвард команды, капитан. Хотя не без недостатков, да. Мухин поискал глазами, углядел фигурно выбритый висок: Борисов спокойно сидел в углу возле дерева в кадке, ковырялся в смартфоне и, казалось, единственный не принимал участие в веселье.

– Серега, расскажи, как ты вчера в клубе отжигал! – кричал кто-то. – Твой видос уже пять тысяч просмотров набрал. Видели, нет? Смотрите…

Раздался дружный гогот. Виновник веселья махал руками, в красках живописуя вчерашний вечер. Эта часть зала ожидания, плотно оккупированная членами хоккейной команды, сейчас напоминала раздевалку на стадионе после матча. Двадцать пять парней, от двадцати до тридцати лет, расположились в произвольном порядке и переговаривались друг с другом громкими и чуть охрипшими голосами.

Мухин подсел к сухощавому мужчине с костлявым лицом. Спортивный врач команды Усов посмотрел на него больными глазами.

– О чем ты вечно горюешь, Костя? – недовольно буркнул Мухин. – Баржа с сеном потонула?

– Извини, – скривился Усов, – не знал, что мой вид вызывает у тебя негативные ассоциации.

– Вот сколько тебя знаю, вечно у тебя на лице вся мировая скорбь.

– А что, есть повод радоваться?

– А ну тебя, – добродушно отмахнулся Мухин. Они работали вместе не первый год, привыкли друг к другу и прекрасно ладили.

Усов рыскал глазами по залу. Ищет жену, догадался Мухин. Виктория, вторая жена доктора, почти на пятнадцать лет моложе мужа, – его вечная головная боль. «Божественно красива», – вздыхал Усов, совершенно искренне любуясь точеной фигурой и безупречно гладкой кожей цвета топленых сливок. Возможно, в роду Виктории имелась испанская кровь, в любом случае он так и называл ее: «Моя Кармен». Геннадий Андреевич ткнул приятеля в бок, Усов облегченно вздохнул, увидев супругу в компании Алены Порошиной.

Кирилл Порошин, второй нападающий двадцати девяти лет, молчаливый, покладистый, безотказный, напоминал спящего медвежонка, которого не стоило дразнить лишний раз. А вот жена его, Алена, у всех вызывала одно и то же чувство – обнять и защищать. Худенькая (в чем душа держится), светленькая, даже не просто светленькая, а какая-то словно специально выбеленная, с большими влажными оленьими глазами, она всегда была готова прийти на помощь: утешить, обнять, накормить или просто молча пожалеть. Ее не трогал даже Борисов, от злого языка которого доставалось всем.

Алена копалась в сумке и что-то рассказывала Виктории. Виктория, похоже, не слушала, но изредка кивала, показывая заинтересованность. Не переставая быстро-быстро набирать сообщения. Иногда на ее губах мелькала улыбка. Видимо, то, что писал ей невидимый собеседник, забавляло ее.

– Еще я взяла пирожки, – говорила Алена. Ее глубокий и без всякой писклявости голос странным образом не соответствовал внешности олененка Бэмби. – Вчера испекла, не пропадать же им. Пока до обеда дело дойдет, ребята проголодаются. Ты не знаешь, чем в самолете кормить будут?

– Да чем и всегда, – хмыкнула Виктория, не переставая писать. – Мясо, курица, рыба. Эти обеды везде одинаковые.

– Не скажи…

Виктория внезапно подняла голову, посмотрела в спину мужа, о чем-то негромко беседующего с тренером, и грациозно встала.

– Сейчас приду.

Мелкими шагами она направилась в сторону туалета, не забыв полюбоваться фигурной тенью, мелькнувшей на стене. Она знала, что красива, знала, что вызывает у мужчин вполне определенные эмоции. Знала, но это никак не делало ее счастливее, скорее наоборот. Помещение, отделанное светлым кафелем, заливал свет дневных ламп под потолком. Она выбрала кабинку и заперлась в ней. Открыла последнее сообщение с прикрепленной фотографией. На ней виднелась часть тела, в которой угадывалась обнаженная мужская грудь с темной порослью волос и золотым медальоном на цепочке. Подпись под снимком вопрошала: «Слабо?»

Женщина тихо засмеялась, торопливо расстегнула блузку, приспустила лямку бюстгальтера. Раздался щелчок камеры. Ответ пришел быстро: «И это все, на что ты способна? Я разочарован. Вот как надо». Открывшееся фото кинуло ее в краску. Она почти нажала на кнопку «Удалить», но передумала. Подышала немного, успокаивая сердце. Хмыкнула. Он хочет поиграть? Да, ее заводят эти игры. Эти невидимые эротические токи, текущие по сети, проникали в ее тело от каждой фразы и даже каждого знака препинания его сообщений. «Сексуальный террорист, – шепнули ее губы и сложились в улыбку, – но, клянусь, теперь ты от меня так просто не отделаешься. Я тебя все равно дожму». Виктория сняла блузку и повесила на крючок. Что ж, он хотел видеть больше? Он увидит.

* * *

Самолет в сине-голубой ливрее с яркой оранжевой полосой на фюзеляже невозмутимо пережидал предполетную суету. «Скайтранс», отгрызенный в свое время кусочек одной крупой авиакомпании, имел на балансе два десятка воздушных судов, выполнявших региональные перевозки, а также чартерные рейсы. Пилоты, уже осмотрев судно, устраивались в кокпите.

Бригадиром бортпроводников, как всегда, назначили Наталью как самую опытную, и та, конечно, в свой головной отсек взяла Жанну, отправив Майю с Антоном в хвост.

– Терпеть их обоих не могу, – с кривой ухмылкой пояснила она свой выбор. – Майя дурочка и паникерша, а от Антона с его плоскими шуточками у меня к концу рейса глаз задергается. Ей-богу!

Основной люк в хвостовой части, являющийся по совместительству и трапом, был откинут в ожидании пассажиров. Жанна заняла свое место возле входа.

– Вон наши паксы[2] едут, – Наталья указала на медленно катящий по аэродрому автобус. – Ох, чувствую, хлебнем мы сегодня.

– Все будет хорошо, – Жанна растянула губы в улыбке, поправила бейджик, платочек.

– Конечно! – тяжелая рука легла ей на плечо. – Все будет просто замечательно.

Лаврушин лично вышел встретить почетных гостей. Наталья еле заметно вскинула брови. Какая честь!

Двери автобуса распахнулись, на поле вывалилось десятка два молодых парней.

– Ты посмотри только на них, это ж умереть не встать, – вполголоса сказала Наталья. – Все как на подбор, ниже ста восьмидесяти и нет, пожалуй. Где только их берут, на каких дрожжах выращивают?

– Угу, на подбор, – Жанна усмехнулась, но еле заметно, краешком губ. – А вот и дядька Черномор.

Из автобуса вышел высокий, широкий в плечах, чуть огрузневший мужчина слегка за пятьдесят. Спортсмены почтительно расступились, позволив ему первому взойти на борт.

– Добро пожаловать, – ослепительно улыбнулась Наталья.

– Приятного полета, – точно так же улыбнулась Жанна.

– Геннадий Павлович, мое почтение, – Лаврушин выдвинулся вперед, и они обменялись с «черномором» рукопожатием.

– Степан Андреевич, рад видеть. Это вы нас сегодня везете?

– Ну а как же! Не мог же я пропустить финал? И билетики вот тут, – Лаврушин похлопал себя по карману кителя.

– Вам пора уже от нашего клуба годовой абонемент на все игры подарить, ей-богу!

Лаврушин засмеялся.

– Вот, девочки, рекомендую – Мухин Геннадий Павлович, один из лучших тренеров на сегодняшний день. А какой игрок был! – Лаврушин закатил глаза.

– Тьфу-тьфу, не перехвали, а то сглазишь, – Мухин покачал головой. – Рад буду видеть на игре. И вас, прекрасные дамы, тоже, – он чуть поклонился и прошел в салон.

– Эх! – Лаврушин потряс в воздухе кулаком. – Нам бы в финал… Ладно, принимайте пассажиров, и летим к победе.

Следом за Мухиным потянулись остальные спортсмены.

– Добро пожаловать.

– Приятного полета.

Губы растягиваются в профессиональной дружелюбной улыбке. В ней нет фальши. Просто один из элементов униформы. Но они любят своих пассажиров. Тот, кто не любит, не задерживается на этой работе, иначе несколько часов в замкнутом пространстве рано или поздно сведут с ума.

– Рассаживайтесь на свободные места, пожалуйста. – Улыбка, плавный жест рукой.

– Кормить скоро будете?

Жанна улыбается. Каждый раз кто-то спрашивает о еде именно на входе, сразу.

– После набора высоты вам будут предложены прохладительные напитки, а потом обед. Проходите. Приятного полета.

Следующий пассажир, улыбка, приветствие…

– Н-да… – Высокий парень лет двадцати пяти, с ровным южным загаром на лице, с фигурно выстриженными волосами в виде молнии на левом виске, застыл на кромке люка. Его глаза презрительно оглядели внутреннюю отделку самолета, равнодушно скользнули по бортпроводницам, чуть задержались на бейджике Жанны. Он хмыкнул. – А что, этот раритет сумеет оторваться от земли? Где только откопали этот кукурузник…

Жанна почти открыла рот, но увидела выразительное лицо Натальи. «Молчи», – говорили ее крепко стиснутые губы.

– Добро пожаловать на борт. Приятного полета, – заученной мантрой выдохнула она.

– Угу, – буркнул парень под нос, но так, чтобы слышали все, – а еще говорят, что в стюардессы только красивых берут. Но, видимо, для этой лоханки лучше не нашлось.

Наталья с невозмутимым видом приветствовала очередного пассажира. Жанна не сомневалась, что обидную фразу та и не подумала принять на свой счет. Опять будет советовать своего чудо-косметолога. Жанна привыкла: Наталья и как бригадир, и как женщина реализовывала свой нерастраченный материнский инстинкт на членах экипажа. Пусть. А на хамство она давно уже не обращала внимания. Хотя про самолет было обидно. Да, у них не самый современный парк, внутренние перевозки и не требуют «боингов», но никаких серьезных происшествий за пятнадцать лет в компании не было. Так, мелочи всякие. Ни одного крушения.

Жанна чуть погладила бежевую отделку салона. Самолет вмещал всего сто пассажиров и был удобен как раз вот на таких коротких внутренних рейсах. «Не обращай внимания, ты самый лучший и надежный. Ты взлетишь и приземлишься. Все будет хорошо». Она привыкла разговаривать с самолетами. Ей казалось, что они понимают и даже прислушиваются к ее просьбам. Как тогда… Жанна сглотнула и непроизвольно стиснула карман, в котором хрустнул листочек с рисунком. «Это тебя просто кто-то хочет запугать. Кто-то, кто знает. Кто-то, кому ты оторвешь голову, когда…»

И тут она увидела его – того, кому секунду назад мечтала оторвать голову.

Дима поднимался по короткому трапу, придерживая на плече спортивную сумку. Ей даже показалось, что у нее галлюцинации от переживаний, но именно эта сумка (лично ей привезенная в подарок) и убедила: точно он: Дмитрий Астахов, Димка, Димон – бывший. Тот, кого она выгнала из своей квартиры и из своей жизни полгода назад. Выгнала со страшным скандалом и полицией. Потому что гений фриланса никак не хотел покидать такое уютное насиженное жилье с бесплатным обслуживанием и сексом. Конечно, она сама виновата, что позволила Диме сесть себе на шею.

Поначалу все выглядело очень даже радужно: она сидела дома, Дима зарабатывал денежку, не слишком большую, но все же им хватало на походы в кино и пиццу. И даже на поездки к теплому морю. Как обычно: средненькие три звезды, «все включено», угарное дискотечное веселье по вечерам. Но две недели турецкого отдыха кончались быстро, и снова наступало одуряющее безделье. Она даже в гости к немногочисленным подругам не могла выбраться: денег на посиделки в кафе или даже на тортик к чаю Дима не давал. Он, конечно, объяснял это небольшими заработками, и лишь много позже она поняла, что Астахов просто жмот. Причем жмот только для нее. Как-то она нашла в кармане его джинсов чек на приличную такую сумму. Дима покупал себе носки в фирменном магазине. Три пары стоили ровно столько, сколько Дима выдавал ей на ведение хозяйства в неделю. С обязательным подсчетом потраченного и сверкой чеков.

Унизительность этой процедуры дошла до нее не сразу. Сейчас она прощала себе эту невосприимчивость. Тогда она все еще находилась в странно измененном состоянии души и тела. Когда же она из него вышла, Дима не сразу это понял, и объяснять произошедшие перемены пришлось наряду полиции. Сцена некрасивая и в ее биографии одна из самых неприятных. Но другого выхода она тогда не видела. И до сих пор была уверена, что поступила правильно, поставив точку в семейном вопросе таким радикальным способом. Хотя Дима так не считал, в чем она совсем скоро убедилась.

И вот теперь ее бывший сожитель готовился сесть в самолет, и бог его знает, что придет в его замутненную компьютерными прогами голову. Или уже пришло. Рука непроизвольно хрустнула в кармане сложенным листом бумаги с красноречивым рисунком.

Глава 4

Мухин всегда садился впереди, так, чтобы при желании наблюдать за своими орлами. Но чтобы они не видели его: не стоит им знать, чем он занимается в полете. Губы тронула улыбка. Он похлопал Усова, сидящего рядом с ним, по колену.

– Хватит грустить. Смотри, что я тебе из Греции привез. – Вжикнула молния на сумке.

Брови Усова взлетели вверх.

– Как ты пронес-то?

– Секрет. Волшебное слово знаю.

Усов чуть улыбнулся. Геннадий Мухин, наверное, мог считаться ему другом. Он знал про врача команды многое, возможно, даже многое такое, о чем сам Усов предпочел бы забыть. Например, о проблемах с алкоголем в недавнем прошлом. А также о коллекционировании дорогих напитков. Бар в доме спортивного врача напоминал выставку элитного алкоголя. Борьбу с пагубной привычкой Константин Усов решил вести по принципу «клин клином»: просто запретил себе пить дешевые напитки. Постепенно стал разбираться в марках и сортах коньяков, виски и джинов. На очереди стояло изучение винной продукции. Усов уже начал присматривать курсы сомелье.

Константин взял бутыль. Фирменный греческий напиток, настоянный на травах, лениво плескался внутри плоского прямоугольного сосуда.

– Не совсем элитный коньяк, как ты любишь, но все же не самый плохой экспонат для твоего бара, – Мухин постучал ногтем большого пальца по яркой желто-красной этикетке с греческими альфами, омегами и эпсилонами.

Усов улыбнулся. Бросить пить совсем он не мог и не хотел: пригубить вечером пахнущий дымком виски из широкого стакана или джина, отдающего хвойными иголками, считал делом благородным, способствующим работе мысли и улучшению пищеварения. Его бы и проблемы с алкоголем не сильно волновали, если бы одно не тащило за собой паровозиком ворох других, уже чисто медицинских диагнозов. Константин опасливо покосился на соседний ряд. Виктория смотрела в окно, ему было видно лишь ее маленькое ушко, за которое она заложила каштановую прядь, и красную капельку рубина на изящной мочке. Горло привычно перехватило спазмом. Он глубоко вдохнул и выдохнул. Как врач он знал, что излишняя плаксивость – признак неустойчивой психики, как влюбленный мужчина не мог не восторгаться этим великолепным произведением природы. Каждый раз, глядя на подходящую к их супружеской постели жену, он не уставал благодарить высшие силы за посланную ему на закате жизни любовь.

* * *

Бортпроводницы шли по салону, проверяя багаж на полках, укладывая его удобнее. Дима сидел в шестом ряду, на крайнем от прохода сиденье. Жанна двигалась в его направлении от хвоста самолета и думала, что же сказать. Тогда у трапа Дима проскочил мимо, даже не удостоив ее взглядом.

– Ручную кладь лучше разместить на багажной полке, – Жанна остановилась возле того самого наглеца с выбритым виском.

– Размещай, – парень сунул ей в руки фирменную спортивную сумку.

Ни слова не говоря, она взяла ее и закинула наверх. Бока внезапно стиснуло так, что у нее на какой-то миг перехватило дыхание. Она не сразу поняла, что это чьи-то руки, инстинктивно дернулась, но захват был крепок. Руки скользнули ниже, легли на ягодицы.

– Пустите, – прошипела она, безуспешно пытаясь освободиться.

– А ниче так, – хохотнул парень.

Перед глазами у нее тут же пронеслось: острые как бритва ногти проходят по холеным щекам, ребро ладони впечатывается в тонкий прямой нос…

– Эй ты, придурок! Ну-ка отпустил ее быстро!

Этот голос она еще не успела забыть. К тому же раз в месяц (а то и чаще) Дима звонил ей, все еще пытаясь вернуть былое.

– Отвали от нее, я сказал! – Дима стремительно двигался по проходу.

Руки на ее бедрах разжались, и она отпрянула в сторону.

– Это ты мне, придурок? – Парень выскочил ему навстречу, широкой спиной загородив ей обзор.

«Хана Димке», – мелькнула у нее мысль, принесшая почему-то облегчение.

Раздался характерный звук удара, парень покачнулся, отступил. Еще удар. И еще.

– Эй-эй! – наконец опомнились остальные спортсмены.

– Борисов, ты совсем? – Рыжеватый парень выскочил в проход между драчунами, схватил приятеля, не давая ему размахнуться.

– Отвали, Федул, – рычал Борисов, силясь оттолкнуть препятствие.

Диму тоже кто-то уже держал, тот все еще рвался в бой. На его щеке разливалось красное пятно.

– Борисов! Игорь! Весь матч на скамье запасных! – хорошо поставленный голос пронесся по салону. Спортсмены замерли. – Всем сесть на места. Быстро! Я сказал, – последнюю фразу человек произнес уже почти шепотом.

Кругом стало тихо. Один Дима недоуменно оглядывался в поисках противника.

– Что тут происходит? – В пассажирский отсек вошел второй пилот. Жанна спешно оправила сбившуюся набок юбку. – Спрашиваю еще раз, что тут произошло?

Сзади него бежала Наталья и что-то шептала на ухо. Камаев слушал, чуть заметно морща красивые губы. Его глаза нашли Жанну и посмотрели то ли осуждая, то ли сочувствуя.

– Драка на борту недопустима, – Камаев перевел взгляд на Мухина, стоящего у своего места. – Я вынужден высадить нарушителей.

– Зачинщик драки не мой парень. Вон тот, – Мухин указал пальцем на Диму. – Мой только защищался. Этот не из команды.

– Не из команды? А что он тут делает тогда, позвольте спросить? На борту чартера?

«Вот именно, – мысленно поддержала его Жанна, – какого черта ты здесь?»

– Вы кто, молодой человек, как попали сюда?

– Я, Геннадий Павлович, от фанатского клуба, – спокойно ответил Дима и потер скулу. – Вы же сами дали несколько билетов для нас. Вот мы и летим. Поддержать команду, так сказать.

Четверо молодых мужчин в кепках с логотипом команды, приподнявшись с мест, закивали.

– Фанаты? А какого черта вы тут драки устраиваете? Поддержать они хотели!

– Вы сами покинете самолет или мне полицию вызвать? – Камаев уперся руками в бока и просверлил Диму тяжелым взглядом.

– Да сам уйду, вот тоже мне… – Дима фыркнул. Его веселые глаза остановились на Жанне. – Приятного полета, – подмигнул он.

В висок ей воткнулась острая игла. Дима подбросил ей письмо с падающим самолетом, Дима как-то пробрался на борт. Никакой он не фанат, ясное дело. Дима игрок, азартный. Любитель строить многоходовки. «Ты от меня так просто не отделаешься, – сказал он на прощание, уводимый нарядом полиции, – ты еще сама будешь просить меня вернуться». А по образованию Дима химик. Зачем он проник на борт самолета и теперь так легко соглашается покинуть его? И Дима единственный, кто знает ее тщательно скрываемый страх.

– Ильяс Закирович, подождите! Можно вас на минуточку? – Жанна спешно прошла мимо Борисова, сидящего на своем месте, протиснулась мимо Димы, взяла Камаева за рукав и утащила в кухонный отсек.

– В чем дело? – недовольно скривился Камаев.

– Я вас очень прошу, не надо никого высаживать. Я сама виновата. Не смогла справиться с ситуацией. Спровоцировала.

– Вы ему строили глазки, этому здоровяку, кокетничали? – Камаев усмехнулся.

– Нет, конечно, – вспыхнула она. – Как вы могли…

– По инструкции я обязан вызвать полицию и высадить дебошира.

– Тогда и этого высаживайте, второго. Он же меня лапал. Этот просто вступился. Вы же тоже не прошли бы мимо.

– Мимо чего?

– Мимо женщины в беде. Так ведь?

Камаев удивленно посмотрел на нее. От его взгляда ей стало неловко и радостно одновременно. Еще никогда они с Камаевым не разговаривали тет-а-тет. Дежурные приветствия, обсуждение рабочих моментов, не больше. Иногда ей казалось, что для второго пилота команда бортпроводников – обычное приложение к самолету, что-то вроде высотометра: проверен, работает, и хорошо.

Почувствовал, что Камаев колеблется, Жанна пустила в ход более сильный аргумент:

– Нам сейчас совсем не к месту скандалы. Я слышала, что у компании какие-то проблемы…

– Не слушайте сплетен, – нахмурился Камаев. – Ладно, если вы так настаиваете, пусть остается. Имейте в виду, что если ваш рыцарь снова полезет в драку, то отвечать будете вы.

– Не полезет, я прослежу, – она улыбнулась. – Спасибо.

Жанна выглянула в салон и глазами показала Наталье, что вопрос улажен, та одобрительно кивнула и подтолкнула Диму к его креслу.

– Займите свое место. Мы скоро взлетаем.

Дима пожал плечами и плюхнулся на сиденье. Мухин оглядел спортсменов, погрозил всем пальцем и тоже сел.

– Дамы и господа… – раздался в динамиках приятный женский голос, – наш самолет готовится к взлету. Просьба пристегнуть привязные ремни и привести откидные столики в вертикальное положение.

Жанна еще раз пробежалась по своей половине салона, стараясь не встречаться глазами ни с Димой, ни с этим, вторым, Борисовым. С другой стороны прошлась Майя. На середине они встретились, улыбнулись друг другу и вернулись к своим точкам.

Пока самолет почти незаметно тронулся с места и порулил на взлетную полосу, Наталья показывала пассажирам «пантомиму»[3], объясняя порядок эвакуации и правила пользования кислородными масками. Никто, конечно, не смотрел. Все думают, что это все так, для галочки. И не дай бог окажется, что все это надо будет применить. Не дай бог.

Наталья закончила и тоже села на откидное сиденье рядом с ней. Самолет встал на изготовку, взревели двигатели, Жанна, пристегнутая ремнем к спинке кресла, вжалась в подголовник затылком. «Шел суслик по лесу, шел суслик по лесу… – вертелась в голове привычная речевка. – Один, два, три, четыре, пять… – На тридцать пятой секунде шасси оторвались от земли. – Тридцать пять, в сумме восемь, удвоенное число смерти в Китае. Нет, не так. Тридцать пять это семь раз по пять. Семерка – это к удаче, пятерка…»

Кто-то тронул ее за плечо. Наталья. Все кончилось. Взлетели. Руки автоматически отстегнули ремни. Глубокий вдох. Специфический самолетный воздух наполнил легкие, но они, изголодавшиеся по кислороду за минуты взлета и набора высоты, были и этому рады. «Однажды я забуду, что во время взлета надо дышать, и умру по-настоящему», – Жанна незаметно вытерла мокрый лоб и присоединилась к напарнице, которая уже достала контейнер и готовилась к выходу в салон для раздачи напитков.

– Видела, как наш Илюша глазами сверкал? – шепнула Наталья. – Не успела сказать, что тебя пассажир лапает, коршуном вылетел.

– Зачем?

– Я обязана докладывать о происшествиях на борту.

– Нет, зачем сказала, что из-за меня драка началась?

– А из-за кого?

Наталья посмотрела на нее невинным взглядом голубых глаз. Жанна вздохнула. Не надо было откровенничать с Наташкой, нет, определенно не надо. Она ведь по доброте душевной сейчас начнет проявлять своднические инстинкты, присущие почти каждой замужней женщине. Это она еще не знает, что второй участник драки ее бывший. Как же ей пережить этот безумный рейс? Упаковка пластиковых чашек выпала из ее все еще слегка дрожащих рук.

– Уважаемые пассажиры, наш полет происходит на высоте девять с половиной тысяч метров, температура за бортом минус сорок семь градусов. Время в пути составляет три часа пятнадцать минут.

Голос Лаврушина включил ее в рабочий режим. Теперь можно снова дышать, улыбаться, выполнять обязанности. Три часа спокойной жизни до очередной маленькой смерти.

Глава 5

– Что, Ген, довели тебя ребятушки? – прохладные пальцы Усова коснулись запястья. – Давно давление мерил?

Мухин руку у него отобрал и ей же махнул.

– Мерил, мерил. Что там мерить, и так знаю.

– И таблеток у тебя с собой, конечно, нет? – Усов хмыкнул, потянулся к серебристому чемоданчику, поставил на колени, щелкнул замками.

– Отстань, Костя! Ей-богу! Организм сам справится. Не мешать, и только. Вот вы, врачи, привыкли на всякую химию народ подсаживать.

– Да не в том ты возрасте, чтобы организм сам справлялся. На! Это нормальные таблетки. Наши, отечественные. Старый надежный клофелин.

Мухин посмотрел на блистер, потом на Усова, еще раз на блистер, вздохнул и сунул упаковку в карман.

– Хлебом не корми – дай о возрасте лишний раз напомнить. Держи лучше свой подарок.

– Спасибо, Ген, что не забыл. Как там в Греции?

– В Греции все есть, – пошутил Мухин. – Ну как, угодил?

– Еще бы, – Усов улыбнулся. – Как тебе удается досмотр обходить? В прошлый раз тоже ведь что-то такое на борт пронес?

Мухин развел руками. Сотрудники аэропорта тоже люди, и бо́льшая половина из них мужчины, а значит, потенциальные болельщики. Безошибочным чутьем Геннадий узнавал не просто болельщика, а фаната, и дальше все шло по накатанной колее. Если запретный груз находили, Мухин просто ждал, пока инспектор предполетной проверки скажет все, что положено говорить в таких случаях, а потом, видя спокойный взгляд тренера, воровато оглянется и слегка махнет рукой, проходите, мол, и добавит что-то вроде: «Без победы не возвращайтесь». Мухин поднимал сжатую в кулак руку, обещая, что как же можно по-другому. Только победа, и никак иначе.

– Вода, сок, – речитативом проплыло по ряду. Стюардессы катили мимо тележку с напитками.

– Барышня, – Усов, прочитал имя на бейджике бортпроводницы, – дорогая Наталья, дайте-ка нам сока яблочного и два пустых стаканчика.

Стюардесса лишь на миг замешкалась, а потом с улыбкой подала Усову требуемое. Тележка покатилась дальше. «Вода, соки…»

– Если уж говорить о надежности, что может быть лучше проверенного средства? – Усов скрутил бутылке жестяную голову. – С давлением не шутят, Костя.

– Ну, уж если сам врач говорит, что надо, давай.

Усов плеснул в стаканчики немного темно-янтарной жидкости.

– Костя?

Они оба повернули головы. С соседнего ряда, вытягивая шею, смотрела Виктория.

– Это сок, – Усов поднял стакан повыше.

Она укоризненно покачала головой и тут же уткнулась в телефон.

– Бдит, – тихонько сказал Усов, – боится, сорвусь.

– И правильно делает. Не хотелось бы тебя терять, Костя.

– Нет, – Усов мотнул головой. – Не сорвусь. Еще немного, и уговорю Викусю на ребенка. И тогда уж точно. Ребенок как якорь – от всего удержит. И ее тоже, – добавил он вполголоса.

– Ну-ну, – то ли согласился, то ли возразил Мухин. – Давай за победу, – выдохнул и влил содержимое стакана в рот. – Эх, хороша штучка!

– Ага, – сморщился Усов и запил коньяк соком. – А будет? Победа-то?

Мухин посмотрел на него долгим взглядом и смял стаканчик в руке.

– А нам по-другому нельзя, Костя. Знаешь, что на кон поставлено? То-то.

Усов с сожалением посмотрел на бутыль и решительно сунул ее в боковой карман спортивной сумки, стоящей у ног. Подумав еще немного, он встал и затолкал сумку на полку над головой. Вот так, от соблазна подальше. Сел, откинулся в кресле и прикрыл глаза. Ничего, все будет хорошо. Главное, Виктория в последнее время ведет себя более-менее спокойно. Это было хорошим признаком. Тут надо просто не нарушить хрупкое равновесие. Он вздрогнул, почувствовав рядом знакомый аромат. Виктория что-то искала на полке над его головой.

– Викуся, что случилось? – встрепенулся он.

– Ничего, – буркнула жена, – электронную книгу, кажется, в твою сумку пихнула.

– Я помогу, зайка, – Усов приподнялся.

– Отстань, – отрезала Виктория, – не смеши народ. Нет, ну правда, Костя, только недавно обсуждали, что эти твои сюси-пуси смешны. Ты же знаешь, как я этого не люблю. Сиди уже.

– Как скажешь, дорогая. – Усов посмотрел в перегородку прямо перед собой. Ну да, был такой разговор. Викуся просила не называть ее на людях всякими уменьшительными именами, мол, бесит ее. Он незаметно сжал руку в кулак. Ничего, все образуется. Их спасет ребенок. Надо просто подменить ей таблетки. Подсунуть вместо противозачаточных какие-нибудь другие. А что? Хорошая идея. Он усмехнулся. Врач он или кто, в конце концов.

* * *

Тележка катилась по проходу, приближаясь к месту, где сидел Дима. Жанна двигалась спиной, лопатками ощущая его взгляд. «Вот уставился, – с раздражением думала она, – прямо нарывается. – Она резко повернулась и оторопела. Место Димы пустовало. – Вот тебя клинит, подруга, – посетовала она, – скоро везде будут мерещиться косые взгляды и прочая чушь. Никто на тебя не смотрит, никому ты не нужна. Успокойся уже!»

И тут Наталья показала глазами на что-то за ее спиной. Стараясь не делать резких движений, Жанна обернулась: Димин чубчик торчал у десятого ряда, как раз возле места наглеца Борисова. Жанна посмотрела на коллегу, Наталья еле заметно пожала плечами. Тележка медленно поползла дальше: мимо шестого ряда, мимо восьмого, где сидела хорошенькая блондиночка, жена одного из хоккеистов, как поняла Жанна. Сам хоккеист спал, откинувшись в кресле. Блондинка поднесла палец к губам. Жанна улыбнулась и молча показала ей пустой стаканчик. Блондинка кивнула и ткнула пальцем в коробку сока.

– Вода, сок? – безличным голосом спросила Жанна, поравнявшись с десятым рядом.

– Вода.

– Сок. Томатный.

Кто из них что попросил, она даже не заметила. Главное, что они сидели и мирно (вроде как) беседовали. Дима решил помириться, принести извинения? Как не похоже на него. Скорее он бы устроил какую-нибудь провокацию. Да бог с ним. Лишь бы дальше без происшествий.

Жанна сунула пустую упаковку сока в нижний отсек. Томатный сок разбирали в первую очередь. Нарушение водно-солевого баланса сказывается. И от него же потом очереди в туалет. Томатный сок коварен. Жанна его терпеть не могла, и Таня тоже.

Второй раз они оказались в одном экипаже где-то недели через две после первой встречи. Их поставили на одну точку, и весь полет туда и обратно Таня как-то умело ей подсказывала, что делать, что Жанна даже не замечала, что это именно подсказка. А поняв, испытала неловкость и благодарность одновременно. Потом Таня предложила подвезти ее до метро, и она сначала радостно согласилась, а потом уже начала рефлексировать.

– Ой, не парься, – догадалась Таня. – Мне не трудно. Поболтаем по дороге.

Незаметно для себя Жанна рассказала новой знакомой всю свою нехитрую жизнь. Таня слушала и кивала, изредка подавая реплики, от которых у Жанны непроизвольно вырывались смешки.

– Слушай, может, не стоит тебе сегодня на свой Комендантский пилить? У меня квартира на Ленинском. Оттуда до аэропорта всего ничего.

– А ты что, одна живешь?

Таня пожала плечами:

– С недавних пор одна. С парнем поссорилась. Да и шут с ним. Ну так что, поедешь? Чайку попьем и спать. Сил нет, как устала.

Глаза у Тани и правда были чуть осоловевшие, но она тем не менее уверенно вела «Хонду» в потоке машин. И Жанна представила, что не надо тащиться через весь город, а потом еще на автобусе до квартиры, которую она снимала на двоих с такой же новенькой стюардессой, и тут же захотела спать: есть и спать, и кивнула.

Они действительно почти в молчании выпили по чашке чая и разбрелись по комнатам. Жанна уснула, едва коснулась головой подушки. Диван был такой удобный, гораздо удобнее продавленной тахты на Комендантском. Зато там было не так дорого, хоть и далеко. Утром она нашла на столе записку: «Меня дернули в рейс. Ключи на крючке возле двери. Когда будешь уходить, заберешь с собой, при встрече отдашь. Еда в холодильнике». И Жанна тогда весь день провалялась на диване, с книжкой в руках и кружкой чая. А вечером улетела в Мюнхен. А потом сразу в Рим. В одном рейсе они встретились примерно через месяц. Жанна тут же вытащила ключи, чтобы отдать, Таня лишь рукой махнула.

– А, оставь. Это все равно лишние. Поехали сегодня ко мне? А то скучно в пустой квартире, – она вздохнула и добавила: – и страшно.

Вот так и получилось, что она потихоньку перебралась к Тане насовсем, хоть и не переставала мучиться совестью о своем нахлебничестве.

– Не парься, – любила повторять Таня. – Коммуналку и питание на двоих делим, и чего еще надо-то. Тем более что дома нас и не бывает.

– А если твой парень решит вернуться? – спрашивала Жанна, боясь, что своим присутствием помешает Тане устроить личную жизнь.

– Не, не вернется, – Таня подкинула на ладони ключи. – Я замок поменяла, – и добавила после паузы: – уже третий. Не выдерживают мужики наш ритм жизни. Ну и пес с ними. Зато мы с тобой весь мир объездим, все города и страны. А они пусть канал «Дискавери» смотрят.

Жанна кивнула и только потом поняла, что города и страны иногда видно лишь с верхней ступеньки трапа. Но иногда… о, иногда бывали так называемые эстафетные рейсы, когда надо было ждать несколько дней прилета очередного самолета, и вот ради этого и стоило терпеть все неудобства профессии. Где они только не были за три года своей дружбы, не передать просто. Каких приключений не испытали! Правда, иногда она предпочитала обо всем этом забыть и даже радовалась, что летает исключительно на региональных рейсах – так было меньше возможности попасть в то же место, где они когда-то были вдвоем. Потому что каждый раз у нее от воспоминаний наворачивались слезы, а она уже давно запретила себе плакать.

Тут Наталья нечаянно наехала телегой ей на ногу, Жанна негромко зашипела и вернулась из воспоминаний на землю, вернее, на борт самолета. И тут же поняла, что они почти доехали до конца салона. Все время она исправно, на автомате, разливала воду и соки по стаканчикам и даже никого не облила. Что ж, как говорила та же Таня: «Мастерство не пропьешь».

* * *

Антон и Майя в хвостовом отсеке готовились к сбору мусора перед тем, как начнут раздавать обеды, потом опять собрать мусор, потом чай-кофе, потом соки-воды, конфеты-леденцы, а там уже и конец пути близко. Стюардам в полете отдыхать некогда.

– Антон, а это правда, что твой отец большой начальник в «Аэрофлоте»?

Фролов пожал плечами:

– Ну, как сказать – большой. Нет, скорее средненький.

– А, – разочарованно протянула Майя, – поэтому ты на внутренних рейсах летаешь?

– Не поэтому, – усмехнулся Антон. – Я невыездной.

– О! А что так?

– А любопытной Майке оторвали нос на Ямайке.

– Ну серьезно!

– И я серьезно. Ничего особенного, просто на меня уголовное дело в Италии завели за вождение в пьяном виде. Вот теперь тут искупаю вину.

– А я не была в Италии, – Майка вздохнула.

За шторкой в салон мелькнула женская фигура, хлопнула дверь туалета.

– Ну будешь еще, какие твои годы.

– Ой, так говоришь, будто старше намного.

Дверца туалета хлопнула еще раз. Майка нахмурилась, обдумывая некую мысль, пришедшую в голову.

– Ну что, поехали? – Антон раздернул шторы и попятился задом, готовясь выкатить тележку в проход.

В это время в отсек вошел парень со светлыми, слегка рыжеватыми волосами. Антон притормозил, давая возможность пассажиру зайти в туалетную кабинку. Парень дернул ручку туалета на себя, дверь не поддалась.

– Вот же гадство! – буркнул он.

Щелкнул замок.

– О, Федул! – из кабинки вышел тот самый хоккеист, устроивший драку. – Слушай, дело есть, – он крепко взял его за плечо. – Пойдем, перетереть надо.

Антон подмигнул Майке и снял тележку с тормоза. Они медленно поползли вдоль рядов.

* * *

Самсон Федулов, которого чаще звали просто Федулом, с недовольным видом уселся на последний ряд слева, куда его чуть ли не силой усадил Борисов.

– Ну, что надо?

Борисов плюхнулся на сиденье рядом.

– Ну, брось, Федул. Я же все понимаю. Я не виноват, что меня кэпом сделали вместо тебя. Я же не просил.

– Да мне пофиг, – буркнул Федулов. – Ну сделали и сделали. Тренеру виднее. Капитанствуй.

– Во-о-от! Я так и думал, что ты все правильно поймешь. Давай выпьем за дружбу.

– В смысле?

– В прямом, – Борисов чуть отогнул край олимпийки, показывая горлышко бутылки. – У тебя закусь есть какая?

Федулов чуть задумался, обида на Борисова, конечно, была. Ерунда, что тренер решил, Игорь мог бы и отказаться. Мало они ледяной крошки вместе глотали? Но в том, что его сняли с капитанов, сам виноват. Сглупил, прокололся на ерунде. А Борисов так-то парень ничего. Но уж больно прыткий: не успел в команду прийти, уже в любимчиках оказался. Да и черт с ним! От туалета к своему месту в первом ряду прошла, чуть покачивая бедрами, Вика, обдав их волной парфюма. Ей пришлось притормозить, ожидая, пока стюарды протащат тележку дальше. Он проводил ее взглядом, испытывая смутное беспокойство.

– Ну, так чего с закусью? – Борисов вернул его в реальность.

– Да нет у меня ничего.

– Тогда давай так. За дружбу. Или ты против?

Федулов посмотрел пару секунд ему прямо в глаза и кивнул.

Борисов сунул руку под олимпийку, и оттуда донесся звук откручивающейся крышки.

Глава 6

Это время от взлета до обеда нравилось ей больше всего: подогреть касалетки, раздать горячее, разнести напитки, собрать мусор – ни одна пакостная мыслишка не подберется. Жанна бегала по салону, выполняя просьбы пассажиров, стараясь угодить, окружить заботой – все, чтобы только не думать о приближающемся пункте назначения. Нет, Наталья ошиблась, рейс очень даже хороший. На самом деле это не рейс, а мечта. На четверых стюров всего тридцать пять паксов.

