Андрей Посняков

Фальшивая жизнь

© Посняков А. А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

Тянск. 22 октября 1966 г.

Полночь выдалась холодной и темной. Небо затянули черные тучи, скрывая луну и звезды. Горящие на площади тускловато-желтые фонари едва разгоняли тьму, толком ничего не освещая. Шел дождь, противный и нудный, порывы ветра трепали висевшую на тумбе афишу с рекламой кинофильма «Операция «Ы». Рядом, за тополями, угадывалось массивное здание кинотеатра «Пионер», бывшего Борисоглебского собора, еще в тридцатые лишившегося куполов с крестами и колокольни. Зато кинобудку пристроили, чего уж!

Рядом, возле собора, вольготно раскинулся крытый торговый павильон с арками – «рядки» – типовое творение неведомого архитектора конца восемнадцатого века. Именно в это время славный Тянск (до того – монастырский посад) обрел-таки статус города, мало того – уездного центра. Торговыми рядками, в народе любовно называемыми «Камешками», горожане очень гордились, как и старинным монастырем, и расположенной здесь же, на площади, гостиницей, в которой, по преданию, останавливалась сама Екатерина Вторая, как раз тогда кто-то из местных ухарей стащил у венценосной особы шубу. Шубу тогда не нашли, и этим тоже гордились.

Тихо и пустынно было на улицах старого города, даже бродячие собаки не бегали, не тявкали, да и некого было облаивать – ни души! Трудящиеся спали, набираясь сил перед очередной рабочей сменой, лишь в редких окнах еще желтели огни.

Промозглый дождь, тишина, безлюдье… Вот проехал милицейский «газик», синий с красной полосой, в новый бирюзовый цвет еще не успели перекрасить… или краску не выделили.

Проехал, остановился у афишной тумбы, немного постоял и покатил себе дальше, сворачивая к железнодорожному вокзалу.

И снова – тишина. Лишь шелест дождя, звон капель по кровле…

И вдруг…

Со стороны небольшой улочки, застроенной старинными деревянными особняками, к площади вывернули двое в длинных брезентовых плащах с поднятыми воротниками и в надвинутых на глаза кепках. Один – осанистый, сильный, с широкими плечами, второй – поплюгавее, верткий…

– И что это тут мильтоны крутятся? – Проводив взглядом уехавший «газик», верткий боязливо повел плечом.

– Маршрут у них такой, – поправив висевшую за спиной котомку, хмыкнул плечистый. Похоже, он был тут главным. – Да не мандражируй ты. Все как надо будет! Или струсил?

– Да не, что ты, Карай! – Вертлявый испуганно замахал руками. – Я просто… за дело переживаю…

Карай…

Конечно, не имя это было – кличка, воровское погоняло.

– А ты не переживай! Идем уже. Давай-ка лучше погляди.

– Ага… Спокойно все!

– Вижу.

Сняв с плеча котомку, главарь вытащил оттуда стальные «когти», какие используют электромонтеры для лазания по столбам. Вытащил, огляделся и, прицепив снаряжение на ноги, ловко полез на ближайший столб. Клацнули клещи. На площади тут же погас целый ряд фонарей, тех, что у торговых рядков – «Камешков».

За углом вдруг послышался шум двигателя.

– Машина, Карай! – заблажил напарник.

– Без паники! Вижу.

Вывернувший из-за угла хлебный фургон, потрепанный жизнью «ГАЗ-51», мазнул фарами по галерее, высветил на секунду кумачовый лозунг «Планы восьмой пятилетки – выполним!» и две фигуры… Скрежетнув коробкой передач, фургончик чуть притормозил на повороте и покатил себе дальше, минуя площадь.

– Господи, пронесло! – Плюгавый неумело перекрестился на кинотеатр «Пионер» (бывший Борисоглебский собор) и перевел дух.

Главарь быстро слез со столба, снял «когти», сложил снаряжение в котомку и протянул напарнику:

– Пошли.

– Ага. Эх и дождище…

– Ничо! Нам-то на руку.

– Так я и говорю.

– Фонарь! – остановившись у витрины, приказал Карай. – Свети!

С мерзким звуком заскрежетал стеклорезный алмаз. Что-то негромко звякнуло…

– Помогай… Ага… Сюда, сюда ставь… да не разбей! Ну, вот. Прошу!

Сквозь выставленное стекло напарники ловко забрались внутрь. Оказавшись в торговом отделе, вертлявый посветил фонариком, выхватив из темноты витрины с сережками, цепочками, кольцами…

– Ого! Я же говорил – вчера завоз был!

– Да тихо ты… Самое-то главное у них – там.

Кивнув на стоявший в углу сейф, главарь достал отмычки. Повозился минуты две и, распахнув дверцу, торжествующе повернулся к напарнику: – Ну, подставляй суму!

– Ловко ты с сейфом!

– Да это разве сейф? – презрительно сплюнул Карай. – Так, шкаф несгораемый… Ну, давай, греби!

– Т-сс!

За дверью отдела вдруг послышались шаркающие шаги, затем раздался голос. Кто-то ругался, костерил и пропавший внезапно свет, и отключившуюся сигнализацию.

– Будь она неладна! Теперь вот, ходи, проверяй. Эх…

Зазвенели ключи. Дверь со скрипом открылась. Сквозь выставленную витрину ворвался сквозняк…

– Э-э, не порядо-ок…

Луч фонаря осветил распахнутую дверцу сейфа…

– Да тут…

Это были последние слова бедолаги. Выскочивший из-за шкафа Карай ударил его ножом в грудь. Упал на пол фонарь. Тяжело осело тело.

– Ой, Караюшко…

– А что его – в плен брать? Давай без соплей, уходим. Товар реализуешь позже… – уже на улице предупредил главарь. И тут же ухмыльнулся: – Хотя, тут ты спец.

– Да сделаем!

– Не сомневаюсь… Ну все – расход.

Две тени растворились в протоках узеньких улиц. Дождь почти кончился, впрочем, светлее не стало – от близкой реки потянулся густой туман.

9 мая 1967 г.

Сторож городского торга Иван Евграфович Тихомиров, или попросту Евграфыч, День Победы отмечал всегда, даже когда день этот еще не был государственным праздником. Да все отмечали, война обескровила практически каждую семью, пришла и общая на всех победа. Тихомиров, правда, на фронте не воевал по причине хворобы, зато на заводе отработал достойно, и праздник Девятого мая тоже считал своим.

С утра Евграфыч отправлялся на кладбище, поминал погибших, потом на площади смотрел на возложение венков к памятнику павшим воинам, встречался с родственниками и, будучи давним вдовцом, шел к кому-нибудь из них в гости. Сидели, смотрели телевизор – у кого он был, – вспоминали-выпивали…

Вот только нынче все вышло не так! Пришлось срочно выйти на работу – подменить приболевшего напарника. Сама замначальница просила лично: «Ну уж, Иван Евграфыч, уважь»! Да Евграфыч и не спорил, надо так надо, даже в такой день! Кто-то же должен работать.

К слову сказать, начальство знало, кого просить, и за безотказность эту закрывало глаза на некоторые грешки сторожа. Знали, что может он и выпить на рабочем месте, однако ж, немного – в меру. Перед каждой сменой Тихомиров обычно брал в раймаге «малька» или «мерзавчика» – бутылочку «Московской Особой» за рубль сорок девять – вечерок скоротать на службе вполне хватало. Однако же вчера «Московская Особая» закончилась, что и понятно – к празднику народ расхватал. Осталась только дорогая – «Столичная», по три двенадцать. Пришлось наскрести денег да взять поллитру… ну, размер Евграфыча не смутил, тем более день-то был выходной – это ж не ночь, это ж целые сутки дежурить! Взял. Закуска из дому была – краюха черного, картошечка отварная, соль, да шмат сала, что двоюродная сестра из Конотопа прислала. Вот на куреве пришлось сэкономить: купить вместо привычного «Казбека» дешевый «Памир».

Заперев ворота, Евграфыч прихватил служебный «наган» без патронов (не положено!) и отправился на обход территории: пыльный квадратный двор да четыре склада: два продуктовых и два промтоварных. Добросовестно проверил замки и засовы, а уж потом отправился в сторожку, маленькую будку у самых ворот, где выпил грамм пятьдесят, закусил сальцем и, не снимая кирзовых сапог и кобуры с «наганом», улегся на старый диван – «задавать храповицкого».

Спал он, надо сказать, чутко, просыпаясь от каждого подозрительного звука. Машина возле ворот проехала, мотоцикл или мотороллер – появились и в Тянске такие финтифлюшки, и даже девки на них катались, юбки ветром задирали, тьфу!

Немного вздремнув, ровно в полдень Тихомиров включил радио – старенький репродуктор с закругленными углами. Послушал концерт по заявкам, с удовольствием и без удовольствия, какую-то занудную лабуду, посвященную подготовке празднования пятидесятилетнего юбилея Великой Октябрьской социалистической революции. Евграфыч разменял уже седьмой десяток, застал еще царские времена и уж тем более хорошо помнил, как эту революцию называли просто и без затей – «Октябрьский переворот».

К вечеру, впрочем, стали передавать военные песни, и тут уж Евграфыч расчувствовался, всплакнул даже и приступил к оставшейся части банкета. Очистил картошечку, порезал сальца, круто посолил хлебушек… Налил вологодский стакан – да одним махом и ахнул. Крякнул в седые усы, закусил, полистал валявшийся в ящике стола журнал «Огонек» за прошлый год с писателем Роменом Ролланом на обложке… Журнал был читан-перечитан не раз, и Тихомиров, вырвав пару листков, постелил их на стол, рядом с телефоном – так сказать, скатерть!

Заодно проверил и телефонный аппарат – старинный эбонитово-черный, с цифрами и буквами на диске. Телефон этот придавал неказистому облику сторожки официальную солидность, что очень нравилось сторожу.

Приложив трубку к уху, Евграфыч ожидал услышать гудки. Однако нет! Аппарат молчал, словно мертвый!

– Что ж это, ититна-мать? – привстав, озадаченно вымолвил старик. – Провод, что ль, оборвался? С утра же работал. Кажись…

Ну да – работал! Ведь проверял…

Согласно ведомственной инструкции, в подобном случае необходимо было известить начальство «любым доступным способом, не покидая охраняемый объект». Только вот как это конкретно сделать, инструкция умалчивала. Может быть, выглянуть за ворота да попросить прохожих, мальчишки тут частенько бегали, на велосипедах катались, река-то рядом…

Жахнув еще «для ясности ума», Евграфыч, пошатываясь, вышел из сторожки.

И тут в ворота постучали… Постучали по-хозяйски, громко и требовательно! Да еще и позвали:

– Эй, Иван Евграфыч! Спишь, что ли? Давай, отворяй!

– А вы вообще-то кто? – пьян – не пьян, а соображал Тихомиров быстро.

– Ремонтники мы. С телефонной станции, – сообщили из-за ворот. – Обрыв на линии ищем. У тебя телефон-то работает?

– Не работает! – Обрадованный старик поспешно бросился к засову. – Сейчас я, сейчас…

Ворота еще не до конца открылись, как в образовавшуюся щель прошмыгнули двое в брезентовых, несмотря на теплый весенний день, плащах и… в хирургических масках на лицах!

– Это… что это?

Евграфыч удивленно моргнул и тут же получил по башке чем-то тяжелым…

– Ну, Караюшка… – Один из налетчиков покачал головой. – Говорил, связать только… Он же пьяный в умат!

– Да и черт с ним! – повел широкими плечами главарь. – К сторожке его оттащим… Ага… Теперь показывай, где тут что?

– Вон тот склад, крайний.

– Угу.

Плечистый вытащил из кармана отмычки и усмехнулся:

– Ну и замок! Ногтем можно открыть.

С засовом подельники справились быстро и, распахнув дверь, проникли внутрь…

– Вон! – Включив фонарик, вертлявый указал на картонные коробки.

Вскрыли одну, извлекли какие-то пакеты…

– Это что? – присмотревшись, злобно зыркнул главарь. – Трусы, что ли, бабские? Это из-за них мы…

– Между прочим, это французское белье! – Напарник важно надул щеки. – А вот это… это называется – бикини! Купальник такой, гэдээровский. Дефицит – жуть! В Ленинграде по полтиннику оторвут – с руками и ногами. А их тут – с полсотни. Смекай! Считай, на пол-«Москвича»! И не какого-нибудь, а новенького – четыреста восьмого! Да за такой купальник любая баба – твоя!

– Погубят тебя твои бабы, Игорек… Вот помяни мое слово, погубят!

– Ничего, разберемся.

– Ну-у… – покладисто махнул рукой Карай, снял маску и сплюнул. – Берем тогда. А со сбытом уж решай сам…

– Да разве ж я когда подводил?

* * *

Вот ведь бывает и от водки польза! И от дефицита… Не кончились бы в раймаге «мальки», не опьянел бы Евграфыч, не шатнуло б его… И голову бы точно пробили, навряд ли и выжил. А так удар пришелся вскользь, и сторож уже довольно скоро очнулся. Правда, налетчиков и след простыл. Как и значительной части промтоварного склада.

Глава 1

Озерск – Тянск, начало июня 1967 г.

За окнами купе проносились веселые белоствольные березки и дачные домики, которые очень скоро сменил густой смешанный лес. Потянувшись, Максим поднялся на ноги и отхлебнул из граненого стакана в массивном серебристом подстаканнике уже остывший чай. Стучали колеса… Настроение было – ух-х! Ну, еще бы – три армейских года позади. Три года нелегкой, но такой интересной службы в Южной группе войск, в Венгрии.

Молодой человек поднялся, набросил на плечи висевший на вешалке китель с сержантскими лычками и значками. Достав расческу, подошел к зеркалу, зачесал назад светло-русую челку, не удержался – подмигнул сам себе. Хорошо!

Демобилизованный сержант Максим Мезенцев ехал в купе один. Дорого! Ну, а парень все-таки возвращался домой. Автобус с автостанции на площади Мира уходил часа через три, в общий вагон билетов не было, а так хотелось побыстрее! Обнять, наконец, мать, сестру Катьку… Восемнадцать лет уже, верно, совсем взрослая стала сестрица. Как и подружка ее, Колесникова Женька…

Да нет, нет же! Это не он, Максим, это она была влюблена, по крайней мере, на то было очень похоже. Не зря же письма писала! Правда, не очень «любовные» – стеснялась, но… фотки даже присылала, Максим их показывал сослуживцам с гордостью. Женька была красивой, правда, младше Максима года на четыре. В школе на нее и внимания-то не обращал, вот еще, на такую мелочь… Правда, потом судьба ненадолго связала, но без эксцессов. Да и какие эксцессы с малолетней подружкой сестры?

Но ребятам фотки показывал… и письма. Просто так положено было, чтобы у солдата на гражданке оставалась девушка, которая его ждет. У многих не было и они придумывали, бахвалились, рассказывали, как целовались… и даже более того – и почти всегда врали. Принято так – чтобы была девушка. Как же без девушки-то? Кто ж ждать-то из армии будет? Родственники – это одно, а любимая – совсем другое. Вот и взводный, лейтенант, а ныне старлей, о том же говорил.

Усевшись обратно, Максим прикрыл глаза и улыбнулся, вспоминая сослуживцев. Всегда веселого Сашу Маркина из Уфы, ефрейтора Мишку из Ленинграда, Рустама из Ургенча, строгого сержанта Баранца на первом году службы. И конечно, взводного… Старший лейтенант Реготов, Андрей… Все ж таки женился на медсестре из госпиталя. Кандидат в мастера спорта по боксу, боксировать всех учил, кто хотел. Максима вот…

Замедлив ход, поезд плавно подошел к перрону. Скоро и дом. Побежали по платформе люди: дачники с вещами, студенты местного техникума, какие-то девушки… Одна показалась Максу знакомой. Светлые волосы в каре, синяя короткая юбка, светло-голубая блузочка из нейлона – последний писк. Правда, жарковато в ней – потеешь…

Похоже, все в общий вагон бегут, ну, еще бы. Вот и та девушка… едва не споткнулась, вскинула голову…

Черт побери!

Да это же Верка Енукова из параллельного класса! С которой… ничего особенного не было, но целовались – да, и какое-то время проводили вместе, как тогда говорили – «ходили»…

И вот Верка здесь. В общий вагон села. А ну-ка…

Надев китель, молодой человек быстро пошел по узкому коридору. Загудел тепловоз, поезд тронулся, словно в замедленной киносъемке, проплыл мимо перрон с продавцами мороженого, с провожающими-встречающими…

Макс рванул дверь. Тут – плацкарт.

– Здравствуйте!

– О! Солдат! На побывку али как?

– Домой!

– Славно! Садись с нами, солдатик. У нас курица!

– Спасибо, покушал уже. Не знаете, общий вагон…

– После-едний! Эвон, в хвосте.

Поблагодарив, сержант ускорил шаг, уворачиваясь от потных носков и босых пяток лежавших на верхних полках пассажиров.

Распахнул дверь…

В тамбуре стояли двое: Енукова Вера с тонкой дымящейся сигаретой в руке и с ней незнакомый парень – коротко стриженный, сутулый, с неприятным землистым лицом.

– Ах, ты еще и куришь! – Схватив девчонку за руку, сутулый грязно выругался.

Бросив сигарету, Вера скривила губы:

– Пусти! Больно…

Вот уж тут Макс не стал терпеть! Да никто б не стерпел.

Остановился. Жестко взял наглеца за плечо:

– Отпусти! Тебе же сказали!

– Ой, Максим! – Вера испуганно моргнула. – Ты это… мы тут сами…

Нахал глумливо засмеялся:

– Вот, правильно. Проходи, проходи, солдатик.

– Сейчас ты у меня пройдешь! – Мезенцев «закусил удила» – с детства не переваривал подобных уродов.

– Чего?!

Но и наглец оказался не робкого десятка, как видно, из приблатненной шпаны. Усмехнулся и, отпустив девушку, резко ударил Макса в лицо. И наверное, попал бы, если бы Максим не занимался боксом. Уклонился, даже не думая, – спасибо взводному! – и тут же ударил в ответ – молниеносно, в скулу. Хук справа – так это в боксе называется. И потом еще сразу – в печень! Очень даже действенно, весьма…

Сутулый скривился и застонал.

Хмыкнув, Макс повернулся к девушке:

– Пошли, Вера. У меня тут – купе… Этот тебе кто?

– Никто. Даже как звать, не знаю. На вокзале еще клеился, гад.

– Ладно, пошли… – Максим перевел взгляд на нахала. – Тебе все или добавить?

– Ах ты ж…

Тот снова бросился. И снова огреб бы, если бы не появившийся милицейский наряд – старший сержант и ефрейтор в новой форме – серо-голубые рубашки и галстуки.

– А ну, прекратить!

– Да мы и не…

– Товарищи милиционеры, он сам, первый пристал!

– Попрошу документы, билеты… О! Справочка о судимости… Ясненько! В Тянск едете? Очень хорошо. На платформе прошу пройти с нами. Там разберемся, кто к кому пристал.

* * *

Зеленый с белыми крыльями мотороллер, сверкая свежей краской и хромом, несся по улице Советской, вызывая заинтересованные взгляды прохожих. За рулем сидела красивая юная девушка, брюнетка с развевающимися по ветру волосами. Короткая белая юбка с широким ремнем, голубые гольфы, светло-голубая нейлоновая блузка… Позади, на сиденье, расположилась еще одна красотка – блондинка со спутанными волосами и упругой грудью. Короткое красное платье, туфельки, черный блестящий пояс. У обеих – темные импортные очки, как у знаменитого польского актера Збигнева Цыбульского, разбивателя девичьих сердец!

Красотки, эх…

И пусть мотороллер – старая, выпущенная лет десять назад «Вятка ВП-150», копия итальянской «Веспы», – что с того, когда ты молода, красива, и волосы за спиной, и ветер в лицо, а впереди – вся жизнь! Взрослая, счастливая, интересная и немного пугающая.

Брюнетка свернула к автостанции и остановилась. Заглушив мотор, обернулась к подружке, сверкая синими, как море, глазами, словно бы спрашивала: ну, как?

– Ой… – Слезая с сиденья, блондинка передернула плечами. – Ты, Женька, прямо мотогонщица, куда там Дорожкину! Хотя и он меня вчера на своем «Восходе» растряс… Хорошо, хоть не на служебном.

– Катались вчера? Здорово же, Кать! – На миг показалось, что Женя как-то даже очень завистливо вздохнула. Мол, вы-то покатались, может, и целовались даже, а мне вот не с кем, по крайней мере пока.

Что ж, девушки взрослые: блондинке, Мезенцевой Кате, давно восемнадцать уже, а брюнетке-синеглазке Женьке Колесниковой – вот-вот… Кстати, «Вятка» эта – как раз на будущий день рождения подарок. От отца.

Женькин папа, Александр Федорович, работал завгаром в местном пригородном колхозе, не так давно реорганизованном в совхоз. Не такой уж и большой город Озерск, скорее, просто разросшийся поселок, хоть и был не так давно районным центром. А вот после укрупнения районов остался просто районного значения городком. Из крупных предприятий – промкомбинат, леспромхоз, совхоз с молокозаводом… пожалуй, и все. Да, еще автоколонна, школа с интернатом и кустовая больница. И автостанция, куда только что прикатили подружки. Прикатили не просто так, повыпендриваться (хотя, и не без этого), а встретить демобилизовавшегося из славных рядов Советской армии Максима, родного Катькиного братца. К Максиму Женька когда-то была неравнодушна, но… За то время, пока Макс нес службу где-то в далекой Венгрии, в жизни девушки произошло много чего, в том числе – встреча с Тынисом, студентом из Тарту, пару лет назад занесенным в Озерск научным ветром университетской этнографической экспедиции. С того времени они с Женькой переписывались и даже как-то встречались в Риге, куда девушка наведывалась иногда к старшей своей сестре – та была замужем за моряком загранплавания, и не за простым матросом, а за старшим помощником капитана!

Так вот, завгар Александр Федорович, прозванный еще фронтовыми остряками «Керенским», вторым ребенком сильно хотел сына. А родилась Женька, в которой папа души не чаял и научил всему… ну, почти всему, что знал и умел сам, и что было вообще возможно для юной девушки. В том числе водить машину и мотоцикл. Женьке это очень нравилось, она вообще была разносторонним ребенком – увлекалась музыкой, покупала пластинки и даже хотела подписаться на музыкальный журнал «Кругозор», да на него частных лиц не подписывали, пришлось в библиотеку ходить или ловить на почте в журнальном киоске.

– Так он точно – обедошним? – одернув юбку, осведомилась Женя.

– Так матери-то на работу звонил. – Катерина усмехнулась. – Сказал, из Ленинграда утренним поездом в Тянск, а оттуда… уж всяко на обедошний автобус успеть должен. Ух, Женька! Я так соскучилась!

– Еще бы…

– Сказал – подарки везет… Ну, конечно, не мотороллер, как некоторым…

– Да ладно тебе, Кать… – Женька несколько обиделась. – Вообще-то, это старая модель, его до ума довели просто. Папа за девяносто рублей купил, с рук – не так и дорого.

– Ну-у, кому как…

– А кому Дорожкин недавно цепочку серебряную подарил? Кто хвастал? Небось, половину милицейской зарплаты стоит! Или… – Тут Колесникова ехидно прищурилась. – Или он тебя замуж заманивает?

– Заманивает… – опустив глаза, неожиданно призналась Катерина.

Женька вскинула глаза:

– Ой, Катька! Неужто на свадьбе твоей скоро погуляем?! А ведь еще недавно – школа, экзамены…

– Ну, скоро – не скоро… Точно уж не скажу. Но ты имей в виду, мало ли что.

Что и говорить, выросли девки, в прошлом году окончили школу, а дальше их пути-дороженьки разошлись. Женя рванула было в ЛГПИ имени Герцена, на исторический, да не поступила. И не потому вовсе, что на экзаменах срезалась, просто с направлениями было много, да и вообще, в прошлом, 1966 году, по всему Союзу выпуск оказался двойным – с одиннадцатилетки перешли обратно к десятилетке, вот и выпустили разом две параллели – и десятые (по-новому) и (по-старому) – одиннадцатые. Таким образом, и абитуриентов стало в два раза больше обычного. Попробуй тут поступи, особенно если без рабочего стажа. Многим вчерашним школьникам в тот год не повезло. Вот и Женьке тоже.

Впрочем, она особо не переживала, решив поступать на следующий год, а пока устроилась на работу лаборантом на метеостанцию, ну, а сейчас как раз собиралась в отпуск – готовиться к вступительным экзаменам в ЛГПИ.

Кстати, практически всю свою зарплату, шестьдесят пять рублей, Колесникова отдавала родителям, так сказать, в общую копилку, так что в зелененькой «Вятке» была и ее доля тоже. О подарке же на восемнадцать лет – все-таки дата, совершеннолетие! – завела разговор мама, предложив отцу на выбор – либо новый проигрыватель для грампластинок – переносной, «Юность», либо золотые часики «Заря», особо модные, плоские… Александр Федорович послушал супругу, подумал и предложил все же спросить у дочки и так хитро-хитро усмехнулся. Женька ведь еще как-то про велосипед говорила… Однако ж появилось кое-что получше. Недорогую «Вятку» еще в апреле предложил бывший работник Костя Хренков, вот уже год как женившийся и переехавший в Тянск, где работал водителем автобуса на междугородних рейсах. Будучи в Озерске, Константин заглянул по старой памяти в гаражи, вот и предложил мотороллер, один из первых выпусков – по сути, знаменитая итальянская «Веспа».

– Сто восемь килограммов, скорость… ну, километров семьдесят пойдет – а куда больше-то? Правда, болты на тринадцать – итальянские, ключи фиг найдешь! Но есть у меня ключик… А что, дядя Саша? Женьке возьми! Как раз ко дню рождения. Правила она знает, машину водит. Неужто не справится? Правда, подшаманить надо…

Подшаманили. Не мотороллер получился – конфетка! Итальянский неореализм – Антониони, Феллини, Альберто Сорди.

Правда, в тайне сохранить не удалось – пришлось подарить раньше. С этого времени Женька ходила счастливая! Все не могла поверить. И была очень благодарна отцу не только за подарок, но и за то, что уговорил матушку. И с ГАИ договорился насчет экзамена и прав – Александра Колесникова все в городе уважали. Женька сдала с первого раза.

– Жень, так у тебя и права есть? – разглядывая подъезжавший автобус – лупоглазый кругломорденький «ЛАЗ», белый, с широкими бордовыми полосами, между прочим, осведомилась Катя.

– Есть, а как же!

Подружка словно ждала этого вопроса. Тут же и похвасталась – вытащила новенькую серую книжечку с гербом СССР и надписью «Удостоверение на право управления мотоциклом».

– Дай, дай, посмотреть! – Катя с любопытством открыла книжечку и тут же расхохоталась, глядя на черно-белую с уголком фотку. – Ой, Жень! А ты тут классе в пятом, верно… Галстука пионерского не хватает.

– Да недавно фоткалась! В ателье! – обиженно отвернулась Женька. Взгляд ее выхватил бегущую к автобусу девушку в бежевой кримпленовой юбке и желтой блузке, молоденькую, небольшого ростика, с милым курносым лицом и веснушками.

– «Водитель мотоцикла… – вслух читала Катя. – Колесникова Евгения Александровна… Личная подпись»… Ну и каряка! «Выдано госавтоинспекцией Тянского горисполкома… на основании протокола»… Фу ты, ну ты… «Подпись, печать»…

– Привет, Юль! – Узнав бегущую девушку, Женя помахала рукой.

– Кому ты там машешь? – Катерина вернула права подружке. – А! Юля! В гости собралась!

– Насовсем! – одернув юбку, гордо обернулась курносенькая. – Девчонки, привет! Уезжаю.

– Да ну? Вот так дела…

– Замуж выхожу!

– Поздравляем!

Их общая знакомая Юленька Хоботова работала в местном Доме пионеров и школьников руководителем художественно-графического кружка. Озерские детишки под ее присмотром учились рисовать и даже не так давно заняли призовые места на конкурсе рисунков, посвященных пятидесятилетию Великого Октября. Конкурс проводила ленинградская детская газета «Ленинские искры», от которой даже приезжал репортер – высокий нагловатый парень с лохматой прической «под битлов», импортным диктофоном и дорогущей зеркалкой «Зенит-4». Вот с этим-то репортером Юленька и спелась. А теперь вот – замуж!

– В газете буду работать, художником, – радостно тараторила Хоботова. – В «Ленинских искрах»! Ой! Побегу я, девчонки. Вон, посадка уже…

– Удачи, Юля!

– Спасибо!

Зашипев, автобус затворил двери и, рыкнув двигателем, отвалил от посадочной площадки. Юлька помахала подружкам в окно. Кажется, в уголках глаз ее вдруг заблестели слезы. Хотя нет, конечно же, показалось.

– В Ленинград. – Вздохнув вдруг с неожиданной грустью, Катерина искоса взглянула на подругу. – И ты скоро туда же – учиться… Ой, Женька! Как же я без тебя-то?!

– Так я ж приезжать буду! На каникулы и так… на выходные.

В отличие от своей моторизованной подружки, Катя Мезенцева после школы сразу пошла работать учетчицей на местный молокозавод. Зарплата, конечно, не ах, зато небольшой коллектив – хороший и дружный, в основном женский. Катерина там быстро прижилась и никуда переходить не хотела. Тем более директор уже уговорил ее на курсы контролеров, а там не только зарплата, но и солидная премия.

Обеденным автобусом Максим не приехал.

– Опоздал, наверное, – разглядывая выходящих пассажиров старенького тупоносого «ЗИСа», разочарованно протянула Мезенцева. Впрочем, особо не расстроилась. – Значит, вечером ждать будем! Теперь уж дома. Жень, как приедет, придешь? Я позову, сбегаю.

– Конечно!

Проходивший мимо сутулый мужчина лет этак хорошо за сорок, в сером, плохо сидящем пиджаке, увидев девушек, вежливо приподнял шляпу и тут же пожаловался:

– Вот ведь, уехала… Юлька-то! И кого я теперь на станцию юннатов пошлю? Воспитателей-то нету.

– Здра-а-авствуйте, Аркадий Ильич! – хором поздоровались девчонки.

– Да-да, здравствуйте. Знаете, ума не приложу.

Директора местного Дома пионеров и школьников Аркадия Ильича Говорова знал весь Озерск. По-деловому умный, интеллигентный, но несколько рохля, Аркадий Ильич руководил Домом пионеров уже около десяти лет. И кто у него только не занимался! В том числе и подружки, да и Мезенцев Максим тоже когда-то ходил в кружок радиодела.

– Да найдете кого-нибудь, Аркадий Ильич.

– Да уж… – Говоров вдруг улыбнулся и с надеждой глянул на Женьку: – Ты, Женечка, говорят, в отпуске?

Что ж, слухи по городку распространялись быстро. Все всё про всех знали.

– В отпуске, – не стала отпираться Колесникова. – Готовиться буду. В августе поступаю. В Герцена.

– Знаю-знаю – на геофак…

– Не-е! На исторический.

– На исторический. – Директор развел руками. – Вот бы и подготовилась. На станции юннатов. Сама прикинь: природа кругом, тишина, ничего не отвлекает… Днем ребята с педагогами, вечером только присмотреть… ну, парочку мероприятий провести – да просто все. Не работа – курорт! Отдых!

– Ой, Аркадий Ильич, все же я лучше – дома.

– Ну и как-никак – зарплата… Семьдесят четыре рубля тридцать копеек! Больше, чем ты на метеостанции получаешь. Тебе к поступлению – плохо ли? Опять же, на бензин… Какой у тебя – шестьдесят шестой? – Говоров оглянулся на оставленный у автостанции мотороллер и одобрительно крякнул: – Шик! Блеск! Красота! Полсотни идет?

– Семьдесят! А под горку – и того быстрее катит.

– Вот я и говорю – на бензин… А там как раз на технике своей и проедешь. Ежели осторожненько. Учебнички с собой возьмешь. Да! У нас и еда, считай, даром…

Женька махнула рукой:

– Ну-у, Аркадий Ильич… Не знаю…

– Ты все же подумай, Женечка! – не отставал Говоров. Несмотря на видимую рассеянность, человек он был по-хорошему упертый, особенно когда дело касалось подведомственного учреждения. – А знаешь, что? Давай-ка я завтра к вам загляну. Этак ближе к обеду. Удобно будет?

– Ну да, заходите. Удобно. А где у вас станция-то?

– Да в Лерничах.

– Ого!

– Не в самих – там еще деревня такая. Рябой Порог, так там рядом – на старом лесном кордоне. Даже электричество есть! Председатель колхоза разрешил фазу бросить. Так что надеюсь и жду!

Аркадий Ильич улыбнулся и, приподняв шляпу, поспешил к стоящему возле Дома колхозника синему «Москвичу» самой первой, «четырехсотой», модели.

– До Лерничей этих – километров тридцать по грунтовке… в пыли… – вслух прикинула Женя. – Да там еще лесом с десяток… Оно мне надо?

– Зато – семьдесят четыре рубля! – Глянув на подругу, Катерина неожиданно поддержала директора. – На дороге, чай, не валяются.

– Это да…

– Только на мотороллере я бы на твоем месте не ехала, – рассуждала вслух Мезенцева. – До Лерничей автобус ходит. А там дальше – попуткой.

– Вот еще – попуткой! – Подойдя к «Вятке», Женька ласково погладила мотороллер по рулю. – Ничего, «Веспочка», доедем. Если вдруг решусь…

* * *

Опорный пункт милиции (отделение охраны общественного порядка на транспорте) располагался в старинном флигеле, расположенном рядом с железнодорожным вокзалом Тянска, выстроенным еще в тысяча девятьсот пятом году во исполнение указания графа Витте. Несмотря на старину, обстановка в опорном пункте царила самая спартанская: три стола, старый продавленный диван, накрытый серовато-желтым покрывалом, колченогие стулья у дальней стены, выкрашенный синей густотертой краской сейф и забранные решетками окна. В простенке меж окнами – портрет В. И. Ленина, телефонный аппарат на крайнем столе – солидный, черный, да старый двухстворчатый шкаф, набитый всяким хламом. Из излишеств – вычурная темно-голубого стекла ваза на сейфе и рядом – транзисторный радиоприемник «Сокол», явно чей-то личный.

Когда дружинники ввели задержанных, усатый сержант яростно крутил ручку настройки, пытаясь поймать ускользающий в шумах эфира шлягер… Ага, вот, похоже, поймал…

Ай-я-яй-яй-ай… Селена, хэй-хэй!

– Товарищ сержант, мы тут этих… субчиков привели, – деловито доложил усатый младший сержант. – Вон тот – только что освободился. Со справкой.

Стоящие за ним дружинники – молчаливые парни с какого-то завода – заинтересованно прислушивались к песне. Один из них, с длинной, падающей на глаза челкой, даже прищелкнул языком:

– Селена! Квартет «Аккорд». Пластинку все никак не могу купить. В культтоварах говорят – разбирают!

– А ты, Федя, продавщицу сюда притащи, – нехотя оторвавшись от приемника, усмехнулся сержант. – Глядишь, и придержит для тебя пластиночку. Ну, так который тут со справкой?

– Вон этот. Сутулый… – кивнув на задержанного, постовой протянул сержанту справку.

– Силаев Сергей Иванович… освободился… срок два года… статья двести шесть часть вторая… Ого! Злостное хулиганство. За что получил?

– Так… врезал одному на танцах… – нехотя протянул Силаев.

– А теперь драку в вагоне устроил! – Сержант осуждающе покачал головой. – Не успел, так сказать, приступить к мирной жизни… Обратно в колонию захотел?

– Да вы что! – Сутулый погладил побитую скулу. – Мне же попало, и меня же – в колонию?

– Он первый начал, – сурово сдвинула брови Вера. – Максим за меня заступился. А он его ударить хотел. Вот Максим и…

– Так, стоп, гражданочка! – Махнув рукой, милиционер достал из ящика стола несколько листов желтоватой бумаги и старые перьевые ручки. – Пишите, как все было, в подробностях. И – чего хотите.

– Да ничего я не хочу, – отмахнулась девушка. – Отстал, получил – и ладно. Поделом!

Сутулый воспрянул духом:

– Вот видите, гражданин начальник! Это же я потерпевший, выходит…

– Ты у меня поговори еще! – пригрозил сержант.

– Он к Вере приставал. – Максим наконец вставил слово. – Вот я и… врезал.

– И правильно! – одобрительно кивнул сержант, вытащил из кармана портсигар и протянул Максу: – Будешь?

– Не курю я, спасибо.

– Зато она как труба заводская дымит! И не стыдно, – презрительно скривился Силаев.

– Тебя не спрашивают! – тут же осадил его сержант. – Солдат, ты где служил?

– В Венгрии. Будапешт.

– Ого! Считай – Европа. Домой?

– Домой, в Озерск. – Максим развел руками. – Не думал не гадал задержаться.

– Озерск… Красивый городок, зеленый… – улыбнулся милиционер. – И рыбалка там замечательная. Ладно, служивый, коли претензий не имеете, тогда удачи!

– Спасибою – Максим улыбнулся в ответ. – Так мы пойдем?

– Так говорю же – свободны! – стряхнув пепел в мусорницу, подтвердил сержант.

– Тогда всего доброго!

Поднявшись, Макс и Вера направились к двери.

– Эй-эй, начальник… – заволновался задержанный. – А я как же? Ведь претензий нет…

– А тебя – по мелкому, голубь. – Побарабанив пальцами по столу, сержант язвительно расхохотался. – Метлой помашешь для исправления. Чтобы думал в следующий раз.

– Ну-у, начальник… Я же просто ей замечание сделал. Не выношу, когда бабы дымят!

* * *

Поставив мотороллер у дома, Женька закрыла калитку. Вообще-то, неплохо бы закатить «Вятку» в гараж, вернее сказать – в сарай, мало ли – дождь. Хоть и не обещали, но ведь с погодой случается всякое. Вот только что сверкало солнышко, и – нате вам, туча! С другой стороны, а вдруг мама, вернувшись с работы, пошлет в магазин? До ближайшего продмага, конечно, пешком минут десять, но ведь куда лучше поехать, иначе зачем мотороллер? Ах, какая она все-таки красивая – «Веспочка», – травянисто-зеленая, с белоснежными сверкающими крыльями и защитой. Лучше всякого авто! Везде проедешь, везде проберешься…

Переодевшись в синее спортивное трико, Женя поставила на диск старенького проигрывателя «Юбилейный» пластинку Дина Рида, не так давно купленную в Тянске, и, взяв с полки серый томик учебника «Обществоведение» для выпускного класса средней школы, взялась за исторический материализм.

За окном весело сверкало солнце, но на улицу не очень хотелось – только что ведь была! Можно было, правда, позагорать, но это ж надо вытаскивать одеяло, выставлять на подоконник проигрыватель или хотя бы радио, а иначе скучно учить… Эх, раньше-то все время готовились к экзаменам с Катькой во дворе. Загорали, учили, спрашивали друг дружку – весело! И запоминалось все хорошо. Нынче же… Ладно еще – общественно-экономические формации, базис и надстройка или там закон перехода количества в качество… Но закон отрицания отрицания? Это как же понимать? Минус на минус плюс все равно не даст. По крайней мере, в электротехнике. Однако – диалектика!

– Мы диалектику учили не по Гегелю, – бросив учебник и вскочив на ноги, с воодушевлением продекламировала девчонка. – Бряцанием боев она врывалась в стих. Когда под пулями от нас буржуи бегали. Как мы когда-то бегали от них! Эх…

Усевшись обратно на диван, Женя вздохнула:

– Может, лучше историю повторить? Наверняка ведь по революции вопрос будет – год-то нынче не простой – юбилейный! С чего бы только начать-то…

Взяв со стола прошлогодний конспект, девушка раскрыла тетрадку.

– О социальной сущности двоевластия… хм… апрельские тезисы… ой, это я помню! А что не помню? Корниловский мятеж – вот что. Ну, совсем-совсем ничего… А вдруг попадется? Так обычно и случается: какой темы не знаешь, ту и вытянешь.

Женька побежала к висевшему на стене зеркалу, глянула на себя и поморщилась. Ну не выглядела она взрослой – почти! – женщиной! Ну вот ни на грош. Какая-то оборзевшая семиклассница, честное слово. Тощая, голенастая, волосы – паклей… Давно надо помыть! Вот-вот… помыть… Погреть водички! А то как такой лахудрой Максима встречать?

Разведя примус, Женя поставила на огонь ведерко и, морщась от запаха керосина, распахнула окно. Снова подошла к зеркалу. Ну что это за лицо? Осунувшееся какое-то, тощее… С таким лицом подаянье у церкви просить! Как там в песне?

– У Ку-урского вокзала-а стою я молодой! Подайте, Христа ради, червонец золотой, – скривив забавную рожицу, пропела девчонка.

Пропела, показала сама себе язык и стащила трико… Глянула и поникла плечами. Ну, скажите на милость, что это за грудь? Не грудь, а прыщики какие-то… Другое дело – у Катьки! Вот у той грудь так грудь – арбузная! А тут и лифчик не подберешь… да-а…

Хотя… если вот так боком повернуться… И та-ак вот плечом повести… Вроде и ничего!

– Так, Колесникова! – Сделав серьезное лицо, Женька погрозила кулаком своему отражению. – А ну-ка, хватит вертеться! Прекращай, кому говорю. Ты же комсомолка, а не какая-нибудь там вертихвостка типа «людоедки» Эллочки. Лучше вон пластинку переверни – кончилась.

Сказано – сделано. Хмыкнув, Колесникова подбежала к проигрывателю и тут вдруг услышала с улицы:

– Эй, хозяева! Дома кто есть?

Почтальонша! Пелагея Елагина! Голос у нее ужас какой зычный – не спутаешь. С таким голосом в школе хорошо работать. В младших классах.

– Я дома, дома, ага! Тетя Пелагея, здрасте!

Женька проворно выглянула в окно и тут только вспомнила, что не совсем одета, быстренько спряталась за занавеску.

– Ой… я тут это… голову мою…

– Да ты мой, мой… просто тут письмо – заказное. Из Тарту. Вон, на подоконнике распишись…

– Из Тарту?! Ага!

Метнувшись к столу, Женька быстро натянула футболку и, прихватив авторучку, расписалась в журнале.

– Ну и молодец, – взяв журнал, покивала почтальонша. – Тарту – это хоть где?

– В Эстонии, тетя Пелагея. Чуть пониже Таллина будет.

– А-а…

Обычный белый конверт. Тарту, улица… дом… Тынис Кург. От Тыниса! Ну, раз из Таллина – так от кого же еще?

– «Здравствуй, Женя!» Тере! Здраффстфкуй, Шеня! – Улыбаясь, девушка передразнила забавный акцент. – И тебе не хворать…

«…хочу послать заказным, чтоб было быстрее. Мы все же решились и с Лииной приедем к вам, в экспедицию, собирать фольклор. На этот раз – в Лерничи…»

В Лерничи! Так это же… Это ж неподалеку от станции юннатов! Куда только что звал директор Дома пионеров Говоров! Чего ж он про эстонцев-то не сказал? Не знал, верно. Или просто забыл – он мог.

Та-ак…

«…Надеюсь, увидимся. Обнимаю – Тынис».

Ишь ты – обнимает он… На словах-то все парни смелые, а как дойдет до дела… Эх, ребята… Между прочим, Тынис нынче – третий курс универа, осенью будет четвертый. Незаконченное высшее! Без пяти минут «молодой специалист». А она, Женька, кто? Да пока что никто. Даже еще не абитуриент. И ничего! Образование – дело наживное. Было бы желание. Чай, в советской стране живем, а не в какой-нибудь там Америке.

Тынис… И Макс из армии вернулся. Ой! Да! Скорее всего, сегодня и увидимся… или завтра… Ах, Максим! Всегда такой взрослый, красивый. И военная форма ему так идет, судя по фотографии.

– Стоп, Колесникова! Кто тебе милей? А ну-ка, определяйся – Тынис или Макс?

Хм… определяйся… А нужно ли? Да, пожалуй, рановато еще. Никто ведь не гонит, не торопит… как участковый Дорожкин Катьку – замуж. В конце концов, ничего серьезного ни с кем из них не было. Одни поцелуи. Но это же не считается! А что тогда считается? Ой, Женька, смотри-и…

От этих всех мыслей Женечка покраснела. А тут и водичка согрелась, мойся – не хочу. Да, главное, – голову помыть. А с парнями… с парнями всегда разобраться успеется!

* * *

Покинув опорный пункт, Максим взглянул на часы и поморщился. На ближайший автобус в Озерск он уже опоздал, следующий теперь – часа через два. В принципе, не так и долго… Тем более не один.

– Так что, Вер, в кафе? – Улыбнувшись, молодой человек искоса глянул на свою спутницу. – А то ведь так толком еще и не поговорили.

– А пойдем! – Поправив висевшую на плече сумочку, Вера забавно наморщила лоб. – Только не в «железку» – там пиво, пьяницы с воблой и вообще – жуть!

– «Железка»… – ностальгически протянул Макс. – Работает еще? Помнишь, как в восьмом классе… там?

– Работает, что ей сделается? Только не в восьмом, а в девятом… Вы еще с Петькой Кумаковым пива бутылку взяли. Попросили какого-то алкаша купить.

– Да, «Жигулевского»! У меня пятнадцать копеек оставалось и у Петьки – гривенник!

– И две копейки я вам добавила! Помнишь?

– Ага! Так я с тех пор еще и должен?

– Ничего-ничего, отдашь! – Девушка рассмеялась и, взяв Макса под руку, резко дернула шеей. – Идем! В старом городе кафешка недавно открылась – «Золотая дубрава», при клубе лесхимзавода.

– А! «Хим-дым»! На практике там бывал. Ну, от училища. – Прикрыв глаза, молодой человек усмехнулся. – До сих пор там на танцах драки?

– Деру-утся! – усмехнулась Вера. – Хоть и милиция дежурит, а все же… Кто с микрорайонов придет, от местных огребет обязательно! Но девчонок не трогают, нет. И тех, кого знают. Ой, смотри – «двойка»!

Всплеснув руками, девушка кивнула на только что подъехавший к дальней платформе автобус – старенький и дребезжащий желто-красный «ЗиС-154», на «лбу» которого виделась цифра «2» и белая табличка с маршрутом – «Ж-Д вокзал – Коллективные сады».

– Успеем!

– Вер… – Взяв одноклассницу за руку, Максим покусал губу. – А может, пешком? Как раньше… Пока автобус ждали, гуляли везде…

– А пошли! – неожиданно легко согласилась девчонка. Похоже, она вообще была легка на подъем. – Только это… Пить хочется. Есть три копейки?

– Ага.

Оба побежали к красным, сверкающим никелем автоматам с газированной водой. Отстояв небольшую очередь, помыли стакан, взяли с апельсиновым сиропом.

– С апельсиновым – только здесь. – Сделав глоток, Вера блаженно зажмурилась. – У нас, в микрорайонах – только лимонный. А чаще – вообще без всего, за копейку. Я апельсиновый люблю! Вкусно… На, допивай!

– Да я не хочу… Хотя… Спасибо.

День выдался хороший, теплый. Зеленели посаженные вдоль тротуара тополя и клены, в палисадниках частных домов, тянувшихся по всей улице, вовсю цвела сирень, сладкий запах ее плыл над городом, будоражил воспоминания и даже напомнил кое-кому первую любовь!

– А, помнишь, как в седьмом классе целовались? – неожиданно спросила Вера.

Макс засмеялся:

– В восьмом!

– Нет, в седьмом! На новогоднем вечере…

– Да уж прям! В седьмом нас на вечера не пускали. Говорю же – в восьмом. Ты сказала: «Закрой глаза».

– Нет, это ты сказал!

– Я?

– Ага! Забыл?!

– Ла-адно… Слушай, Вер, – вдруг посерьезнел Максим. – А этот парень… там, в поезде…

– Говорю же, в первый раз вижу. Давай не будем о нем – неприятно! – Девушка вытащила из сумочки помятую пачку сигарет.

– «Тракия», – прочитал Макс. – Импортные?

– Болгарские. Тридцать копеек. Но, попробуй, купи! – Вера вдруг замедлила шаг, искоса глянув на парня. – Удивлен, что курю? Так я маляром-штукатуром работаю. У нас в смене девчонки та-ак смолят – как трубы заводские. На работе краска, да и холодно бывает… Покуришь – вроде бы и согреешься. Но я бросаю уже.

Убрав сигареты в сумочку, девушка улыбнулась и кивнула на афишу кинотеатра «Пионер» – как раз проходили мимо старой площади:

– «Загадочный пассажир». Хороший фильм, только старый. Там Збигнев Цибульский – его все девчонки любили… Жаль, что так рано ушел.

– Жаль, – согласно кивнул Максим. – Ну, так где твое кафе?

– А вон, за остановкой. Открыто!

– Тогда – вперед! – улыбнувшись, одернул китель Макс.

Взяли мороженое – пломбир в вазочках, бутылочку «крем-соды». Кафе Максиму понравилось – приятное, светлое с модной пластиковой мебелью. За столиками сидели дети с родителями, девчонки в коротких юбках, судя по виду, класс седьмой-восьмой.

– Расскажи про себя, – негромко попросила Вера. – Как ты служил, как вообще… Кое-что я помню, по письмам. Но не все.

Вера тоже писала Максиму в армию. Как и многие. Первый год – часто, потом – все реже и реже. Понятно – у каждого своя жизнь. Это в армии все время одно и то же: подъем, обед, «на вечернюю поверку становись!». В гражданской жизни время куда быстрее течет. Вон, как Верка: еще недавно в школе училась, а вот уже – штукатур-маляр.

– Маляр-штукатур, – машинально поправила девушка. – Так в дипломе. Вообще, деньги неплохие: сто десять плюс каждый месяц премия. Но работа, конечно, не фонтан. Не сказать чтобы нравилась.

– Так поменяй! – Максим разлил по стаканам остатки «крем-соды». – Мало ли контор? Работники везде нужны. И работницы.

– Ну да, ну да, конторы… – поджала губы Вера. – Только в конторах я хорошо, если восемьдесят получу, а то и того меньше! К тому же у меня общежитие от стройтреста! Пусть койко-место, зато мое, законное.

– Здорово!

– Слушай, Макс, а пошли ко мне в гости, а? Поболтаем, альбом школьный посмотрим. Соседей у меня сейчас нет.

Девушка глянула на Максима с такой надеждой, с такой затаенной радостью, что тот не смог отказать.

– Ну-у, если только недолго.

– Конечно, недолго! Я же понимаю – дома ждут.

Ну, а почему бы и не зайти к почти что однокласснице в гости? Тем более Максим – нынче человек гражданский, свободный – времени хоть отбавляй!

Когда вышли на улицу, грянул дождь, целый ливень, но теплый, летний! В будку автобусной остановки набился народ. Пришлось прятаться рядом, под липой. И все равно промокли.

Тут подошел автобус – просторный «круглоугольный» «ЛАЗ». Забрались, поехали. Мимо кинотеатра «Пионер» – бывшего собора, – мимо «стеклянного» универмага райпо, по мостику через ручей – в микрорайоны, что в последнее время начали расти словно грибы после дождя – наконец, заработал, давно строившийся металлургический комбинат – огромный! В народе его прозвали «Металлический завод» или просто – «завод». Рабочих требовалось – уйма! Брали всех, по принципу «не умеешь – научим». И главное, давали жилье. Конечно, общежитие для начала, как вот Вере, – койко-место.

– Ты на завод устроиться не хочешь? – держась за поручень, вдруг поинтересовалась Вера.

– На завод? – Максим удивленно приподнял брови. – А, на металлургический… Честно говоря, не думал еще. Сейчас вот осмотрюсь малость.

– Осмотрись и иди, – все же посоветовала одноклассница. – Зарплаты там – ого-го! Общагу дают. Что еще молодому парню надо? Ты ведь у нас шофер по специальности?

– Еще слаботочную аппаратуру ремонтировать могу!

– Ну, вот… Ой! Выходим, выходим! Остановочка наша – приехали.

Выпрыгнув из автобуса, Макс галантно протянул девушке руку. Пошли. И снова попали под дождь, правда, тут уже просто побежали, до Веркиной общаги оставалось совсем ничего.

– Вон, под козырек…

Девушка первой открыла стеклянную дверь, поздоровалась с вахтершей:

– Это со мной, тетя Маша!

– Угу, – оторвалась от вязания пожилая женщина с морщинистым круглым лицом. – Только до одиннадцати. И это… у нас сегодня комсомольский патруль!

– Да помню я, тетя Маша!

Поднявшись по лестнице на третий этаж, Вера и Макс миновали длинный коридор, большую – на четыре плиты – кухню и оказались в полутемной рекреации с выкрашенными в серо-зеленый цвет стенами и стоявшими на подоконнике цветами в небольших потрескавшихся чугунках.

– Это тетя Маша разводит, – достав ключ, пояснила Вера. – Она у нас добрая. Ну, входи! Да, руки помыть – сразу за окном налево. Там у нас даже душ есть. Правда, мужской только один – на пятом.

Внутри небольшой комнатки оказалось очень даже уютно. Секретер с журналами и посудой, торшер, легкие гнутые креслица на тонких ножках, журнальный столик, сразу над ним, на стене, – вырезанная из какого-то журнала фотография Эдиты Пьехи в коротком голубом платьице. У дальней стены полутораспальная – видно, что новая! – тахта, застланная зеленым велюровым пледом. Вполне себе современно!

Обстановку несколько портил старый коричневато-угрюмый шкаф, занимавший, наверное, четверть комнаты. Зато в нем имелось большое овальное зеркало на средней дверце.

– Шкаф от прежней хозяйки остался, Лиды, – раздвинув веселые желтенькие занавески, пояснила хозяйка. – Она замуж вышла и съехала.

– Славно! – Максим покивал и улыбнулся. – Ты переодевайся, я не смотрю.

– Ой! И ты же мокрый совсем! – ахнула Вера. – Чего бы тебе дать… ума не приложу… О, может быть, вот эту футболку? Она чистая. Я ее вместо домашнего платья ношу, когда убираюсь. Давай-давай, не стесняйся! А китель с рубашкой пока посохнут.

– Что ж…

Пока гость переодевался, девушка тоже сменила вымокшую одежду, натянула легкое летнее платьице голубого, с цветочками, ситца, с бретельками, выставив напоказ узенькие, тронутые первым загаром – и когда только успела? – плечи.

– Ну, вот. У меня на кухне, в холодильнике – борщ! – похвасталась Вера. – Ты вот пока хлеб нарежь, а я принесу.

Достав из секретера полбуханки черного и ножик, девушка принесла из кухни большую кастрюлю, вытащила тарелки, ложки, половник. А еще – граненые стаканчики и бутылку «Алиготе» за два рубля пятьдесят копеек.

Вообще-то, Максим до армии спиртное практически не употреблял, ну, разве что на выпускном выпил немного сухого… А на службе, бывало, и рислинг, и мускат и даже сливовую «палинку».

– Ну, за встречу! Ты ешь, ешь… Ну, как там Венгрия?

– Да, как сказать, – красиво. И народ живет… побогаче. Хорошо живут. – Вспоминая, Мезенцев прикрыл глаза и улыбнулся. – На рынках всего полно: мясо, колбаса перченая, всякие там вишни-черешни… И недорого совсем. А парикмахерские там – частные! Говорят, и у нас такие были… до Хрущева еще.

– И что, вот прямо все-все в магазинах есть? – любопытствовала Вера.

– Ну, не прямо все… К примеру, часы наши очень ценятся, и электробритвы.

– Давай, наливай…

Максим вдруг смутился:

– Слушай, как-то неправильно все. Ты меня вином поишь, угощаешь… Давай я в магазин сбегаю – что-нибудь вкусное возьму.

– Ну, возьми… – улыбнулась девушка, – тут у нас рядом винно-водочный, увидишь, зеленый такой. Там зефир иногда выбрасывают и конфеты. Ну, и вина возьми бутылочку – на свой вкус. Посидим, чего уж… Когда еще вот так встретимся.

Денег у Макса оставалось – пятерка. Потратил в пути, что и говорить. Подарки родным вез. Еще на автобус – рубль тридцать семь – если «мягкий», или рубль пять – на обычном…

Вино он взял, как и было, – белый венгерский «Токай» по два восемьдесят. Зефира не было, пришлось взять россыпь конфет с помадной начинкой и большой (меньше не было) брикет пломбира по сорок восемь копеек.

– О, мороженое! – обрадовалась Вера. – Сейчас мы его – с вареньем. Мама недавно привезла, клубничное!

Вкусное оказалось мороженое. Еще бы – пломбир, да еще с вареньем!

Выпили. Посмотрели школьный альбом. Начались воспоминания…

– А помнишь, в пятом классе, на горке?

– А в девятом? Как в походе Мишка Ряхин в лужу упал!

– А Колька Красников медведем рычал – девчонки из палатки выскочили и бежать! Вот умора!

Они уже сидели вместе, на тахте, вытянув ноги. Прижались щека к щеке. Вера вдруг обернулась и чмокнула Макса в губы. И сразу – еще, уже с куда большим пылом…

Максим не противился натиску, совсем наоборот… Обнял, погладил девушку по плечу, спустил бретельку платья… Обнажилась грудь – очень даже неплохая, упругая… То, что Вера не надела под платье ни комбинацию, ни лифчик, Максим углядел еще раньше.