Она вспомнила свой первый стажерский рейс. Огромный аэробус, набитый под завязку. Летели в Алматы. Она путалась в самых простых вещах, совершала нелепые ошибки и готова была разреветься от осознания, что мечта обернулась тыквой. Но природное упрямство взяло верх, и к концу рейса она полностью взяла себя в руки и даже заслужила одобрение бригадира, когда смогла успокоить крикливого младенца, всю дорогу терроризировавшего пассажиров истошными воплями. Через месяц она уже со смехом вспоминала этот свой первый «провальный» рейс. Так что рейс с полупустым самолетом можно было воспринимать как легкую прогулку в облаках. Если бы не Дима, вообще было бы замечательно. А нахал, лапавший ее… ой, да мало она может вспомнить рейсов, где ее как бы невзначай не пытались тронуть за коленку или какое другое место. А паксы из бизнес-класса – это отдельная тема. Эти считали, что стюардесса должна отработать каждый потраченный на билет рубль, гоняя ее по своим надобностям, даже не успев сесть в кресло. «Детка, принеси-ка нам коньячку. Да, и лимончик. И свежую газетку. И плед. И подушку…» Нет, этот рейс определенно просто отдых.

Шторка дрогнула, та самая миловидная блондинка нерешительно вошла в кухонный отсек.

– Чем могу помочь?

– Хотела спросить, а что на обед будет? Видите ли, у мужа особое питание. Ему по часам надо.

– Куриная грудка, говядина и форель. Гарнир – овощи: фасоль, капуста цветная. Так заказал арендатор самолета: футбольный клуб, как я понимаю.

Блондинка просияла.

– Спасибо. В прошлый раз летели, так там макароны были и картофель. А Кириллу этого ничего нельзя. У него вес критический. Знаете, спортсмены – заложники веса.

– Знаю, – кивнула Жанна, – стюардессы тоже. У нас лишний вес – криминал.

– Меня Алена зовут, – представилась блондинка. – Вы спортом раньше занимались? – Алена уверенно оглядела Жанну с ног до головы профессиональным взглядом.

– Вообще-то да. Фигурным катанием. Давно.

– Я почему-то так и подумала, – Алена радостно хлопнула в ладоши. – По осанке видно. Я тоже каталась, и тоже давно. Опасный спорт. Падения, травмы. Но зато вот мужа себе нашла. Кирилл очень способный, только нерешительный. Не умеет за себя постоять. Настоять где нужно. Знаете, какой у него удар?

Жанна вежливо кивнула. Да, фигурное катание – еще одна боль в биографии. Когда желания не совпадают с возможностями. И мужа она там себе не нашла. Скорее наоборот.

– Простите, – она постаралась сказать это как можно мягче, – сейчас будет обед, пройдите на свое место, пожалуйста.

Алена понимающе прижала руку к груди и вышла.

– Ну что, едем? – из кабины пилотов вышла Наталья с пустой посудой. – В следующий раз в кокпит чай-кофе ты понесешь. – Жанна изобразила недоумение. – Да, Степан наш Андреевич совсем на хоккее этом помешался. Только и разговоров, что про матч да какие у нас шансы. Ох, не завидую Камаеву, достанет он его к концу полета.

– Переживет. Думаешь, у него нервы есть?

– Не говори так. Он у нас лицо пострадавшее. Тут мне по секрету кое-что рассказали.

Жанна выгнула брови в немом вопросе. Она чуралась сплетен, но узнать что-то про неприступного Камаева…

– Интересно? – хихикнула Наталья. – Вижу, что интересно. Расскажу. Потом. Сначала работа.

Жанна мысленно погрозила ей кулаком. Наталья любила раззадорить, а потом выдавать по крупицам новости. Майка и Антон ходили за ней по пятам и выпрашивали подробности. Нет, такого удовольствия она ей не доставит. Будет сохранять безразличие, пока Наталья сама не расскажет. А она не вытерпит. Ей же эта тайна самой язык жжет. Вот интересно, сколько бы Наталья дала, чтобы узнать, почему Жанна перешла из огромного авиахолдинга сюда, в небольшую региональную компанию? А может, и так знает? Наталья как-то всегда рано или поздно все вынюхивала и гордилась осведомленностью.

Пассажиры, пользуясь тем, что их меньше, чем мест в самолете, вольно расселись по всему салону. Но бо́льшая часть сосредоточилась в середине. Лишь Борисов, которого она не называла иначе, как «бритый нахал», демонстративно сидел на последнем, двадцатом, ряду по левому борту. Одно время с ним рядом сидел еще один парень, тот самый, который утихомиривал его во время потасовки. Правда, увидев тележку с обедами, поспешил сесть на свое место.

Борисов взял рыбу, окинув Жанну равнодушным взглядом. «Слава богу, – поблагодарила она Вселенную, – не обращай на меня внимания и дальше».

Небольшая передышка, и снова в путь. Теперь очередь горячих напитков. Украдкой посмотрела на часы. Почти половина пути пройдена. Ладно. Беспокоиться нечего. «Я в тебя верю, – похвалила она самолет, – ты лучший. Я тебе подарю…» Жанна задумалась. Где-то она прочитала про какую-то то ли гавайскую, то ли еще какую технику благодарения. Мол, Вселенная откликается на наши просьбы, но для наглядности надо ей что-нибудь подарить. Так как Вселенная многообразна, то самолет – это тоже ее частичка, потому дарить надо что-то подходящее случаю. За столько взлетов и посадок передарено было все: и новенькая ливрея в цветочек, и всевозможные технические штучки, и даже совсем уж нелепые вещи. Но, видимо, самолетам (а с ними и Вселенной) это все нравилось, поэтому Жанна не уставала придумывать все новые и новые варианты подарков. В этот раз пусть будет… Она представила второго пилота с закатанными по локоть рукавами белой рубашки, весело намывающего самолет французским шампунем. Картинка ей понравилась, она улыбнулась, вообразила самолет, блестящий в лучах солнца, и поняла, что подарок зашел.

Они медленно катились по проходу, разливая чай-кофе, отвечая на всевозможные вопросы. Парни после обеда были настроены благодушно и не прочь пошутить. Стюардессам оставалось только с улыбкой принимать комплименты да отшучиваться.

– Смотри, снова буча, – кивнула Наталья на что-то за ее спиной.

Жанна мельком глянула назад. Возле хвостового отсека скопилась небольшая очередь в туалет. Трое парней о чем-то громко спорили. Борисов сидел вполоборота к товарищам по команде и что-то говорил с презрительной улыбкой. Чернявый парень, стоящий напротив, видимо, был не согласен. Он быстро жестикулировал и что-то отвечал, сверкая агатовыми глазами.

* * *

– Арамчик, ты зря кипишишься, ты же знаешь, что я прав, – Борисов снисходительно усмехнулся. – Просидишь на скамейке запасных до тридцака, будут тебя выпускать на лед на пару минут за игру во втором и третьем тайме. Потом уйдешь в школу физруком. Ну, если повезет, возьмут детишек тренировать в какой-нибудь спортцентр. Это если повезет. Это если твои друзья, такие же неудачники, как и ты, эти места раньше не займут.

– Зачем так говоришь, – Арам Тевосян сверкнул потемневшими от гнева глазами. – Злой ты человек, Борисов, совсем плохой.

– Скажи, что я не прав и ты об этом никогда не думал? Думал же? То-то. Ой, и не сверкай так глазами, а то я испугаюсь.

– Испугаешься, Борисов, еще как испугаешься, – пообещал Арам, раздувая ноздри большого фамильного носа.

– Да ты всегда только обещаешь и никогда не делаешь. Как-то скучно уже.

– Да я тебе сейчас покажу, как я выполняю…

Жанна продолжала раздавать напитки, невольно прислушиваясь к перепалке в конце. Вот же скандальный характер у этого Борисова. Или, вызывая на себя столько негатива, он подпитывается таким образом? Есть же энергетические вампиры, как говорят некоторые психологи. А вдруг и Камаев такой же вампир? Подсадил ее на себя и теперь наслаждается ее страданиями. Она тут же мысленно махнула рукой на эти нелепые мысли. Дурацкая и какая-то словно детская влюбленность в него мешала жить только ей, никак не Камаеву, который ее и не замечал совсем. И это было грустно. Так грустно, хоть плачь. Была бы она посмелее, вон как Наташка, давно бы дала мужику понять, что он ей нравится, и там будь что будет. Но нет. Она никогда не умела озвучивать свои желания и требовать, если надо. Сколько терпела Димкины выходки, пока он не перегнул палку: захотел, чтобы она ушла из авиации, причем озвучил свое желание в ультимативной форме.

Как же ей не хватало советов мудрой и никогда не унывающей Тани. Вечная боль, вечная грусть. Таня бы справилась с Камаевым на раз, два, три. Быстро бы поставила на место. Нет, она бы просто излечила ее от этих нелепых чувств, сказав что-нибудь вроде: «Зачем тебе этот напыщенный индюк? Давай лучше в клуб. Я тебе такого “чоткого” пацана сейчас найду – пальчики оближешь», и рассмеялась бы звонким переливчатым смехом, увлекая и ее в это веселье.

Тележка почти поравнялась с местом Алены. Ее муж все еще спал, подложив под шею надувную подушку. Алена беспокойно оглядывалась, хмурилась, вертелась на кресле, потом встала и быстро пошла в хвост. Жанна переглянулась с Натальей. Потом обе вздохнули. Поговорка про ложку дегтя в авиации была верна на сто процентов. У тебя могут быть идеальные пассажиры, но вот попадется один скандалист, и все – не рейс, а мучение, так и жди, в какой момент рванет. Ну ладно, зато у второго пилота будет повод проявить себя геройски. Пусть попробует утихомирить дебошира, если тот вконец разойдется. И тут все стихло. Жанна повернулась. К очереди в туалет присоединилась Алена. Парни примолкли, разулыбались. Надо же, какие тут у них «высокие отношения».

* * *

– Мальчики, у вас тут очередь? – Алена подошла и тронула Арама за руку, тот дернулся и тут же обмяк, как проколотый плавательный круг.

– Проходи, Ален, – Арам подвинулся, пропуская ее вперед.

– Спасибо, я подожду. Посижу тут рядом с Игорем, – она сделала два шага и ловко опустилась на сиденье.

– Иди-иди, Арамчик, – сказал ему Игорь, кивая на дверь в туалет, который только-только освободился, – береги простату, больше-то у тебя ничего стоящего нет.

Арам стиснул зубы, посмотрел на Борисова, на Алену, которая покрылась легким румянцем, и, пробурчав что-то по-армянски, ушел.

Когда тележка доехала до последнего ряда, очередь рассосалась, Алена сидела рядом с Борисовым и что-то ему рассказывала, Борисов слушал, изредка кивая.

– Чай, кофе? – спросила Жанна.

Алена отрицательно покачала головой.

– Кофе, – буркнул Борисов, окинув стюардессу неодобрительным взглядом. Из-за нее на него наорал Палыч. Подумаешь, тронул за мягкое место. Недотрога тоже вот нашлась. От них, от баб, все зло. Он раздраженно кинул взгляд на дисплей айфона, где мигал значок новых сообщений.

Вот привязалась как репей, надо будет заканчивать этот цирк. Эта игра привлекала поначалу, когда еще неясно, кто кого. А тут уже ясно, кто кого и, главное, как. Щелкни он пальцами, побежит, теряя тапки. Неинтересно. Нужен новый объект. Он покосился на Алену, улыбающуюся всем подряд. Почему-то мысль, что ее можно рассматривать как объект желания, никогда не приходила к нему в голову. Во-первых, Кирилл, да… во-вторых, это же Алена. Против воли он улыбнулся.

Отец всегда говорил, что все друг друга используют: дети родителей, родители детей. Даже друзья не дружат просто так. Учил его: «Помни об этом. Используй всех, кого можешь, а сам не давайся». Весь его жизненный опыт кричал, что отец был прав. Он и сам уже убедился в этом на практике, и ощущение власти над кем-то давало такой мощный заряд энергии, такое несказанное удовольствие, что куда там… Поначалу он научился управляться с женщинами. Но они быстро надоедали ему. И тогда он выбрал противника посерьезней. Совсем серьезного. И поначалу думал: не справится. Однако получилось. Справился. И вот от этой своей тайной власти он испытывал уже почти нечеловеческое наслаждение.

Борисов потерся спиной о кресло. Всех людей Игорь привык делить на полезных, малополезных и бесполезных. Алена в его шкале числилась как раз из этой последней категории, но почему-то именно она имела над ним странную власть. Власть успокоить и при этом ничего не требовать взамен. Странное дело. Ладно, он подумает об этом как-нибудь потом. Он тронул под курткой недопитую бутылку. Скорее бы уже все свалили, а то набежали, приспичило им.

* * *

Тележка въехала в кухонный отсек, где ее принял Антон, не забыв подмигнуть Наталье. Та с усталым видом скорчила красноречивую гримасу.

Ну все, отстрелялись. Теперь можно чуть отдохнуть и самим что-то съесть и выпить. Кофе хотелось жутко. Присесть хоть на пять минут и вытянуть ноги. Вот оно счастье. Наталья понимающе глянула на нее. Она тоже устала. Работа не из легких. Но она не променяет ее ни на что другое.

– Полетели на базу, – шепнула Наталья. – Я нам с тобой шоколадку припасла.

* * *

Отдых был недолгим. Из кокпита поступил вызов: пилоты тоже хотели кофе. Наталья сунула в рот кусочек шоколада и кивнула ей на дверь в кабину пилотов. Жанна вздохнула: ладно, Наташка права, сейчас ее очередь. Она налила для Камаева кофе, а Лаврушину заварила свежего чая.

– Жанночка, – Лаврушин снял наушники и повернулся к ней, – как там у нас дела?

– Все хорошо, Степан Андреевич. Ваш чай, ройбуш. Как вы любите.

– Вот спасибо. Смотри, Ильяс, какие девушки у нас сегодня в команде. Помнят, что я ройбуш люблю.

Жанна скромно опустила глаза, подавая Камаеву черный кофе с тремя ложками сахара. Гадость страшная, если честно. Но ведь как-то пьет? Совсем не боится за желудок.

– У вас там запас на все случаи жизни или вы только для избранных так стараетесь? – буркнул Камаев.

– Тоже хотите ройбуш? Я заварю. – Жанна собрала на поднос пустые чашки, оставшиеся после последнего чаепития.

– Хочу. – Камаев поднял глаза, и она невольно вздрогнула, впервые встретившись с ним взглядом так близко.

– Хорошо. – Она сделала шаг назад, прикрываясь подносом. – В следующий раз принесу вам ройбуш. – Но Камаев уже отвернулся и натянул на голову гарнитуру наушников.

Она прикрыла за собой дверь, почувствовав, как клацнул замок. Чего это с Камаевым? Нет, надо Наташку пытать, что она такого интересного про него узнала? Он злостный алиментщик? Или, может, многоженец? Ее губы тронула усмешка, что не укрылось от зоркой Натальи. Она показала ей большой палец. Точно, Наталья решила свести ее с Камаевым. Беда какая! Наталья в этих делах перла напролом, отпугивая наиболее робких мужчин еще на стадии знакомства.

Пришло время собрать пустую посуду, мусор. После обеда пассажиров, как правило, клонило в сон. И правильно, надо спать, а не гонять стюардов почем зря. Вон муж Алены весь полет дрыхнет и правильно делает.

Они с Натальей почти дошли до хвостового отсека. Жанна зафиксировала тормоз тележки. «Бритый наглец» спал, свесив голову на плечо. Коробка с обедом, даже не распакованная, стояла на столике. «Как можно спать в такой неудобной позе, – мелькнула у нее мысль, – шею же можно свернуть, если резко проснуться. Так и хочется гаркнуть над ухом».

Жанна чуть сдвинула брови. Некое чувство дежавю царапнуло сознание, но тут же испарилось.

– Могу я забрать мусор? – спросила она, не решаясь забрать коробку. Вдруг он там булочку не доел и скандал потом устроит.

– Жан, – из хвостового отсека высунулась Майя. – Девочки, у вас там упаковки еще остались?

Голос у Майки был слабенький, но звонкий, к тому же она его вечно повышала, думая, что ее никто не слышит. Жанна аж вздрогнула. Потом посмотрела на Борисова, все так же спящего и даже не шевельнувшегося. Наклонилась ближе. Чуть подумала и слегка толкнула. Борисов повалился на бок, уперся головой в стекло иллюминатора и остался в такой совсем уж неудобной позе с вывернутой под странным углом шеей. Еще не веря своей догадке, она потрясла его за плечо. Перед глазами поплыло. Шорох пластика набатом ударил в барабанные перепонки. На заднем ряду самолета сейчас находился труп, самый настоящий. Труп человека, который еще буквально тридцать минут назад взял на обед рыбу и был здоров как бык.

Глава 7

Небо не прощает ошибок. Ошибкой может стать все что угодно. Если неприятность может произойти, она произойдет, гласит закон какого-то чудака по фамилии Мерфи. Жанна отшатнулась и секунду держала руками виски́, где тревожные звоночки наконец-то слились в один большой гулкий траурный перезвон.

Наталья терпеливо ждала у своего края тележки. Опыт подсказывал ей, что случилось нечто из ряда вон. Тут главное – сохранять спокойствие, не вызвать панику. Она двинула тележку вперед. Оттеснила напарницу, протянула руку и коснулась шеи лежащего в неудобной позе человека. Была слабая надежда на обморок или еще что-то подобное. Но нет. Парень умер, причем не так давно. Кожа была теплая, но под ней уже не бился пульс. За восемь лет в полетах случалось всякое: роды, сердечные приступы, иногда с летальным исходом, но чтобы так… Впервые она пожалела, что является бригадиром. Надо срочно оповестить командира.

– Сообщи остальным. Аккуратно. Майка может заистерить. Антон пусть дежурит возле тела, чтоб ничего не трогали, я в кокпит, – распорядилась она.

Так, теперь осторожно идти к кабине пилотов, сохраняя улыбку и стараясь не сорваться на бег.

Лаврушин поверил не сразу.

– Что несешь-то? – Вообще-то грубость была ему не свойственна, но Наталья не обратила внимания. – Может, показалось?

– Да какое там. – Она покачала головой.

– А вдруг он еще жив? – Камаев поднялся с кресла. – Степан Андреевич, я пойду. Там же у них врач есть, в конце концов.

– Аккуратно, Ильяс. Ты смотри, два десятка амбалов на борту. Не дай бог, чудить начнут. Сметут вас. Сообщите тренеру, Мухину, осторожно только.

Наталья покинула кабину, Камаев вышел следом, глазами показал на салон. Наталья понимающе затрясла головой.

Через полминуты на кухне появился Мухин.

– Что случилось? Падаем? – пошутил он.

– Лучше бы да. У нас ЧП. Умер человек.

– Да ладно! – Тренер отмахнулся, как от комара. – Шутки у вас… Кто умер?

– Один из ваших спортсменов. Кажется, тот, кто затеял драку.

– Борисов?

– Простите, я не знаю фамилий. Он сидит на последнем ряду. Вернее, сидел. А сейчас он мертв.

– Да вы в своем уме? Как мертв? Ему врача нужно!

Мухин резко повернулся, и тут Камаев железной хваткой взял его за руку.

– Не думаю, что стоит поднимать панику. Сейчас вы спокойно пройдете по салону и сами все посмотрите. Именно пойдете, а не побежите сломя голову. Ясно?

– Не сметь! – Мухин освободился из захвата. – Не сметь указывать мне!

Мухин выскочил в салон, дернул задремавшего Усова за плечо. Тот испуганно вздрогнул.

– Идем со мной!

Кто-то из тех, кто не спал, изумленно провожали взглядом несущегося по салону тренера. По рядам пробежал ветерок перешептываний:

– Что случилось?

– Когда тренер и врач бегут в туалет вместе – это к дождю, – пошутил кто-то.

– Нет, это желтая карточка.

Кто-то засмеялся и тут же осекся. Игроки приподнимались с мест, пытаясь разглядеть тренера, что-то рассматривающего на заднем ряду.

* * *

Усов распрямился и скорбно посмотрел на Мухина.

– Черт! – выругался тот. – Костя, как это может быть? Как? Ты же врач, скажи хоть что-то.

– Похоже на отравление.

– Что?! С ума сошел? – Мухин повернулся к Камаеву, посмотрел на него, на стюардесс, маячивших за его спиной. – Вы что себе тут думаете, а? Вы чем тут нас накормили? Да я на вас в суд подам! Вы у меня без штанов останетесь. Я вам всем такой иск впаяю, и компании, и каждому из вас в отдельности.

– Успокойтесь. Не надо говорить вещи, за которые наша компания тоже может подать иск о клевете.

– Что? – Мухин с поднятыми кулаками подскочил к этому наглецу в синей форме с нашивками.

Тоненько вскрикнула женщина. Одна из стюардесс зажала рот руками. Пилот даже не сделал попытки отступить в проход.

– Вы можете меня ударить, но это не воскресит человека. Кто виноват, пусть разбираются компетентные органы. По инструкции самолет должен вернуться в аэропорт вылета.

– С ума сошли? Как вернуться? У нас игра.

– Полетите другим рейсом.

– Мы арендовали ваш самолет, и вы обязаны доставить нас в Самару. Ясно?

С бесстрастным лицом Камаев спросил:

– То есть смерть вашего игрока не отменит матч?

Мухину показалось, что в голосе пилота просквозило презрение.

– Сопляк! Я должен переговорить с командиром.

– Это ничего не изменит…

Мухин сделал попытку обойти его. Камаев не двинулся с места.

– Если бы дело было в продуктах авиакомпании, тут сейчас был бы не один труп, – раздался голос сбоку.

Мухин повернул голову. Говорила одна из стюардесс. «Жанна», – прочитал он.

– Точно, – подхватила вторая. Наталья, как он помнил.

– Вы как себя чувствуете? – Камаев посмотрел ему прямо в глаза. – А вы? – Вопрос адресовался теперь к доктору. – Внимание! – громко крикнул он, перекрывая гул мотора и людской гомон. – Есть среди пассажиров те, кто чувствует недомогание, боль в животе, тошноту?

Ответом было молчание.

– Хорошо, – Камаев повернулся к Мухину. – Возможно, отравление не связано с тем, что ел пассажир, – он склонился над телом, посмотрел на коробку на столике, не трогая ее, присел, согнулся, протянул руку и вытащил из-под кресла коричневую пластиковую чашку. Повертел в руках, понюхал, сморщился. – Коньяк. – Он протянул чашку Мухину.

Тот недоверчиво взял ее, тоже понюхал и чуть слышно чертыхнулся.

– Ну и что? Коньяк, да. От коньяка еще никто не умирал.

– Да ладно? – усмехнулся Камаев.

– Нет. Игорь не мог ничего такого пить во время полета. Я лично, слышите, лично проверил ручную кладь перед посадкой. Да и парни знают, что им будет за нарушение режима.

– Но факт остается фактом – из этой чашки пили коньяк или что-то вроде того.

Камаев осторожно поставил чашку на столик.

– Значит, так. Пусть кто-то из бортпроводников постоянно дежурит возле этого места. Никого не подпускать, ничего не трогать до самой посадки и прибытия полиции. Наталья Сергеевна, распорядитесь.

Бортпроводница, к которой обратился пилот, кивнула.

– Мне нужно переговорить с командиром, – Мухин сказал это с вызовом, но Камаев лишь пожал плечами.

– Хорошо. Я доложу о вашем желании Степану Андреевичу.

– Мне кажется, я знаю, кто пронес на борт спиртное.

Все обернулись.

Жанна потерла холодные руки и решительно повторила:

– Я знаю, с кем он пил… – Она кивнула на мертвого человека. – Я видела, как они разговаривали.

– Кто?

– Пассажир на пятом ряду. Тот, с кем он подрался. – Она ткнула пальцем в Диму, который, как и все, привстав, с любопытством прислушивался к разговору.

– Ах ты! – Мухин встретился с ним взглядом.

– Э, да вы что? – Дима выпрямился во весь рост. – С ума сошли? Не пили мы с ним ничего.

Мухин и Камаев подошли ближе. Жанна следовала сзади.

– Вы пронесли на борт алкоголь?

– Ага, сейчас! Нечего валить с больной головы. Ничего я не проносил. И не пил.

– Но ты же сидел с ним рядом! – воскликнула Жанна. – Я сама видела.

– И что? – блеющим голосом отозвался Дима.

– О чем вы говорили? – Камаев подошел еще ближе, и Дима плюхнулся обратно на сиденье.

– Да ни о чем. Помириться хотел. Я ж из фанатского клуба, типа болельщик, подумал, нажалуется, и меня исключат, будет обидно.

– Вот именно, что типа болельщик. Не помню, чтобы ты хоккеем увлекался, – вставила Жанна и тут же пожалела об этом.

– Ты многого обо мне не знаешь, дорогая.

– Вы знакомы? – Камаев повернулся к ней.

Жанна сделала глубокий вдох. Черт ее дернул за язык.

– Так… – отведя глаза, пробормотала она.

– Ничего себе! Да мы год вместе прожили, даже чуть до ЗАГСа не дошли. Вот бабы – ради мести всех собак готовы навешать. Вы же видите, она на мне отыграться хочет, крайним сделать. Просто поговорили. Я ему рассказал, что мы с ней, Жанкой, поссорились, что был неправ. Ну нормальный он мужик, все понял, телефон даже свой дал, мол, нужны будут проходки на матч, звони и все такое. Но не пили мы ничего. Если хотите – обнюхайте, – Дима широко открыл рот и дыхнул на Мухина. Тот отшатнулся. Камаев, наоборот, принюхался.

– Да, не пахнет. Во всяком случае, коньяком точно. Вы, Жанна Викторовна, поторопились с выводами. Личные счеты лучше сводить в нерабочее время.

Последнюю фразу Камаев сказал как выплюнул. Она не видела, но знала, что краска стыда залила шею и выплеснулась на щеки. Этот дурак решил, что она мстит своему бывшему. Хотя Дима всегда знал, как сделать больно. Нет уж, пусть сами разбираются. Возможно, Камаев уже понял, что ляпнул лишнее. Он вдруг опустил глаза и покрутил шеей.

– Займитесь своими обязанностями. И… – он приблизился и чуть склонился к самому ее уху, – накройте тело.

От него вкусно пахло туалетной водой. Именно такой, как она любила, с нотками дерева, мха и кожи. Не вовремя проснувшиеся бабочки забились возле самого горла. Она стиснула платочек у шеи.

– Как прикажете, Ильяс Закирович.

В хвостовом отсеке бледная Майка мелкими глотками пила воду. Наталья что-то тихо говорила ей на ухо. По ее сердитому лицу было видно, что истерика Майки ее раздражала. Увидев Жанну, она облегченно вздохнула и вернулась на свой пост в головной отсек. Правила есть правила: стюард должен быть на своем рабочем месте.

Жанна вытащила плед и вышла в салон. Антон, который охранял место происшествия, взял плед из ее рук и накрыл тело. Жанна вздохнула с облегчением. Странно, ей не было страшно, ее не коробило наличие трупа на борту, словно страх смерти навсегда выветрился из ее души. Почему же тогда она боится летать? Если не страшно умирать, то и летать тоже… Жанна передернула плечами. Нет, умирать не страшно, а вот ожидать смерти мучительно. За те несколько минут, что падает самолет, душа должна испытывать нечеловеческие страдания от невозможности хоть что-то изменить. В поезде есть надежда выпрыгнуть в окно, на корабле броситься за борт, в самолете же ты заперт, как в консервной банке, и выхода нет. Нет выхода. И кричи не кричи, но через минуту тебя сплющит и пожрет огнем. Она потерла виски и вернулась к Майе.

Глава 8

Дима смотрел на Камаева с выражением «как вы меня достали». Но Камаев отставать не спешил.

– Может, вы заметили, в каком он был состоянии? Возможно, он уже тогда был нетрезв?

– Да нет, – Дима отрицательно мотнул головой. – Да мы и посидели-то всего три минуты от силы. А что мы не пили, так это может вон девушка подтвердить. Она как раз мимо шла и еще пошутила, мол, как проходит встреча недавних врагов.

– Какая девушка? – встрял Мухин. – Как выглядела? Беленькая?

– Нет, наоборот, темненькая. Красивая.

– Виктория, – задумчиво пробормотал Мухин и оглянулся на Усова. Тот завертел головой, приподнялся на цыпочки, выглядывая в первом ряду жену.

– А где? – Усов протиснулся мимо Камаева, добежал все же до своего места, убедился, что жены там нет, сунулся в туалет и побежал в обратную сторону, снова протиснулся мимо Камаева.

Тот хмуро посмотрел ему вслед.

– Мне надо доложить обстановку командиру, – обратился он к Мухину. – Если не передумали поговорить с ним, пойдемте со мной.

Усов добрался до последнего ряда, где путь ему преградил бортпроводник, молодой, с пижонской бородкой.

– Прошу воспользоваться туалетом в головной части самолета.

– Там моя жена, – Усов попытался сдвинуть его с места.

– Там никого нет. Мимо меня никто не проходил.

– Но она там! Больше ей быть негде. В том туалете я уже смотрел. Вика! Виктория! – громко позвал он.

– Хорошо, – бортпроводник посторонился.

Усов забарабанил в дверь.

– Вика, ты там? Вика, у тебя все в порядке? – За дверью была тишина. Усов как-то странно всхрипнул и принялся со всей силы дергать створку. – У вас есть ключи? Откройте. Она там. Возможно, она тоже…

Жанна безуспешно пыталась успокоить Майю. Та тряслась и повторяла, что не может находиться рядом с покойником, требовала перевести ее на другой пост. Когда в туалет принялся кто-то ломиться, Жанна с облегчением оставила Майю, погрозив ей кулаком.

– Перестаньте. – Она подошла к мужчине, в котором узнала врача команды, и положила руку на дверь. – Вы пугаете остальных пассажиров. Если вы не успокоитесь, мы вынуждены будем…

Дверь щелкнула. В проеме показалась Виктория с черными разводами под глазами.

– Вика, ты меня до смерти напугала. Тебе плохо?

– Прости, – тускло произнесла Виктория. – Да, мне стало плохо.

– Тошнота? Что? Как именно плохо? Какие симптомы?

Виктория помотала головой:

– Нет, нет. Просто эта смерть… Я боюсь смерти, ты же знаешь…

Из ее рук выпала косметичка, на пол брызнули карандаши, помады, тушь… Виктория покачнулась и прислонилась к косяку.

Усов нагнулся и принялся подбирать косметику. Жанна быстро налила стакан воды и вынесла женщине.

– Выпейте.

Усов меж тем поднялся и что-то вертел в руках. Пустой блистер из-под таблеток.

– Вика, – прошептал он, – ты их все выпила? Когда?

Виктория недоуменно посмотрела на него.

– С ума сошел? Это не мое.

– Они лежали на полу.

– И что? – Виктория протянула стакан Жанне. – Это не мои таблетки.

– Где они лежали? – встряла Жанна.

– Ну там, – Усов кивнул за унитаз. – Там карандаш укатился, я полез и наткнулся.

– Значит, уронил кто-то другой.

– Да, но… – Усов как-то странно глянул на блистер. – Ты точно не пила таблетки? Это клофелин…

– Да нет же! – Виктория отлепилась от стены и пошла по проходу, цепляясь за спинки кресел руками.

– Позвольте, я выброшу. – Жанна выхватила блистер у растерявшегося Усова и сунула в карман.

Усов дернул щекой, словно хотел что-то сказать, но посмотрел на спину жены и поспешил за ней.

* * *

Лаврушин поправил наушники, включил тумблер.

– Уважаемые пассажиры, говорит командир воздушного судна Лаврушин. В связи со сложившимися обстоятельствами наш самолет вынужден совершить посадку на аэродроме Привалки в Воронежской области. От лица экипажа приношу извинения за доставленные неудобства.

– Ну как там? – спросил он Камаева, в этот момент вернувшегося в кабину. – Бушует?

– Вроде нормально. – Камаев надел наушники. – Понял, что посадки не избежать, но успокоился, узнав, что обратно самолет не развернут. Сказал ему, что дождемся полиции и продолжим полет.

Лаврушин одобрительно кивнул. Да, прошли точку невозврата. С земли предложили садиться под Воронежем на небольшой аэродром при авиазаводе.

* * *

Жанна и Наталья шли по салону, проверяя ремни. Еще пять минут назад здесь гудело, как в потревоженном улье. Антон с трудом держал оборону от нескольких особо ретивых, пытающихся прорваться к телу Борисова. От мордобития его спас окрик Мухина:

– Всем сесть! Выгоню из команды… – далее было добавлено совсем уже жестко и непечатно, парни послушались.

– Пожалуйста, пристегните ремень, уберите столик, – в который раз повторяли стюардессы.

Словно дети, раздраженно думала Жанна, сохраняя вежливую улыбку на лице. Наверное, разбуди меня среди ночи, я проснусь уже с оскалом. Вспомнила первый полет в качестве стажера. «Улыбка – твоя косметика, – сказала Татьяна. – Можешь забыть сделать макияж, но не улыбку. Ясно?» Тогда Жанна еще не знала, что с Таней ее свяжет не только работа.

Она всегда думала, что жизнь, как фильм, можно отмотать назад и пересмотреть заново или снять новую серию. Оказалось, что жизнь – полет. До какого-то момента еще можешь повернуть обратно, а потом уже все. Прошел точку невозврата – лети дальше, лети с тем, что есть, надейся, что хватит топлива, что мотор не подведет, что пассажиры не устроят бунт, что среди них не окажется больных, агрессивных или террористов. Лети и молись своим богам. Если веришь. Жанна не верила уже давно. Ни в черта, ни в бога. А может, и никогда не верила.

Семья была простой как три копейки: отец – слесарь на заводе, мать – парикмахер. Обычная среднестатистическая семья из российской глубинки. Жили по тем временам очень даже прилично. Отец – мастер на все руки – в голодные девяностые неплохо зарабатывал частными заказами: кран починить, дверь поставить и все прочее в том же духе. Мать принимала на дому клиенток, с усмешкой наставляя дочь: «Волосы отрастают быстро, так что ножницы всегда прокормят, вот и выбирай профессию с умом». На вопрос, кем хочешь стать, маленькая Жанна отвечала: «Стюардессой». Спрашивающий смеялся и разражался песней про стюардессу по имени… Отец хмыкал, мать гладила по голове. Нормальная семья. Была.

Где-то в сорок лет отец прошел свою точку невозврата – ушел из семьи. Жанне было восемнадцать, она училась на экономиста, жила в Петербурге, в общежитии, ходила на дискотеки, менялась кофточками с подругами, сдавала потихоньку сессии, влюблялась, а мать в это время тихо сгорала от рака. Она не жаловалась, нет. На редкие звонки дочери отвечала: «Все хорошо. Когда приедешь? Жду, доченька». Не дождалась. И эта боль, как глубоко вошедшая в плоть заноза, давно заросшая, слившаяся с эпидермисом, не беспокоила вроде, но иногда при неудачном нажатии давала о себе знать острой вспышкой неотвратимости.

После похорон Жанна забрала документы из института, не доучившись всего полтора года. Мама хотела видеть ее человеком с хорошей денежной профессией, хотела дождаться внуков и, наверное, дождалась бы, если бы не предательство отца. На похороны Жанна отца не пустила. Выгнала. Не кричала, нет, но так посмотрела, что он, пробормотав что-то вроде извинений, поспешно ретировался. Зато не забыл потребовать свою долю наследства. Официально они с матерью не были разведены. На то, что осталось после продажи квартиры и неприятного дележа с отцом, можно было купить разве что комнату в коммуналке.

Она вернулась в Петербург, сняла студию возле метро и принялась проживать оставшиеся деньги. Откуда-то появились новые друзья, с которыми было весело, угарно и можно было на время забыть о неопределенности ее нового существования. Тогда она немного поездила по миру. Полетала. Из страны в страну, из города в город. Тогда-то она и вспомнила детскую мечту. Не то чтобы она серьезно мечтала стать стюардессой в детстве, но песня, написанная через два года после ее рождения, каждый раз всплывала при упоминании ее имени. В детстве это смешило, потом раздражало, потом бесило. Потом, к счастью, пик популярности песни прошел, и Жанна вздохнула с облегчением.

Возможно, именно песня помогла ей пройти собеседование при приеме в школу бортпроводников. Ее рост чуть-чуть превышал норму. Она всегда считала себя коротышкой, а тут внезапно оказалась дылдой. Но приемная комиссия, состоящая из людей, чья молодость пришлась на девяностые годы, пошутив насчет «стюардессы по имени», махнула рукой на лишние полтора сантиметра. На обучение пошел остаток унаследованных денег. Через три месяца она получила диплом и, балдея от собственного нахальства, подала документы в самую престижную авиакомпанию страны. Как ни странно, ее приняли. Возможно, пресловутый фактор имени и тут сыграл положительную роль. До ее собственной точки невозврата оставалось три года.

Самолет заложил круг над аэродромом, выходя на глиссаду. Жанна стиснула ремни, охватывающие плечи, и крепко прижалась к спинке кресла. Сейчас самолет представлялся ей живым существом, летучим левиафаном, разрезающим стальным телом плотные воздушные слои. Его тугие бока дрожали, вибрация от ступней ног в удобных лодочках передавалась выше: от коленей к паху и собиралась в центре живота горячим сгустком. В груди же, напротив, клокотал ледяной шар. Где-то в районе диафрагмы эти две субстанции встречались, перетекая друг в друга, бросая ее то в жар, то в холод. Пора было призывать на помощь суслика. Верный суслик честно выполнял свою миссию: храбро шел по лесу, указывая ей путь в безопасное место.

Самолет резко пошел вниз. Еще несколько минут, и можно будет отпустить суслика на временный покой. Шасси, сейчас должны выпустить шасси. С противоположной стороны она почувствовала взгляд Натальи. Та улыбнулась. Жанна иногда завидовала Божко как человеку, который четко знает, чего хочет, и идет к своей цели. «Через два года выплачиваю ипотеку и сразу завожу ребенка. Пока часики не оттикали. Квартиру мужа будем сдавать. К тому времени, когда ребенок подрастет, вернусь на работу, но уже в аэрофлотовский учебный центр, буду тренировать молодняк. Меня возьмут, у меня же стаж, да и начальство обещало похлопотать». Как хорошо жить, зная конечную цель, и как же это ужасно – ужасно скучно. Жанна вздрогнула и посмотрела на Наталью, та чуть заметно подняла бровь. Самолет набирал высоту.

– Пошли на второй заход, – шевельнула губами Наталья.

Что-то случилось. Может, полоса оказалась занята, может, еще что-то. Рядовая, в общем-то, ситуация, но в области диафрагмы вдруг кто-то словно разлил кислоту, едкую, сжигающую внутренности. Жанна сглотнула и сильно прижала руки в то место, где кожу съедало изнутри почти неконтролируемым страхом.

Над головой Натальи тихо тренькнул интерком. Та повернулась, сняла трубку и поднесла к уху. Жанна впилась глазами в ее лицо, по его выражению пытаясь понять, что сообщают из кабины пилотов. Наталья нахмурилась. «Поняла, Степан Андреевич», – повесила трубку обратно и посмотрела на Жанну.

– Вот же гадство, – буркнула она и тяжело вздохнула.

Глава 9

Обшарпанный вид помещения, где разместили пассажиров рейса ST 3798, делал обстановку еще более угнетающей. Жанна до сих пор злилась на коллегу за мгновения страха, испытанного при посадке. Лаврушин звонил сообщить, что по распоряжению из ЦУПа им велено откатиться к старому зданию аэропорта, ждущему реконструкции и ныне не используемому, и не выпускать пассажиров до особого распоряжения. А уж она-то вообразила, что у них что-то серьезное. И вот теперь они ютились в бывшем зале ожидания до приезда полиции. Выход на улицу преграждали запертые двери и охрана снаружи.

– Словно в тюрьме, – бурчал Мухин, нервно выхаживая по залу взад-вперед.

– Это вы в тюрьме не были, – парировал Лаврушин, который тоже мерил зал шагами. – Там все гораздо печальнее.

– Э, – Мухин махнул рукой. – Сколько нам ждать? До ночи? До утра?

Лаврушин не ответил. Если в смерти хоккеиста окажется виновата авиакомпания, то быть беде. Крупный штраф – это самое безобидное, что ей грозит. Потеря лицензии на авиаперевозки, вот что беспокоило Степана Андреевича. Лишиться работы совсем не то, на что он рассчитывал. Возьмут ли его еще в другую авиакомпанию, да еще с таким-то пятном на репутации? Да и возраст опять же. Не пенсионный, но близкий к нему. Медицинские показатели с каждым годом все хуже. Вон их сколько из летных училищ выпускают, молодых, амбициозных. Плевать, что опыта мало, всем хочется сразу на «боинг» и на международные рейсы. А ты полетай с наше, почувствуй небо, сживись со стальной машиной, как с самим собой. Зачем, говорят, автоматика же есть. Думают, что и взлет, и посадку за них робот сделает. Но точка принятия решений до сих пор остается за пилотом. И почувствовать ее, за доли секунды решить, вверх или все же вниз вести самолет, это, брат, приходит только с опытом, с налетом часов.

Когда-то его пытался сманить крупный авиахолдинг, соблазняя зарплатой и прочими бонусами. Но Степан Андреевич здраво рассудил, что лучше быть первым парнем на деревне, чем вторым в городе. Сейчас он думал, что, возможно, погорячился. Время маленьких компаний стремительно уходило. Корпорации пожирали мелких конкурентов как кашалоты планктон. И в этом свете судебная тяжба сделает компанию легко уязвимой. Акции полетят вниз, а вместе с ними и его надежды спокойно доработать до пенсии. Лаврушин снял фуражку и почесал лоб. Что ж, ничего не поделаешь, теперь только ждать и надеяться на лучшее.

Панорамные окна в зале ожидания, покрытые пылью, выходили на летное поле, где виднелось несколько приземистых самолетов в отстойнике и чернела свежим покрытием взлетная полоса. Лампы дневного света под потолком светили через одну. Некоторые мерцали, подавая сигналы о скорой кончине.

Пассажиры разместились кто как мог. Обитые дерматином скамьи кое-где уже были сдвинуты вместе, там расположились спортсмены, кто лежа, кто сидя. В одном углу перешептывались. «Кого, интересно, вместо Борисова кэпом сделают?» – «Ну, не Федула, точно». – «Чего это не Федула? Нормальный он капитан был». – «Был да сплыл. Могли вообще из команды попереть». – «А что? Что там случилось?» – «А, ты ж зеленый совсем. Не слышал эту историю? Допинг, брат, допинг». – «Да ладно?» – «Да, там мутная история была. Вроде принимал, а вроде и нет. Сам он поначалу отказывался. Потом признал». – «Ага. Ну, там похлопотали, на полгода дисквалифицировали только». – «Повезло. Могли и турнуть». – «Повезло, да».

Мимо шаркающей походкой прошел Самсон Федулов, бросил на них быстрый взгляд и направился к месту, где, откинувшись на спинку неудобного кресла, сидел Мухин. Тот поднял голову, увидел Самсона и кивнул, приглашая сесть. Федулов уронил себя на черный дерматин, весь ряд из сцепленных между собой кресел жалобно качнулся.

– Слушаю тебя, Самсон. Вижу, сказать что хочешь?

К громоздкому параллелепипеду кофейного автомата подошли трое, продолжая начатый ранее спор. Арам Тевосян, как всегда, горячился и размахивал руками.

– Да что ты говоришь? Борисов тот еще говнюк был.

– Ты, что ли, лучше? Ты бы отказался?

– А я слышал, что Борисов сам его и подставил.

– Иди ты!

– Ага. Подсыпал в воду. Федул сам говорил.

– Ну, чтобы отмазаться от допинговой комиссии, и не такое скажешь.

– А чего они тогда подрались? Помните? Знатный махач был.

– Не знаю, что насчет допинга, а подрались они по другой причине. Борисов Федулу бить не давал. Все передачи на себя тянул. Тот и не сдержался. Орал, что тот специально. Ничего, вон Федул уже Палыча обхаживает, спорим, что с капитаном тренер уже определился?

– Ну и определился. Тебе завидно, что ли? Так иди и себя предложи. Интересно, в этом адском чемодане осталась хоть капля кофе? – Тевосян пнул ногой корпус автомата. Раздался гулкий звук, словно из пустой бочки.

– Парни, парни, – послышался окрик Мухина, – тише там! Не на базаре.

– Да мы кофе хотели из этого агрегата выбить, Геннадий Павлович.

Мухин погрозил пальцем и снова сел на место. Потер виски, сунул руку в карман, пошарил, вытащил, вздохнул. Да, пятнадцать лет тренерской работы – это вам не фунт изюму. Он долго продержался на льду, перевалил тридцатипятилетний рубеж, но потом понял, что уходить надо вовремя. После завершения спортивной карьеры работал в небольших клубах, тренировал юношеские команды, потом заметили, пригласили, сначала в Нижний, потом уже сюда, в Питер. Тоже достижение. Да, не сборная и не Континентальная лига, но все возможно. Было бы, если бы не эта нелепая случайная смерть. Случайная ли, вот еще в чем вопрос.

Так уж сложилось, что детей у Геннадия Павловича не было. Что-то не работало в организме супруги по женской части. Они даже хотели усыновить мальчишку и начали присматривать кого-нибудь, но так и не решились. Ниночка, жена, как-то спокойно восприняла мысль, что своих детей у них не будет. Ну нет и нет, что ж теперь, раз бог не дал. Потом Геннадий начал тренировать детские команды, и теперь в их доме постоянно тусовались сначала подростки, потом уже взрослые парни. Они и были его детьми. Да, он был строг с ними, иногда чересчур, но справедлив. Он, по крайней мере, так считал.

Парни возле автомата все еще разглядывали агрегат, на котором так заманчиво значилось: «Эспрессо. Капучино. Моккачино». Тевосян обошел автомат кругом, чем-то пошуровал и выпрямился.

– Воткнул в сеть. Рискнем? – Он вытащил из кармана горсть мелочи.

– Откуда там кофе? Сто лет уж стоит, наверное.

– Интересно, а кормить нас тут предполагается?

– Кто это тебя кормить должен?

– Авиакомпания, конечно. Это их забота, что мы тут торчим.

– Еще неизвестно, отчего Борисов загнулся. Щас тебя тоже накормят так, что мало не покажется. Ляжешь рядышком в морге.

– Тьфу на тебя. А Борисову в морге самое место. Дерьмо был человек.

– Вот уж точно. Хотел бы я знать, кто ему помог на тот свет сыграть.

– Дерьмо не дерьмо, а игрок хороший.

– А то все не знают, каким образом он лучшим стал, – вся пятерка на него тянет, вот и лучший.

– Завидуешь?

– Пойдем выйдем, я тебе покажу, кто тут завидует!

– Так, – Мухин, не выдержав, быстро подошел к ним. – Ну-ка быстро все сели по местам. Услышу еще, кто языком болтает, отстраню от игры.

Автомат заглотил монеты, помигал лампочками, недовольно фыркнул и загудел. Спортсмены радостно хлопнули друг друга по раскрытым ладоням.

– Геннадий Павлович, работает! – От избытка чувств Тевосян стукнул тренера по плечу. – Ой, виноват!

– Шалопаи, – проворчал Мухин, – смотрите не траванитесь. Кто у меня завтра играть будет? Вот только посмейте мне завтра налажать, я вам устрою…

Он отошел, парни переглянулись, подмигнули друг другу и тоже принялись доставать из карманов мелочь и купюры. По залу распространился кофейный аромат, на него, как на манок, потянулись люди.

– Смотри, реально работает, – к автомату подошел Федулов. – А есть у кого наличка? У меня только карта. – Ответом ему было молчание. – Вы чего? Я спросил, есть у кого полтос в долг?

– Держи, – ему протянули сто рублей.

– О! Ты ему еще зад лизни.

– Парни, вы чего? – Федулов посмотрел на них. – У вас чего, передоз?

– Не, передоз – это по твоей части. Хотя кэпу можно. Так ведь? Наверняка уж Гене поплакался в жилетку?

Федулов смял сторублевку, кинул на пол и стремительно пошел прочь. Злость требовала выхода. Он несколько раз сжал и разжал кулаки. Иногда он ненавидел товарищей по команде. Когда он был кэпом, все так и норовили в друзья набиться, а после истории с допингом дружно отвернулись. Не все, конечно, тут он неправ. Но большинство избегали словно чумного. Будто боялись, что его неудача каким-то образом перекинется на них. Неудача, да. Или сглаз, или порча, или чья-то злая воля. Федулов и сам не понял, как это получилось. Когда допинг-тест оказался положительным, он удивился больше всех. Думал, что какая-то шутка, розыгрыш. Нет, не шутка и не розыгрыш. Пытался протестовать, пока тренер не шепнул, что бесполезно, лучше признаться и покаяться.

Да, Палыч бился за него словно лев. Отстоял. А толку? Все равно пятно на репутации. А главное, незабытая обида. Ведь кто-то из тех, кто сейчас воротил от него нос, подсыпал ему запрещенный препарат. Да, Самсон путем нехитрых рассуждений сделал единственно правильный вывод: его кто-то подставил. Бутылка с водой стояла в шкафчике так же, как и у всех. Любой мог подлить в нее что угодно. Изначально он грешил на Борисова, но доказательств не было. К тому же искреннее удивление Игоря при назначении его капитаном косвенно говорило в его пользу. Тогда, помнится, все удивились. Скорее поставили бы Порошина, как самого опытного. Но с тренером не спорят, а с Палычем тем более.

Самсон огляделся. Все были заняты своими делами. Он нащупал опасный груз под полой куртки. Что-то надо делать.

* * *

Жанна попыталась устроиться на жестком кресле. Хорошо пассажирам – разлеглись и спят. Она тоже бы сейчас немного поспала, хоть пять минут. Закрыть глаза и чуть-чуть отключиться от действительности. Она подперла голову рукой. Сон не приходил. В уши лезли обрывки фраз, шум какой-то ссоры, окрик тренера. Она открыла глаза. Рыжеватый хоккеист, Федулов, который вроде как недолго сидел с умершим на заднем ряду, решительно шел к выходу. Постучал в дверь. Она приоткрылась. Федулов о чем-то спорил с человеком в форменной куртке охранника аэропорта. Потом в раздражении пнул стенку. Он рассчитывал выйти наружу? Сказано же, до приезда полиции они все будут сидеть тут. Федулов тем временем прошел в сторону туалета. Возле дверей он быстро оглянулся и шмыгнул внутрь.

Жанна подобралась. Уши заложило ватным облаком. Она помотала головой, в которой шумел надсадный звук двигателя, и медленно встала. Пошла в сторону туалетных комнат. Постояла, собираясь с духом. Потом дернула на себя дверь с буквой «М». Федулов стоял к ней спиной, и она стыдливо зажмурилась. Но потом поняла, что стоит он не возле писсуара, а рядом с высоким мусорным бачком, что-то делает там, погрузившись в него рукой. Она закрыла дверь и прислонилась к стене. Оглядела зал.

Спортсмены оккупировали левую сторону помещения, недалеко от них расположились болельщики из фанатского клуба, Дима в том числе. Ближе всех к ней сидели члены экипажа. Лаврушин в окружении бортпроводников. Камаев, как всегда, сел наособицу: не так далеко, но и не близко, вроде как со всеми, а вроде и сам по себе. Не забыть бы напомнить Наталье о той сплетне, которую она хотела, но не успела рассказать. О Камаеве. Она задержалась на нем взглядом. Красив, зараза. Восточная кровь дала ему смуглую кожу, темные жесткие волосы и глубокие светло-карие глаза. Она мысленно надела на него чалму и халат. Вот же угораздило ее влюбиться в этого ордынца.

Антон, что-то рассказывающий Наталье, вдруг поднял глаза, и минуту они смотрели друг на друга. Внезапно Жанна, подчиняясь какому-то интуитивному чувству, еле заметно кивнула ему и сделала подзывающий жест рукой. Антон отвернулся и продолжил разговор дальше. Жанна досадливо сморщилась.

– Пойду пройдусь, – Антон встал и потянулся во все стороны. – Спина затекла. Эти кресла инквизиторы какие-то придумали.

Наталья осталась и продолжила болтать с Майей. Этих двоих переговорить не смог бы и сам команданте. Жанна чуть прошлась вперед, и вскоре их пути с Антоном пересеклись.

– Как думаешь, долго нам тут еще торчать? – Антон спросил лениво, вроде как просто для поддержания разговора, и тут же понизил голос: – Ты чего там обмигалась вся? Я уж было решил, что на свидание приглашаешь.

Жанна изумленно вытаращила глаза, но потом сообразила, что Антон, как обычно, пытался пошутить.

– Не до смеха. Там в туалете парень этот, хоккеист. Мне кажется, он что-то спрятал в урне.

– Я даже знаю, что спрятал, – усмехнулся Антон. – Мокрое полотенце?

– Это серьезно, Антон. У нас умер человек. Компания может разориться, если вину повесят на нас. Тебе хорошо, тебя папа в другое место пристроит. А нам куда? Мы тут все не от хорошей жизни.

– Да ладно!

– Антон, ты хоть что-то видишь, кроме себя? Степана Андреевича на пенсию ушлют. И он без неба сразу загнется или пить начнет, меня тоже в другую компанию не возьмут…

– Почему? – Антон уставился на нее с неподдельным любопытством.

– Потому. У Натальи ипотека… Ну, разве что Майка…

– Почему тебя не возьмут в другую компанию? – перебил Антон. – Слушай, я тоже все время думал, чего ты в «Скайтрансе» делаешь? У тебя английский приличный, я знаю, да и со всеми другими параметрами нормально. Колись.

Жанна посмотрела на него и опустила глаза. Антон терпеливо ждал.

– А ты потом глянешь, что там в урне? – Антон кивнул. – Ты вымогатель. – Антон довольно улыбнулся. – Ну хорошо. Меня никуда не возьмут, потому что я в черном списке. – Антон картинно вздернул брови домиком. Жанна шумно выдохнула. – Вот же прицепился. Смотри, проболтаешься, я тебя из самолета выкину. Без парашюта. Ну, я пассажира избила.

– Чего? – Антон отступил на шаг и недоверчиво оглядел ее со всех сторон, как бы впервые видя. – Да ладно заливать! Ты? За что?

– На это уговора не было. Ты спросил «почему», я ответила. «За что» – это уже другой вопрос. Но как-нибудь потом… расскажу. Проверь урну, а? Будь человеком.

– Что для родной компании не сделаешь, – Антон направился к туалету.

Навстречу ему из дверей вышел хоккеист и, не глядя по сторонам, пошел было в сторону остальных игроков, но передумал и направился к Алене с Викторией.

Антона не было минут пять. Жанна начала нервничать. Что так долго? Он там решил сначала все свои дела переделать? Хоть самой беги. Но тут Антон вышел, в руках у него что-то было. Он старательно закрывал это локтем.

– Нашел? Что?

Он протянул ей плоскую бутылку с золотистой крышкой.

– На самом дне валялась, под грязными полотенцами. Видишь, на какой подвиг я ради тебя согласился.

– Вижу. Выдам тебе премию: лайков в инсте отсыплю.

Антон склонился в шутливом поклоне. Потом они повернулись спиной к залу, и Жанна открутила крышку и поднесла к носу.

– Коньяк.

– Конечно, – Антон щелкнул ногтем по этикетке. – Метакса. Из Греции. Видишь, нет акцизной марки и надписи на греческом.

Жанна посмотрела на потолок:

– Кажется, я все поняла.

Глава 10

Лаврушин смотрел на бутылку в руках Антона и на глазах веселел.

– Вы просто сыщики, ребята. Эти… как их… – он пощелкал пальцами.

– Ниро Вульф и Арчи Гудвин?

– Кто? – Лаврушин хлопнул глазами. – Этот… как его… «элементарно, Ватсон». Короче, не суть. Молодцы. Давайте сюда, пойду с Мухиным говорить. А то выдумал, иски они подавать будут!

Жанна с Антоном переглянулись.

– Не факт, что эта бутылка из самолета. Может, она там уже сто лет валяется, – Антон все еще держал бутылку на сгибе локтя.

Видимо, Лаврушину такой поворот событий не понравился, он расстегнул ворот рубашки и повертел шеей.

– Все равно ее надо отдать полиции, может, там остались отпечатки.

– Которые вы затерли своими руками, – голос Камаева застал их врасплох, как и он сам, появившись неожиданно за их спинами.

– Вы, конечно, лучше знаете… – слова вырвались у нее раньше, чем она успела осознать, что говорит и кому. Жанна проглотила конец фразы.

Камаев удивленно посмотрел на нее.

– Думаю, что лучше, – спокойно ответил он. – Но вы правы, бутылку надо отдать полиции. Если причина смерти коньяк, они это обнаружат.

– Вот! – Лаврушин протянул руку к Антону.

– Сначала положите бутылку в пакет, – негромко скомандовал Камаев, и Лаврушин послушно отдернул руку.

– Все равно я иду к Мухину, – Степан Андреевич упрямо наклонил голову и двинулся к тренеру, как бык на тореро.

Камаев слегка пожал плечами. Жанна поняла, что поиски пакета поручены ей, и пошла выполнять задание.

Мухин все тер виски. Это давление убьет его когда-нибудь. Переходить на сильные лекарства не хотелось. Любая зависимость казалась ему неприемлемой. Это ограничение, несвобода. Рабство. Человек – заложник бренного тела. Тело нуждается в еде, комфорте, сексе, славе, признании. Но все это отходит на второй план, если тело испытывает боль. Значит, боль и есть настоящий повелитель…

– Геннадий Павлович, есть разговор.

Мухин увидел Лаврушина и встал.

– Ну давай.

– Да лучше сядь. Разговор не быстрый. Парень твой не по нашей вине умер. Надеюсь, ты понимаешь.

– Следствие разберется, – буркнул Мухин. Он и сам частично не верил в вину авиакомпании, но упрямо не хотел рассматривать другие версии. Потому что другие… были еще хуже. И опаснее.

– Парень-то коньяк хлестал. И есть доказательства. Бутылка.

Мухин несколько мгновений молчал.

– Не может быть, – наконец сказал он. – Не могло быть у них бутылки. Сам проверял.

– Но ты же сам видел чашку с остатками коньяка. Ты чего? Отрицаешь очевидное?

– Мало ли откуда этот коньяк в чашке взялся. У вас же на борту есть этот, как его, магазин…

– Не в этом рейсе. По условиям контракта никакого алкоголя, ты же прекрасно знаешь. Ген, ну не первый год мы знакомы, не чужие друг другу. Сын до сих пор твои тренировки вспоминает. На даче мы у тебя частенько зависали. Давай включай голову. Кто-то из твоих парней пронес коньяк на борт.

– Покажи бутылку, – Мухин сдался.

Лаврушин встал и махнул кому-то.

– Вот, – вскоре к ним подошла стюардесса с прозрачным пакетом в руках. Бутылка лежала в нем. Мухин вскинул глаза и обвел ими Лаврушина, девушку, зал.

– Где взяли? В самолете нашли?

– Нет, – стюардесса, та самая, из-за которой произошел конфликт перед полетом, указала рукой в сторону туалета, – вон там.

– Ерунда, – Мухин вгляделся в бутылку, – может, она там давно лежит и не имеет…

– Ее выкинул один из ваших игроков, – уверенно сказала стюардесса. – Я сама видела.

Мухин фыркнул, но потом до него дошло.

– Кто?

Стюардесса показала на Федулова. Тот сидел особняком от всех, откинувшись на сиденье и скрестив руки на груди. Глаза его были закрыты.

– Да быть не может, – тихо пробормотал Мухин и поднял руку, призывая всех к молчанию. – Пару минут, дайте мне пару минут.

Все терпеливо ждали. Мухин размял кисти, хрустнул пальцами.

– Самсон! – От его крика Федулов вздрогнул и открыл глаза. – Федулов, быстро ко мне!

В зале наступила тишина. Все повернули головы и смотрели, как Федулов неторопливо идет к тренеру. В его походке одновременно чувствовались и вызов, и смирение.

– Давай, давай… шевелись, – негромко подогнал его Мухин. – На матче завтра так же будешь ползать?

Федулов подошел. Не говоря ни слова, Мухин выхватил из рук Лаврушина пакет и сунул под нос Федулову. Тот отшатнулся.

– Твое?

– Нет, конечно!

– Врешь! Самсон! Ты меня знаешь. Я вас как облупленных вижу. Пил с Борисовым?

– Геннадий Павлович, вы что? – Фальшь в его голосе звучала приговором.

– Ах ты! – Мухин грузно упал на скамью. Она чуть прогнулась и жалобно скрипнула. – Что ж ты творишь-то, Самсон?

– Не моя бутылка! Не знаю я ничего!

– Вы же выбросили ее в туалет, – вмешалась Жанна. – Это можно доказать. Тут есть камеры. – Врать она умела. Убедительно и вдохновенно.

– Да тут же все отключено! – влез Антон, и Жанна гневно обожгла его взглядом. Тот испуганно прикрыл рот рукой с видом: «Ой, прости».

– Ну, отпечатки же остались наверняка, – попыталась исправить она ситуацию. И, может, этот простой аргумент сыграл свою роль. Федулов сел рядом с тренером и опустил плечи.

– Хорошо, – тихо сказал он, – пили мы с Игорем, да. Но бутылка не моя. У него уже была. Я шел в туалет, он меня позвал. Ну, сел к нему на последний ряд. Поговорили, чуть выпили. Немного совсем. Ну, то есть я немного. Пару глотков сделал. Потом ушел. Игра же завтра.

– Если так, – Мухин резко встал и прошелся туда-сюда, – если так, то как бутылка у тебя оказалась?

Федулов поднял грустные собачьи глаза.

– После обеда шел в туалет, смотрю, Игорь спит, а бутылка рядом валяется. Он мне так-то не друг совсем, но вы ж его обязательно прищучили бы, и меня заодно. Борисов бы партизана изображать не стал, сразу бы сдал, кто с ним еще пил. Я бутылку забрал, под курткой спрятал. Так и ходил с ней. Потом решил выбросить. Да если бы кое-кто не увидел, никто бы и не узнал, – он ядовито посмотрел на Жанну.

– О чем говорили-то? – Мухин вздохнул.

– Да ни о чем. Пургу нес какую-то. Мол, никто не виноват, жизнь такая, бла-бла-бла. А, вспомнил, сказал, что скоро свалит из клуба. Похвастаться, что ли, хотел. Нашел перед кем…

Мухин крякнул и быстро отвел глаза.

– Убедились? – Лаврушин почти сиял. – Бутылку сам покойный принес.

– И что? Что это доказывает?

Камаев, Лаврушин, Жанна посмотрели друг на друга.

– А почему тогда только один умер? – Антон огладил бородку.

У всех на лицах, включая Мухина и Федулова, отразился немой вопрос.

– В смысле?

– Ну, мы же решили, что он отравился коньяком, а почему тогда второй не умер?

– Черт! – Федулов даже вскочил, постоял, как бы прислушиваясь к себе, потом облегченно вздохнул: – Фу! Чего вы пугаете?

– Сколько, говоришь, выпил? – Мухин посмотрел на бутылку. – Тут пол-литра. Ну пусть ты граммов сто выпил. Борисову четыреста что слону дробина, на его массу тела…

– Да, три глотка и сделал-то всего. Ну да, таких хороших глотка. И все. Но если коньяк паленый был, я б, наверное, почувствовал.

– Вот я и говорю, – поддержал его Мухин, – не в коньяке дело!

Жанна смотрела на эту группу мужчин, немного растерянных, взбудораженных, и понимала, что вряд ли они сейчас смогут понять, в чем причина гибели человека. Да и сможет ли понять это полиция? И разбираться будут долго и мучительно. Прежде всего для авиакомпании. Пресса начнет мусолить этот случай, посыплются абсурдные предположения и догадки, версии, теории. А если, не дай бог, копнут биографии экипажа? Перспектива самая печальная. И никакого тебе больше «приятного полета», ее рука стиснула через ткань пиджака листок с письмом. Может, именно это и имел в виду Дима? Подставить ее, лишить возможности летать… Он сидел рядом с Борисовым. Но не пил, как утверждает. Хотя кто может это подтвердить? Да нет, Дима, конечно, тот еще псих, но убить человека просто ради того, чтобы… Чтобы что? Нет, она подозревала, что он мог устроить на борту какую-то провокацию в виде дымовой шашки или распылить что-нибудь едкое, но не больше. Или она просто плохо его изучила за время совместной жизни. Иначе как можно объяснить это дурацкое письмо с рисунком?

Они встретились в трудный для нее период жизни. Она была потеряна, раздавлена и не слишком адекватна. Дима вытащил ее из болота самобичевания и самоедства, но не смог простить, что она так быстро пошла на поправку. Как выяснилось, в состоянии невроза она нравилась ему больше: ею было легко управлять, чем он с удовольствием пользовался. Конечно, исключительно с благими намерениями. Пока однажды ей в голову не пришла простая и ясная мысль: «Мне надо в небо». Идею вернуться в аэрофлот Дима не понял, к тому же считал, что у нее ничего не выйдет. Особенно когда выяснилось, что на борту самолета у нее начинались необъяснимые приступы паники. Никто не знает, сколько сил ей стоило справляться с этим состоянием. Но она смогла, у нее вышло. И Дима не простил. Он так долго и основательно готовил себе уютную берлогу, подбирал обслуживающий персонал, готовый работать двадцать четыре часа в сутки за одно лишь ласковое слово и пару сомнительных шуток. А персонал в ее лице взял и взбунтовался.

Жанна его понимала и даже чувствовала вину. Частично. Но даже этого крохотного чувства хватало Диме, чтобы надавить на самые болезненные точки ее раненой души. Не сразу, но небо действительно ее вылечило. Почти совсем. И даже Дима, как ей казалось, наконец-то это понял. Но зря казалось: не понял и не простил.

Рука скользнула в карман, готовая вытащить письмо-рисунок, письмо-доказательство, письмо-улику, но вытащила… пустую упаковку из-под таблеток. Пару секунд Жанна смотрела на нее, соображая, как это попало в ее карман и зачем. А потом она вспомнила.

Мужчины все еще громко спорили, размахивая руками. Вернее, махал руками Мухин, Лаврушин же пытался успокоить и прийти к согласию. Камаев молча наблюдал, Антон вертел головой, вероятно, с намерением ничего не упустить, ничего не пропустить. Происшествие, казалось, забавляло его.

– Простите, – Жанна чуть повысила голос, – а это могло стать причиной смерти?

Все четверо дружно повернулись к ней. Она раскрыла ладонь и протянула им небольшой серебристый прямоугольник. Камаев взял его, повертел перед глазами и аккуратно вернул. Рука непроизвольно тронула узел галстука.

– Что? Что там? – вскинулся Мухин.

– То, что гарантированно убьет самого здорового мужика, особенно того, кто выпил пол-литра коньяка.

Глава 11

Выбор делает человека человеком. Пожалуй, это единственное, что заставляет чувствовать себя живым. Конечно, не тот ежедневный выбор между рыбой и мясом, а тот, от которого зависит не только твоя личная судьба, но и судьба других. В конечном итоге разве не выбор заставил Адаму и Еву покинуть райские кущи? Ильяс Камаев как-то так представлял себе этот божественный эксперимент с человечеством, но никогда не думал, что именно это станет основным критерием для выбора профессии.

Отец настаивал на военном училище. Семья не была религиозной, но патриархальный уклад соблюдался. Камаеву-старшему не перечили ни мать, ни сестры, ни старший брат. Ильяс тоже привык к тому, что слово отца, старшего, закон. А потом он попал в лагерь. Нет, не в обычный детский, а в элитный лагерь для одаренных детей.

Победа на Всероссийской математической олимпиаде дала ему шанс поездить по стране, познакомиться с такими вещами, про которые он узнал бы, дай бог, только к совершеннолетию. Потом он целый месяц провел на берегу Черного моря. Каждый день они решали какие-то задачки, ребусы, доказывали теоремы. К ним приезжали разные специалисты из всяких академий и разговаривали уважительно, как с равными, на «вы». Ильяс тогда впервые поставил под сомнение родительский авторитет и сам этого испугался. Тогда же он впервые летел на самолете. Он навсегда запомнил щенячье чувство восторга, когда шасси оторвались от земли и его слегка вдавило в спинку кресла, и тот страх пополам с восхищением, когда земля под серебристым крылом принялась уменьшаться и делиться на цветные лоскуты.

Он подал документы в военное училище, как хотел отец, прошел медкомиссию. «Здоровье как у космонавта, – одобрили врачи, – хоть завтра на орбиту». Они еще смеялись, а Ильяс уже понял, что надо делать. Он сделал выбор, свой собственный. И с тех пор все решал сам. И теперь радовался даже ошибкам, ведь это давало новую возможность снова выбрать.

Лаврушин смотрел на него с непонятным выражением. Рядом стоял тренер, суровый мужик с рубленым лицом. Антон, вихлявый и сейчас, с любопытством крутил головой. Даже нос у него, казалось, крутился. Одна Жанна стояла совершенно спокойно с упаковкой таблеток в руке, держа ее на вытянутой ладони, словно случайно севшую бабочку. Странная девушка, отметил про себя Ильяс, не кривляка, не кокетка и с каким-то внутренним надрывом. С тех пор как с ним самим произошел этот самый внутренний надрыв, он хорошо чувствовал его в других. Она была такая же, как он, – обожженная жизнью. Может, слегка, но все же. Странно, что он вдруг подумал о ней. Обычно он не запоминал лиц стюардесс: в этой одинаковой форме они все были чем-то неуловимо похожи, как сестры. Ему хватало имени на бейджике. Ах да! Из-за нее произошла драка. Она так сказала. Она спровоцировала драку. Интересно чем. Да нет, неинтересно. Это его не касается.

– Если все же ваш спортсмен принимал этот препарат, то коньяк запросто мог его убить, – повторил он.

– Ерунда! – Тренер тут же вскинулся, как Камаев и предполагал. – Борисов здоровый как бык… был.

– Возможно, вы чего-то не знаете.

– Все я знаю!

Мухин быстро отошел, Камаев проследил за ним взглядом и увидел, как он что-то обсуждает с тем худым доктором, который осматривал тело умершего спортсмена.

Обратно они вернулись вместе.

– Скажи им, что Игорь не принимал никаких лекарств. Витамины – да, конечно.

Усов осторожно взял пустую упаковку с ладони стюардессы, сел на скамью и надел очки.

– Это клофелин, однозначно. Это та самая упаковка, которую я нашел в туалете? – он спросил это у стюардессы. И та кивнула.

– Почему сразу не оповестили о находке? – недовольно скривился Камаев.

– А вы у нас теперь следствие представляете?

Насмешка в ее голосе почему-то задела его.

– Вы обязаны…

– Поддерживать чистоту и порядок в салоне, – оборвала она. – И свои обязательства я выполняю. На полу валялся мусор, который я подняла.

– Но не выбросили, – Камаев усмехнулся.

Жанна пожала плечами. Мухин все тер и тер виски руками, потом поднял глаза.

– Вы хотите сказать, что Борисов не сам выпил все эти таблетки? Что он, что его?.. Я на вас точно в суд подам! За клевету. Костя, будешь свидетелем. У меня команда, а не сборище уголовников.

– Подождите, – вмешался Лаврушин. – Может, кто-то из пассажиров такие таблетки принимал? Почему сразу решили, что из-за них человек умер? Константин Венедиктович, вы же знаете своих подопечных?

Усов смотрел на них долгих пять секунд, потом отрицательно покачал головой.

– А в аптечке у вас они есть?

Усов кивнул.

– Посмотрите, это не оттуда? – Жанна вдруг оттеснила Камаева плечом и сделала шаг ближе.

Усов секунду смотрел на нее не мигая.

– Похоже, что так, – нехотя признал он.

– А вы можете сравнить? У вас же наверняка остались еще таблетки. Заодно проверите, не пропало ли что.

– Бред! – Усов отмахнулся от этого предположения как от опасно жужжащей пчелы. – Как они могли пропасть! Слышите? Да и зачем?

Лаврушин перевел взгляд на Камаева, как бы тоже спрашивая: «Зачем?» Жанна рядом переступила с ноги на ногу. Ильяс заметил, как высоко поднялась и опустилась ее грудь: она набирала в легкие воздух, и он понял, что она сейчас скажет такое, что вызовет или бурю, или штормовое предупреждение как минимум. Понял и даже чуть отступил, собираясь насладиться этим зрелищем. Давно ему не попадались люди, умеющие делать выбор.

– Если предположить, что оба спортсмена пили из общей бутылки, после чего один умер, а второй нет, значит, первый вместе с коньяком получил еще и смертельную дозу клофелина.

– Чего она несет? – Федулов вскочил. – Не травил я Борисова! Слышите!

– У вас же был конфликт, – она спросила, но так, без вопросительного знака. – Или я ошибаюсь?

– Не было у меня клофелина или чего там в этих таблетках. Ясно? Геннадий Павлович, видите, на меня сейчас всех собак навешают?

– Уймись, Самсон, – вяло возразил Мухин. – Они пытаются себя оправдать. Вот и придумывают. Но я это так не оставлю. Я дойду до самого… короче, до всех дойду.

В это время вернулся Усов, который незаметно от всех сходил за своим чемоданчиком. Все сразу замолчали. Усов порылся в упаковках, пооткрывал коробочки, потом поднял глаза.

– Все на месте. Ничего не пропало. Вот, – он продемонстрировал прямоугольную упаковку, – тут было два блистера, один на месте, второй, Гена, я тебе отдал. Все.

Мухин медленно опустился на сиденье и сжал виски руками.

– Гена, ты что? – вскинулся Усов. – Опять давление? Ты таблетку принял?

– Не принял, – простонал Мухин.

– Ну-ка быстро.

Мухин пожал плечами, сунул руку в один карман, потом во второй, на лице появилось озабоченное выражение, он еле слышно чертыхнулся.

– Гена? – Усов подался вперед, заглядывая ему в лицо.

Мухин загородился от него рукой.

– Нет таблеток, – нехотя признал он. – Выронил, должно быть.

Жанна повернула голову и посмотрела на Камаева, а тот на нее.

– Геннадий Павлович… – К месту, где они все находились, подошла группа спортсменов. Жанна узнала в них тех самых, что громко спорили у кофейного автомата. – Вам помощь нужна?

Лица у них были странные: нарочито равнодушные. Они стояли плечом к плечу, готовые не то к защите, не то к нападению. Ей стало вдруг неуютно. Она уже однажды видела этот взгляд.

– Хорошо, что вы пришли, – Камаев резко развернулся к ним, и оказалось, что они почти одного роста, – случайно не видели такую бутылку у кого-нибудь в самолете? – он потряс пакетом.

Спортсмены как один помотали головами, даже не дав себе труда рассмотреть то, что находилось в пакете. Камаев сделал вид, что рассматривает бутылку.

– Так-так, – бормотал он негромко, – греческий дьюти-фри, вероятнее всего. Может, кто недавно из Греции вернулся?

Парни как-то дружно выдохнули и разомкнули стройный ряд. Ему показалось или они все быстро посмотрели на тренера? Посмотрели и отвели глаза.

– Вообще-то узнать, кто из присутствующих недавно вылетал за границу, не составит труда… – Голос его был задумчив, словно он рассуждал вслух.

– Да вы все с ума посходили! – Мухин вскипел. – Да, я летал в Грецию. И что?

– А бутылка ваша?

По тому, как тихо было вокруг, стало понятно, что это так.

– Моя, – вздохнул Мухин, – но как она попала к Борисову, понятия не имею.

– И таблетки ваши, и бутылка, – Камаев дернул щекой и многозначительно посмотрел на него. Тот выкатил глаза и в то же время с некоторым облегчением развел руками.

– Мои! Но не я подсунул все это Борисову. Какой мне с этого резон?

Жанна посмотрела на несчастного тренера. Действительно, зачем ему травить собственного игрока, да еще так подставляться? Чья-то рука легла ей на плечо и сжала не сильно, но крепко. Она дернула головой, стараясь углядеть нахала, и тут же почувствовала, как ухнуло вниз сердце.

– Извините, что вмешиваюсь, – произнес прямо над самым ухом Димин голос, – но резон, может быть, и есть. Я стал невольным свидетелем вашего импровизированного расследования, и если вы позволите мне изложить свои соображения, то… – Всеобщее молчание было ответом. – Тотализатор, – произнес он весело, даже излишне весело, – спортивный тотализатор.

Глава 12

Дима протиснулся мимо Жанны, убрав руку с ее плеча, и она поспешно шагнула в сторону и даже потерла это место, словно его ладонь была раскаленной пластиной.

– Если предположить, что тренер делал ставки на тотализаторе, то вполне мог замочить ведущего игрока, чтобы обеспечить поражение. Насколько я знаю, шансы у команды весьма высоки. Я сам ставку сделал. И немалую. Ты же помнишь, я игрок, – он резко повернулся к Жанне, и она не успела скрыть испуг, доставив ему секундное удовольствие созерцать ее расширенные глаза. – Ну а чего? Подогнал парню бутыль, подсыпал таблеточек, и все! Команда без форварда. Деморализована, и все дела.

– Да вы кто такой? – Мухин побагровел. – Да как вы смеете?

– Слышь, мужик, ты язык придержи. За базар ответишь, – спортсмены вокруг зашумели, бросая на Диму злые взгляды.

– Да не давал я Борисову эту бутылку, как вы не поймете! Я для друга привез. Костя, ну подтверди! Мы же с тобой чуток выпили, и бутылку ты к себе спрятал, – Мухин резко повернулся к доктору.

Усов подумал секунду и кивнул.

– Я прошу вас проверить, на месте ли находится бутылка. – Лаврушин решительно отстранил Камаева и вышел вперед. – Скоро приедет полиция, и мы обязаны оказать ей полное содействие в расследовании. Если, конечно, хотим как можно скорее продолжить полет.

Усов поднялся и пошел к своему месту. Все дружно двинулись следом. Виктория и Алена удивленно посмотрели на толпу, окружившую ряд, на котором они сидели. Усов вытащил небольшую спортивную сумку и сунул руку в боковой карман, пошарил, расстегнул молнию, залез внутрь сумки, откуда торчали книжка, какой-то гаджет в футляре, провода зарядок и еще какие-то вещи.

– Нет, – повернулся он ко всем. – Бутылки нет.

– Отлично! – просиял Лаврушин. И все посмотрели на него с удивлением. – Теперь мы уверены, что это та самая бутылка. Вот что я имел в виду.

– То есть теперь вы хотите сказать, что Борисов бутылку от меня получил?

– Ничего я не хочу! – Лаврушин отмахнулся от него. – Может, он сам ее взял.

– И сам таблетки того… проглотил. – Реплика Антона заставила всех смолкнуть.

Жанна укоризненно посмотрела на него. Тот смущенно развел руками.

– Геннадий Павлович, мы как-то не поняли, о каких таблетках речь идет? Что Борисов сам траванулся? – Кирилл Порошин протиснулся ближе.

– Ага, – подсказал Тевосян, – совесть заела.

Кирилл протянул руку и схватил его за плечо.

– Да пусти! – отбивался Арам. – Чего ты взъелся-то? Можно подумать, тебе он дорогу не переходил?

Порошин размахнулся. Кто-то попытался схватить его за руку. В одну минуту образовалась куча-мала из мелькающих рук и ног. Парни топтались, сопели, шипели ругательства. Усов и другие, не принимающие участия в драке, отошли подальше. Мухин сидел, прикрыв глаза.

– Кирилл! – тоненько закричала Алена. – Кирилл, прекрати немедленно. Мальчики!

Она подбежала, дернула за одежду одного из парней, и когда он удивленно обернулся, протиснулась мимо него в самое нутро драки. Жанна зажмурилась, ей показалось, что сейчас ее непременно затопчут.

– Кирилл! – еще раз крикнула Алена. – Кирилл, перестань!

Драчуны разлетелись в разные стороны. Алена висела на Кирилле, он поддерживал ее одной рукой, другой утирал лицо.

Входные двери отворились, и в зал вошли люди в форме.

– А вот и полиция наконец-то! – обрадованно воскликнул Лаврушин и поспешил им навстречу.