Пылая страстью, девчонка растянулась на тахте. Задрав ей подол, Макс осторожно стянул трусики…

По радио передавали легкую музыку…

– Тополя, тополя… в город мой влюбленные…

– Хорошая песня, – погладив Максима по голове, негромко промолвила девушка. – Мне нравится… Слышь, Макс! А ты чего, на ночь-то глядя, домой собрался? Смотри, какая туча стоит! Вот-вот ливень… Нет уж! Никуда я тебя не отпущу. А домой ты позвони – вот прямо сейчас, с вахты! У матери на работе ведь есть телефон?

– Потаповым можно, соседям. – Молодой человек расслабленно потянулся. – Они передадут.

– Дядя Ефим?

– Он. А Юрка Потапов, говорят, женился?

– Давно уже. Нюшка Потапова тоже замуж собралась. За какого-то приезжего агронома… или зоотехника, уж не помню… Ну, что? Пошли звонить!

Соскочив с тахты, Верка проворно натянула платье.

– Ну, что валяешься-то? Давай, одевайся!

– Хм… – Максим, конечно, уговорился, но виду не показал. – У вас же комсомольский рейд!

– В шкафу спрячешься.

– Ты серьезно?

– Конечно, нет. У них для «галочки» рейд. А с тетей Машей договоримся – она добрая!

Глава 2

Тянск, Озерск и окрестности, июнь 1967 г.

Юркий, среднего роста мужчина в больших темных очках зашел на главпочтамт, отряхнул плащ от дождевых капель и, поглубже надвинув промокшую шляпу, подошел к одной из стоек.

– Кто последний?

– За мной будешь, милок, – обернулась бабуся в цветастом платке и плюшевой жилетке поверх длинного платья. Прищурилась. – Эко ты вымок-то. Гляжу, дождь-то не кончился.

– Да какое там! Еще пуще… Скажете, что я за вами занимал… Я пока телеграмму отправлю.

– Пиши, пиши, милок. Вон столик…

Кивнув, мужчина, не снимая очков и шляпы, подошел к столику, взял форменный бланк, опустил перьевую ручку в чернильницу, что-то быстро написал, дождался, пока высохнут чернила, и снова встал в очередь.

Народу на почтамте было много, как и всегда ближе к вечеру. Кто-то уже закончил работу, много было пенсионеров и приезжих «с района». Закончив дела, граждане в большинстве своем не спешили уйти, так и толпились у входных дверей, раздраженно поглядывая на льющий за окнами ливень. Дождь начался с час назад, да все никак не кончался – наоборот!

– А Израиль-то… Гады, что творят!

– Бедные арабы…

В очереди живенько обсуждали последнюю политическую новость – арабо-израильскую войну и разрыв дипломатических отношений с Израилем.

– И правильно! Раз они так…

– Это мериканцы все!

– Ой, люди-и… Лишь бы большой войны не было!

– Ничего, армия у нас ого-го! Сунутся – огребут живо.

Дождавшись очереди, мужчина в шляпе протянул в окошечко бланк:

– Вот, тут адрес указан…

– Почтовое отделение… Ле… Лю…

– Лерничи, – нетерпеливо поправил клиент. – Абонентский ящик указан.

– «Охота как договаривались решай срочно тчк Иван». – Сотрудница подняла глаза: – Правильно?

– Да. Сколько с меня?

Оплатив требуемую сумму, мужчина вышел на улицу, несмотря на дождь, и, зачем-то оглянувшись по сторонам, направился к одной из телефонных будок, стоявших вдоль глухой стены почтамта.

Зайдя, выругался – трубка оказалось срезанной.

– Вот, черти! И здесь украли… И на что им эти трубки?

В следующей будке повезло – трубка оказалась целой. Глянув на выцарапанную прямо над аппаратом надпись «Маринка Коськова балда», мужчина усмехнулся, снял трубку и, бросив две копейки, принялся крутить телефонный диск. Нервничал – дозвонился далеко не сразу, да и связь оказалась та еще!

– Это Рябой Порог? Рябой Порог, спрашиваю? Ря-бой… Сельпо? Ах, ну да… Это из Ленинграда звонят… из педагогического института. Пе-да-го-ги-ческого. Это хорошо, что поняли! Из вашей деревни девушка… Воропаева Анастасия… Она ваш телефон дала – для связи… Во-ро-па… Что-что? Есть такая? Да-да, она на рабфак к нам подала документы… Так вот – фотографии! Фо-то-гра-фи-и… Ах, черт…

Бросив в автомат еще одну монетку, мужчина продолжил:

– Так слышно меня? Слышно? Пусть Воропаева срочно приедет… привезет фотографии… А лучше у нас сфотографируется, в ателье… Да-да, в Ленинграде… Срочно, ага! Так передадите? Спасибо. Ну, слава те…

Сняв очки, мужчина вышел из телефонной будки и быстро зашагал в сторону остановки автобуса. Все так же лил дождь.

* * *

Настя Воропаева была девушкой скромной. Да и откуда взяться нескромности, когда Настя все свои восемнадцать лет прожила в Рябом Пороге, почти никуда из деревни не выезжая. Ну, разве что в Лерничи – в школу, так это не считается, как и интернат в Озерске. А вот, окончив школу, девчонка надумала поступать, и не куда-нибудь, а в Ленинград, на отделение начальных классов. Нарабатывая стаж, после школы Анастасия год проработала в Лерничах, в детском саду нянечкой, и кто-то умный посоветовал ей поступать не сразу на факультет, а сначала на рабфак, что-то типа подготовительного, а уж там дальше точно зачислят. Настя так и сделала, подала документы. Вот только фотографии оказались какие-то не такие… Хотя в Тянске, в ателье фотографировалась и фотки просила сделать, как было написано в правилах поступления. И вот…

Про фотографии сказала продавщица сельпо, тетя Маша. Забежала вчера к вечеру, мол, из Ленинграда звонили… У них в сельпо телефон. Второй – у старосты. Так и деревня-то вся – десятка полтора домов. Это Лерничи – село большое: там и почта, и клуб, и магазин промтоварный, школа-восьмилетка, детсад…

Уж как неохота было снова в Ленинград ехать, а надо. Документы – дело нешуточное. Да и город красивый, посмотреть – за счастье! Неужто она, Настя Воропаева, там учиться будет, жить? Дух от такой перспективы захватывало! Хотя – да, пока что Настя большого города пугалась, боялась пропасть, заблудиться. И еще – машиной сбить могут. Транспорта в Ленинграде – ого-го сколько! И машины, и автобусы… а еще троллейбусы, трамвай и метро.

С документами Настя не одна ездила. Первый раз так вообще с матерью, Ниной Ильиничной, женщиной к чужим неприветливой и строгой. Второй раз уже да, одна… Ну, как одна? С ребятами-попутчиками… Так они ее до самого института проводили. А потом…

Потом Настя спустилась в метро (наловчилась уже за пару поездок) да поехала на станцию «Автово», к двоюродной тетке. Звали тетушку Ираидой Федоровной Векшитной – по покойному мужу. Не особо красивая, худая, чем-то похожая на ворону, женщина лет сорока жила… гм, не совсем одиноко – имелся приходящий ухажер или, по-деревенски сказать, – хахаль, звали его Игорем.

С дальней своей родственницей Воропаевы почти не общались – так, присылали по праздникам открытки, чтобы не забывала, да пару раз отец, Илья Степанович, будучи по делам в Ленинграде, останавливался переночевать, чему Ираида Федоровна была не очень-то рада. Ну, а куда денешься, коли в гостиницах дорого, да и мест никогда нет?

Сама Ираида, ничтоже сумняшеся, причисляла себя к «коренным», и о своем деревенском происхождении вспоминать не любила. Оказавшись после войны в Ленинграде, окончила бухгалтерские курсы да, выскочив замуж за одинокого старца, лет восемь назад овдовела и стала жить «для себя», занимая хорошую должность главбуха в каком-то тресте. Так рассказывал отец, ну, а Настя любопытства не проявляла – бухгалтер и бухгалтер, какая ей разница?

По той самой причине – презрение к «деревенским» – тетушка гостеприимством не отличалась, но гостей терпела – все же не совсем сволочь, спасибо и на том. Уж, конечно, Настя планировала жить в общежитии, но первое время, пока то да сё, – у тетки, просто некуда было больше идти, не на вокзал же! Хотя, вот сейчас, девушка именно на вокзал и рассчитывала.

Надо сказать, все деревенские делили своих «городских» родичей на две части. Одни назывались – «люди», другие – «куркули» или «сволочи». «Люди» всегда имели для гостей лишние одеяла, матрасы и прочее (кое-кто и раскладушку даже!), а когда на ночлег оставалось много народу, так в маленьких своих квартирках стелили прямо на полу, руководствуясь замечательным принципом – в тесноте, да не в обиде. Иногда даже у них можно было какое-то время пожить – это как раз касалось поступающих и студентов, так и говорили – «в людях».

Что же касается «куркулей» или «коренных», как они любили себя называть, то они никогда никого к себе не пускали, хотя могли жить вполне обеспеченно – в многокомнатных, с высокими потолками, квартирах. Ну и пусть в коммуналках, но когда пара комнат – неужто на полу не постелить? Не-ет, шалишь… Мы же не «эти»… Нос воротили!

Вот и тетка Ираида… Хорошо, хоть еще пускала переночевать. И все бы не худо, кабы не хахаль ее – Игорь. Он, кстати, был из Тянска, но частенько приезжал в Ленинград, в командировки. Так что с теткой ему повезло. Насте же Игорь не понравился с первого взгляда – весь какой-то шебутной, вертлявый, к тому же, похоже, сидевший, судя по татуировкам. Впрочем, что сидевший – не страшно, среди Настиных знакомцев таких много было, как и везде. При Сталине-то срок было получить запросто! Культ личности, что и говорить… Другое дело, что повел себя «дядя Игорь» отвратительно, особенно когда Ираида на работу ушла… Да еще и до того начал:

– Ах, Настенька… какая же вы красавица! Но сразу видно, что из деревни… Не обижайтесь! Я вас научу особой, городской, красоте. Ведь мы же с вами почти земляки. А знаете что? Не зовите меня «дядя Игорь» – просто Игорь… Игорь – и все. И вот еще что – на «ты» давайте. Так как-то удобней, мы ж с вами не старики!

И как только тетушка на кухню ушла, этак положил Насте на коленку руку…

Ну, хоть ушел вместе с теткой… Настя обрадовалась было, однако рано. Не прошло и пяти минут, как в дверь позвонили:

– Настенька, открой! Это я, Игорь… Я у вас портфель с бумагами важными забыл.

Действительно, забыл. Вон он, портфель, – у вешалки, в прихожей. Новенький, из черной «чертовой кожи», с красивыми никелированными замочками.

Настя распахнула дверь:

– Забирайте!

– Ой, Настенька… Слава богу – нашел… А мне ведь на поезд – домой. Верней, на работу срочно. Эх… Слушай, а может, коньячку? Ну, за знакомство. Ты же вечером поедешь? Этим… почтово-багажным. Поди, еще и общий вагон?

– А там других и не бывает.

– Да знаю, знаю… Иногда, бывало, и сам…

Пить девушка отказалась. Наотрез! Она вообще не употребляла, между прочим.

– Не пьешь? Вот и молодец. А я чуток выпью.

Разувшись, Игорь, не спросясь, прошел в комнату, достал из серванта початую бутылку коньяка и бокалы.

– Это хороший. Четыре двенадцать.

– Говорю же – не пью.

– Ну, со мной тогда посиди, лапа… Составь компанию!

Разом осушив бокал, он недобро ухмыльнулся и, подойдя к сидевшей поодаль, на стульчике, Насте, смачно поцеловал ее в губы и принялся грубо лапать, залезая руками под платье.

– Пусти-и… пусти, говорю, гад!

Настя все же вырвалась, с силой оттолкнув навязчивого ухажера.

– Ты чего кобенишься, сука?

С этими словами насильник вдруг вытащил нож – сверкающую бандитскую финку!

– Давай… раздевайся… Живо! Не то…

Сказал, злобно сверкнув глазами…

Однако ж, не на ту напал! Девушка оказалась не робкого десятка. Встала, скрестив на груди руки:

– И что, ножом меня пырнешь? А тело потом куда денешь? Можешь не думать – отыщут тебя очень быстро. Или всю жизнь будешь прятаться?

Слова эти оказались насильнику холодным душем. Мотнув головой, он опустил нож… а потом и вообще убрал обратно в карман пиджака.

Сел на диван, посмотрел исподлобья, буркнул:

– Ну, извини… Сама довела ведь. Ты пойми, я ведь по-доброму все хотел… мы бы с тобой… ну, это самое… И тебе и мне хорошо… А я б потом тебе… Да что там потом! Сейчас прямо…

Метнувшись в прихожую, Игорь притащил потрепанный свой портфель, раскрыл… и вытащил оттуда целую горсть сверкающих цепочек!

– Золото! Смотри… Хочешь? Бери!

– Да не надо мне!

– Бери же, дура! Когда еще…

– Уберите, сказала! Иначе…

– Что иначе?

– Куда следует заявлю!

Зло сплюнув прямо на ковер, хулиган неожиданно сник. Быстро сунул цепочки обратно в портфель, засобирался:

– Ну, я пойду… Извини, если что не так… Арриведерчи!

Вот это вот все снова вспомнила Настя, когда шла по лесной дорожке к кордону. Откуда можно было позвонить – уточнить, магазин-то еще закрыт был, а хотелось быстрее.

Интересно, откуда у этого прощелыги Игоря столько золота? Ограбил кого-то, украл? И впрямь лучше бы сообщить в милицию или, по крайней мере, тетушке рассказать. И больше в ее квартиру ни ногой! Просто заночевать на Московском вокзале, а потом – утренним поездом… На автобусе тоже можно, но дорого…

Шла Настя, шла и вдруг ощутила на себе чей-то взгляд – явно недобрый! Ну да, явно кто-то смотрел! Кто? Зачем?

Замедлив шаг, девушка свернула к старому кордону – одноэтажному вытянутому бараку с высоким крыльцом и заколоченными окнами. А с окон-то доски сняли! И крыльцо поправили – вон, новые доски. А-а, отец же вчера говорил – лагерь тут будет. Даже не лагерь, а юннатская станция! От Дома пионеров. Тогда все понятно.

И все же, кто там позади идет? Осторожно так… хрустит кустами… и походка такая тяжелая… Медведь! Ну да, завелся тут… Лесники говорили, да и ребята в малиннике видели…

Вот ведь незадача! Если решит, что на его участок зашла, может и лапой! Эх…

Настя не то чтоб испугалась – все же среди леса жила, – но решила держаться с опаскою, хорошо понимая, что медведь – это вовсе не добродушный косолапый мишка из детских сказок, а очень опасный, хитрый, ловкий и сильный зверь – хищник ничуть не хуже тираннозавра, при случае не прочь полакомиться и человечинкой! От разъяренного медведя не убежишь, не спрячешься – по деревьям он лазает отлично, бегает быстро, ходит почти бесшумно и силищей обладает немереной. Коли что худое замыслил или какого подвоха от человека ждет…

Вот – снова шум! Вон, за кустами… или уже за углом… Тяжело так ступает… и вместе с тем осторожно. Интересно, зачем? Хм… ну, так вон, малинник-то – рядом. Медведь малину любит и наверняка место это считает своим. Хоть и долго еще до ягод, однако незачем тут ошиваться всяким двуногим! Совершенно незачем…

Рассудив таким образом, Настя тихонько двинулась прочь, старательно обходя малинник. Остановилась, присмотрелась, прислушалась. Кто-то шагал невдалеке, по тропке. Свой, деревенский мужик – недобрый, судимый. Однажды даже пристал как-то, да получил отпор. Ишь, вон оглянулся – зыркнул.

Настя показала язык – иди себе дальше! Тот и пошел…

Вот так-то лучше. И вдруг…

Кто-то вдруг выскочил из кустов, схватил за руку, потянул… Что-то горячее, острое ударило под ребро. Пошатнулись деревья. Земля вдруг вздыбилась, бросилась прямо в глаза…

Все же настиг девчонку удар! Только не медведь это был. Не лапы, не когти, а острый сверкающий нож – финка жигана!

Нанеся еще один удар – для верности, под сердце, убийца вдруг дернулся, услышав звук приближающегося мопеда, и, подняв воротник плаща, утащил девушку в малинник.

Там же, чуть погодя, и зарыл неподалеку. Прихваченной с собой саперной лопаткой. Зарыл, посмотрел буднично на часы и, прихватив лопатку, направился куда-то по узкой лесной тропке. В малиннике упоительно запел соловей…

* * *

Ярко-зеленый, с белыми крыльями мотороллер лихо катил по грунтовке, поднимая позади себя желто-серую дорожную пыль. Хорошо еще движения почти не было, лишь один раз Женька решительно обогнала трактор и то потом чихала минут пять. А вот молоковоз обгонять не стала, хотя он, старенький, с цистерною, тащился в час километров сорок, но поднятая им туча пыли полностью перекрывала обзор, так что Колесникова благоразумно решила не рисковать и снизила скорость. К тому же, скорее всего, молоковоз уже очень скоро должен был свернуть к ближайшей ферме. Так и случилось.

Вырвавшись на дорожный простор, Женька разогнала свою «Веспочку»-«Вятку» километров до семидесяти, а то и больше – под горку же!

С горы открывался замечательный вид на обширную долину с желтой дорогой, казавшимися игрушечными избами и блестевшей вдалеке речкой, за которой синел уходивший за горизонт лес.

Женька нынче оделась по-походному: старенькое синее трико, кеды, танковый, выпрошенный у папы, шлем и мотоциклетные очки-консервы! Все – от пыли. Этакий инопланетянин или, лучше сказать, – стрекоза. Сзади к мотороллеру лично Александром Федоровичем был примастырен багажник, сваренный из легких никелированных трубочек, к багажнику привязали изрядных размеров рюкзак. Еще один рюкзак – размером поменьше – висел у девушки за плечами. И весил он куда больше, чем тот, что на багажнике. Учебники, конспекты, новенькая общая тетрадь, авторучки, карандаши, пара пузырьков с чернилами «Радуга» – все это находилось там. На багажнике же… О, там было много всего, но в основном легкое.

Два комплекта нижнего белья, голубой гэдээровский купальник (настоящий «бикини», подарок старшей сестры из Риги!), коротенькое синее платьице с белым воротничком и карманчиками, еще одно платье – зеленое, с треугольным вырезом на спине, две юбки – одна мини, вторая чуть подлиннее, – гольфы, светло-голубая нейлоновая блузка, блузка желтая, с воротничком стоечкой, бежевый, крупной вязки, свитер, кофточка с большими пластмассовыми пуговицами, узкие вельветовые штаны синего цвета и еще одни штаны – белые пижонские бриджи… Кроме того, парочка гибких грампластинок, вырезанных из старых номеров журнала «Кругозор», с «Леткой-Енькой» и Магомаевым, две большие пластинки из серии «Музыкальный калейдоскоп»: шестьдесят пятого года – с оркестром Рея Конниффа, Джонни Реем и «Я шагаю по Москве», и новенькая – шестьдесят шестого – с модным танцем «Ча-ча-ча» и Элвисом Пресли. Ну, и всякая мелочь, типа помады (да-да, Женечка уже взрослая девушка! Ну, почти), болгарского шампуня, пудры и краски для ресниц – «плюнуть и растереть».

Пожалуй, все… Все, что могло понадобиться молодой девушке для жизни в лесной глуши. Именно туда, в глушь, сейчас и направлялась Женя Колесникова, поддавшись на уговоры директора Дома пионеров Аркадия Ильича Говорова. Ну, еще ведь и Тынис письмо прислал. Как же здорово будет встретиться! И с ним, и с другими ребятами – кто там еще приедет? Вот бы знакомые – Лиина и…

Заправившись на полевой бензоколонке – просто две автоцистерны и ларечек – «А мне бы шестьдесят шестой и маслица», Женька чуток проехала к бескрайнему колхозному полю, засеянному турнепсом или репой, достала бутерброды с ливерной колбасой, немного перекусила, глотнула из отцовской фляжки холодного чайку и благодарно погладила мотороллер по кожуху фары:

– Ах, «Веспочка»… Ну, что бы я без тебя делала? Тащилась бы на перекладных… со всем добром этим… Умерла бы уже – да!

Кстати, насчет бензина Говоров уверил, что все будет в порядке – в Лерничах имелась заправочная станция «рядом с колхозной столовой». Ну, хорошо, что так… Да и как в большом селе без горючего? Чай, не в девятнадцатом веке живем!

Миновав мореную гряду – «Вятка» чуть не заглохла, пришлось переключиться на пониженную передачу, – Женька проехала еще километров десять и остановилась перед широкой рекой, вернее, перед длинным и узким озером, тянувшимся, судя по карте, километров на пятнадцать-двадцать! Сразу за озером, на поросшем высокими соснами холме, виднелось старое кладбище с оградой из серых камней и многочисленными старообрядческими крестами. За кладбищем дорога ныряла вниз и уже входила в деревню, вернее сказать, в село – когда-то там была церковь, ныне приспособленная под склад. С берега хорошо были видны издалека казавшиеся игрушечными домики, мостки, поля с пасущимися стадами.

На том берегу покачивался на волнах паром, сваренный из толстых полых бочек с наложенными сверху досками.

Достав из рюкзака карту, юная путешественница прикинула дальнейший маршрут. Вот здесь вот, мимо кладбища, по дорожке на Рябой Порог, оттуда уже – к старому кордону… Есть еще и новый кордон – километрах в семи, в самой чаще, и тут, главное, было не перепутать.

Между тем на берегу, дожидаясь парома, скапливался народ. Пассажиры только что подъехавшего рейсового автобуса – кругленького «ПАЗика», пара «ГАЗонов»-грузовиков, грязно-голубой трактор «Беларусь» и какой-то мужик средних лет с лошадью, которую он ласково гладил по гриве, верно, успокаивал. Среди пассажиров оказалось много детей, шум они производили изрядный.

– Вот же неугомонные! – поправив пиджак, надетый поверх старой выцветшей от времени гимнастерки, беззлобно посетовал мужик. Пожилой, с седоватой щетиной, но видно, что жилистый, сильный, он производил впечатление несуетливого и вполне уверенного в себе человека, правда, немного нелюдимого – ото всех старался держаться подальше. Стоял себе, держа лошадь под уздцы, и – было видно – с любопытством косился на Женьку, вернее, на ее мотороллер. Да многие косились – деревня, такого двухколесного чуда отродясь не видали! Особенно достала ребятня.

– Ой, а это что – «Вятка»?

– Старая модель? А вот у моего дядьки – новая!

– А сколько километров идет? Сотня будет?

– Семьдесят, – сняв, наконец, шлем, хмуро ответила Женька.

– Хо?! Всего-то? Я думал больше…

– Индюк тоже думал! Бегите-ка – вон, мамки вас уже заждались… Не скажете, во сколько паром?

Этот вопрос Колесникова задала тому самому мужику, с лошадью.

– Да когда как, – отозвался тот на удивление приветливо. – Как народ наберется. Сейчас вот автобус пришел… Ну, вот! Мужики уже там появились! Так уж теперь быстро… Не знаю только, кого нынче вперед пропустят – пассажиров или грузовики с трактором? На каникулы? В гости?

– Нет, на станцию юннатов. В Рябой Порог, – улыбнулась Женька. – Там старый кордон какой-то…

– Старый кордон? Знаю. – Мужчина задумчиво покивал. – Я – лесник тамошний, Эрвель, Ян Викторович.

Лесник погладил лошадку – на левой кисти его виднелась наколка, вполне обычная, давняя – сердечко и буквы «ВИКА»… Понятно – старая любовь. В прежние времена такие наколки почти все парни делали – корчили из себя блатных…

– А я – Евгения. Можно просто Женя.

– Очень приятно! – Улыбка у лесника оказалась самой что ни на есть обаятельной, приятной, от темных глубоко посаженных глаз протянулись лучиками морщинки, и сразу стало ясно – вовсе этот человек не угрюмый, а, скорее, застенчивый, не склонный к разного рода суете и шуму. Лес для такого – самая подходящая работа!

– Значит, Женя, на старый кордон направляешься? Ну да, объявились там какие-то… По лесу ходят, смотрят… Как это – ведут наблюдения. А ты, значит, к ним?

– Ну да, воспитателем.

– Хорошее дело!

Мужчина был куда старше Женьки: та годилась ему если не во внучки, то уж в дочки точно, а потому и обращение на «ты» восприняла как само собой разумеющееся. Впрочем, в деревнях к молодым все так обращались.

– Да, на кордон. Хотела спросить – на мотороллере проеду?

– На этом… – Ян Викторович скосил глаза на «Вятку». – Колесики, конечно, те еще… Но, думаю, доберешься. Правда, там на пути болото – по гати руками вести придется. Ты про гать-то знаешь?

– Про гать… – задумалась девушка. – Ну, у меня карта вообще-то…

– Дай-ка! Ага… вот она… – Лесник вытащил из внутреннего кармана пиджака розово-синий «химический» карандаш, каким обычно метили деревья. Послюнявив кончик, нарисовал… – Вот здесь вот так вот иди. Понятно?

– Спасибо, Ян Викторович! Что-то меня про гать не предупредили…

– Ничего, доедешь… Там, правда, медведи…

– Медведи? – Женька опасливо поежилась. – Но… они же людей не трогают, кажется…

– Ну да, – покивал лесник. – Даже о себе не раз предупредят, чтоб не совались. Медвежат бойся. Увидишь – беги со всех ног прочь! Где медвежата, там всегда и медведица…

– Ну, это я знаю.

– А еще медведь – зверь любопытный. – Ян Викторович кивнул на мотороллер. – Увидит такую штуку, может и подойти, посмотреть… Что, напугал тебя? Пустое. Ну, думаю, ни с кем ты не встретишься. Там не так и далеко. Я бы проводил – как раз в те места еду, правда, чуть подальше – на новый кордон. Да вот только твой-то аппарат пошустрей моей савраски будет.

– Еще бы! Семьдесят километров в час!

– Вот-вот. Да и не сразу я на кордон – в Лерничи загляну, в лесничество. Может, начальству надо чего…

Подошел, наконец, паром. На посадку позвали пассажиров, транспорт решили захватить потом – вторым, а то и третьим рейсом.

Загудела лебедка… Поплыли… Плеснула по бортам вода…

Недолго и переправлялись – пару минут всего-то. Дольше садились!

– Ну, удачи тебе, Женя! – забравшись в седло, попрощался лесник. – Смотри, на болоте осторожнее. Хотя там не глубоко – не утонешь. Разве что грязь…

– И вам всего доброго. До свидания!

Тронув уздечку, лесник поехал в гору, правда, почти сразу же придержал лошадь – взял у какой-то бабульки поклажу.

Та что-то затараторила – видно, благодарила… Женька не присматривалась – завела «Веспочку» да покатила себе по дорожке, точнее сказать, – по накатанной лесовозами колее. Через поле промчалась быстро, с ветерком, ну, не семьдесят километров в час – поменьше, но все-таки.

А вот в лесу пришлось потруднее – там и колея оказалась глубже, и земля сырее. И лужи. Тем не менее ехала, мотор урчал сыто, довольно и ровно. Правда, дорожка становилась все хуже и хуже, а потом и вообще резко свернула вправо, на новый кордон и дальше, на север, к большой Койве-реке.

Женьке туда не надо было, ей нужно прямо.

Остановившись, она достала карту:

– Та-ак… Вот тропинка… Вроде бы ничего, вполне широкая, проеду… И там дальше должно быть болото – гать.

В болото-то Колесникова и уперлась, да глянув на вымощенную хворостом и бревнами гать, поняла, что лесник прав – на мотороллере она тут не проедет, придется катить. Ну, что же… Тут ведь и недалеко осталось – километра три…

Первые метров двести все шло легко, но вот потом – все хуже и хуже! Чавкала под ногами гать, застревали колеса, приходилось вытаскивать технику – больше ста килограмм! Женька быстро умаялась и прокляла все. Да еще рюкзак этот проклятый слетел, едва не утонул в болоте!

Осторожно положив «Вятку» на бок, Женька попыталась вытащить рюкзак из болотной грязи, потянула за лямку… Не тут-то было! Колесникова потянула сильнее, что-то треснуло, лямка оторвалась, и бедолага кубарем полетела в болото! Завалилась, подняв тучу брызг! Хорошо хоть неглубоко оказалось – прав был лесник.

Грязная, в ряске и болотной тине, Женька с трудом выбралась на гать, села рядом с мотороллером в грязь и… нет, не заплакала, хотя очень хотелось, а грубо, со смаком выругалась! Целую тираду произнесла, помянув и разэтакое болото, и эту чертову гать, и лес, и… много чего еще!

Выругалась и вдруг засмеялась – слышали бы родители! Да что там слышали – увидали бы! Грязная, в тине, в ряске… Хорошо, хоть пиявки не впились. А, может, и впились?

– Ай!

Вскрикнув, она резко вскочила на ноги. Слава богу, не пиявка! Просто сучок в попу впился…

Однако надо было как-то выбираться, продолжать движение… Надо! Но сил-то уже не было никаких! Значит, отдохнуть и…

Чу! Что это?

Женька вздрогнула, услышав чью-то тяжелую поступь и чавканье! Шлеп-шлеп… шлеп…

Неужели медведь? Здесь, на болоте?

Девушка с ужасом обернулась.

– Ба-а! Знакомые все лица!

По гати, ведя под уздцы лошадь, шагал недавний Женькин знакомый – лесник! Вот подошел, улыбнулся:

– Гляжу, ухайдакалась!

– Ой, Ян Викторович! А вы как здесь?

– Так все начальство! – Лесник развел руками. – Велело заглянуть на старый кордон, в лагерь. С ребятами беседу провести, да и вообще – оказывать всяческое содействие. Вот и иду. Хотя дел полно…

Ян Викторович провел ребром ладони по горлу и неожиданно подмигнул:

– Ну, что? Давай-ка твои котомочки на мою савраску!

– Ой…

– А, не вытащить? Так это мы сейчас…

Одним движением вытащив рюкзак из грязи, лесник ловко привязал его к седлу, туда же примастырил и другой рюкзачок, поменьше. Потом глянул на Женьку, подавив усмешку:

– Мы с тобой, Женя, вот как сделаем. Ты савраску под уздцы поведешь, а я твой аппарат покачу. Чай, не легкий?

– Почти сто килограмм.

– Я и говорю. Лошадь-то не забоишься?

– Не, Ян Викторович! У нас когда-то корова была…

Вот в таком вот виде они и вышли на старый кордон: впереди – лесник Ян Викторович Эрвель с мотороллером «Вятка», за ним – злая, грязная и мокрая Женька, ведущая за уздечку навьюченную рюкзаками савраску.

– Ну, вот и добрались, – обернувшись, улыбнулся Ян Викторович. – Забыл сказать, уж прости старика. Ты же аппарат свой можешь у гати, в лесу, оставлять. Городские здесь не ходят, а свои… Тут у нас народ такой – им чужого не надо!

– Им-то не надо, – вздохнув, Женька вытерла лоб мокрым рукавом. – А медведь?

Между тем от вытянутого одноэтажного здания кордона навстречу гостям уже бежали ребята и взрослые.

– Ха! Колесникова! Ты прямо как кикимора болотная!

– Я тоже рада тебя видеть… Света.

Вот кого Женька никак не ожидала здесь встретить, так это Светку Кротову! На год постарше, эта наглая девица знала себе цену! Высокая, рыжая, с большой упругой грудью, вполне симпатичная, однако из тех, кто от скромности не умрет: Светка когда-то соперничала с Женькиной подружкой Катей в любовных делах, да так, что дело дошло до драки! Правда, потом помирились, почти подружились даже… Но как Кротова оказалась на станции? Неужели воспитателем?

– А я поваром здесь!

Ах, вон оно что! Тогда понятно…

Светка вела себя как всегда, да и одета была так же – рыжие космы, закатанные до колен треники и клетчатая «ковбойская» рубаха, залихватски завязанная узлом на загорелом животе.

Повариха… надо же!

– Ой, Женя! Здравствуй!

Юннаты все были знакомые. Да и взрослые. Ребятня с любопытством обступила савраску и «Вятку». Осматривали, гладили… Лошадь – по шее, а мотороллер – по рулю и сиденью.

– Ух ты! Это ж «Веспа»!

– Сам ты «Веспа»! «Вятка» сто пятьдесят. Старая модель.

– И что? Зато красивая!

– Ну, давай, проходи. Я тебе комнату твою покажу. А там вот, видишь, будочка – душ! Вода в бочке нагрелась.

Вообще, Кротова была девкой не злой. А душ… душ сейчас кстати!

– Так, парни! Давайте рюкзаки в комнату. Ой, Жень! А мопед – твой, что ли?

– Мой. Не мопед, а мотороллер.

– Скажи-ка! Здорово. На танцы будем ездить, ага! Ну, что столпились-то? Дайте девчонке помыться!

– Ян Викторович! А вы к нам? – подойдя к леснику, поинтересовалась строгая с виду шатенка лет тридцати пяти, с модным шиньоном на голове и в сером летнем платье – учительница химии Анна Сергеевна Розова. Именно ее назначили начальницей станции юннатов вместо уехавшей Юленьки.

Кроме того, еще была блондинка с короткой стрижкой – Елена Ивановна, преподававшая биологию с географией, и пухленькая шатенка лет тридцати с прической в «мелкий бес», в светлом летнем платье и босоножках поверх белых носочков – школьная старшая пионервожатая Тая. Собственно, на этом весь педагогический состав летней станции юннатов и заканчивался. Ну, еще Женька.

Тая с Анной Сергеевной занимали крайнюю комнату в левом крыле здания, в правом точно такую же – Светка Кротова… и Женя. Еще имелся «рабочий кабинет» и небольшой зал – «пионерская», куда как раз и проводили лесника, заодно согнав и ребят.

Из ребят – а было их четырнадцать человек – тоже почти все оказались знакомыми. Естественно, кроме совсем уж мелочи – их Женька почти не знала.

Смуглая, с косичками, восьмиклассница Снеткова Марина по прозвищу Стрекоза, ее подружка, высокая светленькая Тимофеева Вера… из мальчишек – семиклассники Гошка Горский и почти что отличник Коля Ващенков, сын докторши Валентины Кирилловны, вот уже год как заведующей кустовой больницей. Коля даже здесь, в лагере, был в белой, с короткими рукавами, рубашке, черных коротких штанишках. Под мышкой – книжка в красной обложке – сборник «Фантастика-66»! Ничего себе! Не хухры-мухры!

Женька даже обернулась:

– Коля, книжку дашь почитать?

– Конечно! Там такая повесть есть – «Сумерки на планете Бюр»! Интересная…

– Ващенков! Ты почему еще не в пионерской? – выглянула из дверей пионервожатая Тая.

– Да иду я, иду, – заторопился парнишка.

Приняв душ, Женька переоделась в любезно предоставленную Кротовой рубаху – свое-то все вымокло – и, усевшись на койку, принялась перебирать вещи. Хорошо, хоть пластинки да учебники не пострадали! А одежда – ничего, высохнет… Тем более промокло-то далеко не все. Вот купальник, белье – все сухое, юбка – чуть-чуть мокрая… А вот синее платьице хорошо бы застирать, и как можно быстрее. Тем более Кротова пообещала нагреть воды… В душе-то, откровенно говоря, холодноватая.

Сквозь приоткрытую дверь донесся ребячий хохот и веселый голос лесника. Интересно, значит, рассказывает Ян Викторович, коли так смеются! Наверное, про медведей… А про мотороллер – это, наверное, мысль. Оставить у гати – можно и в деревню ездить, а то ведь через болото таскать намучаешься.

Положив учебники и мелкие вещи в тумбочку, Женя подошла к шкафу. Старый, рассохшийся от времени, с облупившейся серо-голубой краской, этот предмет мебели, видно, находился здесь с момента основания кордона. Ну, хоть такой… Есть куда одежку сложить. Правда, вместо вешалок – гвозди…

Да и тесновато в комнатенке, честно-то говоря. Еще и раскладушку вместили у самого окна. Это – для Лиины, как успела сообщить Кротова. Студентов из Тартуского университета на станции ждали, знали уже, что прибудут трое: одна девушка – Лиина, и двое парней – Тынис и какой-то Иван Никаноров. Лиину и Тыниса многие знали со времен прошлой экспедиции, а вот Никанорова – нет. Лиину брали к себе Светка с Женей, ребята же должны были жить в поставленной прямо во дворе палатке. Еще должен был приехать из Ленинграда какой-то аспирант-биолог. Его решили поселить в кабинете. Хотя можно было бы и в палатку, к ребятам, но… аспирант все-таки.

Над Светкиной тумбочкой висело небольшое зеркало с отбитым краем. Глянув на себя, Женька поправила прическу и, немного подумав, сменила великоватую рубаху на узенькие синие штаны и голубую футболку с короткими рукавами.

Она еще не успела натянуть футболку, как кто-то постучал по дверному косяку.

– Ой! – испуганно обернулась Женька.

В дверях стоял незнакомый мужик лет сорока: тощий, небритый, в сандалиях на босу ногу, в синих отвисших трениках и распахнутой на впалой груди армейской рубахе. Короткая – почти под ноль – стрижка, мосластое, по-лошадиному вытянутое лицо, оттопыренные уши. Узкие глаза прищурены, на тонких губах какая-то презрительно-вызывающая ухмылка. В правой руке, между пальцев – дымящаяся папироса… Это еще что за тип?

– Тебе, что ли, вода горячая нужна? – хмыкнув, осведомился незнакомец.

Женька поежилась:

– Ну… мне.

– Так иди! Там, во дворе – летняя кухня. Я малый лагун вскипятил. Холодная – в ванне.

– Спасибо, – поблагодарила Женька.

– Всегда пожалуйста! – Лопоухий глумливо поклонился. – Меня, между прочим, Трофим зовут. Трофим Гольцов. Я тут по хозяйству.

– Понятно. Я – Женя. Разрешите пройти?

– Ах да – пожалте!

Гольцов отошел, пропуская Женьку… и даже отвесил комплимент:

– А ты ничего девчонка, красивенькая. Правда, тощая больно. Ну да ничего – откормим!

Сказал и тут же заржал – громко, словно лошадь.

Вечером устроили танцы. Говоров не обманул, электричество на старом кордоне было, бросили от старой просеки фазу. Танцевали прямо на улице, выставив в окно переносную «Юность».

Плясали под «Ча-ча-ча» и оркестр Франка Пурселя – Женька не зря привезла пластинки.

Потом Тая поставила какой-то вальс. Снеткова Марина, «Стрекоза», пригласила Колю Ващенкова. И правильно – сам бы он ни за что не осмелился! Вышла еще одна пара… Потом был быстрый танец под Рея Конниффа…

А потом… потом…

– Летку-еньку давай! – послышался вдруг чей-то самоуверенный голос.

Трофим Гольцов!

Этому-то что на детских танцах надо?

Опасливо покосившись на Кротову, Гольцов сразу же подошел к Женьке и глумливо поклонился:

– Разрешите вас пригласить?

От разошедшегося мужичка ощутимо пахло спиртным.

Да он пьяный, что ли?

Девушка отрицательно дернула шеей:

– Нет!

– Нет, пойде-ошь…

Грубо схватив Женьку за руку, Гольцов обнял ее и попытался облапать. Но тут же поучил звонкую пощечину!

– Так его, гада! Так! – подойдя заценила Светка. – А ну-ка, Голец, вали отсюда, проспись. Вали, говорю! Ты меня знаешь…

– Да что ж я не человек, что ли? Правов не имею? – Гольцов обиженно вскинулся, но тут же сник – похоже, уже нарывался на Кротову и больше подобного не хотел.

– Да ухожу, ухожу… Что мне… уж и не расслабиться…

– Ушел, черт худой, – хмыкнула Светка. – Ты, Жень, если будет приставать – сразу мне. Или стегани тряпкой! Он трус – уберется живо.

Гольцов больше не доставал. Но вечер был безнадежно испорчен. Эх, жизнь! Скорей бы эстонцы приехали, что ли…

Утром Гольцов извинялся. Приложил руку к груди и даже пытался встать на колени.

– Ну, бес же попутал от такой красоты!

Были ли те извинения искренними? Скорее всего, нет. Однако Женька простила – куда денешься, не настаивать же на увольнении? Тем более Гольцов и впрямь оказался трусоват. Между прочим, взрослый мужик! А ума, как у малолетки, – одни понты.

* * *

Через день Максим приехал в Озерск первым автобусом – старым тупоносым «ЗиС-155», отдав за билет один рубль пять копеек. Подзадержался, и не только из-за Верки – заглянул все же на комбинат, справился о вакансиях.

Пока ехал – не спал, все думал о Вере. Вот ведь, надо же так… Может, и самому в Тянск переехать, поступить на металлургический? Водители там нужны. А можно еще – в Ленсвязь, ремонтником. Все можно. И Вера – девчонка хоть куда. Красивая, без детей, и очень-очень взрослая…

Домашние встретили с радостью! Ну, еще бы! Мать и сестра еще не успели уйти на работу.

– Макси-имушка, сынок! Сейчас, сейчас… я с работы отпрошусь… Вечером гостей позовем… как люди…

– Мам, я тоже отпрошусь – помогу тебе готовить! Прям сейчас и побегу. Макс, а ты поспи пока… Ой! Как же я рада!

– Я тоже рад, сестренка! Какая ты взрослая стала… А я вам подарки привез! Сейчас распакую…

Открыв коричневый фибровый чемоданчик с блестящими никелированными уголками, он вытащил оттуда свертки…

– Это тебе, мам! Бусы!

– Ой, какие… Наверное, дорого…

– Не дороже денег! А это, Катька, тебе…

– Ой! Туфли! На шпильках!

Девушка быстро надела туфли.

– Ой… и с размером угадал – впору.

– Максим… а деньги-то? – нахмурилась мать.

– Обменял. Часы вы мне как-то присылали, помните?

– Ой, Макс…

– А это… – Максим вытащил небольшую пластинку в глянцевой обертке. – Это – Женьке. «Битлы»!

– А Женечка у нас нынче в экспедиции, – сообщила Катя. – Мы ведь тебя позавчера встречали. А потом ее Говоров того – сагитировал… Вот и умчалась на своей «Вятке».

– На чем умчалась?

– Мотороллер ей отец подарил! Ты чего задержался-то?

– Так… дела были… Мам, в Тянске на металлургическом должны места быть.

– Да подожди ты про работу, сынок! Кать, ты вот что… Ты возьми деньги, зайди там в магазин, купи… ой, даже не знаю, что и купить-то.

– Мать! Я сам в магазин схожу – прогуляюсь. Говорите только – что надо? Значит, Женька в экспедиции?

– Да-да, у черта на куличках – на станции юннатов. В Лерничах, что ли… Ладно, побегу я на работу, может, и там что куплю – не откажут.

Веру Ивановну Мезенцеву, матушку Макса и Кати, стройную, еще не утратившую обаяния и красоты женщину, на работе уважали, да и соседи любили за легкость в общении и надежный характер: сказала – сделала. Да и нелегко ей в жизни пришлось – двоих ребят одна, без отца растила – война, супруг от ран умер.

– Ну, побежала…

– Мам, и я тоже…

Проводив своих, Максим заглянул в сарай – место своего подросткового обитания. Как будто ничего не изменилось, словно бы и не было этих трех лет! Койка, старый верстак, радиодетали… Фотоувеличитель с ванночками и фонарем. Бачок для проявки пленок.

Вот здесь когда-то… Да что там – когда-то? Вся жизнь прошла… все детство.

Он уселся на старый табурет, чувствуя, как запершило в горле. Вдруг вспомнилась Лидия Борисовна, Лида… Обворожительно красивая учительница французского языка, практикантка, в которую был влюблен. И которую потом убили… Как вспомнишь – жуть! Лучше не вспоминать. И все же – Лидия, Лида… И как они с Женькой тогда… А потом Женька писала длинные письма, похоже, была влюблена… Хотя почему была? Верно, и сейчас… Хорошая красивая девочка – Женька.

Вечером посидели. Пришли соседи – Потаповы, Андреевы, Цветковы, еще несколько человек от Веры Ивановны, с работы. Супруги Колесниковы тоже заглянули, правда, ненадолго. Жаль, Женьки не было. Зато пришел участковый, старший лейтенант милиции Дорожкин или просто – Игорь. Парню недавно стукнуло двадцать пять, вот уже два года он ухаживал за младшей сестрой Максима Катериной, ухаживал небезуспешно – дело шло к свадьбе. Собственно, Катя-то его и притащила…

– Да не стесняйся ты, Игорь! Входи…

– Сейчас… вот разуюсь… Вера Ивановна, здрасте.

– Да не надо разуваться, входите, садитесь, вон…

– О, какие люди! – увидав участкового, оживились гости. – Игорь Яковлевич! Товарищ старший лейтенант! Ну, как там наша доблестная милиция поживает?

– Ничего, живем. Боремся, так сказать.

Поправив светлую, лезущую прямо в глаза челку, участковый уселся за стол. Катерина бросилась помогать матери.

– Вот, вареники, капуста… Кушайте, дорогие гости, угощайтесь. Мужчинам – беленькой!

– Не-не, Катя, мне красного, – запротестовал Александр Федорович, – Завтра на работу, за руль.

– Всем на работу! Всем за руль…

– Да сами-то садитесь уж, хватит бегать!

Виновник торжества сержант советской армии Максим Мезенцев смущенно сидел во главе стола и не знал, куда деть руки. Выпили бы уж скорее! А там…

– Вера! Катя! Садитесь же!

– Сейчас, вот хлеба порежем.

– Да успеете с хлебом… – на правах самого старшего слово взял сосед Ефим Палыч Потапов. Колхозный бригадир – осанистый плотный мужчина с вислыми усами и большими залысинами.

– Ну, что сказать, Максим… – Дождавшись тишины, Ефим Палыч поднялся с места. – Отслужил ты, все мы знаем, честно и достойно. Теперь вот вернулся. Удачи тебе и… найти свою судьбу!

Сказав так, Потапов искоса глянул на сидевшего рядом сына Юрия с супругой Раисой – белесой красоткой, продавщицей универмага райпо. Тут же сидела и дородная супружница Ефима Палыча, Светлана Тихоновна, и дочь Нюра – смешливая, склонная к полноте блондиночка с большой грудью… и вообще – все при всем.

– За тебя, Максим!

Все разом чокнулись, выпили, потянулись к закускам. Хлопотливая Вера Ивановна вновь убежала на кухню.

И вновь ее усадили.

– Выпьем за мать!

Пошла беседа. Немного порасспрашивали Максима про Венгрию, потом долго ругали израильских милитаристов, греческих «черных полковников», американцев – за войну во Вьетнаме и Китай – вообще за все. Обсудили полет на Венеру советского космического аппарата и вполне искренне, от души, похвалили Политбюро и лично Леонида Ильича Брежнева – за пятидневку.

Пятидневная рабочая неделя (вместо шести) была введена Указом Президиума Верховного Совета СССР еще в марте.

– Да, мужики… Пятидневка – это вам не шесть ишачить! По хозяйству хоть управляться есть время!

– Ой… как-то по-кулацки вы рассуждаете, дядя Ефим!

– О! Нашли кулака, ага, здрасте! А кто на Доске почета висит?

– Да ладно, дядя Ефим, не обижайся.

– Молодец Леонид Ильич – что тут скажешь?

– За Ильича!

– За Ильича, братцы!

Потом включили старенькую радиолу.

Оранжевое небо, оранжевое море,

оранжевая зелень, оранжевый верблюд!

Молодежь принялась танцевать. Нюшка Потапова сразу же утащила Макса, прижалась объемистой грудью. Мужчины вышли на крыльцо – покурить. Дорожкин – тоже, хотя давно уже пытался бросить и даже вполне успешно бросал. Месяца на два, а потом опять начинал – работа-то нервная!

Вот и сейчас, уселся вместе со всеми на лавочке, у веранды, достал серовато-голубую пачку «Прибоя» за двенадцать копеек – нарочно такие купил, чтобы не сильно курить тянуло.

– Тю-у, Игорь! – покачав головой, протянул Юрка Потапов – высокий красивый парень с зачесанной назад челкой. – Экономишь, что ли?

– Бросаю!

– Ну, пока не бросил, на-ко, угостись! – Юрий протянул участковому пачку «Казбека» с черным всадником на фоне голубоватых гор. «Казбек» считался престижным.

– Табак тут такой же, как у «Герцеговины Флор», – похвастал Потапов. – А их сам Сталин курил.

Дорожкин махнул рукой:

– Да уж прям «Герцеговина»!

Однако от предложенного курева не отказался, задымил… Тут и дядя Ефим вышел.

– Угощайся, батя!

– Не-е, у меня свои – «Друг»!

– Шикарно живете!

– У дедушки за печкою компания сидит, – донесся из окна приятный баритон певца Владимира Макарова. – И распевает песенки, усами шевелит!

– Ну, вы что сидите-то? – выглянула в окно Катерина. – Закурились совсем! Идите танцевать!

Сама же, между прочим, выбежала на веранду, придержала Дорожкина за рукав:

– Игорь! Надеюсь, ты в эту субботу не дежуришь?

– Я в среду по графику. А потом – в понедельник. А что? – Милиционер подозрительно покосился на возлюбленную, вполне осознавая, что разговор этот хитрая девушка затеяла не просто так.

– Ага. – Зябко поежившись, Катя повела плечом. – Свозил бы нас с Максом в Лерничи, к Женьке…

– Хо! В Лерничи! – хохотнул участковый. – Триста верст киселя хлебать!

– И вовсе не триста! Да по хорошей дороге…

– Это в Лерничи-то – хорошая? – Дорожкин покачал головой. – Замаешься пыль глотать! Да и как я вас повезу – втроем на моем «Восходе»?

– У тебя же служебный «Урал» есть. Новенький… – не отставала Катерина. – В палатке б с тобой поночевали. Представь только – ночь, тишина… соловьи поют. И мы с тобой – вдвоем… – Катерина положила руку участковому на плечо и томно заглянула в глаза: – А, Игорь?

Ну, против такого взгляда – да кто бы устоял? Кто-то бы и устоял, да только не Дорожкин!

– Ну-у… вообще-то мне там подучетный элемент проверить надо, – сам себя уговаривал старлей. – Давно уж не проверял.

– Вот! Заодно и проверишь. А потом мы с тобой… Заодно рыбы можно поудить.

– Ладно! Так и быть – уговорила.

Недолго и уговаривался!

– Ой, спасибочки, Игорек! Какой ты у меня молодец! Пойдем скорей танцевать, ну же!

Катя распахнула дверь… А там снова пел Владимир Макаров:

Поужинали дружно и ложатся на бочок

Четыре неразлучных таракана и сверчок!

Глава 3

Тянск, Озерск и окрестности. Июнь 1967 г.

– Озерск, третья кабина! – привстав за стойкой, выкрикнула сотрудница главпочтамта – дебелая голосистая тетка с модным шиньоном на голове.

– Да-да… Спасибо!

Сорвавшись с обитой дерматином скамейки, вертлявый любвеобильный Игорь – любовник некой бухгалтерши Ираиды Федоровны, вошел в кабинку и, плотно прикрыв за собой дверь, снял трубку с телефонного аппарата:

– Ну, здорово. Наконец-то! Чего хотел? Да как всегда… Не, Караюшко, не спешу – тут надобно срочно! Есть на примете один антиквар… так вот, на выходных его не будет – хата пустая. Смекай! Зашли и – арриведерчи! Ладно-ладно, не болтаю я зря… Короче, все как обычно – жду.

* * *

– Пожалуйста, скажит-те, когда отправляется ближайший автобус до Лерничи? – Модный молодой парень с узким интеллигентным лицом, в светлых узеньких брючках и остроносых штиблетах говорил с явным акцентом, да и вообще производил впечатление иностранца: как по одежде, так и прической – светлые волосы, пожалуй, были слишком длинными для провинции, а обращение – слишком уж вежливым. Впрочем, кассирша – крашеная блондинка лет тридцати, с начесом и в модной нейлоновой блузке – все поняла сразу:

– Эстонцы, что ли? Опять к нам, в экспедицию?

– Да, эстонцы, – закивал парнишка. – Опять-опять!

– В старой школе жить будете? – полюбопытничала кассирша.

– Не-ет, на этот раз сразу по деревням.

– Понятно. Фольклор искать будете. Смотрите, чтоб не как Шурик!

– Какой Шурик? А, из кино-о…

Студенты из Тарту приезжали в Озерск далеко не впервые. Начиная с конца пятидесятых, Тартуский университет почти каждый год организовывал летние фольклорно-этнографические экспедиции в места компактного проживания вепсов – загадочного для многих народа финно-угорской языковой группы, родственного финнам, эстонцам, венграм.

Под руководством преподавателей студенты собирали фольклор: записывали предания, легенды и сказки, зарисовывали и фотографировали жальники и священные камни, если отдавали старые вещи – корыта, плетеные из бересты фляги и прочее, – брали и их, для музея.

Приезжали почти каждое лето. Потому и за чужих их тут почти не считали – привыкли. Фольклор так фольклор.

– В три пятнадцать ближайший. Там до парома только.

– Мы знаем. Три билета, пожалуйста.

Взяв билеты, молодой человек вышел на улицу и помахал рукой. На скамеечке у посадочной платформы его дожидались двое – кудрявый полноватый брюнет в рубашке и черных трениках и высокая худая девушка – этакая шпала с длинными светлыми локонами и милым, вполне симпатичным, лицом. Девушка была одета по-летнему: кеды, с короткими рукавами рубашечка в черно-желтую клетку и зеленые короткие штаны – шорты, явно смущавшие проходивших мимо местных. Такие штанишки в провинции носили только дети, а уж никак не взрослые, это считалось неприличным. Впрочем, девушке, похоже, было все равно.

От соседней платформы только что отправился автобус на Тянск – длинный «шестьсот девяносто пятый» «ЛАЗ» с бордовыми полосами и большой буквой «Л» на округлой «морде». Мигнув подфарником, завернул, вырулил на Советскую и, зарычав двигателем, покатил, быстро набирая скорость.

– Эй, эй! – из автостанции на платформу проворно выбежал осанистый и, видимо, сильный, мужчина лет сорока с лишним, с небольшой седой бородкой. Одет он был как лесоруб или артельщик: серо-зеленая роба, засаленная кепка и кирзовые сапоги с отвернутыми голенищами, и это несмотря на установившуюся с прошлой недели жару!

– Эй, эй… где автобус?

– Вам на Тянск? – подняв голову, улыбнулась девушка.

– Тянск, Тянск! Куда же еще-то… – Мужчина отозвался неожиданно зло, словно в его опоздании были виноваты сидевшие на скамейке студенты. – Ишь, сидит, курвища голоногая, смеется… Весело, да? А-а…

Обозвав ни за что ни про что девчонку, хамоватый лесоруб – или кто он там был – вдруг увидал притормозивший напротив, у Дома колхозника, лесовоз – «ЗИЛ 157-й» (также именуемый «колун») с «хлыстами» и, перебросив на плече котомку, побежал к машине.

– Эй, командир! До Тянска не кинешь? Я же не за так… Чего? Ага, залезаю… Вот спасибо, брат!

– Кур-рад! – беззлобно запоздало выругалась девчонка.

Кудрявый тоже поддержал:

– Хам трамвайный, да… О! Смотри – Тынис. Ну как? Билеты купил?

– Купил! – улыбнулся светловолосый модник. – Но автобус только в три пятнадцать… Как Лиина и говорила.

– Ну, я же знаю. – Девушка повела плечом и, вскочив на ноги, подхватила рюкзак. – Пошли тогда в парк, что ли… Иван, купи, пожалуйста, ситро. И еще мороженое, если будет. А мы пока… Вон – промтоварный… А там, на пригорке, винный – «Заря». Там тоже ситро бывает.

– Вижу, ты тут и впрямь все знаешь.

– Так и Тынис… Мы же тут не в первый раз, да. Вот тебе деньги. Не хватит – потом сочтемся.

«Парком» местные жители именовали стадион с затоптанным футбольным полем и беговой дорожкой. На окружавших стадион холмиках, поросших елкой и редкими соснами, кроме скамеечек, располагались летняя эстрада, танцплощадка и – рядом с ней – клуб, построенный еще пленными немцами. Напротив клуба, на самой вершине холма, была устроена беседка, из которой открывался великолепнейший вид на весь Озерск, до самого Большого озера. Именно в этой беседке обычно и коротали время дожидавшиеся автобус пассажиры.

Правда, студенты в беседку не пошли, расположились невдалеке на пригорке, в тени высоких елок. В беседке – побрезговали: многие пассажиры особой опрятностью не отличались – где ели, там и мусорили и, так сказать, естественные надобности отправляли.

– Так. – Опустив наземь рюкзак, Лиина уселась рядом, скрестив по-турецки ноги. – Тынис! Пока время есть, нам так это надобно все еще раз проверить. Не забыли ли чего?

– Так если и забыли – поздно уже, – опускаясь на траву, резонно возразил молодой человек.

Лиина упрямо поджала губы:

– Ничего не поздно! Здесь есть магазины, они работают и, если что, можно все купить.

– Итак. Диктофон, пленки… Фотоаппарат…

– Пленки… две штуки на шестьдесят четыре и четыре – на тридцать две… Хватит, как думаешь?

– Ну, если вы с ребятами фоткаться часто не будете, то вполне.