* * *

Самолет стоял не так далеко от здания аэропорта в небольшом закутке. Возле него уныло прохаживался сотрудник охраны, изредка подносивший рацию ко рту. Единственная взлетная полоса уходила куда-то в сторону автомагистрали, по которой сновали автомобили. Справа тянулись в небо красно-белые пальцы труб какого-то предприятия. Вдали темнели здания городских кварталов. С другой стороны взлетной полосы, в кармане, стояло несколько самолетов.

– Ильюши, – уважительно сказал Лаврушин, указывая на них Камаеву, – тезки твои.

Камаев промолчал, лишь немного замедлил шаг.

Группа полиции и экипажа подошла к опущенному трапу. Полицейский в форменном кителе показал удостоверение охраннику, тот с облегчением сдал пост и отошел подальше, не мешая им подниматься на борт.

Жанна шагала следом за пилотами и полицейским, который представился сотрудником Следственного комитета Воронежской области Хорхиным Станиславом Георгиевичем. Русоголовый, немного курносый, с наметившимся брюшком. Вел он себя подчеркнуто вежливо: или ему уже позвонили, рассказали про непростых пассажиров, или это была его обычная манера. Жанне он не сильно понравился, что-то было в его лице такое, то ли усталость, перетекающая в брезгливость, то ли что-то другое, не вызывавшее желание тут же облегчить душу признанием.

Замыкали процессию двое полицейских, и она прямо чувствовала, как их глаза обшаривают ее бедра. Она чуть усмехнулась. Один из них был совсем молодой.

– Надо же, какая конструкция, – Хорхин окинул взглядом салон. – Обычно люк сбоку, а тут прямо из хвоста выходишь. Ну, показывайте, что тут у вас.

– А вот, – Лаврушин откинул плед. – Пассажир умер. По необъяснимым причинам.

– Необъяснимых причин не бывает, – Хорхин нагнулся над телом. На макушке блеснула ранняя лысина. Он выпрямился. – Где Валентин Семенович? Криминалист где?

– Я тут, я тут, – запыхавшийся человек с бородкой земского доктора протиснулся мимо них. – Прошу всех отойти.

Все послушно двинулись в глубь салона. Лаврушин прошел чуть ли не до середины салона и остался там, не решаясь сесть. Камаев остался на уровне семнадцатого ряда и облокотился о кресло. Жанна тоже не стала отходить дальше.

– Так, понятые здесь? – Хорхин увидел двух сотрудников аэропорта в ярко-зеленых жилетах и удовлетворенно цыкнул. – Хорошо. Приступаем. Надеюсь, вы тут ничего не трогали?

– Трогали, – подала голос Жанна, – мы же думали, что ему плохо, тормошили.

– А как он лежал изначально?

Жанна зашла за девятнадцатый предпоследний ряд, встала коленями на сиденье у окна и указала на тело.

– Он сидел, будто спал. Я его тронула, он и завалился.

– Ясно, понятно, – криминалист уже не слушал ее, открыв металлический чемоданчик и натягивая перчатки. Делал он это медленно, с каким-то даже сладострастием. Потом пошевелил пальцами. Руки, затянутые в белый латекс, показались Жанне руками мертвеца. Ее передернуло. Криминалист быстро глянул на нее, потом склонился над телом.

– Чашку мы тоже трогали, – сказал Камаев, видя, как чашка отправилась в прозрачный пакет.

– Ясно, понятно, – кивнул криминалист. – Прошу вас чуть подальше, чуть подальше, барышня.

Пришлось подчиниться, а ей так хотелось посмотреть на процесс, почему-то казалось, что сейчас криминалист найдет что-то такое, что разом объяснит все загадки.

Хорхин недовольно скривился.

– Зачем трогали?

– Хотели понять, из-за чего умер пассажир, – пояснил Камаев, и Жанна удивилась. Его не было в салоне, он не мог знать.

Хорхин громко фыркнул:

– Поняли?

– Почти, – кивнула Жанна и быстро посмотрела на Камаева, но поддержки в его глазах не увидела. Он равнодушно смотрел на криминалиста, как он водит по одежде умершего какой-то лампой, обыскивает карманы, что-то разглядывает через лупу. Она тоже вытянула шею в попытках разглядеть подробности.

Хорхин сидел через проход от места Борисова и скреб ручкой по листу протокола.

– Кто обнаружил тело? – он поднял глаза.

Жанна ткнула в себя пальцем.

– Во сколько? Как именно?

Пока она рассказывала, криминалист вроде закончил с осмотром.

– Уф! – он выпрямился и утер пот. – Тесновато, конечно. Можно забирать. Больше тут все равно ничего не найти.

– А что с ним случилось? – Жанна снова приблизилась, и оказалось, что она выше криминалиста почти на голову. – Вы поняли уже?

– Милая, это вскрытие покажет, – криминалист усмехнулся, но все же задержал взгляд на ее груди. – Ах, какая прелесть! – воскликнул он. – Вас действительно так зовут?

Жанна улыбнулась, поощряя его.

– Да, – криминалист закатил глаза, – молодость, молодость… Святые девяностые. Где мои семнадцать лет?

– Но, может, есть какие-то догадки?

– Криминалистика не строится на догадках, милая Жанна. Только факты, только…

Она скорчила жалобную гримасу.

– Ой, ну ладно, – криминалист поманил ее пальцем, и она чуть наклонилась. Теперь ее нос щекотал запах какой-то химии, чего-то не слишком приятного, больничного. – Похоже на отравление.

– А мог он отравиться вот этим? – Жанна вытащила пустой блистер.

Валентин Сергеевич поправил очки на носу и аккуратно взял блистер за кончик.

– Вы нашли это рядом с ним?

Жанна помотала головой и рассказала о находке в туалете. Криминалист задумчиво посмотрел на блистер, потом вытащил пакетик и сунул в него улику.

– Сомнительно. Не похоже, что клофелином, знаете ли. Хотя и рвоты нет, значит, не цианид, синюшность слизистых, кровоизлияние в белках глаз…

– Валентин Семенович, – негромко позвал Хорхин, – хватит разглашать подозреваемым тайны следствия.

Жанна резко выпрямилась, отшатнулась, зацепилась каблуком за ножку кресла и начала заваливаться на спину, как вдруг уперлась во что-то твердое и теплое. Кто-то подхватил ее обеими руками и аккуратно поставил на место. Она чуть повернула голову, чтобы убедиться, что это Камаев. Хотя она и так знала, что это он. Его горький парфюм перебил больничный запах от криминалиста. И теперь она знала, какие сильные у второго пилота руки, хотя всегда об этом догадывалась.

– Почему подозреваемым? – спросила она у всех.

Хорхин усмехнулся и продолжил что-то строчить в протоколе. Криминалист тоже весело посмотрел на нее и щелкнул замками чемоданчика.

– Пилоты тоже? – У Камаева даже жилочка на лице не дрогнула.

– Все, – отрезал Хорхин. – Все, кто был в самолете. Не волнуйтесь, кто не виноват, тому ничего не грозит.

Камаев почти уже открыл рот, но сзади подошел Лаврушин и взял его за плечо.

– Не спорь, Ильяс, у них работа такая. Разберутся.

– Это точно. Ручная кладь у покойного была?

Жанна кивнула и пошла к пятому ряду, указала на спортивную сумку, одиноко лежащую на полке.

– Не трогать, – приказал Хорхин и сам прошел к месту. Криминалист за ним. Они стащили сумку, поставили на сиденье. Что-то ковыряли в ней, вытаскивали, вертели в руках.

– Приобщим? – спросил Валентин Семенович.

Хорхин кивнул.

– Непременно. Не вижу одной вещи. А она должна быть. В карманах тоже не было? – криминалист покачал головой. Тогда Хорхин обернулся: – Телефон потерпевшего не находили?

Жанна показала жестом «нет».

– Понятые, распишитесь, – Хорхин подозвал сотрудников аэропорта. – Ну что ж, тут мы закончили, теперь пойдемте опрашивать свидетелей.

– И отпечаточки ваши тоже снимем, – подмигнул Валентин Семенович Жанне. – Порядок такой, милая барышня. Да, – и направился к выходу, насвистывая некую мелодию, в которой только искушенный меломан смог бы узнать некогда популярный хит про стюардессу.

В руках он нес пакет, в котором лежала упаковка с обедом. Картонная упаковка с логотипом компании, буквами ST. Жанна проводила ее взглядом, чувствуя, как опять заложило уши и сдавило виски. Вой мотора, тянущего на последних оборотах, ударил в затылок. Что-то не так с этой коробкой, что-то не так.

Глава 13

Камаев позади нее негромко кашлянул. Жанна резко обернулась. Камаев смотрел с холодной вежливостью. Она сделала короткий вздох и махнула рукой в салон.

– Ильяс Закирович, надо обеспечить пассажиров хотя бы водой. У нас ведь есть запас. Хорошо бы принести несколько бутылок. Я так понимаю, что это все надолго. Я уж молчу, что накормить их мы тоже не сможем. Здесь ведь нет никакого буфета?

Камаев и не возражал. Аэродром принадлежал авиационному заводу, но мог принимать гражданские самолеты некоторых типов. В этом году началась реконструкция взлетной полосы и технических служб. Так что вряд ли тут имелись хоть какие-то заведения общепита.

– Давайте принесем, – откликнулся он. – Если доблестная полиция разрешит. Идите на кухню, а я улажу вопрос.

Жанна прошла на кухню и принялась доставать бутылки. Вытащила десять полуторалитровых, прикидывая, что по пять они точно унесут. И еще упаковку со стаканами. За ними пришлось лезть в нижний контейнер. Боковое зрение отметило появившиеся в проеме ноги в черных блестящих ботинках. Интересно, если бы Камаев решил воспользоваться ситуацией, она бы сильно сопротивлялась? Самолет пустой. Она в интересной позе. Что-то ей подсказывало, что Камаев неравнодушен к плотским утехам.

– Вам помочь?

Ей показалось, что в его голосе сквозит злость. Она выпрямилась, держа в руках прозрачный пакет с пластиковыми чашками.

– Нет. Вот бутылки. Возьмем по пять штук. Десять на тридцать человек мало, конечно. Надо будет еще принести. Еще сок ведь есть. Надо попросить, чтобы помогли…

– Идемте, – холодно оборвал ее Камаев и сгреб бутылки в охапку.

Жанна взяла свою долю бутылок и двинулась следом, гадая, какая муха укусила второго пилота. Может, он прочитал ее фривольные мысли? Да нет, она бы не позволила себе такого. Это была шутка, послала она мысленный сигнал в прямую спину, облаченную в китель. Камаев резко обернулся.

– У меня что-то не так со спиной? – Его глаза недобро сузились.

Жанна застыла и чуть не выронила ношу.

– Не понимаю…

– Вы так сверлите меня глазами, что у меня аж холка вздыбилась.

– Простите. – Ее бросило в жар. Чертов интуит! Таня как-то говорила, что интуиция у пилотов на уровне, иначе бы они пачками бились. – Я просто размышляла, где теперь искать работу, и завидовала. Вам, естественно.

– Да неужели? – Губы Камаева тронула язвительная усмешка. – Чему же?

– Ну, вас-то в любую компанию возьмут. Вы хороший пилот, если верить Степану Андреевичу.

– Не думаю, что у вас возникнут проблемы с трудоустройством. – Камаев окинул ее демонстративным взглядом.

Она вздохнула и опустила глаза.

– Напрасно вы так думаете. Вы про меня многого не знаете. Так что, боюсь, это был мой последний рейс.

Она моргнула и почувствовала внезапно всю правдивость этих слов. А ведь точно. Стало горько. Вот из-за чего она должна страдать? Лишаться любимой работы?

Камаев ничего не сказал, стоял, словно пробуя на вкус ее слова, посмотрел на бутылки в руках, потом перехватил их удобнее, повернулся и пошел к выходу.

* * *

Их встретили радостным гулом. Бутылки и чашки пошли по рукам. Наталья сказала, что полиция устроила что-то вроде комнаты для допросов, и кивком показала на дверь с правой стороны напротив окна.

– Степан Андреич уже там. Вот дела, да? Молодцы, что воды догадались принести. Там у нас еще коробки с обедами оставались. На всех не хватит, но все же. Пойду и попрошу следователя выделить мне сотрудника в помощь, чтобы принести еды для пассажиров.

Все-таки Наталья недаром была бригадиром столько лет, решать сложные ситуации она умела прекрасно.

Жанна устало плюхнулась на сиденье. Ужасный день. Как-то надо его пережить. Она прижалась к спинке и подперла голову руками. Хоть чуть-чуть подремать. Кто-то сел рядом.

– Слушай, следак что-то говорил, когда нам зеленый свет дадут?

Дима сидел и качал ногой как ни в чем не бывало. Ей пришлось выпрямиться, чтобы не выглядеть разбитой амебой. Хотя какая ей разница, какой он ее увидит?

– Не говорил, – буркнула она, помня, что Диме надо все говорить в лоб, намеков он не понимает. – Наверное, пока всех не опросят.

– Так и знал. – Дима помрачнел, вернее, он и так-то был не слишком светел. – Вот увидишь, сейчас найдут лоха и на него все повесят. И вот чую, что этим лохом стану я. Хотя я самый незаинтересованный в этой истории человек. У меня и мотива-то нет.

– А драка? – Она развернулась к нему всем корпусом. – Может, ты специально все так и задумал? Ты же любишь все планировать. Вот и спланировал «Приятного полета», – «приятного полета» она произнесла специально мерзким голосом.

Дима молча покрутил пальцем у виска.

– А это не ты писал? Только не держи меня за дурочку. – Она вытащила из кармана рисунок, развернула и сунула ему под нос.

Дима недоверчиво посмотрел, потом еще раз посмотрел и еще раз покрутил у виска пальцем.

– Ты только не обижайся, но, кажется, одиночество не идет тебе на пользу. Ты подумай. Я готов тебя простить и все дела…

Жанна громко фыркнула. Готов простить… умереть можно. Димино самомнение всегда умиляло и бесило одновременно.

– Для этого ты мне гадости всякие в ящик бросаешь, испугать хочешь?

– Не бросал и не писал. Делать мне нечего. Да откуда я мог знать, что ты на этом же рейсе полетишь? Ты же на рейсовых летаешь. А это чартер.

– Куда пошлют, туда и лечу. Правда не ты писал?

– Клянусь! Ну, Жаннет, ну ты сама подумай. Зачем мне тебе гадости писать да пугать? Я ж люблю тебя до сих пор. Правда, правда. – Дима усиленно закивал, видя, как губы девушки сложились в узкую трубочку. – Даже переписку нашу не удалил до сих пор… Знаешь, у нас были сложности, я тоже не подарок. Признаю. Давай поговорим о наших…

Жанна резко дернулась и закрыла ему рот ладонью. Дима отшатнулся.

– Так, все. Молчи. Мне надо подумать.

– Хорошо. Молодец. Подумай. Я торопить не буду.

Жанна махнула рукой, иди, мол. Дима послушно встал. В голове у нее крутились ролики и шарики, так и норовя заскочить один за другой. Телефон. Вот разгадка. У Борисова пропал телефон. Насколько она помнит, он всегда сидел, уткнувшись в него носом. Сколько бы раз мимо ни проходила, все видела его затылок и мерцающий экран. А потом телефон пропал. Не сам же ушел, если только яблочники не научили этому свои навороченные гаджеты. Она усмехнулась. Повеселела. Все ж таки разгадка имела свою логическую отгадку. «Кто шляпку спер, тот и тетку убил». Кажется, все ясно. Ну да, тут же кисло подумалось ей. Вроде она уже радовалась с этой бутылкой, мол, все ясно. Оказалось, ничего не ясно, а еще больше запуталось. Но сейчас она чувствовала себя на верном пути – след добычи уже щекотал ноздри. Главное, не упустить.

Она растерла озябшие пальцы, вот одно из неприятных последствий низкого давления и хилых сосудов – вечно холодные руки. И ноги. Спать в носках даже летом привычно. Скорей бы вернуться домой, залезть в горячую ванну, потом закутаться в теплый плед и завалиться на кровать с чашкой кофе или бокалом вина. Вот оно, счастье. Пришлось сильно потрясти плечами и покрутить шеей, чтобы стряхнуть с себя это виденье. Ванна и плед погодят.

Прохаживаясь по залу, она украдкой рассматривала пассажиров. Мухин сидел в окружении хоккеистов. Такое впечатление, что они сильно испугались за своего тренера и теперь роились вокруг него, как пчелы возле матки, оберегая и защищая. Что-то он им рассказывал про завтрашний матч. Ладно. Усов сидел рядом с женой и тоже что-то тихо ей говорил. Та слушала, никак не реагируя, опустив голову.

Федулов находился рядом с Аленой и Кириллом. Похоже, они втроем держали оборону. И кто-то из всех этих людей убийца. У Федулова мотив. Ну, так себе, но мотив. Мухин? Тотализатор… ну, тоже версия из разряда голливудского фильма. Хотя что она понимает в этом. Дима играл в свое время много и азартно. Злился, когда проигрывал, устраивал дикие пляски, когда удавалось сорвать куш. Ей хотелось покоя после рейса, тишины. У нее были свои эмоциональные качели. Перед рейсом, после рейса. Страх и спасение. Тратить силы на Диму не было сил. Такое вот масло масляное. Да, она поступила эгоистично. Сказала, что она устала и им надо расстаться. И долго потом еще терзалась муками совести. Пока ей не приснилась Таня. «Что ты паришься, – фыркнула она в своей обычной манере, подмигивая, – ты же его не любишь. Как и он тебя. Схватились друг за друга как за соломинку. Ну и все. Отпусти его, пусть плывет дальше. Вот тоже мне…»

Сон долго не выходил из головы, пока она не поняла, что Таня, та, во сне, права. Как всегда, впрочем. «Как же мне тебя не хватает», – она тогда долго валялась в кровати и думала, вспоминала. Не плакала, нет. Все было выплакано давно. Наверное, у каждого человека есть свой ограниченный запас слез. Там, где хранились ее слезы, осталась лишь темная холодная пустота. Одно время она пробовала заполнить ее алкоголем. Но было только хуже. Потом появился Дима. Растормошил ее, заставил вспомнить, как это – жить, чувствовать, вспомнить, кто она и чего хотела. И тогда она вернулась. Дима стал не нужен. По большому счету, она воспользовалась им в корыстных целях. Эгоистично, да. И ей было бы стыдно, если бы в дальнейшем Дима не повел себя как последний козел. Мотал ей нервы, изводил звонками и всякими штучками. Даже угрожал. Но это он правильно сделал, а не то ее до сих пор грыз бы червячок совести. А эта последняя выходка с письмом и вовсе была из ряда вон.

Дима был такой удобный, такой просто напрашивающийся подозреваемый. Если бы не одно «но» – Жанна не верила, что он мог убить человека. Не тот склад характера у Димы. Нет. Тут нужен кураж, безбашенность или осознание своей правоты. Кто-то из команды, кого Борисов достал до самых печенок. И кто считал, что делает благое дело, избавляя мир от этого персонажа. Хотя почему из команды? Вот эти болельщики, они могли, например, мстить Борисову за проигрыш в игре? Может, им за державу обидно? Жанна посмотрела туда, где сидели, склонившись головами друг к другу, пять человек из фанатского клуба. По их шевелящимся ушам было понятно, что они что-то жуют. Опытные люди, сразу видно. Запаслись. И все же – могли они устроить отравление Борисова?

Жанна прикрыла глаза. До обеда мало кто ходил по салону. Так, в основном перемещались от кресла к креслу. Потом Дима сидел с Борисовым на его пятом ряду. Говорит, недолго. И больше никто к нему не подходил. Болельщики точно. А Борисов почти сразу после раздачи напитков ушел в хвост на двадцатый ряд. И обедал там же. Взял рыбу. Она помнила, что рыбу. Рев мотора ударил по ушам. Но это не на улице, это у нее в голове. Вечно падающий и страшно воющий самолет. И этот вой прогнал все мысли, кроме одной: убийца здесь, в этом зале.

Глава 14

В раздумьях Жанна прошлась мимо Порошиных. Между Аленой и Кириллом стояла раскрытая сумка.

– Кирилл, съешь, пожалуйста, – Алена протягивала мужу что-то в небольшом контейнере.

– Ну что ты… в самом деле! – Он отвернулся к Федулову. Тот сидел, опершись на спинку, изредка крутя шеей. – Не хочу.

– Ты же в самолете не ел. А у тебя режим.

– Вон Федулу предложи. Ты же хочешь, Самсонище?

– Ой, конечно. Самсончик, будешь рулет?

Федулов пожал плечами, взял предложенный рулет, откусил.

– Ну, Кирилл… – жалобно протянула Алена.

Кирилл со вздохом принял контейнер из ее рук.

– Ладно. Что там, курица?

– Вы кушайте. А я за кофе схожу.

Она направилась к аппарату, Жанна внезапно поняла, что ей тоже необходимо выпить кофе, просто позарез. Алена повернулась, увидела ее и приветливо кивнула.

– Говорят, работает.

– Надо проверить, – Жанна вытащила кошелек из сумочки.

Когда аппарат загудел и вскоре из сопла вылез стаканчик, Алена радостно хлопнула в ладоши.

– Не могу без кофе. У меня давление низкое. А у Кирилла наоборот. И вес. Мы за прошлый год скинули до нормы. Теперь стараемся держать. В хоккее как: малый вес – не сможешь силовые работать, большой – дыхалки на тайм не хватит. Амуниция же весит много. – Алена вытащила стаканчик и помешала палочкой сахар. – Пахнет вроде как кофе. – Она улыбнулась и макнула губы в стакан. – Жаль, что нельзя в самолет термос брать. Я обычно в термосе кофе беру на тренировки. Ребятам он очень нравится, потому что по индийскому рецепту варю. После игры знаете какой аппетит? Пирожки мои тут же разметают. А Кириллу нельзя. У него дробное питание.

Жанна делала маленькие глоточки суррогатного напитка. Ну и пусть от кофе одно название, но, как правильно заметила Алена, запах был знакомый. Он рождал иллюзию спокойствия и надежды на хороший исход.

– Да, пирожка сейчас было бы неплохо, – непроизвольно она сглотнула слюну.

Алена развела руками:

– Разобрали все. Половину еще до взлета слопали. Хоть и взрослые, а все еще мальчишки в душе. А пирожки меня Нина Васильевна научила печь. Я же ничего раньше не умела. Ну вот совсем ничего. Геннадий Павлович нас с Кириллом как-то в гости пригласил, и Нина Васильевна мне показала, как тесто замешивать. Очень милая женщина. Очень.

Алена улыбнулась и зачем-то понюхала стаканчик. Наверное, женщина, о которой упоминала Алена, жена тренера, догадалась Жанна. Алена производила на нее странное впечатление. Милая, робкая, но внутри, как она подозревала, наверняка сидел железный человечек. Чтобы так жить интересами мужа, мотаться с ним по тренировкам, играм, сборам… надо иметь великую цель. И стальной характер. Можно только позавидовать… ее мужу. Кирилл сидел все там же и о чем-то тихо разговаривал с Федуловым. Интересно, они и в жизни друзья или их сблизило это происшествие? Иногда и врагов сближают общие интересы.

– У вас в команде почти семейные отношения. Это так здорово. Когда я занималась спортом, наш тренер гонял нас в хвост и в гриву, никаких поблажек не давал.

– Ой, что вы! Геннадий Павлович очень строгий. Иногда чересчур. Но зато справедливый. Да и к нему ходят и за советом, и за помощью. Он всем помогает. Знаете, как он за Самсона бился? Но он и спрашивает с каждого потом.

– А что случилось с Самсоном?

– Его хотели из команды убрать, из-за допинг-теста. Но Геннадий Павлович аж до Комитета по спорту дошел. И так он за каждого бьется. Это ведь очень важно – знать, что тебя не бросят в беде.

– А Борисов? Тоже тренера уважал? Мне показалось, что он не очень-то был покладист.

Алена задержалась с ответом, и Жанне показалось, что неспроста.

– Борисов, конечно, был не подарок, – подтвердила Алена. – Нехорошо так о покойнике, но что есть, то есть. Он со многими конфликтовал. Характер неуживчивый такой, вспыльчивый. Единственный, кого он слушался, это как раз главного тренера. И Геннадий Павлович его, кстати, тоже ценил и все время из передряг вытаскивал. Значит, верил в него. Иначе зачем бы капитаном сделал?

Показалось или в словах Алены мелькнула досада? Даже не досада, а всего лишь маленькая ее тень. Жанна посмотрела на Кирилла. Вот она никогда не умела разбираться в мужском возрасте, но женский более-менее определяла точно плюс-минус несколько лет. Вот с Аленой они примерно ровесницы. Та со спины кажется совсем подростком, да и личико кукольно-фарфоровое. Но глаза… глаза выдают. Эта девочка хлебнула в жизни по самое не могу.

Интересно, а ведь и ее глаза тоже наверняка говорят о многом. Как-то раньше она об этом не задумывалась. Хорошо, что люди редко смотрят друг другу в глаза. И хорошо, что психологи еще не научились по ним тестировать людей. Иначе не удалось бы так долго водить за нос тех, кто решал вопрос о допуске ее к полетам. Но она справилась. Единственный специалист, кто знал ее тайну, никак не связан с авиацией. А Дима… Дима не в счет. Если он даже проболтается, никто не поверит. Сейчас. А тогда ему и в голову не пришло, что с таким диагнозом ее бы и близко не подпустили к самолету. Кстати, она давно не была на сеансе и не хотела. Вероятнее всего, дело идет на поправку. Психолог говорил, что рано или поздно все вернется на круги своя. Пока же страх всегда был с ней. Рядом. Караулил, ждал, когда она даст слабину, чтобы накинуться и сожрать то, что не дожрал в тот раз. Ей хорошо помнился тот день, когда она воочию увидела, что может сделать с человеком страх.

– Жалко Игоря, – Алена допила кофе и бросила стаканчик в урну, – сделал бы неплохую карьеру. В двадцать пять лет стать капитаном хорошо.

– Он самый младший в команде был?

– Да нет, не самый. Просто опыт с возрастом приходит. Многие не поняли, почему его капитаном сделали. А я вот понимаю. У него была, как сейчас говорят, харизма. Кирилл мой, например, у него и опыта больше, и техника отличная, но характер совсем не бойцовский. Нет амбиций. Он играет и тем живет, и большего не нужно.

– А вам? – Вопрос вырвался машинально. Алена подняла на нее большие влажные глаза, секунду смотрела. Жанне показалось, что она изучает ее как некое интересное явление.

– Мне надо, – просто ответила Алена. – Я горжусь его успехами, радуюсь каждому голу, каждой удачной игре. Кирилл – моя жизнь. Кроме шуток.

– Вы потрясающая, – не сдержала Жанна эмоций. – Видно, что Кирилл очень добрый. А с Борисовым у него какие отношения были?

Алена хлопнула ресницами и дернула плечами.

– Почему вы спрашиваете? – В голосе появилось подозрение. – Все пытаетесь найти виновного? – Глаза сверкнули. Теперь перед Жанной стояла не трепетная лань, а разъяренная важенка, оберегающая олененка.

Жанна досадливо закусила губу. Ой, как нехорошо получилось.

– Ни к чему. Просто так. Виновного пусть полиция ищет. Но в команде Борисова не любили, как я понимаю, вот и спросила. Даже самый отъявленный скандалист не может не иметь хоть одного друга. Тем более в таком тесном коллективе. А Кирилл производит впечатление очень спокойного человека. Его, наверное, трудно вывести из себя.

– Да, именно. – Алена, словно почуяв возможность говорить об обожаемом муже, тут же забыла все подозрения. – Нет, так они, конечно, не лучшие друзья были. Но и не конфликтовали никогда. Борисов любил всех задирать, знаете, подколоть острым словом, но Кириллу никогда ничего обидного не говорил. И в гостинице их вместе селили всегда именно поэтому.

«Ага, – решила Жанна про себя, – никто не хотел с ним жить, Кирилла как самого покладистого и кидали на эту амбразуру».

– А разве вы с мужем не в одном номере живете? – все же уточнила она.

Алена выкатила глаза: как такое могло в голову прийти? Ясно же, что перед матчем все очень строго по режиму. Какое вместе? У них тренировки по графику, отбой строго по времени. Да и тренер не разрешает.

Жанна чуть повернула голову: слегка нетвердой походкой к ним направлялась Виктория.

– Вика, кофе будешь? – Алена с готовностью вытащила кошелек. – Ты как?

Виктория кивнула, на ее красивом загорелом лице было сонное выражение.

– Сделай мне что покрепче. Костя мне какое-то успокоительное дал, я теперь словно пьяная. А мне еще показания давать. – Глаза ее неожиданно сверкнули.

Аппарат загудел, смешивая в недрах выбранный напиток. Вика оперлась рукой о металлический корпус.

– Не переживай ты так. – Алена вытащила стакан и подала подруге. – Конечно, мы все в шоке, но тут уже ничто не поделаешь.

– О да! – Вика улыбнулась, обнажив зубы, и этот оскал превратил ее красивое лицо в маску злой Гингемы. – Никто не переживает. Всем плевать. Все радуются, – она обвела рукой зал, – всем весело.

Вокруг Мухина стояла группа спортсменов, слышались сдерживаемые смешки. Алена быстро рыскнула глазами, нашла мужа, сидящего на своем месте, и тронула Вику за плечо.

– Это защитная реакция организма. Поверь, все сожалеют.

– Да что ты?! Ты и сама не веришь. Всем, всем Игорь стоял поперек горла, всем. Все же завидовали. Так и ждали, чтобы накинуться и сожрать. И вот сожрали.

– Ты с ума сошла?

– Нет. Наоборот. Я в своем уме, и я все расскажу.

Тут хрупкая рука Алены, видно, так сильно сдавила плечо Виктории, что она вскрикнула.

– Ты язык-то попридержи. А не то я тоже кое-что расскажу.

– О чем ты?

– Знаешь о чем.

Жанна чуть отступила, помня времена юности, когда с таким выражением лиц девчонки драли друг другу волосья.

– Виктория Алексеевна Усова кто у нас? – Голос прогремел на все помещение, заставив всех смолкнуть. Полицейский повертел головой. Кто-то указал ему на аппарат с кофе. – Прошу вас, – он показал рукой в направлении комнаты, где сидел Хорхин.

Виктория хлопнула глазами, и даже сонное выражение слетело с ее лица. Она передернула плечами, стряхнула руку Алены, бросила недопитый кофе в урну.

– Не волнуйся, не пострадает твой ненаглядный тюфячок. Теперь ему зеленый свет в капитаны. Ты же этого добивалась? Ну, удачи.

Жанна проводила ее глазами. Алена тихо кашлянула:

– Она просто расстроена. Мы все расстроены. Мальчики смеются не потому, что им все равно. Это защитная реакция, понимаете? Я психологию изучала…

– Конечно. – Жанна улыбнулась, показывая, что, конечно, она согласна с Аленой. И подумала, что теперь у нее еще один подозреваемый. Даже двое. Муж и жена – одна сатана?

Виктория шла следом за полицейским, Усов семенил за ней и даже хотел протиснуться в комнату для допросов. Полицейский остановил его и что-то тихо сказал с равнодушным выражением лица. Усов чуть отошел и принялся слоняться возле двери с понурым видом.

Желудок вдруг скрутило, и по пищеводу прошлась горькая волна. Жанна прижала руки к тому месту под диафрагмой, где резануло болью. Изжоги только не хватало.

Алена понимающе вгляделась в ее лицо.

– Это от кофе, наверное. У меня тоже изжога началась. Хотите таблетку? У меня есть.

Они пошли к месту, где сидел ее муж. В объемистой сумке Алена не сразу нашла косметичку среди вороха пакетиков, контейнеров и свертков. Вытащила упаковку с таблетками.

– Берите, только водой надо запить. Пройдет.

Жанна поблагодарила и пошла к Наталье, которая что-то чиркала на листе бумаги. Взяла у нее бутылку с водой, запила таблетку.

– Смотри, у нас осталось двадцать обедов. А человек тридцать пять. Вот думаю, как распределить, чтобы никого не обидеть. Убираем экипаж, остается двадцать девять. Кто-то, возможно, согласится съесть обед пополам… – Наталья занималась вычислениями, не поднимая головы.

– А сколько было загружено?

– Шестьдесят. Ну, как обычно, с запасом. Кто-то взял два обеда. Осталось двадцать.

– А кто брал два, не помнишь?

Наталья удивленно вскинула глаза, усмехнулась:

– Хочешь сказать, что кто брал два, должны сейчас отказаться от еды?

– Да нет, просто спросила. Думала, ты запомнила. У тебя же память как у компьютера.

– Ну кто? Тренер два просил. Потом на седьмом ряду двое сидели, те сразу по два попросили. Я им выдала. Не жалко. И те, кто за ними, увидели, что эти по два взяли, и тоже захотели.

– А Борисов не брал?

– Кто? А, этот… покойник? – Наталья непроизвольно дернула плечами. – Нет вроде. Ты же ему обед давала, нет?

Жанна кивнула – она. Точно. Вот теперь она точно помнит, что Борисов обед съел, она еще убирала потом пустую упаковку. Но также она помнит и нераспечатанный ланч-бокс возле скорчившегося в кресле тела. Его еще изъяли полицейские. Что ж такое-то?

К непрекращающейся изжоге добавилась и головная боль. Она оглядела безрадостные стены – ощущение заброшенности, оторванности от мира усиливалось нарастающей тревогой. Казалось, они все в каком-то лагере для военнопленных. На входе дежурил полицейский. Возле комнаты, где Хорхин снимал показания, еще один. Какой-то сюрреализм. Она встала и принялась прохаживаться взад-вперед. Воздуха не хватало. Окна закупорены. Вот будет номер, если она сейчас грохнется в обморок. Интересно, это ощущение тревоги от недостатка кислорода или это вестник чего-то страшного? К сожалению, знаки судьбы всегда считываются позже. Это потом кажется, что все же с самого начала было ясно, но сейчас, в настоящем, это просто головная боль. Некий зверек, иногда грызущий череп изнутри. Еще бы знать, что он хочет ей сказать, если хочет.

Глава 15

Ильяс Камаев мерил шагами помещение. От стенки до стенки пятьдесят шагов, туда-обратно. И еще раз пятьдесят, и еще. Ну, допустим, авиакомпанию закроют. Допустим, просто лишат лицензии на время судебного разбирательства. Пропадет он или нет? Придется идти на транспортники. Куда-нибудь подальше. На Север. На Камчатку. В малую авиацию. Где даже этот «Як» как песня вспоминаться будет. Потому что здесь тебе работы не дадут. Клещевников же выразился совершенно прямо. В «Скайтранс» его взял лично директор назло Клещу, как за глаза называли одного из главных авианачальников. В пику, так сказать. Мы, мол, хоть и ваша бывшая частичка, но ныне абсолютно самостоятельная. Выкуси!

Камаев дошел до стенки и развернулся. Перед ним появилось лицо Клещевникова с налитыми кровью глазами. Как он тогда сдержался и не размазал эту рожу по стенке? Сдержался. Потому что знал: виноват. Конечно виноват. Не надо было спать с чужой женой. А с женой Клеща тем более. Но кто ж знал, что так получится? Да нет, все ты знал. Он зло печатал шаг по залу. Знал. Знал, что придется расплачиваться, но в объятиях Ангелины предпочитал об этом не думать.

Она летела рейсом до Парижа. Тогда он еще летал на международных. Ему сказали, что в бизнес-классе летит жена самого, вернее, одного из самых-самых главных начальников. Он вышел поприветствовать, ну и удовлетворить свое любопытство. Убедиться, что это еще одна раскрашенная силиконовая кукла. Она подняла на него глаза, и он пропал. Он не знал, сколько в ней было силикона, если было. Может, и было. А может, нет. Ему она показалась ангелом. Когда она представилась: «Ангелина», он даже не удивился. Несколько раз он вставал из-за штурвала и выходил в салон. Она улыбалась ему, а он даже не мог улыбнуться в ответ. Просто смотрел. Потом, гораздо позже, она признается, что сразу поняла, что они будут вместе. А он, дурак, не понял. И даже когда она позвонила в отель, где он отдыхал перед следующим рейсом, и пригласила прогуляться по городу, он и тогда ничего не понял. Просто сладко заныло сердце. И пульс скакнул как бешеный, как на центрифуге. Так все и случилось. Было хорошо. Пока не стало совсем плохо.

Ильяс дошел до середины зала и увидел Жанну, она так же шагала туда-сюда возле запыленного окна. Он резко свернул, заметил, как ее глаза метнулись по сторонам.

– Я вас потревожил? Или боитесь компрометации? – Прямолинейность была его качеством, порой плохо контролируемым.

– Что? – Жанна остановилась и хлопнула глазами. – Вы слишком много о себе воображаете, Ильяс Закирович.

– О! – Ильяс даже опешил. – Извините, если задел.

– Пока нет. Вам до меня еще два шага. Вот тогда точно заденете.

До Ильяса не сразу дошла шутка, и он рассердился на себя за это. Ангелина тоже говорила, что у него не очень с чувством юмора. Но что поделать, если ему не было смешно, когда другие смеялись. Анекдоты, юмористы, всякие там «камеди клубы». Он этого не понимал.

– Не парьтесь, – Жанна махнула рукой. – Чувство юмора не самая необходимая вещь для пилота. Я вижу, у вас ко мне разговор?

– Почему вы так решили?

– Вы уже полчаса ходите как тигр в клетке и вдруг резко меняете траекторию, словно что-то пришло вам в голову. А такие люди, как вы, не привыкли откладывать дело в долгий ящик.

– Такие, как я, – задумчиво повторил Ильяс. – Какие такие?

Жанна покрутила в воздухе пальцем.

– Прямые, резкие и упертые.

– Вы так хорошо изучили меня… Когда, интересно.

– Ильяс Закирович, мы с вами летаем вместе уже год, если вы помните. Да, нам ни разу не довелось попить пивка после работы, но и без этого у вас тут все написано, – Жанна стукнула себя по лбу. – Это был комплимент, если что.

– Спасибо, а то я сразу не догадался, – ядовито буркнул Камаев. – Я тут размышлял над вашими словами. И понял, что вы правы.

Жанна не удивилась такому резкому переходу к сути дела, как раз в духе «железного человека».

– Это происшествие может многим испортить жизнь. Мне тоже, – продолжил Камаев. Ей пришлось сделать усилие, чтобы сохранить каменное выражение лица. У Камаева проблемы с трудоустройством? Надо срочно трясти Наталью. – Думаю, надо объединить усилия и разобраться в этом деле, пока не стало слишком поздно.

Вот тут она удивилась. Он предлагает ей сотрудничать? Этот женоненавистник? О, как интересно! Нехорошо так говорить, но смерть этого несчастного хама принесла ей не только неприятности.

– Я согласна, – вслух произнесла она, – давайте попробуем. С чего начнем?

– Уверен, что у вас уже есть какие-то мысли.

– Надеюсь, вы и правда так считаете, а не просто грубо льстите. Ну хорошо. Мы пока не знаем, из-за чего умер хоккеист. Вряд ли от рыбы. Хотя остается один процент такой вероятности. Не будем пока его рассматривать. К тому же все остальные в полном порядке. Самое вероятное, что он выпил отравленный коньяк. Но кто ему его дал, мы пока установить не можем.

– Не коньяк. Вы помните, что второй хоккеист не отравился?

Она кивнула. Камаев схватывал на лету. Хотя как иначе? На то он и пилот. Быстрота реакции и точность расчетов.

– Если мы не можем узнать, как и чем его отравили, надо искать, кому выгодна смерть Борисова.

– И кому? – Камаев внимательно посмотрел ей в глаза. Он стоял совсем близко. Чуть нависая над ней. Ей пришлось немного задрать голову. Пробор в волосах делил ее прическу на две неравные половины. Прядь волос выбилась из аккуратного пучка и падала на лицо, закрывая правый глаз, отчего ей приходилось сдувать ее, непроизвольно кривя при этом рот.

– Всем, – сказала она и радостно усмехнулась. Потом слегка развернулась к тому месту, где стояли ряды кресел. – Всем им была выгодна его смерть. Просто кому-то больше других. Борисов не выпускал телефон из рук. Но после его смерти телефон пропал. Улавливаете мою мысль?

– Несомненно.

– Только я не представляю, где его искать и как. – Она развела руками. – Я уже думала по-всякому, но ничего не придумала.

– Позвонить?

Жанна даже засмеялась:

– Это первое, что пришло мне в голову. Но… во-первых, преступник наверняка выключил телефон. Я бы так и сделала. Во-вторых, мы даже номера не знаем.

– Тренер знает все номера своих игроков, нет?

Жанна посмотрела на него скептически, потом сделала скидку, что он, может, не слышал их разговор о тотализаторе. Хотя шумели они громко. Но с Камаевым ни в чем нельзя быть уверенной. Он сам по себе. Мог и не обратить внимания на бучу.

– Тренер может быть тоже замешан. Мы насторожим преступника такими расспросами.

Камаев задумался. А ведь она права. Хм, и мысли у нее здравые.

– А если уточнить у фанатов? Или они тоже в списке подозреваемых?

Жанна вытаращила глаза и, не удержавшись, хлопнула его по кителю.

– Да вы прирожденный сыщик! Нет, фанатов исключать тоже нельзя. Мы про них ничего не знаем. Но вот один из них процентов на пятьдесят точно ни при чем. Я сейчас пойду поговорить, а вы смотрите, как только я махну, подходите.

И перед тем, как Камаев ответил согласием, Жанна направилась к месту, где расположились члены фанатского клуба.

Дима поднял на нее глаза и даже привстал от удивления. Жанна присела рядом.

– Молчи, – велела она. – Я не за этим. Тебе Борисов номер телефона оставил, так? Он мне нужен.

Дима послушно полез в карман. На дисплее побежал список контактов.

– Сигнал пошел. – Он показал ей экран, где дрожал кругляш с трубкой.

– Не выключай. Понял? Вырубится, набирай снова.

Жанна подала знак Камаеву и медленно пошла меж рядов. Нет сигнала. Увы. Наверное, телефон выброшен. Никто бы не стал хранить такую улику. Хотя если там есть то, чего преступник боится, то он не мог его просто выбросить. Ему надо было уничтожить его со всеми данными. Было ли у него время? Если да, то вся затея насмарку. Если… И тут она уловила слабое жужжание, которое тут же прервалось. Она яростно обернулась на Диму и погрозила ему кулаком. Тот, извиняясь, пожал плечами и, видимо, снова нажал на вызов. Жужжание возобновилось. Идти на него было все равно что выслеживать пчелу на лугу. Буквально крадучись, она шла от кресла к креслу, не обращая внимания на удивленные взгляды. Источник звука исходил из небольшой дорожной сумки. Она прислушалась. Точно.

– Чья это сумка? – громко спросила она. Ответом было молчание.

Сзади подошел Камаев.

– Господа пассажиры, – хорошо поставленным голосом сказал он, – убедительная просьба владельца сумки подойти к своему месту, – он поднял сумку и покачал ее на вытянутой руке.

Раздался шепот, потом голоса. Что-то громко спросил Мухин. Усов покинул свой пост у дверей, за которыми давала показания его жена, и быстро подошел к ним.

– В чем дело? – брюзгливо спросил он.

– Ваш багаж?

– Это сумка моей жены. Что вам нужно?

– Откройте.

– С какой стати?

– С такой. Или вы сообщник, или оказываете помощь следствию.

– Бред!

Мухин уже был тут, он внимательно посмотрел на Усова, на Камаева.

– Объясните, в чем дело?

– В этой сумке находится телефон Борисова. Следователю будет интересно узнать, как он там оказался. Можете проверить. У вас же есть его номер?

Спорить Мухин не стал, достал телефон и набрал номер. Из сумки раздалось жужжание.

– Вот черт! Костя, открой сумку. По-хорошему прошу.

Усов мазнул его ненавидящим взглядом, но подчинился.

– Может, лучше позвать полицейского? – спросил за их спинами Дима.

– У нас нет времени, – сказал Камаев и засунул в сумку руку. – Это он?

Мухин нахмурился и кивнул.

Камаев ткнул пальцем в дисплей и разочарованно произнес:

– Бесполезно. Мы не сможем его разблокировать. Тут нужен отпечаток пальца.

– Или графический ключ. – Дима протиснулся ближе. – А что мне будет, если я смогу его разблокировать? – Он повернулся к Жанне.

– И чего ты хочешь? – с досадой спросила она. Наверное, Дима блефует.

– Ты дашь мне еще один шанс.

– На что? – Она даже отступила на шаг, словно второй шанс надо было давать прямо сейчас, при всех.

– На нашу счастливую семейную жизнь.

Кровь бросилась ей в лицо, уши запылали. Боже, какой идиот! Главное, при нем, при Камаеве. Убить придурка. Она глубоко вздохнула:

– Ты точно сможешь это сделать?

– А то! Он же при мне его включал. А у меня память фотографическая.

– Ну хорошо. Я согласна. Но не думай, что я пущу тебя в свою квартиру. Шанс будешь использовать как-нибудь по-другому.

– Ладно-ладно. Давай телефон. – Дима взял устройство, на секунду прикрыл глаза, потом провел по экрану зигзагообразную линию. Экран брызнул яркими цветами. – Готово, – самодовольно улыбнулся он. – Так, когда мы встретимся?

– Позвони мне, договоримся, – сквозь зубы ответила она.

– Ну хорошо, вот мы включили телефон. И что? – Мухин и Усов стояли плечом к плечу, заранее готовясь к обороне.

Жанна пожала плечами. Но долго искать не пришлось. Едва она открыла мессенджер, так сразу стало все понятно. Она чуть не выронила телефон из рук. Последняя переписка Борисова была с Викторией. И не только переписка. Фотографии. Куча фотографий. Камаев присвистнул.

– Что? Что там? – Усов подбежал и выхватил телефон из его рук. Он глянул последнее сообщение, пролистал остальные и сделал шаг назад.

Всем показалось, что сейчас он грохнет телефон о каменный пол плитки.

– Костя, стой! – раздался окрик Мухина. – Не делай глупостей!

Усов вращал глазами, трясся как припадочный, с губ поползла ниточка слюны. Вдруг чьи-то руки стиснули его со спины.

– Держу его! – За плечом Усова виднелась голова Антона.

Камаев быстро выдернул телефон. Антон тут же отпустил врача и отошел на безопасное расстояние.

– Это неправда! – крикнул Усов. – Слышите? Это не Вика. Вика такого не делала. Это не ее фото. Не смейте смотреть!

– Успокойтесь. – Камаев сунул телефон в карман. – Сядьте. Вы знали о связи вашей жены с Борисовым?

Усов яростно помотал головой.

– Не было связи, не было, – бормотал он, закрыв лицо руками. – Это все какая-то ошибка.

Жанна повернулась к Камаеву и глазами показала на выходящую из комнаты для допроса Викторию. Она шла медленно и расслабленно, словно во сне. Все молчали, даже Усов. Она подошла, обвела всех невидящим взглядом. Потом посмотрела на мужа, на свою распотрошенную сумку, на телефон в руке Камаева и вдруг беззвучно ахнула. Жанна впервые увидела, что значит «измениться в лице». Лицо Виктории не просто изменилось, оно как-то вдруг поблекло, потекло вниз, оставив только наполненные ужасом глаза.

– Думаю, надо сообщить следователю. – Камаев поверх голов посмотрел на Лаврушина, который коротко кивнул, и направился к полицейскому, уже давно с интересом посматривающему в их сторону.

Глава 16

– Вы не имели права, не имели. – Губы женщины тряслись. Она тянулась скрюченными руками к телефону в руке Камаева. Алые острые ногти – капли крови на изящных пальцах – готовы были впиться ему в лицо.

– Борисов был вашим любовником?

Виктория затрясла головой.

– Эти фото, вы все не так поняли. Это была такая игра. Вам не понять.

– Ну почему же. – Камаев горько усмехнулся. – Он с вами играл, дразнил, и вы не выдержали…

– Нет! – Визг разнесся по залу и эхом отразился от стен.

Жанна оглянулась: к ним, как к центру притяжения, подтянулись почти все пассажиры. Майя стояла, вцепившись в рукав пиджака Натальи, и кусала губы. Взгляды их встретились. Она переместилась ближе.

– Майка, ты что-то хочешь сказать?

Та робко пожала плечами. Жанна поощрила ее улыбкой.

– Я не уверена. Но… видела, как эта женщина вошла в туалет. А следом за ней еще кто-то. Конечно, я знаю, что это запрещено. Но я постеснялась вмешаться. А потом парень вышел. Там минуты три всего прошло. Ну и все. Как-то я и забыла про этот случай.

Виктория безучастно смотрела в пол. Ее стыд словно разливался вокруг нее ядовитым облаком. «Нет, никому не пожелаю такого, – посочувствовала Жанна. – Как голой по улице пройтись. Даже хуже. Нет, от замужества одни неприятности. Слава богу, мне не грозит».

– Это вы передали Борисову коньяк? Тот, который взяли у мужа? Вот тут в вашей переписке он просит принести бутылку. – Она подошла и усадила Викторию. Махнула Камаеву и яростно завращала глазами. Но он, конечно, не понял ее пантомиму. А ведь она сигнализировала ему, чтобы разогнал толпу. Нечего тут пялиться. – Я верю, что вы с Борисовым в туалете встречались не для того… для чего все подумали. – Она еще раз просверлила Камаева взглядом.

– Да, – всхлипнула Виктория, – все так. Он велел коньяк принести. Костя с Геннадием Павловичем пил. Игорь увидел, наверное. Сообщение прислал. Я не хотела. Но он умел быть настойчивым.

– А телефон как у вас оказался?

Последовала долгая пауза. Потом Виктория обхватила себя руками, словно пытаясь согреться.

– Игорь… он был человек настроения. Когда мы встретились в туалете, я отдала ему бутылку, и он ушел, обнял меня, потискал немного, и все. Ушел. Я разозлилась. Сильно. После обеда я пошла к нему, хотела высказать все, что думаю. А он… я сначала думала, что спит. Но так живые не лежат. Мой муж врач, я знаю. Телефон валялся рядом. Я забрала. Потому что там… Пошла в туалет и сидела там, пыталась фото удалить, но не смогла снять блокировку. А потом Костя кинулся меня искать и… я спрятала телефон. Господи, как же ужасно все. Как нелепо…

– Нелепо? – Усов метнулся к ней, но был остановлен Камаевым. – Шлюха! Сколько денег в тебя вложил, сколько труда… Шалава!

– А иди ты! – Виктория подняла глаза. – Как ты меня достал. Ревностью своей. Хоккеем этим дурацким. Видеть не могу все эти клюшки, шайбы. Лучше бы импотенцию свою вылечил. Айболит хренов! Все, не могу больше. Вернемся, подам на развод. Пусть ничего не получу, голая пришла, голая уйду. Пофиг, ей-богу! А вы, – она обвела всех глазами, – не радуйтесь. Угробили человека и думаете, с рук сойдет? А то я не знаю, кто Игоря убил? – она истерично захохотала. – Знаю. Знаю. Думаете, я безмозглая телка? Ну, где тут полиция?

– Вика, – убито прошептал Усов, – Викочка, прости. Я был не в себе. Я тебя прощаю. Я верю, что ты чиста передо мной. Я…

Виктория как-то странно хрюкнула горлом, зажала себе рот руками и повалилась на сиденье. Жанна рванулась к ней, но поняла, что Виктория содрогается в приступе хохота. Усов стоял перед ней истуканом. Кольцо вокруг них сжималось: каждому хотелось посмотреть, насладиться зрелищем.

«У нее же истерика, самая настоящая. Воды хоть бы кто догадался дать», – Жанна растерянно оглянулась. Сзади подпирали. Она сделала попытку вылезти, принялась расталкивать плотно стоящих парней руками.

– Викуся, зая, водички выпей. На, дорогая, выпей. Вот.

Жанна обернулась. Усов протягивал Виктории чашку с водой. Виктория продолжала загибаться от приступа хохота. Усов внезапно схватил ее за нижнюю челюсть и сунул чашку в раскрытый рот. Виктория захлебнулась смехом, вода потекла по подбородку. В наступившей тишине кто-то громко сказал:

– Вот жесть!

Виктория допила воду и отбросила чашку. Утерла ладонью лицо. Черные слезы расчертили ее скулы нотным станом.

– Ничего. Игорь же много чего мне рассказывал. Делился. Больше-то не с кем. Он же знал, что все его ненавидят. Правильно он свалить собирался. Вы все так и останетесь лузерами из третьесортного клуба. А Игорь, он талантливый. Его в лигу взяли… – тут она снова залилась слезами, но уже без истерики.

– Что тут у вас происходит? Я спрашиваю, что происходит?

Хорхин с недовольным видом рассматривал столпотворение. Люди расступились. Он подошел ближе. Посмотрел на зареванную Викторию. Позади него стоял Лаврушин и глазами показывал, что все под контролем. Хотя какой уж тут контроль. Камаев протянул ему телефон Борисова. Следователь недовольно взглянул на его руки и вздохнул.

– Заляпали все, да? Кто разрешил заниматься самодеятельностью? Где нашли телефон?

Жанна указала на сумку. Хорхин вздохнул еще раз. Виктория обеими ладонями провела по лицу, стирая слезы.

– Я хочу дать показания.

Усов встрепенулся:

– Вы видите, в каком она состоянии? Это противозаконно. Я протестую!

– Вы у нас кто, муж? – Усов кивнул. – А кто у нас муж? А муж у нас, – Хорхин поднял глаза к потолку. – А муж у нас доктор, если не ошибаюсь. Ваша жена дееспособна?

– В каком смысле?

– В прямом. Психических заболеваний не имеет?

– Да вы что?

– Ну, значит, решать вопрос о даче или не даче показаний вполне может сама. Пойдемте, гражданка Усова. Туда, где нам никто не помешает.

Хорхин как-то слишком бережно взял Викторию под локоток и помог подняться. Она оправила сбившуюся блузку. Проверила пуговицы, провела руками по шее. Шумно глотнула воздух.

– Как ты себя чувствуешь? – Усов заглянул в лицо жене. – Ты уверена, что сможешь…

Она отпихнула его и шагнула, внезапно покачнувшись. Хорхин не дал ей упасть. Виктория обернулась к мужу, на лице ее появилось довольно странное выражение. Она сглотнула, обхватила себя за горло.

– Костя, – звук, похожий на шипение, заставил Жанну вздрогнуть. – Костя, мне больно… – Она хныкнула совсем по-детски, глаза ее закатились под веки, показав налитые кровью белки. Она медленно опустилась на пол, на колени. Хорхин продолжал держать ее, и ему пришлось согнуться вместе с ней. Но Виктория продолжала заваливаться, и он догадался отпустить ее. Слишком резко. Женщина упала на каменный пол и несколько раз дернулась всем телом. А потом затихла с выражением крайнего изумления на лице.

– Это как? – Хорхин резко повернулся ко всем. – Это тут что? Я спрашиваю?

– Вика! – Это кричал не человек – раненый зверь. Усов упал на колени и несколько раз потряс жену за плечи. Приложил руку к шее. – Где мой чемодан? Дайте мою аптечку! Быстро!

Кто-то оказался сообразительнее всех. Усов одним движением раскрыл чемодан, вырвал оттуда упаковку какого-то лекарства, шприц. Жанна потихоньку попятилась. Смотреть на это не было сил. Она очень хорошо понимала, что чувствуешь, когда на твоих руках умирает самый близкий тебе человек. А ты бессилен. Ее передернуло от короткого видения: глаза Татьяны, голубые как небо, которое она так любила, смотрели в никуда, словно там, где она сейчас находилась, было что-то такое прекрасное, чего она никак не ожидала.

– Сердце, что ли? Вот ужас. – К Жанне подошла Наталья.

Мухин пытался поднять Усова с пола. Рука, держащая его за плечо, показалась Жанне рукой мертвеца. Вокруг валялись разбросанные упаковки с лекарствами. Пустые ампулы.

– Все, Костя, все. Перестань. Уже не поможешь.

Хорхин нагнулся над телом, всматриваясь в лицо.

– Приступ? – разговаривал он сам с собой, но вслух. – Не похоже. У нее что, сердце слабое было? – Он поднял голову и уставился на Усова, которого Мухину все же удалось поднять.

– Да нет, – ответил он за врача. – Она здоровая была. Костя не жаловался никогда.

– Симоненко, – сказал Хорхин в рацию, – там Валентин Семенович далеко? Пусть в зал идет. Срочно!

* * *

Так же быстро, как народ сбежался на трагедию, все рассредоточились по залу. Возле Виктории остались только Усов и поддерживающий его под руку Мухин. Лаврушин с сурово сдвинутыми бровями держался на расстоянии двух метров. Камаев и Жанна рядом.

Из «допросной» быстро вышел криминалист и вскоре присел рядом с трупом. Натянул латексные перчатки, вздохнул и принялся за осмотр.

– Ну что там, Валентин? – устало спросил Хорхин.

Валентин Семенович хрустнул шеей, поднимаясь.

– Вскрытие, конечно, покажет точно. Но могу сказать, причина смерти такая же, как у мужчины. Кровоизлияние в глазах, синюшные слизистые. Отравление. Пока сказать не могу, чем именно они были отравлены. Только предположить.

– Да не томи ты.

– Помнишь, все лето в больницы поступали подростки с отравлением?

– Помню. Три летальных исхода. Начальство всю печень выело. Клещевину надумали жрать. Типа глючит как от наркоты. А это тут при чем?

– Притом. Очень похожие симптомы. Весьма. Когда ей плохо стало?

– Да вот только что. Нормально с ней все было. И тут раз – и нету человека.

– Что-то она пила, ела перед этим?

Хорхин посмотрел на него и пожал плечами.

– Да, – вставила Жанна, делая два быстрых шага вперед. – Пила. Воду.

Хорхин подобрался, как волк перед прыжком.

– Что за вода? Кто давал?

Жанна посмотрела на него и перевела взгляд на понурого Усова. Остальные тоже посмотрели на него. И Мухин, который держал его под руку, сделал шаг назад. Усов, оставшись без поддержки, вдруг очнулся, обвел всех полубезумными глазами и беззвучно сказал:

– Вот и все.

Глава 17

Звуки бывают разные, есть легко узнаваемые. Как, например, звук открываемой шипучки, тихое пш-ш-щ, бряцанье ключей или звук, с которым щелкают наручники. Тихое «клац». Но когда этот звук раздается на твоих запястьях, кажется, что нет ничего громче во вселенной.

Усов смотрел на руки, закованные стальными браслетами, и только тихо повторял:

– Бред, бред, бред…

Хорхин тем временем заканчивал осматривать место происшествия. Криминалист вертел в руках бутылку, найденную на полу. Открыл крышку, осторожно понюхал, убрал в пластиковый пакет. Поискал глазами еще что-то, кивнул полицейскому, указал на ряд кресел. Полицейский, молодой, но грузный, тяжело опустился на колени, заглянул под сиденья. Пошарил рукой.

– Вот, – протянул он коричневую пластиковую чашку.

– Из этой чашки пила убитая?

Все переглянулись, пожали плечами. В суматохе никто ничего толком не видел.

– Гражданин Усов, в этой чашке вы подали воды жене?

Усов поднял глаза, помотал головой:

– Не знаю, не помню. Какая разница?

– Может, и никакой, а может, и есть. Ладно, экспертиза покажет. Как там, все? – обратился он к Валентину Степановичу.

– Почти, – криминалист сложил находки в пакет и передал полицейскому. – Давай уже протокол писать. Вот же штука какая – ехали на один труп, а привезем два. Не задался день, да.

– Слушайте, мы сегодня отсюда вообще улетим? Или так и будем торчать тут, пока еще кто-нибудь не окочурится? – выкрикнул кто-то из толпы хоккеистов.

Мухин повернулся к ним:

– Разговорчики!

– Не, ну серьезно, Геннадий Павлович. Сил уже никаких нет.

На этот раз Мухин промолчал, зато еще раз обратился к следователю:

– Все равно не верю, что это Костя, – Хорхин при этих словах скептически скривился. – И показания мои так и запишите, что я не верю.

Следователь тяжко вздохнул. Никто не верит. Есть люди, которых носом в очевидное ткни, они и тут скажут, что все неправда: экспертизу подделали, свидетелей запугали, судью подкупили. Вот народ!

– Если не виноват, значит, не виноват. Докажем – отпустим.

– Да будете вы доказывать, как же, – буркнул Мухин. – Вам же кажется, что все ясно. Жена изменяла. Костя врач. Значит, доступ к ядам иметь может. Отравил и любовника, и жену. Так ведь?

Следователь вдруг резко крутанул шеей, хрустнули позвонки.

– Если я сейчас скажу, что в стране хоккея нет, кругом одни бездари, только и способные миллионные зарплаты в Куршевеле пропивать? Как оно? Нормально? А что? Я целых две игры по телевизору видел. Все понял.

– Ладно, ладно, – тут же пошел на попятную Мухин. – Но я еще раз вам повторю. Я Костю сто лет знаю. Ну не мог он.

Усов посмотрел на него, поднял скованные руки, утер лоб.

– Спасибо, Гена. Виктория… похороны же нужно…

– Я обо всем позабочусь, Костя.

– До похорон еще дожить надо, – отрезал Хорхин. – Пока следствие не закончено, тело будет находиться в морге Следственного управления.

– У вас, в Воронеже?

Следователь промолчал. «Надеюсь, что не у нас, – угрюмо подумал он. – Надеюсь, что питерские заберут. И так дел как блох у Барбоски. Свою работу я выполнил. Что мог, то сделал. Сейчас с горе-отравителя показания возьму, и можно домой». Он окинул деморализованного задержанного, прикидывая, удастся ли получить чистосердечное или нет. Надо брать его тепленьким. Пока не очухался. Траванул жену в порыве злости, теперь будет терзаться. Самое милое дело с таких показания брать.

– Сейчас всем придется дать показания по факту гибели гражданки Усовой. Если есть кто-то, кто хочет сообщить важную информацию по этому делу, можете подходить, не дожидаясь своей очереди.

Хорхин уселся рядом с Усовым и расположил на коленях планшет с бланком протокола. Ручка поползла по бумаге. Недовольный гул пронесся по залу.

– Ну точно ночевать здесь придется!

– Да жесть!

– Сколько можно. Беспредел просто!

Мухин вышел вперед и громко, на весь зал, крикнул:

– Значит, так, оболтусы, кто еще раз вякнет, просидит на скамейке запасных до конца сезона. Разболтались они. Сидеть им тут надоело. А мне не надоело? А им? – он ткнул в сторону членов экипажа. – Нет, им выступить нужно! Гонор свой показать!

Парни потупились, стояли, поглядывая друг на друга, но с места никто не двинулся.

Жанна поежилась, она физически не выносила громкого шума, тем более шума ссоры. Судя по настроению Мухина, кричать он будет еще долго. Она попятилась и отошла подальше, к Алене, которая держала мужа за руку и ласково поглаживала ее.

– Не переживайте, – негромко сказала Алена. – Геннадий Павлович любит пошуметь. Главное, не мешать и дать пар выпустить. – Жанна пожала плечами. Но Алена вдруг улыбнулась. – Тоже не выносите, когда кричат? Я тоже. А Кириллу вон все равно. Он говорит, что даже не слышит. Думает о своем. Бедный Константин Венедиктович, я тоже не верю, что это он. Хотя ревнивый он, конечно, был ужас какой. Виктория все время жаловалась. Мы с ней дружили, – Алена скорбно поджала губы. – Ревновал из-за ерунды. На ровном месте. Иной раз просто за сказанное слово. Вот как на даче в тот раз у Геннадия Павловича. Тогда как раз новый фильм вышел, Вика и ляпнула, что главный актер ей там нравится. Как он кричал! Истерику просто устроил.

– Да ладно? – не поверила Жанна. – Из-за актера?

– Ален, хватит уже небылицы повторять, – Кирилл вышел из анабиоза. И Жанна поняла, что криков Мухина больше не слышно. Оторался. – Не так все было.

– Как не так? Я же была там и все видела.

– Ничего ты не видела. Ты с Палычем по саду ходила, он тебе свои цветочки показывал. А Вика не говорила, что ей актер нравится, она сказала, что мечтает хоть разок с таким мужиком переспать. Улавливаешь разницу?

Алена насупилась, муж, видно, нечасто возражал ей.

– Вика не так рассказывала.

– Конечно. Она просто невинная жертва. А муж у нее деспот.

Жанна быстро бросила взгляд на Кирилла. Парень не прост. И умен. И знает, когда стоит молчать, а когда нет. Может, это не ему с женой повезло. А ей с ним? Ой, да какое ей дело. Алена шутливо ткнула мужа в бок кулачком.

– Не обращайте внимания. Кирилл, знаете, еще тот домостроевец. А Геннадий Павлович у нас просто чудесный. У него же хобби. Он разводит цветы. Сам. Я сначала думала, что это Нина Васильевна всем занимается, а оказалось, нет. Ой, у них такой дом под Зеленогорском, просто изумительный. Цветов разных море, и все так расположены интересно. Там и горки, и стенки, и прудик. Геннадий Павлович говорит, что цветы всегда отвечают на добро добром, в отличие от людей. Я тоже, глядя на него, садом занялась. Так интересно на самом деле. Успокаивает. С такой жизнью, как у нас, это очень важно.

* * *

Геннадий Павлович вытер лоб. Увидел Лаврушина. Подошел.

– Прости, Андрей Степанович. Зря грешил на вашу компанию. Но, сам понимаешь, они ж мне как дети родные. За каждого переживаю. Неужели все же Костя? В голове не укладывается.

– Ничего, – Лаврушин похлопал Мухина по плечу, – всякое бывает. Кто старое помянет… А мы с сыном тебя только хорошим словом поминаем.

– Зря бросил. Хорошие данные были.

– Да уж так получилось. Компьютеры перетянули, закончил физмат, работает, жениться вот собрался.

– Что-то поздновато.

– Да они ж сейчас не стремятся гнездо вить. Сам знаешь. Карьеру все делают. Ничего, на пенсию выйду, буду внуков нянчить и цветочки разводить. У тебя пару уроков возьму. Как твой сад-огород?

Мухин кивнул и слабо улыбнулся.

Следователь уже в который раз спрашивал Усова, не имел ли он намерения отравить супругу, и получал отрицательный ответ. Что ж, по-быстрому не получилось. Он поднял глаза: рядом стояла девушка в сине-голубой форме.

– Хочу дать показания, – ответила она на немой вопрос.

– Вы видели что-то особенное?

– Нет, то же, что и все. Вам же надо с кого-то начинать, почему не с меня? Чем скорее вы закончите, тем быстрее мы сможем продолжить рейс.

Хорхин пожал плечами и вытащил чистый бланк.

Ничего нового в ее показаниях не было, как она и предупредила. Станислав Георгиевич старательно записал рассказ о нахождении телефона и последующих событиях. Версия вырисовывалась следующая: после обнаружения неверности жены Усов подсыпал что-то в воду и дал жене. Если предположить, что он знал о факте измены еще раньше, то мог и Борисова отравить.

– Вы не видели, общался ли гражданин Усов с погибшим Борисовым в самолете?

Жанна задумалась. Хорхин шел тем же путем умозаключений, что и она. Если Викторию он, то и Борисова тоже. Но Усов не ходил по салону. В этом она была уверена на сто процентов. Он сидел на первом ряду и непроизвольно был в поле ее зрения. Даже в туалет он ходил, естественно, в головном отсеке. Но ведь было что-то такое в том, что она видела, было. Нарастающий вой мотора в голове явно намекал на что-то упущенное, что-то архиважное. Как могли отравить Викторию? После того как она уже умерла, на полу осталась валяться бутылка. Та, из самолета. Полуторалитровая бутылка питьевой воды. Отраву могли подложить в нее, но только уже здесь, в зале ожидания. Мог это сделать кто угодно. Они с Камаевым принесли воду и поставили на одно из кресел. Бутылки разобрали, разобрали и чашки. Чашки! Она даже чуть подскочила. Конечно, отраву подсыпали прямо в чашку.

– Скажите, а где чашка, которую вы нашли? Ту, из которой пила Виктория?

Удивление Хорхина было прямо написано на лбу. Он-то ожидал ответа на заданный вопрос.

– Зачем вам?

– Есть одна мысль, – она постаралась быть убедительной. – Я могу на нее взглянуть?

Хорхин оглянулся в поисках криминалиста и поманил его рукой. Воспользовавшись этим, Жанна быстро пересела к Усову.

– Вы помните, откуда взяли чашку с водой для Виктории?

Усов посмотрел на нее страдальчески.

– Я уже сто раз говорил полицейским, я не знаю. Кто-то сунул мне ее в руки. Там была толпа. Вы же видели. Кто-то.

Она, если честно, так и думала. Этот момент она тоже не помнила. Все смотрели на Викторию.

– Вот, – криминалист держал в руках пакет с чашкой. – Милая барышня, Жанна. Только аккуратно.

Она разглядывала чашку сквозь прозрачную пленку. Чашка как чашка. Повертела ее со всех сторон. Коричневый пластик снаружи, светло-серый внутри, слегка ребристый. Она погладила стенку. Чашки, чашки, упаковки, коробки с обедами. Их привозила кейтеринговая компания, загружала в самолет. Приемкой занималась обычно Наталья. Иногда поручала это сделать ей. В этот раз так и было. Она принимала груз. Проверила наличие, совпадение прейскуранта, артикула. Подписала документы. Как и всегда. Сколько же этих чашек прошло через ее руки за пять лет? Иногда ей казалось, что пальцы уже различают химический состав пищевого пластика, используемого для изготовления одноразовой посуды. Она сжала чашку в ладони, еще раз посмотрела.

– Это не та чашка, – вырвалось у нее непроизвольно, и только потом пришло понимание, что это и есть та самая деталь, которая не давала ей покоя.

– В каком смысле?

– Не из нашей партии. У нас были другие. Можете проверить. Мы принесли упаковку из самолета. Наши чашки ровные и снаружи, и внутри. А эта внутри ребристая. Видите?

– Ну и что? – Хорхин не понимал.

– Не знаю. Просто говорю, что чашка не из нашего самолета.

– Не вижу разницы – из самолета, не из самолета.

Действительно. Она и сама пока не поняла, в чем тут дело и что так тревожило ее в этой дурацкой чашке. Она повернулась к Валентину Семеновичу, который с неизменной улыбкой на лице смотрел на нее.

– А где чашка, которую забрали из самолета? Ту, что нашли рядом с Борисовым? Можно на нее посмотреть?

– Для вас, милая барышня, все, что угодно. Сейчас. – Криминалист отошел совсем ненадолго и вскоре вернулся с пакетом.

– Дай, – Хорхин протянул руку. – Пока я еще тут главный, не забыл? – Он рассматривал чашку и хмурился. Да, чашки были одинаковые.

– А может, вы путаете? Ну чашки и чашки.

– Давайте сравним. Это просто. Только не надо привлекать внимание, – она понизила голос, заставив следователя подавиться вопросом.

Глава 18

Опыт общения с полицией у каждого человека складывается свой. В зависимости от обстоятельств они или защитники, или сатрапы. У Жанны опыт был специфический. С одной стороны, конечно, сатрапы, с другой, несомненно, защитники.

Следствие по ее делу шло недолго. Может, ей просто повезло, может, попался толковый адвокат. Да нет, адвокат у нее был как раз дурак дураком: все предлагал урегулировать дело мирным путем. Мирным значит дать денег пострадавшей стороне. Чего та самая пострадавшая сторона и добивалась. То ли из-за упрямства, то ли от всеобъемлющего горя, но она уперлась, как Иванушка на лопате, и в печку лезть отказалась. «Пусть судят, – заявила она тогда адвокату, молодому яппи с лицом продавца БАДов, – лучше отсижу, чем хоть копейку заплачу этой сволочи. Я буду сидеть, а он пусть трясется. Я ведь выйду. Мне же не двадцать лет дадут». Адвокат пытался давить, пугать какими-то совсем уже пакостными подпунктами Уголовного кодекса. Сейчас она уже понимала, что адвокат, вероятнее всего, работал в паре с адвокатом потерпевшего, но она тогда ничего не понимала и не хотела. Таня погибла из-за этого урода, и больше ничего в ее мозгу не укладывалось. Ничего.

Видимо, ее непрошибаемое упрямство сделало свое дело. Судья хоть и не выказывал своих симпатий, но явно был на ее стороне. Тем более что истец уважения не вызывал. Даже на суд он явился в легком подшофе и с разухабистой свитой поддержки. Судья, женщина предпенсионного возраста, быстро глянула на него, что-то чиркнула в блокноте и стукнула молоточком, открывая слушание. Жанна тогда реально готовилась к сроку. Была надежда на условное, но все равно и с профессией, и с прежней жизнью приходилось прощаться. И вдруг как гром с ясного неба встречный иск к истцу от авиакомпании, приобщение к делу неизвестно откуда взявшейся видеозаписи инцидента и полное оправдание со снятием всех обвинений. Уже потом она узнала, что за нее горой встал экипаж, предъявив ультиматум руководству. Оно же, пораскинув мозгами, или что там у него заменяет этот орган, решило убить двух зайцев: обелить имя компании и удовлетворить требования сотрудников. Но путь в небо ей перекрыли наглухо. Куда бы она ни подавала документы, ей вежливо и почти моментально отказывали. Из чего она сделала вывод, что ее фамилия числится в каком-то неофициальном черном списке. Нежелательная персона. Пятно на репутации.

Зато теперь она совсем не боялась полиции. Такие же люди, как и все, и с ними можно договориться, как со всеми. Не в том смысле, в котором это понятие существует ныне, а в простом, человеческом. Договориться, то есть поговорить как человек с человеком. Вот Хорхин, наверняка замученный ипотекой и семейными проблемами. Может, берет взятки из-за этой замученности. А может, не берет. Но ее он, во всяком случае, выслушал. И отправил за чашками парня в форме. Те, какие уже были в зале, его не устроили: а вот не так-то и прост следователь. Наталья пошла его сопроводить: показать, где лежит одноразовая посуда. Зачем понадобились полиции чашки, Наталья благоразумно не спросила.

Антону, конечно, было интересно, что происходит. В отличие от Майки, которая грустно ковыряла облупившийся ноготь.

– Ну что там? – Антон все же не утерпел. Как только Жанна подошла, сразу завалил вопросами. – Что ты следователю рассказала? У тебя уже есть версия, кто настоящий убийца?

– Что я, по-твоему, мисс Марпл? С чего ты взял, что у меня есть какие-то версии?

– Не, на Марпл ты пока не тянешь. Лет так через пятьдесят, возможно. Но если серьезно? Очень уж хочется покинуть сей гостеприимный край.

– Чем тебя не устраивает версия, что убил ревнивый муж?

Антон пожал плечами, глянул на Майю, которая пилочкой пыталась исправить урон.

– Ну, жену, может, он и траванул, а хоккеиста кто тогда? Я же помню, кто в хвост ходил. Этот мужик там только один раз был, когда жену искал, и то хоккеист уже мертвый лежал.

– Сообщник? – Жанна слегка удивилась, но тут же заставила себя сделать равнодушный вид.

– Насколько я знаю, ревнивцы сообщников не имеют.

– Много ты их видел, – Жанна все же не удержалась от ехидной усмешки. Антон хоть и хвастун, но может быть полезен. – А ты помнишь, кто после обеда в хвостовой туалет ходил?

Антон задумался, подняв глаза в потолок, словно прокручивая на нем невидимую пленку воспоминаний.

– Там почти все побывали. Даже очередь выстроилась. Вон тот блондинчик был, и вот этот, и этот, – медленно оглядывая зал, он указывал на пассажиров.

– Не тыкай пальцем хотя бы, – Жанна схватила его за руку. – Ты сейчас всех перепугаешь.

– С чего бы? А… боишься, преступник допрет, что мы его вычислили?

Она скорчила гримасу. Все бы ему хохмить!

– Ну а что-нибудь показалось странным или необычным?

Антон задумался.

– Там ссора какая-то была, – подала голос Майя. Они дружно повернулись в ее сторону. – Парень этот, который умер, – она трагично вздохнула, – такой злой был, ужас. В смысле, шутки у него такие… нехорошие, одним словом. Он сидел на последнем ряду и каждому, кто мимо проходил, что-то говорил. Не помню, что-то связанное с хоккеем. Я не слишком разбираюсь. Ну, мол, неудачники, снова облажаетесь завтра и все такое.

– А ссора?

Майя хлопнула глазами.

– Ну вот это и ссора. Они же ему отвечали, тоже что-то злое. И так… шумно было.

– Почему я такого не помню? – нахмурился Антон.

– А ты в салоне был. Это же не два часа было, минут пять. Потом все стихло.

Они переглянулись. Антон почесал то, что называлось бородкой.

– Вообще-то помню. Вышел в салон по вызову, кому-то понадобился плед. Когда шел назад, возле туалета было спокойно. Стояли трое. Борисов этот вел себя тихо. А… рядом с ним девушка сидела. Болтали они.

– Кто?

– Ой, ну эта, блондиночка.

– Просто болтали?

– Да вроде.

– А коробка с обедом была, не помнишь?

Антон задумался. Жанна тоже. Ну, она тогда еще наливала Борисову кофе. Алена отказалась. И коробка стояла, да.

– Вроде да, – Антон не был точно уверен.

Жанна кивнула. Она и сама сомневалась. Память могла создать фантомные воспоминания о том, чего не было. Но если коробка стояла, это могло многое объяснить.

* * *

Очередной опрашиваемый завел привычную песню: ничего не видел, не помню, не уверен. То ли правда не видел, не знает, то ли просто боится кого-то из своих подставить. Хорхин почесал вспотевший под фуражкой лоб, скинул головной убор, бросил на скамейку рядом. В зал вошел сотрудник с пакетом в руках, следом симпатичная стюардесса, сопровождавшая его в самолет за пластиковыми чашками. Против воли Хорхин вздохнул. Чем-то она напоминала его жену, ту, двадцатилетней давности. Не худышка, как эти нынешние, но и не полная. Грудь наливная, бедра распирают узкую юбочку, ноги с рельефными играми. Мечта, а не женщина. Любочка Хорхина тоже такая была сочненькая. Хорхин еще раз вздохнул. Теперь жену двумя руками не обнимешь. Раздобрела, сидя на его хорхинской-то шее. В который раз мелькнула мысль о разводе. Мелькнула и трусливо спряталась обратно. Нет, развод не вариант. Слишком долго они вместе, слишком много знают друг о друге такого, чего знать не положено. И это знание крепче любых уз Гименея держало их вместе, зацементировав их статус-кво на веки вечные.

Хорхин поднялся, сделал знак сотруднику отнести поклажу в комнату, где он проводил допрос первый раз и где теперь лежало тело мертвой женщины в ожидании спецмашины. Первая уже везла в морг труп хоккеиста.

Пакет с чашками лежал на столе, и следователь задумчиво разглядывал их через прозрачную пленку. Решение отнести чашки сюда было скорее спонтанным. Незачем светить улики. Сомнительные улики, конечно. Стюардесса эта, Жанна, много чего ему интересного напела. Можно было бы и отмахнуться. К тому же преступник вот он – в наручниках сидит под охраной двоих полицейских. Чуток поднажать, и расколется.

Дверь отворилась, вошел криминалист.

– Как тут? – задал он ненужный вопрос. Но Хорхин привык. Они работали вместе не первый год, и болтливость Валентина Семеновича не раздражала. – Скоро конец-то? Или что… опять чуйка?

Хорхин еле заметно улыбнулся. Про его чуйку слагали легенды. Отчасти ставшие уже местным фольклором. Но Хорхин не возражал. Пусть. Тем более что чуйка у него и правда была. Может, не такая фантастическая, но у других и такой не имелось.