– А мы, может, будем! – от души расхохоталась Лиина.

А чего бы и не посмеяться? С погодой повезло, впереди – скорая встреча с друзьями и самое интереснейшее дело! Ну, подумаешь, «курвой голоногой» обозвали… Эксцесс! Лесоруб просто зло сорвал.

Между собой студенты говорили по-эстонски, тут же переходили на русский, что не составляло им никакого труда. Правда, русские слова они выговаривали чересчур чисто, растягивали, иногда оглушали согласные – «хват-тит вполне-е».

– Vaata, Ivan tuleb! Купил ситро?

– Ostsin limonaadi! Вкусный! Ja jaatis.

– Мороженое? Вот же здорово!

– Фруктовое, по семь копеек.

Побыстрее скушав мороженое – чтоб не растаяло, – студенты растянулись на старом покрывале, извлеченном из объемистого рюкзака Ивана.

Так, болтая и попивая лимонад, и провалялись почти до автобуса, еще успев перекусить купленной в магазине чайной колбаской по рубль семьдесят, вкуснейшим, испеченным в местной пекарне ржаным хлебушком и плавлеными сырками.

В это же самое время какой-то сутулый коротко стриженный парень с вытянутым угрюмым лицом пил в беседке вино прямо из бутылки.

Под посадку в Лерничи подали новый бело-зеленый «ЗИЛ-158». Ехал он довольно быстро, без особых проблем обгоняя попутные грузовики и даже легковые машины. Правда, последних оказалось всего две – старый «четырехсотый» «Москвич» с большими колесами и светло-голубой «горбатый» «Запорожец».

Примостив рюкзаки, студенты устроились на сиденьях, благо сейчас, в середине рабочего дня, народу в автобусе оказалось немного – упарившиеся на жаре деревенские тетки с котомками, лысоватый мужчина в серых чесучевых брюках и белой, с закатанными рукавами рубашке, седобородый дед с мальчиком, как видно, внуком, три хохотушки-девчонки лет десяти-одиннадцати и тот самый сутулый парень, что пил вино в беседке. Парень уселся на заднем сиденье, а, проходя мимо Лиины, покосился на ее шортики и что-то недобро буркнул. Она и ухом не повела – привыкла, а скорее, просто не обратила внимания.

Уже через час автобус остановился у парома.

– Смотри, как быстро, деда! – захлопал в ладоши мальчишка. – А ты говорил, часа два тащиться!

– Просто хорошая машина, – похвалил автобус старик. – И шофер неплохой. Да и народу мало – у каждого столба не выскакивали.

Покачиваясь на поднятых волнах, подошел паром. Пассажиров пригласили на посадку.

– О! Здорово, Серега! – Паромщик, здоровый мужик в расстегнутой до пупа рубахе, оторвался от лебедки и громко поздоровался с тем самым сутулым. – А я гляжу ты – не ты? Откинулся уже? Поздравляю. Гляжу, и отметить успел.

– Так отметился, а потом… У «хозяина»-то не особо погуляешь, – хмыкнул сутулый. – Здоров будь, Картавый. Что, комнатенка-то моя цела?

– Да что ей сделается? Барак стоит, как стоял. А ценных вещей у тебя и не было.

– Это уж точно…

– Да, теперь сосед у тебя – Гольцов Трофимка.

– Голец? Да таких соседей…

Парень грязно выругался, не особо стесняясь…

Паром причалил через пару-тройку минут. Все вышли.

– Ну? – негромко спросил Иван. – Теперь куда? Может, поищем какой-нибудь попутный транспорт?

Тынис подтянул рюкзак и засмеялся:

– Ну, разве что лесовоз. Так мы втроем не поместимся.

– А далеко до этого… Рябого Порога?

– Километров семь-восемь… с гаком, – шмыгнула носом Лиина. – Ну-у, к вечеру будем. И ночи сейчас светлые. Там, правда, болото – гать.

– Может быть, все-таки… Надо было спросить у кого-то.

Между тем все пассажиры уже ушли, кроме того неприятного сутулого пьяницы – тот все болтал с паромщиком. Потом, правда, распрощался:

– Ну, пока, Картавый, не кашляй. Что, вино-то в лавке есть?

– У Салтычихи – самогон. Вчера гнала. Правда, могли раскупить. Тогда – бражка.

– Сойдет и бражка. Ладно…

Со стороны кладбища вдруг показался всадник – самый настоящий всадник, верхом на коне!

– Ой, смотрите, смотрите! – восхищенно встрепенулся Иван. – Вот вам и транспорт!

Сутулый тоже глянул на всадника. А потом вдруг резко повернулся к ребятам и уперся глазами в Лиину.

– И не стыдно тебе народ смущать? – зло промолвил парень. – А еще взрослая девка! Штанишки-то надела – срам один! Не стыдно?

Вытянутое неприятное лицо его с ввалившимися щеками и давно небритым подбородком перекосило от непонятной ненависти и злобы.

– Ты зачем… Зачем пристаешь? – Иван и Тынис тут же встали на защиту подруги. – Иди своей дорогой!

– Это вы у меня щас пойдете! – пьяно возбудился сутулый. – Ишь, понаехали… Да я вам щас…

Пьяница схватил подвернувшуюся под руку палку, набычился.

– Эй, Серый, ты че? – попытался вмешаться паромщик. – Охолонись, говорю, Сиплый!

– Отвали! Я им сейчас устрою…

Совсем рядом застучали копыта.

– А ну-ка, дрын положил! – жестко приказал всадник – мужчина с седоватой щетиной, в пиджаке, накинутом поверх старой застиранной гимнастерки. – Положил, я кому сказал!

Странно, но сутулый послушался. Неохотно выбросив палку, сверкнул глазами…

– А теперь – ступай себе. Ступай! Веня, доведешь? Пьяный же… в озеро еще шальнется…

– Доведу, Ян Викорович, не беспокойтесь… – Накрепко привязав паром к пристани, паромщик догнал пьяного своего приятеля, подхватил под руку.

– Спасибо! – за всех искренне поблагодарила Лиина. – Скажите, а в Рябой Порог никто сегодня не едет? Ну, может, это… какой грузовик или подвода?

– Трактор леспромхозный к вечеру будет, – неожиданно обнадежил спаситель. – Гусеничный, с пеной – это сани такие. Солярку повезет на делянку. Попроситесь, тракторист – парень хороший, возьмет. А то с поклажей-то будете до ночи телепаться! Да и комары… – Тут всадник посмотрел на шортики Лиины и хмыкнул: – Не закусали еще?

– А у меня мазь!

– Ну, ежели ма-азь… А вы, вообще, откуда?

– Студенты мы. Этнографическая экспедиция!

– А! На старый кордон! Знаю. Я лесник местный – Эрвель, Ян Викторович. Ладно, увидимся еще, думаю. А трактора все же дождитесь! Вам там потом еще через гать… А в овсах, у леса – медведи.

– Медведи?!

– На всякий случай предупреждаю. Так что лучше на тракторе…

– Спасибо!

* * *

Дом располагался в старом районе Тянска, на улице Московской, неподалеку от площади Советов (бывшей Соборной). Окруженный тополями и липами, красивый, недавно оштукатуренный, он был выстроен еще до революции – с колоннами, эркерами и прочими «буржуазными излишествами». Позади виднелся общий для всех сарай – немногочисленные жильцы держали там ненужные вещи. Рядом с сараем прилепился кирпичный гараж, видно было, что пристроили его недавно. Два подъезда – «парадные» – располагались во дворе, напротив сарая, на улицу же смотрел лишь фасад с эркерами.

Было уже довольно поздно… или рано – два часа ночи – как посмотреть! В окнах верхнего этажа, дом был двухэтажный, отражались рыжие отблески фонарей, впрочем, особой темноты не было – ночи в июне стояли светлые.

Пройдя по пустынной улице, к сараю свернули двое мужчин – плечистый здоровяк и вертлявый. Одеты – как рыбаки: брезентовые плащи, сапоги, в руках удочки. У вертлявого даже ведро! Объемистые котомки на плечах, надвинутые на глаза кепки…

– О! «Козлик»!

Напарники чуток выждали, поспешно укрывшись за кустом сирени, пропустили проехавший мимо милицейский «газик».

– Маршрут… – Осанистый глянул на часы. – Почти точно… Ну, что, Игорек? Говоришь, нет никого?

– Вечером лично проверил! Часиков в шесть уехал голубой «Москвич» – новый, «четыреста восьмой». Пять двести стоит! Антиквара машинка. Летом он почти каждый вечер на даче, с семьей.

– Ладно, посмотрим. Пошли, коли так. Надеюсь, на соседушек не нарвемся.

– Да спят все уже, Караюшко! Десятый сон видят.

Юркнув в парадное, лиходеи поднялись на второй этаж. Надев перчатки, плечистый Карай звякнул отмычкой, вставил в замок. Повозился. И, уважительно хмыкнув, достал еще одну отмычку:

– Однако замки солидные…

– Говорю же – антиквар!

И все же, минут через десять замки поддались. Довольный Карай спрятал отмычки в карман и с усмешкой толкнул дверь.

Оба осторожно вошли, тщательно затворив за собой дверь. Прислонили к стене удочки. Узкий луч фонаря мазнул по стенам…

– Три комнаты и кухня. – Поставив ведро, вертлявый Игорек пояснял свистящим шепотом. – Посередине – гостиная, с эркером… в конце коридора – спальня.

В просторной гостиной стоял сервант, старинный резной секретер, широкий диван и два кресла, обитые матово-коричневой кожей. Кроме того, еще имелся торшер, массивная радиола «Беларусь» и новенький телевизор «Рубин-106» – красавец на тонких ножках.

– «Рубин»! – осматриваясь, с завистью протянул Игорь. – Между прочим, четыреста двадцать целковых!

Бывают такие люди, которые все меряют на деньги. И не люди вовсе, а так… Вот и вертлявый, похоже, был из таких.

– С собой не унесем. – Карай шмыгнул носом и подошел к секретеру. – Однако поглядим…

Снова звякнула отмычка. Послышался скрежет.

Напарник между тем тщательно осматривал сервант.

– Ага! – Уже через пару минут он с торжествующим возгласом извлек из хрустальной вазы три золотые цепочки, пару изящных сережек и перстень с массивным синим камнем.

– Сапфир, однако!

Карай тоже не тратил время зря – выгребал из секретера толстые пачки денег и перевязанные бечевками облигации.

– Однако, тут уже тысяч на двадцать!

– Да это для него так… тьфу! – расхохотался Игорь. – Думаю, главное он на даче держит, в тайнике.

– Ничего. Бог даст – пощупаем и тайник…

Игорь вдруг громко чихнул:

– Ну и пылища!

– Тихо! Услышат! – вздрогнул напарник.

– Да никто не услышит. Тут такие стены – хоть оперы пой – арриведерчи! Ага… – Луч фонарика уткнулся в висевшую на стене картину в узенькой золоченой раме.

– Мазня какая-то, – презрительно выдавил Карай.

Игорек усмехнулся:

– Это Серов, между прочим. А вон, в простенке, – Грабарь. Хороших денег стоят – берем!

– Да неужели эти мазилки…

– …говорю же! Эх, темнота.

– Ладно, делай как знаешь!

– Ага.

Вертлявый снова чихнул.

– Кто здесь? – послышался вдруг заспанный мужской голос. – Виталий, ты? Что так рано? А я машину мастеру отогнал – что-то там стучит. И, знаешь… Ой…

Появившийся в дверях гостиной пожилой лысоватый мужчина в полосатом халате испуганно замолчал.

Не дожидаясь дальнейшей эскалации, амбалистый Карай треснул его кулаком по лбу:

– Н-на!

Мужчина округлил глаза и медленно осел на пол.

– Говоришь, на даче? – скривился злодей. – Давай, вяжи его! Веревки в мешке.

– Ага… ага… Он про какого-то Виталия говорил.

– Слышал. Давай быстрее…

– Ага… Караюшко… Он, кажись, того… Не дышит!

– Да и черт с ним! Уходим. Живей!

Притворив дверь, оба понеслись вниз по ступенькам и едва разминулись в дверях с бледным молодым человеком в сером костюме, шляпе и в больших роговых очках. Тот, видно, шел с площади – как раз должен был прийти автобус с вокзала. Верно, с вокзала и приехал. С большим потертым портфелем забавного рыжеватого цвета, какие были в ходу еще во времена НЭПа в среде провинциальных ответработников и коммивояжеров.

– Ишь, как зыркнул! – Оглянувшись, Карай недобро прищурился. – Поди, запомнил, сука. Надо бы его…

– Да некогда же! – резко возразил Игорь. – Вдруг шум подымет! Да и кого он запомнил-то? Удочки, плащи, ведерко – чего необычного? Рыбаки поспешают на первую зорьку!

– Ладно, рвем когти, – согласился главарь и махнул рукой.

В ведре, под рыбацкими причиндалами, приятно позвякивали цепочки, сережки и перстень…

А в окне на втором этаже в квартире напротив мелькнула чья-то тень. Кому-то не спалось.

* * *

Эстонцев встретили хорошо. Лиину сразу же подселили в комнату к Женьке и Кротовой, а для Тыниса и Вани разбили во дворе брезентовую палатку.

Парни были рады.

– Вот и славненько! Никому не мешаем.

– Ой! Как хорошо, что вы такие неприхотливые! Нет, в самом же деле, хорошо! – Начальница, Анна Сергеевна, все бегала, суетилась так, что едва не потеряла шиньон. – У нас вот здесь, прямо на улице, умывальник. А там вот душ… Говорите, на тракторе добрались?

– Да! Тракторист там такой хороший парень – Степан. Он нас и до гати довел, не поленился! Потом показал, как идти. И вот…

– Вот и хорошо, вот и чудесненько! У нас здесь все люди хорошие.

– Да мы знаем.

– Аспирант еще, Виталий Андреевич… С кафедры филологии, ох… – Вздохнув, Анна Сергеевна поправила, наконец, шиньон. – Вы его, случайно, не знаете?

– Нет. – Парни переглянулись. – Он же из Ленинграда, из педа… ну, из педагогического. Имени Герцена который.

– Да знаю я, знаю… – снова вздохнула начальница. – И все же переживаю. Аспирант все-таки! Интеллигентнейший человек. Как ему тут еще у нас понравится? Вдруг – нет? А я за все отвечай. Ладно. Пойду девчонок проведаю.

Обустраивались почти все утро, а после обеда решили пойти по деревням.

– Коля, ты с нами? С педагогами вашими договоримся.

– Конечно! – Ващенков аж засветился от счастья. – Лиина! А можно еще Маринку и Веру… ну, хотя бы Маринку? Ее отпустят – там мелких юннатов полно!

– А сама-то она как?

– Ха! Конечно же, с удовольствием.

Так вот и обустроились. С утра Гольцов топил печь, будил повара – Кротову. Пока та готовила завтрак, для юннатов – подъем и зарядка, это все должны были контролировать воспитатели Тая и Женька. После завтрака всех детей забирали «в поле» для научной работы, этим уже занимались Анна Сергеевна с Еленой Ивановной.

Возвращались к обеду, потом следовал дневной отдых – снова работали Женька и Тая – и пара часов «научной деятельности» – уже здесь, в лагере, за столиками под навесом. Ну, а часов с четырех, после полдника – свободное время: футбол-волейбол и всякого рода соревнования, опять-таки все на Женьке с Таей… Больше даже на Женьке, ибо Тае «весь этот спорт» был абсолютно не понятен, да и не надобен, иное дело провести пионерский сбор на тему «Делу партии верны»! Со сбором, кстати, она напрягала всех – в райкоме комсомола требовали подробный отчет, причем не важно, по какой теме, лишь бы был. Тему, впрочем, Тая уже придумала, даже целых две – об израильской военщине и «Руки прочь от Вьетнама!».

– Лучше про Вьетнам, – проводив юннатов в поле, потянулась Женя.

– Почему про Вьетнам? – Пухленькая Тая уже надела купальник – конечно, пристойный, закрытый, не то что Женькин развратный бикини!

В первой половине дня коллеги-воспитатели загорали, пользуясь хорошей погодой, к тому же Колесникова еще и учила конспекты – готовилась к поступлению.

– А я вот на заочном учусь, – растянувшись на покрывале, похвалилась Тая. – Там же, в Герцена, факультет начальных классов. Уже на следующий год заканчиваю.

– Хорошо вам.

Женька звала на «вы» всех педагогов, они же ей «тыкали», поскольку совсем недавно учили.

– Как закончите, первый класс возьмете?

– Не знаю пока. – Пионервожатая пожала плечами. – На своем-то месте я привыкла уже. А там как будет? Можно и так, вожатой остаться. А за высшее образование – лишняя денежка!

– Неплохо!

– Так, а я о чем? Ой, Жень, ты вот этот купальник… через кого достала?

– Сестра в Риге купила.

– В Риге… Везет!

Из кухни появилась Кротова. Глянув на загоравших, ухмыльнулась и, сняв рубашку, принялась ловко колоть дрова. Ах, какое у нее было тело – стройное, мускулистое, загорелое… Красотка! Не то что дряблая Тая!

– А что Гольцов-то нынче бездельничает? – отложив учебник по истории СССР, усмехнулась Женька. Надо сказать, с момента тех вечерних танцев Голец к ней больше не приставал – опасался последствий. И в самом деле трус, каких еще поискать! Зато понтов!

– А Гольцова Анна Сергеевна с ранья еще в Лерничи отправила, аспиранта встречать, – лениво пояснила Тая.

Перевернулась на спину, подставляя солнышку незагорелые ляжки, и томно вздохнула:

– Интересно, какой он, этот аспирант? Надеюсь, приличный…

Замужем пионервожатая не была – «не за кого!» – и любого более-менее «приличного» мужчину рассматривала в качестве возможного жениха.

– Тая… вот вы сказали… А что значит «приличный»? – повернулась Женя. Темно-голубой открытый купальник очень шел к ее темным волосам и уже тронутому первым золотистым загаром телу. Тоже та еще стройняшка, ничуть не хуже Кротовой. Правда, вот грудь маловата, увы…

– Ну-у… приличный это… – Тая ненадолго задумалась. – Не такой, как тот же Гольцов. Тот сразу приставать начинает. А потом вдруг – оп – и сник! Приличные мужчины так не поступают. Уж коли начал – закончи.

– Ага-а… вот, значит, как…

Градация «приличности» мужчин, приведенная пионервожатой Таей, показалась Женьке довольно оригинальной и даже в чем-то пошловатой. Однако, будучи воспитанной девушкой, Колесникова ничем не выдала своего отношения и принялась дальше зубрить исторические решения двадцать второго съезда КПСС.

– Он, Гольцов-то, обещал в Лерничах мотоцикл с коляской найти. Для аспиранта, – между тем продолжала Тая. – Ну, или телегу с лошадью.

Женя с удивлением отвлеклась от учебника:

– А что, у аспиранта вещей много, чтобы его на телеге встречать?

– Ну, не знаю, – отмахнулась Тая. – Анна Сергеевна сказала встретить… Да и как аспиранту без вещей? Поди три-четыре баула. Он же все-таки аспирант!

– Ну да, ну да, микроскопы с собой прет, не иначе!

Вообще-то Анна Сергеевна, если уж на то пошло, могла бы и Женю попросить встретить приезжего. На мотороллере, который давно уже перетащили по гати обратно в лес, где и оставили в приметных кусточках. Как сказал лесник, народ здесь чужого не тронет… Ага… А если попадется такой, как Гольцов?

Кстати, начальница станции вновь уговорила лесника на лекцию – рассказать ребятам о работе в лесничестве. Как с радостью напомнила Тая, это можно будет и как профориентацию провести.

А еще с Яном Викторовичем очень хотели повидаться студенты – расспросить о заброшенных деревнях и о дальних хуторах, где доживали свой век совсем уж древние старики-вепсы. Вот бы их опросить! Наверняка что-нибудь давнее помнят.

– Значит – профориентация. – Встав, пионервожатая подошла к «научным», под дощатым навесом, столам, взяла тетрадку и карандаш. Записала, вполголоса проговаривая вслух: – Тема: «Организация работы лесничества». Приглашенный – лесничий Ян Викторович Эркер…

– Не Эркер, а Эрвель. – Колесникова уселась на покрывале, подтянула ноги. – И не лесничий, а лесник.

– А что, есть разница? – искренне удивилась Тая.

Женька махнула рукой:

– Да вообще-то есть. Ой… Он, кажется, в прошлый раз сумку свою забыл. Вон, на столе, видите? Полевуха такая, коричневая.

– А, планшет. Так это его?

– Его… По крайней мере, я у него такой видела.

– Загораете? – управившись с делами, пришла с летней кухни Кротова. – И я с вами полежу… Эх! Красота!

Закатав майку, рыжая вытянула ноги и блаженно зажмурилась. Потом скосила глаза:

– Колесникова! А ну, колись, откуда у тебя такие очки? Импортные?

– Ну да. Подарили.

– Везет. Мне дак никто ничего…

– Ой, да не прибедняйся! – снова бросив учебник, прищурилась Женя. – А Колька Евсеев? А Мишка Яковлев, с нефтебазы шофер? Папа говорит – хороший парень.

Кротова сразу насторожилась:

– Кто хороший? Колька?

– Да нет – Яковлев. А про Кольку я не знаю.

– Ничего-то ты не знаешь. Слушай, Колесникова! – внезапно оживилась Светка. – А может, в выходные рванем на танцы? Ну, в этот вот местный клуб. Всех там на уши поставим! Айда, а? На твоем-то мотопеде – быстро.

– Ну-у… может быть.

– Ну, Женька, ну, душечка… ну, давай, давай, решайся!

– Говорю же, посмотрим.

Со стороны гати вдруг послышалось лошадиное ржание, а потом и чьи-то шаги.

– О! Аспирант! – Тая обернулась и радостно хлопнула в ладоши: – Нашел-таки Гольцов телегу!

Однако зря радовалась – это был вовсе не аспирант, а лесник.

– День добрый! – подойдя, поздоровался Ян Викторович. – Я тут у вас, похоже…

– …сумку забыли? – Кротова сверкнула глазищами.

– Планшет.

– Вон, на столе, – показала Тая. – Не ваш?

– Мой. – Лесник довольно улыбнулся и шагнул под навес. – А я все думаю, где я мог оставить?

– Ян Викторович, с вами студенты наши хотели поговорить, – вспомнила Женька. – Про какие-то дальние хутора, заброшенные дере-евни… О-ох…

Потянувшись, девушка все же не удержалась и зевнула, поспешно прикрыв рот ладонью.

– Поспала бы, – хмыкнула пионервожатая. – Ян Викторович, вы нашим о лесничестве не расскажете?

– Вообще-то некогда… – Прищурившись, лесник добродушно развел руками. – Но что с вами делать? Расскажу. Только недолго если.

– Нет-нет, не долго, – поспешно заявила Тая. – Минут двадцать хватит вполне.

– Ну, если двадцать… А вы что в тишине-то, девчонки?

– Так в приемнике батарейки сели. – Женька повела плечом. – А пластинки Анна Сергеевна днем не разрешает – только вечером.

Ян Викторович расхохотался:

– О, как у вас! По-военному. А батарейки на почте местной есть.

– Слышала, Женечка? – оживилась Светка. – Говорю же, надо ехать! Ян Викторович, оставайтесь с нами обедать. Заодно студентов дождетесь… и Анну Сергеевну.

– Да неудобно как-то.

– Ничего неудобного, мы все одно сегодня на подножном корму – уха!

Пионервожатая тоже присоединилась:

– Оставайтесь, правда. К нам аспирант еще должен приехать. Из Ленинграда!

– Ну, раз из Ленинграда… тогда, пожалуй, останусь, – усмехнулся лесник. – Интересно на ученых людей посмотреть! Так и быть… Однако с меня тушенка!

– А вот это хорошо! Мы ее – с макаронами.

К обеду подтянулись и юннаты с преподавателями, и студенты.

– О, Ян Викторович! Очень приятно видеть! – заулыбалась Лиина. – Еще раз спасибо…

Лесник нахмурился и махнул рукой:

– Пустое!

– Ян Викторович, а дневной автобус в Лерничи примерно в котором часу приходит? – сменив рубашку и штаны на платье, спустилась с крыльца Анна Сергеевна, начальница. – Дело в том, что мы ждем научного сотрудника из Ленинграда.

– Рассказали уже! – Лесник взглянул на часы. – Обеденный уж часа два как пришел. Так, коли ваш аспирант на нем приехал, уже бы должен быть. Дорогу-то знает?

– Да встречают его.

– Ну, если встречают… Это не ваш гость, кстати? – Подняв вверх большой палец, Ян Викторович на миг замолчал и прислушался. – Эвон, сороки-то раскричались…

И впрямь через пару минут со стороны болота, из-за молодой березовой поросли показался молодой худощавый мужчина в походной брезентовой куртке и с большим портфелем странного рыжеватого цвета, потертым и довольно старым на вид. Портфель, серая фетровая шляпа, большие роговые очки – наверное, именно так и должен был выглядеть аспирант, человек ученый. Правда, вот рубаха на груди ученого человека оказалась разорванной – не хватало двух пуговиц, вырванных «с мясом», и еще на левой скуле расплывался синяк…

Следом за аспирантом шагал какой-то щуплый белоголовый подросток лет четырнадцати на вид.

– Станция юннатов – это здесь? – протирая очки, застенчиво осведомился мужчина.

Анна Сергеевна быстро подбежала навстречу:

– Да-да, здесь. А вы, верно…

– …Рудис. Виталий Андреевич Рудис. Аспирант с кафедры… А это вот провожатый мой, Алик.

– Розова… Анна Сергеевна. Ой, Виталий Андреевич! – всплеснула руками начальница. – Как же мы вас ждем! Располагайтесь, проводим… Сейчас и обедать сядем. Ой! А что у вас с лицом?

– Переодеться у вас где бы… А с лицом… Упал! Леса тут у вас кругом, болота…

– Это точно! – ухмыльнулся Эрвель. – А я как раз местный лесник. Леса – да. Это не у вас в Ленинграде!

Аспирант дернулся, помолчал… и как-то задумчиво протянул:

– Мне бы переодеться…

– Да-да, переодеться… – начальница огляделась вокруг, – Женечка! Будь добра, проводи гостя.

– Да я провожу, Анна Сергеевна, – быстренько поднялась Тая. – Как раз в комнату собиралась. Виталий Андреевич! Идемте.

– Ага.

Пока аспирант устраивался и умывался, уже сели обедать: хлебали под навесом ушицу. На второе Кротова приготовила перловку с тушенкой, а на третье – из сухофруктов компот. Сама же лично и раскладывала по тарелкам, ловко орудуя половником.

– Сахар кончается, Анна Сергеевна. Надо бы в Лерничах подкупить. И еще хлеба.

– Да-да, я напомню Гольцову, – взяв тарелку, рассеянно отозвалась Розова. – Где вот его только нелегкая носит?

Женька хмыкнула: а вот это был интересный вопрос! Да и аспирант, к слову, выглядел каким-то побитым. Уж не случилось ли чего в пути? Очень похоже…

– Лер-ничи – сложносоставное слово, финно-угорское, – допивая компот, объясняла Лиина сидевшим рядом ребятам – Коле Ващенкову, Маринке «Стрекозе», Вере. Судя по всему, это было продолжение разговора. – Из двух слов состоит. «Ле» или «Ло» означает «гарь», «пожарище». «Ничи» – искаженное «метц» – лес.

– Вместе «горелый лес» получается, – улыбнулся Коля.

– Вот именно так!

Женька про себя удивилась – вот уж никогда бы не подумала, что «ничи» – это на самом деле «метц»! Ну, филологам виднее…

– И вообще, сразу видно, что Лерничи – селение финское, вепсское, как тут говорят, – уверенно продолжала студентка. – Дома как стоят?

– Двумя улицами. – Маринка Стрекоза тряхнула косичками. – Советская и Колхозная. Остальные все – черт-те как!

– Вот-вот. – Лиина покивала. – Все потому, что улицы появились позднее. Там так – больше официальные здания: почта, клуб, магазин…

– Сельсовет еще…

– Вот! Финно-угры же никогда улицами избы не строили. Каждая – наособицу, на просторе. И – входом на юг. К солнышку!

Даже мелкие – пионеры – заинтересовались, слушали, открыв рты.

– А Рябой Порог – потому что ручей там… Бурный, волны как рябь! – тут же припомнил Коля. – Но это русская деревня. Хотя и вепсы там тоже живут.

Между тем Ян Виктрович осторожно выспрашивал Алика о том, что случилось с аспирантом.

– Да с Ломом он поцапался, у парома еще, по приезде… – обернувшись, вполголоса пояснил мальчишка. – Сами знаете, Ломов, если с похмелья, так и к столбу прицепится! Особенно чужих не любит… и этих – в очках.

– Да, Ломов – тип опасный, – негромко протянул лесник. – А что, он вернулся уже? Говорят, в Тянск ездил. Так, говоришь, драку затеял?

– Не, не успел. – Алик «вылизал» миску куском хлебушка. – Только за грудки схватил – разняли. Но мог и по лицу съездить – это у Лома быстро!

– Похоже, съездил… – покивал Ян Викторович. – А что Гольцов?

– А что Гольцов? – Поставив миску на стол, подросток пожал плечами. – У него сосед по бараку откинулся – Серега Силаев, ну, Сиплым его еще зовут…

– Видел…

– Так они в барак сразу и пошли… Ну, вместе с этим, приезжим. Сиплый самогонку у Салтычихи брал. А в бараке какой-то шум был, вроде как скандалили. Да запросто! Сиплый после отсидки злой! Всех ненавидит, особенно этих… баб. Говорит, из-за них все! Дак что говорить. Пока сидел, мать-то взяла да и померла. Чужие люди схоронили.

– Да, тот еще тип, этот Сиплый… Впрочем, я его особо не знаю.

Женька не то чтобы подслушивала – так, вполуха. Все ж интересно было. Колоритные какие персонажи – Лом, Сиплый… Похоже, это именно Сиплый вязался к Лиине. А Ян Викторович – молодец, разговорил парня! Ну, понятно, – живет себе на кордоне, в лесу, любые новости интересны!

– Так это Гольцов тебя попросил?

– Ну да, я ж рядом живу. Проводи, говорит, очкастого, от греха… А мне что? Проводил. А Трофим с Сиплым гулеванить остался…

На крыльце показалась Тая – вся довольная, видать успела уже познакомиться с гостем, перекинуться парой слов. А то и не парой.

– Анна Сергеевна, у нас же только в Лерничах телефон? На почте? – взяв чистую тарелку, уточнила пионервожатая. – Ой, Свет, мне каши не надо… ага…

– Ну да, в Лерничах… насколько я знаю, – зачем-то пересчитывая детей, рассеянно кивнула начальница. – А тебе зачем? Позвонить хочешь?

– Не я – Виталий Андреевич. – Девушка томно улыбнулась. – Озаботился вдруг. Мол, срочно позвонить надо… Начальству своему что-то сообщить забыл. Вот ведь ученые… такие растяпы!

– Тут и ближе телефон есть, – поднимаясь на ноги, сообщил лесник. – В Рябом Пороге, в магазине сельпо. Три километра по тропе. Это вам не в Лерничи – десять. Так что, пусть уж лучше туда, если срочно. Тропа там широкая, не заплутает.

– Да мы покажем.

В Рябой Порог обычно захаживали юннаты. В магазин, за дешевыми конфетами. Естественно, без разрешения педагогов.

– Покажем, покажем! – наперебой закричали девчонки – Маринка Стрекоза и Тимофеева Вера. Подружки-одноклассницы, они всегда держались вместе. Вот и сейчас…

– Заодно земляники наберем – там, по пути, много!

– Не успеете сейчас в магазин-то. – Взяв полевую сумку, лесник покачал головой. – Продавщица с утра еще в Озерск уехала, в торг. Завтра только будет. С восьми, как обычно. Надеюсь, потерпит ваш аспирант до утра-то… Ладно, пора мне.

– Ой, Ян Викторович! – вдруг дернулась Лиина. – Уже уходите? А нам бы с вами поговорить. Про заброшенные деревни, про малолюдные… Обязательно надо поговорить! Очень! Ой… а можно мы к вам на кордон зайдем? Вот хоть завтра?

– Если застанете. – Прощаясь, лесник улыбнулся и надел форменную фуражку. – А так – заходите. Где кордон, знаете?

– Да уж знаем. И, если что, мы это – подождем.

– Увидимся!

Кивнув, Ян Викторович быстро зашагал к привязанной неподалеку лошади.

Аспирант Виталий Андреевич Рудис пообедал без особого аппетита. Уху не доел, а от перловки отказался вовсе. И это ленинградец, где после блокады – культ еды! Компот, правда, выпил с удовольствием – целых два стакана.

Кротова улыбнулась:

– Может, чайку?

– А можно?

– Да, сейчас согрею.

Дежурные уже складывали грязную посуду в лагун – собирались нести к ручью мыть и нетерпеливо поглядывали на кастрюлю с компотом. По традиции, все остатки компота доставались именно дежурным!

– А у нас сегодня мероприятие! – подсев за стол, как бы между прочим, сообщила Тая.

Пионервожатая уже успела переодеться в лучшее свое платье синего, в белый горошек, крепдешина и сменила босоножки на лаковые туфли лодочки.

– Мероприятие? – рассеянно переспросил Виталий Андреевич. – И какое же?

– Антивоенное! – Тая гордо тряхнула головой. – Против израильской военщины и войны во Вьетнаме.

– Хорошая тема! Актуальная, – похвалил аспирант.

– Так… может, выступите? – Взглянув на гостя с затаенной надеждой, пионервожатая приосанилась, выставив вперед крепкую тугую грудь, которая, как она точно знала, нравилась очень даже многим. Особенно старшеклассникам. Некоторых из пионерской было не выгнать!

Выступить Виталий Андреевич отказался вежливо, но твердо:

– Знаете, я по Израилю не специалист. Как, впрочем, и по Вьетнаму…

– Ну, тогда так посидите, – покладисто согласилась Тая. – А после мероприятия у нас обычно танцы. И музыка есть – пластинки… Вы какую больше предпочитаете?

– Я, знаете ли, люблю оперетту.

– Ой! И я люблю! «Принцесса цирка»! Георг Отс. Снова туда, где море огней… Да! Вы насчет телефона интересовались… Так вот…

– Ну, утром так утром, – выслушав, покладисто согласился аспирант. Как видно, не так уж и срочно было надо!

На танцы Виталий Андреевич, увы, не остался. Вежливо высидев «мероприятие» и покричав вместе со всеми «Руки прочь от Вьетнама!», он поспешно откланялся – устал с дороги.

– Ну и правильно – пускай отдохнет, – одобрительно кивнула начальница. – Тем более ему на телефон утром… если не передумал.

– Я покажу тропинку!

– Девочки покажут. – Анна Сергеевна неожиданно нахмурилась. – А вас, Тая Леонидовна, я бы просила с утра подменить Елену Ивановну. Ей не здоровится что-то – аспирин приняла. Так вы завтра сходите с младшим отрядом в ельник. Просто проследить… Они там знают, что делать.

– Ну, что ж… раз надо… – разочарованно протянула Тая.

А она так надеялась! Нарочно не напоминала всем про мотороллер, что Женечка, если надо, могла бы отвезти в Лерничи, на почту… Не-ет! Уж лучше в Рябой Порог! Такого-то мужчину туда и самой проводить можно. Тем более там, недалеко, по пути озеро – можно и искупаться, жарко! Купальник с собой взять… а можно и так – без купальника, озеро-то лесное – безлюдное. Такие вот имелись планы… Увы, сорвались! Хотя по большому счету переживать нечего! Никуда товарищ аспирант не денется. Лагеря-то еще – на двадцать дней! И прогуляются еще не раз, и на лесное озеро сходят… Вот бы сложилось все! Переехала бы в Ленинград, как эта дурочка Юлька, вот же повезло заразе! А то так и просидишь тут, в лесах, все лучшие годы – «Будь готов! Всегда готов!».

Утром Виталий Андреевич на почту, однако, не торопился. Встал вместе со всеми, позавтракал, выпил привезенный с собой растворимый кофе, угостив начальницу, Таю и Женьку, с кем сидел за одним столом.

– Ах, какой вкус!

– Замечательный аромат, замечательный! – наперебой нахваливали сотрудницы.

А вот Колесниковой кофе не понравился – горький какой-то и кисловатый. Ну, может, он такой и должен быть – настоящий-то! Тот напиток, что варили в столовых в больших лагунах, кофе можно было назвать лишь с большой натяжкой. Этакая кремово-коричневатая бурда! Да еще и с пенками – б-р-р…

Аспирант уже отутюжил брюки, утюг на станции имелся, и надел свежую рубашку – светлую, с длинными рукавами. Даже штиблеты начистил, сразу видно – интеллигент!

Сейчас, свежим солнечным утром, Виталий Андреевич оказался куда более словоохотливым, нежели накануне вечером. Много рассказывал про Ленинград, правда, улыбался редко, да и вообще у Женьки сложилось такое впечатление, будто аспирант чего-то недоговаривал, словно бы терзали его какие-то свои мысли.

И еще гость много расспрашивал – обо всем и обо всех. Об окрестных деревнях и деревенских жителях, о леснике, о Гольцове и Сиплом. И еще вскользь поинтересовался неким Ломовым, с которым конфликтовал на пароме. Так, невзначай, спросил – мол, что за люди такие?

Но тут ему помочь ничем не могли – сами не знали. Был бы Гольцов – тот бы рассказал, да еще от себя чего-нибудь прибавил, а так… А он до сих пор так и не вернулся, Голец-то, видать, загулял со своим забубенным соседом. Другого бы за такие дела выгнали, а этого черта не трогали. Начальница проговорилась как-то, что Гольцова попросили взять в лагерь некие сотрудники гороно. То ли он там был чей-то приятель, то ли дальний родственник – бог весть, а только настойчиво так попросили – не отказать. И не выгонять. Разве уж если что-то совсем непотребное учудит, на что, откровенно говоря, надежды имелось мало – Гольцов по жизни был трусоват.

– Виталий Андреевич! Мы с вами пойдем, дорогу покажем, – сразу же после завтрака напомнили подружки-восьмиклассницы Тимофеева Вера и Маринка Стрекоза.

Ясно, зачем так рвались! В сельпо-то на Рябом Пороге – конфеты и ситро.

Однако опытная начальница все эти поползновения тут же пресекла на корню:

– Так, девочки! В магазин не ходить! А то вчера по всей станции желтые обертки валялись. А где у нас «лимончики»? Правильно – в сельпо! И лимонад там просроченный. Ох, надо ОБХСС натравить! Так что – ни ногой, понятно?

– Понятно, Анна Сергеевна, – сникли девчонки.

– До озера Виталия Андреевича проводите и сразу назад, – железным тоном продолжала начальница. – Пока юннатов нет, проведем уборку.

Увидев, что подружки совсем скисли, Анна Сергеевна, как опытный педагог, достала «пряники»:

– С уборкой за час-полтора управимся. А после обеда у вас – свободное время! Что хотите, то и делайте.

Девчонки обрадованно переглянулись:

– Ой, Анна Сергеевна, и пластинки послушать можно?

– Это с Женей договаривайтесь.

– Женя, можно?

– Ну, конечно, послушаем. Прямо за уборкой и начнем!

На прогулку подружки прихватили фотоаппарат – все же Марина когда-то в фотокружке занималась, и не зря – мама ей потом купила «Зоркий-4», хороший, с автоспуском и дальномером! Хотели «ФЭД», но их в промтоварном не было, был «Любитель» и «Зоркий». Ну, не «Любитель» же брать!

Взятые с собой фотопленки в количестве двух штук (уж сколько успели купить, вернее, сколько нашлось в магазине) Маринка истратила в первый же день – вот уж действительно стрекоза, и потом еще выпросила одну у Коли Ващенкова. А он – добрая душа, к тому же неравнодушен к Марине. Дал бы и еще, да только больше не было! Правда, Колина мама обещала приехать на выходных и привезти, так это когда еще будет!

А тут – студенты…

– Тынис, ты нам пленочки не дашь? С отдачей! – У кого просить, Маринка сообразила быстро. – На выходных Колина мама приедет и привезет.

Тынис улыбнулся:

– Я бы дал… Только у нас Лиина всем этим заведует.

– Лиина?!

Лиина была доброй.

– Ну, так это с отдачей. А то нам еще много снима-ать. На «тридцать две» единицы устроит?

Устроит ли? Да хоть на «двести пятьдесят»!

Взяв синенькую коробочку с фотопленкой, Маринка убежала в комнату – заряжать свой «Зоркий». Управилась быстро, выскочила.

– Я готова! – И тут же шепнула подружке: – Вер! Купальники возьмем…

Та сразу же загорелась, согласно кивнула.

– Мы переоденемся, Анна Сергеевна…

Переоделись! Короткие юбочки, футболки…

– Ишь, вырядились! В таких вот «мимо-юбках»… даже не знаю, кто и ходит, – строго осадила начальница.

И наверное, отправила бы девчонок переодеваться, хоть и лес кругом, но приличия соблюдать надо!

Отправила бы… Да у дерзких подружек нашелся неожиданный защитник!

– Ну, бросьте вы, Анна Сергеевна, – махнул рукой аспирант. – Зачем так? Девушки взрослые. У нас, в Ленинграде, все так ходят.

– Ну, это у вас. А, впрочем, как знаете… Девочки! Чтобы быстро у меня – одна нога здесь, другая там. И про магазин – не сметь и думать!

С Виталием Андреевичем девчонки попрощались у озера:

– Теперь уж не заплутаете. Вон тропинка, широкая. А там, за деревьями, уже и крыши. Деревня – Рябой Порог.

– Спасибо, девочки!

– Не за что!

Помахав шляпой, аспирант скрылся за деревьями.

Подружки переглянулись и сразу же метнулись к воде.

– Давай, Вер, я тебя у того камня сниму. Становись! Ага! Есть…

– Ой, я, кажется, моргнула…

– Ну, давай еще разок! Теперь ты меня… Вот эту кнопочку нажимай и не дергай! А теперь – в купальниках!

Цветные купальники девчонки загодя надели под одежду. Не то чтоб «бикини» – их еще попробуй достань, но что-то вроде – лиф и плавки раздельно.

– Так… становись… Ногу выставь… ага… Жаль, пупка не видно.

– Ой, Маринка! Я сейчас подверну… вот так…

– Теперь здорово! Прямо глаз не оторвать! Бабетта!

– Сама ты Бабетта!

– Эх, видел бы Ващенков!

– Еще увидит! Лагерь-то только начался… А давай теперь вместе.

– Как – вместе?

– А тут автостоп! Сейчас мы фотик на камень примастырим… Вот так…

Маринка быстренько примостила фотоаппарат на плоский камень, взвела автостоп и бросилась к стоявшей в воде подружке…

– Ой! – вдруг обернулась та. – А там мужик какой-то!

– Где?

– Вон! В кустах… Ой! Да он на нас смотрит!

Глава 4

Озерск и окрестности. Июнь 1967 г.

Девчонки быстренько выбежали на берег и натянули юбки. Маринка Стрекоза оглянулась, внимательно рассмотрела кусты и озерную гладь:

– И где мужик?

– Ну, вон, за теми кусточками прятался! – показала пальцем Вера. – На нас смотрел, гад! Я знаю, есть такие…

– И куда же он делся? – Марина закрыла футляр фотокамеры.

– А я почем знаю? – Глянув еще разок на кусты, девушка прищурилась: – Может, нас испугался – ушел… Здоровенный такой!

– А, может, и не мужик это был? Может, медведь! Помнишь, лесник рассказывал…

– Медведь! – испуганно ахнула Вера. – И впрямь может… Ой, Маринка! А ну-ка, пойдем отсюда скорей!

– Не, не медведь. – Стрекоза задумчиво тряхнула косичками. – Там, где кусты – мыс, так?

– Ну…

– А за мысом – вода, озеро. Ежели медведь, хрустел бы кустами, мы бы услышали.

– Медведь может и неслышно ходить… особенно если голодный.

– Ой… – Марина вдруг дернулась и показала рукой: – Глянь – лодка!

И точно, из-за мыса показалась обычная вепсская ройка – долбленый челнок с противовесом. На корме ловко орудовал веслом здоровенный мужик в брезентовом плаще и надвинутой на глаза кепке. С бортов торчали удочки.

Словно почувствовав, что за ним наблюдают, рыбак вдруг обернулся и погрозил девчонкам кулаком.

– Слава богу, не медведь! – с облегчением выдохнула Вера. – Рыбачок…

Маринка хмыкнула:

– Мы ему, верно, всю рыбу распугали.

– Тут вообще много всяких водоворотов. Частенько тонут…

– Это по пьянке все!

– Не скажи. Слышала, Колька Ващенков вчера про русалок рассказывал… и про летающих змей!

– Про летающих змей слышала, – задумчиво протянула Маринка. – А про русалок – нет.

– Ну, это не совсем русалки, скорее, озерные духи. Но людей под воду утаскивают!

– Ага… и еще тракторы. Знаешь, сколько тут тракторов под лед провалилось? Мне папа рассказывал. И вовсе не русалки тут виноваты, а водка!

Девушка усмехнулась с видом человека, много чего повидавшего и знающего жизнь.

– Ой, Маринка, – вдруг улыбнулась Вера. – Мы сами с тобой – как русалки! У-у-у-у! Ну, что? Будем еще фоткаться?

– Ага! Только быстрее. Помнишь, что Анна Сергеевна наказала?

– Угу.

И снова – позы: и так, и этак…

– Ногу вперед выставь… И подбоченься… Не так! Во-от… Теперь спину выгни… Мо-ло-дец! Меня теперь сфоткай. Вон тут, на камне.

Забравшись на большой серый валун, Маринка уселась, подтянув к подбородку коленки.

– Ой! – щелкнув затвором, восхищенно воскликнула Вера. – Маришь, ты прям эта… Не знаю, как и сказать. В общем – как во французском кино!

– Бабетта?

– Не, не Бабетта. Другая. Ну, которая с Жаном Маре… Вот еще бы косы распустить…

– Я вообще их отрезать хочу.

– Не, распусти просто. Потом в лагере заплетешь.

– Ну ладно…

Распустив косы, девушка и впрямь стала походить на русалку или на загадочную французскую актрису… Марину Влади.

– Вот это – здорово! Снова так сядь. Ага… Теперь повернись и посмотри вдаль…

– И не стыдно вам? – вдруг произнесли совсем рядом.

Подружки испуганно обернулись – на тропе стоял незнакомый парень с велосипедом и удочкой. Длинный, тощий, сутулый. Лицо такое… вытянутое, неприятное. Сапоги, длинный старый плащ. На голове – серая кепка.

– Не стыдно вам в таком виде? Фоткаются они, вишь… Совсем распустились! Ни стыда, ни совести! Ах вы…

Грязно выругавшись, незнакомец бросил велосипед и, схватив в руки удочку, бросился на девчонок. Замахнулся…

Ага, стали они его дожидаться – как же! Стремглав бросились прочь – в заросли, в камыши…

– Ну и придурок! – обернувшись, в сердцах бросила Маринка. – Лечиться надо!

Слава богу, «придурок» за подружками не погнался. Весь запал его почему-то пропал, едва начавшись. Как только девушки убежали, парень тут же угомонился. Опустив удочку, махнул рукой и повернул обратно. Подняв велосипед, уселся в седло и скрылся за кустами.

Вера покачала головой:

– Н-да… Интересно, все местные рыбаки такие идиоты?

Немного выждав в камышах, девчонки выбрались на тропу и, осмотревшись, быстро зашагали в лагерь. По пути договорились молчать о случившемся – на озеро-то им было заказано.

Светка Кротова управилась с кухней сразу после обеда. Все надраила, вычистила, погоняла дежурных:

– Костенька, у миски-то еще и другая сторона есть! Да-да. Ее тоже мыть надо! Так… а лагуны? Это что за безобразие? А ну-ка – на ручей, и с песочком! Чтоб сверкало, как… солнышко!

Оставшийся с обеда суп юная повариха перелила в маленькую кастрюльку, аккуратно закрыв крышкой, макароны положила на большую сковородку – всегда можно быстро пожарить, похрустеть. Все это потому, что студенты и увязавшийся с ними Коля Ващенков нынче отправились в какую-то дальнюю деревню и должны были вернуться лишь к вечеру. Ну, взяли они с собой бутерброды – так разве же это еда? Придут – и обед съедят, да и от ужина наверняка не откажутся.

Вернувшиеся еще до обеда подружки Маринка Стрекоза и Тимофеева Вера, управившись с уборкой, раскрутили Женьку на пластинки и теперь слушали музыку, улегшись загорать на казенном одеяле невдалеке от навеса. Лежали, болтали, да вполголоса подпевали Ирме Сохадзе:

– Оранжевое небо, оранжевое море… оранжевый верблюд…

Женька нынче не загорала, хотя купальник надела. Сидела в тени, под навесом – боялась сгореть. Со вчерашнего дня и так плечи саднило!

– Владимир Ильич Ленин в своей книге «Империализм как высшая стадия капитализма»… ярко бичевал… последовательно критиковал… обличая язвы капиталистического общества… общества чистогана и наживы… – вслух повторяла будущая студентка. – Чистогана и наживы!

– Оранжевую песню оранжево поют!

– В работе «Критика готской программы» было ярко показано… ярко показано… О! Далида, что ли? Ага… С той большой пластинки – «Музыкальный калейдоскоп». Как здорово ее тогда в Риге купили… Или нет, не в Риге – в Ленинграде, в «Гостином дворе»… Да, в «Гостином! Ладно…

Светка Кротова, закончив свои поварские дела, тоже уселась под навес и задумалась. О чем – бог весть! О женихах, наверное. О чем ей еще и думать-то?

Тэ-экс… Четырнадцатый съезд ВКП (б) – курс на индустриализацию…

– Колесникова! – негромко позвала Светка.

Ага, куда там!

– Пятнадцатый съезд – курс на коллективизацию сельского хозяйства…

– Э-эй! – не отставала Кротова.

– Четырнадцатый – индустриализация, пятнадцатый – коллективизация… Четырнадцатый… пятнадцатый… Индустриализация… коллективизация… Двадцать третий съезд… Вместо Президиума ЦК – Политбюро… Вместо первого секретаря – Генеральный…

– Ну, вообще уже! Ты там молишься, что ли?

– Статья в «Правде» – «Головокружение от успехов»…

– Колесникова! – Встав, Светка помахала ладонью перед глазами Женьки. – Вот уж точно – головокружение!

– А? – Девушка наконец оторвалась от конспектов. – Ты чего?

– Айда на озеро, – заговорщически предложила повариха. – Купнемся – погода-то!

– Так… девчонки сказали – вода холоднющая!

– Это на дальнем-то пляже? Х-ха!

– Да и времени…

– Так на твоем-то мотопеде – быстро! Метнемся туда-сюда. Там тропинка широкая, местные на великах ездят. Заодно в Рябой Порог заедем, в сельпо, – уговаривала Светка. – Соль-то кончается, а этот черт Гольцов еще неизвестно, когда придет. Ну, айда! А то вижу, у тебя уже голова дымится!

– Дымится. – Со вздохом кивнув, Женька мечтательно посмотрела куда-то вдаль – на лес, на рощицу. – А что? Может…

– …без всяких «может». Едем! – Кротова ту же повернулась, поискав глазами кого-нибудь из начальства.

– Тая! Мы в сельпо, за солью. Часика через полтора вернемся.

– Ага… Ой! Там же и Виталий Андреевич должен быть. Что-то задерживается. Ой, верно, вы его по пути встретите! Скажите… нет, ничего не надо говорить… – Загадочно улыбнувшись, пионервожатая направилась к развешанному на веревке белью – косынкам, платочкам…

Дав себя уговорить, Женька быстро надела поверх купальника синее короткое платьице и босоножки без носков – удобней идти по гати. Кротова пошла в чем была – в длинной рубахе навыпуск и закатанных до колен трениках.

Болото миновали быстро – последнее время дни стояли жаркие, трясина подсыхала на глазах.

– Коли так и дальше пойдет, можно будет прямо на мотороллере по гати ездить! – задрав повыше подол, вскользь заметила Женька.

Бело-зеленая нарядная «Вятка» так и стояла, прислоненная к старой осине, незаметная в кусточках. Женька вытащила из сумочки ключ. Уселась, завела.

Обернулась на подружку:

– Ну, что стоишь? Садись, едем.

Задорно трещал мотор. Маленький юркий мотороллер с двумя красотками ходко катил по широкой козьей тропе навстречу яркому летнему солнцу. Промелькнул за березками ближний пляж, дальше тропа тянулась по берегу озера, то приближаясь почти к самой воде, то вновь скрываясь за деревьями.

– Куда дальше-то? – на ходу повернула голову Женька.

– Во-он за тем валуном – пляж! Тут и деревня уже рядом.

– Ага. Ясно.

Приехали. Женя аккуратно поставила «Веспочку» на подножку, погладила руль и, скинув платье, осторожно попробовала воду ногой…

– Ай! – Обернулась: – Как-то холодновато, кажется… ой! Ты чего голышом-то? Вдруг увидит кто?

– Да никого тут нету! – отмахнулась голая Кротова. – Тем более я сразу в воду. Оп-ля!

Сделав несколько шагов, девушка нырнула в набежавшую волну. Вынырнула, повернулась:

– Э-эй! Колесникова! А водичка-то классная!

– Ну да, пожалуй…

– Ты купальник-то лучше сними, – посоветовала Светка. – Потом жди, пока высохнет, а нам бы в деревню быстрей. На обратном пути еще искупаемся!

– Хм… – Женька все же сомневалась. – А вдруг придет кто?

– Да не будь ты занудой! Если что, вон, в камышах спрячемся, переждем… Ну, давай же! Водичка-то – ух-х!

– А и правда!

Все же и Колесникова, несмотря на всю свою показную серьезность, была склонна к некоторой толике авантюризма, и это еще мягко сказано!

– Эх-х!

Вернувшись на пляж, Женька бросила купальник в траву, рядом с «Вяткой» и бегом бросилась в воду!

– Ух ты!

Нырнула! Поднятые брызги вспыхнули серебром.

– Ух! Славно!

– Айда к той коряге! Поплыли!

– А водичка-то теплая!

– Здесь всегда теплая… Мель. И ключей нет. А у лагеря – холодрыга… Сейчас еще немного поплаваем – и на берег, греться.

– Ага… Ой!

На берегу вдруг показались мальчишки! Трое мелких – этакая, лет по двенадцати, мелочь, и один почти взрослый. Все трое – на великах. Мелочь – на «Орленках», тот, что постарше, – на взрослой черной «Десне».

– Черт! – прячась в воде по плечи, выругалась Колесникова. – Вот ведь, принесло… А я говорила!

– Да ладно тебе! Давай вон, в камыши… А там – и на берег. А как эти купаться – я за одежкой сбегаю.

Заплыв в густые заросли камыша, осоки и рогоза, девчонки выбрались на песчаную отмель.

– Ага… Велики положили… Раздеваются… – отведя от глаз бархатно-коричневый батончик рогоза, негромко комментировала Женя. – Ишь, на «Веспочку» смотрят! Ну, если чего там отвинтят, я им… Не посмотрю, что так… Эй, Свет… Ты что притихла-то?

– Жень, там это…

Голос Кротовой звучал как-то нехорошо, глухо…

Женька обернулась и ахнула: прямо на отмели, навзничь, лицом в воду, лежал какой-то мужчина в светлой рубахе и брюках.

– Течением, видать, принесло… – тихо протянула Кротова. – А одежка-то знакомая!

– Да-а…

Вот что значит – девушки! В такой ситуации парни и внимания на одежку утопленника не обратили бы. Девчонки же сразу приметили.

– И ремень такой же, как… у нашего…

– А ну-ка, поглядим!

Отбросив всякую брезгливость и страх, Евгения наклонилась и повернула голову покойника.

– Аспирант! – в ужасе отпрянула Светка.

* * *

Субботним июньским утром, солнечным, спокойным и теплым, старший лейтенант милиции Игорь Яковлевич Дорожкин зашел в отделение в отличнейшем настроении. Сейчас вот взять папку с бумагами (или, как он называл, «ридикюль»), сесть в мотоцикл – новенький недавно полученный «Урал», приятного серо-голубого цвета с яркой красной полосой на коляске, в цвет милицейской формы… Форму вообще-то ввели не вчера, но вот, наконец, добралась она и до самой глухой провинции. Не китель, а серый, с золотыми пуговицами, пиджак или, скорее, френч, да серо-голубая рубашка с галстуком – красиво! Говорят, позаботился сам Николай Анисимович Щелоков, новый министр, возглавивший восстановленное союзное Министерство охраны общественного порядка в сентябре прошлого, 1966 года и сразу же заявивший о повышении престижа милиции! Такую вот задачу он себе поставил и, надо сказать, слов на ветер не бросал. Ходили упорные слухи о повышении денежного довольствия, а также о восстановлении Министерства внутренних дел, замененного при Хрущеве на республиканские министерства охраны общественного порядка (МООП) – кто в лес, кто по дрова получалось.

На скамейке, около отделения милиции – приземистого дощатого здания, выкрашенного в веселенький травянисто-зеленый цвет, – курил «Беломор» сам начальник, подполковник Иван Дормидонтович Верховцев, фронтовик, выходец из семьи местных староверов-кержаков.

– А, Игорь! – завидев участкового, прищурился подполковник. – Садись, покури… Знаешь уже?

– А что такое? – Дорожкин присел на скамейку, но даже не вытащил папиросы – очень уж не понравился ему заданный начальством вопрос. Такие вопросы задают обычно, когда вдруг что-то случается и приходится, задвинув законный выходной, срочно тащиться в какую-нибудь жуткую дыру на какое-то веселенькое дельце, к примеру, вытаскивать из болота разложившийся труп. Такое частенько бывало.

Ну, как чувствовал!

– У нас в Рябом Пороге – труп, – стряхнув пепел, обрадовал начальник. – Похоже, не криминальный. Там над озером обрывчик есть, очень опасный… да ты знаешь…

– Да, знаю. – Участковый обреченно махнул рукой. – Осыпчатый, внизу – камни… ручей недалеко… Сколько там уже сверзилось! Напьются – и вот… Тело, поди, к мыску прибило, в камыши? Там ручей неподалеку впадает, вот и относит…

– Ну, вот, Игорек, ты все и знаешь уже… Так что бери мотоцикл да поезжай.

– Нет, ну надо же так, Иван Дормидонтович! – покачал головой старший лейтенант. – Не поверите, как раз туда и собирался. Проверить подучетный элемент!

– Вот, заодно и проверишь. И это… там станция юннатов есть, лекцию о профилактике прочтешь. Чтобы два раза не ездить.

– Тьфу ты…

– Ты не плюйся! – Иван Дормидонтович строго поджал губы. – Всех, кто на лекции будет, перепишешь поименно, потом список – мне. Райком отчет требует!

– Ну… надо так надо.

В принципе, с трупом можно быстро управиться, на «Урале»-то почти к самому озеру можно подъехать, это на машине проблемно – даже на «козле» не сунешься… Описать, погрузить, свезти в морг… до обеда… А потом взять Катьку, братца ее, как обещал, – да в те же места. Или сразу их прихватить? Пускай пока на станции побудут, с Колесниковой Женькой.

– Да, Игорь… Там еще сегодня Ревякин будет, с докторшей своей… – вдруг вспомнил начальник. – Сын у них там, в лагере. Только ты это, только в крайнем случае напрягай. Валентина-то у Игната беременная.

– О как! Скоро будем ножки обмывать!

– Только – т-с-с. Я тебе ничего не говорил.

Дорожкин приложил руку к груди:

– Да что вы, Иван Дормидонтович! Могила! А что, они на автобусе собрались? Там ведь еще потом телепаться…

– Игнат у Потаповых мотоцикл берет – с дядькой Ефимом договорился. Ну, знаешь, у них «БМВ» трофейный – машина зверь!

– Да уж, знаю…

Капитан милиции Игнат Ревякин, здоровый, с круглым лицом и короткой – ежиком – стрижкой, состоял в Озерском отделении милиции в должности старшего инспектора уголовного розыска, и месяц назад был утвержден заместителем начальника – наконец, дали ставку. Город быстро рос, строился – расширялось и отделение, как и положено по штатному расписанию. Начальник же, подполковник Верховцев, всерьез собирался на пенсию, давали о себе знать старые раны, и готовил себе преемника.

Ревякин был во всех смыслах неплохой вариант. Отличный профессионал, добросовестный и честный, Игнат никогда за словом в карман не лез и к начальству особого пиетета не испытывал. Наедут – так мог и ответить, прямо в глаза. Вот и сослали его лет пять назад из Тянска в провинцию.

Здесь, в Озерске, Ревякин быстро прижился. Ягоды-грибы, охота-рыбалка, да и вообще – красивейшие места. Еще и родственница – тетя Глаша. У нее Ревякин поначалу и жил, пока не получил комнату в бараке. А с год назад женился. Супруге, Валентине Кирилловне, недавно исполнился тридцать один, но выглядела она, дай бог, на двадцать. Валентину знал в Озерске каждый, упорная и целеустремленная, она работала педиатром в местной кустовой больнице, частенько исполняя обязанности заведующей. Вот к ней Ревякин и переехал – в двухкомнатную квартирку на Советской, в которой с тех пор жили втроем – у Валентины был уже сын-школьник, Коля Ващенков, книгочей и почти отличник. С Игнатом они спелись быстро.

Нынче же Коля находился в лагере, на станции юннатов, туда и собрались Игнат с Валентиной, так сказать, навестить.

Ну, а что? Это очень даже неплохо, что Игнат… Ежели что – поможет…

Подумав, Дорожкин все же заглянул к оперу, сообщил о поездке и трупе. Ревякин обещал помочь.

Участковый заехал за Катей и Максимом и покатил по грунтовке в Лерничи, причем довольно быстро, так, что уже через час был на пароме, нагло потеснив пару колхозных подвод с большими молочными флягами.

– Вы тут, у мотоцикла, постойте, а я пока с народом поговорю.

Катя с Максимом дружно кивнули, с любопытством осматривая нереально синее озеро, старинное кладбище на поросшем высокими соснами холме и видневшуюся дальше деревню.

– В Рябой Порог? – завидев подошедшего участкового, понимающе переглянулись доярки.

Похоже, об утопленнике уже было известно.

– Туда. – Дорожкин махнул рукой и тут же спросил: – А что слышали-то?

Милиционер всегда на работе. Тем более сейчас…

– Чужой какой-то, не наш… – наперебой заговорили доярки.

– Говорят, в Рябом Пороге его в сельпе видали…

– За водкой приходил. Сел выпить на круче. Вот и…

– Да, уж там то еще местечко! Сколько уже…

– Пить меньше надо, бабоньки, вот что!

– Это уж точно! Да разве ж мужиков-то кого проймешь? Тонули там, тонули…

– Все водка поганая!

– Да-а…

– Товарищ участковый, хоть бы вы с водкой этой порядок какой навели! А то ведь как привезут в сельпо…

– А не привезут – так у Салтычихи…

– А что, она еще гонит?

– Да что ей сделается-то! Тут тебе и брага, и самогон… Полный, как говорят, прейскурант.

– Так сами же у нее и берете! А как свидетелями – так нет никого…

Отмахнувшись от доярок, Дорожкин подошел к паромщику, негромко спросив того про Гольцова.

– А что Гольцов? – выплюнув докуренную папироску в озеро, пожал загорелыми плечами паромщик Веня Карташов по кличке «Картавый». – Работает себе в лагере, знакомый какой-то устроил. А уж как, я того не ведаю.

– А Сиплый… Силаев? Он как? Не хулиганит?

– Да что ты, начальник! Он и раньше-то не особо. – Карташов ухмыльнулся. – Ну, разве что девок погоняет каких, так и то не со зла, а так, для порядку.

– Значит, спокойно живет. Хорошо… А Эрвель, лесник?

– Ян Викторович? Ну, уж о нем-то…

– Я понимаю, что он приличный человек, не чета тому же Гольцову, – дернул шеей участковый. – Но все же, ранее судимый. Контингент – понимать надо! Потому и спрашиваю.

– Да я понимаю, что по службе, начальник.

– Ладно, приплыли, похоже.

– Так – да…

Выкатив вместе с Максом мотоцикл на причал, Дорожкин запустил двигатель и глянул на усевшуюся в коляску Катерину:

– Ну как? Не укачало?

– Скажешь тоже! – обиженно отмахнулась девушка. – Долго еще?

– Километров десять. Но дорожка там – того…

– Ладно, не растрясемся. – Максим засмеялся и весело подмигнул сестре.

Минут через пять они свернули в лес и вскоре покатили к болоту.

– Все! – заглушив мотор, усмехнулся участковый. – Дальше по гати – пешком…

– По гати так по гати! – Катерина проворно сбросила лаковые белые лодочки. – Босиком!

Она все же была местной девушкой, а не какой-нибудь там городской фифой! Тем более знала, куда шла, вернее, ехала.

– Ой! А вон в кустах – мотороллер! Женькин… Видишь, Максим?

– Вижу. «Вятка». Хорошая вещь, – одобрительно кивнул парень. – С итальянской «Веспы» один в один слизана. Даже гайки на тринадцать. У нас и ключей-то таких нет.

Дорожкин рассмеялся:

– Это точно! Потеряешь – черта с два найдешь.

Взяв туфли в руки, Катерина зашагал по гати… Как же она была хороша в белом ситцевом платье в мелкий черный горошек, с лаковым черным пояском и такой же сумочкой! Стройные ноги, золотистые локоны, тонкая талия и тугая грудь…

Взглянув на невесту, Дорожкин невольно сглотнул слюну – скорей бы. Покончить с этим чертовым трупом, отвезти, сдать, приехать – и в палатку с Катькой! Палаточка-то, вон, в коляске… В Доме пионеров у Говорова взял под честное слово. Новенькая, брезентовая. Правда, маленькая – так вдвоем-то очень даже уютно…

В лагере Катю и Максима встретили с радостью, Дорожкина же – настороженно, все-таки участковый!

Почти все сотрудники станции юннатов (кроме, разумеется, Гольцова) прекрасно знали Мезенцевых еще со школы. Знали, что Максим, как положено, отслужил три года в армии и вот теперь вернулся. Радость! Правда, омраченная случившимся происшествием…

Оттого и участковому не радовались. Причиной его появления здесь стала смерть, пусть и человека чужого, малознакомого, но все же имеющего отношение к лагерю. Смерть всегда смерть… И педагоги, и ребята ходили словно в воду опущенные, и почти каждый задавал себе вопрос: ну, как? Как так-то? Был себе человек… и вот нету. Отправился позвонить, заглянул на бережок живописного озера – и на тебе! Все!

В то, что покойный аспирант напился пьяным, никто на станции не верил, все же человек ученый, интеллигентный.

Анна Сергеевна так Дорожкину и сказала:

– Не думаю, что по пьянке это. Скорее всего, просто поскользнулся. Несчастный случай. А в магазин он не за водкой ходил. Просто вспомнил, что позвонить срочно надо.

– Ла-адно, разберемся. Кто его увидел-то? Колесникова с Кротовой?

– Да, они.

– Ну, с них и начнем.

Прежде чем ехать на труп, нужно было получить хоть какие-то сведения. Участковый не стал ходить вокруг да около:

– Девчонки, придется прокатиться, все там показать. Ну, надо, поймите!

– Да мы понимаем…

Естественно, все же они были недавние советские школьницы, комсомолки, и как родной милиции не помочь? Тем более в такой ситуации.

– Игорь, а давай и я с вами съезжу, – тихо попросила Мезенцева. – Ну, тебе же понятые, наверное, понадобятся… или как там у вас…

Дорожкин с сомнением покачал головой:

– Ну-у… не знаю. Мотоцикл не резиновый – все не влезем.

– А мы на мотороллере! – тут же предложила Женька. – Кать, ага?

– Поедем, чего уж. – Тряхнув рыжей шевелюрой, Кротова махнула рукой. – Только быстрей. Мне еще суп на обед варить. И кашу.

– Да я вас сразу и отпущу, как покажете, – пообещал участковый. Вообще-то он чувствовал себя неловко – вот, привез девчонку и братца ее, и что? А теперь уж ничего – раньше надо было думать.

– Макс, ты с нами? – Катерина посмотрела на брата.

– Э, нет, – неожиданно возразил милиционер. – К Максиму у меня другая просьба будет. Надо в лесу подождать, у гати. Там Ревякин с докторшей приедут. Так их надо проводить.

– Подожду, провожу. – Максим кивнул, соглашаясь. – Еще какие указания будут?

– Да пока никаких, – рассмеялся Дорожкин. – В общем, жди…

Девчонки успели почти все рассказать, еще пока шли по гати. Да и что там было рассказывать-то?

– Только зашли в воду, а там эти, ребята… А мы-то голышом, между прочим – Светка Кротова никогда ничего не стеснялась, а вот Колесникова при этих словах покраснела и даже обернулась на шедшего позади всех Макса – слышал ли?

– Ну, мелочь всякая местная, – продолжала Светка. – Ну, мы же с Женькой скромные – от них в камыши. А там – и он уже… Лежит, лицом вниз. Ужас!

– Местные потом сказали: течением принесло, с обрыва, – пояснила Женя. – Мы ребят сразу в деревню послали, за взрослыми. Сами остались… сторожить. Ну, чтоб место происшествия не нарушить.

Участковый одобрительно кивнул:

– Молодец. Ну, и что там местные?

– Вытащили, конечно. Там и фельдшер был – молодой совсем парнишка, зовут Алексеем. Как раз приезжал на вызов. На мопеде – красно-белая «Рига», новенькая…

– Молодец! – снова похвалил Дорожкин. – Ты и в марках разбираешься?

– И-игорь!

– Ах, помню-помню – шоферская дочь.

Между прочим, хитрый старший лейтенант вовсе не зря нахваливал Женьку, прекрасно понимая, кто будет свидетельницей на их с Катериной свадьбе и кого можно будет попросить эту самую свадьбу подготовить и провести. Между прочим, очень ответственное дело. Так и Женя ответственная! Несмотря на то что поступать будет. Так к тому времени и поступит уже, а учиться еще толком не начнет – осень, наверняка всех студентов на картошку отправят.

Оставив Максима в лесу, вся компания дружно оседлала транспортные средства – кто «Урал», а кто «Вятку». Поехали. Широкая козья тропа вполне позволяла проехать и мотоциклу с коляской, а вот насчет машины Дорожкин был не так уверен – все же не раз здесь бывал. Тем более и местные здесь на машинах не ездили, исключая прошлогодний случай, когда снесли на «шишиге» пару берез. Ну, это не считается, потому как по пьяни… как раз праздник тогда был, Первое мая. Вообще-то, «ГАЗ-66» – машина проходимая и верткая. Однако – вот такой вот итог!

– Вот. – Аккуратно поставив мотороллер на подножку, Женька показала рукой. – Вот там мы его и увидели. В камышах.

– Да-да, – подтвердила Кротова. – Вон и камышинка сломана, с венчиком…

– Это не камыш, Света, это рогоз. – Участковый разулся и закатал брюки.

– Да, пожалуй, вам тут по пояс. – Светка рассмеялась и тут же посерьезнела – все же, ситуация была не та.

– А я мелкий путь знаю, вдоль бережка.

Подмигнув девушкам, старлей бесстрашно зашагал по воде, по самой ее кромке. И действительно, даже не замочил брюк!

– Труп-то в деревню унесли? – Дорожкин выглянул из-за камыша.

– В деревню. Староста носилки дал!

– Тогда – айда! – Кивнув на видневшиеся за деревьями крыши, крытые серебристой ольховой дранкой, участковый махнул рукой. Впрочем, тут же охолонул: – В общем-то, вы мне там и не нужны больше. Можете пока тут… искупаться.

Кротова передернулась:

– Вот уж спасибо! Б-р-р… Мы лучше тоже в деревню. А, девчонки? В магазин заглянем. А то как-то совсем уж…

– Да, – переглянувшись, дружно кивнули подружки. – Мы тоже в деревню.

– Так и я начну с магазина, – заводя «Урал», усмехнулся Дорожкин. – Ну, а уж потом к старосте… А дальше – видно будет. Как фельдшера-то, говорите, звали?

– Алексей.

Магазин сельской потребкооперации (сокращенно – сельпо) располагался на самом краю деревни, у леса. Впрочем, лес здесь был везде. Маленькая – десятка полтора домов – деревенька, каким-то чудом уцелев во времена хрущевских «агрогородов» и почти насильственного переселения людей на центральные усадьбы колхозов, больше уже не росла, не развивалась, постепенно теряя людей. Ни школы, ни почты, ни медпункта там отродясь не имелось, что и понятно – рядом большое село Лерничи. Правда, случись что, до Лерничей еще надо как-то добраться, но это уж дело десятое. У кого мотоцикл, у кого лошадь… Будет нужда – доберутся. А то и пешком, всего-то с десяток верст, эко дело!

Как при таких условиях в Рябом Пороге еще не закрыли магазин – приезжим было не очень понятно. Но местные-то знали, что к чему. Леспромхоз! Лесорубы, водители лесовозов, трелевочников, сплавщики – вот кто постоянно заглядывал в этот маленький магазинчик, издали напоминавший избушку на курьих ножках. Ну, иногда захаживали и матросы-речники с Койвы-реки – эти приходили за водкой, по старой просеке, по принципу – бешеной собаке триста верст не крюк! Вот кто делал выручку. Лесорубы да речники – народ не бедный, и потому магазин считался очень даже рентабельным. Потому и не закрывали.

– Здравствуйте! – первым поздоровался участковый.

– Здрасте-здрасте! – Стоявшие в очереди три бабули в платках разом обернулись, пожирая глазами вошедших. Ну, интересно же! Участковый – понятно. А кто это с ним? Эвон, какие девки – тоненькие, сухолявые, видно, что городские.

Продавщица – юная и вполне симпатичная брюнеточка с аристократически тонким лицом – всплеснула руками:

– Ой, Игорь Яковлевич! Какие люди! Ого! Женя, Катя… Светка!

– Здорово, Галюнь. – Дорожкин снял фуражку. – Ты вместо тети Маши, что ль?

– Ну да. – Девчонка скривилась, словно от зубной боли. – Как всегда, как тетю Машу в отпуск, так меня – в эту глушь!

– Наверное, залетчица! – пошутил участковый.

Девчоночка, между прочим, обиделась: поджала тонкие, аккуратно накрашенные модной перламутровой помадой, губки:

– Скажете тоже! Просто знают, что родичи здесь у меня. Вот и посылают. Как будто больше некого! Ладно еще сейчас, а зимой? Дрова, снег – топи эту чертову печку… Уеду! – вдруг решительно заявила продавщица. – Вот выйду замуж и уеду в Тянск! Навсегда. Только меня тут и видели. Тебе, баба Маня, чего?

– Да мне б сахарку килограмм пять.

– По два в одни руки!

– Ой, Галенька… У меня ж, сама знаешь, внуки… А как варенье варить?

– Ну… если Игорь Яковлевич разрешит…

Игорь Яковлевич разрешил. Заодно уточнил, кто тут вчера работал – Галя или тетя Маша.

– Говорю же – тетя Маша в отпуске! Четыре семьдесят с тебя, баба Маня.

– Ой! – расстроилась хитроглазая старушка. – Почто так дорого-то? Что, разве не по девяносто копеек кило?

Галя строго поджала губы:

– По прейскуранту – девяносто четыре! По девяносто кончился.

– Это не Гавриловна ли забрала?

– Кто надо, тот и забрал, – щелкнув счетами, хмуро отозвалась продавщица. – Так! Дальше кому что? Быстрее давайте, скоро на обед закроюсь…

Угроза подействовала: старушки заторопились – накупили черствого хлеба (явно для поросят или коровы) и сладких карамелек – «подушечек». Накупив, уходить, однако, не торопились – встали на крыльце, ушки на макушке – интересно же!

– Про покойника спросить хотите? – быстро сообразила Галя. – Нет, не было. Не заходил.

– А говорят, водку покупал? – Дорожкин прищурился и склонил голову набок, исподволь разглядывая скудный ассортимент сельпо: хомуты, жестяные детские горшки, ведра, хозяйственное мыло. Из продуктов были консервы «Килька в томате», ржавая заветрившаяся селедка на развес, конфеты «подушечки», соль, сахар… ну и, конечно водка – «Московская Особая» по два восемьдесят семь за пол-литра. Водку обычно брали лесорубы, деревенские – только по большим праздникам, в обычные дни обходились бражкой и самогоном.

Гнали, гнали, сволочи! Участковый про то доподлинно знал и, в меру своих сил, боролся.

На удивление, еще имелось и вино – болгарское, «Велико Тырново», аж по трешнице за бутылку! И для кого только?

– Для ассортимента дали, – проследив за взглядом Дорожкина, усмехнулась Галя. – Хорошо, хоть всего две бутылки. Кто тут их купит-то?

– Так, значит, не заходил?

– Да точно не заходил. Я тут целый день как белка в колесе крутилась… Неужто б городского не запомнила?

– А может, из своих кто водочку брал?

– Не, свои самогонку пьют. А в леспромхозе аванс на той неделе только.

– Ладно, коли так… – Дорожкин задумчиво обернулся: – Девчонки, там, на озере, что за ребята были?

– Да не запомнили мы! – хмыкнула Кротова. – Больно уж мелкие.

– Один, постарше, – на «Десне», черная такая рама. – Колесникова, припоминая, прикрыла веки. – Еще два велика были… Поменьше «Десны»… «Орленки», да! Один светло-зеленый, с багажником, другой светло-голубой…

Участковый снова поразился и похвалил:

– Отлично! Спасибо, Женя, поищем. Ладно, я – к старосте. Галь, не знаешь, дома Иван Михеич?

– С утра дома был, – устало отозвалась продавщица. – Вроде не собирался никуда. А покойника они в старом амбаре закрыли. Ну, от собак да зверья… Так, девчонки! Если чего будете брать, давайте быстро!

– Ладно, пошел я…

За Дорожкиным громко хлопнула дверь.

– А дай-ка ты нам, Галя, вина, – достав из нагрудного карманчика рубашки голубоватую трешницу, неожиданно попросила Кротова. – Вон того, дорогого. Хотя дешевого-то здесь и нет… Все ж, человек погиб. Помянуть надо.

– Тогда и я с вами помяну. – Вытерев руки о грязно-белый халат, Галина покусала губы. – Коли уж такое дело. На вот тебе рублик.

– Ой, Свет… – тут же спохватилась Катерина, полезла в сумочку.

Женька тоже протянула рублик:

– Ну, на закуску, что ли…

Вообще-то Колесникова не пила, не имела такой привычки. Ну, разве что по праздникам – шампанское. Но тут… Все же права Галя: помянуть надо.

* * *

Проводив взглядом ушедших девчонок, Максим вышел на лесную дорогу, где сразу же наломал веток – отбиваться от комаров, – и принялся терпеливо ждать гостей. Разгорался день, солнце припекало все жарче, и комары сразу же куда-то пропали сами собой, даже редкие слепни и те разлетелись.

Молодой человек уселся на старый древесный ствол, когда-то поваленный бурей, и серьезно задумался. О смерти и о жизни вообще… Со смертью близкого человека (да, пожалуй, можно было сказать и так) ему пришлось столкнуться еще школьником, тогда погибла молоденькая и красивая практикантка, учительница французского Лидия Борисовна. Лида… Максим даже не думал, что когда-то переживет эту боль. Но тогда это был все же близкий человек, которого он хорошо знал, здесь же – чужой, незнакомый. И тем не менее на душе было паршиво, наверное, от того, что смерть эта случилась вот здесь, совсем рядом, и так повлияла на всех.

Жаль, конечно, что так… Но все же надо жить, думать именно о жизни, о своей дальнейшей судьбе.

Женька… Как-то она и не особенно обрадовалась. Нет, обрадовалась, конечно, но… Совсем взрослая стала. И очень красивая – да. Впрочем, она всегда была красивой, это, может, Максим не замечал сначала, потому что она маленькая была. А потом все по переписке, в конверте – фото и прочие бумажные поцелуйчики-приветы… Все же три года не виделись! Три года…

А как же Вера? Знала бы Женька… Хотя узнала бы, и что? Связывало ли его с Женей какое-то чувство, большее, чем просто дружба? Да черт его знает. Сложно сказать. Вообще, нравилась ли ему Женька? Сейчас – точно да. А три года назад? Ну, она тогда совсем еще была мелкой. Ребенок – что уж тут говорить. Но теперь… теперь – да, красотка! И словно бы какая-то… чужая, что ли. Так ведь за три года выросла, повзрослела. Теперь уже не та восторженно-наивная девочка, что когда-то «липла» к Максиму и даже пыталась поцеловать… чисто по-детски. Теперь же они совсем чужие, по крайней мере, Максиму почему-то показалось именно так.

А вообще, здесь вроде бы ничего, на станции. Лес, красота! Уютно даже. Если бы не эта смерть… Ну что – смерть? Жалко человека, конечно. Но… день-другой-третий – и забыли – жизнь-то продолжается, у всех свои дела. А погибшего здесь никто толком и не знал. Вообще первый раз увидели. Нет, ну надо же так! Что и говорить – судьба…

Где-то за лесом, быстро приближаясь, вдруг послышался глухой рокот двигателя. А вот из-за поворота появилась и сама машина – знакомый серо-голубой мотоцикл – трофейный «БМВ» соседа, дяди Ефима Потапова. На рыбалку собрался сосед. Или это не он, а сын его, Юрик? Хотя нет, не Юрик…

За рулем сидел коротко стриженный крепыш лет тридцати, с непокрытой головой, в накинутой поверх светлой рубашки бежевой спортивной куртке на застежке-молнии, какие когда-то называли «ленинградками». Максим сразу же признал инспектора уголовного розыска Игната Ревякина, с которым еще до армии сталкивался по тому самому делу о гибели Лидии Борисовны, Лиды…

В коляске улыбалась хрупкая женщина в синем крепдешиновом платье – докторша Валентина Кирилловна, ее в Озерске хорошо знали все.

– Здоров будь! – Завидев Максима, Ревякин остановил мотоцикл и заглушил двигатель. – Подвезти?

– А я как раз вас жду, – улыбнулся юноша. – Дорожкин просил гать показать.

– Что еще за гать? – Валентина хлопнула глазами. – Там что, болото?

Дело в том, что сынок ее, Коля, как-то чуть было не утонул в болоте – вот женщина и запереживала…

Хорошо понимая это, Ревякин успокаивающе погладил супругу по руке. О том, что инспектор и докторша поженились, Максим узнал сразу из двух писем – от сестры и от Женьки. Хотя нет – даже из трех! Еще и от мамы. Ну, поженились – и ладно. Пусть себе живут.

– Так Дорожкин, значит…

– На труп уехал, – махнул рукой молодой человек. – Да вы, верно, знаете…

– Ну да, знаем. Он заехал, сказал.

– И главное, всех девчонок с собой забрал! Сестру мою, Катьку Кротову, повариху, Женьку – она вожатой тут… Всех! Они бы уж и вернуться должны. Да! Мотоцикл можно тут, на полянке, оставить. – Максим показал рукой. – А дальше – пешком – гать. Но недалеко, метров триста. Да и сухо уже там.

Поставив мотоцикл, Ревякин помог выбраться супруге, осторожно взял ее под руку, да так и провел по всей гати.

На станции Валентину сразу же окружили педагоги.

– Ой, Валентина Кирилловна! Как добрались? Как там, в Озерске, что нового? А у нас обед скоро. А повара-то и нет! Всех участковый забрал! Представляете, покойник у нас нынче. Аспирант… Приехал человек аж из самого Ленинграда – и нате вам. Вот ведь судьба…

Вскоре явились с полевого выхода дети, под руководством Елены Ивановны они осматривали неподалеку заливной луг, пополняли гербарий.

– Ой, мама! Игнат! – завидев своих, бросился навстречу Коля.

За прошедшие пару лет он сильно повзрослел и вытянулся, приобрел уверенность, хотя одевался все так же – как типичный отличник-зануда: наглаженные шорты, белая рубашка, панамка, пионерский галстук. Галстуки, впрочем, носили все юннаты – настояла старшая пионервожатая Тая, нынче сильно грустившая по погибшему. Пожалуй, больше всех.

Насчет обеда беспокоились напрасно: девчонки явились почти вовремя, как и обещал Дорожкин. Не сильно и припоздали. Ну, на часок. Сам участковый в лагерь не пошел, а сразу же уехал в Лерничи, опрашивать фельдшера.

– Резников Алексей, в медпункте там, – улыбнулась Валентина. – Хороший парнишка, въедливый. Хоть и молодой. Вот хотим его на учебу отправить. Да пока не знаем, кого на его место, в Лерничи?

Не обращая внимания на охи-вздохи начальницы, Кротова сразу же побежала на летнюю кухню, растопила плиту, для супа и каши все уже было давно приготовлено, осталось только поставить котлы на огонь.

– Щавелевый суп у нас нынче, – хлопоча, пояснила Светка. – А его холодным едят. Анна Сергеевна, Гольцов сметану принес?

– Да все еще не появился! Вот ведь раздол… Безответственный человек!

– Придется с майонезом. Хорошо, остался еще. Так! Пионеры! – Взяв половник, Кротова обратилась к шнырявшим рядом юннатам. – Яйца берем сами. Сами чистим – и в суп! То же самое – майонез…

– Ой, а я майонез не ем! – заканючил кто-то из младших.

– А я – яйца…

Светка лишь хмыкнула:

– А никто и не заставляет!

Такая уж она была – где сядешь на нее, там и слезешь.

Явились из дальнего леса и студенты: Иван, Тынис и Лиина. Вежливо поздоровались с Максом и прочими, вымыв под рукомойником руки, уселись к столу.

– Ну что? – наливая суп, осведомилась Кротова. – До забытой деревни дошли? Показал лесник?

– Да мы сами. А лесника на кордоне и не было. Так это – за-анят…

Максим сел за стол рядом с Женькой и держался несколько смущенно. Даже, улучив момент, шепнул – мол, не объедят ли гости юннатов?

– Да кушай! – засмеялась Колесникова. – Мы же почти на подножном корму. Щавель собираем, ребята рыбу ловят на уху. Ну и кое-что, конечно, взяли…

– Чем-то от тебя пахнет. – Он вдруг улыбнулся и потянул носом воздух. – Духи? М-м… «Северное сияние»? Нет?

– Вино мы пили, Максик, – не стала скрывать Женя. – Болгарское. Помянули, да… Потом поехали, и я это… Колесо, кажется, проткнула. Хорошо – уже почти у гати. Ну, наехала на какой-то сучок. Дорожкин сказал – заклеит. Ну, как закончит все…

– Думаю, это не быстро… Я помогу – разбортую! – Максим потер руки. – Ключи-то есть у тебя?

– Есть! Даже на тринадцать. Только вот монтировки нету. А как без нее?

– Монтировка, вон, у Ревякина найдется. У него же потаповский мотоцикл, а дядя Ефим без инструмента не ездит – привычка. Да… Это тебе.

Сунув руку в карман, Максим вытащил золотистый флакончик духов:

– Это «Рижские», «Дзинтарс». Не знаю, правда, понравятся тебе или нет.

– Ой, Макс! Понравятся! – Женька обрадованно чмокнула парня в щеку.

Поцеловать-то поцеловала, но потом к ней студент подошел, Тынис, спросил что-то…

– А у нас сегодня вечер. – Женька обернулась к Максу: – Посвященный Индире Ганди и советско-индийской дружбе. Вот. Несмотря на то что… Но Тая сказала, мероприятие политическое, обязательно надо провести, а то потом некогда будет. Потом другие мероприятия запланированы. У нас, знаешь, график плотный какой! Послезавтра, к примеру, мой доклад: «Валентина Терешкова, первая женщина-космонавт и председатель Комитета советских женщин»! Тынис обещался с материалом помочь. А я им – с Индией. Индию они проводят, эстонцы. Их очередь, студентов. Ничего, Тынис – парень упертый, справятся.

Тынис, Тынис, Тынис…

Максим поморщился. Как-то слишком часто Женька упоминала это имя. Куда чаще, чем другие. Или показалось? Да и какое ему до этого дело, в конце-то концов? Никакого. И все же, почему-то неприятно. Кто бы знал – почему? Может быть, потому что Женьку Максим знал еще совсем соплячкой, которая глаз с него не сводила да ходила по пятам. Такая вот прилипала – никуда не денется! Нынче же… повзрослела. За три года резко так выросла. Не узнать!

– О, вот как раз Тынис!

Тынис…

– Жень. – Максим тряхнул головой. – Ключ от мотороллера дай. Я все с колесом…

Обед заканчивался. Светка раскладывала добавку, остатки супа и каши, покрикивала, распоряжалась:

– Кто яйца не съел – возвращайте на ужин.

Дежурные собирали посуду в большой старый лагун. Собрав, потащили на ручей – мыть.

– И котел потом не забудьте! – крикнула им вслед Кротова. – Хорошенько отдрайте, с песочком.

– Старшие! После обеда не разбегаться! – поднявшись на крыльцо, громким голосом объявила начальница. – Ребята, надо яму выкопать под ледник. А то пока Гольцова дождешься…

– Надо – выкопаем, – заверил Васька Нефедов, хозяйственный такой крепыш. – Вы, Анна Сергеевна, не беспокойтесь. Лопаты где взять?

– Лопаты? Да вон, в сарае, кажется…

– Монтировка? – не понял поначалу Ревякин. – Да, какой-то инструмент должен быть. Тебе зачем? Ах, колесо… Дорожкин обещал… Ну, его мы еще не скоро дождемся. Вот ведь черт! Мог бы хоть сообщить – как там? Если что, так помог бы. Инструмент, говоришь… Ну, пошли, глянем. Валентина пусть пока тут, с сыном.

Миновав гать, оба подошли к мотоциклу, трофейному «БМВ». Нашлись там и инструменты, и монтировка.

– Что я говорил? – Игнат усмехнулся и вытер вспотевший лоб. – У Потапова да не нашлись бы? Старики – они такие: готовы ремонтную мастерскую с собой возить. А ну, давай колесо глянем.

Пока снимали, пока разбортировали – пошла беседа. Да, собственно, она на гати еще пошла.

– Ты, Макс, чем заняться теперь думаешь? – после вежливых вопросов про армию в лоб поинтересовался Ревякин.

Максим пожал плечами:

– Да толком и не думал еще. Может, на завод, в Тянск…

– В Тянск? И что вы так в этот Тянск рветесь? Ты по специальности кто? Шофер?

– Ну да. Училище же закончил.

– Ну вот… А давай к нам! – неожиданно предложил Игнат. – Нам милиционер-водитель как раз нужен. А потом и учиться можно! На отделение еще одну ставку дают – уголовный розыск или участковый – начальник еще не решил. Я бы – за уголовный розыск. Я, Максим, замначальника нынче… Второй инспектор во как нужен! А так – новый министр оклады обещался повысить. Форма опять же, пайковые… Так как?

– Ну… – Максим почесал затылок. – Честно сказать, неожиданно это все. Подумаю.

– Вот-вот, подумай… Ну что? Что могли, сделали.

– Да уж, теперь только Дорожкина ждать. Раз у него ремнабор.

– А чего его ждать? – вдруг улыбнулся Игнат. – Сейчас в Лерничи и мотанемся! Что тут ехать-то? А там я знаю, у кого да что. Давай-ка колесо в коляску!

Уехать не успели.

Кто-то бежал по гати и кричал!

Маринка Стрекоза… И чего ей?

– Макси-и-и-м! Макси-и-им! Товарищ Ревякин!

Запыхавшись, девчонка подбежала ближе, лицо ее и ноги испачкались болотной грязью…

– Товарищ Ревякин… Там это… Женщину мертвую нашли!

Глава 5

Тянск, Озерск и окрестности. Июнь 1967 г.

Войдя в кабинет, Алтуфьев первым делом распахнул окно – духотища стояла невыносимая. Хотел было попенять секретарше Ниночке за то, что не догадалась проветрить, но тут же раздумал – что это за барство еще! Как говаривали в старые времена – настоящее комчванство! Тем более он, старший следователь по особо важным делам Тянской районной прокуратуры Владимир Андреевич Алтуфьев, начальником для Ниночки не был – просто исполнял обязанности (так сказать, И.О.), как всегда – летом, во время отпуска прокурора товарища Тенякина.

Июнь нынче выдался жаркий. Как и денек – жаркий во всех смыслах. С утра Владимир Андреевич сразу же поехал в райком партии на объединенную коллегию с начальством местного милицейского главка – районного отдела Министерства охраны общественного порядка СССР.

Недавно назначенный первый секретарь райкома товарищ Левкин имел всех местных силовиков и в хвост, и в гриву. По мнению Алтуфьева, совершенно правильно имел – было за что! За последние два года по Тянску прокатилась целая серия дерзких ограблений и краж, даже сопряженных с убийствами! Часть преступлений, конечно же, была раскрыта, злодеи осуждены и посажены, но ограбления продолжались. В мае едва не убили сторожа торговой базы, вынесли имущества тысяч на десять, а совсем недавно обнесли квартиру известного в городе антиквара… и самого антиквара – увы… Правда, судмедэксперт сказал, что умер он от инфаркта, опять же спровоцированного грабителями! Этим делом занялся лично Алтуфьев, а ограбление склада поручил молодому сотруднику – Сереже Пенкину. Ну надо же человеку опыта набираться, расти!

– Нет, товарищи, так дальше у нас не пойдет! – Побагровев, Первый шваркнул кулаком по столу – мужчина он был резкий, хоть уже и немолодой. Плотненький, с обширной лысиной и седыми висками, Федор Иванович Левкин в годы войны партизанил, командовал комсомольским ударным отрядом. Воевал достойно – за спины товарищей не прятался и в кустах не сидел. Тяжелое ранение, госпиталь, потом вот партийная работа… Так и пошло, как у многих. Да хоть самого Леонида Ильича взять…

– Да сколько ж можно? Я вас спрашиваю, товарищ полковник!

Когда секретарь называл кого-то на «вы» и по званию, ясно было – взбешен! До такой степени, что вполне могли последовать и оргвыводы… и тогда начальник местного главка МООП генерал-майор Христофоров отправился бы куда-нибудь на задворки, скажем, в тот же Озерск, по пути потеряв звездочку с погон, а то и две.

А так не надо бы! Здесь, в главке, хоть помощники толковые есть, а уж Озерское отделение Христофоров развалит вмиг, поскольку никогда не работал ни следователем, ни участковым, ни опером. Сразу с комсомольской работы – в начальство МООП. Так бывало в хрущевские времена: одного снимали (щелчком!), другого на прорыв кидали, что и говорить – волюнтаризм!

Хотя вряд ли Христофорова задвинут – в аппаратных играх тот очень даже силен, и связи у него – аж в самой Москве!

– Ну? Что скажете, Аркадий Тимофеевич?

Суров был первый секретарь, но, однако ж, отходчив. Вот и сейчас отошел, галстук распустил, попил из графина водички…

С трясущимися руками Христофоров поднялся со стула и одернул китель. Моложавый, подтянутый, с мужественным волевым лицом, Аркадий Тимофеевич вовсе не выглядел на свои пятьдесят, не чурался спорта, даже бегал по утрам и жутко нравился женщинам. Не то что расплывшийся Левкин!

Супруге своей Аркадий Тимофеевич не изменял, жили они, как говорят, душа в душу. Хотя кто знает? Может, и имелся какой компромат…

– Товарищ первый секретарь, мы работаем, сотрудники нацелены… не считаясь с личным временем…

– Так-та-ак! – зловеще перебил секретарь. – Значит, ты и личное время своих сотрудников организовать, как надо, не можешь? Или это они такие неорганизованные?

На «ты» перешел. Христофоров опустил глаза, чтобы никто не заметил промелькнувшей в них радости. На «ты» – это хороший знак. Значит, начальственный гнев прошел, значит – по партийной линии выговор… пусть даже строгач. Потом снимут. Ладно…

– Все понятно, полковник. Конкретное что-то скажешь или так и будешь мекать?

Снова попив водички, Федор Иванович поставил стакан и обвел строгим взглядом присутствующих, в основном руководство милицейского главка, от прокуратуры был один Алтуфьев.

Однако надо выручать Христофорова. Владимир Андреевич собирался осенью переводиться в Эстонию, к жене, и в этом плане связи начальника главка могли очень даже пригодиться.

– Разрешите, товарищ первый секретарь?

– А, вот и прокуратура нарисовалась, – недобро прищурился Левкин. – Ну, давай, майор, послушаем… Ты вообще кто? И где Тенякин?

– Младший советник юстиции Алтуфьев, – представился Владимир Андреевич.

– А, младший… Вот ведь Тенякин – нашел кого прислать.

– Исполняющий обязанности районного прокурора на время очередного отпуска…

– А! Так он в отпуске! То-то я смотрю – на рыбалку звал… Ну, давай-давай, майор, говори.

В классных чинах прокуратуры вообще-то мало кто разбирался. Вот на Алтуфьеве – синий двубортный пиджак и на воротнике – погоны-петлицы с двумя зелеными просветами и одной большой звездочкой. Если по-военному или в милиции – майор, в прокураторе же – младший советник юстиции. Звание, между прочим, не такое уж и маленькое, вернее, не звание, а классный чин.

– Конкретно – нужно еще раз опросить потерпевших и свидетелей, выявить общие закономерности всех дел, а ведь они есть! – Владимир Андреевич, начав спокойно, продолжал все с большим азартом: – Не могут не быть! Значит, в этом направлении и нужно работать. А еще – наводчики и сбыт, этим как раз занимаются люди полковника Христофорова, и я полагаю…

– Понятно, майор. Работайте! В тесной связке с Христофоровым. Сроку вам… – Левкин глянул на календарь, сунутый под стекло на столешнице, – до первого августа! На доклады лишний раз таскать не буду – работайте. Но ежели в срок не уложитесь, пеняйте на себя! Свободны.

Все облегченно потянулись к выходу, вытаскивая на ходу курево. В коридоре Алтуфьева нагнал начальник главка. Оглянулся, взял под локоть:

– Спасибо, Володь. Не забуду!

Вот так…

Войдя в кабинет, Владимир Андреевич снял форменный пиджак, повесил его на спинку стула и, глянув на портрет Ленина над сейфом, пошел к висевшему рядом зеркалу. Причесался, задумался…

Высокий худощавый брюнет с тонкими чертами лица, Алтуфьев не любил прокурорскую форму, хотя она ему очень даже шла. Да ее вообще никто из сотрудников не любил – колючая, да и летом жарко. Это раньше еще, лет десять назад, носили, потому как многим и надеть-то было нечего, сейчас же надевали только на совещания да по профессиональным праздникам, на работе предпочитая гражданку.

– Ниночка! – выглянув в приемную, улыбнулся Алтуфьев. – Ты мне чаек, пожалуйста, сделай. И Сергея Петровича позови.

– Хорошо, Владимир Андреевич, сделаю. Вам с лимоном?

– А что – есть?

– Спрашиваете!

Секретарша Ниночка – голубоглазое создание с яркими пергидролевыми волосами и ногами, начинающимися прямо «от ушей», – работала в прокуратуре вот уже четвертый год, ни капельки не меняясь ни внешне, ни внутренне, полностью соответствуя тому забавному образу, который тиражировал в карикатурах всенародно любимый сатирический журнал «Крокодил». Шелковые чулки, короткая юбочка, ослепительно-белая блузка и такая же улыбка – все это делало Ниночку неотразимой. Два года назад она вышла замуж за капитана дальнего плавания, с которым познакомилась в санатории в Ялте, но уже успела развестись и снова была, так сказать, в свободном плавании. Секретарша – что с нее взять? Да и начальник ей покровительствовал – Ниночка приходилась ему дальней родственницей.

А вот что касаемо аттестованных сотрудников – следователей или помощников прокурора, – то им бы развод так просто с рук не сошел! Получили бы нагоняй по партийной линии, а потом и по служебной. Как лет пять назад получил Алтуфьев, когда еще работал в Нарве. Развелся тогда с женой – оба виноваты… Да без памяти влюбился в коллегу – Марту, тоже разведенную, с маленькой дочкой. Узнали. И пошло-поехало! Шептались за глаза по всем углам – обсуждали… Притормозили за «аморалку» кандидатский партстаж, вынудили уволиться, уехать… Марта оказалась в Таллине – следователем в обычном отделении МООП, Владимир – в Тянске… И все же для любви преград не оказалось! Алтуфьев и Марта встречались, ездили другу к другу в гости и вот, наконец, в прошлом году расписались официально, выбив козырь из рук недоброжелателей и завистников. Чужому счастью – как и успеху – завидуют всегда. Некоторые просто не умеют иначе жить – живут чужой жизнью, завистью, желчью и злобой! Вместо того чтобы заниматься собой, пишут подметные письма, доносы… К большому сожалению, есть такие люди, есть. Хоть и немного, но они очень активны – Алтуфьев убедился в этом еще в Нарве.

– Звали, Владимир Андреевич? – в кабинет заглянул худосочный молодой человек лет двадцати пяти, со светлой челочкой и настырным взглядом.

Сергей Петрович, или просто Сережа, – молодой следователь, недавно получивший классный чин юриста третьего класса или, по-армейски говоря, – лейтенанта, только на погоне в петлице обе звездочки вдоль, а не поперек. Впрочем, сейчас на юристе третьего класса никаких звездочек не было, как и формы вообще, а была белая пижонская рубашечка и диковинные брезентовые штаны – синие и линялые, – называемые «джины» или «джинсы». Штаны такие начали потихоньку просачиваться в Союз после Московского фестиваля молодежи и студентов 1957 года. Нынче же за рубежом начинался самый настоящий бум, и джинсы там были разные – не обязательно синие, но и зеленые, красные, желтые. Так сказала Ниночка, а уж она-то в моде толк знала.

– Звал, звал, Сережа, садись. – Алтуфьев указал на стул. – Догадываешься, какой сегодня был разговор?

– Думаю, ничего хорошего. – Вздохнув, Сергей тряхнул челкой и хитро прищурился. – Небось, за те грабежи с убийствами трепали? Ну, так там глухо все… Я имею в виду прошлогодние… А по новым – работаем. Ну, по складу…

– Я понял, – сухо кивнул и. о. прокурора. – Давай, докладывай, что там да как… Или за «делом» сходишь? Извини, сразу не предупредил.

– Да могу и так. – Сергей пожал плечами. – Дело-то живое… Значит, девятого мая из торгового склада, расположенного у реки, в промзоне, путем проникновения неустановленные лица похитили ценные товары на сумму около шести тысяч. А именно: комплекты женского белья, польские, артикулом номер… в количестве ста двадцати штук, ценой… ну, там разная – от семи пятидесяти до двенадцати рубликов за комплект. Дальше… Купальники женские раздельные производства Германской Демократической Республики, артикулом… ценой – одиннадцать рублей семьдесят копеек. Еще комбинации женские югославские… Тут надо еще учитывать, что около шести тысяч – это только заявленный ущерб по прейскуранту. Товар дефицитный – легко можно раз в пять дороже продать.

– Да уж, – покачал головой Алтуфьев. – Это ж какие деньжищи! Не жалко и сторожа… Оглушили?

– По голове стукнули… Возможно, просто кулаком, но сильно.

– Сбыт надо искать, сбыт! Не сами же они купальники эти носить будут. Что, Сереж, у тебя со сбытом?

– В Тянске и районе ничего подобного не всплывало. – Молодой следователь докладывал четко, видно, что делом занимался всерьез. – Уголовка проверила. Я запрос послал в Ленинград. Там такие товары у спекулянтов были, и как раз недавно. Правда, не факт, что наши.

– Задержат кого – сам лично съезди, – сразу же настропалил и. о. – Если надо, командировку я задним числом подпишу. Да! Ты сказал – преступники… С чего известно, что не один?

– Сторож двоих видел. Ну, прежде чем… Оба в масках и плащах.

– Чикаго какое-то!

– И еще кое-что есть… – Глянув в окно, Сергей задумчиво почесал голову. – Сторож хоть тогда и пьяненький был… ну, День Победы! Однако показал, что перед ограблением были неполадки со связью. Телефон работать перестал. Так из-за ворот крикнули, что ремонтники, он и открыл… На свою голову. В службе связи никого на выезд не посылали. Преступники просто перерезали телефонный провод. Здесь же, недалеко… Забрались на столб и…

– Так. Сергей! Забраться на столб не так-то просто.

– Так «когти» использовали ремонтные. Там на столбе – следы. Уголовка сразу…

– Молодцы, что заметили, – похвалил Владимир Андреевич. – Знаешь, у меня такое чувство, что где-то что-то подобное у нас уже было. Не именно телефон, но… электричество! Помнишь, прошлогодний «глухарь»? Ну, тот, с убийством?

– А! В «Камешках» ювелирку взяли!

– Именно! Я вот сейчас подумал: электричество тогда отключали – точно! Иначе сигнализация бы сработала… Может быть, и там «когти»? Кто-то на столб залез… Осматривали тогда?

– Не знаю. Лавочкин дело вел.

– Ну, где теперь Лавочкин… На пенсии, поди! – Алтуфьев неожиданно рассмеялся. – А дело-то надо бы снова поднять, посмотреть вдумчиво. Ювелирка… Ее можно и в чемодане упереть, или даже в котомке… А вот бельишко да купальники – нет! Слишком уж много. Значит, что?

– Там ребят опросили – рыбачков да купальщиков, – спрятал улыбку Сергей. – Никаких машин не видели. Даже мотоцикла с коляской.

– Не видели – не значит, что не было.

– Ну, это так… Настропалю уголовку – пусть дальше ищут.

В дверь постучались:

– Владимир Андреевич, чай…

Алтуфьев схватился за голову:

– Ох, Ниночка! Совсем забыл. Эх, жаль не два стакана.

– Я два и сделала. Вам сахар принести?

Попив чайку, Сергей ушел заниматься делами. Владимир Андреевич, отдернув невесомый тюль, пошире распахнул окно и вытащил из сейфа тоненькую папку очередного уголовного дела, возбужденного по факту ограбления с проникновением… и еще там было причинение тяжкого вреда здоровью, вызвавшего смерть потерпевшего. Пока примерно так. Короче говоря, связали хозяина квартиры – антиквара, а тот умер – сердце не выдержало.

Свеженькое, недавно возбужденное дело…

Алтуфьев открыл папку, глянул протокол осмотра места происшествия, вчитался в протоколы допросов… Кого-то допросил дежурный следователь, кого-то – инспектор угро… Да там особо-то и некого было допрашивать, ну, разве что…

«Протокол допроса свидетеля…

Рудис, Виталий Андреевич, тридцать восьмого года рождения, холост, аспирант кафедры филологии ЛГПИ имени Герцена, проживает по адресу: город Ленинград, проспект Майорова, дом…

По существу заданных мне вопросов могу показать, что Светловидов Борис Сергеевич, проживающий в городе Тянске по улице Московской, приходится мне дальним родственником – двоюродным дядей, отношения с ним я поддерживаю редко. В начале июня мне предложили научную командировку в Озерский район, на станцию юннатов, куда я и отправился через Тянск. Моя тетя, Кузенкова И. М., попросила меня завезти дяде какое-то лекарство для сердца, т. к. дядя, Светловидов Б. С., уже перенес два инфаркта. Я согласился и, предварительно созвонившись с дядей, зашел к нему около четырех часов утра, сразу после поезда. Зайдя, я увидел…»

Дальше шло описание обнаруженного в квартире беспорядка и трупа несчастного дядюшки.

– «Я знаю, что Светловидов занимался коллекционированием предметов старины и искусства, многое ему досталось по наследству от отца, известного коллекционера…»

Ну, о Светловидове в Тянске не то чтобы каждая собака знала, но… погибший антиквар был особой, что называется, широко известной в узких кругах.

«Входя, я столкнулся в дверях с выходившими из парадной людьми. Двое незнакомых мне мужчин с мешками, ведром и удочками…»

Ну, так рыбаки ж! На первую зорьку…

«Один – плотный, седой, лет пятидесяти, второй – худощавого телосложения, узколицый… лицо рассмотрел плохо, но седого опознать смогу».

А вот это хорошо! Только вот, скорее всего… Ладно, посмотрим.

Ладно… пусть Серега разбирается… А то у всех под три дела, а у него одно. И что с того, что молодой? Научим. Поможем. А как еще учиться? Только на «живых» делах.

Закрыв папку, Алтуфьев задумчиво прошелся по кабинету.

Двое рыбаков… И там тоже – двое «телефонистов». Один – молодой вертлявый… второй постарше, плотный… А не одна ли и та же эта парочка? А что? Если одна, то…

Усевшись на стул, Владимир Андреевич нервно забарабанил пальцами по столу.

Еще раз допросить сторожа! Более подробно, насчет тех двоих. Может, еще чего вспомнит? Да не худо бы передопросить и этого, аспиранта. Он под Озерском где-то, вот озерским и поручить. Лучше Ревякин, он толковый парень. Впрочем, участковый там тоже не дурак. Допросят с толком, тем более на личных связях… Вот прямо сейчас и позвонить.

Сняв трубку, Владимир Андреевич набрал знакомый номер – сталкивался уже с тамошним отделением, даже с некоторыми сотрудниками подружился, завел, так сказать, неофициальные связи.

– Милиция? А кто это? Ну, и связь у вас. А! Дежурный… Это Алтуфьев, прокуратура. Ревякин у себя? А Дорожкин? На выезде… Вот как… Труп описывает… И где? Рябой Порог… знаю. Станция? Какая еще станция? Ах, юннатов… Слушай, а что там за труп-то? Аспира-ант? Из Ленинграда?! Вот же мать твою так… Что? Еще один покойник… покойница?! Ну, час от часу не легче!

* * *

– Понимаете, парни стали яму для продуктов копать… ну, ледник… – на ходу поясняла девушка. – Тынис с Иваном. Решили нашим помочь. Гольцов же так и не появился, запил, видать… А яму-то надо! Масло хранить, да всякое там… Ну вот, копали, копали… И вдруг замерли! Тынис наклонился, а потом лопату бросил и та-ак медленно-медленно повернулся и сказал: «Тут мертвая!»

Дальше уже рассказывал Тынис, в лагере:

– Мы копали, да… и вдруг лопата обо что-то… Я думал – корень. Наклонился, а там нога в туфельке!

Юноша взволнованно покусал губы. Ну, участковый, сказали, в Лерничах. Вот тут про вас и вспомнили. А тут… девушка… И кто ж ее так? Кур-рад!

– Что ж, посмотрим. Так! Товарищи! Во-первых, попрошу всех отойти. Детей вообще уведите… на полевые работы, что ли…

Опытный розыскник Игнат действовал четко и быстро. Отогнав всех, попросил Максима найти веревку – огородить место преступления. Сам же взял в руки лопату – докапывать. А потом пришлось и руками…

Труп молодой женщины – точнее, девушки! – еще не успел разложиться, не испортилась и одежда – светлое летнее платьице, белые носочки. Туфли были прикопаны рядом. А вот…

Ревякин оглянулся:

– Тынис, Ваня! Сумочки не видали?

– Не-е, не было.

– Вот и я что-то не вижу. – Снова взглянув на девушку, Игнат недобро прищурился… и вдруг резко обернулся: – Валь! Ты что здесь… Тебе ж… Ты ж…

– Ну, рожать мне еще не скоро, – отшутилась Валентина Кирилловна. – А осмотреть надо. Пока вы Андрея Варфоломеича отыщете, пока он соберется, пока приедет… А, между прочим, жара! Да не бойся, в обморок не упаду – я же врач все-таки. Ну-ка, подвинься…

Докторша говорила совершенно спокойно и была права: судебно-медицинский эксперт Варфоломеич – вальяжный неторопливый старичок – находился сейчас очень близко… у себя на работе – в морге. А мог и отгулы взять – лето же. Милиции их служба не подчинялась и в систему МООП не входила.

– Вы бы вытащили ее, что ли, – надев желтые хозяйственные перчатки, распорядилась Валентина. – Если можно уже.

– Сейчас, схему набросаю. – Ревякин снова повернулся: – Парни! Фотоаппарат у кого есть?

– У меня! «Лейка»! Сейчас принесу, – с готовностью предложил Тынис.

– Хорошо. Ну, что… место я зафиксировал. Ага, вот и фотик… Спасибо!

Опер сделал несколько снимков и глянул на супругу:

– Ну, куда нести?

– Да вот хоть туда, в тень. Инструментов нет, но… хоть что-то скажу. Хорошо, перчатки нашлись. Спасибо Свете.

– Парни! Давайте тащить. Надо! Куда, говоришь?

– Во-он туда… ага… Ты потом с телом-то – что?

– Увезу, – хмуро отозвался Игнат. – Во что-нибудь завернем да в коляску… Вечером. Может, пока и опознает кто. А Потапову мы не скажем! А то фиг когда даст мотоцикл. Да и вообще, давно пора свой купить. «Иж-Юпитер»!

– Трупы в коляске возить? – Язвительно усмехнувшись, докторша склонилась над телом.

Стоявший невдалеке Максим поежился: вообще он давно заметил, что многие врачи и милиционеры относятся к смерти не как обычные люди, а как-то обыденно, что ли…

– Ну, за спиной стоять не буду, – негромко бросил Ревякин. – Если что, скажешь…

– Да я и сейчас уже скажу. – Валентина быстро обернулась, поглядела на собравшихся чрезвычайно серьезно и строго. – Убили девочку-то! Хорошо так убили, надежно – два удара ножом. Оба в сердце. Первый – смертельный, второй – думаю, так, на всякий случай. Не так давно – конец мая-июнь. Разложение тканей идет, но… – в земле-то прохладно все же… Кишечник вон, только еще начал гнить, живот едва вздулся… Но, запах пошел, чувствуешь?

– Ну да. То есть никакой не несчастный случай?

– Говорю же, специально, ножом…

– Ну, вот… Ты только пока никому не говори, ладно? – предупредил Игнат. – Скажем, просто тело… Отчего умерла, кто закопал, зачем, когда – ищем! Опознание бы провести хорошо, но панику наводить не будем. Эх… И с аспирантом там не все ясно, теперь еще та…

Никто убитую девушку не узнал, не вспомнил. Да Игнат и не сильно-то надеялся, честно сказать. Придется срочненько звать местных. И еще нужно детей опросить, юннатов. Может, они видали? Хотя бы по одежде узнают. Деваться некуда – личность устанавливать надо.

– Игнат Степанович, – взволнованно промолвила начальница, Анна Сергеевна. – Нам что же – срочно эвакуироваться? Раз тут убийцы по лесам бродят.

Ревякин с удивлением приподнял брови:

– Эвакуироваться? Зачем? Ведь не война. И вообще, кто вам сказал про убийц? Кто ее закопал, зачем – не установлено!