Чуйка складывалась из вполне земных реалий. Ничего сверхъестественного. Ставь себя на место преступника, думай, как он, изворачивайся, соображай, как избежать наказания. Хорхин часто занимался этаким ментальным моделированием: продумывал свое идеальное преступление. Как бы он убил кого-нибудь и как бы замел следы. И почти всегда выходило, что никак. Всегда есть зацепки, потянув за которые тебя вытащат на свет божий за ушко и на солнышко. Только вот тянуть, как правило, было некому. Всегда находился кто-то поближе и поудобнее для следствия. Вот как этот врач. Мотив есть, возможности – определенно. Свидетелей одних только больше двадцати. Но… Хорхин никуда не торопился. Еще не вечер. Любимая поговорка. Его за глаза так и звали – Еще Не Вечер. Знал он это от одного из своих информаторов. Знал и даже немного гордился.

Валентин Семенович кашлянул и тем вывел Хорхина из глубин рассуждений.

– Валентин, сравни-ка мне эти образцы с теми, что у нас есть. Похоже, кто-то решил поводить меня за нос. Нас. Но мы же с тобой не первоклашки?

Криминалист улыбнулся и принялся за работу. Он прекрасно знал, когда можно болтать, а когда лучше промолчать.

* * *

– Как вы думаете, долго еще нас тут продержат? – К Жанне подошла Алена. – У мужа режим. – Она в ответ только пожала плечами. – Вообще, ужас, конечно.

Жанна кивнула:

– Вы же с ним разговаривали незадолго до смерти?

Алена сделала большие глаза.

– Да, – понизив голос, ответила она. – Кто бы мог подумать? Я пошла в туалет, а Игорь, он там сидел и ко всем приставал. Он был мастер на всякие обидные клички, подколки. Я смотрю, Арамчик уже закипает. Он, знаете, такой вспыльчивый, южная кровь. Ну, я и села рядом с ним, мол, пока очередь в туалет идет, давай поболтаем. Спросила что-то, отвлекла его.

– И что он говорил? Видно было, что он пьяный уже? Он ведь, если верить Федулову, до обеда еще начал коньяк пить?

Алена задумалась. Потом неуверенно помотала головой.

– Нет. Я не заметила, чтобы он пил. Не при мне, во всяком случае. А вот пьян он был или нет, вопрос сложный. Игорь любил придуриваться, мог и пьяного изображать ради прикола. Геннадия Павловича один раз так разыграл. Тот уже кричать начал, а Игорь такой: «Да трезвый я, трезвый». И смеялся потом долго. А Геннадий Павлович даже за сердце хватался. Но ничего ему не сделал, не наказал. Потому что ценил. У Игоря была потрясающая быстрота реакции и движения-то такие быстрые, как у насекомого.

– Кого?

– Насекомого. Видели, как паук муху хватает? А богомол? Неподвижный, словно веточка, а потом хвать. Не успеваешь увидеть глазом. Вот Игорь такой же был. Он на льду мог катиться абсолютно расслабленно, а потом раз, неуловимое движение, и шайба уже у него. Хороший игрок.

«Ну, про порывистость мы помним, – Жанна потерла рукой бедро, – схватил, да, как паук муху. Но не за это же его убили. Или за это? Убирали конкурента? Да ну, чушь. Конкуренту могли ногу сломать, например. И Кирилл уже почти капитан… Да ну, это из области фантастики. Жена-карьеристка расчищает дорогу своему мужу. Прямо чисто хоккейное убийство».

– Для Игоря это была последняя игра, – тихо сказала Алена, – вернее, была бы последняя. Он в другую команду переходил. Там хоть и не капитаном, но выход в высшую лигу реальный был. Это он так сказал. Вообще-то новость почти секретная. Слухи давно ходили, но тут он сам признался.

Жанна постаралась сделать умное лицо, соглашаясь, что высшая лига – это реально круто. Из всего сказанного выходило, что Игорь покидал команду и убивать его из-за карьеры не было смысла. Наоборот, многим это приносило даже плюсы. И что же мы имеем?

– Может, что-то странное в поведении заметили?

– Да нет. Обычно. Сидел, шутил, хохмил, хвастался, какой он крутой. Что-то еще про договорняки начал говорить, если честно, я не очень поняла. Я-то знаю, что не было у нас договорных матчей. Кирилл бы мне сказал. У нас вообще команда отличная. Ребята все хорошие. Вежливые. Геннадий Павлович воспитал. Знаете, какие иной раз новички приходят? Особенно с этих провинциальных клубов? На лед сморкаются, кроме шуток, – Алена прыснула, а следом и Жанна.

Они немного посмеялись и тут же виновато примолкли. Человек умер, а у них тут веселье. Неловко как-то. Хотя… никто сильно горя не выказывал. Жанна огляделась. Все занимались своими делами. Как и в самолете, разбились по группам и шумно болтают. Похоже, мало кого опечалила смерть ведущего игрока и молодой жены врача. Один Федулов мрачно вышагивал возле входной двери. Словно гипнотизируя.

Алена уже спешила к своему ненаглядному Кириллу, она же, сделав вид, что прогуливается, столкнулась с Федуловым, наступив ему на ногу.

– Простите, – улыбнулась она виновато.

– Нормально, – буркнул Федулов.

– Не за это. Простите, что выдала вас с этой бутылкой. Но вы же понимаете… тут задета честь компании.

Федулов закатил глаза:

– Честь компании… чушь какая.

Пришлось лукаво улыбнуться, показывая, что оценила его недоверчивость. Федулов непроизвольно похлопал себя по карману и с тоской глянул на дверь.

– Ага, – Жанна кивнула в ответ на его невысказанный вопрос, – жутко курить хочется. Прямо сил нет. – Что-то подсказало ей эту реплику.

Федулов с интересом глянул в ее сторону.

– Не выпускают же. – Он сжал челюсти.

Она скосила глаза, повернулась вполоборота.

– Я знаю, как можно выйти. Идите за мной. Только не сразу. А то увидят эти… в форме. – И пошла, не сомневаясь, что хоккеист идет за ней как приклеенный.

Глава 19

Нет, она никогда не была в этом аэропорту раньше. Но, бывая во множестве других, примерно понимала расположение помещений. Зальчик был маленький по сравнению с другими аэропортами, подсобные помещения и помещения для персонала были расположены на втором этаже, и где-то тут должна быть лестница. И лестница нашлась. Неприметная, скрытая от глаз конфигурацией стен. Через минуту она была на втором этаже, надеясь, что у Федулова хватит ума не привлечь к себе излишнего внимания.

Нет, он оказался достаточно ловок. Они прошли по коридору и вышли на идущий вдоль всего фасада балкон второго этажа, с которого открывался вид на взлетно-посадочную полосу.

– Да ладно, – не поверил Федулов. – Так просто?

– Ну да. Им дали приказ не выпускать из здания. А отсюда мы на улицу и не попадем. Если только не улетим.

Федулов издал смешок. Вытащил пачку каких-то неизвестных сигарет, предложил сначала ей. Да, тренер точно из своих подопечных сделал просто клуб джентльменов. Она вытащила сигарету. Федулов чиркнул золотой зажигалкой.

– Думала, спортсмены не курят.

– То же самое я считал про стюардесс.

– Иногда. После тяжелого рейса. – Жанна глубоко затянулась. Сигареты были слабые, слабее тех, что она обычно курила.

– Ну, можно сказать, что рейс тяжелый. – Федулов помахал рукой, отгоняя дым. – Я так-то не курю. Палыч голову оторвет, если что. Но… иногда так хочется, хоть вой. Секса не так хочется, как этого. – Он посмотрел на почти выкуренную сигарету и достал новую. Прикурил от первой, щелчком отправил окурок с балкона и прислонился спиной к перилам.

– У Борисова были такие же слабые места? Неумение совладать с соблазнами?

– О! Стюардесса-психолог? – кривая ухмылка исказила его лицо.

– Просто работаю с людьми. Уже научилась понимать скрытые мотивации.

Федулов так глянул на нее, что она невольно попятилась.

– Что вы там можете понимать? – зло бросил он. – Знаете, каково это, когда вас ни за что отстраняют от любимого дела, от того, что есть суть твоей жизни? Того, чем ты жил с пяти лет? С пяти гребаных лет? Просто потому, что там тест у них что-то показал, а на твои слова, что ты чист, всем плевать с высокой башни?

– Знаю. – Жанна рассмеялась чуть громче, чем хотела. – Знаю. Но только я не утверждала, что совсем не виновата. Но и с наказанием не смирилась. Живу теперь с этим, – она описала сигаретой круг в воздухе. – Хотя оно разрушительно. Это желание. Отомстить.

– Но как же хочется, – кивнул Федулов.

– И? Вы отомстили?

– Кому? – Он сделал непонимающий вид и сам, видно, понял, что неудачно изобразил непонимание. Рассмеялся. – Если вы о том, что это я Гору помог в вечную сборную коньки заточить, так нет.

– Гору?

– Ну, кличка Борисова. Игорь по-английски Айгор. Сокращенно Гор. У нас у всех есть такие. Пока на льду полную фамилию крикнешь, момент упущен. А так крикнешь: «Кир, пасую!», всем все понятно.

Жанна кивнула.

– Типа позывной? Интересно. Не знала. Я не болельщик. Но хоккей любила раньше смотреть. У меня даже разряд по фигурному катанию был. Давно.

– Травма?

– Почти. – Разговор принял не тот оборот, какой она хотела. – А правда, что Борисов в другую команду уходил?

Федулов застыл на мгновение, но она уловила его растерянность.

– Откуда знаете? Он мне по большому секрету сказал. Похвастаться, наверное, захотел. На прощание, так сказать. Жил как урод и помер как урод.

– Зря вы так. – Сигарета дотлела почти до самого фильтра. Она с сожалением посмотрела на окурок. Федулов проследил за ее взглядом и вытащил пачку. Протянул.

– У меня и свои есть, – хотела отказаться она, но потом быстро вытащила сигарету. Прикурила сама, не дожидаясь Федулова. – Ужасная привычка. Но иногда хочется сильнее секса. Тут вы правы. Но уход Борисова вовсе не секрет, как вы думаете. Многие в команде знали.

Федулов упрямо покачал головой:

– Гаденыш мелкий. Мне подгадил, чтобы в капитаны выдвинуться, а потом и сам свалил. Вот паскудство!

– Что он сделал?

– Не знаю. Но с этим допингом явно что-то нечисто. Не принимал я ничего. Значит, кто-то мне эту дрянь подсунул. А кто мог? Только кто-то из команды. Нет, у меня доказухи нет. Но, как говорится, ищи, кому выгодно. В выигрыше только Борисов оказался. Значит, он.

Жанна чуть фыркнула. Железная логика. Хотя да. Но, с другой стороны, Борисов должен тогда быть уверен, что место капитана достанется ему, а не кому-то другому. Могли отдать тому же Кириллу Порошину. Он опытный и спокойный, дружелюбный. Бог его знает, за какие заслуги делают капитаном. И так ли уж важна эта должность. В их иерархии разобраться ей точно не дано. Допустим, капитанство лакомый кусок. Все его хотели. Тогда у них целая рота подозреваемых. Вот засада!

– Значит, Борисова никто не любил? Вижу, никто не огорчился из-за его смерти.

– Ну, кое-кто все же сильно переживал. Вообще-то я подозревал, что Гор на жену врача нацелился. Он любил такие штуки вытворять. Причем ему мало было просто секса. Он на крючок подсаживал и потом тянул жилы из бабы. Фото заставлял присылать. Самые удачные рассылал нашим иногда. Без лиц, конечно, а только вот это: грудь, задница… Да девки сами были не прочь с ним в эти игры играть. Я знаю, у меня была такая любительница. Ей слаще секса было вот это – фото без трусов сделать, она прям млела. Борисов такой же любитель был. – Лицо Федулова исказила презрительная усмешка. – А я-то думаю, чего он меня по дороге в туалет перехватил? Я же тогда сунулся в клозет, оттуда Борисов выскочил и прямо чуть не силой усадил на последний ряд. А там Виктория была с ним в туалете. Не хотел, видно, чтобы я понял. Вот и стал мне зубы заговаривать, выпить предложил. А я, если честно, решил, что он покаяться хочет. Судишь ведь по себе. Согласился, конечно. Даже внимания не обратил, что Виктория мимо пробежала, а ведь туда она не проходила. Да бог с ним.

– А чашка у него уже была? Из которой он пил?

– Да ну. Какая чашка? Из горла мы пили. Я же говорил.

– Я помню, да. Но чашка там была. Вы когда бутылку забирали, видели ее?

Лоб его собрался в вертикальные складки. Рука почесала затылок.

– После обеда я пошел в туалет. Ну, во-первых, алкоголь на меня так действует: почки начинают усиленно работать, во-вторых, хотел посмотреть на Борисова. Боялся я, что он меня опять вломит, с коньяком этим. Хотя я для него уже и не конкурент давно, но кто знает, что у него там в башке. Там очередь скопилась, и Борисов троллил нашего Арамчика. Он у нас такой горячий парень, а вот с юмором у него не очень. Борисов всегда его старался из себя вывести. Тот рубаху на груди рвал, порезать клялся. Но, конечно, так никогда на драку и не выходил. Больше глазами вращал. Вот и в этот раз, смотрю, Арик уже закипает. Но тут Алена пришла, и Борисов сразу заткнулся. Он при ней, странное дело, всегда вел себя аки агнец божий.

– Почему? Может, влюблен был?

Федулов громко фыркнул.

– В Алену? В эту сестру милосердия? Нет, конечно, я не исключаю. Но Кирилл ему бы точно нос в череп загнал. Порошин как медведь: мирный увалень, малину жрет, но не дай бог на его делянку залезть. Заломает. Потом, конечно, пожалеет, но сначала кишки выпустит. Борисов не дурак был.

– Какие отношения, прям Шекспир.

– А то! Не знаю, если честно, кто Гора на тот свет отправил. Ну, Викторию, допустим, Константин Венедиктович мог. Но Борисова? Нет. Да Усов весь полет просидел на своем месте. Я же тогда не стал в очереди стоять, ушел. Минут через десять смотрю, рассосалось. Пошел. Борисов сидел один уже, что-то мне сказал, но я не понял. Я решил, что он уже наклюкался. Потому что лицо у него было странное такое, как у обиженного ребенка. И речь такая же. Язык у него заплетался, что ли? Если учесть, что он почти один всю бутылку выпил, так неудивительно.

– Он ведь умирал в этот момент, может, помощи просил, – сказала Жанна.

Федулов развел руками:

– Может, и так. Сейчас легко выводы делать. Тогда я решил, что он в зюзю. Вышел из туалета, смотрю, Борисов в отрубе, рядом пустая бутылка, ну, сунул ее под олимпийку. Дальше вы знаете. Это же самое я следаку рассказал. Верьте не верьте…

– Да верю. Я тут вообще ни при чем. А чашка была? Обычная коричневая чашка. В таких мы еще чай, кофе разносили.

– Что-то стояло на столике. Вроде коробка с обедом. А чашку не помню.

– Но коробка точно была?

– Была, – Федулов радостно улыбнулся. – Это хорошо помню. Коробка стояла полная, даже не съедено ничего. Я еще удивился, почему Федулов от обеда отказался.

«Он и не отказывался, – мысленно объяснила она, – обед Борисов съел. И кто-то принес ему другой. Очень интересно». Она глянула на часики, прошло почти десять минут. Надо идти назад.

– Я первая, – сказала она, подходя к лестнице, – вы за мной, минуты через две.

– Какие шпионские страсти, – буркнул Федулов.

– Ради бога, идите, – она махнула рукой. – Объясните тренеру, что вы тут делали. Мне-то что. Мне на лед завтра не выходить.

Федулов вздрогнул, одними губами шепнул:

– Ну вас, идите уже. Навязалась на мою голову.

* * *

Никто, похоже, не обратил внимания на их краткое отсутствие. Следователя не было видно. Чашки он, что ли, до сих пор изучает? Итак, Борисов назначил Виктории свидание в туалете, велел принести коньяк. Виктория пришла. Борисов взял у нее бутылку, вышел, столкнулся с Федуловым и увел его, чтобы тот не увидел Викторию. Но не из-за благородных чувств, не желая компрометировать замужнюю даму, а потому, что не хотел давать Федулову козырь против себя. Он же мог его сдать Усову, а тот друг Мухина, ну и понятно, чем могло кончиться. Борисов усадил Федулова на задний ряд, предложил выпить, Федулов согласился. Они выпили. Виктория прошмыгнула мимо. Когда начали разносить обед, Федулов ушел к себе. Борисов остался. Понятно почему: там было удобнее пить незаметно. И тогда яда в коньяке еще не было. Иначе Федулов бы тоже умер.

После обеда Борисов жив, здоров, весел. Задирает коллег. Потом разговаривает с Аленой. Федулов возвращается через десять минут, как он сам говорит, но на самом деле, может, прошло и больше. Время в полете тянется по-другому. Борисов уже отравлен. Перед ним целая коробка с обедом. Он ее не просил. Ни Наталья, ни Майя, ни Антон не помнят, чтобы он брал второй обед. Значит, кто-то ему принес. Кто-то из тех, кто брал второй обед, или тот, кто не съел свой. Ох, она почувствовала, как закипает мозг. Итак, еще раз. Борисов взял рыбу и обед свой съел. Это она помнит очень хорошо, потому что коробку с остатками обеда она потом лично у него забирала. Стол перед ним был пуст. Он даже его сложил. Мешал он ему. Развалился на все три сиденья и потихоньку прихлебывал из горлышка, пряча бутылку под курткой. Как-то так. Тут она снова застопорилась. Все произошло в этот короткий промежуток между обедом и очередью в туалет. Или во время очереди. Во время. Надсадный рев мотора колыхнул стекла, заставив вздрогнуть. Взлет? Нет. Это у нее в голове. Снова дурацкий мотор поет песню. Может, пора сдаваться? Сколько можно испытывать судьбу? Возраст позволяет. Пока еще. Закончить какие-нибудь полезные курсы, найти работу в офисе с десяти до восемнадцати, пятница короткий день, суббота, воскресенье выходной. Тошнота подступила к горлу.

– Вам плохо? – крепкая рука взяла под локоть. Она выдохнула и позволила себе чуть обвиснуть.

– Немного. Спасибо, Ильяс Закирович. Волнения не идут на пользу здоровью.

– Пойдемте, я вас усажу.

– Если можно, то вон туда, – указала она рукой и подняла голову. Секунду они смотрели друг другу прямо в глаза.

– Вы никогда не сдаетесь?

Она слегка улыбнулась:

– У меня нет выхода. Как и у вас.

Показалось или Камаев чуть вздрогнул? Понятно, решил, что она знает его секрет. Ладно, с Камаевым она разберется потом, сначала дело.

Глава 20

Лаврушин и Мухин сидели рядом и тихо беседовали. Вернее, Мухин молчал, понурив голову, а Лаврушин ему что-то объяснял, а может, утешал. Не было слышно.

Камаев подвел Жанну к ним.

– Степан Андреевич, посмотрите за ней. Что-то мне не нравится, как она выглядит.

– Жанночка, что с вами? – Степан Андреевич выглядел озабоченным.

Она махнула рукой, села, откинулась на спинку и вытянула ноги.

– Устала. Нервы. Что-то голова закружилась. Все нормально. Вы же знаете, мы ваш боевой экипаж.

– Эх, девочки мои дорогие, – Степан Андреевич похлопал ее по руке. – Вот, Гена, все же людей надо беречь. Мало их. Вот ты своих бережешь. Я тебя за это ценю.

– Плохо, выходит, берегу, – Мухин говорил тихо и как-то обреченно. – И плохо знаю. Кто бы мог подумать… Костя, Костя…

– Ну хватит. Сам знаешь, чужая душа потемки. А душа ревнивца – темный лес.

– А могло убийство Борисова быть связано с его переходом в другой клуб? – спросила Жанна и выпрямилась. Мухин вытаращился на нее, словно увидел говорящую собаку. – Он же уходил от вас в эту, как ее, высшую лигу.

– Ну не в высшую, но в клуб, который может в этом сезоне туда попасть. Вообще-то это не афишировалось. Как вы узнали?

– Так это правда? Насколько я знаю, Борисов не делал из этого тайны. Много кому успел разболтать.

– Я же его просил как человека… – не договорив, Геннадий Павлович махнул рукой. – Хотя какая теперь разница. Да, мы его продали. С выгодой. Клубу нужны деньги. Хоккей дело затратное.

– А когда это стало известно?

– Да месяца три назад начались переговоры, потом согласовывали условия. Мы хотели, чтобы Борисов все же доиграл у нас до полуфинала хотя бы. Но не афишировали, чтобы слухи не ползли. Борисов ведущий игрок. Многие бы решили, что без него команда не вытянет.

– И что? Опять переходим к теме ставок?

– Это не запрещено. Но я не ставлю ни за команду, ни против. Если вы об этом. Не игрок.

– Гена, Гена, тихо, – Лаврушин попытался утихомирить друга. – Береги нервы.

– А чего она опять? Наверное, еще и следователю напела?

– Следователю… да, – повторила она. Встала.

Они проводили ее взглядами.

Перед дверью Жанна чуть помедлила. Может, она не права, может, не стоит ей лезть в это дело? Но пока она пыталась себя уговорить, кулак сам стукнул по гладкой поверхности. Что ж…

Хорхин удивленно поднял голову от стопки бумаг, которую внимательно изучал.

– Что-то еще вспомнили?

– Нет. Но есть пара догадок.

– Догадками сыт не будешь, – проворчал он, но все же указал на стул.

– Ой, Стас, простите, Станислав Георгиевич, что вы так невежливы с барышней. Барышня хорошая. Помочь нам желает. Так ведь? – Криминалист оторвался от чемоданчика с пробирками и подмигнул.

– Ай, иди ты, – Хорхин усмехнулся. – Не обращайте внимания, его иногда прорывает при виде живых. Его клиенты обычно молчаливы.

Жанна бросила мимолетный взгляд на продолговатое нечто, укрытое темной тканью. А ведь это может случиться с каждым, мелькнула быстрая мысль.

– Я примерно знаю, как его отравили, Борисова, только не знаю кто. Пока.

– Ну-ка, ну-ка… – Хорхин отложил стопку бумаг, в которых Жанна узнала протоколы допросов пассажиров, и подпер щеку рукой. – Интересно послушать.

– Значит, дело было так. Некто решил избавиться от Борисова и придумал весьма необычный способ. Так как в самолет практически невозможно пронести бутылку с жидкостью, то есть с ядом…

– Ну что-то не увидел прямо уж такой невозможности… – иронично заметил Хорхин. – Вот тренер этот просто чудеса ловкости проявил.

– Я же говорю, практически. Не думаю, что преступник обладает авторитетом тренера хоккейной команды. Так вот, вместо жидкости он отравил… чашку.

Хорхин вздернул брови, но промолчал.

– Чашек он заготовил несколько. Может, не знал время действия яда, может, еще по каким причинам. Одну он подсунул Борисову. Так как в самолете все свои, сделать это было нетрудно. Борисов выпил и умер.

– Ай, молодца! – воскликнул Валентин Семенович и даже руками всплеснул. – Барышня, давайте к нам, а? Повысите нам раскрываемость.

– Вот выгонят из авиации, обязательно.

– Подожди, Валентин, – Хорхин показал криминалисту кулак. – Хорошо. Есть такая возможность. Но почему никто не видел, как эту чашку принесли Борисову? Никто, – он схватил пачку протоколов и потряс ею. – Не по воздуху же она прилетела.

Жанна покачала головой. Не по воздуху. Тут-то и было слабое место ее умозаключений.

– Ее принесли в коробке с обедом. Она же у вас?

– Так точно, – Валентин Семенович встал и вытащил из сумки пакет с коробкой. Переглянулся с Хорхиным, получил немое согласие и положил пакет на стол.

– Посмотрим, посмотрим, – шептал он, натягивая перчатки. – Что тут у нас? Ага. Куриная грудка. Нетронутая. Салат. По виду тоже не тронутый. Масло, джем…

– Булочки нет, – Жанна встала так резко, что Хорхин отпрянул. – Там еще французская булочка должна быть, круглая. Ее вытащили, поставили вместо нее чашку, закрыли коробку и принесли Борисову. Ну шел кто-то по салону с ланч-боксом в руках. Обычное дело.

– А с чашкой не обычное?

– И с чашкой обычное. Но человеку, который задумал совершить нечто ужасное, всегда кажется, что все, глядя на него, понимают, что именно он задумал.

– Эк, – издал возглас Хорхин против воли. – А ведь есть такое дело. Сам об этом не раз задумывался. Да и преступники чаще всего на таком и прокалываются. Уделяют внимание мелочам и пропускают важные детали. Какую же деталь упустил наш преступник?

Жанна улыбнулась:

– Ее и упустил. Чашку. Чашка оказалась не из той партии. Мы бы и не заметили ничего, если бы не смерть Виктории.

Криминалист погрозил ей указательным пальцем.

– Э, милая барышня, тут вы неправы. Мы свой хлеб не даром едим.

– Я очень на это надеюсь, – Жанна постаралась улыбнуться как можно умильнее. – Вы вроде говорили, что знаете, каким ядом отравили Борисова и Викторию?

– Не знаю. Предполагаю. Точные данные только после вскрытия. Но… да. Вероятнее всего, рицин. Если знать, как выделить ядовитое вещество из семян клещевины, можно создать весьма сильный яд. Действует от пяти-десяти минут до двух-трех часов, в зависимости от дозировки. Тут еще и от массы тела жертвы зависит. Борисов был крупный парень, девяносто с лишним килограммов, преступник ориентировался на его вес. И он умирал где-то минут десять, может, пятнадцать. Если бы он был трезв, заметил бы, что что-то не так, но алкоголь притупил симптомы. Потом стало слишком поздно. Женщина, наоборот, была худенькая, ее яд убил практически мгновенно. Она выпила воды, и через пять минут все было кончено. Опять же, если бы она не истерила, не плакала, заметила бы, что стало труднее дышать, или бы кто-то другой заметил одышку, но, как говорится, преступнику и тут повезло.

– А вы бы успели ее спасти?

Валентин Семенович развел руками:

– На все воля божья и «Скорой помощи».

Жанна опустила глаза, выходит, жертвы были обречены. Но кто настолько коварен, что пошел на риск и убил двух людей на глазах у всех? Нагло и ничего не боясь. Возможно, тот, кому нечего терять. Но почему именно в самолете? Почему так?

– Я поняла!

Хорхин с удивлением смотрел, как стюардесса выбежала из комнаты, и сделал знак криминалисту следовать за ним.

Кирилл сидел, подперев щеку рукой, борясь с дремотой. Большая русая голова то и дело соскальзывала, и Алена подвинулась, подставив мужу плечо. Сверху на них упала тень. Алена подняла глаза.

– Алена, я спросить хотела, что у вас в сумке? – Жанна кивнула на объемную сумку, стоящую возле ее ног.

Та вытаращилась из-за странного вопроса.

– Какое вам дело? – Алена непроизвольно дернулась, разбудив мужа. Тот поморгал и сел прямо.

– Большое. Мне надо увидеть содержимое вашей сумки.

– А больше ничего не надо? На каком основании?

– На основании того, что идет следствие. Убиты двое. Мы вправе вести следственные действия. – Хорхин, подоспевший так вовремя, взял инициативу на себя.

– Без ордера? – Алена вздернула брови домиком. На ее кукольном личике они смотрелись бровками Пьеро, узнавшем о бегстве Мальвины.

– Досмотр личных вещей совершается без ордера. Лучше, конечно, с согласия владельца, но можно и без. Откройте сумку. Очень обяжете.

– Что вам нужно от моей жены? – подал голос наконец проснувшийся Кирилл.

– Ничего особенного, просто хотим ознакомиться с содержимым сумки.

– Кирилл, это произвол! Геннадий Павлович! Да вы с ума сошли, что ли?

Раздалось глухое роптание спортсменов. Мухин пробился вперед. Быстро оценил обстановку.

– Так, Кирилл, открой сумку. Покажи им всем, пусть успокоятся.

– Да, – Хорхин кивнул, – если вам нечего скрывать, то и бояться нечего.

– Откуда я знаю, может, вы туда уже наркотиков напихали, – проворчал Кирилл и поставил сумку на сиденье. Алена тихо вскрикнула.

Хорхин коротко хохотнул и покивал, поощряя Порошина не останавливаться. Алена, вцепившаяся в руку мужа, так и не отпустила ее, пока тот тянул молнию вниз.

– Ну вот, смотрите, – Кирилл распахнул сумку. – Что вы там хотите найти? Золото, брильянты?

Хорхин, вытянув шею, всматривался в чрево сумки, полное пакетов и контейнеров.

– Так, нам нужны понятые. Пригласите кого-нибудь из сотрудников аэропорта.

Дружный вздох пролетел над залом.

– Выложите вот это и это, – скомандовал Хорхин Порошину, когда назначенные понятыми двое охранников появились в зале, – сами, сами, чтоб не говорили потом, что менты подкинули. Теперь вот это. Хорошо. – Рядом с сумкой уже возвышалась гора пакетов. – А теперь это. Понятые, прошу зафиксировать, что в сумке была найдена упаковка одноразовых пластиковых чашек. В количестве… – Хорхин прищурился, считая. – Шести штук.

– И что? – Порошин стоял, гоняя желваки по лицу. – Весь цирк ради каких-то пакетов? В смысле чашек?

– Именно. Следствие считает, что эти чашки и послужили орудием убийства.

– Бред, с ума все сошли, – Кирилл посмотрел на притихшую жену.

– Это ваши чашки? – Хорхин посмотрел на Алену. – Разве нет?

– Мои, – с трудом разлепляя сухие губы, ответила она. – А в чем дело?

– Да, в чем дело? – Мухин придвинулся ближе и теперь стоял рядом с Порошиными, готовый встать на их защиту.

– В чашках яд, – пояснила Жанна. – Вот так и отравили Борисова и Викторию.

– С ума сошли? – Кирилл дернул плечом, снимая с него руку Алены, словно готовясь к драке. – Я больной, по-вашему?

– Не вы, – Жанна перевела взгляд на Алену и чуть отшатнулась от ярости, полыхнувшей в ее глазах. – Так, а что мы спорим? Давайте проведем эксперимент.

Она быстро, пока Хорхин ничего не понял, раскрыла пакет, вытащила чашку, налила в нее воды и протянула Кириллу.

– Вот. Выпейте. Докажите, что мы все придумали.

Кирилл выкатил глаза и потянулся к чашке. Бац! Алена стукнула его по руке, чашка выпала и покатилась по полу, разбрызгивая воду.

– Что и требовалось доказать, – сказала Жанна и попятилась, спиной ввинчиваясь в толпу, потому что Порошин готов был испепелить ее взглядом.

– Прости, – Алена повернулась к мужу. – Я просто не могла поступить иначе. Прости.

Глава 21

Иногда реальность размывается, стирает грани, плавно переходя в область иррационального. Может, и правда существуют некие параллельные миры, где живут такие же люди, но с иной судьбой. В детстве Жанна часто думала, что где-то рядом с ней, невидимая, живет еще такая же девочка, ее точная копия, с такими же хвостиками и разбитыми коленками. Но только у нее все немного не так. По ночам она придумывала ей приключения. Невероятные, полные неожиданных событий и открытий. Потом она выросла и забросила своего двойника. Правда, в последнее время ей все чаще хотелось, чтобы такой двойник у нее все же был. Он бы тогда принял на себя все плохое, что с ней случилось. И вот это нынешнее тоже.

Алена все еще стояла рядом с Кириллом, уткнувшись лицом ему в грудь. Совсем маленькая рядом с ним.

– Это неправда, – который раз повторил Порошин, с угрозой кидая взгляды на следователя и полицейских, маячивших неподалеку. – Ален, ты же это несерьезно? Ты не в себе. Она не в себе. Вы же видите?!

Алена оттолкнулась от него и сделала шаг назад.

– Я все расскажу. Только не при всех…

Хорхин сделал знак полицейским, и те принялись оттеснять толпу. Вскоре остались только Алена с Кириллом, Жанна и Мухин. Тот отказался уйти. Хорхин сильно не возражал.

– Да, это я отравила Борисова, – Алена сказала это и вдруг сдулась как шарик, стала еще меньше, словно истаяла. – Можно я сяду? – Она прошла и села рядом со своей развороченной сумкой.

– Зачем? – Кирилл внезапно побледнел. – Он… что-то сделал тебе? С тобой?

Мухин как-то странно хекнул, Жанна быстро глянула на него. Наверное, тренер знал о любимой забаве своего форварда. Вот же…

Алена печально улыбнулась.

– Нет, – мотнула она головой, – вернее, сделал, но не сейчас. Тринадцать лет назад.

– Алена! – Порошин крикнул это так, что все вздрогнули. – Вы же видите, что она не в себе. – Он повернулся к следователю и схватил его за грудки. – Вы понимаете, что она несет полную чушь?

– И что же случилось тринадцать лет назад? – Хорхин отодрал от себя его руки и отступил, одновременно дав сигнал полицейским, которые вскинулись на крик, что все в порядке.

Кирилл сел рядом с женой и взял ее за руку.

– Алена, приходи в себя.

По лицу Алены скользнула горькая усмешка, ладошки, стиснутые в замок, прижались к подбородку. Голос звучал монотонно, словно рассказывая историю тысячный раз.

– Тринадцать лет назад мы с братом катали парные танцы. Собирались на чемпионат. У нас все было так… хорошо, так радужно. А потом брат получил травму. Он тогда приехал на тренировку раньше меня, и там что-то произошло. Когда я пришла, он лежал на льду без сознания. Его еле спасли. Но он… стал инвалидом. Он не помнит, что произошло, он не может говорить, он ничего не может. Только мычать. Это не жизнь. Это кошмар. У него все забрали. Все.

– Это был несчастный случай, Ален, – тихо сказал Кирилл. – Там же было следствие, развязался шнурок, он споткнулся и упал. Просто так случилось.

Алена сидела с закрытыми глазами и на каждое его слово качала головой. Потом заговорила:

– У него был огромный синяк. На голени, вот тут, – она рукой показала место на ноге. – Если он упал спиной назад, откуда синяк на ноге спереди? Сначала я тоже поверила, что Глеб упал. Врачи сказали, что это необратимо, такая травма. Он никогда не встанет. Никогда. Я пыталась кататься одна, но… это было не то. Я не могла. Глеб был для меня больше, чем брат, больше, чем партнер по танцам. Но лед никогда не отпускает насовсем. Я приходила просто смотреть, как тренируются другие. Там и познакомилась с тобой, Кирилл. Ты помнишь. И вот тогда я увидела, какие синяки может оставить шайба. А ведь перед нами всегда тренировались хоккеисты. Кто-то из них и сделал это с Глебом. Я только не знала, кто это был. Лишь недавно я выяснила правду, но решилась не сразу. Сначала я просто много плакала. Ты помнишь, Кирилл, я тогда говорила, что это просто гормональный сбой? А потом… потом подумала, почему Глеб, такой добрый, умный, талантливый, сидит в инвалидном кресле, пуская слюни, а этот живет в свое удовольствие, ест, пьет, трахает все, что шевелится? Почему? Это несправедливо. Он должен был понести наказание. Я не хотела его убивать. Нет. Я много читала про рицин. Он должен был сделать его инвалидом. Чтобы до конца жизни он мучился и вспоминал, чего лишился. После того как раздали обед, я подсела к Игорю на последний ряд.

– Зачем ты Арама задираешь, Игорь? – укоризненно сказала Алена.

– А зачем ты всех защищаешь? Прям мать Тереза.

Алена пожала плечами и с улыбкой поставила перед ним коробку.

– Это тебе.

Игорь удивленно поднял брови.

– Закусывай, Игорь.

Игорь поднял брови еще выше.

– Ой, мне-то не ври. Я же прекрасно вижу, когда ты выпивший. У тебя глаза блестят. Ну и запах, конечно.

Игорь поднес руку ко рту, дыхнул в нее, понюхал.

– Шмонит, да? – нисколько не смущаясь, спросил он.

Алена кивнула и помахала перед лицом рукой.

– Завязывал бы ты, Игорь. Геннадий Павлович не будет это долго терпеть.

– Палыч? Ха! – Игорь хмыкнул.

– И все равно завязывай.

– Ну вот сейчас допью и завяжу.

Чуть поскрипывая, к ним подкатила тележка, которую везла стюардесса.

– Кофе налейте, – буркнул Борисов.

Стюардесса с растянутыми в улыбке губами подала чашку. Алена опередила Борисова и взяла чашку из ее рук. Тележка покатилась дальше.

– Выпей со мной, мать Тереза, – Игорь вытащил из-под куртки наполовину пустую бутылку.

Алена выглянула в проход и повернула к нему блеснувшие озорством глаза.

– А давай. Только ты мне в кофе налей. И обещай закусывать.

Она открыла коробку, вытащила из нее чашку, поставила перед Борисовым.

– Сюда наливай, Игорь. Ты с этой бутылкой спалишься совсем.

– Тебе не все равно?

– Нет. Завтра же матч. Если Палыч тебя от игры отстранит, команде трудно придется.

Борисов презрительно хмыкнул, но все же налил в чашку коньяк. Потом плеснул в подставленную Аленой чашку с кофе.

– Ну, давай тогда за игру.

Они чокнулись. Игорь выпил коньяк в два глотка. Шумно выдохнул. Алена пригубила кофе, чуть сморщила носик.

– Ароматно. Закуси, Игорь. Ну, пожалуйста.

– Я курицу терпеть не могу.

– Знаю. Другого ничего нет. Это Кирилла обед. А он спит весь полет. Но тут вот овощи есть. Возьми огурчик хотя бы.

Игорь сунул в рот огурец, похрустел, перемалывая крепкими зубами.

– Везунчик твой Кирилл, живет в раю непуганых идеалистов. Никаких договорняков, никаких подстав.

– А ты нет, что ли? Игорь, тебе грех жаловаться. Ты лучший игрок в команде. Геннадий Павлович тебя любит.

– Эх, Аленка, – Игорь показал на чашку. – Если б ты знала про меня правду. Всякое было. Но я еще всем покажу, кто такой Борисов. Вот они у меня где все. – Он сжал кулак и немного полюбовался на него. – Ладно, давай еще по одной.

– Ага. – Алена подставила чашку. – Только не много. Я пьянею быстро. Придется меня из самолета выносить, – она хихикнула. Щеки ее порозовели.

– Ничего. Алкоголь лучший друг девушек, слышала?

– Разве?

– Вон ты какая сразу красивая стала. Может, отбить тебя у Кира?

– Ой, – Алена засмеялась. – Не смеши. Зачем я тебе? У тебя и так нас как грязи.

– А я не хочу грязи. Хочу чистую. Веришь?

Алена без слов подняла чашку и чокнулась с Борисовым. Тот усмехнулся и опрокинул в себя коньяк.

– Кто мешает, Игоречек? Найди себе девушку…

– Угу, – Борисов хмыкнул. – Вот свалю от вас и сразу найду.

– Так это правда? Ты уходишь?

– А ты жалеть будешь, что ли?

Алена вздохнула и внимательно посмотрела на Борисова. Тот сжал челюсти, обозначив желваки на лице. Лоб его покрылся мелкой испариной.

– Нет, – сказала она, – не буду. Честно. От тебя много проблем. И не только команде.

– Честно. Ну и молодец. Не люблю лгунов. Пожалуй, мне надо выйти. Дай-ка…

Борисов попытался встать и тут же упал на сиденье обратно. Алена не шевельнулась, пристально вглядываясь в его лицо. Борисов потер грудь под расстегнутой олимпийкой.

– Плохо? – Алена чуть наклонилась к нему. – Ничего, скоро будет легче. Совсем легко.

– Ты о чем? – с трудом произнес Борисов, все еще силясь встать.

– Он тоже хотел быть чемпионом, хотел быть лучшим. И он мог. Мог стать лучшим. Но не стал. И я не стала. И ты… тоже не станешь.

Борисов дернул рукой, задев откидной стол, чашка с остатками коньяка упала на пол и покатилась куда-то под кресло. Алена придержала коробку, не давая ей упасть следом. Поднялась и, не глядя на него, пошла к своему месту.

– Я не хотела его убивать, – повторила Алена. – Он должен был почувствовать, каково это – лишиться всего.

– Вы не рассчитали с дозой, – сказал Хорхин.

– Очень даже может быть, что и так, – влез Валентин Семенович. – Если бы он не употреблял алкоголь, то, возможно бы, и не умер. Хотя восстановить работу внутренних органов было бы сложно. До конца жизни ему бы пришлось жить очень и очень трудно. Н-да-с.

– Ну ладно, – Хорхин почесал затылок. – Борисова понятно за что отравили. А гражданку Усову?

Алена подняла глаза.

– Не знаю. Я не планировала ее убивать. И не хотела. Я не знаю, как это вышло.

– Тоже случайность? Не слишком ли много случайностей? – следователь повысил голос.

– Не кричите на мою жену, слышите? – вскочил Порошин. – Кто дал вам право?

– А вы тут руками не машите, а то пойдете соучастником, ясно?

– Нет! – Алена тоже вскочила и вцепилась руками в мужа. – Кирилл! Слушайте, я во всем призналась. Мой муж ничего не знал. Клянусь! Где вам что подписать?

– Дурдом, – проворчал Хорхин и еще раз дал знак полицейским, что все в порядке. – Так, расклад такой. Всем отойти. Всем, я сказал. Или кто-то поедет не на матч, а в КПЗ. Лейтенант, – позвал он одного из оперативников, – обеспечьте порядок в помещении. Чтобы вот к этим рядам и близко никто не подходил. Да, и этого… освободите. – Он кивнул на Усова, сидевшего с вытянутой шеей и, кажется, совсем не понимающего, что происходит.

Полицейские двинулись на толпу, недвижимо стоящую возле места, где находились Порошины, оттеснили.

– Я не оставлю ее, – Кирилл угрожающе посмотрел на полицейских, пытавшихся увести его.

– Поверьте, молодой человек, вы делаете только хуже и себе, и вашей жене, – Валентин Семенович укоризненно покачал головой.

– Иди, Кирилл, – устало сказала Алена, – иди. Я в порядке.

– Вот-вот, – Хорхин бросил на них раздраженный взгляд, потом хлопнул криминалиста по плечу. – Давай, Валентин, быстро собирай улики и что тут тебе еще нужно. Не до вечера же тут торчать. А мы пока протокол напишем. Я даже оформлю как чистосердечное признание. Не думайте, у меня тоже сердце есть.

Жанну Хорхин тоже выгнал, она немного обиделась. Она им преступника на блюдечке, а ее вон поперли, мол, сами теперь разберемся. Никакой благодарности. Мухин уже вел под руку освобожденного Усова. Тот тряс головой как паралитик. Жанна отвернулась, не в силах смотреть на это, и встретилась взглядом с Камаевым.

– Ну, поздравляю, вы раскрыли преступление века.

Почему-то насмешка в его голосе взбесила ее.

– Не вижу повода для иронии, – сухо ответила она.

– Да, тот случай, когда преступник вызывает сочувствие больше, чем жертва. Если бы… если бы не второе убийство.

Она не нашла что сказать. Кирилл сидел в окружении товарищей по команде, обхватив голову руками.

– Ну-ка, отвалите, – Мухин подошел к ним, сел на быстро очищенное для него место и положил руку Порошину на плечо. – Кирилл, во-первых, возьми себя в руки. Слезами горю не поможешь. Помни, мы с тобой. Мы не просто команда, мы семья. Самый лучший адвокат будет вести это дело. Я позабочусь. Во-вторых, – он резко встал, – всех касается, парни. Мы команда. Мы – один за всех и все за одного. Беда одного – беда каждого. Тебе плохо, мы поможем. Но и спросим. У нас завтра игра. Мы потеряли Борисова. И многие решат, что «Буревестник» сдулся. Вы понимаете, о ком я. Наши соперники спят и видят, как мы сломаемся и сольем финал. Но нет. Мы докажем, что наша команда может играть в любом составе, в любом состоянии. Мы же гордые буревестники. Так? Не слышу?

– Так, – раздались нестройные голоса.

– Что? – Мухин картинно приложил раскрытую ладонь к уху. – Кто мы?

– Буревестники, – вразнобой прозвучало в ответ.

– Что мы делаем?

– Гордо реем, – четко сказал чернявый спортсмен и ткнул себя кулаком в грудь. На лицах замелькали улыбки.

– То-то! – Мухин поднял палец. – Гордо. Вот в чем дело. Позволит нам гордость завтра уйти с поля побитыми гагарами?

– Нет, – замотали головами игроки.

– Люблю вас, парни. – Мухин развел руки в стороны и положил их на плечи стоящих рядом с ним спортсменов.

Жанна с удивлением смотрела на странную церемонию братания. Рослые парни хватали друг друга за плечи, образовывая круг, головы их сблизились, речитативом разнеслась по залу некая речевка, в которой слабо угадывалась «Песня о буревестнике». Она невольно хихикнула и наткнулась на суровый взгляд Камаева, судя по всему, ему данная церемония казалась вполне уместной. Ну да, конечно. Суровое мужское братство, а она просто глупый пучок перьев, не понимающий ничего в настоящей мужской дружбе.

Она чуть отодвинулась и увидела Кирилла Порошина: он не принимал участия в коллективном поддержании боевого духа. Одной рукой он держался за лоб, словно при сильной головной боли. Широкие темные брови сошлись возле переносицы, возле рта гуляли желваки. Тут только Жанна заметила, как он необычайно красив: высокий, широкоплечий. Да, не броская восточная красота, как у Камаева, а вот эта, чуть смазанная, с первого взгляда незаметная, северная. Иван-царевич. А Аленушку его нечисть лесная в темное царство уволокла. И она к этому руку приложила. Вот же пакость! Ей стало неуютно. Словно оклеветала кого-то. Но ведь она просто искала истину. Но лучше бы не нашла. Бог с ней, с работой. Она сломала жизнь двум любящим друг друга людям. По-настоящему любящим. Придется с этим жить.

Порошин поднял глаза, и вместо ненависти Жанна увидела боль. Настоящую. Горло перехватило спазмом. Она сделала два быстрых шага ему навстречу.

– Кирилл, откуда Алена узнала, что Борисов виноват в несчастье с братом? Через столько лет?

Порошин смотрел на нее несколько, как показалось, долгих мгновений. Не мигая. Потом тряхнул головой, русая прядь упала на лоб.

– Это я, – прохрипел он. – Это я сделал. Я! Слышите? Это я Глеба толкнул!

Жанна испуганно оглянулась. Хоккеисты разомкнули круг, выпрямились.

– Что смотрите? – Порошин обвел всех безумным взглядом. – Да, это я виноват, что ее брат стал инвалидом. Мы дурачились и не хотели ничего плохого. Но так получилось. Нас отмазал тренер. Мы ему все рассказали, он велел молчать. Сказал, что парень сильно ушибся, и если мы не признаемся, то всем только лучше будет. Потом я с Аленой познакомился, как-то у нас все закрутилось. Я не сразу узнал, что у нее брат есть и что он… это тот самый фигурист. Я видел его. Алена водила меня к нему в интернат. Сказать, что я в шоке был, так ничего не сказать. Потом мы поженились. Глеба в хороший пансионат поместили, чтобы там за ним ухаживали, лечили, занимались. Несколько раз пытался признаться. Но каждый раз боялся. Боялся ее потерять. Она бы не простила. И все равно думал об этом. Хоть мне и говорили, что не стоит…

– Кирилл? – полный ужаса голос пригвоздил всех к месту. Алена стояла на другом конце зала и тянула к мужу руку. Хорхин придерживал ее за плечо, видимо, опасаясь, что она сорвется с места. – Что ты говоришь, Кирилл?

Порошин перемахнул через ряды скамеек так быстро, что Жанна и глазом моргнуть не успела. Навстречу ему выдвинулся полицейский, но Порошин как-то ловко боднул его плечом и тот отлетел на метр.

– Ален, это правда. Это я виноват. Я хотел тебе сказать…

Она отшатнулась и упала на сиденье, закрыв лицо руками. Кирилл потянулся к ней, но она закричала, словно увидела перед собой нечто ужасное. Тут на Порошина сзади навалились люди в форме, схватили за руки. Но он не подумал сопротивляться.

– Это ж… нападение на сотрудника при исполнении… – прошипел тот, кого толкнул Кирилл.

Хорхин поднял раскрытую ладонь, полицейский обиженно замолк.

– Значит, я все сделала неправильно? – Алена отняла руки от лица и посмотрела на Хорхина. – Я ведь спешила. Знала, что Игорь уходит из команды. Это была последняя игра с ним, последняя поездка. Просто невозможно. Нет. Не верю. Кирилл, скажи, что это неправда. Это не можешь быть ты. Ты не такой.

– Ален, это сделал я. Да сколько мне тогда было? Пятнадцать всего. Я не мог представить последствий. Не простишь, я знаю. Но жить с таким грузом не могу больше.

– Уведите меня отсюда, – Алена встала и протянула руки Хорхину. – Скорее только. Куда угодно. Хоть в подвал.

Сотрудник полиции выпустил плечо Порошина и вытащил из кармана наручники. Хорхин еле заметно качнул головой.

– Обойдемся и без этого, думаю. Алена Петровна, вы же не будете совершать глупости?

Алена удивленно посмотрела на него:

– Боитесь, что сбегу?

Хорхин усмехнулся.

– Да нет, другого. – Он поманил полицейского и, понизив голос, приказал: – Посади ее пока в машину и побудь с ней. Глаз не спускай, понял?

– Алена! – возглас Кирилла повис в пустоте.

Ни разу не обернувшись, Алена прошла на выход. Ее муж так и остался стоять с безвольно повисшими вдоль туловища руками.

Глава 22

Входная дверь открылась и закрылась с громким стуком. Хорхин ходил по залу, отдавая последние распоряжения сотрудникам полиции. Лаврушин следовал за ним и пытался выяснить, когда им дадут разрешение на взлет. За большими окнами стремительно темнело. Стрелки наручных часов показывали начало седьмого. Жанна поднесла их к уху, чтобы убедиться, что они идут. Неужели прошло всего четыре часа? Кирилл все еще стоял неподвижно, гипнотизируя двери, за которыми скрылась Алена. Странно, никто из других спортсменов не подошел к нему. Наоборот, все быстро рассеялись по залу. Краем уха Жанна уловила вздохи облегчения и надежды, что скоро их отсюда выпустят. Но вот Мухин, который не переставал что-то говорить Усову, держа его за плечо, оставил его и направился к Порошину. Тронул его за плечо, тот медленно повернул голову.

– Кирилл, пока суд да дело, назначаю тебя временно капитаном команды. Понял? Черт знает, когда нас отсюда выпустят, так что стратегию на игру начнем сейчас прорабатывать.

Кирилл молчал, казалось, он вовсе не понимал, что говорит тренер. Наталья рядом с Жанной шумно выдохнула и фыркнула, возмущенная такой бездушностью. Человек любимую женщину, можно сказать, потерял только что, а ему про какую-то стратегию талдычат. Но Жанне-то как раз был хорошо понятен тактический ход Мухина. Кирилла надо отвлечь, нагрузить его долей ответственности, чтобы не погружался в горькие мысли. Хороший психолог этот тренер, подумалось ей. Очень. Как там Степан Андреевич говорил, отец и мать своим подопечным? Да, повезло им.

Тренеру вроде удалось достучаться до Порошина: он опустил голову, повел плечами.

– Я останусь с ней. Тут. Или куда они ее повезут. Простите, Геннадий Павлович.

– Понимаю, Кирилл, понимаю, – Мухин похлопал его по плечу. – Давай не будем торопиться. Конечно. Подумай, прими правильное решение.

– Уже принял.

Кирилл повернулся, сделал пару быстрых шагов и наткнулся на взгляд Жанны, которым она сверлила его с ног до головы.

– Это же все из-за тебя, – он так резко остановился, что шедший за ним Мухин уткнулся ему в спину. – Если бы ты не ходила, не вынюхивала, Алена сейчас была тут, со мной. Это же ты, паскуда, виновата во всем. Ты…

Голос его был тих, но полон ненависти. Ясные глаза помутнели и казались глазами безумца. Жанна помнила его стремительный бросок через весь зал к жене. Эту машину и танком не остановишь. Она застыла, считая секунды до момента, когда он кинется на нее.

– Алена сделала то, что сделала, потому что не могла поступить иначе. Я тоже не могла поступить иначе. Да, она убила человека, которого считала виноватым в инвалидности брата, но Викторию она не убивала. И я могу это доказать, – торопливо выпалила она в надежде хоть как-то привести его в чувство.

Тут Мухин, опомнившись, схватил Порошина за плечо, возможно, применив какой-то болевой прием, потому что лицо его исказилось, а глаза приняли осмысленное выражение.

– Кирилл, сядь на место, – стальным голосом приказал Мухин. – Мы поможем твоей жене, я обещаю. Главное, сам не наделай глупостей. Понял?

Кто-то потянул Жанну за рукав, она увидела Наталью и послушно пошла за ней в другой угол зала.

– Кошмар! Он бы тебе шею свернул одним щелчком. Я говорила, что рейс этот нам запомнится. Скорей бы уже дали разрешение на взлет. Господи, как я устала. – Наталья приложила руки к вискам. – Все, наверное, буду проситься в учебный центр. Не могу больше. Черт с этой ипотекой. Пусть муж вторую работу берет. Что я одна-то за двоих пашу?

Жанна обняла ее:

– Перестань. Ты же не сможешь без неба. Это временная слабость. Все пройдет. Прилетим в Самару, прогуляемся по Струковскому саду, по набережной пройдемся…

– В Иверский монастырь хочу. На богослужение. Пойдешь со мной?

– Конечно, – Жанна погладила ее по спине. – Куда хочешь. Можно и в монастырь.

– А вот ты зря так. – Наталья погрозила пальцем. – Просто тебя еще жизнь не ставила в такие ситуации, когда только на высшие силы одна надежда. А вот случится такое, не дай бог, сразу по-другому заговоришь.

– Конечно, – криво улыбнулась Жанна. – Не ставила. Отойду на минутку.

Низко наклонив голову, она прошла в туалет. Виски ломило. Щеки пылали. Она тронула их ледяными руками и чуть не обожглась. Плеснула в лицо воды, похлопала по щекам ладонями, покусала губы. Сняла шапочку-пилотку, запустила в волосы пальцы и поскребла кожу. То, что сейчас случилось с Натальей, происходило с ней каждый раз до и после полета. Желание бросить все и забыть о небе. И горячий ужас от того, что это может исполниться.

Поступая в школу бортпроводников, она и не думала, что профессия станет для нее спасением. К тому времени она окончательно запуталась в жизни. Дни и ночи, проводимые в угаре вечеринок, тусовок, калейдоскоп людей разной степени адекватности, отсутствие цели, все это порождало в душе неясную тоску, а с ней и тревогу. Тоска глушилась в ночных клубах, тревога – коктейлями. Но долго так продолжаться не могло. Однажды утром она проснулась на чьей-то даче среди почти незнакомых людей, вышла на улицу босиком и услышала над собой звук самолета. Задрав голову, она смотрела, как ярко окрашенная стальная птица идет на посадку. Она видела круглые окна иллюминаторов, выпущенные стойки шасси. Аэропорт был рядом, и за час, что она простояла, пялясь в небо, она проводила на посадку штук пять самолетов разных моделей и расцветок. А ведь все они прилетели из тех мест, где она никогда не была и, наверное, не будет. Ноги у нее уже давно застыли на мокрой от росы траве, похмелье выходило крупной дрожью, зубы выбивали неравномерную дробь. Но она стояла и улыбалась, потому что знала: теперь у нее есть цель.

Шумно подышав и успокоив пульс, Жанна смахнула со лба остатки капель. Нет, она не сдастся так просто. Ничего. Все пройдет. И это тоже. Она пригладила волосы, смочив их водой. Пристроила на место шапочку. Улыбнулась сама себе в зеркале. Проделала ряд упражнений, которым научила Таня. Надуть щеки, вытянуть губы трубочкой. Нахмуриться, разгладить брови. «Чтобы твое лицо не выглядело маской, – объясняла Таня. – Когда ходишь три часа по салону, всем улыбаясь, улыбка становится искусственной. Как у американского менеджера. Ты ж не хочешь носить такой же фальшивый смайл? Ну вот, когда заходишь на кухню, снимай улыбку и делай вот так», – она надула щеки и хлопнула по ним ладонями, издав громкий пукающий звук. И расхохоталась. Посмеяться она любила.

В щелочку из туалета Жанна осмотрела помещение. Вроде все заняты своими делами. Хоккеисты разбились на три группы и что-то шумно обсуждали. Команда бортпроводников сидела к туалету ближе всего. Лаврушина не было видно, наверное, согласовывает с диспетчерами сроки вылета. Приоткрыв дверь пошире, она выскользнула и неторопливо пошла вдоль стены к закутку, за которым пряталась лестница на второй этаж. Нет, конечно, ничего предосудительного в ее поступке не было. Многие покуривали, не афишируя плохую привычку. Но ей не хотелось, чтобы об этом знали в команде. «Не будь слишком откровенной никогда и ни с кем, не подставляйся, – наставляла та же Таня. – Обязательно найдется гад, который вопьется в твой незащищенный бок».

Легко взбежав на второй этаж, она очутилась в темном зале. Где включается свет, она не знала, практически на ощупь вышла на балкон и остановилась, увидев контур человеческой фигуры. Человек обернулся, мелькнул огонек тлеющей сигареты.

– Так и думал, что ты тут объявишься. Ну и кто же убил Викторию?

– Вы? – Жанна вгляделась в его лицо.

– Ага. Нарушаю режим. Сигарету?

Жанна качнула головой и достала свою пачку. Федулов услужливо поднес зажигалку.

– Так что про Алену? Говоришь, не она Вику траванула?

Сигарета затлела, Жанна поперхнулась дымом.

– Ты пойми, Кирилл мне друг. Алена как сестра. Когда меня дисквалифицировали, от меня же все как от чумного шарахались. Только они меня тогда и поддержали. Верили.

Голос Федулова звучал приглушенно, и до нее не сразу дошло, что звук искажается у нее в голове. Опять? Она потерла виски.

– Вы знали про несчастный случай с ее братом?

Федулов задумался на секунду и кивнул:

– Конечно. Кирилл говорил. Алена не любила жаловаться. Это, знаете, такая «скорая помощь»: кому чем помочь, так она первая. Даже раздражало поначалу. Мы же привыкли, что никто просто так ничего не делает. Но Алена абсолютно бескорыстна. Я не представляю, что она могла совершить такое.

Жанна покивала. Да, трудно представить Алену в роли убийцы, но это так. Возможно, она долгие годы жила с этим чувством несправедливости, ведь судьба отняла у нее не только брата, но и возможность реализоваться в спорте.

Что такое спортивный азарт, Жанна представляла хорошо. Она сама ушла из спорта, когда поняла, что никогда не сможет чисто откатать программу. Не дано. Каталась она неплохо, но и только. Выше третьего места не поднималась. Это было очень обидно. До слез. Возможно, ей не хватило упорства. Но больших амбиций у нее никогда и не было. И все это соперничество не для нее. Слишком нервно. А вот Алена, кажется, так и не смирилась с потерей. Да, и пыталась отыграться на карьере мужа. Он заменил ей брата в каком-то смысле. И вдруг Алена узнает, что человек, который сломал ей жизнь, находится совсем рядом. Да еще и такой довольно неприятный тип. Наверное, ее не слишком терзали муки совести, когда она поднесла ему отравленную чашку. Или терзали? Но откуда она узнала про Борисова? Вернее, кто ей сказал, что это сделал Борисов? Кто-то, кто хотел навредить ему?

Она докурила сигарету и выбросила окурок. Федулов все еще ждал ответа, смотрел с любопытством. А ведь он мог. Имея такой зуб на Борисова, мог придумать такую историю.

– Так ты уже следователю рассказала?

– Что?

– Ну, про то, что Алена не убивала Вику?

Жанна помотала головой. Она и не могла ничего рассказать, у нее были только догадки на уровне интуиции.

– Ясно, – Федулов усмехнулся. – Ладно, пойду. Там тренер собрание затеял насчет завтрашней игры.

– Так матч состоится?

Федулов удивленно посмотрел на нее:

– Если мы не выйдем на поле, нам засчитают техническое поражение. Это раз. И потом, ну умер Борисов, нехорошо, конечно. Но мы-то все живы. Если долетим все же до Самары, то игра обязательно состоится. Если выйдем в финал, то… Ну, короче, сможем взять кубок. Если победим. А это совсем другое дело. Это два.

– О, конечно, – согласилась она. – Совсем другое.

Федулов вышел. Летное поле перед зданием аэропорта освещалось прожекторами. Взлетная полоса длиной более двух километров уходила вдаль вереницей огоньков. На той стороне аэродрома темнела башня диспетчерской. Вдали сияли окна жилых кварталов. В лицо ей дунуло ветром: лизнуло теплым языком и унеслось прочь. Наверное, надо все же поговорить со следователем. Или… ну не дураки же они, сами разберутся. Если захотят.

Она толкнула дверь и оказалась в темноте. Ах да, свет же тут не горел, и узкие окна под самым потолком ловили только редкие сполохи уличных фонарей. Жанна сделала шаг к выходу, и тут же что-то шевельнулось чуть впереди. Или показалось? Она чуть попятилась, пристально вглядываясь в темноту. Да нет же. Там никого нет. Но сердце уже пропустило пару ударов. Кажется или темнота впереди в одном месте образует еще более темное пятно, продолговатый сгусток… в виде человеческой фигуры? Жанна сделала еще шаг назад. И сгусток впереди тоже качнулся ей навстречу. Безмолвно. Сердце пропустило еще удар. Жанна чуть сдвинулась к стене, пытаясь нашарить ручку двери на балкон. Но рука прошлась по гладкой поверхности. А если там никого нет и все это чудится? Но тут ее лица коснулось легкое движение воздуха. Тот, кто стоял там, в темноте, сделал шаг. Почти неслышный. Ее уши, заточенные отсекать ненужное и вычленять основное, уловили это невесомое движение и дали команду в мозг: «Бежать!»

Глава 23

Мягкое покрытие пола чуть скрадывало звук, Жанна бежала в темноте, выставив перед собой руки, рискуя наткнуться на стену. Того, кто преследовал ее, не было слышно, но страх гнал ее вперед. Может, ей все только показалось. Теперь уже все равно. Ею завладел инстинкт, ужас загнанной дичи. Она металась в темноте, пока не споткнулась обо что-то и не растянулась на полу, больно ударившись коленом. Где-то по дороге с нее слетела пилотка. Она села, поджав ноги, безрезультатно пялясь в сумрак. Глаза, немного привыкнув к темноте, видели неясные контуры стен и каких-то перегородок. Никто не двигался, никто не дышал, подкрадываясь к ней. Может, она точно сходит с ума? Ей все показалось. Конечно.

Негромкий звук заставил ее вздрогнуть. Это чьи-то шаги или просто что-то где-то скрипнуло? Она перевела дыхание, осторожно, сквозь зубы. Если она никого не видит, значит ли это, что здесь никого нет? Она представила себе расположение дверей на втором этаже. Та дверь на первый этаж, через которую пришла она, для нее сейчас недоступна. Дверь на балкон осталась тоже позади. Балкон был длинный и шел вдоль всего фасада, вероятно, имел еще один вход, на другом конце. Если добраться до него и выйти на балкон, можно будет подать сигнал. Закричать. Там где-то должны быть полицейские. Пусть она будет выглядеть смешно, плевать. Пусть окажется, что это ее глупые бабские страхи. Она готова стать посмешищем для всего экипажа на долгое время. Да пусть вся авиакомпания потешается. Сейчас ей хотелось только одного – выбраться отсюда и вновь очутиться в зале ожидания, сидящей на старом затертом кресле.

Жанна осторожно повернулась и на четвереньках поползла в сторону предполагаемой двери на балкон. Туфли мешали, и она скинула их. Колени ныли, соприкасаясь с жестким полом, но она медленно продвигалась в нужную сторону. Кругом было тихо. Она представила, как нелепо выглядит сейчас. И тут же отмела эту мысль. Дверь должна быть где-то рядом. Да, вот ручка. Она осторожно поднялась и чуть постояла, приподнявшись на цыпочках, готовая сорваться на бег при малейшем шорохе. Ей все показалось. Она глупая истеричка.

От стены, метров в двух от нее, отделилась тень. Взвизгнув, Жанна метнулась к двери на балкон, толкнула ее, ввалилась внутрь и прижалась к ней спиной. Дверь стукнула ее по затылку. Кто-то снаружи попытался открыть ее. Жанна сползла вниз, уперлась в бетонный пол босыми ступнями и стиснула зубы. Если он нажмет чуть сильнее, она не сможет его удержать. Но дверь больше не двигалась. Он ушел? Нет. Вряд ли. Не для этого же он крался за ней. Или просто кто-то хотел попугать ее?

Она медленно встала, все еще налегая на дверь всем телом. Вытянула шею, пытаясь рассмотреть кого-нибудь внизу. Где-то же должна стоять полицейская машина. Отойти от двери было страшно. Балкон заканчивался узкой зигзагообразной лестницей, ведущей куда-то до самой крыши. Рассматривая лестницу, она пропустила момент, когда дальняя дверь внезапно открылась. Жанна замерла, не зная, что делать: то ли орать, то ли убегать неизвестно куда. Человек вышел на балкон, постоял, засунув руки в карманы, а потом не торопясь направился к ней. Где-то по дороге он вытащил что-то из кармана, и вскоре его лицо осветило пламя зажигалки. Жанна выдохнула, узнав Мухина.

– Вы курите? – спросила она, стараясь говорить спокойно, но голос предал, сорвавшись на писк.

– Нет. Но иногда можно. У Самсона вот сигареты отобрал. Зараза. Ведь клялся, что не курит.

Жанна промолчала. Вероятно, тренер застукал Федулова, когда тот спускался со второго этажа. А ведь она думала, что именно он преследовал ее в темноте. Или ей все же померещилось? Может, у нее начались видения, как у той французской тезки? Неужели придется сдаваться мозгоправам? Психотерапевт, которого посещала Жанна, уверяла, что ничего страшного с ней не происходит. Она как-то пыталась описать те странные приступы, которые происходят с ней перед тем, как должна случиться какая-то неприятность. Но та, видно, ей не очень поверила. Завела старую песню, что это надуманная ситуация, защитная реакция организма, связанная с недостатком каких-то веществ в организме. Прописала антидепрессанты и витамины. Витамины были съедены, антидепрессанты пошли в мусор. Но все же специалист она была хороший, и многие вопросы удалось решить с ее помощью. Интересно, спортсмены ходят к психоаналитикам?

– Я все думаю, почему Алена решила, что в несчастье с братом виноват Борисов?

Мухин пожал плечами:

– Да кто же ее знает.

– И почему Кирилл сказал, что он хотел признаться, но ему сказали, что не стоит этого делать. Он ходил к психологам?

Мухин снова пожал плечами:

– Не знаю. Вроде не ходил. Но…

Лицо Мухина было спокойным и даже каким-то равнодушным. Жанна вспомнила восхищение Лаврушина тем, как тренер печется о своих игроках. «Он им отец и мать». Кому еще Порошин мог поведать о своих терзаниях? Только тренеру. И, конечно же, Мухин знал о том, что случилось с братом Алены. Она же ему и рассказала, наверное. Мог он как бы случайно проговориться, что Борисов некогда избил на катке фигуриста? Но зачем? Подставить своего лучшего игрока? Странные отношения у них были. Со слов того же Федулова и Алены, Борисову все сходило с рук. На каком основании?

– Он вас шантажировал? – слова вырвались у нее раньше, чем она успела прикусить язык.

Мухин поперхнулся дымом.

– Борисов что-то знал и пользовался этим? Алена говорила, что Борисов что-то упоминал о договорных матчах. Не знаю, что это, но, наверное, не очень правильная вещь. Поэтому вы сделали его капитаном? В обход Кирилла. Ведь он больше подошел бы на эту роль.

– Ну-ну, – хохотнул Мухин. – Любопытная вы дамочка. С фантазией.

– Алена была девушкой упорной, для достижения цели могла и горы свернуть. А тут все совпало: Борисов стал для нее не просто соперником мужа, но и личным врагом. Очень тонко. Степан Андреевич рассказывал про ваш цветник. Про травы. Думаю, и клещевина у вас там есть.

Язвительный смех послужил ей ответом.

– Да уж. Интересно, это частые перелеты так действуют на психику? Клещевина – садовое декоративное растение. Не запрещенное к разведению. Тут у вас совсем ничего не сходится. – Мухин оперся на балконное ограждение.

– Вы даже не удивлены? Не возмущаетесь?

– О, конечно. Наверняка в ваших любимых сериалах именно так и поступают злодеи. Но это не сериал. Это жизнь. Алена убила Борисова из личной мести. И это факт.

– А Викторию? Тоже из личной мести?

Мухин картинно выгнул брови.

– Разве не вы утверждали, что Викторию убила не Алена?

– А разве я вам об этом говорила? Я сказала это Кириллу.

Мухин улыбнулся:

– Сказали ему, а услышал я. Кириллу сейчас ни до чего нет дела.

– Поэтому пошли за мной на второй этаж? Хотели выяснить, что я знаю?

– Да что вы можете знать? Вы? Глупая стюардессочка. Наверняка только и мечтаете о том, как залезть в штаны этому вашему красавчику, второму пилоту. Интересно, как часто он вас всех дерет во время полета? Или у вас расписание составлено?

Гнев залил ее по самую макушку, и она выпалила то, что вертелось у нее на языке, но до поры до времени сдерживалось неуверенностью.

– Борисов общался с Викторией, он был хвастун и мог рассказывать ей, как ловко он держит на крючке самого Мухина. Когда у Виктории нашли телефон Борисова, она заявила, что знает, кто его убил, кому была выгодна его смерть. Вы подумали, что она имеет в виду вас. А, наверное, так и было. И подсунули ей чашку из сумки Алены. Налили в нее воды. Все занимались Викторией, никто не обратил внимания, что вы копались в сумке Алены, что это вы подали Усову чашку с водой.

– Потрясающе! – Тренер в восторге ударил кулаком по железной перекладине перил. – Что вы принимаете? Тоже такое хочу.

Жанна почувствовала, как трясутся руки. Что она делает? Зачем? Эти ее догадки – всего лишь догадки. Мухин прав. Но он напугал ее. Когда крался за ней в темноте. Если это был он. И еще он… сказал гадкие вещи про нее и Камаева. И она не сдержалась.

Она вытащила сигарету и прикурила не с первого раза: палец соскальзывал с колесика зажигалки.

– Помочь? – насмешливо спросил Мухин. – В ваших рассуждениях есть определенная логика. Но… вот в чем вопрос. Откуда я мог знать, как и чем отравили Борисова? По-вашему, я знал про отравленные чашки? Откуда?

Жанна опустила голову. Этот вопрос действительно сводил на нет все ее выводы. Или Алена и Мухин действовали заодно, тогда Мухин должен был сразу избавиться от сообщницы, опасаясь, что она его выдаст. Или Алена осуществила свой план сама, но тогда Мухин не мог знать про чашки в ее сумке. Это недоказуемо.

– Если Кирилл признается, что делился с вами своей детской историей с фигуристом, и Алена поймет, что вы ее обманули специально, то может и догадаться, что это вы подтолкнули ее к совершению преступления. Рассказывали про ядовитые растения, про способы изготовления ядов… ну мало ли как вы могли это провернуть. А чашки… возможно, Кирилл вспомнит, что вы бывали у них дома. Могли видеть ее приготовления. Я не знаю…

– Так это если Кирилл признается, если вспомнит то или это. Слишком много если. А по факту у вас ничего нет. Одни лишь бабские бредни.

– На чашке должны были остаться ваши отпечатки.

– Ой, не смешите. Там еще отпечатки Усова и Алены. Я мог случайно взять чашку в руки после того, как Виктории стало плохо. Перестаньте уже придумывать.

– И на пакете тоже, – Жанна осмелилась посмотреть ему в глаза. – Чашки были в пакете. Чтобы достать их, надо было дотронуться до пакета.

– А вот на пакете моих отпечатков точно нет, – усмехнулся Мухин.

– Потому что… – Она потерла лоб. Перед глазами вновь прокрутилась картина недавних событий. Дрожащий Усов, поддерживающий его Мухин и белая, словно мертвая рука. Мертвая? Ну конечно! – Потому что вы были в перчатках. Такие тонкие латексные. Как у врачей. Вы положили руку Усову на плечо, когда пытались оттащить его от тела жены, и рука была в перчатке. Я вспомнила.

– О, ну и засуньте это воспоминание куда подальше. Не позорьтесь. Какие перчатки?

– Вряд ли вы могли выкинуть их куда-то далеко. Если полиция поищет как следует, то найдет, – она сказала это вполголоса, словно рассуждая вслух.

Мухин вдруг сильно закашлялся.

– Какая вы упрямая. – Он еще раз кашлянул в кулак и повертел мощной шеей. – Может, я их на улицу выкинул, вон туда, – он махнул рукой.

Жанна непроизвольно повернула голову, и тут же ее горло сдавили сильные пальцы. Она видела глаза Мухина, абсолютно бесстрастные, спокойные, как у мраморного истукана. Он душил ее, и ни один мускул не дрогнул на его лице. И она ткнула в это лицо почти дотлевшей сигаретой. Раздался крик, стальной захват исчез, и воздух с шумом вошел в ее легкие. Мухин держался за лицо, спасительный вход был в двух шагах за его спиной, но он уже раскинул руки, норовя схватить ее. Она повернулась и быстро добралась до узкой лестнички, зацепилась за стальной поручень и побежала вверх, чувствуя сквозь тонкий капрон ледяной холод металла. Сзади раздался злой рык. Лестница под ней задрожала. Нога соскользнула, она еле успела подтянуться обратно руками.

На плоской крыше, залитой битумом, кроме нескольких невысоких столбиков дымоходов укрыться было негде. Жанна подбежала к краю, с трудом посмотрела вниз. Чуть левее здания стоял полицейский автомобиль, рядом с которым виднелось несколько человек в форме. Она громко окликнула их, замахала руками. И тут небо окрасилось всполохами, мощный рев заполонил пространство. По взлетной полосе, набирая скорость, мчался приземистый самолет. Жанна почувствовала движение за спиной и отпрянула в сторону. Ухмыляющийся Мухин стоял в двух шагах и разминал кисти рук.

– Пора в полет, дорогуша, – сказал он. – Ремень можно не пристегивать.

Глава 24

Жанна метнулась в сторону, но Мухин сделал молниеносный бросок ей наперерез. Она метнулась в другую, и снова он преградил путь.

– Обойти меня не получится, дорогуша, – засмеялся Мухин.

Теперь он был совсем рядом. С земли все еще раздавался звук турбин самолета.

– Помогите! – крикнула она, не особо надеясь перекричать взлетающий самолет.

– Что? – Мухин приложил ладонь к уху. – Что ты там пищишь?

Он кинул взгляд в сторону. Гул моторов стал тише: самолет оторвался от земли. Мухин осклабился и бросился вперед, сильная рука схватила ее за плечо, он подтолкнул ее на самый край. Ее крик разлетелся по всей окрестности. Что-то с силой дернуло ее назад, заставив упасть на землю. Она съежилась, прижав колени к груди. Прямо перед ней катались по битумному покрытию двое мужчин, переплетенные в яростной схватке. Мухин и…

Она не сразу узнала во втором Камаева. А узнав, похолодела. Мухин норовил схватить противника за шею, взять в удушающий захват. Камаеву пока удавалось выворачиваться.

– Ильяс! – заорала она.

Камаев ударил Мухина коленом в живот. Раздался вздох. Противники расцепились. Камаев вскочил первым. Ударил пытающегося встать Мухина ребром ладони по шее. Тот упал на одно колено. Камаев чуть отступил. Мухин покачался, словно пьяный, и медленно повалился ничком.

– Ильяс! – еще раз крикнула Жанна и бросилась к Камаеву. Повисла на нем, уткнувшись носом в расхристанный китель. Тот постоял немного и медленно отодвинул ее от себя.

– Как вы, Жанна Викторовна? С вами все в порядке?

Она подняла глаза, не понимая вопроса. Ему пришлось взять ее руками за плечи и немного встряхнуть. Только тогда она пришла в себя и кивнула.

– Как вы тут оказались? – слегка заикаясь, спросила она.

– Искал вас, – недовольно пояснил Камаев.

– Меня? Правда? – глупая улыбка растянула ее губы. – О!

– Нам разрешили взлет. Степан Андреевич приказал готовиться к посадке пассажиров.

– О! – повторила она и тряхнула головой.

– Придите в себя, Жанна Викторовна! – раздраженно бросил Камаев. – Что вы тут делали? Почему этот человек напал на вас? Что вообще происходит?

Она вздохнула. Как объяснить, что происходит? Камаев спас ей жизнь, вот что происходит. Она хихикнула. Невероятно!

– Он убил Викторию. А я об этом узнала. Вот.

Камаев недоверчиво покачал головой.

– Вы ему об этом сказали? Вот там, на балконе? На что вы рассчитывали? Это верх беспечности.

– Вы серьезно?

– Конечно. Каждый должен заниматься своим делом. Полиция своим, бортпроводники своим. Вы понимаете, чем могло все это закончиться?

– А как же наш уговор, что надо распутать это дело, что мы в одной лодке и все такое?

– Я не предполагал, что вы начнете изображать Кейт Беккет[4].

Жанна вытаращилась на него. Второй пилот, суровый как предполетная подготовка, смотрит сериалы?

Мухин пошевелился, Жанна испуганно схватила Камаева за рукав. Тот вздохнул и потянулся к брючному ремню. Пока Камаев связывал Мухина, ей все же удалось привлечь внимание полицейских внизу. Те, задрав головы, с удивлением смотрели, как с крыши им машет какая-то ненормальная с растрепанными волосами.

* * *

Пока Камаев объяснялся сверху с полицейскими, Жанна подошла к той самой лестнице, глянула вниз и поняла, что не сможет по ней спуститься. Вообще непонятно, как она решилась по ней залезть. Страх делает людей безрассудными.

– Вы сможете спуститься самостоятельно? – спросил Камаев, увидев, как она нерешительно топчется у края.

– Нет, конечно. Я высоты боюсь.

– Очень смешно, – фыркнул Камаев.

– Да, а еще летать.

– Еще смешнее. Ну, раз вы не утратили чувство юмора, значит, все с вами в порядке.

– А вы уже научились понимать шутки?

– По-вашему, у меня нет чувства юмора?

Жанна чуть улыбнулась.

– Хорошо, – Камаев взялся за поручень лестницы, – давайте я буду спускаться первым, а вы за мной.

Жанна представила себе эту картину и громко расхохоталась. Она будет висеть пятой точкой над головой Камаева, а он…

– Может, еще поддерживать меня будете?

Камаев нахмурился. Посмотрел на нее, потом на лестницу, повращал глазами, где-то в глубинах его воображения все же нарисовалась живописная картина их спуска, и он досадливо дернул ртом.

– Ну, тогда вы спускайтесь первой.

– Не могу, мне страшно.

– На высоте десять тысяч метров не страшно, а какая-то дохлая лестница вас испугала?

– Именно, что дохлая, вдруг она отвалится. Нет, я останусь на этой крыше. Будете взлетать, помашите мне крыльями.