– О-ох…

– Может, и вообще, просто незаконное захоронение… – вдохновенно врал Игнат. – А то сразу – убийство! Вы-то здесь с начала месяца. И что – много убийц в лесу видали?

– Ой, Игнат Степанович, я серьезно!

– И я серьезно. Оснований для паники нет, – строго промолвил опер. – Ну, конечно, если кто из детей вдруг захочет уехать – тогда организуйте.

– Ой, не знаю, что и делать. – Начальница устало вздохнула и совсем по-детски шмыгнула носом. – Не знаю…

– Начальству вашему сообщите.

– Ой! Точно!

– С детьми проведите собрание. Успокойте. Понимаю, что трудно, – покачал головой опер. – Ну, а судьба станции от вашего начальства зависит. И еще от родителей.

– Боюсь, не разрешат закрыть. – Анна Сергеевна скорбно поджала губы. – Отрапортовали уже, отчитались… А случится что с детьми – меня виноватой сделают.

– Ничего больше не случится! – повысил голос Игнат. – Сейчас тут такая суета начнется! Наша милицейская работа. Дело-то не шуточное – всю округу на ноги поставим. Если и есть рядом злоумышленник – так испугается, затаится… Коли он сейчас вообще здесь, в чем я лично сильно сомневаюсь.

– Ох, Игнат Степанович, успокоил. – Вздохнув, начальница неожиданно улыбнулась – красивая и еще достаточно молодая женщина, задерганная работой и этим вот жутким случаем. Кстати, сейчас она забыла пристегнуть шиньон, стояла бледная с распущенными волосами…

– Капли какие-нибудь выпейте, – посоветовал милиционер. – Ну, от нервов. Есть?

– Да есть. Ой, надо Тае оставить… и Елене Сергеевне – они к ужину с детьми придут, а тут… это!

– Да я увезу уже. До мотоцикла с ребятами вон дотащим.

– Ой! А мы тут одни…

– Дорожкина вам оставлю. Скоро вернется, уж пора бы…

Дорожкин вернулся не один – с Гольцовым. Подвез по пути. Узнав про новый труп, озаботился:

– Деревенских опросим. Ну, и юннатов этих…

– Юннатов – разве что по аспиранту, – негромко предостерег Игнат. – Девчонку еще до них… Валя сказала.

– Личность бы установить. – Участковый покачал головой. – По лицу, увы, вряд ли…

– Хотя бы по одежде: платье-то вон, нарядное! Такое не на каждый день – на выход надевают. И вон еще, лодочки… А сумки нет!

– Забарахолили сумку. И часики, верно, были…

– Серег тоже нет – из ушей вырвали.

– Ограбление?

– Похоже… – Ревякин тихонько рассуждал вслух. – Может, и снасильничать хотел, она вырвалась, догнал и – ножом… Валь! Ты со мной в город?

– Конечно. – Докторша повела плечом. – Прямо к Варфоломеичу, в морг, ты же труп повезешь?

– Так я о том и…

– Ох, Игнат, Игнат, я все-таки врач, не забывай!

– Да уж…

– И вот еще что… – Подойдя к милиционерам, Валентина оглянулась по сторонам и понизила голос: – Насчет удара… Понимаете, у меня такое впечатление, что погибшую на нож насадили. Слишком четко все! Ну, выскочили, дернули за руку и – на нож. Сразу! Никаких разговоров и прочего…

– То есть за ней специально следили, выслеживали… – задумчиво протянул Дорожкин. – В сумочке, верно, деньги были… И серьги ценные, и золотые часы – какая-нибудь плоская «Заря»… А, Игнат? Надо местных шерстить, опрашивать. Того же Гольцова.

– Да! – Игнат вскинул голову. – Кстати! Давай-ка его сюда…

Взглянув на труп, Гольцов скривился:

– Господи… Кто ж ее так? Да тут уж вряд ли… Лицо вон, все черное… Не, не узнать…

– А платье? Платье-то приметное!

– Начальник! Я на баб, а не на платья ихние смотрю. Про платье вы лучше баб и спрашивайте.

– Ладно, свободен… пока… А вот тут он прав, – отпустив Гольцова, задумчиво протянул опер. – Как говорят французы, шерше ля фам. Ищите женщину!

– Судя по всему, она в Рябой Порог шла.

– Или из Рябого. Но точно не на огород или там… на рыбалку. Одета-то как… Неужто такое платье, да не заприметили… Черт, вот прямо бы сейчас кого из Рябого Порога…

– Так продавщицу можно, Галю… – вдруг вспомнил Дорожкин. – Я сейчас с Катей и съезжу. Катя ее знает, уговорит. Рябой Порог… Подожди-подожди… К нам в дежурку одна гражданка обращалась – Воропаева, как раз оттуда. С неделю где-то назад… Дочь у нее пропала!

– Та-ак!

– Говорит, уехала в Ленинград – и ни слуху ни духу. Не звонила даже. Мы запрос отправили… Пока ничего.

– Ну, деревенские вообще по межгороду звонить не любят. Больше – письмами. Ну, а если что срочное – телеграмму… В общем, вот что Игорь, давай-ка эту Воропаеву сюда.

– А если…

– Если дома не застанешь, оставь повестку.

Анна Ильинична Воропаева оказалась дома. Привезли. Пропавшую дочь она узнала сразу.

– Платье… ее… Настена-а, доченька… А-а…

Дорожкин поспешно увез женщину обратно.

– Понимаете, сначала надо тело в морг, потом – хоронить.

– Заберу! Сейчас заберу! Отдайте…

– Да нельзя же так!

Вернувшись с хмурым лицом, участковый протянул Ревякину список:

– Вот что было при ней… Едва ведь разговорил!

– Понятно. Так… Сумочка… – вполголоса зачитал Игнат. – Ага! Бежевая, из искусственной кожи, куплена здесь же, в местном сельпо, за пять рублей восемьдесят копеек.

– Дешевенькая…

– Ага… В сумочке документы – паспорт, и в кошельке – двадцать два рубля денег. Еще серьги, пластмассовые, модные, по шесть рублей… Часики «Эра». Воропаева говорит: отдали где-то рублей двадцать…

– Недорого.

– Да уж. – Ревякин поднял глаза. – Это что же, получается, девчонку за дешевые часы убили?

– Кому и это – деньги.

– Так-то оно так… Ладно. Поглядим. Чувствую, скоро пришлют прокурорского.

– Пропал мой отгул.

* * *

Слава богу, никакого незнакомого следователя в Озерск из прокуратуры не прислали. Приехал сам прокурор! Вернее, исполняющий обязанности. Лично Владимир Андреевич Алтуфьев! Ну, а как же – все-таки два трупа, а в прокуратуре опытных работников почти что и нет – лето. Кто в отпуске, кто на пенсию собрался. Послать Сергея? Гм… Вот и решил Алтуфьев – сам. А Сергей пусть пока крутится в Тянске с ограблениями – часики-то тикали, срок, поставленный райкомом, шел.

Владимир Андреевич добрался в Озерск спокойно, без лишней помпы. Не на служебной «Волге», но и не на автобусе, а на сверкающей никелем и хромом «Яве-350» с лаковой коляской, сильно напоминавшей ракету красивого темно-вишневого цвета.

Мотоцикл этот, продав свой «Восход» и кое-что скопив, Алтуфьев купил зимой прошлого года аж за шестьсот рубелей. Хотел сначала «Иж-Юпитер», тот стоил пятьсот, но все же уговорили, не поскупился – благо возможность была. Правда, лишнюю сотню пришлось занять у начальства.

Но мотоцикл того стоил! Это же не только ездить – приятно было смотреть! Сверкающий бензобак, ветровой щиток из плексигласа, черные сиденья. А как работал мотор! И ехать одно удовольствие – мягко, быстро, приятно… ух! В коляске тоже комфорт. Владимир Андреевич специально взял с коляской: у жены, Марты, от первого брака осталась дочка, Инга, девочка осенью собиралась в первый класс. А сам Алтуфьев собирался переводиться в Эстонию. По одежке встречают… А «Ява» – это вам не какой-нибудь там «Иж»!

– Вот это я понимаю – техника! – С завистью поглядев в окно, Дорожкин стряхнул пепел в фарфоровую пепельницу. Все собирался бросить, да так пока и не бросил, курил… Да и как тут не закуришь, когда два трупа!

– Где? – Поднявшись со стула, Ревякин с любопытством подошел к окну. – Ух ты – «Ява»! Пижон за рулем какой-то… Ого! Да это ж… Здорово, Владимир Андреевич!

– И вам не хворать! – входя, улыбнулся Алтуфьев. – Каким ветром, говорить не надо?

– Да поняли уж… Опять мой кабинет займешь?

Не тратя времени на предисловия, следователь сразу же приступил к делу. Внимательно выслушав доклады, затребовал себе материалы, с которыми и заперся в кабинете Ревякина – изучать. А изучать было что – ребята поработали, опросили многих…

Только ближе к вечеру Владимир Андреевич вышел к лавочке покурить, углядев там Дорожкина с Игнатом.

– Угощайтесь. – Алтуфьев протянул было пачку «Памира», да тут же сконфузился, засмеялся. – Ах да, вы же такие не курите. Не царское это дело, ага.

Дешевейшие сигареты «Памир» стоили по десять копеек за пачку, и табачок там был – так себе, однако Владимир Андреевич привык к ним еще в армии, да так и продолжал курить до сих пор.

– Может, наших? – Ревякин вытащил красную пачку «Друга».

– Нет уж, – гордо отозвался следователь. – Свои подымлю. Ты, Игнат, сколько за день выкуриваешь? Пачку?

– Ну.

– А я только половину. А то и треть! Потому что невкусные. Что смотрите? Курить – здоровью вредить!

С сотрудниками Озерского отделения милиции Алтуфьев близко сошелся еще лет пять назад, когда расследовал дело о жестоком убийстве практикантки. Да и потом были общие дела, и Владимир Андреевич даже, бывало, жил, то есть, скорее, только ночевал в доме у двоюродной тетки Ревякина Глафиры Ивановны, тети Глаши. Так вот с Игнатом и сошлись. С Дорожкиным – меньше…

Летел вокруг густой тополиный пух. Отцветала сирень. Тихий июньский вечер расплывался пряным запахом трав. Утробно мычали коровы – невдалеке, за отделением, пастух гнал стадо с лугов. Напротив, по широкой Советской улице, проносились на велосипедах подростки, степенно прогуливались парочки… А вот прошел вечерний автобус на Тянск – белый круглолобый «ЛАЗ» с широкими бордовыми полосами.

– С девушкой, вижу, пока одна зацепка – родственники. – Проводив автобус взглядом, Алтуфьев выбросил окурок в урну. – В Ленинграде кто у нее? Тетка?

– Двоюродная. Имя такое… не совсем обычное – Ираида.

– Да, помню.

– А зачем нам ее тетка? – удивился Дорожкин. – Девчонку ведь не в Лениграде убили.

– Может, и незачем… а может, и зачем! – Следователь хмыкнул и пояснил: – Просто думаю вслух, рассуждаю… Этот еще ваш, аспирант… Причем он и наш тоже.

– Ваш?

В ответ Владимир Андреевич кратко рассказал приятелям о последнем ограблении в Тянске. Со смертью антиквара.

– Смотрите: аспирант – двоюродный племянник убитого антиквара – приезжает в Тянск, сразу после ограбления и смерти сталкивается на месте происшествия с какими-то подозрительными рыбаками. Потом едет в район. И тут же погибает при неясных обстоятельствах. Я думаю, рыбаки его тоже заметили. На затылке погибшего – обширная гематома. Мог и сам с кручи упасть – там, внизу, камни. А могли и ударить.

– Ну, тут бабушка надвое сказала, – махнул рукой Игнат. – Маловато данных.

– Вот! – Алтуфьев многозначительно поднял вверх указательный палец. – И я о том. Маловато! А значит, что?

– Копать надо.

– Вот-вот… копаем. И не только по аспиранту! Не поверю, чтобы у юной девушки, да не было подружек! Которым она могла что-нибудь рассказывать, мыслями поделиться.

– Да она нелюдимая. Молчунья, – усмехнулся Дорожкин. – Там вся семья такая: слова не дождешься – ни доброго, ни плохого. Староверы-кержаки. Спрашиваешь – смотрят на тебя, как солдат на вошь. Чужих не любят – жуть! И Настя такая же. Хотя…

– Ну-ну…

– Разве что Галю-продавщицу спросить. Они с Настей-то одного возраста. Может, и болтали когда. Галя-то, хоть и с Озерска, да продавец ведь в деревне – человек не чужой.

– Вот-вот, опроси. В клуб местный загляните. Наверняка уже слухи пошли.

– В клуб лучше не самим. – Игнат потянул из пачки сигарету, задумался… и засунул обратно. – Знаешь, Володь, там нам ничего не скажут – чужие потому что. Вот если молодежь заслать… Молодые ведь к молодым тянутся. А мы с Игорьком уже, увы, в стариках… А человечка своего я там уже настропалил, не думай.

– Это хорошо. А у аспиранта в Лерничах конфликт был, помните? – задумчиво глянув в небо, промолвил следователь. – Мне вот почему-то кажется, будто во всех этих преступлениях два узла. Один – здесь, в районе, а второй – в Тянске. Почему я так думаю… не знаю пока, как объяснить. Интуиция. Вы со своей колокольни смотрите, я с другой гляну – с Тянской. Понимаю, вас от текучки никто не освобождал.

Участковый хмуро кивнул:

– Уж это точно! На танцах опять драка. Верховцев волком смотрит, говорит, плохо профилактирую.

– Сочувствую. А до этой… да юннатской станции далеко отсюда? – неожиданно поинтересовался Алтуфьев.

– На машине часа полтора-два. Но это до Лерничей только…

– А на «Яве» – минут за сорок, запросто! Ну, не за сорок – за час.

С Алтуфьевым поехал Ревякин. Показать дорогу, да и вообще – помочь. Никаких обид ни у Игната, ни у Дорожкина не было – знали, Владимир Андреевич любит все сам посмотреть, своими глазами. Тем более целых два места происшествия: лесное озерко и старый кордон – станция юннатов.

Перед самым отъездом следователь выписал оперу отдельное поручение: дружба дружбой, а показатели всем нужны! Тем более и начальство объявилось…

Верховцев Алтуфьеву обрадовался:

– Вот ведь, хорошо, Владимир Андреевич, что сам пожаловал. Места наши знаешь. Да и ребята помогут.

– Уже помогают!

– Да вижу, вижу… В Рябой Порог? Может, на машине подбросить? А то такую красавицу да по колдобинам… Я про «Яву».

– Ничего! Пусть к колдобинам привыкает. Асфальта-то у нас мало!

– Да шучу я, шучу. – Иван Дормидонтович замахал руками. – Дорога там нормальная. Только по лесу не гоните. А как вернетесь, прошу в баньку!

Добрались быстро – за полтора часа и теперь ждали парома. Искоса поглядывая на «Яву» и Алтуфьева в узких бежевых брюках (Игната многие знали), собравшийся у переправы народ живенько обсуждал недавние страшные новости. Ну, а как же? Целых два трупа! Как тут не обсуждать?

– Ой, Аннушка-то… как теперь жить? Любимая дочка…

– И не говори! Страсти-то какие, прости господи.

Колхозницы с косами и граблями (видно, возвращались с дальнего сенокоса), искренне сочувствуя родителям погибшей девушки, гадали – кто же убийца? Впрочем, похоже, уже и не гадали – дружно пришли к выводу, что убийца – чужой!

– Не, бабоньки, у нас таких зверюг нету!

Прислушиваясь, Алтуфьев толкнул напарника локтем. Тот все понял, кивнул, подошел к женщинам:

– А почему ж это – чужой? Что, судимых по деревням мало?

– Ой, товарищ милиционер, здрасте! А будто вы не знаете, как раньше судили? – ухмыльнулась осанистая – в три обхвата – баба в белом платке. – Ить культ личности был!

Тут же поднялся гвалт.

– Культ не культ – а суд справедливый был!

– Да где же справедливый-то? Где?

– Ой, Надюха… Это ты, небось, про раскулачивание? Так правильно! Вы кулаки и были!

– Это мы-то кулаки?!

– А кто троих коней держал? И коров – целое стадо.

– А ты чужих-то коней не считай! А то я вот тебе посчитаю!

Осанистая Надюха схватила грабли, явно намереваясь ударить языкастую собеседницу по хребту. И ударила бы, да та вовремя увернулась, заверещала:

– Товарищ милиционер, не видите разве? Тут против советской власти идут!

– Так, женщины. Цыц! – быстро успокоил Ревякин. – Значит, считаете, судимые ваши односельчане убить не могли?

– Не-е… Говорим же – не звери.

– А у многих и кишка тонка. Это по пьяни разве…

– Вот-вот! – Опер поспешно закивал. – Я и говорю – по пьяни… Вот хоть тот же Ломов…

– Лом-то? Ну, он, конечно, хулиган… Но девку! Тем более свою, местную. Обозвать может, а так…

– Скорей Голец! – в беседу вступили и мужики-лесорубы, добирающиеся на дальние вырубки.

– Ха, Голец. Сами ж сказали – кишка тонка.

– А молодой этот… Сиплый? Ну, что недавно вернулся? – Игнат ловко направлял беседу в нужное русло.

– Так он только вышел!

– А с Гольцом уже поцапался. И с каким-то приезжим…

– Так и Ломов с чужими задирался. Он всегда, как выпьет…

Так вот своих и выгораживали, однозначно утверждая, что убить несчастную Настю Воропаеву мог только кто-то чужой.

– Так, вы чужих-то в мае видали? – усмехнулся Ревякин. – Что-то участковому ни один не сказал.

– Так теперь упомни поди да-ак!

Алтуфьев поспешно спрятал улыбку и отвернулся. Его всегда умилял здешний финно-угорский говор. Почти все местные (особенно из дальних деревень) начало фразы произносили очень быстро, почти тараторили, а конец растягивали, выделяя интонацией, так, что не очень понятно было, то ли они что-то утверждают, то ли спрашивают.

«Тактеперьупомниподи да-а-а-АК!»

И вот это «дак» еще… Озванчивали согласные, а вместо «е» часто вставляли «и», причем непонятно, по какому принципу, к примеру, говорили «сИно», а не «сЕно», однако слово «сенокос» всегда произносили правильно.

– Ну, не видали, да. Дак они могли с реки…

– С Капши, что ли? – усмехнулся Игнат.

– Да не с Капши, с Койвы-реки! По ней лес сплавляют. И самоходные баржи ходят. В Онегу! И в Ладогу.

– Да знаю я Койву, на рыбалке бывал. – Ревякин отмахнулся, недоверчиво покачав головой. – Так она ж далеко!

– Это по дороге далеко, а по лесным тропкам – всего-то с десяток верст. Ну, полтора десятка… Бывало, матросики-то за водкой захаживали.

– А что Лом с чужим задирался, так все тут, у парома, и кончилось. А уж как у них там с Сиплым – то Голец знает, сосед. Вроде и там помирились.

– А не того ль чужого на озере недавно нашли?

– У Рябого Порога-то? Так он по пьяни ж!

– Там многие шеи ломали. Вон, Васька Глотов в прошлый год…

– Пить меньше надо, вот что!

Наконец, подошел паром. Погрузились. Застрекотала лебедка. Уже на том берегу Ревякин перебросился парой слов с паромщиком. Потом уселся в сверкающую коляску «Явы» и указал рукой:

– Пока вон по этой дорожке. Прямо.

Следователя из Тянска встретили в лагере без особых эмоций. Может быть, потому что тот явился с Ревякиным, а скорее, просто выгорели уже все. Ну, приехал следователь – так понятно!

Уж, конечно, закрыть станцию раньше времени никто не разрешил – деньги-то выделены! Да и опасности для юннатов пока что никакой не усмотрели. По всему, Настя погибла еще до появления ребят, что же касается аспиранта – так он же сам… Несчастный случай, чего зря огород городить?

А вот отвлечь детей от нехороших событий – это надо! Это теперь – первое дело начальника станции Анны Сергеевны Розовой. Вот она и старалась. Да и сам директор, товарищ Говоров приехал, посоветовал организовать для юннатов поход дня на два-на три куда-нибудь подальше. Эту идею ему подсказали в гороно, и так подсказали, что нужно было немедленно исполнять! Хорошо, Алтуфьев успел вовремя приехать, задержись еще на день – и не было бы кого допрашивать?

Коллеги сразу же поделили работу: Ревякин опрашивал тех, кто еще не давал показаний, так сказать, коврово, вдруг что всплывет? А сам Владимир Андреевич, устроившись на террасе, вызывал к себе выборочно, причем с ребятами сначала разговаривал с глазу на глаз, а уж потом записывал все в протокол, официально, в присутствии педагога – старшей пионервожатой Таи. Той все это дело нравилось – Алтуфьев был мужчина интересный. Тем более в таких модных штанах!

О конфликте погибшего аспиранта с местными следователь уже наслышался на пароме, теперь то же самое подтвердил и Гольцов:

– Все верно, гражданин начальник. Был конфликт. И у парома – с Ломом, и потом – с Сиплым. Я же лично гражданина ученого встречал, ко мне зашли… за велосипедом. У меня-то есть, а для товарища ученого я хотел попросить. Ну, чтоб не пехом, чтоб удобней. Пошел к соседям, вернулся – а они уже с Сиплым ругаются. Я бы сразу рассказал – так все ж уехали.

– Из-за чего ссора? В чем проявилась? – уточнил Владимир Андреевич.

– Да что-то про девок… Сидели-то у меня в комнатухе – у Сиплого не обжито еще. Так у меня там на стенке – картинки для красоты… ну, из журналов… «Работница» там, «Советский экран»… «Кавказская пленница» с обложки… Ну и там, девки в купальниках. Так они из-за них и заспорили, как я понял. Сиплый их «курвами» обозвал, а товарищ ученый вступился, сразу видно – городской. Хорошо, я вовремя пришел. Не-е, до драки дело не дошло, но Сиплый ученого за грудки схватил. Пьяный! Не ученый – Сиплый. Пришлось успокаивать. Потом Алик зашел, ну, паренек соседский, я у него велик спрашивал. Так я ученого с ним и отправил, с Аликом. Ну, от греха. Мало ли, раздерутся еще… Мне оно надо?

Ревякин быстренько – пока не ушли – опросил Лиину и эстонцев. Об аспиранте они ничего рассказать не могли, тем более об убитой девушке. Ну, собственно, Игнат ничего такого и не ждал, позвав студентов так, для массовости опроса.

На вопрос же о подозрительных людях Лиина вдруг вспомнила странного парня, что привязался к ней на пароме:

– Так это длинный, тощий… как шпала, да. Рубаха расстегнута, пьяный. Фу! Шорты ему мои не понравились. Обозвал меня так это… нехорошо. А ему лесник наш Ян Викторович сделал замечание – он и ушел. Мы как раз к леснику, на кордон. Он нам старую деревню обещал показать…

– Удачи!

Следующей была Женька. Улыбнулась:

– Да я уж рассказала все. И показала.

– Да, помню. – Ревякин покусал губы. – Просто спросить хотел – мало ли что еще вспомнила? Каких-нибудь, может, видела незнакомых людей? Не местных? Хотя откуда ты знаешь, местные они или нет?

– Вот именно – откуда?

– Ну, все тогда…

– Ага… Светку позвать?

– Позови, чего уж…

И вот дальше все в таком же духе – никто, ничего. Разве что тот странный парень, что привязался к Лиине, сильно похож на Сиплого. Скорее всего, он и есть. Ну, так Сиплый ко многим вязался. Вообще, похоже, – конфликтный тип. Надо сказать Дорожкину, пущай построже с ним.

Дошла очередь и до подружек – Веры Тимофеевой и Маринки Снетковой – Стрекозы.

– Мы это… Дяденьку ученого в Рябой Порог провожали, – тихо протянула Маринка. – Ну, когда потом…

– Понятно! – Алтуфьев радушно улыбнулся. – Вы чего вместе-то? Давайте по одной.

– А можно все-таки вместе? – подойдя ближе, шепотом попросила Вера. – Понимаете, мы всегда вместе, почти… Что я забуду или неправильно скажу, Марина поправит. А Марину – я.

– Так та-ак…

– И еще… – Вера скосила глаза на пионервожатую, сидевшую невдалеке с какой-то книжкой. – А можно мы как-то – одни… ну, без взрослых…

– Без взрослых? Ну, а что же? Почему же нельзя? – Заговорщически подмигнув девчонкам, следователь обернулся к Тае: – Тая! Вы пока не понадобитесь. Спасибо!

– Ну, я тогда своими делами займусь, – сразу же озаботилась женщина. – Надо же срочно написать программу похода!

– Ага! Присаживайтесь. – Алтуфьев снова улыбнулся подружкам. – Меня зовут Владимир Андреевич. А вас?

– Я Тимофеева Вера.

– А я – Марина Снеткова.

– Ну, девушки? Так что вы хотите рассказать?

Сбиваясь, но в целом дополняя друг друга, подружки поведали о том, как, показав аспиранту дорогу в деревню, убежали купаться на лесное озеро (то самое!), нарушив строгий запрет начальницы.

– Ой, вы ей только не говорите!

– Не скажу, – пряча улыбку, заверил следователь. И тут же честно предупредил: – Но протокол кто-то из педагогов должен подписать. Кто бы?

– А давайте… – Подружки переглянулись.

– А можно, Елена Ивановна подпишет? Она добрая… – негромко предложила Марина.

– Можно, раз добрая! – Владимир Андреевич согласно кивнул. – Так что… слушаю.

Девчонки рассказали про возбужденного парня.

– Велосипед у него был. Старый. Черный, кажется.

– Сам такой… длинный, тощий…

– На пупе рубаха расстегнута…

– Кепка… глаза злые…

– Он нас обозвал, а потом ка-ак удочкой… Едва убежали!

– Ну, так-то он за нами и не гнался.

– Так, девушки! – прервал следователь. – Значит, вы купались, а этот тощий за вами наблюдал?

– Не купались мы – фотографировались просто, – призналась Маринка Стрекоза. – В купальниках. Вот он и… Там еще второй был! За кустами, в лодке. Я его первой заметила, когда Веру фоткала. Помнишь, Вер? Ты еще не верила, а потом он в лодке… Только мы его плохо рассмотрели – далековато уже, да и за кустами.

– Та-ак… – Записав, Алтуфьев задумчиво посмотрел на подружек: – Фотографировались, говорите? Молодцы. А камера чья?

– Моя! – гордо приосанилась Маринка. – Мне мама купила – «Зоркий-4»!

– Замечательный аппарат! – Следователь одобрительно покивал и улыбнулся: – А что, пленку вы уже проявили?

– Не-е… проявлять мы дома будем.

– А пленку-то у вас придется изъять, – подумав, честно предупредил Владимир Иваныч. – Сами проявим. И даже карточки вам отпечатаем! Некоторые.

– Здорово! – обрадовались девчонки.

Только Вера вдруг покраснела:

– Ой, а мы там… в купальниках же…

– Ох, девушки… – Следователь все же не выдержал и рассмеялся: – Теперь точно придется фотки печатать. Раз уж обещал!

Глава 6

Рябой Порог, Лерничи, Озерск. Июнь 1967 г.

Катя Мезенцева уехала еще раньше, с Дорожкиным, – нужно было на работу. Это Макс мог себе позволить немного отдохнуть, хотя, в свете последних недобрых событий, – какой тут, к черту, отдых? Как-то нужно было прояснить отношения с Женькой. Правда, тут уже не до отношений – при таких-то событиях! И все же…

Наверное, потому Максим и задержался на старом кордоне, к тому же начальница, Анна Сергеевна, попросила посмотреть проводку – в старом электрощитке постоянно выбивало пробки. Этим молодой человек и занялся, с Женькой же… С Женькой все складывалось непонятно как.

Находясь под впечатлением от недавних страшных находок, танцев по вечерам больше не устраивали, и вообще педагоги собирались увести юннатов в поход, на Койву-реку. С ночевкой. Пусть там и займутся научной работой, заодно порыбачат, посмотрят на пароходы – отвлекутся. Старшая пионервожатая Тая поначалу планировала поход на одну ночь, однако на специально собранном педсовете вдруг выступила Женька и заявила, что пятнадцать километров по незнакомой местности – это вообще-то нонсенс!

– Тая, вы вообще представляете, что такое поход?

– Более чем! – Пионервожатая, похоже, обиделась. – Ну, мы же каждый год в конце мая в походы ходим. Каждый классный руководитель! Ты, Женя, забыла, что ли?

– Да помню, – скептически усмехнулась девушка. – Километра три – до дальнего пляжа – прошли, там в пионербол поиграли, картошку в костре попекли – и домой.

– А еще мероприятия!

– Вот-вот. Так это не поход, это пикник называется! – Колесникова резко тряхнула волосами.

По поводу похода она полночи проболтала с Лииной – бывалой туристской, наслушалась много чего и почти со всем была согласна, особенно с тем, что совершенно напрасно обычные школьные пикники именуют «походами». Называется – подмена понятий!

Именно так Женька и заявила. А еще добавила, что, коли уж тут все за жизнь и здоровье детей отвечают – и она сама в том числе, – то хорошо бы куда больше внимания уделить подготовке.

– Так мы ж готовим! – С пунцовыми щеками Тая сорвалась почти на крик.

Женя поморщилась – она вовсе не собиралась ни с кем ссориться, просто тупой формализм, царивший на станции среди некоторых педработников, ее уже конкретно достал.

– У нас вот… вот же план! – Никак не успокаиваясь, Тая потрясла бумажками. – Вот! Тут и пение пионерских песен, и сбор, посвященный единению с народом Вьетнама, и доклад об Индире Ганди – интереснейший, между прочим, Вера Тимофеева готовила… еще в школе…

– Тимофеева – девочка старательная, – подтвердила сидевшая рядом Елена Ивановна. Педсовет проходил здесь же, под навесом, в «обеденном зале».

– Вот! – Пионервожатая радостно закивала. – Вы только себе представьте, товарищи! Наши юннаты, в красных галстуках, идут стройной колонной и поют «Взвейтесь кострами»! Впечатляет? Думаю, еще как! А вы говорите…

Подумав, что слишком уж перегнула палку, Колесникова снова взорвалась – закусила удила! Бывало с ней такое, хоть и нечасто. Одно дело, будучи школьницей, терпеть разные глупости, другое – здесь… В диком лесу глупости становились опасными! Неужели никто этого не понимает?

– Вы где стройной колонной идти собрались? – зло промолвила Женя. – Может быть, по Черному урочищу? Или по Русалочьей веси? А может быть, гать на болоте Морошкин Мох вас вдохновляет? Койвинский лес – это вам не пляж на Большом озере! Кругом буреломы, трясины, заросли непроходимые. Еще и медведь где-то бродит – если Яну Викторовичу верить… С песнями-то можем и не дойти! Я имею в виду – надо все продумать, по карте глянуть… И хорошо бы еще Лиину позвать – она туристка бывалая. С нами хоть и не пойдет – у них свои дела, – но что-то ведь посоветует. А то… Помню, как в позапрошлое лето Коля Ващенков едва в болоте не утоп. Если б не Лиина – утоп бы!

– Ну, молодец девчонка! – поднимаясь на крыльцо, хмыкнул Ревякин. – Правду матку режет. Так их, бюрократов! Ну, что тут, Максим? Есть электричество?

– Да есть. – Макс, обернувшись, хмыкнул и покачал головой: – Одни «жучки»! И куда раньше смотрели?

– Так женщины же…

– А этот их, Гольцов? Неужели нельзя было…

– Гольцов – тот еще лентяй, – усевшись на подоконник, негромко проговорил опер. – Лентяй и выпендрежник. Понтов много – толку мало. А электрик он никакой. Хорошо, хоть еще гвоздь вбить может. Так, говоришь – «жучки»?

– Следователь уехал уже?

– Уехал. Пленку с собой забрал. Завтра-послезавтра появится. Может быть… Понимаешь, у него еще и в Тянске дела. И. о. прокурора все-таки…

– А вы как же?

– А я, если что – пешком к автобусу. Что тут идти-то? Подумаешь, десяток верст…

– Вот и я так же! Хорошо, хоть колесо заклеить успели. А вы…

– Знаешь что, сержант? – Опер склонил голову набок и прищурился: – Ты когда мне «выкать» перестанешь? И по отчеству звать. Хорошо, хоть не по званию.

– Но…

– И без всяких «но». Зови просто – Игнат. Усек?

– Усек. Я вот что – надо бы пробки купить. В магазине в Лерничах есть, не знаете… не знаешь?

– Должны быть… – Ревякин задумался, пригладив отросший на голове «ежик» – всегда любил стричься коротко, чтобы волосы не лезли в глаза. Полубокс – и никаких «канадок»!

– Вечерком сходите с ребятами, поглядите, – как-то загадочно улыбнулся опер.

Макс вскинул глаза:

– С ребятами?

– Есть у меня к тебе дело… насчет местных танцев… Сходили бы. Познакомились с кем-нибудь, пообщались… послушали, что говорят.

– А…

– Да нормально все. Я с кем надо переговорил – приставать не будут.

* * *

На танцы пошли уже на следующий день. Макс со студентами. Все остальные – ребята и воспитатели – отправились, наконец, в поход к широкой Койве-реке, несшей свои воды в Онежское озеро. Это у Тянска Койва была узкой и мелковатой, а вот в здешних местах, впитав в себя десятка полтора бурных ручьев и речек, принимала вид настоящей большой и судоходной реки. С Онеги даже ходили пароходы – и прогулочные, туристические, и грузовозы, – мелко сидящие самоходные баржи.

Клуб в Лерничах располагался на пологом холме, в одном здании с сельсоветом, и выглядел довольно пристойно: вытянутое одноэтажное здание с пристроенной кинобудкой и широким крыльцом в виде классического портика с деревянными колоннанми и треугольной фронтонной крышей. В правом крыле здания размещался сельский совет, в левом, собственно, клуб – кинозал и библиотека. По выходным в кинозале сдвигали кресла – получалась танцевальная площадка.

– «Загадочный пассажир». – Подойдя к крыльцу, Лиина глянула на черно-белую с большими красными буквами афишу. – Люцина Винницка, Леон Немчик… Збигнев Цыбульский! Завтра сеанс на пять и на семь. Эх! – Девушка покачала головой. – Жаль, Женя в походе. Обязательно бы с ней сходили, она Цыбульского любит. Рассказывала, как плакала, когда узнала о его гибели.

– О чьей гибели? – не понял Максим.

– Ну, Цыбульского, актера. Он Марлен Дитрих провожал… Хотел запрыгнуть в вагон, как в фильме… И сорвался. Жаль. Хороший был актер.

Налетевший ветер трепал флаг РСФСР на коньке крыши – красный с синей поперечной полосой у самого древка.

Цыбульский… Плакала…

Макс вдруг подумал, что, в сущности, ничего толком не знает про Женьку: что ее волнует, чем она живет, о чем мечтает… Ну, про музыку знал только, что любит. Черт! «Битлз» не забыть ей подарить! Привез ведь… Ну, это уже в Тянске.

И еще Максима немного коробило, что Женя как-то больше и охотнее общалась вот с этим вот пижоном – эстонцем Тынисом. Вообще-то он неплохой вроде бы парень. Но Женька к нему… или просто так казалось? Макс вдруг усмехнулся: вот ведь интересно – еще года три назад, до армии, не было ему до этой малолетки Женьки Колесниковой абсолютно никакого дела! Подумаешь, одноклассница и закадычная подружка младшей сестры – эко дело! Однако сейчас… А еще вот случилась Вера…

– Ты что задумался? – С «русским эстонцем» Иваном у Макса общение выходило лучше всего. Понятно, с Тынисом Макс старался вообще не разговаривать, Лиина же всегда держалась наособицу со всеми, разве что кроме Женьки, поварихи Светки Кротовой и мелкого шпингалета Кольки, кстати, приемного сына Игната.

К предложению опера помочь молодой человек отнесся со всей ответственностью, Игната в городе уважали многие. Как и вообще милицию, в отличие от некоторых других городов и весей, в чем была несомненная заслуга как самих милиционеров, так и начальника отделения Ивана Дормидонтовича Верховцева, старого майора-фронтовика.

На танцы так на танцы – чего уж! Жаль вот Женька в поход отправилась, однако же сагитировать эстонцев не составило никакого труда. Тяжелая обстановка, сложившаяся в последнее время в лагере, требовала разрядки. Вот и разряжались: одни – в походе, другие – на танцах.

А почему бы и нет? Лиина так и заявила:

– На танцы? Конечно, пойдем. Я давно хотела. Ну, так это – сравнить. Как у нас, и как здесь. А погибших – да, жаль, конечно… Очень жаль! Но изображать мировую скорбь – это фарисейство. Все же чужие люди… хоть и жаль, конечно, да. Люди же! И кто ж это их… Кур-рад!

Вот ведь, молодец! Правильно все рассудила. Теперь Макс точно знал, кто в этой троице главный. А раньше ведь думал – Тынис. Ну, не добродушный же увалень Иван. Иван – не Ваня, он любил, чтобы именно так его звали. Хороший парень, безо всяких… Вчера даже обиделся:

– Ты, Максим, зря меня помогать не позвал. Я тоже кое-что в электрике смыслю.

Отец – русский, мать – эстонка. Естественно, Иван по-русски говорил хорошо, разве что слишком уж правильно, тщательно выговаривая слова.

– Ну, подождем. – Завидев большой амбарный замок на дверях клуба, Лиина философски развела руками.

Оделась она, надо сказать, вполне. Узкие черные бриджи, ковбойка в крупную черно-желтую клетку. Косы нынче не заплетала – локоны.

Длинная шпала под метр восемьдесят, бледная да тощая – кожа да кости, Лиина прекрасно представляла, как будет смотреться на ней любое платье – как на вешалке и даже хуже того. Потому платья она не жаловала, предпочитая юбки, брюки и шорты, которые, слава богу, нынче в клуб не надела.

Вообще-то и брюки на девушке – то еще событие, могли и на работу, и в институт не пустить. Да и тут проходившие мимо женщины поглядывали с явным осуждением – это вам не Эстония, да!

А Лиине было все равно. Абсолютно. Вон стоит, тощая долговязая дылда – жиденькие светлые волосы, веснушки, высокомерно вздернутый нос. Зато глаза хороши – ярко-голубые, как весеннее небо.

Ну и вообще, если присмотреться…

– А вы танцы ждете? – подойдя к Максу, неожиданно осведомился круглолицый, неизвестно откуда взявшийся шкет с буйными рыжими вихрами и босой.

– Ну да, танцы, – обернулся Максим.

– Так я сейчас открою. – Шкет улыбнулся и, скосив глаза на Лиину, понизил голос: – И она тоже ждет?

– Ну. Понравилась, что ли?

– Угу. Красивая!

Вот уж точно – на вкус да цвет…

– А у меня сеструха тут завклубом, – пояснил рыжий. – Послала вот посмотреть, есть кто или нет. А тут – вы… Сейчас и наши придут.

Вытащив из кармана рубахи ключ, пацан открыл замок и гостеприимно распахнул двери:

– Заходьте! Сейчас свет включу. А вот и музыка. Пока сами пластинки ставьте. А потом Анька придет – магнитофон включит. Пленки-то у нее!

– А Анька – это…

– Сеструха моя, завклубом. А меня Мишкой зовут.

– О-чень приятно! А меня – Лиина.

Эстонка протянула руку, парнишка смущенно пожал и сконфузился.

– Вы это… танцуйте пока. А я побегу – ботинки надену.

– Su poiss jooksis minema! – Тынис засмеялся и тут же повернулся к Максиму: – Ой, извини. Я сказал: убежал ее парень, кавалер.

– Да я догадался. А почему ты извиняешься?

– Ну, я же по-эстонски сказал. А ты эстонского языка не знаешь. Некрасиво, да.

Вот тут он прав! Ишь, какой вежливый.

Гулкий полуосвещенный зал со старыми киноафишами, из новых – только «Кавказская пленница». Сдвинутые к стенам стулья, соединенные по четыре. Электрические розетки на небольшой сцене, у сцены – стол, на столе – переносной катушечный магнитофон «Романтик», довольно новый, в корпусе цвета слоновой кости с красными пластиковыми вставками.

– Симпатичненько! – заценила Лиина. – Жаль, что пока пленок нет. Интересно, что у них за записи?

Рядом со столом, на сцене, стояла большая радиола «Беларусь» в лаковом деревянном корпусе, с открытой верхней крышкой. Судя по проводам, идущим к радиоле от магнитофона, именно это чудо радиотехнической мысли использовалось в качестве динамиков и усилителя звука.

На резиновом диске радиолы лежала пластиночка.

– «Музыкальный калейдоскоп». – Лиина склонилась над радиолой. – Ну, что? Далиду послушаем или Рэя Конниффа? Так я включаю…

Девушка нажала на клавишу – размеченная радиочастотами и названиями мировых столиц, панель радиолы засветилась желтым. Дождавшись, когда налился зеленым светом «глазок», Лиина двинула рычажок радиолы и опустила тонарм.

– Ой! Что это у них вместо иглы? Спичка, что ли? Точно – спичка! Ime!

Послышалось шипение… и вдруг заиграла музыка!

– Да, это точно – чудо! – изумленно воскликнул Иван.

Максим презрительно хмыкнул:

– Ну да – диво дивное! Руки б таким умельцам пооборвать!

На звуки музыки в распахнутую дверь слетались местные подростки, мальчики и девочки… Впрочем, не только местные, но и приезжие тоже. Кого здесь только не было – из Озерска, из Тянска, и даже из Ленинграда.

– А у Ани на пленке есть ансамбль «Дружба»! – доверительно сообщил Максу небольшого росточка парнишка со светлой челкой. – Наш, ленинградский! Там Эдита Пьеха.

Ну, пока не было Пьехи, танцевали под «Музыкальный калейдоскоп». Начали со знаменитой песенки Мильвы «Мамалюк», также записанной на этой пластинке. Это был быстрый танец! И танцевали его, кто как умел… Ничуть не стесняясь.

– Видели б их учителя, – хохотнул Иван.

И правда, самым старшим из танцоров вряд ли было больше четырнадцати. И как они энергично двигались! Да еще и подпевали! Только не «Хэй, ту, мамалюк!», а «Эй, ты, дурачок!»

– Забавно!

Лиина тоже танцевала – смеялась, даже в ладоши хлопала. И ее малолетний «ухажер» Мишка уже был тут как тут – в начищенных новых ботинках! Топтался, топтался, а потом взял и пригласил Лиину на медленный танец! Под Рэя Конниффа.

Максима взяла под руки какая-то девчонка – пришлось тоже танцевать, не отказывать же.

Вскоре песня закончилась, и тут же послышался смех! Прямо – хохот.

Максим оглянулся. В дверях, уперев руки в бока, стояла девушка лет двадцати с небольшим. Кровь с молоком: высокая, крепкая, с круглым симпатичным лицом, густой рыжей шевелюрой и большой грудью, настолько тугой, что от натянутой кофточки едва пуговицы не отлетали! По крайней мере, именно так почему-то показалось Максу. Хотя… почему же показалось? Грудь так грудь. Уж, что есть…

– Братишка, ты с кем это шуры-муры крутишь? – Глянув на Лиину, девушка еще больше расхохоталась. – Это кто еще?

Пацан – тот самый, рыжий, в ботинках, хотел было что-то ответить, да не успел.

– Меня Лиина зовут. – Поистине, эту невозмутимую хуторскую девчонку было трудно чем-то смутить. – А вас?

– А нас – Анна Ивановна, – хмыкнула большегрудая. Белая, в мелкий цветочек, блузка, черная юбка, черные туфли на низеньком каблуке. В городах так ходили лет десять назад, а то и все двадцать. Если на месте Лиины сейчас была бы какая-то другая девчонка, скажем, известная насмешница Светка Кротова, то наверняка конфликта было бы не избежать. Однако здесь…

– Я вообще-то завклубом здесь!

– Очень приятно. – Лиина мягко улыбнулась. – А это мои друзья – Тынис, Иван… и Максим. Мы из…

– Знаю я, откуда вы, – махнула рукой Анна. – У вас в городе все в таких штанах ходят?

– А я не из города – с хутора. – Лиина и глазом не моргнула.

А вот Анна искренне изумилась:

– Так ты деревенская, что ли?

– Так это, да…

– Поди, врешь? И корову доить умеешь?

– Конечно. Я и теленка могу принять.

– А что… – Анна ехидно прищурилась. – А мне можешь помочь – подоить? Вот сейчас прямо.

– Пошли.

– Так! – Оглянувшись, большегрудая выставила вперед руки. – Вы за нами не ходите! Танцуйте себе. А мы скоро…

Тынис бросился было помочь, но Лиина лишь улыбнулась и что-то шепнула.

– Сказала, что хочет посмотреть, как у них доят, – вернувшись, пояснил студент. – Вот ведь упрямая… Что ж, подождем, потанцуем.

Вновь заиграла музыка.

– Хорошо! Хорошо! – пела Эдита Пьеха…

И вот тут появились трое. Двое лохматых здоровяков в кепках и кирзовых сапогах с отогнутыми голенищами, а с ними какой-то худой черт в рубахе, завязанной узлом на впалом животе. Все трое вошли с улицы с папиросками, да так и продолжали курить. Поморщившись, Максим оглянулся и встретился взглядом с тощим…

Оба узнали друг друга сразу же! И разом вздрогнули, словно обоих пронизал сильный электрический разряд!

– Ну, вот и встретились, – недобро прищурился Сиплый.

Рядом с ним встали двое амбалов в кепках. Дымились папироски…

Что ж, чему быть, того не миновать…

Не говоря ни слова, Максим выставил вперед левую ногу и сжал кулаки. Искоса посмотрел на студентов: от них в хорошей драке толку мало… Хотя, хоть кого-то на себя отвлекут. А вообще парни молодцы, не струсили…

Сиплый покусал губу и набычился. Здоровяки угрожающе засопели. Еще секунда и…

– Это кто тут дымит? По шеям захотели?

В клуб размашистым шагом вошла Анна, и – сразу за ней – Лиина с плетеной корзинкой в руках.

Завидев рыжую, здоровяки испуганно обернулись и дружно затушили окурки о подошвы сапог.

– Еще и в сапогах! – Завклубом уперла руки в бока – похоже, это была ее любимая поза. – Ну, сколько можно говорить? А?

– Ну, Ань… – Один из здоровяков виновато развел руками. – Мы это… с работы ведь… с делянки… Серого, вон, встретили.

– С деля-анки! – передразнила девушка. – С топорами бы еще пришли! Или на трелевочнике в клуб заехали. А ну, живо домой! Умыться, переодеться.

А потом уж только пущу! И чтоб в белых рубахах у меня!

Здоровяки покивали и тут же ретировались. Да и Сиплый почувствовал себя неуютно – стоило Ане только взглянуть!

Поежился, засопел, как двоечник у доски:

– А я че? Я ниче…

Буркнул и бочком-бочком протерся к выходу. Правда, гад, в дверях обернулся, мазнул взглядом по Максу и бросил сквозь зубы:

– Встретимся еще, договорим…

– Дава-ай… – негромко протянул Мезенцев.

– Наши все, – шмыгнув носом, пояснила Анна. – Братья Дюкины и Сережка Силаев – одноклассник.

Лиина поставила корзинку на пол:

– Силаев, так это… похоже, сидел…

– Ну да… Но там история мутная. Несправедливо все… Ладно, танцевать давайте! Там, в корзинке, – пленки. Я домой брала переписывать. А корзинка – Лиине. В подарок – старинная. Насчет коровы не наврала – умеет! Сразу видно – деревенская.

– Ань! «Медведей» поставь! – запросили две девочки лет по двенадцать.

– Медведей им… Ладно, сейчас…

И пошло:

Где-то на белом свете,

Там, где всегда мороз,

Трутся спиной медведи

О земную ось…

Клуб постепенно наполнялся людьми: и местной молодежью, и даже вполне взрослыми. Многие были под хмельком, однако вели себя чинно и никакой агрессии не проявляли.

Явились и братья Дюкины. Нарядные, в белых рубахах! Один из них тут же пригласил Аню.

Тополя, тополя,

В город мой влюбленные…

Второй тут же взял под руку какую-то блондинку, да, проходя, глянул мельком на Макса – так, без вражды уже…

На пути деревца,

Деревца зеленые…

Потом был «Черный кот», а за ним какой-то англоязычный твист. Лиина сказала, что это Чабби Чеккер.

Звук лился, конечно, тот еще – комариный писк какой-то! Но танцевали… Особенно под новомодную песенку «Манчестер – Ливерпуль».

– Манчестер э Ливерпуль, – пела Мари Лафоре. Голос ее дрожал. И вовсе не потому, что такой и был, – все дело в радиоле!

Максим вышел на улицу, подышать. Дымившая у крыльца молодежь окружила братьев, что-то горячо обсуждали.

Завидев Максима, один из братьев что-то бросил компании и подошел к Мезенцеву. Постоял, глянул с прищуром… и вдруг протянул пачку «Казбека»:

– Покурим?

– Да бросил я, – усмехнулся Максим. – Но спасибо.

Здоровяк выпустил дым кольцами:

– Я смотрю, ты труса не праздновал! КМС? Самбо, бокс?

– Бокс, но так… В армии взводный учил.

– А где служил?

– В Венгрии.

– А я в ГДР. С братаном вместе. Меня Степаном зовут. – Здоровяк протянул руку.

– Максим. Можно короче – Макс.

– Смотри, Макс… Анютка Шмакина – моя невеста! Ну, завклубом которая…

– Красивая девушка.

– Так что ты к ней не того…

– Да мне бы со своими девчонками разобраться! – отмахнулся Максим. И тут же спросил про музыку: – Что так тихо-то? Кино же здесь крутят. Динамики должны быть, усилитель… Можно сделать – кое-что перепаять…

– А ты можешь, что ли?

– Ну да.

– Слушай! Это надо с Анюткой переговорить… Ты когда сможешь?

– Да хоть завтра!

– Завтра – здорово! – гулко расхохотался Степан. – Я выходной, на мотике за тобой заеду, ну, к гати. Вы ж у Рябого Порога, на старом кордоне? А потом пивка дернем! Время только скажи…

* * *

Техник-криминалист Матвей Африканыч Теркин, хоть и был несколько под градусом, однако дело свое знал. Пленку проявил быстро, повесив сушить, заглянул в кабинет опера:

– Владимир Андреич! Готово! Высохнет – и печатать можно. Кадры хорошие, звонкие… и зернистости нет. На тридцать два пленка, в этом плане хорошая.

– Молодец, Африканыч! – Следователь оторвался от бумаг. – Высохнет – зови. Вместе и отпечатаем. В кандейке твоей поместимся вдвоем-то?

– Там и втроем бывало… Стакан, правда, только один, второй недавно разбили…

– Э, Африканыч!

Несмотря на происхождение – из староверской семьи, – а может быть, именно поэтому, выпить Теркин любил и частенько грешил этим даже в рабочее время. Начальник, Иван Дормидонтович, конечно, ругался, но закрывал глаза – специалист Матвей Африканыч был отменный, никогда не отказывался кого-то подменить. За помощника дежурного выйти на сутки – пожалуйста, да хоть за постового!

Вот и сегодня, между прочим, был выходной, потому как нынче у граждан – пятидневка, спасибо партии и лично Леониду Ильичу!

Закончив с бумагами, Владимир Андреевич на всякий случай прихватил с собой портфель и вышел на улицу, залитую светом позднего летнего утра, солнечного и чудесного. Алтуфьев посидел на лавочке, покурил, пообедал в рабочей столовой, та работала и в субботу, после неспешно прогулялся вдоль главной улицы городка, засаженной тополями и кленами. В пивном баре, на пригорке, уже толпилась очередь – привезли разливное пиво. Расположенное напротив кафе (бывшая «рюмочная») недавно закрыли на ремонт, что же касаемо магазинов – они по субботам работали, правда, некоторые только полдня.

Заглянув в «Лентагиз», торгующий канцелярией и всем таким прочим, Алтуфьев купил пачку фотобумаги «Унибром» формата тринадцать на восемнадцать (хотел девять на двенадцать, но такой не было) и, присмотревшись к полке с книгами и брошюрами, взял еще тоненький сборник Смелякова.

Выйдя на лицу, зашагал к площади перед автостанцией. У дверей универмага райпо толпились женщины – видать, что-то выкинули, а вот в продмаге было пусто. Как и чуть выше, на холмике, у винного магазина «Заря». Однако все же… Опытный взгляд следователя тут же вычислил счастливого мужчину в трениках и потасканной майке, рысью спускавшегося с горы. В холщовой сумке его что-то приятно позвякивало и, судя по выражению лица, это был не кефир!

– Мужчина! Э-эй, товарищ! Там что?

– «Алиготе»! – счастливо признался товарищ. – И «Жигулевское» еще…

– «Жигулевское», ага…

Алтуфьев долго не думал. И хоть не помчался приемистой рысью, как вот недавний гражданин в трениках, однако проявил достаточную прыть, чтобы обогнать трех неизвестно откуда взявшихся мужичков и одного седого деда. Все четверо, между прочим, целеустремленно направлялись к «Заре».

Повезло – взял три бутылки пива, больше в одни руки не давали, а светить удостоверением по пустякам Владимир Андреевич не привык. Благостно выйдя на крыльцо, Алтуфьев тут же столкнулся с целой группой озабоченных граждан.

– Однако, раскупят пиво, – улыбнулся Владимир Андреевич. – И «Алиготе». За пару часов раскупят. Да даже через час.

Вернувшись в отделение, следователь завел свою «Яву», съездил на заправку, залил почти полный бак, после чего уселся за стол и открыл Смелякова…

Тут заглянул Теркин:

– Владимир Андреевич! Высохла пленка.

– Отлично. А я вот бумагу купил.

– Да есть бумага-то…

– Все, Африканыч, иду. Готовь стаканы!

Красный фонарь, увеличитель, ванночки…

– Один, два… четыре… – Шепотом отсчитав выдержку, криминалист бросил в ванночку экспонированный листок. Тут же проявились девичьи фигурки в купальниках, озеро, большой серый камень, кусты…

– Это кто? – подслеповато щурясь, присмотрелся Теркин. – Ха! Верка, Тимофеевой Гали дочь. Вторую не знаю… А! Нет, вроде знаю – не Васьки ли Снеткова? Ну да! Ты гляди, выросла – не узнать.

Еще один кадр… отсчет… проявка… фиксаж… Еще…

– У-ф…

Да, душновато. Налив Алтуфьеву в стакан, Африканыч пил прямо из бутылки.

– Вкусное пиво. Свеженькое! Спасибо, Владимир Андреич. Где брал?

– В «Заре». Но там уже нету, похоже…

– Хэ! Конечно, нету. Владимир Андреич, подставляй стакан!

– Да я, пожалуй, больше не буду. Мне домой еще.

– Так бутылка-то выветрится! Что тут пить? Ой! Снова Верка… Ишь, как стоит! Прям, артистка…

– Так-так-так-так! – вдруг заинтересовался Алтуфьев. – Видишь, там вот, за кустиками, – фигура. Ну-ка, увеличь!

– Ага… Раз… два… четыре…

На карточке проявился крупный, угрюмого вида, мужик с небольшой бородкой.

– Знаешь его? – Следователь повернул голову.

– Хм… – присмотревшись, Теркин даже надел очки. – Похоже, Ванька Ломов! Мы в параллельных классах учились. Ну да, он. Кстати, неоднократно судимый. Кражи, грабеж…

– Т-а-ак…

* * *

На старом кордоне нынче было пусто. Юннаты и педагоги, а с ними и повариха Светка Кротова отправились в поход на Койву-реку. Студенты же каждый день устраивали вылазки по заброшенным деревням, являясь только к вечеру. Осталась одна Анна Сергеевна – для пригляду. Ну, и чуток задержался Мезенцев, да и он сегодня собирался уезжать.

– Ты до Лерничей-то пешком, Максим? – прощаясь, спросила начальница.

Так просто спросила, без всякой цели, просто, чтобы что-то сказать. От скуки. Модный свой шиньон она уже не носила – так и ходила, собрав волосы в пучок.

– Да подвезти обещали, – улыбнулся Максим. – До свиданья, Анна Сергеевна. Я вернусь еще. Как придут из похода…

– Доброго пути, Максим. До свиданья.

С эстонцами Макс простился в лесу, уже за гатью. Те вышли раньше, но стояли, дожидались.

– Удачи вам! – пожав всем руки, пожелал Мезенцев.

Лиина поправила волосы:

– И тебе удачи. Как у нас говорят, head teed – доброй дороги!

Проводив глазами исчезнувших за деревьями студентов, Максим уселся на поваленный ветром ствол. Взгляд его случайно упал на видневшийся невдалеке мотороллер – красивую бело-зеленую «Вятку».

Эх, Женечка, Женька… И как же с тобой быть? Кто бы знал! Вера еще… эх… Вот ведь жизнь на гражданке – сложная какая! А ведь еще только-только дембельнулся…

От путаных мыслей парня отвлек треск мотоцикла. Все-таки не обманул Степа – приехал, лихо осадил прямо перед Максимом новенькую синюю «Иж-Планету».

– Вторая модель! – выключив двигатель, похвастал Степан. – В Тянске брал. Пятьсот шестьдесят рубликов. У нас в леспромхозе премия… Ну и родители подмогли. Теперь вот Лехе, брату, копим. Но он на «Восход» согласен. Что, едем?

– Давай. Паяльник у вас найдется?

– Не лаптем щи хлебаем – найдем!

На низких оборотах одноцилиндровый двигатель «Планеты» тянул хорошо, ровно. Проехав лес, выбрались на полевую дорогу. Степан прибавил скорости – и ка-ак затрясло! У Макса полдороги зуб на зуб не попадал, хорошо, хоть ехать недалеко было.

В клубе уже были приготовлены и паяльник, и канифоль с проводами. Да и сама заведующая дожидалась в нетерпении на крыльце – в белом крепдешиновом платье с вишенками и таких же белых носочках – под туфли. Волосы ее на этот раз были стянуты в хвостик.

– Здрасте! – улыбнулся Макс.

– Приветик. Идемте, динамики старые покажу. Да там много чего, в кинобудке…

– Поглядим! Обеденный-то автобус в два? – на всякий случай уточнил Мезенцев.

– В четырнадцать десять. Билеты у шофера.

Максим управился примерно за час-полтора – смастерил вполне приличный звук – и частоты, и громкость.

– Ну, слушайте.

Отложив паяльник, он присоединил провода и нажал клавишу магнитофона. Послышался гитарный перезвон…

– Мой друг уехал в Магадан! Снимите шляпу, снимите шляпу… – Хрипловатый голос певца был смутно знаком Максу. Вроде как-то где-то слышал…

– Высоцкий! – гордо пояснил Степан. – Записи – фиг достанешь! Он ведь все по тюрьмам, по лагерям… Как одноклассничек наш, Серега Силаев. Да ты его знаешь. Поди, тоже нарывался?

Кивнув, Максим не стал углубляться в подробности:

– Да было дело…

– Мать у него – из староверов, – негромко промолвила Аня. – Строгая – жуть! Сережку в Бога верить заставляла, поклоны бить. А чуть что – розги! Это в наше-то время…

Девушка замолчала, задумалась.

– Его еще девчонки городские дразнили! – Степан покачал головой. – «Иисусиком» обзывали. Встанут у забора – модные все, в коротеньких юбках, и давай обзываться, дразнить. Серега разозлится – за ними, они от него… Смеются… Ладно, то – дело прошлое.

– Ну как звук? – осведомился ремонтник.

– Во! Ну, пошли на крыльцо – по пиву… – азартно предложил Степан. – Бидончик я с утра еще притаранил. Тащи, Анют!

И в этом Дюкин не обманул, похоже, он вообще был парень исключительно честный.

Пили здесь же, на скамеечке у клуба. К пиву еще прилагалась свежая вяленая рыбка – сущик. Вкусный – за уши не оторвать!

– Это папа мой вялил! – Анна пивка тоже не чуралась, пила с удовольствием, время от времени вытирая губы рукой.

– Вку-усно!

Бидон опустел быстро.

– Сейчас я еще принесу, – усвистал Степан.

– Ань, ты про одноклассника своего говорила… – негромко напомнил Максим.

– А, про Сережку… – Девушка нахмурилась, словно тень по лицу пробежала. – Понимаешь, несправедливо с ним. Ну, посадили за драку. В Тянске где-то, на танцах… А он за девчонку вступился. Наша девчонка, озерская, сейчас в Тянске живет – Лапикова Таня.

– А! – вспомнил Максим. – Эта рыженькая такая? Все ведущей была. И на Новый год, и на Первое мая.

Анюта фыркнула:

– Рыженькая – я, а Таня – шатенка. Так вот, к ней на танцах там пристал один хлыщ. Вот Сережка и вступился. А ему же драться нельзя! Он же злой становится. Так уделал…

– А потом?

– А потом хлыща этого родственник… дядька, что ли, какой-то шишкой оказался. Вот и стал Сережка во всем виноватым. Осудили. Говорят, Таня-то на суде ни слова в защиту не сказала! Верно, запугали… Вот так!

– Однако, история…

– Вот и я про то…

Пока ехал в автобусе домой, в Озерск, Максим никак не мог отделаться от мысли о Сиплом, о его судьбе. Так ли все было, как рассказала Аня? Действительно ли ни в чем не виноват? Судя по самому Сиплому – вряд ли… И что делать? Рассказать обо всем Игнату? Да, пожалуй, рано еще… Лучше уж поговорить с Лапиковой. Адрес узнать легко – у подружек, да у тех же родителей. Съездить в Тянск. Веру заодно навестить, а то, поди, обижается… Да и Ревякину обещался помочь. А все обещанное Макс старался всегда доводить до конца, такой вот был упрямый.

* * *

То ли лесник тяготился разговором, то ли куда-то по работе спешил, а только встретил он гостей не очень приветливо, хотя сам же и звал.

– Ну, что вы все обо мне расспрашиваете? – Сидя на лавочке у забора, Ян Викторович морщился, словно от зубной боли. – Ничего во мне такого нет.

Гости сидели напротив – точно на такой же лавочке, между ними располагался сколоченный из досок стол.

– Неправда, – тут же возразила Лиина. – Каждый человек по-своему интересен. Но вы, так это, правы – деревни нам интереснее. И старики-вепсы. Вот бы говор их записать! Они же отличаются. Есть северные, есть южные…

– Запишете. – Лесник неожиданно улыбнулся и поглядел на небо. – Как бы дождя не было… У меня тут покос небольшой, сено на зиму кошу, для лосей… Зимой в кормушках выставляю.

– Для лосей! – ахнул Иван. – Вот же здорово! А можно нам на кормушки эти посмотреть?

– Посмотрите. – Ян Викторович благодушно махнул рукой. – Я вам в Хундою путь покажу, в заброшенную деревню. А ну-ка, переведите!

– Хун, хунд – волк, – прикрыл глаза Тынис. – Вроде так…

– Так, так, – засмеялась Лиина. – Хунд – волк, оя – ручей. Волчий ручей получается.

– Молодец, девочка! Верно. Так оно и есть, – лесник поднялся на ноги. – Волков там раньше было – уйма. Сейчас почти не осталось совсем – делянки, лесорубы. Вот они и ушли. Зимой разве что наведываются… Пойду вам варенья своего принесу. Морошковое! Да чайку…

– Ой, Ян Викторович, мы бы уже пошли.

– Ничего, я вас потом провожу немножко, – оглянувшись на крыльце, заверил хозяин. – Сам не пойду – сено убрать надо. Покажу дорожку. Там все прямо, прямо…

Лиина расхохоталась:

– Да мы и по азимуту можем!

– Ишь ты – по азимуту! Ладно, сейчас чайку!

В ожидании студенты с любопытством разглядывали новый кордон. Он, кстати, так даже и на карте был обозначен, с большой буквы – Новый кордон. А старый – где станция юннатов – вообще никак. Добротный бревенчатый дом-пятистенок, конюшня, сарай, еще какие-то постройки, просторный двор, огороженный внушительным забором. Возле сарая – разного рода вытащенный наружу хлам: какие-то горшки, старая радиола, багор, ухваты… Видать, лесник начал было прибираться, да гости помешали. Потому поначалу и выказывал недовольство. Зато сейчас…

– Тынис, ты что сидишь-то? – вдруг спохватилась девушка. – Доставай «Лейку», снимай скорее! И дом, и двор… Настоящая так это – усадьба!

– Да, может, потом?

– Нет! Ян Викторович – человек скромный. Вдруг да ему не понравится?

– Ну, как знаешь…

Вытащив из рюкзака фотоаппарат, Тынис сделал парочку снимков.

Лиина улыбнулась:

– Вот и молодец!

– За смелым – победа!

Все говорили по-эстонски. Как раз вернулся лесник с банкой варенья и чашками.

– Самовар поставил. Надо бы чурочек еще поколоть.

– О, ребята наколют! Вы только покажите, где топор?

– Да вон, у ворот возьмите. – Ян Викторович махнул рукой и улыбнулся. – Слышу эстонскую речь!

– Так да, разговариваем… А вы в Эстонии где жили?

Так вот, вдвоем за столом и остались – хозяин и гостья. Парни управлялись с дровами: Иван колол, а Тынис складывал. Лиина встала было – помочь ребятам…

– Istma, istma! – по-эстонски бросил лесник. – Сиди, сиди! Без тебя управятся.

– Kus te Eestis elasite? А вы где в Эстонии жили?

– Я-то? – Лесник благодушно прищурился. – Так на юге. Выру, Валка…

– Так и я там! Антсла, Вяймела… Не бывали?

– Да нет, не приходилось. Ei, pole olnud.

– А у нас бы сказали – istUma. – Лиина покачала головой. – Интересно как, а я думала, так только на севере говорят.

– Ну, так народ же на месте не сидит, – громко рассмеялся Ян Викторович. – Давно все перемешались.

– Это точно! Eestlaste häll on Eesti ja Haud on kogu maailm! (Колыбель эстонцев – Эстония, а могила – весь мир).

Лесник повел плечом:

– Страшненькая поговорка. Однако верная.

– А еще у нас говорят – meil on rahaga halb, aga inimestega väga hea! Слыхали?

– Ну да… Про деньги что-то… Все хочу спросить – как там, на старом кордоне?

– Да нет там никого, – пожала плечами девушка. – Кроме начальницы.

– Как нет?

– Да так. В поход все ушли. На Койву!

– Куда-а?

Это известие почему-то расстроило лесника, он тут же пояснил:

– Я про медведя говорил, помнишь?

– Ну… так это, краем уха.

– Напрасно! Зверюга опаснейший. Так он в тех местах бродит! Охотники видели, говорили… А пионеры по какой дороге пошли?

– Ну-у… – Лиина задумалась. – Я могу по карте…

– Так покажи! Я карту… сейчас. Эх, надо их предупредить… как бы не было поздно.

Ян Викторович снова отправился в дом. Парни же стояли у забора и смотрели на лесную чащу.

– Эй, вы что там? – окликнула девушка. – Медведя увидали?

– Медведя – не медведя… – тихо протянул Иван. – А у меня такое чувство, что кто-то за нами шел. И сейчас наблюдает! Скажи, Тынис?

– Ну да.

– Да никого там нету! – Выбежав за ворота, девушка смело пошла к лесу. Остановилась у самых зарослей, оглянулась… и показала язык: – Keegi! Ни-ко-го!

* * *

Шли весело, хорошо, хоть дорожка оказалась не такой уж и легкой. Тропинка то расширялась, то сужалась совсем до невозможности – едва пройти, а как-то даже вдруг исчезла, растаяла в ельнике, стоило больших трудов ее отыскать! И снова зашагали гуськом: впереди неутомимая Светка, за ней Женя, потом – юннаты, замыкали шествие Елена Сергеевна и Тая. Обе были нынче в штанах, и этого немного стеснялись, причем Тая – больше, чем кто-то другой. Да что там говорить, ведь совсем недавно не кто иной, как старшая пионервожатая проводила очередной сбор на тему этики и эстетики, где и выдала главный постулат: брюки на девушке – нонсенс! Некрасиво, безнравственно, аморально!

Хоть и безнравственно, а нынче вот пришлось влезть! Не в платье же по лесу шастать – неудобно, да и комары, слепни, мошка. Хорошо, хоть чем ближе к реке, тем сильнее ветер – уносило мошку и прочих кусачих гадов.

Главной была назначена Тая. И первый же привал вышел комом, как недопеченный блин! Пока организованно пели песню, забыли про дрова, потом пока натаскали хворост, пока разложили костер… Повесив котлы, Кротова быстренько сварганила супчик из крупы и тушенки, на второе сварила гречку. Здесь, на природе, ее умяли все, даже те, кто обычно не ел и дул губы. Потом еще долго чистили котлы…

Бедолага Тая бегала туда-сюда, особо не представляя, что от нее надо и что требовать о ребят. От собственной бестолковой суеты она быстро умаялась и села на камень, обреченно глядя вдаль.

– Ну, скажи ей… – Женька стукнула Кротову локтем. – Пусть дежурных назначит, ответственных за дрова…

– За дрова! Вот же ж… – негромко выругалась Светка. – Топор они взяли. А колун забыли, конечно! Хорошо, хоть я про пилу вспомнила! А то бы тут… А про дежурных – правильно. Ты сама ей подскажи!

– Не. Она меня и слушать не станет. И так вон зыркает… после вчерашнего педсовета. Предупреждали же: поход – не пикник!

– Да уж, вы теперь с ней – как кошка с собакой.

– Да и черт с ней! Детей не крестить. Да и я не школьница. Но в бардаке-то таком нельзя! Добром это не кончится.

– Да уж… – Согласно кивнув, Кротова радостно дернулась. – Елену Ивановну попросим, вот что!

Елена Ивановна Хрустикова вела в школе биологию и географию, иногда прихватывая и химию. Учебной нагрузки у нее всегда было с избытком, а потому ни в какие общественные дела Хрустикова не лезла, да и вообще вела себя тихо и незаметно: что скажут, то и делала, но не более того, и во всем слушалась начальство. Лет около сорока, худенькая, небольшого росточка, с короткой мальчишеской прической, Елена Ивановна относилась к той породе женщин, что до старости считаются «девочками». При этом она уже давно была замужем, имела взрослого сына-студента и первоклассницу дочь. Дети ее любили, но не слушались, как это часто случается. Вот и сейчас…

– Ратникова! Мила! Я кому говорю? Миску за тобой кто мыть будет? Когда помоешь? Мы уходим уже! Снеткова! Ты зачем Горского бьешь? А ну-ка, перестань сейчас же! Что значит – за косы? Та-ак… Все на месте? Ващенков где? Читает?

– Классные у вас брючки, Елена Ивановна, – заценила Кротова.

Хрустикова быстро оглянулась:

– Правда? Я сама сшила. По лекалам.

– Очень хорошо вышло. Вам идут!

– Спасибо.

– Елена Ивановна. – Сочтя предварительную подготовку оконченной, Кротова перешла к главному – сказала и про дрова, и про дежурство, и про все такое прочее, без чего невозможно обойтись в походе.

– Да, и как у реки встанем, пусть мальчишки яму для туалета выроют. Чтобы только туда и ходили!

– Ага, ага, – закивала Хрустикова. – Я все Тае передам. Обязательно. Так! Ребата-а-а! Все! Собираемся, уходим.

Шли, конечно же, не торопясь – нога за ногу телепались. Так ведь и куда было спешить? Да и места вокруг раскинулись красивейшие: прозрачные голубые озера, березовые рощицы, полянки с клевером, колокольчиками и кашкой, лесистые холмы – «кручи» и даже скальные выступы на обрывах по берегам бурных речек! Было на что посмотреть, что сфотографировать, обсудить…

– В этих самых местах, ребята, когда-то проходил ледник. Именно он и принес эти огромные камни.

Ну да, камней – здоровенных валунов – здесь хватало.

Как бы то ни было, а к исходу второго дня пути, впереди, за деревьями, вдруг возникла сверкающая синь, бескрайняя, словно море!

– Река! – обрадованно заголосили ребята. – Речища! Ого, широченная!

– Вот она какая – Койва-река! – Елена Ивановна восторженно тряхнула головой. – Никогда к ней с этой стороны не подходила. А ведь, в принципе-то, совсем рядом. Но словно совсем другая страна! Горная.

– Я здесь на пароходике плавала, – вспомнила Тая. – Давно, еще школьницей.

Искоса глянув на Женьку, пионервожатая поджала губы и принялась командовать, время от времени подглядывая в блокнотик. Что-то ведь записала – ага!

– Так, внимание, ребята! Построились! Дежурные на сегодня, два шага вперед… Помогать повару. Коля, Миша, возьмите лопаты… Видите те кусты? Выкопайте там яму метр на метр… Остальные… Мальчики – на дрова, девочки – ставить палатки! Да, и над кострищем не забудьте натянуть тент! Вдруг дождь.

Очень правильно распорядилась Тая. Толково. Точно так, как советовала Лиина.

Разбив палатку, Женька проследила за «дровяной» командой – чтобы, не дай бог, чего. Да особо-то и не надо было следить. Озерск – городок небольшой, почти деревня, многие жили в своих домах или бараках, с пилой да топором обращаться умели, не какие-нибудь городские бездельники, что и гвоздя вбить не смогут!

С такими-то ребятами – да горы свернуть!

– Женя! Вон там еще сушина. Давай, мы завалим… на завтра…

– Валите!

Почти всех ребят Женька знала со школы, у многих даже была вожатой – обычно старшие классы шефствовали над младшими. Комсомольцы – над пионерами, пионеры – над октябрятами.

Завалив высохшие деревья – сушины, – ребята ловко распилили их на чурки и принялись колоть, аккуратно складывая поленницу под уже натянутым тентом.

Со стороны реки вдруг басовито проревел гудок.

– Оба-а! Ой, ребята! Смотрите, пароход! Настоящий пароход, честное слово!

– Никакой не пароход, это танкер!

– И не танкер, а самоходная баржа!

Как управились с обустройством, Женька спустилась к реке. Захотелось вдруг побыть одной, хотя бы немножко.

Скрылась за излучиной мачта самоходной баржи, в белесом вечернем небе растаял дым… Разувшись, Женька закатала треники и, попробовав воду ногой, ойкнула – холодновато! Река-то широкая, да и север – еще не нагрелась. Впрочем, для ребят, наверное, в самый раз. Им-то все равно, какая вода, главное – искупаться…

Нет, все же не так уж и холодно. Даже тепло. Закатав штанины выше колен, девушка медленно пошла по воде, вдоль узенького песчаного пляжа. Прозрачные волны, набегая, ласково щекотали ноги и, уходя, исходили белой пеной меж черных осклизлых камней. Радужно-белой…

Черт! Почему – радуга? Радужная пленка… ну да! Наклонившись, Женька протянула руку, понюхала – скривилась. Бензин! Радужная пленка пахла бензином. Ну, понятно же – с баржи! Хотя вон еще одно радужное пятно… и еще: и на камнях, и чуть выше… У самых зарослей ивы…

Женька хмыкнула – там что, бензоколонка, что ли? Такое впечатление, что да. Показалось, будто в зарослях что-то блеснуло…

Да нет, не показалось…

Подойдя ближе, Женя раздвинула кусты…

Ворота! Обитые железом ворота с большим амбарным замком! Гараж для катера или моторной лодки.

И ведь как ловко сделано – ни с берега, ни с воды не заметишь. И Женька бы не заметила, если бы не радужные пятна…

Чу! Девушка насторожилась: вверху, на круче, послышались чьи-то осторожные шаги.

Глава 7

Тянск, Озерск и окрестности. Июнь 1967 г.

Во исполнение отдельного поручения следователя участковый Дорожкин вновь покатил в Лерничи. Игнат же, как заместитель начальника отделения, был занят административными делами – отчетами, отчетами на отчеты по устранению недостатков, заполнением многочисленных бумаг, в том числе и по партийно-комсомольской линии тоже.

– Запрос из райкома! – уже с утра строго настропалил начальник. – Срочно пиши справку о состоянии партийной и комсомольской работы. Да не забудь: отдельно – комсомольской, отдельно – партийной. Чтоб к вечеру!

– А кто повезет? – Оперативник с тоской посмотрел в окно, в густо-синее летнее небо. Сквозь распахнутую форточку было слышно, как на крыше милицейского крыльца радостно чирикали воробьи, деловито проносились ласточки, устроившие себе гнездо здесь же, под крышей. На лавочке, под окном, беззаботно курили постовые дежурной смены.

– Никто не повезет, – отрезал Верховцев. – Автобусом пакетом отправим – там, на автовокзале, примут.

– Иван Дормидонтович… Так и ведь и главк срочно квартальные показатели требует! – Игнат тяжко вздохнул и покачал головою. – По профилактике хулиганства, по линии ГАИ, по работе с несовершеннолетними…

– Главком завтра займешься. В крайнем случае еще и выходные есть.

Ну что тут скажешь? Только руками развести… Что и сделал Ревякин.

По пути в кабинет опер – или, вернее, замнач – заглянул в дежурку, наскоро пролистав изрядных размеров гроссбух в синем коленкоровом переплете с важным названием – «Журнал учета информации».

Ничего особо криминального за прошедшие сутки, слава богу, не произошло. Так, мелочь: чья-то корова потоптала чужой покос, у винного магазина «Заря» подрались алкаши – синяки только, претензий друг к другу не имеют – еще б они имели! Кто-то угнал мотоцикл «Минск», принадлежащий гражданину Крякину, завхозу ДРСУ. Мотоцикл стоял у забора, у дома Крякина. Неизвестный покатался и поставил его к сараю того же Крякина. Неизвестный? Ну-ну… У Крякина, кажется, сын имеется, второгодник… Ладно, расписать Дорожкину – вернется, проверит. Ему же и алкашей – для профилактики.

Вернув книгу обратно, Ревякин наконец добрался до кабинета и вытащил из ящика стола красную пачку «Друга». Распахнул пошире форточку и, смачно чиркнув спичкой, с наслаждением закурил. Постовых на лавочке сменил помощник дежурного – усатый сержант Митрич. Там же уселся и техник-криминалист Теркин, как всегда, с похмелья. Оба закурили. Пошла беседа…

«Вот ведь, хорошо же в дежурке! – выпустив в форточку дым, с завистью подумал Игнат. – Как говорят местные вепсы – дивья, что означает не просто хорошо, а вообще отлично. А что? Дежурство – сутки через двое, да и там – сиди вон себе на лавке, кури… Серьезное что в Озерске редко. Это, конечно, хорошо. Только скучно!»

– Ну да, ну да. – Докурив, Ревякин буркнул себе под нос. – Отчеты да справки строчить – куда веселее!

Вообще-то на должность заместителя начальника отделения, введенную недавно главком, Игнат не напрашивался – уговорили всем отделением. Иначе бы прислали «варяга», чужака, который еще неизвестно, что за человек. Конечно же, лучше свой. Правда, Ревякина и самого когда-то сюда прислали… и вот ведь, обвыкся, прижился. И дал ведь себя уговорить! Так, а кого еще? Дорожкин – молодой, кого из дежурки – образование не позволяет, а у студента-заочника Игната – без пяти минут высшее юридическое! И залетов особых нет. Так что в отделе кадров его кандидатуру утвердили влет – как говорится, без сучка и задоринки. Правда, опер был беспартийным… Но и это быстро исправили – тут же приняли кандидатом в члены КПСС по межотраслевой группе, когда надо – это быстро делалось. После случившегося еще лет пять назад укрупнения районов, райкома партии в Озерске не было, имелись лишь парторганизации на местах – в промкомбинате, в торге, в совхозе, в колхозах, в леспромхозе, в кустовой больнице, в школе… И была еще межотраслевая – для организаций мелких, где партийцев – раз-два и обчелся. Библиотека, клуб и вот – милиция.

– Вот ведь, угораздило, – садясь за стол, снова вздохнул Игнат. – Что ж, кому-то же надо…

Именно так сказала жена, Валентина.

Что ж…

Поежившись, Ревякин положил перед собой чистый лист бумаги и обмакнул в чернильницу перо…

– «Отчет о проделанной работе по линии ВЛКСМ»…

С комсомольской организацией была точно такая же петрушка, как и с партийной. Милиция, библиотека, клуб… Комсоргом не так давно была избрана молодая библиотекарша Баранова Лера – девушка еще незамужняя, но чрезвычайно серьезная, в очках.

И все же отчет как-то не клеился. Совсем другие мысли лезли в голову старшего инспектора уголовного розыска. Совсем-совсем другие…

Интересно выходит: Сиплый и Ломов – вполне могли присутствовать при гибели аспиранта. И даже не просто присутствовать, а и подмогнуть! Взяли да подтолкнули… Или сперва камешком тюкнули. Даже и не обязательно вместе, может, кто-то один. И ведь мотивы-то у обоих имелись, хоть и слабенькие. На почве неприязненных отношений. На пароме Ломов с аспирантом ссорился, а потом, в бараке – Сиплый. Могли увидеть да решили «договорить».

Эх, вот бы куда сейчас – в Лерничи, Дорожкину помочь! Пока он там один управится… Туда-сюда – концы-то неблизкие!

А тут справка эта…

Сиплый и Ломов. Ломов и Сиплый. Если кто-то из них… Если кто-то…

Черт, черт, черт! Что ж такого комсомольского было-то?

Дрогнула рука с пером. Упала, растеклась по листку смачная синяя клякса!

Ну, вот что ты будешь делать? Может, для начала – черновичок? Карандашом. Ага… Еще бы кто поточил!

Сопя, Игнат вытащил из стола точилку.

Так… Кто видел ссору Ломова с аспирантом? Да все, кто был на пароме, – свидетелей хоть отбавляй, включая самого паромщика, Веню Карташева – Картавого, который хоть и тот еще тип, но надавить – даст показания, куда ему деваться-то?

Теперь Силаев, Сиплый… Здесь только один свидетель – Гольцов. Ну, с этим проблем не будет. Но! Тут слово против слова – Сиплый против Гольца. Как на это еще посмотрят в суде? Еще надо кого-то искать… Скандалили ведь, кто-то мог слышать. Кто? Соседи? Хотя бы тот соседский мальчишка, который дал велосипед… как его… Алик, что ли… Да, Алик. Еще раз поговорить! Или попросить Дорожкина, как будет отзваниваться. Отзваниваться…

Тяжелый взгляд опера упал на стоящий на краю стола телефон – массивный аппарат в черном эбонитовом корпусе, старый уже, на диске набора имелись не только цифры, но и буквы.

Телефон… Позвонить…

Ну да! Позвонить. Не, не Дорожкину – у него в мотоцикле телефона нет! Не Дорожкину, а в детскую библиотеку, Барановой Лере! Валерии…

– Алло, библиотека? Это из милиции, Ревякин Игнат… И я рад слышать! Мне бы Валерию… Нет-нет, ничего не натворила… А могла? Сами вы смеетесь! Мне по комсомольской линии… С обеда выйдет? А пусть, пожалуйста, перезвонит… Телефон? Диктую…

Мотив убийства – неприязненные отношения. Хм… Честно говоря, что-то не шибко тянет на весомый мотив. Ну, разве что непреднамеренное убийство, опять же, на почве…

А если у аспиранта имелись деньги, и много? Ведь никто же не знает, а он случайно мог показать, обмолвиться словом… тому же Сиплому – вместе ведь за столом сидели, пока не поссорились – со слов Гольцова. Еще раз допросить Гольца? Так уже… А если он сам к чужим деньгам причастен, так ничего и не скажет…

На столе зазвонил телефон.

Игнат потер руки: ага, вот и комсомолочка!

– Але? Валерия? Хм… И тебе добрый день, Владимир Андреевич! Что звонишь? Да-да, проверяем обоих. Дорожкин уже там. И я немного погодя постараюсь…

Звонил Алтуфьев. Узнавал ход порученных следственных действий, ну и, конечно, похихикал, не смог удержаться:

– А это что еще за Валерия? Ты же женатый человек, Игнат! Да ладно-ладно, не оправдывайся. Лучше скажи – вещи где?

– Какие вещи? – Оперативник недоуменно приподнял левую бровь.

– Так убитого… Ну, Рудиса, аспиранта… Они где вообще? Понимаешь, шляпа, очки – понятно, – быстро пояснил следователь. – Пиджак в воде, очки на дне, шляпу могло волной унести… А что, при нем больше ничего не было? Ну, все же аспирант, да и вообще – не мог же он совсем без ничего приехать. Тем более в лес. Ну, там, рюкзак, сумка какая-нибудь. Уж что-то такое должно быть! А в протоколе осмотра нет ничего. Дорожкин – участковый опытный, должен был поискать.

– Вообще-то да, – согласно протянул Ревякин. – Значит, ничего такого поблизости и не было. Кто-нибудь мог подобрать. Те же мальчишки. А может, на станции, в лагере, какие вещи остались. Слушай, я завтра с утра съезжу – гляну.

– Ну, удачи. Звони! Если что – протоколом выемки.

– Не лаптем щи хлебаем – а то!

В задумчивости Игнат медленно положил трубку. И снова телефонная трель!

– Да! Я помню-помню – протокол выемки. Что? Ах, Валерия! Очень приятно. Давненько вашего звоночка жду!

Валерия обещала сама описать все мероприятия и принести – «вот уже в буквальности через час».

– Я все равно в ОРС собралась, в магазин, так в буквальности мимо вас идти.

– Вот и отличненько! – Игнат потер руки и, не удержавшись, спросил: – А что там, в ОРСе-то? Поди, дефицит какой привезли? Неужто блузки нейлоновые?

– Ой, я не знаю, – засмущалась библиотекарша. – Я вообще-то в буквальности не в промтоварный – в продуктовый. Там «лимончики» привезли, знаете, желтенькие такие конфеты…

С партийной линией Игнат управился сам – звонить ответственным товарищам по такой мелочи явно не стоило: что у них, дел других больше нет, как всякой ерундой заниматься?

Задумчиво пролистнув перекидной календарь, Ревякин быстренько набросал контур отчета: в левой стороне листка аккуратненько выписал темы, в правом – мероприятия. Никаких затруднений не вышло – на то имелся календарь. Ну, так и все такое традиционное: пятидневка, мелиорация, «Руки прочь от Вьетнама». Хунвейбины, «черные полковники», «могила неизвестного солдата»… Лекция, торжественное собрание, диспут. Диспут, собрание, лекция… Ответственные: Дорожкин И. Я., Ревякин И. С., Верховцев И. Д. … Теркин…

Писать Теркина? Да, конечно, писать! Кто его там, в райкоме, знает-то?

* * *

Еще раз перечитав материалы дела, возбужденного по факту убийства Насти Воропаевой, Алтуфьев ослабил узел галстука и, пошире распахнув окно, попросил секретаршу вызвать Пенкина. Пока ждал, сидел, думал.

Эх, Настя, Настя… Молодая смышленая деревенская девчонка. Кто ж тебя так? И зачем? Убил, труп спрятал… правда, плоховато – но тут могли и спугнуть. Родители сказали, звонили из Ленинграда, из ЛГПИ. Туда Настя и поступала, на рабфак. В деканате сказали: никто не звонил. Все документы у Насти в порядке. Никаких фотографий не надо.

Значит, звонил преступник, убийца! Чтобы запутать следы. Стоп! Сначала позвонили, а потом убили. Это что же получается – была веская причина, чтобы убить? Выходит, была. И надобно ее, причину эту, искать. Найдем причину – возьмем убийцу. Позвонить могли откуда угодно. Хоть из тех же Лерничей – там телефоны есть. Да хоть с почты, из автомата. А то, что Настя поступает на рабфак, наверняка вся деревня знала. Что же она такое узнала, что ее вот так… Какой гнусной сволочи помешала молодая, только начавшаяся жизнь? Разберемся. Найдем. Отыщем…

Кроме гибели Насти Воропаевой, еще не давала следователю покоя смерть аспиранта Рудиса! Потому и позвонил он сейчас в Озерск… Вроде бы ничего странного, просто несчастный случай, даже уголовное дело не возбуждали, не было оснований – одни смутные догадки. Ну да – могли помочь аспиранту расстаться с жизнью! Ранее судимые, да на почве неприязненных отношений – почему бы и нет? Может, и не хотели убивать – просто столкнули с обрыва… А может, и камешком! Экспертиза, увы, однозначного ответа не дала, и материал пока так и остался материалом проверки, сроки по которому уже подошли к концу. Ну, с этим-то проблем не возникло: Алтуфьев – как и. о. начальника – продлил. Не совсем все это, конечно, законно, но… Свербило что-то в душе – интуиция, что ли? В ночь ограбления и смерти антиквара Рудис видел двух подозрительных типов, а они – его. Если допустить, что это грабители… То что? Что, они за ним в Лерничи подались, что ли? За сотню верст киселя хлебать? Да там каждый чужой человек на виду – деревня! А может, попросили кого из местных? Того же Ломова или Сиплого. Так, пусть в Озерске отработают криминальные связи обоих. Снова звонить? А, пожалуй, не надо. Ревякин с Дорожкиным – не дураки, все сделают как надо, проверку проведут тщательно.

– Звали, Владимир Андреевич? – тряхнув челкой, в дверь заглянул Сергей. В светлых узеньких брючках и модной рубашке-поло, в народе называемой «бобочкой».

– Звал, звал, Сергей Петрович, заходи, садись. Красивая у тебя футболочка.

– Индийская! Продавщица знакомая в универмаге…

– Везет. Так что там у нас с грабежами?

– Проверил все пути сбыта, Владимир Андреевич, – положив на стол красную папочку с золотистой надписью «Поздравляем!», со всей серьезностью доложил следователь. – Думаю, именно сбыт – их слабое место. Поскольку свидетель – увы… Как-то уж очень не вовремя. Вернее, для кого-то – так очень даже вовремя.

– Вот-вот, и меня те же мысли терзают. – Алтуфьев потянулся к стоявшему на сейфе графину. – Водичку будешь?

– Да я попил уже.

– Ну, как знаешь…

Поставив опустевший стакан, Владимир Андреевич вытащил было портсигар с привычным «Памиром», но, вспомнив, что молодой коллега не курит, и сам закуривать не стал, просто помял папиросу пальцами:

– Помнишь, Сереж, я тебе говорил: если брать налет на «камешки» – так там, да – ювелирка. Возни с ней мало – сунул в мешок да унес. Почти так же и у антиквара… хотя там еще и картины пропали, но их тоже в котомке можно…

– У тех двоих как раз котомки и были, – напомнил Пенкин. – Ну, которых аспирант погибший видел.

– Да я про другой склад – у реки который. Там ведь много – мешками, коробками брали… Говоришь, никакого транспорта не видели?

– Так это ж я выяснил! – Молодой следователь, волнуясь, вскинул голову. – Сразу хотел доложить, да…

– Ну говори, говори!

– Мальчишки там неподалеку рыбачили… ну как раз в тот день, девятого мая – потому и дату запомнили. Так они видели подводу! Лошадь каурой масти, с телегой!

– Та-ак!

– Что в телеге, пацаны внимания не обратили, как и на людей. Ну, двое мужиков в кепках, а как выглядели – не запомнили, – продолжал Сергей. – Один вроде постарше, другой – худой… Очень похожи на тех, кого видел аспирант! Но это пока прикидки. В телеге же, говорят, сено было… Под сеном-то можно много чего спрятать. Лошадей такой масти в городе – двенадцать штук, это по организациям, и еще четыре – частные, у цыган.

– Цыган нам только не хватало!

– Вот! Цыгане тут ни при чем – я их первыми проверил. Понимаете, та телега, что видели пацаны, на пневматических шинах. А у цыган – обычные, просто металлический обод.

– Значит – организация! – Алтуфьев радостно потер руки. – Двенадцать – не так уж и много.

– Семь! На пневматических шинах – семь. Как раз начал проверять…

– Милицию подключи!

– Уже!

– Ну, как когда-то говорили – бог в помощь! Хоть мы и атеисты… – рассмеялся Владимир Андреевич. – С датой повезло. Девятое мая – выходной день. Значит, все лошади в организациях должны быть в стойле. Если какой-то не было – установи. Дерзай, в общем… – Алтуфьев поднял глаза. – Вижу, еще что-то сказать хочешь.

Пенкин кивнул:

– Хочу. Во-первых, искать наводчика, думаю, где-то в торге. Ладно, антиквар, но склады…

– Само собой! Присмотрись там ко всем… только аккуратно! – предупредил Владимир Андреевич. – И спугнуть можем, и… Знаешь, директор торга с нашим первым секретарем в одном партизанском отряде были! Так что, ежели что…

– Понимаю.

– Еще что-то есть?

– Ну… – Сергей неожиданно замялся, словно двоечник у доски. – Не то чтобы есть, но… Какая-то странность, пока еще не понял, какая.

– Давай, выгладывай свою странность, – хохотнул Алтуфьев. – Вместе будем разбирать.

– Я тут график построил. – Пенкин достал из папки тетрадный листок. – По дням, по неделям. И вот, смотрите… Кражи уже года два идут, и всегда начинаются где-то в начале мая. Потом все лето и – до конца октября. А потом – как отрезало – тишина! А в начале мая – опять. Получается, что же, налетчики каникулы себе берут? Зимой не работают? Как медведи, в берлоге спят?

* * *

– Портфель у него был, – вспоминая, задумчиво протянула Анна Сергеевна. Модный свой шиньон она уже больше не носила – перед кем красоваться-то? Студенты – по дальним деревням шастают, юннаты с воспитателями – в походе, на Койве-реке, даже повар с ними. Гольцов – и тот отгулы взял, что тут сейчас делать-то? Вот и слонялась Анна Сергеевна из угла у в угол, пила чаек, да кушала тушенку прямо из банки – готовить для себя было лень. И вообще – все было лень. Скорей бы уж дети вернулись. Хорошо вот товарищи милиционеры вдруг навестили, развеселили…

– Да-да, портфель, знаете, рыжеватый такой, потертый, с желтенькими замочками, латунными, что ли… Вообще, видно, что старый.

– А размеры?

– Большой. – Начальница станции показала руками. – Вот такой примерно.

– А что в портфеле, не видели?

– Да нет, откуда?

– А еще какие-нибудь вещи? Ну там портсигар серебряный, перстень, «Паркер» с золотым пером.

– Нет, ничего такого не было, – засмеялась Анна Сергеевна. – Разве что авторучка была, шариковая. Импортная. Синяя такая, пластмассовая. Ну, знаете, по три рубля.

– Понятно.

Начальницу станции юннатов Дорожкин и приехавший утренним автобусом Ревякин расспрашивали вместе. Участковый забрал Игната с парома и сразу на мотоцикле сюда. Кое-что нашли – пару рубах, брюки, бритвенный станок, паспорт… А кошелька и денег – нет! Ну так да – кошелек-то или бумажник при нем и был. Да сплыл… Значит, не сам он… Хотя могли и после смерти уже пиджачок потискать.

– А вот вы в прошлый раз сказали, что аспиранту нужно было срочно позвонить. – Ревякин раскрыл прихваченную с собой папочку с материалом проверки. – А с чего вы взяли, что срочно?

– Ну, он так быстро вдруг спохватился, знаете… Словно что-то вспомнил важное. Всем так и сказал, мол, надо позвонить.

– А в какой именно момент вспомнил? Сразу, как приехал? – дотошно уточнил Игнат.

– Н-е-ет. – Начальница задумалась. – Наверное, это в обед было. Или сразу после… Да, после – у нас лесник был, Ян Викторович, он как раз уехал уже. Хотя нет, еще не уехал. Он же и посоветовал в Рябом Пороге из магазина позвонить. Так куда ближе! Вот товарищ аспирант утром и отправился. С девочками нашими. Те его до озера довели… Да вы знаете. Чайку хотите? Со смородиновым листом.

– А в его комнате портфеля нет? – вдруг вспомнил Игнат.

Дорожкин махнул рукой:

– Нету. Давай-ка лучше к озеру.

– Ага.

От чая милиционеры отказались и, вежливо поблагодарив начальницу, поехали к лесному озеру – место происшествия еще разок осмотреть.

Осмотрели. Ничего нового не нашли. Да, откровенно говоря, и не особенно-то надеялись.

Дул ветер. По синеватому небу плыли белые кучевые облака. Озеро рябило мелкой волной.

– Ну да, – глядя с кручи, покачал головой Игнат. – Свалишься на камни – костей не соберешь.

– Зато место красивое! – засмеялся Дорожкин. – Прямо импрессионизм!

Оперативник удивленно хмыкнул:

– Ты откуда таких слов нахватался, Игорек? Еще скажи – волюнтаризм!

– Да в клубе. – Участковый махнул рукой. – Я ж там как культмассовый сектор, забыл?

Со стороны деревни вдруг послышался треск мотоциклетного мотора, а затем из-за деревьев показался и сам… нет, не мотоцикл – мопед, – красивая красно-белая «Рига», «Рига-11», если точней.

– Да-а, – оглянувшись, уважительно протянул Ревякин. – «Рига» – это вам не какой-нибудь там «ЗиФ». Не хуже мотоцикла. И главное, прав не надо.

– Здравствуйте! – Притормозив, мопедист – молодой парнишка в распахнутом белом халате – заглушил двигатель. – Ищете что?

– Здоров будь, Леш… Опять на вызов ездил?

Местного фельдшера Алексея здесь знали все.

– А вы тут что?

– Да так… смотрим. – Поздоровавшись, Дорожкин кисло улыбнулся и тут же спросил про «тот день». Ну, когда…

– Так спрашивали уже! – удивился фельдшер. – Меня и вызвали, да… Нет, по пути ничего такого. Разве что лошадь где-то в лесу ржала. Ну, так в колхозе лошадей много.

– А где конкретно ржала?

– Да вроде как на старой просеке. Ну да, на старой. Там еще малинник. – Алексей вдруг прищурился: – Вы пиво любите?

Милиционеры озадаченно переглянулись.

– Это вопрос или предложение? – уточнил Игнат.

– Это в сельпо, в деревне. – Фельдшер весело рассмеялся, показав крепкие белые зубы. – В кои-то веки привезли. Бутылочное. Я-то сам не пью, а вот вам, если вдруг интересно…

– А и правда, – оживился Дорожкин. – Заедем, Игнат. Заодно продавщицу – на протокол допроса. У тебя ж объяснение только…

– Ну да.

Простившись с фельдшером, милиционеры дружно двинули к новенькому служебному «Уралу», ярко-голубому, как высокое весеннее небо. На коляске сверкала красная полоса с белыми буквами – «Милиция».

Игнат на правах зампотеха уселся за руль. Давно хотел погонять! Эх, надо бы взять-таки «Иж-Юпитер»… Эх!

Погонять, правда, не удалось – что тут ехать-то? Не успели разогнаться, уже и приехали…

Странно, но на крыльце магазинчика никто не толпился.

– Раскупили уже, – заглушив двигатель, разочарованно протянул Ревякин. – Ладно. Пойдем, с продавщицей поговорим.

– Может, и не раскупили. – Участковый глянул на часы. – Время-то рабочее. Вот ближе к обеду – да.

Внутри магазина стояли четыре местных бабуси. Увидев милиционеров, обрадовались.

– Здра-авствуйте! Поди, за Ванькой Конькиным пришли?

Дорожкин тут же напустил на себя строгий начальственный вид и поправил фуражку:

– А что, опять чего натворил?

– Гулеванил вчерась, собака! Аж вся изба тряслася. Федор-то с Пелагеей, родители, в Тянск уехавши к дочкам да-ак!

– Премию обмывал!

– Ванька вообще-то парень работяшший!

– С такими-то премиями работать дивья! Попробовал бы раньше-то…

– Потом в Лерничи на тракторе ездил! По старой просеке.

– За самогонкой, к Салтычихе!

– Ой, Игорь Яклевич, ты б у нее аппарат-то изъял! Всех ведь мужиков споит…

– Изъяли уже, – прищурился участковый. – Что, опять гонит?

– Того не знаем – за руку-то не ловили да-ак!

– А что говорите тогда?

– Дак, к кому же тогда Колька ездил?

– Ладно, берите, что надо, быстрей. Нам с товарищем продавцом поговорить надобно.

Продавец – молоденькая юркая Галя – тут же закивала:

– Я, товарищи милиционеры, сейчас, быстро. Тебе чего, баба Аля?

– Да соли дай… пачек семь.

– Ско-олько?

– Семь. Рыбку буду солить.

– Так… ага… пять копеек найдешь? Тетя Надя, ты за хлебом? Две буханки черного?

– Две, милая, две.

– Тридцать две копейки с тебя. Теть Шура?

– А мне манночки килограмм…

Пиво в магазине было! Два ящика. Запотевшие зеленые бутылки с желтенькой этикеткой и пробкой с выдавленной датой. «Жигулевское». Тридцать семь копеек. Если взять три бутылки, выпить и потом сдать, да добавить копеечку – как раз еще на одну бутылочку набежит. Удобно!

– Слушаю вас, товарищи! Чего хотели?

– А дай нам, Галюня, пива. Четыре бутылочки. И скажи-ка, тетя Маша когда на работу придет?

– С обеда выйдет. А я – в отпуск, вот! Ой, а вы меня до Лерничей не подкинете?

– Подкинем. Только сперва с тетей Машей поговорим.

– Ой! Здорово! Вы, пока ждете, можете на крылечке пива попить. У нас паштет есть, шпротный, будете?

От паштета, как и от предложения попить на крылечке пива, милиционеры отказались, сославшись на дела. Одно дело как раз и было, только, скорее, у Дорожкина – в области профилактики мелкого хулиганства и злоупотребления спиртным. И касалось оно местного ухаря Ваньки Конькина.

Вернувшись из армии года три назад, Ванька устроился на работу в леспромхоз, поначалу вальщиком и сучкорубом, а потом и трактористом, водителем трелевочника. Проживал он с родителями, людьми вполне уважаемыми и достойными, еще имелись две старших сестры – замужем, в Тянске, ну, и полдеревни родственников. Жениться Конькин пока что не собирался, а получая вполне сносные деньги – с премиями и по двести в месяц выходило! – жил себе не тужил, закатываясь на выходные в Озерск или даже в Тянск, погулеванить. Или мог и тут загулять, дома, но это когда родителей не было, при них стеснялся.

Дома в Рябом Пороге располагались хаотично: часть – вдоль дороги, а часть – как кто хотел, по-хуторскому.

– Вон в тех избах вепсы живут, – заглушив мотоцикл, показал Дорожкин. – Мне Лиина, студентка рассказывала, у них всегда окна на юг выходят. А вон тут, вдоль дороги, – русские дома стоят. Конькиных – крайний.

– Да уж вижу. – Игнат хмыкнул, глянув на стоявший у забора трелевочник марки ТДТ-40 м производства Онежского тракторного завода, с выкрашенной ярко-оранжевой краской кабиной и уделанными грязью гусеницами, щитом и лебедкой.

– А грязь-то свежая! – нагнулся участковый. – Значит, и правда – в Лерничи по старой просеке ездил. Там, поди, только на такой штуке и проедешь! Да еще на лошади.

Ревякин покачал головой:

– А как же они продукты в магазин доставляют? То же пиво…

– Да так же, трелевочником. Или на пене. Магазин-то леспромхозовский – с тракторами без проблем.

Пеной назывался металлический лист, загнутый и прицепленный сзади к трактору на манер саней, ну, или сами сани, сколоченные из крепких бревен. Именно таким транспортом доставляли в труднодоступные лесные места все, что нужно для работы и жизни: запчасти, бочки с горючим, продукты и даже, если кому надо было, мебель, хотя обычно использовали самодельную.

Принадлежащий Конькиным бревенчатый дом-пятистенок выглядел весьма солидно: крытая шифером крыша, четыре окна по фасаду, комната на чердаке и большая веранда. На коньке крыши виднелась антенна – конечно, для радио, телевизионный сигнал в этакую глушь не доходил, так что смотреть телевизор ходили в Лерничи, обычно на «Голубые огоньки» и «Кабачок 13 стульев».

Входная дверь оказалась распахнутой, как и ворота. Правда, из будки, громыхнув цепью, ту же выскочил пес – большая, с желтыми подпалинами дворняга. Выскочил, гавкнул пару раз и добродушно завилял хвостом.

– Здорово, Трезор! – улыбнулся Дорожкин.

Участковый всех собак на деревне знал – не первый год работал.

– А что, Трезорище, хозяева-то твои дома?

Пес снова гавкнул.

– Старших нет… А Ванька? Что-что? Говоришь, спит?

Оперативник приподнял брови и восхищенно присвистнул:

– Ну, ты, Игорь даешь! Вот не знал, что ты с собаками разговаривать умеешь.

– Так походишь тут, по деревням…

Подойдя к распахнутому окну, участковый постучал по подоконнику:

– Эй! Есть кто живой?

– Кого там черт принес? – послышался недовольный голос. – Ты, что ль, дядь Леня? Не-е, на рыбалку сегодня не пойду…

– Это не дядя Леня, Вань. Это я – участковый! Мы войдем?

Не дожидаясь разрешения, милиционер тут же прошел на веранду. Подозрительно покосившись на пса, за ним последовал и Ревякин.

Просторная кухня (она же и прихожая), выбеленная, с изразцами печь, большой стол, лавка, застланный чистыми половиками пол, новые городские стулья, покрытые вязаными ковриками из цветного тряпья, на стене – черно-белые фотографии в черных самодельных рамках и в такой же рамке – большое зеркало. Электрическая розетка в простенке была прикрыта вырезанным из голенища старого сапога брызговичком – от молнии. Помогало, нет ли, но так в деревнях делали все.

На столе виднелись остатки вчерашнего гулянья: трехлитровая банка с недоеденными солеными огурцами, черный зачерствевший хлеб, плавленые «Городские» сырки по тринадцать копеек, тарелка «белого» овсяного киселя, залитого подсолнечным маслом, и – в большой чугунной сковородке – жареная с яйцами рыба, вернее сказать, кости. Под столом валялись пустые бутылки.

Дорожкин не поленился, понюхал:

– Самогон! Иван! Ты где есть-то?

В ответ что-то глухо проворчали.

– Там он, в горнице. Зайдем. Люди на тебя жалуются, Иван! – с порога начал участковый.

Ванька Конькин спал в комнатенке сразу за большой «залой», на полу, как говорили местные – «на зини», – на сшитом из мешковины матрасе, набитом свежей соломой. Хотя рядом, напротив круглой, выкрашенной серебрянкой печки-голландки стояла узкая кушетка, над которой висели прикнопленные к стене фотографии (похоже, армейские) и вырезанные из журналов девки. Тут же стояла и новенькая радиола «ВЭФ», между прочим, за сто тридцать целковых! Ну, Конькин мог себе позволить с такой-то зарплатой да премией. Одно слово – леспромхоз…

Завидев незваных гостей, Ванька уселся на матрасе. Похмельный лохматый верзила в синих армейских трусах и выцветшей голубой майке, он чем-то напоминал троглодита или питекантропа. Почему-то Игнат представлял себе этих древних людей именно такими. Ну, не похмельными, конечно, но…

– Так это… Я че натворил-то?

– Да пока ничего. – Сняв фуражку, участковый безмятежно уселся на кушетку. – И вот, чтоб не натворил, сейчас тебя буду профилактировать!

– Че-го-о? – не понял «питекантроп».

– Воспитывать, Вань!

– А-а… – Конькин махнул рукой. – Ну, давай, воспитывай. Только это, мне похмелиться бы… А то башка – у-у…

Да и видно было, что – «у-у»!

Игнат повернулся к стене, от нечего делать рассматривая фотки. Ну да, армейские: солдаты в форме, в танковых шлемах… А вот и знакомый силуэт Т-55! И поновее – Т-62. Средние танки… Однако ж, кто их фотографировать-то разрешил? Ну да солдат на выдумки хитер. Особенно когда на дембель скоро. Рядом, на гвоздике, висела самодельная деревянная медаль «За бронетанковое обаяние» и грамоты за отличную службу. Может, не такой уж и питекантроп этот Конькин, а?

А это еще что? Ревякин подошел к окну: на подоконнике лежала синяя шариковая ручка. Импортная, в СССР еще таких не делали – с производством пишущего узла не справлялись. Интересно, откуда она у Конькина? Вообще, зачем «питекантропу» авторучка? Да ведь такая же… А что, если…

– В общем, я тебя предупредил, чтоб вел себя потише, – между тем профилактировал участковый. – Здесь вот распишись…

Дорожкин протянул свою ручку – обычную, чернильную. Ею Ванька и расписался.

Почему не вспомнил, что есть своя? Не похвастал новомодной вещицей? Забыл? Или…

Надо бы уточнить.

– Это к вам что, уже шестьдесят вторые поступили? – Опер начал издалека.

– Дак я первый и получил! – с гордостью ответствовал Конькин. – Как лучший механик-водитель.

– А у нас только пятьдесят пятые были. Там пальцы иногда…

– …Знаю! – Взгляд «питекантропа» вдруг стал куда более осмысленным и даже налился симпатией. – Тоже танкист?

– Танкист, – признался Ревякин. – Ленинградский военный округ.

– А я – под Вологдой…

– Слышь, танкист. – Игнат взял с подоконника ручку. – Это у тебя откуда?

– Это? – Судя по всему, Конькин вполне искренне попытался вспомнить. Только вот вспоминалось плохо. И ясно – почему.

– Что, похмелиться-то нечем? – понял проблему Дорожкин.

– Нечем. Вчера с дядей Леней выпили все. Еще Николай был, вальщик. Настюху помянули… убитую… Двоюродная сеструха моя. Эх, узнаю, кто – голову сверну враз! Я ж ей говорил: ежели кто обидит, только скажи! И эх… не уберег…

Детина опустил голову… и неожиданно всхлипнул:

– Э-эх…

Коллеги переглянулись – вообще-то можно было и допросить парня по делу об убийстве Воропаевой. Как свидетеля. Вдруг да что вспомнит, добавит – дело-то глухое, каждая мелочь важна!

Мигнув напарнику, Игнат быстро выскочил во двор, пробежал мимо радостно тявкнувшего Трезора и тут же вернулся, прихватив из коляски мотоцикла бутылочку «Жигулевского».

Вошел, открыл об дверцу голландки, протянул Конькину:

– На, танкист, пей!

Детинушка опростал бутылку едва ли не одним глотком и, довольно выдохнув, вдруг смутился:

– Ой… а как же вы-то?

– Да у нас есть, – улыбнулся Ревякин. – Ну, что, танкист, в себя пришел? Колись, откуда ручка?

– Вчера нашел. – Ванька покусал губы. – Да, нашел. Не верите? На старой просеке, у родника. Я в Лерничи ездил, на трелевочнике… ну, по делам…

Судя по виду, Дорожкин хотел было уж припомнить парню Салтычиху и самогон, но Игнат отрицательно мотнул головой и снова взял разговор в свои руки:

– У родника, говоришь? А к нему только на тракторе?

– Ну или пешком. На лошади еще можно – многие из Лерничей поят, вода, говорят, там полезная. Не только для лошадей, для людей тож, – понемногу приходя в себя, пояснил Конькин. – Я на обратном пути остановился, баклажку набрать. Смотрю, блестит что-то в траве. Нагнулся – а там это… Вещь недешевая, вдруг кто из Лерничей потерял? Спрошу потом. А не найдутся хозяева, так племяннице подарю, Юльке. Она как раз в девятый пойдет, в Озерске. Эх… – Ванька снова вздохнул, видать, вспомнил убитую.

А ведь и в самом деле вспомнил:

– Они не то что подружками были – так, общались… Ну, Юлька с Настеной… Эх, Настя! Думаю, из-за Ленинграда это… Там у нее что-то вышло. Я ж помню, приехала как-то, никакая вся.

– Что-то родители ее ничего по этому поводу не говорили… – задумчиво протянул участковый.

Верзила горько хохотнул:

– Дак они и не скажут – строгие! Дядюшка-то, бывало, как возьмет вожжи… Настька им ничего и не рассказывала.

– А Юльке могла рассказать? – напрягся Игнат.

– Юльке? Не знаю. Может, что и рассказала. Но она вообще скрытная, Настька-то… была… ух…

Закончив беседу, друзья направились к мотоциклу. Вскинулся, замотал хвостом Трезор, прощаясь, весело гавкнул.

– Далеко там до этого родника? – вдруг спросил Ревякин. – На старой просеке который.

– Километров семь с гаком. Может, больше. Там от Лерничей ближе. – Дорожкин дернул ногой стартер. – Ну, что, поехали?

– Вот что, Игорь… Опроси-ка тетю Машу один, потом забери Галю и жди меня в Лерничах, скажем, у почты.

– А ты?

– А я пока пешком прогуляюсь. По старой просеке. Красивые, говорят, места. Тем более вода там полезная.

Хмыкнув, участковый махнул рукой и, рыкнув мотором, покатил к магазину. Когда уже взобрался на крыльцо, вдруг услышал треск тракторного пускового двигателя, в просторечии – «пускача»…

– Пешком, говоришь? – открывая дверь, хмыкнул про себя Игорь. – Ну-ну.

Тетя Маша разговор с Ленинградом припоминала с трудом.

– Ну, звонили, да. Про Настю говорили – просили передать, чтоб приехала да-ак…

– А голос, теть Маш, мужской был или женский?

– Так это, мужской. Ну-у, это… Молодой такой, наглый.

– А с чего ты взяла, что наглый?

– Ну, это… не знаю. Показалось так.

Дорожкин, откровенно говоря, разочаровался. Пустой какой-то вышла беседа. Молодой мужской голос. Еще и наглый. Ну, что это за сведения? Тьфу!

– Ой-ой! Товарищ участковый, погоди-ка! – Едва Игорь подошел к мотоциклу, как вслед за юной худышкой Галей выбежала и тетя Маша. Поправила на голове платок или, как здесь говорили, плат:

– Не знаю, важно ли, чо ли, да-ак…

Участковый вежливо обернулся:

– Ну-ну, тетя Маша, говори. Нам любая мелочь важная.

– Мелочь не мелочь… А только звонок-то вышел непонятный. Это уж я сейчас припомнила.

– Что значит – непонятный? – насторожился милиционер. – Что-то еще сказал?

– Дак я не про разговор – про звонок ить. Вот, когда из Ленинграда звонят, – межгород. Так вечно помехи всякие, и голос тихий и… как будто не из Ленинграда, а из какой-нибудь Америки! Мне вон, впрошлогод невестка звонила – так обкричалися! А тут… – Тетя Маша покачала головой. – А тут слышно все… ну, как по радиву. Хоть шепотом говори! Я вот счас и вспомнила, да-а…

* * *

В кабине ТДТ-55 м (трактор дизельный трелевочный, модель 55 модернизированная) особого разговора не случилось. Немилосердно трясло, двигатель рычал раненым тигром, а кричать-перекрикивать не хотелось. Так что начатую беседу Ревякин продолжил, уже когда остановились у родника.