Тут в битумной черной поверхности открылся квадратный люк. Из него выглянул человек в фуражке. Жанна облегченно вздохнула. Конечно, тут должен быть нормальный выход на крышу, а не это хлипкое недоразумение. Следом за полицейским на крышу поднялся Хорхин. Окинул взглядом картину: растрепанная стюардесса, измочаленный пилот и человек со связанными за спиной руками, и недоуменно посмотрел на Камаева.

– Вот она все объяснит, – тот указал на Жанну и даже отошел в сторону.

Жанна мысленно пообещала ему недоложить в кофе сахар. Ладно, не хочешь лавры победителя, так и быть.

– Этот человек, умело манипулируя Аленой, спровоцировал ее на убийство Борисова, а потом убрал Викторию из опасения, что она может знать истинного зачинщика всей этой истории.

Хорхин потряс головой.

– И за это вы его связали? Предварительно еще и побив? – он вгляделся в лицо Мухина.

Жанна возмущенно надула щеки. Еще и статью на нее сейчас повесят за причинение телесных повреждений.

– Нет, это была самооборона, – включился Камаев, тоже осознав, что дело может запахнуть керосином. – Этот человек напал на девушку, я пытался ее спасти.

Жанна улыбнулась, пользуясь тем, что в темноте ее лицо вряд ли было отчетливо видно. Камаев осознал все же, что только что спас женщину от смерти. Вот бы предварительно заключить с ним пари. «Коли спасете вы девицу, на ней обязаны жениться»[5].

– Что смешного, Жанна Викторовна? – Хорхин считал ее радостную физиономию. – Это, между прочим, не шуточки.

– Смотрите, он меня душил, – она задрала голову и ткнула себя пальцем в шею, где все еще болели мухинские отметины. Хорхин заинтересованно посмотрел. – А еще пытался скинуть с крыши. Если бы не Ильяс Закирович, сейчас вы бы рассматривали содержимое моих мозгов на травке.

– На бетоне, – поправил Хорхин.

– И там тоже, – Жанна улыбнулась и вдруг охнула.

– Что? – воскликнули хором Камаев и Хорхин.

– Нога. – Она потерла колено. – Упала неудачно.

Хорхин выдохнул. Махнул рукой, указал на открытый люк.

– Идемте, будем разбираться, кто прав, кто виноват. Ох уж этот день. Такой день один за месяц засчитывать надо.

– И молоко за вредность давать, – поддакнула Жанна, с опаской заглядывая в люк. Лестница там была вполне себе приличная, достаточно прочная на вид, и она осторожно ступила на первую ступеньку и обернулась к следователю.

– Вам надо искать перчатки. Те, которыми он пользовался, чтобы достать чашки из Алениной сумки. Он не мог их выбросить слишком далеко. А может, и правда с балкона кинул?

– Вы когда-нибудь угомонитесь? – Хорхин переглянулся с Камаевым.

Жанна укоризненно посмотрела на них и похромала по лестнице вниз.

Здесь везде горел свет. Помещение, где еще недавно она бегала испуганным зверьком, не таило теперь никакой угрозы. На полу отыскались брошенные ею туфли. Полицейские спустили связанного Мухина, но по приказу следователя сняли ремень и надели наручники.

Потом они оказались на первом этаже. Хорхин, предвидя реакцию спортсменов, велел быстро вывести тренера из помещения. Никто из них даже не успел ничего толком сообразить.

Наталья с любопытством посмотрела вслед Хорхину, перевела взгляд на Жанну, потом на Камаева и громко ахнула, закрыв рот ладошкой.

– Это не то, что ты подумала, – усмехнулась Жанна и повернула скрученную вокруг талии юбку.

– А что я подумала? – с видом невинной простоты хлопнула Наталья глазами.

Камаев обернулся на них. Посмотрел на Жанну, та сразу проверила, на месте ли все пуговицы на блузке. К счастью, ни одна не оторвалась. Чего нельзя было сказать о Камаеве. Рубашка на нем распахнулась, являя взору кусочек лепного торса. Он прокашлялся, запахнул китель и быстро пошел к Лаврушину, который смотрел на него с каким-то почти детским удивлением.

– Вы сделали это? – полушепотом спросила Наталья? – Ну ты даешь!

– Иди ты. – Жанна покрутила пальцем у виска. – Мы преступника ловили.

– О! Каких только названий для сего процесса не придумают, – ухмыльнулась Наталья, и Жанна поняла, что подруга просто прикалывается.

Лаврушин слушал Камаева и понимал, что опять они никуда не полетят. По крайней мере, в ближайшие полчаса. Нет, ну что за жизнь такая? Что за рейс? Что за ерунда? Одно радует, судебного иска к авиакомпании не будет. Он повеселел. Ничего, и не такое переживали.

Спортсмены, так и не понявшие, что произошло, громко спорили. Кто-то призывал идти на штурм дверей. Кто-то ратовал, что надо звонить менеджеру клуба. На этом фоне стоически выглядели члены фанатского клуба. Они опять что-то ели, судя по их шевелящимся ушам.

Дима, видимо, не допущенный в этот тесный кружок по интересам, степенно прохаживался по залу, грея в руках стаканчик с кофе. На лице его блуждала странная улыбка.

Жанна вышла из туалета, где пыталась привести себя в порядок, и столкнулась с ним взглядом. Он издали церемонно поклонился и громко сказал:

– Ну как оно? Слухи о ранней импотенции у пилотов сильно преувеличены, я так полагаю?

Жанна покрутила пальцем у виска и оглянулась на Наталью. Та в ответ только скорчила гримасу. Ну как бы да. Ее репутации нанесен значительный урон. Ладно Дима, что с дурака взять, но Майя и Антон тоже не сводили с нее любопытных глаз и о чем-то тихо перешептывались. Так что народная молва теперь надежно связала ее грехопадение с именем второго пилота. Бедный Камаев. С его-то репутацией закоренелого женофоба. Она вдруг засмеялась. Это же просто уморительно. Смеяться было больно. Она потрогала шею. Синяки на ней действительно походили на следы засосов. Можно представить, какие нескромные картины сейчас рисуются в воображении всех этих людей, что рассматривают ее с таким нездоровым любопытством.

«Не обращай внимания на сплетни, – наставляла Таня, – и никогда не опровергай. Из каждой сплетни можно извлечь выгоду. Надо просто посмотреть на нее под другим углом». Какую же выгоду она сможет извлечь из этой сплетни? Ну, хотя бы такую, что Дима больше не будет доставать ее нытьем «давай попробуем еще раз». Димочка слишком щепетилен и брезглив. Вот и пусть умоется.

К ней подошел полицейский в форме.

– Пройдемте со мной. Вас ждет следователь.

Она вздохнула. Что ж, назвался груздем… придется лезть в кузов.

Глава 25

Хорхин мрачно постукивал дешевой ручкой по бланку протокола. Допустим, что все, что рассказала стюардесса, было правдой. А доказательства где? Догадки к делу не пришьешь. Задержанный Мухин спокойно сидел и усмехался. Видимо, понимал, что, кроме нападения на стюардессу, предъявить ему нечего. «Бес попутал, – объяснил он случившийся инцидент, – переутомился. Готов оплатить лечение, компенсировать убытки. Да вы и сами знаете, что даже если и дадут, то условно. У меня хороший адвокат».

– Получается, доказательств у вас нет, – повторил он.

– А перчатки? – не сдавалась Жанна.

– Для начала надо их найти. И потом, это все косвенные улики. Допустим, найдем перчатки, допустим, даже экспертиза покажет, что он их надевал. И?

– У него был мотив, – упрямилась Жанна. – Борисов шантажировал его и, видимо, достал до последней стадии. Значит, у него был компромат. Что-то существенное. Документы какие-нибудь, запись…

Хорхин секунду подумал.

– Валентин, где там у нас телефон убитого? Дай-ка сюда.

Мухин улыбнулся и пошевелил скованными руками. По его виду было понятно, что телефон Борисова его не слишком волнует. И это разозлило Жанну.

– Вы же наверняка знаете, что Борисов не стал бы хранить компромат в телефоне? Ведь телефон можно потерять. А вот в облаке он вполне мог устроить себе тайное хранилище.

Мухин нахмурился.

– Это как? – не понял Хорхин.

– Ну, специальное место в сети, где можно хранить данные. Что у него было: запись вашего разговора, какие-то свидетельства о махинациях в клубе? Наверное. Кстати, там в зале сейчас есть Дима Астахов. Тот самый, с кем Борисов подрался. Так он классный программист. Вытащит вам любую информацию. Можно позвать…

– С этим и наши специалисты справятся, – быстро сказал Хорхин, словно опасаясь, что она и правда позовет Астахова.

– Да, – кивнула Жанна, – а может, и не только эту информацию вытащат. Вдруг там у него много на кого компромат был? Вот и Алена про договорные матчи упоминала…

– Хочу сделать чистосердечное признание, – быстро сказал Мухин. – Я убил Викторию. По причине личной неприязни. Из ревности. Ну да, пусть будет из ревности.

Жанна вытаращила глаза, Камаев тоже как-то подобрался. Хорхин даже не шевельнулся. Валентин Семенович присвистнул.

– Ищите женщину.

– Да это бред! – Жанна повернулась к Камаеву, ища поддержки.

– Что вас не устраивает? – недовольно буркнул Хорхин, нацеливаясь ручкой на протокол. – Преступник сознался. Сейчас все оформим, и полетите в свою Самару аки голуби белые.

Жанна почти открыла рот, но Камаев молча покачал головой, как бы говоря, что возражать бесполезно.

Мухин уже писал чистосердечное, предварительно указав место, куда выкинул перчатки. Хорхин быстро записал показания Камаева и Жанны и выпроводил их наружу.

– Вы же понимаете, что он специально сознался, чтобы полиция не ковыряла эту историю с компроматом? – с досадой сказала Жанна.

Камаев остановился, повернулся и чуть усмехнулся.

– Конечно, понимаю. Наверняка еще и телефон Борисова странным образом испарится из улик. Бытовое убийство. Ревность. Всех устроит.

– А как же Алена и Кирилл? Он им жизнь сломал.

– Наказания без вины не бывает, – пожал плечами Камаев. – За все надо платить. Месть – штука разрушительная.

Она застыла, в запале решив, что это камень в ее огород, но потом поняла, что, возможно, он имел в виду себя. Камаев тоже пал жертвой страстей? О, как интересно.

А в зале, похоже, назревал бунт. Спортсмены готовы были отбить своего тренера. Федулов был вместе со всеми, но рта не раскрывал, просто смотрел.

– Ильяс, – к ним подошел обеспокоенный Лаврушин, – не дай бог, они сейчас на полицейских бросятся. Мы тогда отсюда и завтра не улетим.

Но тут в зал вышел Хорхин. За ним двое полицейских конвоировали Мухина. Шум усилился.

– Объясните, на каком основании вы задерживаете Геннадия Павловича? – подскочил к ним чернявый спортсмен, от волнения в его речи сильно прорезался армянский акцент.

– Да! В чем дело? На каком основании? – послышались крики. – Мы вас отсюда не выпустим. Это произвол!

Один из полицейских достал рацию. Мухин вдруг поднял скованные руки и сделал кому-то странный знак. Жанна повернулась. Мухин смотрел на Кирилла, а тот на него. Вот Кирилл раздвинул толпу руками и вышел вперед.

– На правах капитана команды приказываю всем успокоиться и сесть на места. Если вы помните, у нас завтра игра. Полиция во всем разберется. Всем понятно?

Раздался недовольный гул. Порошин обвел команду тяжелым взглядом и еще раз спросил:

– Всем все понятно? Не слышу.

– Понятно, – сказал кто-то из толпы.

– Ну вот и славно, – Хорхин дал команду, и Мухина вывели из зала.

– Могу я увидеть Алену? – повернулся к нему Кирилл.

Хорхин подумал секунду и кивнул.

Алена сидела на заднем сиденье автомобиля. Увидев Кирилла, она вскрикнула и закрыла лицо руками. Замотала головой.

– Похоже, ваша жена не хочет вас видеть, – сочувственно сказал Хорхин, но, увидев его умоляющие глаза, открыл дверь.

Кирилл присел на корточки рядом с сиденьем.

– Алена! Ты можешь не прощать меня, но знай… я всегда буду рядом, что бы с тобой ни случилось. Я поеду с тобой куда угодно.

Она отняла руки от лица и посмотрела на него.

– А как же игра? – глухо спросила она. – Игра… завтра. Полуфинал.

– Мне все равно.

– А мне нет, – жестко сказала она. – Я так долго шла к этому. Я готовила тебя, я старалась. А теперь ты хочешь сказать, что все напрасно? Что я все делала зря? – Кирилл молчал. – Нет, ты мне ответь, ты готов все бросить?

– Мне все равно. Ты меня ненавидишь. Так зачем мне тогда этот хоккей? Зачем?

– А как же Глеб? Кто будет заботиться о нем?

Кирилл поднял голову, свет фонаря отразился в глазах.

– Обещай, что не оставишь его. – Кирилл кивнул. – Хорошо. Иди. Я пока не могу простить тебя, но я постараюсь.

* * *

Им разрешили взлет. Лаврушин не скрывал облегчения. Они с Камаевым проводили предполетный осмотр. Бортпроводников разделили на две группы. Майя и Антон проверяли салон, а Наталья и Жанна оставались в зале ожидания и должны были приглядывать за оставшимися без руководства спортсменами.

– Как же они теперь без тренера? И Усов тоже никакой, – Наталья кивнула на врача, бледной тенью сидевшего среди возбужденных игроков.

– Не переживайте, в команде еще как минимум два тренера есть, их уже вызвали. Они завтра утром уже будут в Самаре. А там, глядишь, нового главного тренера найдут, – пояснил Дима, так и норовивший завязать разговор, что Жанна, естественно, игнорировала.

– Ладно уже, завязывай дуться. – Дима улыбнулся той самой простецкой улыбкой, которая так нравилась ей когда-то. – Ну, поспешил с выводами. А что я должен был подумать, когда вы ввалились в таком виде?

– Отстань, а? Мне нет дела до того, что ты там решил и подумал. Мы с тобой расстались уже год как.

– Семь месяцев, – быстро поправил Дима.

– Все равно. Уйди, ради бога. Не мешай работать. Вот же навязался.

У Натальи зазвонил телефон. Она выслушала собеседника и радостно сообщила:

– Все. Летим. Боже, какое счастье. Теперь, главное, загрузить всех в самолет, никого не забыть, через час мы в Самаре. Я усну как мертвая, дайте только добраться до койки.

Жанна улыбнулась. Да, устали все. Но, слава богу, все кончилось. Почти.

Самолет медленно тронулся с места. Пассажиры, утомленные длительным ожиданием, безропотно пристегивались и вели себя образцово.

– Всегда бы так, – буркнула Наталья.

– Может, ввести в практику убийство пассажира в каждом рейсе? Тогда все будут паиньками. – Жанна встала в проход и приготовилась к демонстрации аварийно-спасательного оборудования.

Когда она закончила, половина пассажиров уже спала. Во всяком случае, глаза у них были закрыты. Самолет вырулил на взлетную полосу, под ногами чувствовалась постепенно нарастающая вибрация, словно летающая машина встряхивалась перед прыжком в небо. Жанна села на свое место и привычно пристегнула себя к спинке ремнями. Обычно она не давала воспоминаниям лезть в голову. Для этого имелся суслик, а также парочка приемов. Но то ли суслик тоже вымотался за этот безумный день, то ли она сама пропустила этот момент, но память услужливо толкнула ее в висок твердым кулачком, и она вновь провалилась в тот самый день.

…Этот пассажир не понравился им с первого взгляда. Слишком крикливый и какой-то весь дерганый. Потом выяснилось, что у мужика была банальная аэрофобия, причем довольно сильная. Он вертелся на сиденье, требовал спиртного еще до взлета и извел их постоянными вызовами. В тот раз они с Таней обслуживали эконом. «Боинг» был набит под завязку. Курортный сезон. Все хотели к морю. Рейс Москва – Салоники. Одно из самых популярных направлений. Где-то в середине полета их накрыл грозовой фронт, и самолет основательно потрясло. Мужик сидел бледный, настаивал, чтобы к нему вышел кто-то из пилотов, ругался, что ему не говорят правды.

– Мы падаем? – верещал он, хватая соседа за рукав. Тот отбивался и, кажется, сам был готов впасть в истерику. Паника заразная шутука. И опасная.

Еще одна дамочка с истеричным визгом закричала, что не готова умирать. В попытках перелезть через соседа в проход она расцарапала ему лицо. Жанна тогда растерялась, она слышала о таких коллективных психозах на борту, но вживую не видела. Прибежала Таня с бутылкой воды и вылила ее на голову бесноватой дамы.

– Простите, – обратилась она к пассажиру, которому тоже достался водный душ. – Но у меня не было выхода.

– Ничего, – тот отряхивал мокрую рубашку и готов был дальше лететь стоя, лишь бы не рядом со своей соседкой.

Женщина очумело хлопала глазами, но вроде пришла в себя. Мужик тоже притих, но, как оказалось, ненадолго. При снижении выяснилась неисправность приборов. Возможно, что-то повредили во время турбулентности. Пришлось идти на второй круг. Потом они намотали еще парочку. Наконец было принято решение садиться. Самолет снижался неровно, изредка сваливаясь. Жанна сидела рядом с Таней, видела ее профиль. Та смотрела прямо перед собой и… улыбалась.

– Все будет хорошо, – шепнула она. – Мы сядем. Ничего страшного. Обычное дело.

Таня летала уже шесть лет, в отличие от Жанны, у которой стаж едва перевалил за три года. Самолет ощутимо тряхнуло. На лицо Тани упала тень, но она тут же улыбнулась. Она была профи.

– Двигатель! – заорал кто-то. – Горит! Двигатель!

Конечно, это кричал тот самый мужик-паникер. На следствии выяснится, что пожара не было. Возможно, ему показалось или свет заходящего солнца отразился на фюзеляже. Но он вскочил, благо сидел возле прохода, и понесся в сторону кабины пилотов. Самолет резко пошел вниз. Мужика силой инерции поволокло вперед. Внезапно Таня отстегнула ремни, выскочила мужику наперерез, приняла его в свои объятия и прижала к себе. Самолет стукнулся об землю и подпрыгнул. Дал козла. С полок попадали вещи. Таню и мужика швырнуло на пол, протащило по полу и ударило о переборку. Самолет юзом скользил по посадочной полосе. Среди всеобщего ора Жанну первый раз в жизни накрыло облаком, в котором все звуки пробивались как будто через толстый слой ваты. Самолет со скрежетом остановился, накренившись на один бок. Среди мгновенной тишины раздался чей-то всхлип.

Жанна вскочила и бросилась к Тане. Она все еще обнимала пассажира. Тот кряхтя поднялся, встав сначала на колени, потом уже, цепляясь за спинки кресел, на ноги. Таня лежала неподвижно, и Жанна присела рядом. Глаза подруги смотрели вверх не мигая. Было понятно, что она мертва. Перелом шейных позвонков, скажут потом врачи. Мгновенная смерть. Быстрая. И бессмысленная. Жанна встала, посмотрела на притихших пассажиров, на мужика, который тер ушибленную коленку и кривил губы, сделала шаг вперед и со всей силы врезала по его обвисшему лицу кулаком.

– Что? – удивился мужик и хлопнул глазами. Потом потер нос, посмотрел на руку, окрасившуюся кровью, шмыгнул и как-то очень спокойно сказал: – Да я на вас в суд подам. Уроды.

И тут она ударила еще раз, а потом еще и еще. Пока мужик не упал, а ее не оттащили две стюардессы, прибежавшие из бизнес-класса.

Кто-то тронул ее за руку. Она испуганно вздрогнула.

– Взлетели. – Наталья уже встала и подошла к интеркому, готовясь сделать объявление для пассажиров.

Жанна отщелкнула ремень. Суслик не понадобился. Воспоминания перебили страх. Но лучше бы ей это не вспоминать.

Глава 26

Пассажиры уезжали к терминалу на желтеньком автобусе. Жанна наводила порядок на кухне. Молчали. Наталья заполняла декларации.

– Ну что? – в салон вышел Лаврушин. – Что носы повесили?

– Устали немного, Степан Андреевич, – отрапортовала Наталья. – А так все хорошо.

– Да, есть такое дело, – кивнул Лаврушин. – Давно с такими приключениями не летал. Ладно, у меня для вас сюрприз.

Камаев как раз появился за спиной Лаврушина, тот обернулся.

– Идемте, нас уже ждут.

Сюрпризом оказался представитель авиакомпании Вардун. Он ждал их на входе в терминал. Крепко пожал руку сначала Лаврушину, потом Камаеву. На вид совсем еще нестарый, лет так сорока или сорока пяти.

– Ай, молодцы, – похвалил он всех с таким видом, словно медаль за отвагу каждому на грудь повесил.

– Это за что он нас так хвалит? – тихо спросила Жанна Наталью.

– За то, что в суд никто на нас не подает.

– Так еще и не вечер, – хмыкнула она. – Сейчас они оклемаются, и начнется…

– Видимо, нет. Договорятся с клубом. Ворон ворону…

– Руководство решило всему экипажу выдать премию. А также вам забронированы места в лучшем отеле города. – Вардун лучезарно улыбнулся. – А еще руководство хоккейного клуба «Буревестник» приглашает вас завтра на матч полуфинала. Вам предоставлена ВИП-ложа.

– О! – Лаврушин просиял. – Большая честь.

Вардун повернулся и пошел, приглашая всех следовать за ним.

– Что за кислые лица? – прошипел Лаврушин. – Нам, между прочим, оказана большая честь.

– А можно я не пойду, – тихо заныла Майя, – не люблю я этот хоккей.

– И я тоже, – поддакнула Наталья.

– ВИП-ложа, – Антон постучал кулаком по лбу. – Там по-любому будет фуршет, может, и парочка олигархов в придачу.

Майя тихонько охнула, но потом недоверчиво посмотрела на него.

– А чего им там делать?

– Ты что, не знаешь? Сейчас хоккей самая популярная игра среди миллионеров. Как самый главный на коньки встал, так и они следом.

Майя понимающе кивнула и бодрее покатила свой чемоданчик вдогонку за Лаврушиным.

– Степан Андреевич, я, пожалуй, пойду!

– А вы пойдете, Жанна Викторовна? – Камаев спросил это как-то мимоходом, но почему-то ей показалось, что ему важен ответ.

Она чуть помедлила, потом кивнула. Интересно, Камаев тоже собирается пойти? Зачем он спросил?

* * *

Микроавтобус высадил их возле высотного здания отеля.

– Шик! – Наталья указала на холл в черно-белой гамме. Белая винтовая лестница вела на второй этаж, откуда доносилась негромкая музыка. – Ресторан там, что ли? Есть хочу. Пойдем?

Жанна пожала плечами. Пока ей хотелось только спать. Часы показывали без малого девять.

– Ну, как знаешь, а я, пожалуй, схожу.

– Да, надо бы отметить наше приключение, – влез в разговор Антон. – Давайте через полчаса в холле встретимся. Я знаю тут одно прикольное место.

– А ты бывал в Самаре? – удивилась Наталья.

– Да я много где бывал. – Антон пригладил бородку. – И носило меня, как осенний листок, я менял города, я менял имена, – пропел он неожиданно красивым баритоном.

– Антон, ты меня удивляешь с каждым разом все больше и больше, – Наталья взяла протянутый ей администратором магнитный ключ, – не думала, что знаешь эту песню.

– Я удивлю тебя еще больше, – абсолютно серьезно сказал Антон, – если ты захочешь.

Наталья неожиданно покраснела и схватилась за ручку чемодана. Жанна укоризненно посмотрела на Антона, тот состроил грустную гримасу.

– Нет, ты посмотри, – возмутилась Наталья в лифте, – каков наглец! Это же непристойное предложение. Да? Но, с другой стороны, это бодрит. Эх, где мои семнадцать лет!

– А песня красивая, – сказал Майя, – а кто ее поет?

– С кем приходится работать… – притворно возмутилась Наталья. – Ничего-то вы, молодежь, не знаете.

Но тут лифт остановился, они дошли до своего номера на пятом этаже и вошли внутрь. Большая гостиная с панорамным окном открывала вид на ночной город. Майя упала на широкий диван и весело подпрыгнула на нем. Из гостиной три двери вели в спальные комнаты. Майя открыла все три и тут же вкатила чемодан в ту, которая показалась ей наиболее привлекательной.

– Ну е-мое! – Наталья шутливо схватилась за сердце. – Ты помнишь, чтоб нас когда селили в таких хоромах? Вот и я не помню. И все это благодаря тебе. Да еще и премию дадут. Правда, что ни делается, все к лучшему. Так ведь?

– Не так, – вздохнула Жанна и тоже прошла в одну из спален, пристроила чемодан, скинула туфли, сняла пиджак. Толкнула дверь в ванную комнату. Тут все было бежево-розовым и сияло латунью. Белоснежная ванна гостеприимно звала в свои объятия. – Все, вот тут я и поселюсь, – прошептала она, – на все два дня, что мы тут проторчим. Можете меня не искать.

* * *

Широкое окно открывало вид на ледовую арену, где с переменным успехом шла борьба то у одних ворот, то у других.

– Ну, давайте, ребята, давайте! – то и дело кричал Лаврушин и бил кулаком в ладонь.

Камаев сидел рядом и не был столь эмоционален, но зрелище, похоже, увлекало и его. Остальные члены экипажа толкались внутри ложи возле накрытого стола. Майя недовольно хмурилась. Кажется, она напрасно провела все утро перед зеркалом. Из обещанных олигархов присутствовал только член совета директоров авиакомпании «Скайтранс» Белковский. Майя критически осмотрела его оплывшую фигуру и вынесла вердикт: женат.

– Плюс любовница, – подтвердила Наталья, подмигнув Жанне. Та усмехнулась. – Но можно побороться и за это место.

– Ну уж нет, – Майя фыркнула, – сами берите это убожество.

– Гол! – пронеслось над трибунами. – Гол!

Лаврушин вскочил и начал трясти в воздухе фанатским шарфом.

– На последней минуте матча с подачи Федулова гол забил нападающий Порошин, – прогремели динамики, – и это уже четвертая шайба в ворота хозяев арены, а значит, «Буревестник» выходит в финал чемпионата и получит возможность побороться за первое место. Да, друзья мои, игра получилась напряженная…

Прозвучал сигнал окончания матча. В ложу через стеклянную дверь ввалились разгоряченные Лаврушин, Камаев и Белковский. Все трое без пиджаков. Камаев в джинсах и льняной рубахе навыпуск и даже с легкой небритостью. Сегодня они все мало походили на себя.

Вчера Жанна два часа просидела в ванне и даже, кажется, заснула в ней. А вот ночью спала плохо, каждый раз ей снился мертвый Борисов. Во сне она просила у него прощения. Только так и не вспомнила, за что именно просила. Отмытые от лака волосы свободно лежали на плечах. Как хорошо, что не надо стягивать их в тугой бублик на затылке. На матч она надела любимые брюки из немнущейся ткани, купленные еще в «тучные» года в Милане, и просторную фуфайку. В Петербурге все еще было холодно по утрам и вечерам, а в Самаре уже наступило лето. Хотелось поскорее выйти на улицу, подставить лицо ласковому солнцу, вдохнуть ветер с запахом цветущих деревьев. Наталья ходила вокруг стола, поедая деликатесы глазами, потом махнула рукой и взяла тарталетку с икрой.

– Все равно завтра не в рейс. Только проследи, чтобы я вечером ничего не ела. Хорошо?

Жанна кивнула. Сама она уже подъела весь виноград на ближайшем блюде, оказавшийся необычайно сладким и с привкусом меда. Мужчины уже разливали коньяк.

– Нет, вы видели, видели? – не мог унять эмоции Лаврушин. – Как мы их?

Они с Белковским то и дело принимались обниматься и хлопать друг друга по плечам.

– И все-таки она это сделала. – Жанна оторвала от них взгляд. Наталья вопросительно посмотрела на нее. – Сделала мужа капитаном и форвардом.

Наталья кивнула:

– Молодец, конечно. Только цена оказалась высока.

– Думаю, допинг Федулову тоже она подбросила. – Жанна потянулась налить себе вина, но ее опередил Камаев.

– Позвольте. – Он плеснул в бокал рубиновую жидкость. – С вашими способностями вам нужно не в авиации работать.

– Увы, – Жанна приняла бокал из его рук, – не все в восторге от моих достоинств так, как вы, Ильяс Закирович.

Камаев дернул щекой.

– А мне ее жалко. – Наталья взяла бокал в руки и посмотрела на свет. Рубиновая жидкость вспыхнула под лучом солнца, заглянувшего в широкое панорамное окно. – Она старалась для любимого человека.

– А мне нет, – Жанна сказала это тихо, почти про себя, и тут же пожалела. Камаев негромко хмыкнул и посмотрел на нее с насмешкой и с каким-то ожиданием, словно ждал разъяснения. Она вздохнула. Иногда лучше промолчать, но то ли выпитое вино, то ли эмоции, все еще не выплеснутые, заставили ее продолжить. – Она предала доверившегося ей человека. Да-да, – она кивнула, видя удивленный взгляд Камаева. – Борисов, согласна, не был ангелом. Его никто не любил. Он делал вид, что ему все равно. Но все равно ему не было. Я не знаю, почему он стал таким. Тяжелое детство, коляска без тормозов… это уже не важно. Но я уверена, что каждому человеку хочется любви. Заботы. Понимания. Он тянулся к Алене именно поэтому. Ему казалось, что она его любит. Ну не в том плане, в каком вы сейчас подумали, Ильяс Закирович, – Жанна усмехнулась. Камаев снисходительно поджал губы. – А она все это время планировала его смерть. Угощала пирожками и планировала. Это самое ужасное. Кстати, Кирилл весь полет проспал как убитый. Вероятно, она подсыпала ему снотворное, чтобы не путался под ногами. А упаковку клофелина помните? Мухин не смог вразумительно объяснить, куда ее дел. Может, и выронил, а Алена нашла, опустошила блистер и кинула на пол в дальнем туалете, чтобы внести путаницу. Короче, она всех подставила. Всех, кто ей доверял. Если бы я писала все эти законы, я бы первым пунктом определила предательство самым тяжким грехом. Нельзя бить в спину тому, кто тебе верит.

Камаев промолчал, потом залпом выпил вино и отошел к Лаврушину. Жанна с досадой посмотрела ему в спину. Кто ее за язык тянул? Бог знает, что не понравилось этому небесному ордынцу. Посчитал глупыми ее пафосные речи?

– Ой, ты, похоже, Илюшу в самое больное уколола, – тихонько усмехнулась Наталья. – Ты же не знаешь его горе-несчастье?

Жанна досадливо мотнула головой, но поборола искушение задать вопрос, и Наталья не выдержала, приблизилась и полушепотом пробормотала:

– Наш Илюшенька соблазнил жену самого Клещевникова, сечешь? – Жанна сначала недоуменно моргнула, потом вспомнила: это кто-то из больших авиашишек. – Так вот, когда все вскрылось, Камаев сделал предложение этой Ангелине или как ее там. Мол, бросай своего пузана, будем строить любовь. – Наталья сделала паузу, чтобы выпить вина. Жанне захотелось пнуть ее под зад, чтобы та не тянула кота за тестикулы. Наталья наслаждалась произведенным эффектом и отщипывала янтарный виноград.

– Ну? – Жанна все же не выдержала, Наталья засмеялась и тут же приняла скорбный вид.

– Как и следовало ожидать, Ангелина оказалась вовсе не ангелом. Бросать пузана, то есть деньги и прочие радости жизни, не захотела. Да еще и…

Но тут к столу подошел Лаврушин с открытой бутылкой шампанского.

– Друзья мои, сегодня удивительный день. Наши в финале. За это нужно выпить.

Жанна отказалась от протянутого шампанского, показав бокал с вином. На шампанское у нее была стойкая аллергия.

– Степан Андреевич рассказал, как вы героически спасли репутацию нашей компании… – К ней приблизился Белковский с явным намерением чокнуться.

В ответ она пробормотала какие-то слова и тоскливо посмотрела на часы. Уже хотелось побыстрее свалить и пойти гулять по городу. Она прислушалась, Белковский настаивал на продолжении банкета и агитировал всех ехать с ним куда-то в загородный клуб. Судя по счастливой физиономии Майи и Антона, идея про клуб им нравилась.

– Нет, я, пожалуй, не поеду, – шепнула Наталья, – знаю я, чем в этих клубах занимаются.

Но отделаться от Белковского было непросто. Их спас Камаев, широким движением руки он слегка отодвинул неугомонного директора в сторону, подхватил Жанну и Наталью под руки и вывел из ложи.

– Как-то неловко, – заметила Наталья, – даже не попрощались.

– Тогда бы мы точно никуда не ушли, – Жанна осторожно освободила руку от захвата Камаева, который так и вел их с Натальей, словно кавалер на променаде.

У Натальи в кармане раздался звонок мобильника. Она радостно ахнула и быстро прошла вперед, приложив телефон к уху. Жанна покосилась на второго пилота, который упрямо шел рядом. Интересно, что ему надо?

Конечно, обидно, что Камаев оказался обыкновенным бабником. Увы. А ведь так сразу и не скажешь. А чего она ожидала от мужика с такой внешностью? Ему даже делать ничего не надо, женщины, наверное, сами так под ноги и падают и в штабеля укладываются. Подумать только, жену самого Клещевникова охмурил. Помнила она этого господина, да. Не пузан, тут Наталья неправа, но солидный мужчина, корпулентный. Они встречались несколько раз, мельком. Конечно, он ее не помнил, кто она такая для него. Хотя по его распоряжению, как ей потом говорили, были предприняты меры, чтобы замять то дело с иском оскорбленного пассажира. И по его же распоряжению ее потом тихо уволили. От греха подальше, как объяснила ее инструктор. Эльвира Дмитриевна так-то была неплохой теткой, лет сорока с небольшим, тоже всю жизнь в авиации, и как могла постаралась Жанне объяснить политику «партии и правительства». Мол, от суда мы тебя отмазали, но видеть тебя в своих дружных рядах не хотим, репутация компании и все такое…

Долгие объяснения и не понадобились, Жанна и сама тогда не была готова снова подняться на борт. К тому же надо было заниматься похоронами и прочими делами. К чести авиакомпании, расходы на похороны та взяла на себя: все же бортпроводница погибла, выполняя свою работу, спасая пассажира. Жанна впервые за все время подумала, что ей грех жаловаться. Бывший работодатель отнесся к ней очень даже человечно. Зря она таила обиду. Никто не хочет иметь в штате неуравновешенного сотрудника, который может выйти из себя в любой момент. Странно, ей понадобилось два года, чтобы осознать это. Может, все же помогли визиты к психотерапевту. Стоили они дорого, но реально улучшили ее состояние. Или, может, это самовнушение? Не важно. Важно, что рейс выполнен, справедливость восторжествовала, и Камаев вроде бы утратил свою власть над ней. Все хорошо.

– Жанна Викторовна, – его голос так некстати ворвался в ее благостные мысли, что она вздрогнула, – хотел извиниться, кажется, я был немного груб во время рейса. И поблагодарить еще раз. Вы спасли нас от многих неприятностей.

Ее глаза выкатились сами собой, на лице расплылась улыбка. Какой же у него все же голос, душу продать за эти звуки…

– Вы, Ильяс Закирович, меня прямо удивляете. – Она откинула со лба упрямую прядь, так и норовившую закрыть глаза. – Это я должна вас благодарить. Вы мне жизнь спасли. А я до сих пор вам даже спасибо не сказала.

Камаев остановился и повернулся так, что оказался прямо перед ней, она по инерции еще шагнула и чуть не ткнулась носом прямо в вырез его рубашки, но быстро отпрянула, оттолкнувшись руками.

– Говорите, – велел он и чуть улыбнулся. Жанна вытаращилась на него в недоумении. – Вы хотели сказать спасибо. Говорите, – пояснил Камаев.

– Спасибо, – пробормотала она, глядя прямо в его глаза под густыми щеточками ресниц.

– И это все? – Его губы чуть дрогнули в усмешке, и ей захотелось дотронуться до них пальцами, обвести по контуру и…

Она сжала кулаки. Так, соберись, он тебя провоцирует, это же ясно. Наверное, так же он соблазнял эту несчастную Ангелину. Он склонился над ней, теперь ей достаточно было немного поднять голову, чтобы коснуться его губ. Она почувствовала его дыхание, в котором было немного винограда с привкусом меда.

– Приличные девушки на улице не целуются. Может, как-нибудь потом, – пробормотала она и хотела уже спасаться бегством, но тут его рука обняла ее за талию и притянула к себе.

– Потом не считается. Мне надо сейчас, – приказал он, и Жанна закрыла глаза, мысленно махнув рукой.

– Эй, вы там чего застряли? – раздался за спиной Камаева Натальин голос. – Мы же в монастырь собрались, помнишь?

Они разлетелись друг от друга, как вспугнутые кошкой воробьи. Жанна прикрыла рукой рот, на губах еще горел его поцелуй. Вот зараза! Кто и где учил его так целоваться? И он теперь думает, что она готова бежать к нему по первому зову? Нет, дружок, тебя ждет облом.

– Идемте, Ильяс Закирович. – Она весело подхватила его под руку и потащила в сторону Натальи, которая ждала их поодаль. – Надеюсь, этого «спасибо» хватило? Или вы ждете еще какой-то благодарности? Смотрите, это можно расценить как злоупотребление служебным положением.

Камаев резко остановился, убрал руку, провел ладонью по волосам.

– Вполне. – Взгляд его снова стал холодным. – Желаю вам приятной прогулки. Всего хорошего.

Наталья подошла ближе и теперь вместе с ней смотрела в спину удаляющегося широким шагом Камаева.

– И что это было? – спросила она. – Так хорошо шли, беседовали, и вдруг… Что за муха его укусила?

Жанна пожала плечами. Не муха, скорее оса. Оса по имени «непомерное самомнение». Не терпит наш второй пилот отказов. Вот и пусть умоется. Решил, что она легкая добыча? Фигушки, я плотоядная. Она украдкой тронула губы. Внутри нее пела звонкая струна. Почему-то хотелось запрыгать на одной ножке, как девчонка. Словно первое свидание, первый поцелуй и все такое. Конечно, этот поцелуй ничего не значит ни для нее, ни для него. Все пустое. И все равно бабочки в животе никак не хотели угомониться.

Посещение монастыря не входило в число ее приоритетов, но пойти с Натальей все же пришлось, обещала ведь. Они вернулись в отель, чтобы переодеться подобающим образом.

Жанна вошла в комнату и нагнулась за чемоданом, чтобы поискать там что-то вроде шарфа или палантина. Белый конверт лежал на подушке, поэтому она не сразу заметила его на светлой ткани. Лист писчей бумаги, сложенный в четыре раза, продемонстрировал ей еще одни шедевр детского творчества: падающий самолет, в правый бок которого вонзалась молния. Руки ее разжались, лист спланировал на пол. Кто-то принес и положил письмо в ее комнату, пока они были на матче. И это точно не Дима. После высадки из самолета она его больше не видела. Конечно, можно было бы предположить, что он проник в отель, как-то сумел попасть в закрытый номер, но что-то подсказывало ей, что ее враг гораздо коварнее, чем эгоистичный бывший парень. Кто-то, кому очень хочется напомнить ей о том, что случилось три года назад. Можно подумать, она могла это забыть.

– Ну ничего, – сказала она, отправляя послание туда же, куда и первое: в кармашек чемодана, – я тебя выведу на чистую воду. Или я не я. Да и суслик поможет. Мы еще повоюем. И полетаем.

Сноски

1

Старая касалетка – на авиасленге стюардесса с большим временем налета.

2

Паксы – пассажиры на авиасленге.

3

«Пантомима» – на авиасленге демонстрация пассажирам аварийно-спасательных средств.

4

Кейт Беккет – полицейский детектив, персонаж серила «Касл».

5

Реплика из к/ф «Гусарская баллада».

Content

Евгения Ветрова
Точка невозврата

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Сноски