– Ну и вот, мы эту мишень – подкалиберным! Так башню снесло враз. А мишень-то – натуральная фашистская «Пантера»!

– Представляю! – хохотнул тракторист. – У нас тоже похожий случай был. Только не на учениях, а… О! Вот! Вот тут я ручку-то и нашел, в травище… Ты, Игнат, руками-то там не шарь – гады могут ползать. Сначала палкой. Или – вот…

Опер не успел и глазом моргнуть, как Ванька потоптал всю траву кирзовыми своими сапожищами сорок пятого размера!

Вообще-то, Конькин надел чистые брезентовые брюки и рубашку в синюю клетку – франт! Еще и светлая летняя кепка! Не ехать же в Лерничи варнаком, все же большая деревня: и клуб есть, и почта, и школа-восьмилетка! Цивилизация!

Ничего. Ничего…

– Точно здесь?

– Так да. Вон родник, а тут всегда лошадей привязывают. А тут вот, в лужице, поят.

Про лошадей – это была правда. И трава пощипана, и следы копыт, и даже… кое-чего еще.

Ревякин, конечно, походил вокруг, даже встал пару раз не колени – обнаружил три копейки денег, размокший спичечный коробок и такие же размокшие окурки. Этих было много.

– Ну что? Двинули в Лерничи?

– Как скажете, товарищ капитан!

Смешливо хмыкнув, Конькин ловко забрался в кабину…

Трелевочник оставили у клуба. Юлька жила рядом, через два дома. Обычный крепкий дом, обшитый досками, недавно выкрашенный в красивый темно-зеленый цвет. Просторный, чисто выметенный двор, пасущиеся за загородкой куры. В палисаднике, за забором, – кусты смородины и сирени, за домом – огород, хлев да банька. Все как у всех.

Оправлялись потихоньку от хрущевского волюнтаризма, если можно так выразиться, богатели. А что? Как еще сказать? У колхозников нынче пенсия – двенадцать рублей! Пусть немного, но раньше и того не было. Живи, работай – вместо колхозов нынче совхозы больше, а там не трудодни – там зарплата, премии. Однако решения твоего там не ждут, что начальство скажет, то и делай, потому как совхоз – предприятие государственное, а колхоз – артельное, коллективное. Ну да, богатели. Радио в каждой избе, у некоторых и телевизор уже! Через двор – мотоциклы: «Минск», «Восход», а у кого и «Иж»!

– А что, Ваня, лошадей-то здесь многие держат? – глянув на поставленный у крыльца красный «Минск», поинтересовался Ревякин.

– Дак держат… – Тракторист махнул рукой. – Раньше-то больше было. Но и сейчас… Правда, лошади-то нынче государственные, частных, считай, нет. В совхозе, на ферме, в леспромхозе, на почте еще. Даже в медпункте раньше мерин был старый – так помер уже. А Лешка, фельдшер новый, лошадь брать не стал. Мопедом обходится, а зимой – на лыжах.

– Однако, спортсмен…

– Ну, пошли, что ли. А вон и Юлька как раз!

С крыльца спустилась девчонка лет пятнадцати в ситцевом голубом сарафане с узкими лямками, в сандалиях на босу ногу. Крепкая, рыжеватая, с косичками и ярко-голубыми – в цвет сарафана – глазищами.

– Ой, дядя Ваня! А я на почту собралась. Там открытки с артистами привезли. Обещали оставить! А вы проходите пока. Молочка на кухне попейте.

– Юль, нам тебя на пару слов.

– Дак…

– Да можно и тут, на крылечке. А ты, Вань, пока…

– …дак я в магазин загляну.

Услыхав про Настю Воропаеву, девчонка заметно расстроилась, погрустнела. На вопросы отвечала односложно, быстро.

– Нет, ничего не рассказывала. Не знаю. Не говорила.

– А про Ленинград? Про институт? – раззадоривал опер. – Неужели ничем не похвастала? Такой город!

– Да рассказывала. – Юля неожиданно улыбнулась. – И про метро, и про Зимний дворец, и про Невский… Собор там такой красивый… Казанский – во.

– А она у тетки своей останавливалась?

– Ну да, у нее. У Ираиды.

– А про нее ничего не рассказывала?

– Да нет. У них отношения-то были – так себе, – покусала губы девчонка. – Она все боялась – дадут ли общежитие? Вот, вроде обещали. Так потом все переживала – а как там, в общежитии-то, жить? Как будто в интернате не жила, в Озерске. Да, в общежитии-то всяко лучше, чем в людях. Тем более с такой-то теткой…

– А вот последний раз, как из Ленинграда приехала, к тебе заходила?

– Дак заходила, как не зайти? Печенье принесла – «Октябрьское». Чай пили…

– И конечно же, разговаривали… О чем?

– Так. Болтали всякую ерунду.

Видно было, что девушка снова закрылась, не хотела говорить. Что?

Ревякин тут же напустил на себя строгий, но одновременно доброжелательный вид:

– Ты, Юлия, пойми, мы убийство расследуем. Любая ерунда может пригодиться, любая мелочь. Так что стесняться тут нечего, мне – как врачу.

– Ну, раз может помочь… – Покраснев, Юля смущенно намотала косичку на палец. – О парнях говорили. О мужчинах.

Ага! Вот оно.

– Ну, так… болтали… Знаете, она же вся нервная приехала, злая. Мужиков нехорошо обзывала… «кобелями» – вот.

– Так! А подробней?

Юля повела загорелым плечом:

– А подробней не знаю. Настя вообще скрытная… была.

– Ясненько. А сама ты как думаешь? Что ее могло в пути разозлить. Огорчить, обидеть?

– Дак ясное дело – тетка. Она у нас та еще…

– А если не в Ленинграде? Где-нибудь рядом совсем?

– Чтоб так сказать? Не-е… здесь у нас ее никто не обидит – дядя Ваня рога-то живо поотшибет! В Озерске если только…

– В Озерске, ага. А вот когда раньше вы о парнях разговаривали, Настя как реагировала? Тоже «кобелями» обзывала?

– Ой. – Юля покраснела еще больше. – Не помню.

– Не помните, чтоб на мужчин ругалась?

– Нет.

– То есть не ругалась?

– Нет.

– Ага-а…

Отпустив девушку, Ревякин неспешно направился к клубу. На рекламном стенде, у крыльца, висела рукописная афиша: «Парижские тайны», пр-во Франция. Сеансы на 18 и 20 часов, цена билета 20 копеек. Дети до 16 лет не допускаются».

– Парижские тайны… – задумчиво протянул Игнат. – Как говорится, шерше ля фам! Ищите женщину. Только вот, в нашем случае, похоже, все-таки «ищите мужчину»!

Бирюзовый милицейский «Урал» уже стоял у почты. Приехал Дорожкин, успел… Да чего там успевать-то! Наверняка пожилая продавщица мало что могла пояснить, и голос звонившего опознать вряд ли сможет.

– Нет, не сможет. – Выйдя на крыльцо, Дорожкин достал пачку папирос «Север», дешевых, за четырнадцать копеек. По примеру Алтуфьева, участковый все же старался бросить, потому только такие и курил – «Север», «Прибой», «Волна»… «Памир» еще. Табак в них, в принципе, был не такой уж и плохой – обычный.

Подошедший Игнат тоже взял папироску и чиркнул спичкой.

– Сказала – голос молодой, наглый. А еще… – Игорь неожиданно ухмыльнулся и хитровато прищурился. – И еще кое-что тетя Маша приметила…

– Ну-ну? – выпустив дым, в нетерпении воскликнул Ревякин.

– Звонок был слишком уж чистым, без всяких помех. Скорее, не межгород, а местная линия. Я вот на почте и спросил. Жду. Сейчас журналы посмотрят – они вообще-то межгород фиксируют. Это же деньги…

На крыльце показалась Галя. С прической «французское каре», в бежевом, выше колен, платьице на бретельках. Смотрелась она очень эффектно: прямо Софи Лорен, а не продавщица сельпо! Такие прически а-ля Мари Лафоре, частенько с начесом, носили почти все молоденькие девчонки, женщины постарше предпочитали шиньоны.

– Игорь, там вас заведующая просила позвать.

– Ага!

Дружно выбросив недокуренные папиросы в урну, приятели рванули внутрь.

– Никаких междугородных звонков за последние три месяца не зафиксировано! – положив на стойку объемистый гроссбух, заявила заведующая – пухленькая улыбчивая шатенка в очках. – Ни входящих, ни исходящих.

– Точно?

– Да, точно. У нас хоть и АТС, а межгород пока что вручную.

– Ой, Галина Ивановна, – тут же заулыбался участковый. – А вы нам справочку можете написать? И чтоб с печатью. Есть у вас печать-то?

– Да уж для вас найдем!

– Здрасте! – на почту забежала наконец, племянница Ваньки Конькина Юля. Тряхнула рыжеватыми косичками: – Открытки с артистами еще остались?

– Остались, остались. Вон, выбирай.

– Ой, мне Смоктуновского, Кадочникова… Еще Рыбникова и Майю Менглет.

Дождавшись официальной справки, милиционеры покинули почту.

– Ну, пожалуй, пора и домой! – потянувшись, довольно зевнул Дорожкин. – Прыгай в коляску, Галина.

– Уже? – обрадованно воскликнула девушка и прищурилась: – А как же мы поедем? Паром-то теперь только к вечернему автобусу пойдет.

– Ничего! – Участковый невозмутимо подошел к мотоциклу. – Мы милиция или кто? Попросим – отвезут. Верно, Игнат?

– Ну да, верно.

На крыльцо выскочила совершенно счастливая Юлька с открытками в руке. Не удержалась, похвасталась:

– В комнате своей на стенку повешу! У меня там много уже.

– Юль. – Игнат придержал девчонку за локоть. – Сегодня кто на пароме?

– С утра вроде Карташев был.

– А где он живет?

– Так там, у леса почти. – Юля показала рукой и вдруг покусала губы. – Только вряд ли он дома. Они с Гольцовым вчера гулеванили.

– С Гольцовым? Ну, тогда мы знаем, где искать. Спасибо, Юля. Галь! Минут пять-семь подожди. Заодно и подучетный элемент проверим – Силаева да самого Гольца.

Дощатый леспромхозовский барак располагался на самой околице, ближе к озеру. Кое-как залатанная крыша, покосившееся крыльцо, болтающаяся на одной петле калитка… На ступеньках виднелась набитая пустыми бутылками котомка – видать, приготовили сдавать.

– Десятка полтора, – на глаз прикинул опер. – Умножаем на двенадцать, получаем… м-м…

– Рубль восемьдесят! – Дорожкин сосчитал быстрее. – Не хило. На «мерзавчика» хватит, и еще на закусь останется. Хотя… вряд ли они в магазин пойдут. Скорее, к Салтычихе. Раз она, зараза, еще гонит. Эх, упеку я ее, дайте срок!

Скрипнула дверь. Из будки уборной в глубине двора выскочил сам хозяин, Гольцов, как всегда небритый, в синих отвисших трениках и распахнутой на впалой груди рубахе.

– О! Начальнички! К Сереге пожаловали?

– Почему к Сереге?

– Так… – Гольцов ухмыльнулся. – Он же судимый… Раз вы тут, неужто не проверите?

– Проверим. Однако нам Карташев нужен. Говорят, он у тебя.

– Картавый? – Мосластое, по-лошадиному вытянутое лицо Гольца озарилось фальшивой улыбкой. – Был. Но с утра к парому убежал. Работничек! Он, бывает, там, на пароме, и спит. Ладно, начальнички… – Гольцов ловко закинул на спину звякнувшую котомку: – Я тут сбегаю быстренько. А то магазин… Ну, пока вы к Сереге… Не знаю, правда, дома ли. Дня три не было, может, ночью пришел – ходил кто-то. А я – туда-сюда. Пять минут! А то ведь закроют лавку-то. Там сегодня Ворониха, а она баба вредная.

– Да беги уж! Надоел.

– Серега в конце коридора…

Дверь в комнату недавно освободившегося Сергея Силаева замка не имела вовсе. Был лишь засовец, щеколдочка. Видать, хозяин еще не успел приобрести замок или ему просто все было по-барабану. Скорее второе.

– Силаев! Серге-ей! – громко выкрикнул Дорожкин и обернулся к коллеге: – Ну, что? Войдем?

– Так и войдем, – глухо хмыкнул Игнат. – Зря, что ли, приходили? Тем более тут не заперто.

Опер толкнул дверь.

– М-да-а… – с порога протянул участковый. – Обстановочка, мягко сказать, спартанская. Минимализм!

– Так сейчас как раз в моде.

По размеру – метра четыре на шесть – комната была вполне приличной. Вот только из мебели – две табуретки да старая панцирная кровать с рваным матрасом и вообще без белья. Зато по углам куча всякого хлама, притащенного, верно, со свалки. Пара картофельных ящиков, разномастные лыжи, старая велосипедная рама без колес, ручной машинный насос без шланга, «лысая» покрышка от мотоцикла, мотоциклетная фара, похоже, от «Ковровца», керосиновая лампа, фонарь и некогда шикарный радиоприемник «Звезда», увы, почти без ламп и в покоцанном корпусе.

– И когда только успел натаскать? – покачал головой Ревякин.

– Так это с одного места все. – Дорожкин распахнул окно. – Тут недавно Цветковы в Озерск переехали, им квартиру от леспромхоза дали. Так это все от них… Ну почти все.

– Ну да, ну да, – склонился над добром Игнат. – Тут, ежели руки приложить, продать вполне можно. Тем более здесь. Вон и радио, и фонарь, и керогаз еще… Глянь, тут и книги: Достоевский, Куприн… Однако… Ого! Глянь-ка, Игорек!

Отодвинув картофельный ящик, Ревякин извлек из кучи хлама… старый рыжеватый портфель с латунными замками.

Глава 8

Тянск, Озерск и окрестности. Конец июня 1967 г.

Первым делом Максим заглянул в винно-водочный. Не то чтобы заранее так захотел, а вот получилось. Выходя из автобуса, увидал на крыльце очередь и… Ну, в самом деле, не с пустыми же руками в гости идти! Длинный дощатый барак, выкрашенный темно-зеленой густотертой краской, принадлежал районной организации рабочего снабжения (сокращенно – ОРС) и, кроме алкоголя, торговал еще карамельками, шоколадками и – если привозили – квасом в розлив. Ну и, конечно, курево – как же без него?

Надо сказать, очередь вела себя прилично: никто не хамил, не толкался и вперед других не лез. Кроме парочки молодых ребят и одного интеллигентного вида деда в соломенной шляпе-канотье, в основном стояли женщины-пенсионерки, живо обсуждавшие последние новости, не только политические, но и культурные. Горячо обсудили встречу Косыгина с президентом США Линдоном Джонсоном, поругали Солженицына и вспомнили вдруг булгаковскую «Мастера и Маргариту»…

– В журнале «Москва» печатали… – округлив глаза, вполголоса рассказывала одна из старушек. – Мне по весне еще внучка сказала, она в восьмом классе учится, круглая отличница… Так вот, пошла я в библиотеку, чтоб значит, почитать… Заранее заказала у знакомой библиотекарши, она с моей дочкой когда-то в Гаграх отдыхала… Ой, скажу я вам, Гагры – это…

– Так что с «Мастером»-то? – тряхнув седоватой бородкой, заинтересовался интеллигентный дед.

– А ничего! – Пенсионерка всплеснула руками. – Принесла я журналы домой – несколько номеров… Дождалась, пока внучка уйдет, не при ней же читать такое! Дождалась, открываю… А нет ничего!

– Как ничего?

– А так! Все страницы романа вырваны! А вместо них другие вклеены… чтоб, значит, журнал в библиотеку сдать. А то ведь вдруг увидят, что журнал-то похудел.

– Чертовщина какая-то!

– Вот-вот! И я говорю – чертовщина!

– Вам, молодой человек, что? – Продавщица, пухленькая завитая блондинка, похоже, крашеная, не дала Максиму дослушать. – Только сразу предупреждаю: водки нет! Завтра будет.

Ага, вот почему очередь такая интеллигентная – водку не завезли. Да и рабочий день еще не кончился.

– А мне, пожалуйста, две шоколадки «Аленки» и… две бутылочки вина…

– А дешевое кончилось, – подсказала продавщица.

– Давайте тогда дорогое… вон, по три сорок.

– «Хванчкару», что ли?

– Ну, пусть будет «Хванчкара».

– Ой, молодой человек! – охнула позади бабуся в зеленой крепдешиновой косынке. – И не много вам? Две таких бутылищи!

– Так и вы же за вином стоите!

– Я не за вином. Я за зефиром! – Бабуся с гордостью поджала губы.

– О! Я еще и зефира в шоколаде возьму, – быстро сообразил Макс. – Взвесьте грамм триста. И это… сигарет еще пачку. М-м… – Молодой человек попытался припомнить, какие сигареты курила Вера. – Ну, такие… в мягкой пачке… О! Болгарские!

Упаковав зефир в скрученный из оберточной бумаги кулек, продавщица снисходительно улыбнулась:

– «Плиска», что ль? Или «Тракия»?

– «Тракия»! – вспомнил наконец Мезенцев. – Давайте.

– А нет болгарских. – Блондинка уперла руки в бока. – Вообще, кроме «Беломора», никаких нет. «Беломор» брать будете?

– Спасибо, нет… – Протянув «красненькую», Максим прибавил к ней еще трешницу.

Пожав плечами, продавщица деловито отсчитала сдачу и вдруг улыбнулась:

– Вы за сигаретами в табачный ларек загляните. Тут недалеко совсем, на углу.

Поблагодарив, Максим именно так и сделал. Купив в ларьке сигареты «Плиска», уселся на лавочке между автобусной остановкой и женским общежитием ДРСу и принялся терпеливо ждать. Дозвониться до подружки так и не удалось – на вахте наотрез отказались позвать девушку к телефону, сказали «не положено», пришлось ехать вот так – нахрапом. Вера, конечно, звала, да и вообще… Но! Вдруг она задержится на работе? Или придет с кем-нибудь… с мужчиной – они ведь с Максимом не жених с невестой, Вера – свободная девушка, и вообще…

Было уже без пятнадцати пять, совсем скоро на стройке заканчивалась смена, и Вера должна бы уже… Вот, может быть, этот автобус?

Из автобуса выпрыгнули смешливые девчонки в разноцветных мини. Смелые! Ну, все же Тянск – не Озерск – куда как больше. Впрочем, и в Озерске на короткие юбочки уже не таращились – привыкли, вот разве что в деревнях… Там – да. Девушка в мини – ясно, кто…

Еще автобус, зеленый, с белой крышей «ЗИЛ-158», наполненный народом по самое некуда. Притормозил, глухо ухнув рессорами, распахнул двери. Тут уже вылез народ посерьезней – в рабочих комбинезонах, в спецовках, в том числе, и девушки. Вот, интересно, на заводе и переодеться негде? Или всем этим людям просто лень? Ну, Тянск – все же город, и не шибко маленький. Это в Озерске многие мужики в чем на работу – в том и в магазин, и в гости даже. Тяжелое наследие послевоенных времен – привычка к бедности, хотя ведь в том же леспромхозе зарабатывали неплохо.

Максим прикрыл глаза, пытаясь представить свою добрую знакомую в таком вот жутком комбинезоне – грязном, заляпанном краской, с широченными брезентовыми штанинами. Нет, ну, правда, неужели переодеться негде? Или это просто шик такой? Дескать, мы же рабочий класс – не кто-нибудь! Тоже в своем роде снобизм…

Следующий автобус подошел минут через семь – к концу рабочего дня транспорт ходил чаще. Совсем уж старинушка – красно-белый 154-й «ЗИС» с квадратной кабиной и заваленным внутрь лобовым стеклом. Дребезжа, остановился враскорячку, как старая черепаха, зашипел, натужно открывая двери.

Снова женщины в спецовках. Заводские. Темные платки, усталые, безразличные ко всему лица… Неужто так утомились? Или вообще в этом возрасте уже все равно – радоваться жизни поздно. Так ведь и не старые еще все эти тетки! Максимум лет по сорок, хоть и выглядят на все шестьдесят. В таких-то платках – уж точно. Да уж, не Будапешт…

А вот еще девчонки! Молоденькие, в платьях и юбочках. Одна показалась Максу знакомой. Среднего роста блондинка с модной стрижкой каре. Синяя юбка, правда, блузка не праздничная – обычная, ситцевая, коричневая, в мелкий цветочек.

– Вер! – подскочив, крикнул Мезенцев.

Девушка обернулась:

– Максим! Ты как здесь?

– Проездом. Вот, дай, думаю, зайду.

– И правильно! – Вера улыбнулась, только вот улыбка вышла какой-то усталой, жалкой. Да и сама Енукова выглядела нынче не феей из сказки. Отнюдь!

– Ты внимания не обращай, – поправив блузку, вздохнула девчонка. – Умаялась на работе. А тебя рада видеть. Хорошо, что решил зайти. Ой, я сейчас в магазин…

– Да не надо. – Максим звякнул дорожной сумкой. – Я тут купил кое-что.

– А у меня макароны есть, яичные. Отварим… Тетя Маша сегодня дежурит – пройдем…

В комнате ничего не изменилось – да и с чего бы там что-то менять? Все тот же секретер с журналами и посудой, торшер, легкие кресла, столик, фото Эдиты Пьехи на стене. Старый коричневый шкаф, тахта…

– До осени еще одна жить буду. – Положив сумочку на журнальный столик, Вера принялась расстегивать блузку, чтобы переодеться в короткий домашний халатик.

– Почему до осени? – Гость вытащил из сумки бутылку вина, поставил на журнальный столик. Туда же – вторую, зефир и все прочее.

– Осенью соседку подселят. А то и двух! У меня же здесь только койко-место. Вот если бы я была замужем, тогда бы… Ой, «Аленка»! – увидев шоколадки, обрадованно воскликнула девушка. – Обожаю! Так просто не достать… ты где купил-то?

– Так у вас, в винном.

– Да, там иногда много чего выбрасывают. Жаль – в рабочее время. Ну что, я на кухню – макароны… Сварю и пожарю с яйцом. А то больше нет ничего.

Они легли рано, часов в десять. Без всяких утех – Вера сильно устала, да и на работу было вставать в шесть утра. Она засопела, едва только голова ее коснулась подушки… Макс осторожно прилег рядом. Было светло – белые ночи еще не сдавались: сквозь распахнутую форточку доносились шумы проходящих поездов, рычание редких автомобилей, смех, да нежный перебор гитары…

Ты у меня одна, словно в ночи луна.

Словно в году весна, словно в степи сосна…

– Про любовь… – неожиданно проснулась Вера. – Классно поют.

– Высоцкий?

– Нет, Визбор. Ну, тот… Ты «Июльский дождь» смотрел?

– Нет.

– Ах да… ты же у нас только что из заграницы!

Девушка тихонько засмеялась и, прильнув к Максу, нежно поцеловала его в губы. Парень ответил с жаром, и Вера, как оказалась, была этому рада… Полетела на пол стянутая ночнушка, набухла, наливаясь твердостью, девичья грудь… юные горячие тела сплелись, зажигаясь друг от друга… Скрипнули пружины… Прикрыв глаза, Вера сладостно застонала…

Нету другой такой ни за какой рекой,

Нет за туманами, дальними странами…

Лишь утром Максим вспомнил о своей цели.

– Вер, а ты такую Лапикову Татьяну знала? Ну, в школе. Культмассовый сектор.

– Конечно! – Хозяйка быстро одевалась. – Все вечера вела. А ты чего спрашиваешь?

– Да просили кое-что передать. Она ведь здесь, в Тянске?

– Здесь, мы даже пересекались как-то. Кажется, в заводской столовой работает. На комбинате… Ты туда – как?

– Да вот, завтра зайду.

– Давай-давай, устраивайся. – Вера застегнула блузку. – Хватит отдыхать. Ой! Чайник! Поди, выкипел. Сейчас принесу.

Притащив с кухни закипевший чайник, девушка заварила чайку.

– Это хороший – грузинский.

– А где Татьяна живет, не знаешь?

– Точно не скажу. Хотя как-то захаживала, – взяв из кулька зефир, задумалась Вера. – В старом городе, по-моему, на Береговой. Бабушка у нее там. Дом такой… старинный, с мезонином, с крыльцом. А дверь и столбики на крыльце – синие.

* * *

– Ну, вот! – Игнат щелкнул замочками портфеля. – Кажется, начинает проясняться. Что так смотришь? Хочешь спросить – не слишком ли просто? Ну, так Силаев ведь не ожидал, что мы будем тут рыться.

– Да мы и не собирались, – задумчиво кивнул Дорожкин. – Просто случай.

– Вот-вот.

Опытные сотрудники прекрасно знали – от случая в розыскном деле часто зависит многое! Правда, чтобы этот вот случай пришел, надо все ноги истоптать и сломать головы… Но это уж дело десятое.

– А карманчик-то рваненький! – Ревякин засунул руку в накладной отсек. – Вон, синее все. Паста! Вот через эту дырку ручка и выпала. А Коньков – молодец! – нашел. На старой просеке, у родника. Что тут еще? Посмотрим. Кошелечек? А нет ничего!

– Кошелечек? Да что уж, Сиплый совсем дурак? Чтобы какие-то личные вещи хранить? – покачав головой, с сомнением изрек участковый. – Их ведь не продашь. Да и портфель-то…

– А что портфель? – Хохотнув, Игнат еще раз потряс находку. – Хоть и старый, а кожа-то вон какая! Сносу нет. И сапоги подтачать, и лодку резиновую – в хозяйстве такая кожа сгодится. Да и не так уж чтоб на глазах портфельчик-то. Могли ведь и не найти – случай.

Понятых нашли быстро – Гольцова и соседку, бабу Зину. Оформили протоколом выемки.

– А уж теперь пущай Володя приобщает к делу. Зиновия Платоновна, здесь распишитесь, так… Гольцов… Спасибо, все. Эй, эй, Трофим! – Ревякин зацепил Гольцова за локоть. – Не уходи, разговор имеется. Поясни-ка, куда мог деться Силаев?

– На рыбалку мог, – подумав, сообщил Гольцов. – На Койву. Он вообще собирался… Меня с собой звал, а мне оно надо? Триста верст киселя хлебать.

Игнат покачал головой:

– Ну уж не триста – всего-то десятка полтора с гаком!

– Так была б дорога! А там одни урочища. Ноги сломаешь! Не, за водкой-то, если с баржи матросикам приспичит, тут и триста верст – не крюк. Охота пуще неволи!

– Говоришь, дня два уже соседа твоего нет? – уточнил Дорожкин.

– Да говорил же… – Гольцов задумался, почесал за левым ухом. – Ну да, где-то так. Может, и дольше. А кто тут ночью ходил, не видел. Может, Серега, а может, Картавый, паромщик…

О найденном в комнате Силаева портфеле сыщики сообщили Алтуфьеву уже из Озерска. Следователь похвалил обоих, но к находке отнесся сдержанно, что и понятно: портфель этот Силаев мог найти, у кого-то взять, в конце концов, ему могли его и подбросить. Тот же Гольцов, которому веры нет… Мало ли, чем он там клянется! Ну и про звонок сообщили. Впрочем, и тут не удивили тоже.

– Вы все же этого парня ищите, – настропалял их Владимир Андреевич. – И хорошо бы его тормознуть – я бы тоже побеседовал…

– Так по мелкому тормознем, чего уж. – Ревякин едва подавил смешок. Еще бы! Не каждый день и. о. прокурора предлагает закон нарушить! Правда, Алтуфьев здесь выступал не как и. о., а как следователь, – а это разница большая.

– Ну, и свидетелей установите. Кто там рядом живет… Мало ли кого видали… Да не мне вас учить – сами знаете.

Свидетелей, конечно, установили – правда, никто ничего. Ни баба Зина, ни муж ее, ни дочка Аглая. А внука, Алика, дома не оказалось – унесся с ребятами на рыбалку, на две ночи.

– Как явится, пусть все же приедет, – строго наказал Дорожкин. И даже выписал повестку – с повестками на автобусе возили бесплатно! Старики обрадовались – внучок в город съездит, чего-нибудь в магазинах накупит.

Ревякин между тем сделал запрос в Тянск, хотя сведения о Силаеве у Дорожкина имелись – как-никак, ранее судимый, подучетный элемент. А с подучетным элементом работать надо: наблюдать, профилактировать, план работы составить и вовремя справки писать: посещен по месту жительства, явился для отметки, проведена профилактическая беседа, составлен акт обследования жилищно-бытовых условий (ЖБУ).

Что же касаемо собственно информации, то ее было мало, и та вкратце.

«Силаев, Сергей Иванович, родился… декабря… 1946 года… 12.05.1965-го Тянским народным судом приговорен к двум годам лишения свободы… статья двести шесть часть вторая – злостное хулиганство»… Ниже шла краткая фабула: «8 марта 1965 года в ДК Железнодорожников в г. Тянске из хулиганских побуждений учинил скандал, в ходе которого ударил два раза по лицу гр-на Вострикина Павла Ивановича, 1948 года рождения, ранее не судимого, учащегося 10-го класса школы номер 7… Затем, несмотря на увещевания окружающих, опрокинул указанного гражданина на пол, плюнул и вытер об него ноги – тем самым грубо нарушил общественный порядок и продемонстрировал таким образом особую дерзость и цинизм».

– Одна-ако! – присвистнул Ревякин. – «Особая дерзость и цинизм»! Тот-то к малолеткам цеплялся. И к аспиранту, между прочим, тоже! Может, и не хотел убивать, но увидел – устроил скандал, толкнул… А потом портфельчик прибрал. Может, и пиджачок… Жаль, пиджачок так и не нашли, жаль… Если там, в кармане, кошелек, деньги – одно дело. Если нет – совсем-совсем другое. Знали бы точно. А теперь вот – гадай, сколько у него денег было и куда они делись? Уплыли в пиджачке? Или кто-то к рукам прибрал?

* * *

И все же не давал Женьке Колесниковой покоя тот замаскированный густыми кустами схрон, лодочный гараж на обрывистом берегу Койвы. Ну кому мог понадобиться гараж в таком тайном месте? Да много кому, честно-то говоря. Может, хозяин – не местный, а сюда приезжает лишь отдыхать – ловить рыбку. Потому и устроил все так, чтобы ничего не нашли и не украли, а то по рекам-то разный люд шляется! Хоть и говорят, что чужого не берут… Так это – местные. А на реке – всякие! В матросы на самоходные баржи любая шантрапа может наняться. Любому рады – текучка!

Однако в таком разе, уж лучше где-то в деревне или в поселке гараж для моторной лодки купить или построить. Там хоть еще и люди присмотрят. Да и вообще, можно без гаража обойтись – на людях-то!

И все же, вот кому-то понадобилось…

Между тем до конца похода оставалось еще два дня, да плюс столько же на обратную дорогу. Юннаты без дела не сидели – изучали местную флору и фауну, вели дневники наблюдений, фотографировали. Вот и в предпоследний день тоже с утра отправились вниз по течению, по бережку, к обеду должны были вернуться. А после их ждал сбор и политинформация на тему «Красный галстук пионера – его гордость, его честь!» Тему придумала Тая, а проводить должна была Женя – ее очередь. Как могла, Женька к выступлению подготовилась, взяв за основу пионерские фильмы, уж какие помнила – «Тимур и его команда», «Дым в лесу» и «Судьба барабанщика».

С юннатами ее нынче не взяли – готовилась же! – но попросили, если что, помочь повару с готовкой.

Светка Кротова, однако, от помощи отказалась, да еще фыркнула: мол, что тут и делать-то? Тем более дежурные имелись. Воды притащили, дрова… да все уже было сделано, и дежурные – Коля Ващенков да шестиклассник Коротков Генька – улеглись загорать меж палатками на разложенном для просушки брезенте, по вечерам используемом в качестве тента. На всякий случай – а вдруг дождь? Пока бог миловал, но… всякое ведь бывает. Вообще, по прогнозам, дожди должны были быть.

Вот и сейчас ребята внимательно слушали радио – переносной приемник «Атмосфера-2» в черно-белом пластмассовом корпусе с двумя клавишами ДВ и СВ сверху и круглым поисковиком радиоволн, чем-то похожим на компас. Сооруженная из алюминиевой проволоки антенна была наброшена на растущую рядом елочку.

На старом кордоне приемничек этот работал, мягко говоря, не ахти – больше шипел. Вот так же шипел он и здесь, но вдруг…

– Уважаемые радиослушатели, в эфире радиостанция «Юность»! Передаем концерт по заявкам!

– Ур-ра! – дружно заорали юннаты. – Сейчас погоду найдем…

– Эй-эй! – Кротова повернулась от костра. В клетчатой, навыпуск, рубахе и синих трениках, с большой поварешкой в правой руке.

– Погоду потом послушаете, – деловито распорядилась Светка. – Концерт оставьте пока.

По мнению Женьки, так себе был концерт, на троечку. Сначала попросили песню из кинофильма «Кубанские казаки», потом – народные песни и оперетта. Женя такого не слушала, это ее родители слушали, а еще – бабушки-дедушки…

Лишь в самом конце передачи спел что-то веселое популярный квартет «Аккорд». Но Женька его не слышала – пошла прогуляться к реке.

Любопытство вновь привело девушку к той самой круче. Вот здесь, верно, не так давно кто-то был – трава примята, а еще…

Чу! Женька насторожилась – показалось вдруг, что кто-то крадется за ней, наблюдает… как в прошлый раз! Замедлив шаг, девушка застыла… и резко обернулась. В перелеске, шагах в двадцати, на осине шевельнулась ветка. И вылетела, выпорхнула какая-то большая птица!

Птица… Всего-то! Да и в самом деле, кому тут бродить-то? Если кто и был – так местные рыбаки.

Пройдя чуть выше по течению, Женька все же спустилась к реке, подошла к самой круче, огляделась, сняла кеды и, закатав треники до колен, бесстрашно ступила в бурные воды. Ниже начиналась протока – шумел, исходя пеной, водоворот, скалил из бурной воды острые черные камни.

Девушка сделала несколько шагов и свернула к зарослям, прикрывающим вход в гараж, поднялась, отвела руками ветки…

Наверху затрещали кусты, и большой серый камень с грохотом ухнул в воду, едва не зацепив девушку!

Откуда он там взялся, это чертов валун? И как вообще он мог сорваться?

Женька вскинула голову и тут же отпрянула – прямо в лицо летел еще один камень!

Не-ет, сами собой камни не срывались, кто-то их бросал, прячась за кустами! Бросал прицельно в Женьку! Вот снова швырнул…

Вскрикнув, девушка нелепо взмахнула руками и полетела в воду, подняв тучу брызг! Быстрое течение понесло ее прямо на камни…

* * *

Береговую улицу Максим отыскал быстро. Просто пошел следом за мальчишками с удочками. Крутой берег резко спускался к воде, ветер шумел разросшимися камышами и рогозом. Тут же, за заборами, окнами к реке, располагались дома – частный сектор.

На ближайших воротах белела табличка – «Ул. Береговая, 2». За воротами – дом как дом, обычный, без всякого мезонина. Следующий – точно такой же, и дальше тоже…

Ярко светило утреннее летнее солнце. В палисадниках пели птицы. Насвистывая, молодой человек зашагал вдоль домов и остановился у крыльца с синими столбиками… «ул. Береговая, д. 17». А вот и мезонин!

На соседнем крылечке показалась согбенная сухонькая бабуся в платке и длинной темной юбке. Загремев ключами, она запирала навесной замок.

– Здравствуйте! – вежливо поздоровался Макс. – А не знаете, Лапикова Татьяна в каком доме живет?

– Танюшка-то тут одна. Марьи Лапиковой внучка. Эвон там. – Бабуся указала на дом с мезонином и подозрительно прищурилась: – А тебе что до нее?

– Так… из Озерска я, земляк ее. Кое-что передать просили…

– А-а! Так Танюшка-то еще не выходила. Она обычно рано за молоком ходит, к Молотовым. Они на Партизанской, рядом…

– За молоком? – широко улыбнулся парень. – Так я ее тут, на лавочке, подожду.

– Подожди, подожди… – Бабуся махнула рукой и шустро направилась к перекрестку.

Татьяна вышла из дома минут через десять. Максим ее сразу узнал: все такая же худенькая, быстрая, с толстой косой. Разве что лицо сделалось строже, взрослее, что ли. Светлое летнее платье с легкомысленными цветочками, бидончик в руках… Все правильно – за молоком.

Макс быстро поднялся с лавки:

– Лапикова! Таня! А я думаю, ты или не ты?

– Ну да – Таня. А вам чего? – затравленно оглянулась девушка – зыркнула исподлобья и вдруг улыбнулась – узнала: – Ой! Кажется, я вас где-то видела… Подождите, вспомню. Ха! Мезенцев, Максим! Господи, повзрослел-то как! Ты как здесь?

– Да вот, шел мимо…

– А я – за молоком…

– Так я провожу!

Пока шли, болтали обо всем, о чем обычно говорят школьные друзья после долгой разлуки. Вспомнили общих знакомых, посмеялись. Тут Таня зашла за молоком на веранду…

– Ты вообще где, как? – дождавшись, когда она вернется, спросил Максим.

– Контроллер ОТК, на заводе.

– А говорили – в столовой…

– Была… Недавно вот перевелась. Сегодня во вторую смену. А еще дел! А ты?

– А я из армии только пришел.

– Отслужил, значит… И что дальше думаешь? А давай к нам, на завод.

– Так я это… Тань, тебе сестра моя привет передавала. И еще Женька Колесникова. – Макс болтал все, что приходило в голову. – Женька – это…

– …да помню я их обеих. Правда, смутно. Когда училась, они же совсем мелкими были. Классе, наверное, в шестом. – Улыбнувшись, девушка вдруг покусала губы. – Ну, все, Максим, пора мне – дела. Рада была увидеть.

– И я…

Так и не придумав, как подвести разговор к Силаеву, Макс, уже прощаясь, спросил прямо:

– Я тут с Силаевым Сергеем в Лерничах пересекся как-то… Знаешь такого?

Татьяна вскинула глаза… и вдруг поникла взглядом:

– Еще бы не знать. Только он меня знать не хочет.

– Он отсидел… вернулся недавно…

– Вернулся? И даже не зашел… Ну да, все правильно, – вздохнув, горько усмехнулась девушка. – Он ведь меня предательницей считает, хотя… А ты его увидишь еще?

– Ну-у, наверное…

– Тогда передай… А, впрочем, ничего не передавай… пусть уж как есть.

– Говорят, несправедливо его… – осторожно промолвил Мезенцев.

Таня снова вздохнула:

– Ну да, несправедливо… Он на танцах за меня вступился. А там, в клубе, был такой Вострикин, малолетка, наглы-ый. Шпана из «сынков». Нет, у нас с Сергеем ничего тогда и не было. Ну так, знала, что он из Лерничей, здоровались… Присядем?

– Ага…

– Так вот. – Девушка поставила на лавку бидон. – Там, с Вострикиным этим прихлебатели были, человек пять. Я ему в танце отказала, так они налетели, платье чуть не порвали, сволочи… Слышала, они уже на танцах пару девчонок раздели! Прямо за клубом. Вот, думаю, и меня… Давай вырываться. А тут Сергей… Двинул этому гаду, пнул… Остальные разбежались. Тут девки подбежали, тоже из этих, из их компании – размалеванные, в коротких юбках… Шалавы! Я сижу, плачу, ничего толком не видела. Так потом на суде и сказала. Да меня особо и не слушали… А уж шалавы-то эти во всех подробностях расписали. Сергей выступил – так их и обозвал, про юбки короткие сказал да про все такое… Что таких ненавидит… Зря так сказал… Еще про «сынков» добавил и про их родителей… Вот уж точно зря. Ну и получил. А что? Ничего ведь никому не докажешь… Я потом Сереже писала в колонию, адрес узнала… он не отвечал – гордый. И вот, вернулся… и не зашел… Правильно, наверное. Ну, а что я могла?

– Так передать ему что-нибудь? – тихо напомнил Макс.

– Ну, передай… – Татьяна потеребила косу. – Просто скажи – видел, мол, случайно… Обиделась, что не зашел. Так ведь оно и есть, правда?

* * *

Ближе к обеду все же ливанул ливень. Загромыхало, сверкнули молнии, завертело, забуранило – недолго, но смачно! Полетели с деревьев сорванные ветром сучки, где-то с пушечным треском переломились гнилые стволы, и все живое попряталось. Юннаты тоже заскочили в палатки, тент уже унесло ветром куда-то к реке…

Ветер утих так же внезапно, как начался. Застучал по стенкам палаток дождь, брезент быстро намок, ребята с вожатыми и педагогами выбрались наружу, спрятались под деревьями – благо ветер уже утих.

– Ну, вот она, природа! – с нарочитым оптимизмом промолвила Елена Ивановна. – Солнце, дождь, ветер – и снова тишь. Все в один миг!

– Ничего хорошего. – Тая понуро ссутулилась, кутаясь в модный болоньевый плащик – куцый, он едва спасал от дождя. – И тент унесло, искать надо.

– А скоро дождю конец, – глядя на лужи, вдруг промолвила Кротова. – Вон, пузыри какие! Дежурные, эй! Похоже, за вас дождик котлы помыл… Сейчас, чуть утихнет, ужин будем готовить.

– Ой! А продукты-то не замочило? – дернулась Елена Ивановна.

– Хлеб немного подмок, а так нормально. Макароны в полиэтиленовых мешках, тушенка в банках – что с ними сделается? – Светка тряхнула рыжими локонами и рассмеялась.

– Последний день, – тихо промолвила Маринка Стрекоза. – Тая Леонидовна, а вечер у нас будет?

– Как дождь…

– Парни, у вас что с музыкой? – Маринка живенько повернулась к мальчишкам.

– Приемник работает! – сняв очки, довольно заверил Коля Ващенков. – Вот только, что передавать будут, не знаю.

– Зато я знаю! – Стрекоза приосанилась и гордо сверкнула глазами. – Вечером радио «Юность» будет. Обязательно современную музыку передадут!

– Ага, – вытирая очки краем рубахи, скептически усмехнулся Коля. – «Битлов» для вас гонять будут. И какой-нибудь твист.

Услыхав про музыку, старшая пионервожатая тут же вмешалась – строго глянула на Ващенкова:

– Дети, помните: ансамбль «Битлз» – очень неоднозначный! И недолговечный… Знаете, как переводится? «Жучки-ударники»! Как короеды.

– Не, «Битлов» не передаду-ут, – со вздохом протянула Маринка. – Хотя бы Магомаева. А лучше – Эдиту Пьеху или квартет «Аккорд»!

Насчет Пьехи и Магомаева Тая ничего не сказала – их в «Голубом огоньке» показывали, а туда, кого попало, не пригласят.

– Эх, вот бы Женя проигрыватель взяла.

– Ага! И провода за собой протащила!

– Да уж… А, кстати, где она? В палатке спит, что ли?

Водрузив на нос очки, Коля внимательно огляделся. Кто-то из шестиклассников пробежался по палаткам.

– Не! Нету ее!

– Нету… – хлопнула ресницами Елена Ивановна. – А где же она тогда, позвольте спросить?

Тая наморщилась:

– Она мероприятие должна была провести…

– Так и готовилась, – пояснила Кротова. – Я сама видела. А потом пошла прогуляться. В лес.

– В лес… – Елена Ивановна покачала головой и вздохнула: – Вот уже и вожатые пропадать начинают… Что ж, будем искать.

Дождь между тем быстро обессилел: Светка оказалась права – уже не лил ливнем, а так, слегка покапывал, большей частью с веток. Юннаты разделились на две группы. Одна, под руководством Елены Ивановны, отправилась в лес, другая – с Таей – к реке. Искали бестолково: бегали, суетились, орали… Хотя, если бы Колесникова была где-то рядом, несомненно, услышала бы, отозвалась…

– Э-эй! Эгей! – наперебой кричали на берегу юннаты. – Женя-а-а-а! Ау-у-у!

И ведь кто-то откликнулся!

– Чего кричите? Что такое случилось?

Из зарослей показался всадник на каурой лошадке. В брезентовом плаще и фуражке с зеленым околышем. Лесник! Ну, а кому тут еще быть?

– Ой! Здравствуйте, Ян Викторович! – обрадованно заулыбалась Тая. – Как хорошо, что мы вас встретили!

– Так я по плану здесь, с обходом. – Ян Викторович улыбнулся в усы. – Участок-то мой.

– А у нас вожатая пропала… Женя Колесникова…

– Что ж, бывает, – спешившись, кивнул лесник. – Не она первая, не она последняя. Места здесь глухие. Ну, проедусь сейчас, гляну. Скорее всего, в лес ушла. У реки-то не заплутаешь…

– А вдруг утонула?

– Да бросьте! Не ребенок ведь – взрослая девушка. Да не переживайте, Тая Леонидовна. Ночи сейчас теплые, ягод в лесу полно… Да и далеко она уйти не успела, я же на лошади, поищу! А вы когда на станцию?

– Так с утра, завтра.

– Да уж… пока еще доберетесь… Ладно, заеду к пристани, о пропаже сообщу.

– Ян Викторович! А нам что делать? – с надеждой спросила вожатая.

– А вам – ничего. – Нагнувшись, лесник сорвал пучок мокрой травы и стер налипшую на кирзовые сапоги грязь, коричневато-зеленую, жирную. – Возвращайтесь, у вас же дети. А я на пристани матросов возьму – поищем. Потом, если что, и милицию подключим, и вертолет, и, если надо, военных.

– Ой, Ян Викторович… а волки ее не съедят?

– Волки сейчас сытые, – хохотнул лесник. – Да и медведи тоже. Ну, бывайте!

Ян Викторович ловко вскочил в седло и глянул вдаль, куда-то на реку…

– Ладно, бывайте, – обернувшись, бросил лесник. – Доброй дороги.

– Так нам что: ее совсем больше не искать? – спросила Тая.

Ян Викторович пожал плечами:

– Почему же? В рощице поищите, на просеке… Правда, времени у вас мало осталось – темнеть скоро начнет. А потеряшка ваша может и в Рябой Порог выйти – там старая дорога есть. Так что раньше вас дома будет! Ну, в смысле, на старом кордоне. Да не переживайте, поиски организуем – я же все-таки лесник… А вообще – да, заплутать тут есть где.

До темноты Женьку так и не нашли. Ходили и в кленовую рощицу, и на старую просеку, где вдоволь смородины и малины… Никого!

– Может, и впрямь она на старую дорогу вышла? – неуверенно промолвила Маринка. – И не в ту сторону пошла. Ой, как представлю – ночью, в лесу…

– Да тут заброшенных деревень много! А там наши студенты. Может, и встретились уже…

Подумав, уже с раннего утра послали вперед Кротову и вызвавшегося с ней Колю Ващенкова.

– Идите как можно быстрее, – напутствовала Елена Ивановна. – И сразу – в Рябой Порог, на телефон. Лесник лесником, но и мы подстрахуем. Чем скорее Женю начнут искать, тем лучше.

Кто бы спорил…

* * *

Алтуфьев пришел на работу рано. Он всегда так делал летом, когда оставался и. о., – привычка. Открыв кабинет, уселся за стол, прикидывая, что сделать за день. Выписал тщательно на листок самое важное, то, что было записано в планах, наряду с обязательным. Многое из «обязательного» как раз таки важным не являлось. К примеру, «заседание партхозактива по мелиорации», «заслушивание тов. Голикова И. В., лектора Общества «Знание» и «выступление на празднике выпускников с напутственным словом от прокуратуры». Впрочем, последнее еще можно было понять, выпускники – наше будущее. Именно так, уходя в отпуск, говорил Владимиру непосредственный начальник, районный прокурор Сергей Афанасьевич Тенякин. Сказал, да еще погрозил пальцем: мол, по профориентации на юрфак задумали поступать девять человек, в прошлом же году поступило двенадцать, и за такое снижение показателей в горкоме партии по голове не погладят. Ну, хотя бы еще одного человечка на юридический, а лучше – двух. Хотя бы!

Честно сказать, Владимир Андреевич об этом как-то и думать забыл – не до того было, да и первый секретарь райкома товарищ Левкин пока что больше другим интересовался – нераскрытыми кражами да грабежами госучреждения, а определенный им срок уже подходил к концу. Так что… лучше уж преступления раскрыть, чем эта чертова профориентация – уж тут мы как-нибудь отбрешемся… Хотя всякое бывает, могут и «поставить на вид», что для районной Тянской прокуратуры очень даже неприятно. И виноват в этом будет… ясно кто! Кто и. о. был? Младший советник юстиции Владимир Андреевич Алтуфьев.

Кстати, подобная профориентация касалась и местного отдела ОММП – там тоже такие же показатели имелись. Ну, милиция-то в этом плане легче – там и инспектора по делам несовершеннолетних, и участковые… Есть кому работать! Наверняка уже план перевыполнили.

А вот коли так, пусть и поделятся! От них не убудет. Тем более начальник главка генерал-майор Христофоров вроде как должник – за поддержку на прошлом заседании райкома. Хотя, конечно, Христофоров – тот еще жук, но ведь сам же сказал – обращайся! За язык никто не тянул.

Хмыкнув, Владимир Андреевич покрутил диск телефона:

– Аркадий Тимофеевич? На работе уже? Это Алтуфьев, прокуратура. Рад, что узнал. Нет, не насчет рыбалки… Справка? Какая справка? Ах, о лошадях и подводах. Да-да, заказывали… Что? В праздник все подводы на месте были? Плохо… Что? Пригородные совхозы? Да как-то про них и не подумали… Участковые прибудут? Ах, политучеба… Понятно. И сельские? Только из ближних деревень. Ну так вот! Слушай, Аркадий Тимофеевич… Я к тебе Сережу отправлю, ну, следователя нашего, кому справка… Во сколько у тебя там все закончится? Ага, понял. Ты их придержи только, чтобы раньше времени не разошлись. Вот спасибо!

Положив трубку, Алтуфьев вытащил портсигар и пощелкал пальцами по крышке. Проверить пригородные совхозы – это хорошо. Но… что-то ведь еще упустил, важное… Ах да! Профориентацию! Ладно, в следующий раз.

В коридоре уже слышались шаги и голоса сотрудников. Начинался рабочий день, полный забот и всякого рода неожиданностей – хороших и не очень, из которых, собственно говоря, и складывается жизнь.

– Вчера в железнодорожном универмаге такие блузки выкинули – отпад! Говорят, и болоньевые плащи были. Но я на плащи не попала, а блузки взяла. По две в одни руки давали. Правда, с размерами не повезло. Одна сорок шестой – в самый раз, а другая – пятидесятый. Это же нейлон – ушьется плохо! Вот я, Ирина Михайловна, и подумала, может быть…

– Ой, Ниночка! Пятидесятый – это же мой размер! Если бы вы мне ближе к обеду занесли…

– Конечно-конечно!

Юрист третьего класса Ирина Михайловна Буракова работала помощником прокурора уже третий год – курировала народное образование, периодически устраивая проверки школ и детских садов на предмет социалистической законности. Чтобы все соответствовало закону! Сказано, чтобы математика стояла в расписаниях вторым-третьим уроком, так хоть извертитесь, а сделайте! Иначе в прокуратуру на ковер, а потом и в райком, так-то.

«Кстати, вот! – ахнул про себя Алтуфьев. – Вот кого надо с профориентацией напрячь! Правда, сейчас уж, наверное, поздно. Хотя…»

Задернув от солнца штору, Владимир Андреевич выглянул в приемную:

– Здравствуйте, девушки!

– Ой, здравствуйте! Вы уже…

– Ирина Михайловна, загляните на минутку. Нет-нет, планерки сегодня не будет – все по своим планам. Одно дело к вам есть…

С выпускниками Буракова обещала помочь, правда, посетовала, что поздно.

– Они уже давно вузы выбрали. Но могут ведь и передумать. Знаете, как бывает? В Ленинграде не поступили, а где-нибудь в провинции – недобор. Вот провинциалы их и возьмут. Даже на юрфак! Так я директорам школ и скажу, чтобы, если что, к нам за направлением посылали.

– А как они смогут? – удивился Алтуфьев. – Дети-то не в школе больше.

– Смогут. – Ирина Михайловна поджала накрашенные ярко-красной помадой губы. – На то классные руководители есть. А они связь со своими не теряют.

– Вот это правильно!

– Еще бы! У нас же не какой-нибудь там капитализм…

Поблагодарив коллегу, Владимир Андреевич вновь уселся за стол, прикидывая, что сейчас сделать в первую очередь.

Неслышно приоткрылась дверь.

– Владимир Андреевич, к вам Пенкин, – тряхнув пергидролевыми локонами, доложила Ниночка.

– Славно! Я как раз его и ждал. Заходи-заходи, Сережа! Рассказывай.

Пенкин поздоровался и скромно уселся на стул. Светлая, с короткими рукавами рубашка, кремовые тщательно отутюженные брючки, начищенные до блеска штиблеты – приятно посмотреть! Лет десять назад сказали бы – пижон или, того хуже, – стиляга! Но времена тупого волюнтаризма прошли, канули в Лету. Нынче и сам Генеральный секретарь – элегантный, подтянутый, красивый! Приятно посмотреть. Это вам не Хрущев в «вышиванке» и необъятных по ширине штанах. Брежнев – совсем другое дело! И надежды с ним связывают нешуточные… Так ведь и живут советские люди день ото дня все лучше и лучше, и это без всяких шуток! Получают от государства жилье, мотоциклы могут себе позволить, телевизоры, радиолы, мотороллеры… некоторые – даже автомобили. Тот же красавец «Москвич» или даже «Волгу»! И одеваются уже не как после войны. Впрочем, некоторым все равно…

Алтуфьев и сам не чурался моды, считал, что любой «государственный» человек – следователь, учитель… даже продавец в универмаге – обязан следить за своим внешним видом. Да, за модой могут угнаться не все, дефицит в СССР еще не изжили и еще не скоро изживут, тут уж никаких иллюзий. Но в магазинах-то товары есть! Ну, не подошел тебе костюм, бывает, так отнеси в ателье, подгони по фигуре – это же недорого, а вид будет совсем другой!

– Ну, что там у тебя, Сережа?

– По лошадям… пока что жду справки…

– Считай, дождался. – Владимир Андреевич махнул рукой. – В городе ни одна подвода не в масть. Только что говорил с Христофоровым.

– Жа-аль… Тогда как же…

– А вот еще бы пригородные совхозы проверить не худо! Так что сегодня к двенадцати ноль-ноль сельские участковые будут тебя ждать в местном отделе, в ленкомнате. Озадачь! И если что, бери нашу «Волгу» и дуй…

– Спасибо! – искренне обрадовался Пенкин. – Теперь по прошлогоднему ограблению в «Камешках». Ну, ювелирка с убийством…

Алтуфьев насторожился:

– Да помню… Ну?

– Нашел я один хлебный фургон… – хитро улыбнулся Сергей. – Водитель уж, конечно, точно не помнит. Но примерно в то время – в конце октября, ночью – видел у магазина двоих. Один – на столбе!

– Ты, небось, сразу про столб и спросил?

– Ну да. Шофер и вспомнил. Мельком, конечно, видел, да и давно. Двое там были – тот, что на столбе, – грузный, и рядом, внизу, еще один… того водитель особо не разглядел. Ох, Владимир Андреевич, чувствую, одна это парочка – и в «Камешках», и на складе, и у антиквара!

– Чувства твои, Сережа, мы к делу не пришьем, – наставительно пробормотал Алтуфьев. – Но вообще – молодец. Я, кстати, тоже так думаю. А ты фургон-то как отыскал?

– Так просто… – Следователь повел плечом и совсем по-мальчишески шмыгнул носом. – Мама у меня всегда рано поутру в магазин ходит, за хлебом. Ну, чтоб свежий… Вот я и подумал: хлеб-то по магазинам рано развозят, а выпекают еще раньше – ночью, к пяти утра. Прикинул маршрут: из гаражей на хлебокомбинат – ночью, как раз мимо площади… А дальше запросил прошлогодние накладные. Четыре фургона нарисовались. Вот один и подошел…

– Молодец! – снова похвалил Алтуфьев. – Ты еще о сбыте что-то хотел?

– Да, о сбыте! – Сергей встрепенулся и азартно сверкнул глазами.

«Какой же он все-таки молодой! – неожиданно подумал Владимир Андреевич. – Совсем еще мальчишка… Двадцать три года, а выглядит как старшеклассник. Особенно в этих вот брючках. Молодой, но въедливый, дотошный, энергичный… умный – этого уж не отнять. Вон, Лавочкин, даже и не помыслил про хлебные фургоны… Хоть и опытный, и много чего повидал».

– Я сначала подумал: надо искать транспорт, – продолжал Сергей. – Ну, коробки с купальниками не натаскаешься… То есть личный или служебный автомобиль. Мотоцикл, может быть, с коляской… какой-нибудь там «Иж»…

– Или «Ява»!

– Или «Ява»… Ой!

– Да говори-говори! Шучу я…

– Так я и говорю… – Явно волнуясь, Сергей смахнул упавшую на глаза челку. – Вот, повезут… А вдруг на посту проверят? Там ведь пост ГАИ по пути, и не один – два даже. Коробки с купальниками, без накладных… Это же сразу статья – спекуляция!

– Можно сделать фальшивые накладные.

– Можно! Но это еще одна статья. – Молодой следователь все больше распалялся, не начальству даже как будто доказывал, а в первую очередь самому себе. Алтуфьев терпеливо слушал, время от времени умело направляя собеседника в нужное русло.

– А наши злодеи почем зря рисковать не любят! – неожиданно заявил Пенкин. – Осторожные. Если бы рисковали – давно бы уже попались, ведь так?

– Ну, допустим. – Владимир Андреевич осторожно кивнул. – И что из того следует? На своем горбу несли?

– Точно так! Сумки, котомка… На утренний поезд, в общий вагон – шасть. Там все такие – с котомками! К обеду уже в Ленинграде. А там – такси и… куда хочешь.

– Поезд, Ленинград, такси, – прищурился Алтуфьев. – Этак, получается, мы их никогда и не сыщем.

– И я так подумал. – Сергей потер руки. – Но на всякий случай отдельное поручение на посты ГАИ выписал.

– И правильно сделал.

– И еще решил искать с другой стороны. Помните, вы говорили – вычислить, кто бы мог знать? Ну, о том, что на складах да в магазинах… Ювелирку-то в «Камешки» тоже незадолго привезли. Это, выходит, в первую голову – торг, затем – гаражи, пожарный надзор – они склады частенько проверяют. Вот, пожалуй, и все. Списочек особо подозрительных я уже составил, вот!

Следователь вытащил из принесенной с собой папки тетрадный листок в клетку, полностью исписанный фамилиями. Какие-то были подчеркнуты красным карандашом, какие-то – синим, а некоторые – вычеркнуты.

– Смотрю, порабо-отал! – уважительно присвистнул Алтуфьев. – А скажи мне, Сережа, по какому принципу ты этих… «особо подозрительных» подбирал? Смотрю, тут и женщины есть…

– Ну да! У них любовники подозрительные, мужья… Я с розыскниками поговорил, с участковыми…

– Куприянов, Авдейкин, Шмыгов, Алексеев, Иванов… Эти почему красным?

– Ранее судимые. Грузчики в основном. Но есть и экспедиторы. – Пенкин задумчиво посмотрел в окно на плывущие в небе облака, на пролетевшую мимо сороку. – Понимаете, я так думаю, наводчик в этой паре – не главный. Он, так сказать, на подхвате. Есть ведь еще второй – взломщик. Вот тот, судя по всему, – матерый! А где они могли познакомиться? Скорее всего, в колонии или в СИЗО.

– Понятно. А вот эти, синим?

– Те, кто вдруг разбогатели.

– О как! – Владимир Андреевич рассмеялся и вытащил портсигар с любимым «Памиром»… Вытащил… и тут же захлопнул – Пенкин-то не курил. И правильно делал!

– В смысле – разбогатели? Они тебе купцы, что ли? Конкретно давай, поясни!

– Так я и конкретно. Вот, в скобочках: Кочулава Зураб – «Грюндиг». Магнитофон такой, между прочим, с рук – пятьсот рублей. А зарплата у Кочулавы – девяносто с копейками. Дальше: Николенко – лодочный мотор, между прочим – японский! Миколайчук – «Иж-Юпитер», Петрова – золотой гарнитур – ну там, браслет, кольца, серьги… И вот, наконец, – Лихославлев Иван Кузьмич! Скромный ревизор с окладом сто десять, плюс – иногда – рублей по пять-десять премиальных…

– Ну-ну!

– Автомашина «Москвич четыреста восемь»! Пять двести!

– Прямо Корейко какой-то!

– Правда, говорит, что выиграл по облигации или в лотерею. Но выигравший билет мог ведь и купить…

Глава 9

Тянск, Озерск и окрестности, Ленинград. Июль 1967 г.

С раннего утра зарядил дождь, неожиданно холодный и нудный. Словно пришла осень…

Глянув в окно, Алтуфьев поставил на плитку чайник и уселся на табурет. Посидел, тупо глядя на улицу, потом, распахнув форточку пошире, взял лежащий на столе портсигар. Вытащил сигаретку – все тот же дешевый «Памир», – закурил, задумчиво выпуская дым…

Казенная квартира располагалась почти на самой окраине города, на последнем этаже пятиэтажки. Уже не новая, квартира казалась необжитой, хотя за четыре с лишним года Владимир Андреевич все же обзавелся кое-какой мебелью. Сменил казенную койку на раскладной диван, добавил к несуразно огромному шкафу с инвентарной биркой секретер, книжный шкаф и стильный телевизор «Огонек», ныне стоявший в углу на тоненьких черных ножках. В книжном шкафу с удобством расположились книжки: Чехов, Достоевский, Толстой и много фантастики – Беляев, Казанцев, несколько дефицитных сборников – «Фантастика»-62, 64 и 65. Сборник за 1966 год Владимир Андреевич еще достать не успел, а потому взял почитать в библиотеке.

Кроме того, еще имелась радиола «Урал» производства Сарапульского радиозавода, тоже вполне современная, недавно приобретенная в универмаге райпо за сто рублей восемнадцать копеек. В этом магазине работала подружка секретарши Ниночки, она-то и позвонила, как привезли, и Алтуфьев сразу же сорвался… Иначе потом поди, купи!

В тумбочке лежали несколько пластинок из серии «Музыкальный калейдоскоп» за позапрошлый год, уж какие попались, и альбом «Битлз» «Rubber soul», настоящий парлофоновский диск – подарок супруги Марты. Вот зачем купила? Ясно, что с рук… за половину своей майорской зарплаты!

Большая – двадцать четыре на тридцать шесть – фотография Марты с Ингой, дочкой от первого брака, висела на стене в красивой рамке. Марта Яновна Кюйд – красивая худенькая блондинка, обликом своим нисколько не напоминала бывшего следователя прокуратуры, а ныне – майора ММОП СССР. Милое, почти детское личико, пухлые губки, прическа – модное каре – здравствуй, девятый класс! Ну, пусть десятый. Инга сильно походила на мать – такая же худенькая, такие же большие глаза, только волосы потемнее.

Эх, Марта, Марта…

Докурив, Алтуфьев прошел в комнату, глянул на фото и виновато развел руками:

– Не получается ничего с переводом, милая, увы…

Вчера по этому поводу звонили из Тарту, из районной прокуратуры. Еще с год назад Владимир Андреевич договаривался о переводе и вроде бы ему пошли навстречу, были места. Были да сплыли! Ну, правильно, будут они до осени ждать…

Перебраться в Эстонию, к жене, жить наконец нормальной семейной жизнью, а не так вот, наездами… Инге в сентябре в школу, а русский она пока что знает плоховато, детсад-то был эстонский. Так что хотелось бы…

Ну отказали – чего уж. Бывает.

А что, если… позвонить в Ленинград, знакомому из областной прокуратуры? Вроде у него был кто-то в Таллине, в республиканской. Просто спросить. Мало ли…

Телефонный аппарат в квартире с некоторых пор имелся – положено, все-таки старший следователь прокуратуры!

Алтуфьев глянул на часы – пожалуй, рановато еще. Ладно, попозже…

Когда Владимир Андреевич вышел из дома, дождь уже кончился. Несмелый солнечный лучик отразился в окнах, сквозь рваные облака показались голубые проплешины неба. Дойдя до гаража, следователь открыл замок и выкатил сверкающую вишневой краской «Яву». Улыбнулся, усаживаясь за руль. Все же большой плюс расположения на окраине – до гаража пара минут! Гаражик этот Алтуфьев прикупил по случаю, еще в первый год своего переезда в Тянск. Для «Восхода».

Ну, «Ява» – не «Восход», хоть и с коляской. Через двадцать минут Владимир Андреевич лихо подкатил к прокуратуре, едва не обрызгав спешившую на работу Ниночку. Хорошо – вовремя заметил и сбавил ход.

– Здравствуйте, Ниночка! А распогодилось-то нынче, а!

– Ой, Владимир Андреевич, и не говорите.

Поднявшись по широкой лестнице, Алтуфьев галантно придержал дверь, пропуская девушку. И тут же краем глаза заметил выскочившего из рейсового автобуса Пенкина в узеньких брючках и модной вельветовой курточке.

– Вам, Владимир Андреевич, давно пора машину купить, – поднимаясь в приемную на второй этаж, безапелляционно заявила Ниночка. – А то на мотоцикле несолидно как-то.

– Это на «Яве»-то несолидно? – Алтуфьев засмеялся и покачал головой: – Сами же видите – этакая-то красота!

– Да, красота… Только без крыши.

– Здравия желаю, Владимир Андреевич! – поздоровался подоспевший Пенкин.

– Здравствуй, Сережа. Зайди.

С Пенкиным разбирали подозреваемых. Тех самых, из списка. Почти всех уже удалось проверить: кого-то Сергей достал лично, остальных – через милицию, оперов да участковых.

– Кочулава, Зураб Шалвович. Грузчик с импортным магнитофоном, – разложив на столе принесенные с собой материалы дела, быстро докладывал Пенкин. – Магнитофон – пятьсот, зарплата – девяносто. Но! Магнитофон он купил уже сломанный, за семьдесят рублей. Сам и отремонтировал. Он вообще многим ремонтирует. Но что за деньги, не признается. Да и другие не скажут.

– Понятно. Не наш клиент. Дальше!

Дальше оказался некий Николенко – японский лодочный мотор ему подарил тесть-ветеран. Тоже – мимо! Еще один подозрительный – Миколайчук – на «Иж-Юпитер» накопил честно, на «северах».

– Петрова – золотой гарнитур: браслет, кольца, сережки, – тут Сергей зачем-то понизил голос: – Женщина вполне симпатичная, красивая даже. Мужу сказала: гарнитур – дедушкино наследство. На самом же деле любовник подарил. Из райкома!

– Та-ак… – протянул Алтуфьев. – А ты как узнал, что из райкома?

– Не я. Участковый по секрету сказал. Он давно на участке – все про всех знает.

Владимир Андреевич хохотнул и потянулся к портсигару:

– Ну, с райкомом мы связываться не будем. Пусть сами о моральном облике своих членов заботятся. Кто там у тебя еще?

– Лихославлев, Иван Кузьмич, ревизор торга, – продолжил Пенкин. – Сто десять рублей оклад. Выиграл по облигации «Москвича».

– Что, действительно выиграл?

– Действительно, облигацию купил.

– Та-ак! – Отложив портсигар, Алтуфьев подозрительно уставился на коллегу. – Что-то не слышу в голосе торжества?

– Так, Владимир Андреевич, не с чего! – поежившись, развел руками Сергей. – Деньги у него не с грабежей – с пересортицы и прочих разных махинаций. В ОБХСС просили не вмешиваться – он в разработке у них. Да там этих ревизоров – целая шайка-лейка!

– Ясно… – Алтуфьев покачал головой. – Что дальше делать думаешь?

– Остальных проверю… ну, до конца чтобы… Хотя там уж и не осталось почти никого. Да! Участковые конюха нашли, с подводой. Недалеко здесь, в Зеленом Бору. Как раз на девятое мая в город ездил!

* * *

Пропавшую Женьку Колесникову искали всем миром. Как только узнали о пропаже, так и начали. Сначала в милицию позвонила Кротова, из магазина сельпо в Рябом Пороге, затем – почти сразу – лесник, Ян Викторович Эрвель. Он-то и посоветовал, где лучше искать:

– Я вдоль реки все просмотрел. Да там и плутать негде. Думаю, по заброшенным деревням надо пройтись, по старым просекам, по дорогам…

Так и сделали. Дорожкин с Ревякиным выехали тотчас же, вместе, прихватив с собой свободных от дежурства милиционеров, еще и Силаева нужно было выловить, он ведь тоже где-то в тех местах шатался. Вдруг да наткнется на пропавшую девушку? Не вышло бы чего худого.

По просьбе милиции бригадир с местной фермы собрал в Рябом Пороге сельский сход, на который пригласили и представителей леспромхоза – делянки-то находились рядом. Из бригады выделили четырех человек, еще вызвался Ванька Коньков со своим Трезором, да от леспромхоза, кроме людей, дали почти новый ДТ-75 с трактористом.

Поиск разделили на две группы. Одна, во главе с Дорожкиным, – к северу от болота и деревни, другая (старший Коньков) – с юга. Ревякин взял на себя связь и, так сказать, общее руководство, разместившись в кабине трактора – проехаться по старым лесным дорогам да просекам. Тракторист, к слову, оказался знакомым – Алексеев Степан, вихрастый парень из леспромхоза.

– Проедем по просекам-то? – глядя на трактор, засомневался Игнат.

Степан расхохотался:

– Конечно, проедем! Не машина – зверь. Да и в ремонте – проще лопаты.

– Ну, коли проще лопаты… Вперед!

Тракторист дернул шнур… застрекотал пусковой двигатель, ухнул, зарычал основной…

– Ну так поехали?

– Ага.

Ревякин поспешно забрался в кабину. Пустив из трубы дым и загрохотав гусеницами, трактор довольно ходко покатил по лесной дорожке. Двери не закрывали – не так жарко, да и видней. Время от времени по пути останавливались, выходили – кричали.

Пока Степан не хмыкнул:

– Нам, товарищ капитан, нету смысла кричать. Трактор тарахтит – мертвый услышит! Вот и потеряшка, если что, сама кричать будет. Нам услышать бы…

– Резонно, – согласно кивнул Ревякин. – Услышит – крикнет. Если еще есть силы кричать… Да! И не называй ты меня товарищем капитаном, так обычно начальство говорит, когда наказать хочет. Зови просто – Игнат. Кстати, мы с тобой ведь уже как-то знакомились. Года два назад, кажется… Ну, что? Куда двинем?

– Да пока по просеке, а там – заброшенная деревня, Глебовичи. Километров десять. И от Койвы туда недалеко, дорога раньше была, теперь заросла уж…

Плавно тронувшись с места, поехали дальше. Довольно урча двигателем, трактор словно ехал сам по себе, без всякого участия тракториста, как лошадь – Степан лишь иногда трогал руками большие рычаги-фрикционы, чуть подправляя машину.

– О! – Заметив что-то за деревьями, Игнат привстал на сиденье. – Ну-ка, ну-ка, останови!

Степан послушно заглушил мотор. Вылезли.

– Вон-вон, там!

Покричали… Сбегали… Никого!

– А ведь тут кто-то был, – осматриваясь, напряженно протянул опер. – Вон и следы… Кирзовые сапоги. Размер… примерно сорок пятый.

Тракторист хохотнул:

– Ну, таких сапогов да размеров – у каждого второго мужика. Не считая каждого первого…

– И все же, кто-то здесь был. И ушел, спрятался! Почему? Нас испугался?

– Да мало ли. Может, на рыбалку спешит.

Для Силаева размерчик был явно великоват, у того – сорок второй-сорок третий. Значит, не Силаев. А кто? Да черт его знает. Верно, кто-то из леспромхоза… или с реки, матрос с самоходной баржи – за водкой в Рябой Порог.

– А черт с ним, Степа. Едем!

Покатавшись еще часа два, искатели устроили перекур – немного подкрепились. У запасливого тракториста в узелке нашлись и хлеб, и сало, и редисочка с луком, и домашние – восхитительные – оладьи!

– Напекла тут одна… в дорогу… – не совсем понятно пояснил Степан и почему-то смутился.

– Два дня уже девчонка в лесу. – Ревякин прожевал оладушку и вытащил сигареты. – Будешь?

– Ого – «Друг»! Спасибо.

Оба закурили.

– Я вот думаю, не столкнулась бы она с Силаевым, – тихо протянул Игнат. – Тот ведь тоже где-то в этих местах может быть…

Степан хлопнул глазами:

– А что с Силаевым? Опять что-то натворил?

– Да не ясно пока. Найдем – спросим.

– Не. – Тракторист покачал головой. – Серега с девчонкой ничего худого не сделает. Наоборот даже. Хотя да – шалав он не любит…

– А кто их любит?

– Ой, есть такие! – вдруг расхохотался Степан. – Вот у нас мужик в бригаде работал вальщиком. Ломов такой. Да вы, верно, знаете… Так вот он бывает такого про баб наговорит, особенно когда подвыпьет… Ого-го! В годах уже, а молодым девкам проходу не дает. Раньше ему морду били, это в последнее время присмирел – старый, верно, стал… И то, бывало, как начнет хорохориться! Да все про баб, да с подковыркою, с матюжком… Честно сказать, противно слушать. Мужики ему и сказали, чтоб языком не трепал. Так обиделся – уволился. Он вообще лентяй. Главное, про замужних баб… такое… Ну, и про молодежь… Дескать, и так он ее, и эдак…

– А про Настю Воропаеву что-нибудь говорил? – Про отдельные поручения следователя Игнат все же не забывал. Да забудешь тут! Молодую ж девчонку убили. Закопали еще… Сволочи! Или, скорее, сволочь. Ла-адно, найдем изверга, сыщем! Никуда, гаденыш, не денется – дайте только срок.

– Про Настю? – протянул тракторист. – Это про убитую-то? Ну да, ее тоже не жаловал. Говорю же – всех. Еще приговаривал, что братца ее, Ваньку, не боится ничуть. И что Настю скоро… ну, что она ему… Да болтал языком просто!

Просто болтал… Игнат затушил окурок. А если не просто? Не только болтал, но и действовал. В пьяном-то виде Ломов очень даже несдержанный. Пристал. Пырнул в сердцах ножиком. Потом испугался – прикопал…

– Очкарика городского у парома побил – хвастал, – подойдя к трактору, оглянулся Степан. – Говорил, очкарики его с детства бесят. Потому что выпендриваются.

Вот тоже еще – конфликт с приезжим ученым. Ломов ведь тоже был на лесном озере в то время, когда погиб аспирант. Вместе с Силаевым – Сиплым. Вместе ли? Может, именно Ломов и убил аспиранта, а потом подставил Силаева, подбросив ему портфель? Все может быть… Нужно искать обоих! И свидетелей поискать – вдруг кто Ломова видел во дворе у Сиплого? Да Ломов мог и Гольцова заставить подбросить, или подпоил…

* * *

Конюха звали Евграф Тимофеевич, а фамилия была самая простая – Кольцов. В Зеленый Бор, на центральную усадьбу пригородного совхоза «Тянский», Пенкин добрался минут за пятнадцать, на черной прокурорской «Волге», предварительно созвонившись с председателем сельского совета. А что? Раз уж начальство машину дает – грех отказываться.

У двухэтажного деревянного здания с красным флагом сидел на лавочке суховатый седенький дедок в старорежимных галифе и соломенной шляпе, судя по виду – рожденный еще в прошлом веке, при царях. Сидел себе спокойненько, поглядывал на проходивших мимо девушек в летних платьях да покуривал «Беломор».

Завидев подъехавшую «Волгу», явно начальственную, сверкающую никелем и лаком, дедок выбросил окурок в урну и проворно подбежал к машине.

– Здравствуйте! Не подскажете, где тут у вас сельсовет? – выбравшись из авто, осведомился Пенкин.

Дед озадаченно сдвинул шляпу на затылок и задумался. «Волга» она – да – начальственная. Что же касаемо этого вот тощего парня в узеньких, как у стиляг, брючках – в глазах конюха он никак не тянул на начальство. Ну разве что на комсомольское… Хотя, может, из молодых да ранних? Иначе бы на такой машине не ездил… да еще с таким важным шофером! Судя по виду, генерал, а не шофер – одни усищи чего стоят! Как у Семена Михалыча Буденного.

– Да эвон, сельсовет-то, – махнул рукой дед. – А вы, стало быть, из милиции?

Сергей поспешно вытащил удостоверение:

– Следователь районной прокуратуры Пенкин, Сергей Петрович.

– Прокуратура-а-а! Вон оно как… То-то Антоновна говорила, секретарша наша, из сельсовета… А я, стало быть, Евграф Тимофеевич Кольцов, конюх. И чего я супротив прокуратуры согрешил?

– Да ничего вы не согрешили, – улыбнулся Пенкин. – Мне бы вам пару вопросов задать.

– Ой, здравствуйте! – выбежала на крыльцо пухленькая женщина неопределенного возраста в сером пиджачке поверх цветастого платья. – Из прокуратуры? Приехали уже! А я – Марья Антоновна, секретарь. Меня председатель просил…

– Нам бы поговорить где…

– Да вы идите за мной. У нас кабинет главного агронома свободный.

Кабинет в одно окно оказался маленьким и тесным, в нем едва помещались старый конторский стол, три колченогих стула и заваленный пыльными папками шкаф, выкрашенный казенной черно-коричневой краской. Обстановка в кабинете царила спартанская – без излишеств. Ни телефона, ни даже репродуктора; из украшения – лишь большой портрет В. И. Ленина в черной деревянной раме.

– Расположились? А я вот вам… водички… – Секретарша принесла графин и два граненых стакана. – Если вы, товарищ следователь, пообедать захотите, так у нас столовая хорошая рядом. Увидите – синий такой дом. Там пирожки…

Поставив графин и стаканы на стол, Марья Антоновна удалилась. Из гулкого коридора тут же донесся ее строгий голос:

– Товарищи, товарищи, не толпитесь! Сказала же, Иван Александрович в город уехал, на совещание. После обеда будет. Так, девушки, а вам что? Ах, свидетельство о рождении. Ну, проходите…

– Участковый меня уже спрашивал, – с виноватым видом конюх покрутил в руках шляпу. – Что, мол, я девятого мая делал. Так, в город ездил… Председатель мне подводу дал. Разрешил за комодом, а как же… Старуха моя, вишь, комод в городе присмотрела, фабричный! Вот я и…

– А что – девятого? – удивился Пенкин. – Ведь выходной день, магазины закрыты. Да и праздник.

– Так это… комод-то уж к Раковым привезли. Это родичи наши, дом у них на Советской, хороший такой дом, с палисадом. Я-то хотел Николая, шофера, попросить, он на грузовике у нас, да все ж решил сам съездить. С Николаем-то когда еще договоришься… А тут председатель лошадь разрешил взять. Вот я и поехал…

– Поехали, значит?

– Поехал, ага… Часа за два добрался!

– Вот что, Евграф Тимофеевич! Давайте-ка теперь все очень подробненько! Поняли?

– Ну, как не понять…

Рассказ конюха вышел довольно путаным и неровным, и тому имелась причина.

– Ну, употребил, врать не буду. Праздник же! Я, почитай, всю войну в партизанах, с Чайкиным… Знаете, небось, Ивана-то Аркадьевича? В колхозе «Путь Ильича» председателем нынче…

Как понял Сергей, «употреблять» конюх начал еще по пути, прихватив с собой заначенную от супруги «маленькую» – «Московскую Особую» ценой рубль сорок девять копеек.

Ну, маленькая, она маленькая и есть – едва-едва на дорогу хватило. И что было делать?

Заехать в «Чайную», вот что!

– Она ить как раз на пути. Думаю, надо пораньше, народ-то потом набежит – праздник!

– А «Чайная», значит, в праздник работала?

– Работала. Она и по воскресеньям иногда…

Вот там-то, в «Чайной», за кружечкой свежего пива и познакомился конюх с двумя. Те в уголке стояли, воблу шелушили и вроде как сговаривались что-то перевезти. Дед помощь и предложил.

– Оно, конечно, не сразу. Опосля, как выпили пару кружек, познакомились. Я их еще меню попросил прочитать – мол, не вижу. Хорошие люди оказались – снабженцы.

Как выглядели «снабженцы», конюх, увы, пояснил без всяких подробностей. Помнил, что один в возрасте – грузный, седой. Второй – молодой, верткий, небритый.

– Лица? Не, точно не помню – подслеповат, ага… У одного вроде широкое, у другого – узкое. Нос? Глаза? Не-е… не скажу… Одеты? Да как все. О! На самые глаза – кепки. Узнать не смогу – вижу плоховато.

Подпоив конюха, «снабженцы» тут же и сговорились насчет подводы.

– У них это… с собой еще водка была. Ну, праздник же!

Евграф Тимофеевич и не заметил, как уснул, да так крепко, что мало что помнил. Проснулся уже ближе к вечеру, в своей же телеге. Оклемался да поехал к Раковым за комодом.

– А где проснулись-то?

– Да на бережку, у речки…

– А знакомые ваши, они и без вас могли, куда надо, съездить?

– Могли… Катька – кобыла смирная.

– Так-так… – задумался следователь. – А ну-ка, давайте-ка, Евграф Тимофеевич, вспомним-ка поточнее, где именно – «на бережку»?

– Так у старой пристани, где березы. Ой, еще вспомнил – правая рука у грузного забинтована была. Сказал, поранился.

– А где забинтована?

– Да вот этак… по всей ладони.

– Еще вопрос, – следователь склонил голову набок. – Евграф Тимофеевич, они сразу на ваше предложение согласились? Ну, что-то там перевезти?

– Так, говорю ж, не сразу. Сначала выпили. Потом уж…

– И вы, значит, сразу же согласились?

– Дак, а чего ж добрым людям не помочь? Ну и… – Шмыгнув носом, конюх как-то виновато потупил взор, словно нашкодивший школьник. – Ну и это, рубль сразу дали… десятку. Если по-старому… Может, для кого и небольшие деньги, а все же на дороге-то не валяются!

– Ну, да… Так, узнать не сможете?

– Говорю же – подслеповат…

– А они о том знали?

– Кто-о?

– Ну, эти ваши знакомцы.

Евграф Тимофеевич развел руками:

– Говорю же, меню попросил прочитать.

Осмотр подводы тоже ничего не дал, да Пенкин и не надеялся – все-таки прошло уже два месяца.

Вернувшись в город, следователь все же заехал к реке, на старую пристань, да там и остался, отпустив водителя:

– Вы поезжайте. Я потом в прокуратуру сам доберусь.

На бревнах, на вымоле, разместились трое пацанов с удочками. Двое – лет по десять, один – чуть постарше, белобрысый, веснушчатый.

– Хоть что-то здесь есть? – подойдя, недоверчиво хмыкнул Пенкин.

– Как когда. – Сдвинув на затылок кепку, белобрысый солидно поплевал на червя. – Бывало, как пойдут – и окуни, и уклейки. А бывало, сидишь целый день, и хоть бы какой-нибудь толк, поганый ерш! А вы, дяденька, тоже рыбак?

– Так в детстве тоже здесь ловил. Давненько уже, тому лет десять. Так тогда здесь такие щучки водились! – Улыбнувшись, следователь показал руками примерный размер «щучек» – вышло около метра.

– Да ну! – недоверчиво прищурился пацан. – Сейчас тут щук… ну, бывает иногда…

– А вы тут всегда ловите?

– Так живем рядом. Так каждый день почти.

– И на девятое мая ловили?

– На девятое? – Закинув удочку, мальчишка озадаченно покачал головой.

– Да были, – подсказал тот, что помладше. – Там, под березами, еще какой-то дед спал, пьяный. Я помню, у меня тятенька тож в тот день выпимши был, аж с утра.

– Ага – дед, – радостно покивал Пенкин. – А что, он потом сам ушел, дед-то?

– Не-е! Телега за ним приехала. Мужики какие-то. Верно, родня. Взяли под руки – да на телегу. Хорошая такая телега, с машинными колесами. Там солома еще… Вот они его – и на солому.

– А что за мужики?

– Так обычные. – Парнишка пожал плечами. – Мужики как мужики. В плащах брезентовых, в кепках. Да я особо-то не присматривался – как раз клюнула. Плотвица! Пока вытаскивал, потом оглянулся, а их уж и нету. Уехали.

– А мы еще раньше ушли, – припомнил белобрысый. – А вам, дяденька, тот дедок – тоже родня?

– Ага… Пятерка у него в тот день пропала. То ли выпала, то ли пропил, то ли вытащили!

– А и так и эдак может, – засмеялся младшенький. – Дед-то пьяной был.

– И мужиков тех ты узнать не сможешь?

– Так особо-то не приглядывались. Да и далековато.

И впрямь – далековато. От старой пристани до рощицы навскидку – метров сорок, а то и все пятьдесят.

– А как же вы деда-то разглядели? Ну, что пьяный?

– Так мимо же шли! Он уже храпел. О! Еще у одного из тех мужиков вроде рука забинтована была… Точно! А вот правая или левая – не скажу.

* * *

– Повезло деду, – выслушав, резюмировал Алтуфьев. – Могли бы и прибить от греха. Скинули бы труп в речку… Но осторожные. Все же решили подпоить…

– Да и мальчишки…

– Ну да…

– Я вот думаю, примерные портреты преступников мы уже имеем, пусть пока и нечеткие. – Пенкин побарабанил пальцами по лежащей на столе папке. – Их двое. Один – думаю, главный – пожилой, но еще крепкий, сильный. Его напарник – молодой и – как говорили – верткий. То есть сангвиник или холерик, если по темпераменту. А такой ведь что-нибудь может наворотить! Потому как несдержан. Вот, думаю, сводки просмотреть…

– Давай. И хорошо бы рыбаков опросить, не мальчишек, а взрослых. Кто там еще рыбачил? – Владимир Андреевич пригладил волосы. – Рука, говоришь, была забинтована?

– Ну да, правая.

– Поликлинику, медпункты проверь. Мало ли, вдруг кто в начале мая обращался…

* * *

Дровишки, заразы этакие, никак не хотели гореть! Ну, так дождь же недавно прошел, целый ливень. Вот и вымокли. А где сухих найдешь? Сами-то промокли – хоть выжимай. Хорошо, хоть изба более-менее попалась. Крыша, конечно, текла, но не сильно. А вот печка никак не растапливалась! Может, не в дровах дело? Может, тяги нет?

– Кур-рад! – Выругавшись, Лиина взяла складной ножик и вновь попыталась расщепить старое полено.

Да куда там! Не дерево – сталь. Тут бы не ножиком – топором. Однако кто ж в научную экспедицию с топором ходит? Да и долго задерживаться не планировали – дождь помешал. Ладно, дорога раскисла, так еще и разлился ручей – не пройти! А надо бы перебраться, судя по карте, так гораздо быстрее будет, если по старой просеке. Вот парни, как дождь унялся, пошли к ручью – посмотреть, проверить, может, спала уже, может, где-то можно перейти? Вплавь не выйдет – течение бурное, камни, да и водичка студеная.

– Да, по старой просеке, – сев на лавку, прикинула маршрут Лиина.

Деревня называлась Озруя, правда, некоторые говорили – Озоруя. Неправильно! Озруя, не от слова «озоровать», в смысле баловаться, а от «озоргл» и «уйя» или «ойя», «овес» и «ручей» по-вепски, «Овсяный ручей» в переводе. Странное сочетание. Интересно, почему так назвали? Спросить бы, да не у кого – деревня уже лет пять как считается нежилая. Нет, насильно никого не выселяли, просто сначала закрыли ферму – в Лерничи перевели, потом отключили электричество, автолавка перестала ездить… Жителям квартиры в Озерске предложили, а кто хотел, и помощь в перевозке домов. Вот почти все и переехали. Кто в Лерничи, кто в Озерск. Да немного тут и жило народу – всего-то с десяток домов. На двух избах, кстати, висели замки, и окна не заколочены, и огороды прополоты – картошка вон вылезла, морковка, лучок… Значит, не совсем все заброшено – навещают. Да что там, лесник же говорил – летом здесь две семьи живут. Правда, не все время подряд, а так, наездами.

Да как же эту чертову печку разжечь! Похоже, и впрямь нету тяги. Значит, лучше уж на улице, во дворе, разложить костерок по-туристски… Вот разве что последний раз попробовать…

Отколупнув ножичком несколько щепок, Лиина еще собрала кору, растрепала, расшелушила, составила в печке домиком, обернулась, пошарила по самодельному буфету с давно вывалившимися стеклами. Искала бумагу, любую – старые газеты, книжки… И вот – нашла! Подстеленную на полочку «Пионерскую правду» за июнь шестьдесят второго года. На газете, видно, стояли стопки и чашки, навряд ли сервиз – в деревнях такого не водилось. А водились синенькие, толстого стекла, рюмочки, любовно называемые «лафитничками». Такие рюмочки до сих пор стояли в буфете у тетушки Анны-Лизы в Сетумаа.

Аккуратно разорвав газету, девушка нагнулась над печкой и чиркнула спичкой… Миг – и заплясало веселое пламя! Разгорелись щепочки, занялись, затрещали – тут надо дровишки успеть подложить, быстренько и аккуратно…

Старые дрова – нашлось немного в сарае – вспыхнули неожиданно быстро, загорелись ровным и сильным жаром. Лиина быстро скинула штаны – посушить, осталась в одной длинной, с закатанными рукавами рубашке в крупную черно-желтую клетку.

– Гори-гори ясно! – глядя на разгоревшийся огонь, радостно воскликнула девушка. – Чтобы не погасло!

Скоро должны и ребята прийти – обсохнут у огня, можно будет разогреть тушенку, а в случае чего и заночевать, если снова начнется ливень! А такое могло быть – над дальним лесом погромыхивало, и небо снова затянули низкие фиолетовые тучи. Конечно, в такую непогоду лучше сидеть в избе у жаркой печки, нежели шляться по лесным тропкам. До старого-то кордона километров пятнадцать, в этот раз далеко ушли. Спасибо, Ян Викторович подсказал, как добраться, на карте-то оно одно, а на самом деле – совсем другое.

Подкинув еще пару полешек, Лиина расстелила на лавке, под окном, карту. Вот здесь никакой дорожки не обозначено, а она есть… А здесь, наоборот, – нету. Жаль, местных не застали! Было бы неплохо поговорить…

Снаружи вдруг послышались шаги. Девушка обрадовалась и быстро распахнула дверь – наконец-то вернулись ребята, Иван и Тынис!

– Долго же вас носило!

– Хо? Тут есть кто-нить? То-то я и гляжу – дым…

Нет… не ребята…

Голос оказался незнакомый, грубый… как и показавшийся на пороге мужик – немолодой, грузный и крепкий, с седоватой щетиной и широким наглым лицом. Серо-зеленая леспромхозовская роба, кирзовые сапоги, засаленная кепка на голове. За спиной – котомка. Кто он – охотник, рыбак?

– О! Голоногая! Ты тут одна, что ли, кукуешь?

Курад!

Вот тут-то Лиина и вспомнила, узнала того самого хамоватого типа, что обозвал ее еще в Озерске у автостанции!

– Нет, не одна. – Девушка сделала шаг назад, к печке.

– А хорошо тут – тепло, – неожиданно ухмыльнулся мужик. – Я смотрю, ты уже и разделась… Молодец! Самогонки хошь?

– Чего?

– А вона! – Усевшись на лавку, незваный гость проворно развязал котомку, достал оттуда початую бутылку с мутноватой жидкостью и завернутый в тряпку шмат сала. – Хорошая! У Салтычихи брал. И сальцо! У меня и стопочка есть, и ножик…

Стопочка оказалась жестяная, от фляжки, а ножик – настоящая бандитская финка с наборной плексигласовой ручкой!

– Ну, за знакомство… – Мужик выпил, крякнул и шумно занюхал самогон рукавом. – Меня Ломом кличут. Ну, ты пей или чего?

– Я вообще-то не пью, – возмущенно отмахнулась Лиина. – И вообще, мне пора скоро…

Девушка подалась к висевшим на печке брюкам…

– А ты не спеши одеваться-то, не спеши…

Вскочив с лавки, мужик грубо схватил студентку за руку и полез рукой под рубаху…

– Тощевата, ну да ладно – сойдешь…

– Да я… Пусти! Пусти, говорю! Больно…

– Больно ей… ух…

Лиина попыталась вырваться – куда там! Все равно что оттолкнуть экскаватор или бульдозер.

Куда там!

Распаленный негодяй заломил девчонке руку, с треском рванул рубашку. Посыпались, отлетели пуговицы, обнажилась грудь – небольшая, трепетная…

Курад!

Что же делать-то?

Курад…

– Стой, стой! Не так грубо… Ты самогон обещал!

Лиина вдруг перестала вырываться – наоборот, улыбнулась.

– Обещал – налью, – несколько обескураженно отозвался насильник. – Раз уж так пошло… За грубость извиняй. Выпьем.

– Сначала – за знакомство. А уж потом…

– А ты сказала – не пьешь!

– Передумала! Раз уж Салтычихин…

– Да говорю же! – Мужик вручил ей стопку. – Держи! А я налью… Слышь, голоногая… А ты мне нравиться стала! Молодец. А то кобенилась… Ну, давай! Пей!

– Ага…

Вместо того чтобы выпить, Лиина резко плеснула самогонкой в глаза насильнику. Тот отпрянул, зарычал, словно раненый медведь. Протер глаза и довольно проворно бросился за выскочившей в дверь девушкой…

– Су-ука! Убью!

Ага, убьешь… Ты поймай сначала!

Она бежала легко, как на стадионе, босиком по мокрой траве. Не добегая до леса, резко свернула к избам, потом – к старой бане… Оглянулась – преследователь орал где-то за сараем…

И бросилась в высокую траву – затаилась…

– Убью-у-у! А-а-а! Городские! Убью-у-у!

Из лесу уже выходили ребята – Тынис с Иваном. Через плечо у Тыниса висел фотоаппарат – старая еще довоенная «Лейка». Как всегда.

– Парни! Уходите! У него нож! – замахала руками Лиина.

Насильник ухмыльнулся и, перехватив финку, направился прямо к ней.

И парни – тоже.

Кто быстрее – вот в чем сейчас был вопрос. Впрочем, и девушка не сидела на месте – рванула с места, только пятки засверкали – олимпийский чемпион обзавидуется! Попробуй догони…

Еще и остановилась, застегнула рубашку на пару оставшихся пуговиц. Обернулась, подначила:

– Эй, ты где там? Что так медленно-то? Курад…

Теперь можно было… Теперь-то Лиина никого не боялась – ведь она была не одна! Видела, как ребята выдернули из старого плетня колья.

– Лиина! Держись!

Седой оглянулся. Снова зарычал, замахал финкой. Студенты спокойно подошли к нему с двух сторон, с кольями.

– Тынис! Снимай! – быстро сообразила Лиина. – Все фиксируй!

Тынис живо расчехлил камеру, взвел затвор и нажал на спуск…

И тут вдруг со стороны леса послышался рокот двигателя. А вот и трактор – серый ДТ-75 с распахнутыми настежь дверцами…

– Хо! Леха! Соколов! – убрав финку, неожиданно обрадовался насильник. – Слышь, Леха, а нас тут городские обижают, ага…

Словно бы тракторист мог его услышать!

Не услышал – увидел. Трактор остановился, заглох… Только вот, кроме тракториста, там был еще кто-то…

– Вот так встреча! – выпрыгнул из кабины Ревякин. – Никак гражданин Ломов. Ты-то мне и нужен.

– А я че? Я ниче… Это они вон, с кольями! Гражданин начальник, прошу отметить! Ишь, взяли моду… ишь… А эта еще, змея голоногая, прямо мне в рожу плеснула! Обидно, да-ак… Прошу отметить вдвойне.

Запричитав самым плаксивым голосом, Ломов как-то вдруг стал меньше ростом, попятился, этак бочком, бочком… И, резко оттолкнув Тыниса, со всех ног бросился в лес!

– Стой! – Ревякин выхватил табельный «ПМ». – Стой, стрелять буду!

– Ловите его, дядя Игнат! – закричал Тынис. – Мы поможем. Уж не уйдет!

Махнув рукой, оперативник сунул пистолет в наплечную кобуру и кинулся следом за беглецом. За ним тут же рванули ребята… и Лиина. Она-то бежала быстрее всех – босая!

– Не уйдет! – усмехнулся на бегу Иван. – Там, впереди, Рябой ручей разлился. А этот не знает!

Там Ломова и взяли. Он бестолково метался на берегу разлившегося после ливня ручья, видать, и в самом деле не знал…

– Стоять! Ломов, ты меня знаешь – я шутить не буду.

– Да ла-адно, начальник, твоя взяла…

Так вот и взяли. Только финки при нем уже не было. Скинул, гад… Или, как сказала Лиина, – курад.

Вечером поисковики вернулись. Кто – домой, в Лерничи, а кто – на станцию юннатов, в лагерь на старый кордон. Поужинав кашей с тушенкой, Дорожкин повез Ломова в Озерск. Все, как положено, – в наручниках, в коляске милицейского «Урала».

– Да за что же в наручниках-то, гражданин начальник? – ерепенился задержанный. – На пароме же все знакомые… Что скажут? Ну, сними, а? Не убегу же я.

– Что скажут, то и скажут. – Дорожкин работал участковым уже пятый год, несмотря на свою молодость, а потому, как тертый калач, на подобные просьбы не реагировал. Плавали – знаем.

– Ага, сними… Потом ты с парома в озеро, а я – ныряй следом? Нет уж.

– Не, ну, начальник! А что мне клеят-то? Вы эту девку-то худую не слушайте, мало ли что она наговорит! Между прочим, первая ко мне прицепилась, самогонки просила. А я чего – налил… И ничего с ней не сделал, граждане начальники! Ничего! А вот она, змеища голоногая… да дружки ее… Я же, можно считать, пострадавший!

– Разберемся. – Поправив фуражку, Дорожкин завел мотоцикл, забрался в седло. – А задержали тебя за неповиновение сотрудникам милиции. Нечего бегать было! Тоже мне, марафонец выискался!

Лиина, конечно, обсказала, как дело было. Но тут уж, как ни крути, у Ломова – презумпция невиновности, прямых-то свидетелей нет! Недобрый-то умысел еще, поди, докажи. А все сомнения трактуются в пользу подозреваемого.

Ладно, пока по административке – на сутки, тем более из прокуратуры просили. Так чего ж не угодить?

Участковый обещал прибыть к утру, так сказать, на смену Ревякину – тот не собирался прекращать поиски и ночью.

– Ночью еще и лучше – костры будем жечь, издалека видно! – Доев кашу, Игнат поставил алюминиевую миску на стол и облизал ложку. – Где тут у вас помыть можно?

– Да дежурные вымоют, Игнат Степанович, не беспокойтесь, – грустно вздохнула начальница, Анна Сергеевна.

Ее настроение можно было понять: как-то не складывалось нынче с лагерем. То убийства, то вот пропажа… Хорошо еще не ребенок пропал, а вожатая – девушка взрослая. Да и не пропала вовсе… Найдется. Должна найтись!

– Дядя Игнат… – рядом с опером на лавку тихонько подсел Коля – человек не чужой. – Я вот думаю, зря мы вдоль реки не искали. Ну и что с того, что лесник там все осмотрел! Может, чего и не заметил. Может, Женя выкупалась, да ногу подвернула – там ведь камни. Нет, все же надо бы у реки посмотреть.

– Завтра посмотрим. – Резко поднявшись на ноги, Ревякин махнул рукой трактористу. – Ну, что Степан, подкрепился? Тогда заводи свой «фордзон», поедем на просеке костры жечь!

– Это запросто. – Тракторист надел кепку и ухмыльнулся: – Если что, у меня и фара-искатель имеется! Не фара – прожектор!

Эта вот фара и помогла.

Остановившись у поворота на просеку, Степан пошарил ярким лучом по кустам и тронулся было дальше…

– Стой! – вдруг напрягся Игнат. – Кажется, сверкнуло что-то. Вон там, за деревьями… А ну-ка, двигатель заглуши. О! Слышишь? Кричит кто-то!

Ревякин тоже закричал, выскочил из трактора, замахал фонариком:

– Эгей! Эг-ге-гей!

И точно: в ответ послышались крики – тонкий девичий… и мужской!

– Степ, посвети! Чтобы знали, куда идти. Ага… Эге-е-ей!

– Вона!

В ярком свете фары-искателя вдруг появились две фигуры. Вот так вот резко взяли и возникли – вышли из леса. Надо сказать, еле шли. Один тащил другого, вернее сказать, другую…

– Она! – радостно признал Игнат. – Ну, нашлась-таки потеряшка, теперь гора с плеч. А кто это ее… Никак Силаев?

– Силаев. – Тракторист прищурился и закивал. – Он самый и есть. Говорил же, Серега девчонку не обидит!

Ох, сколько радости было в лагере! Женька, потеряшка, нашлась! Жива. Здорова, правда, хромая. Сильно подвернула ногу, еще и о камни ударилась. В реку упала! Вызванный из Лерничей фельдшер, осмотрев девушку, забинтовал ногу, помазал, где надо, йодом и прописал полный покой.

– Перелома вроде бы нет – просто вывих. Однако могут быть трещины в ребрах… Болят ребра-то, Женя?

– Ой, болят… И ребра, и нога… Если бы не Сергей, не знаю, как бы и выбралась. Спасибо – вытащил, дотащил… Дядя Игнат, мне вам надо кое-что рассказать…

* * *

Женька оклемалась быстро, дня через два, правда, это было уже не на старом кордоне, а в Озерске – пребывание детей и педагогов на станции юннатов закончилось. Да и планировалась-то всего одна смена. Вот, может быть, на следующий год…

Юннаты о закрытии смены жалели: все-таки было здорово, несмотря ни на что. Начальство же, как Анна Сергеевна Розова, так и сам товарищ Говоров, откровенно перевели дух! Ну, наконец-то все закончилось. Правда, все, что случилось плохого, с деятельностью организаторов станции не было никак связано, но… Мало ли что могли подумать в гороно или в райкоме? Пока, слава богу, ничего такого не думали – отпуска…

Женькину франтоватую «Вятку» пригнал в Озерск лично Ревякин, а до того мотороллер благополучно простоял у гати, и ничего с ним не сделалось.

За юннатами в Лерничи прислали автобус – тот самый щегольской синий с белым, «КАВЗ-651», с острым, как у своего прародителя «ГАЗ-51», капотом. На этом автобусе когда-то ездил Костя Хренков, нынче же за рулем был сам завгар, товарищ Колесников, именно с ним и договорился директор Дома пионеров.

Слава богу, никакого перелома у Женьки не случилось, как и трещин в ребрах – просто сильный вывих и синяки, так что местный фельдшер действовал правильно, за что удостоился похвалы от заведующей кустовой больницы Валентины Кирилловны.

Обо всем случившемся бывший за начальника отделения Ревякин доложил в прокуратуру. Хотел, конечно, лично Алтуфьеву, да тот уехал по делам в Ленинград. Пришлось рассказывать какому-то молодому следователю – Менкину или Пенкину. Тот выслушал внимательно, задал пару уточняющих вопросов и обещался все в точности передать.

– Спасибо большое за информацию. Не сомневайтесь, все передам. Да, еще раз… Значит, Ломов этот у вас в КПЗ по мелкому хулиганству? – Голос в трубке звучал вежливо, но напористо.

– Да, все так, – подтвердил Игнат. – Силаев тоже в камере. Так что оба подозреваемых – у нас.

– Очень хорошо! А Владимир Андреевич к вам выедет сразу же, как только вернется из Ленинграда. Предварительно позвонит.

Попрощавшись, следователь повесил трубку.

– И вам не хворать. – Выйдя из-за стола, Игнат прихватил из висевшего на спинке стула пиджака красную пачку «Друга» и вышел на улицу – покурить, да и вообще немного развеяться, погода-то – загляденье! Небольшие облака, солнышко, тепло, но без зноя.

Честно сказать, Силаева в камеру сажать не хотелось. Но пришлось. Все-таки у него нашли улику – портфель, о происхождении которого сам Сергей ничего пояснить не смог. Или все же – не захотел? Тут пока все сложно… Да, Сиплый, по сути, спас молодую девчонку: вытащил из реки, привел… Но – портфель! Если кто и подбросил, так надо искать.

Оперативник едва успел чиркнуть спичкой, как к скамеечке подошел высокий парень в белой, с короткими рукавами рубашке и модных темных очках – Мезенцев Максим.

– О! Здравствуй, Максим. – Ревякин протянул ему руку. – Как сестра?

– Да ничего. На «Вятке» своей гоняет уже. А вообще зубрит. Поступать скоро.

– Все так и хочет в педагогический?

– Ну да, на истфак.

Пожав плечами, Максим уселся рядом и, искоса взглянув на собеседника, понизил голос:

– Игнат, я к вам по делу пришел.

– Ну-ну? – напрягся Ревякин. – Решил все-таки к нам, в милицию?

– Нет, пока не решил… Я про другое. Про Силаева кое-что узнал. В Тянске.

– Так-так. – Игнат оглянулся по сторонам. – А ну-ка, давай в кабинет…

Выслушав парня, опер покачал головой:

– Значит, говоришь, несправедливо осудили?

– Это не я, а та девушка… Лапикова Татьяна. На нее надавили тогда…

– А сейчас она, значит, готова выступить? – Поднявшись на ноги, Игнат подошел к окну и пошире распахнул форточку. Обернулся. – Знаешь, все эти суды, пересуды, апелляции – это такая головная боль! Ты себе даже не представляешь.

– Но ведь человека же несправедливо… Нет, вы не думайте, я не из-за того, что он Женьке помог. Но если так, как говорит Таня… справедливость-то должна в жизни быть, мы же не в Америке какой-то!

– Погоди-погоди, Макс, не горячись! – Ревякин похлопал парня по плечу. – А знаешь, что? Мы об этом прокуратуру спросим! Алтуфьева Владимира Андреевича.

– Алтуфьев? Так он приедет?

– Приедет. Ты ему все и расскажешь.

* * *

С приятелем из прокуратуры Алтуфьев встретился в скверике рядом с учреждением. Обнялись, сели на лавочку.

Разговор вышел весьма неожиданный. С одной стороны, открывалось местечко в Кохтла-Ярве, как раз осенью там уходил на пенсию один из помощников прокурора. Помощник, не следователь. Скучно, конечно, но…

С другой стороны…

– А вообще, тухлое это для тебя дело, – неожиданно заявил приятель. – Я вот недавно узнал – специально навел справки. Ты в курсе, что ваш Тенякин уходит? Сразу после отпуска.

Владимир махнул рукой:

– Так он каждый год уходит. И все после отпуска. На пенсию, говорит, внуков нянчить.

– Так вот, на этот раз – точно уходит, – безапелляционно заявил приятель. – Можешь мне поверить – дело решенное. И на его место прочат тебя!

– Хм…

– Да ты погоди, не хмыкай. И здесь, у нас, и у вас, в горкоме, точно такое же мнение. Первый ваш, Левкин, кажется, тебя хвалит. Говорит, деловой да хваткий. Так что, какая тут к черту Эстония! Коли есть мнение, никто тебе перевод не подпишет. Да и сам подумай – районный прокурор! Это тебе не помощник в Кохтла-Ярве! У черта на куличках… Марта неужели не поедет?

– Не в жене дело – в дочке… В школу ей, в первый класс, в эстонскую бы надо…

– Ну, уговаривай. А мы, со своей стороны, супруге твоей с работой поможем. Там у вас на металлургический завод начальник юротдела требуется. Зарплата – ого-го! Больше тебя получать будет!

– Да не в зарплате дело.

Весь в сомнениях, Владимир Андреевич попрощался с приятелем и, спустившись в метро, поехал в Автово. Хотелось отвлечься от нежданных вестей – привыкнуть, обдумать спокойненько, а пока присмотреться к загадочной тетушке погибшей Насти – Ираиде Федоровне Векшиной, бухгалтеру городского торга. Местные опера вообще-то ее уже опросили – ничего конкретного женщина, естественно, показать не смогла. Ну да, была двоюродная племянница из деревни, как-то приезжала, давненько уже… Нет, в конце мая не заходила, раньше была. О том, что Настя погибла, со слов оперов, Ираида Федоровна не знала – вот ведь, отношения с родственниками! Просто нет слов. Ну и незачем ей пока знать.

Торг… Торг… Очень уж удобное место работы! Много чего можно провернуть, еще больше – узнать. Снабжение-то у нас централизованное – что там в подведомственный Тянск направили, сколько, куда?

Почему-то чувствовал Алтуфьев, как в детской игре – тепло, теплее, горячо! Пока, правда, ничего на Векшину не было, даже подозрений, – откуда? Ну, убили племянницу – тетушка-то тут при чем?

Однако раз уж довелось выбраться в Ленинград, так почему бы… А может, у тетушки Ираиды какие-никакие связи в Тянске остались? А родственники деревенские о том ни сном ни духом. Такие уж отношения, чего уж…

Выйдя из метро, Владимир Андреевич первым делом позвонил в торг – убедился, что Векшина на работе. После чего быстро отыскал нужную улицу и, подойдя к парадному, широко улыбнулся сидевшим на лавочке старушкам:

– Можно, я с вами тут присяду? Подожду.

– А сидай, милок. Чай, места хватит.

Судя по говору – бабушки были выходцами из деревни, что и понятно: окраина, серая пятиэтажка. Это вам не Невский проспект, не какая-нибудь двадцатикомнатная коммуналка. Вот там «коренные ленинградки» живут, даже лучше сказать – «петербурженки», к тем совсем другой подход нужен. С этими же чем проще, тем лучше!

Старушек было две. Обе седенькие, в одинаковых цветастых платках и коричневых бесформенных юбках. Одна – худая, остроносая, вторая, наоборот, – пухленькая. На худой – красивый модный жакетик, пухленькая – в зеленой кофте с большими перламутровыми пуговицами.

Алтуфьев вытащил из портфеля купленный в Доме книги альманах «Мир приключений» за 1966 год (чисто случайно повезло!) и, искоса глянув на старушек, раскрыл, якобы углубившись в увлекательную повесть «Конец полковника Тулбиса»…

Ну как же с таким-то интеллигентным мужчиной и не поговорить?

– А вы, я извиняюсь, кого ждете? – уважительно перешла на «вы» пухленькая.

Следователь оторвался от книги и тяжко вздохнул:

– Да если бы не жена – не ждал бы. Это ей шифоньер модный нужен, не мне!

Старушки переглянулись.

– А-а! Так вы, верно, Ираиду из сорок шестой квартиры ждете!

– Ну да, ее… Ираида Федоровна.

– Она много кому достает! Жить умеет, – покивала худая. – Правда, с мужиками не везет, потому как гордячка! Ходит – вся из себя такая фифа. Вот нормального-то мужика и нет – не замужем.

– А че ж нет-то? – вновь вступила пухленькая.

– А ты про Игорька, что ли? – худая презрительно махнула рукой. – Так это же не мужик – хахаль! Или по-современному – ухажер!

– А вы его знаете? – быстренько спросил Алтуфьев. – Ну, Игорька этого? Верно, с работы?

– Не, не с работы…

– А может, и с работы… Они как-то на торговской «Волге» приезжали, я видела…

– Говорю тебе – не с работы. Не из города он, не ленинградский – из области. – Худая бабуля поболтать была очень даже рада, тем более перемыть косточки «фифе» Ираиде и ее ухажеру. – Я еще раньше заприметила: сядет этот Игорек на лавку покурить, окурок да мусор из карманов разный куда попало выбросит, а ленинградцы бы в урну кинули.

– А, так я его, верно, видел! – обрадованно воскликнул Владимир Андреевич. – Здоровый такой, наглый.

– Наглый, это уж точно. – Старушки закивали наперебой. – Только не здоровый, а вертлявый такой, тощий. И это… сидел он…

– Сидел? – удивился Алтуфьев. – Это он вам сам сказал, что ли?

– Ага, скажет он, как же. Как-то на корточках у подъезда сидел, курил! А на корточках-то только сидельцы и сидят – затюремщики.

– Один раз мусор из карманов вытряс… на траву, на клумбу… – продолжала худенькая. – Бумажки разные, фантики, билеты трамвайные и на поезд, в общий вагон. Маленький такой, картонный… за три пятьдесят…

– А станцию? Станцию не запомнили?

– Да в области где-то… – Старушка задумалась. – Тосно, что ли… Или Сланцы…

– Дороговато что-то для Тосно – три пятьдесят! – засомневался Алтуфьев. – Может, Тянск?

– О! – Старушка всплеснула руками и засмеялась: – Точно – Тянск! Он и есть.

Глава 10

Тянск, Озерск и окрестности. Июль 1967 г.

– Да, в тот день я ездил на рыбалку. На озерко у Рябова Порога, там клев хороший… – Силаев кусал тонкие губы. – А что, нельзя?

Тощий, с вытянутым лицом, он и обликом своим, и поведением все еще оставался там, на зоне, и все никак не мог поверить в свою свободу. И что вести себя на свободе нужно совсем не так…

– Три, – вдруг улыбнулся Алтуфьев. – Сергей, ты три раза подряд произносишь «а что, нельзя»? Причем ни к селу ни к городу, не в обиду будет сказано.

Сергей дернулся, нахохлился, словно выбравшийся из лужи воробей:

– А что, нельзя?

– Четыре… – хмыкнул следователь.

Владимир Андреевич, конечно, хорошо понимал, что сейчас чувствует недавно освободившийся из мест лишения свободы Силаев. Он в любую секунду ждет подвоха! Особенно от следствия. Как сапер: ошибешься – и опять… ну, не на смерть – на зону. А там не сахар, далеко не сахар… Вот и Сергею Силаеву, Сиплому, обратно не очень хотелось. Отсюда и нервозность, и озлобленность, недоверие буквально ко всем.

Покачав головой, Алтуфьев вытащил портсигар:

– Кури. Ты ведь куришь?

Они сидели в кабинете Ревякина – стол, три стула, сейф. Еще шкаф и большой портрет Ленина на стене.

– Курю… Спасибо… Ой! – взяв сигарету, замешкался Силаев. – Что это у вас, «Памир», что ли?

Следователь пожал плечами:

– Я его с армии курю – привык. А ты, значит…

– Да нет, спасибо и на том, – неожиданно улыбнулся Сергей. – Просто я думал – такие только на зоне.

– Ну, видишь, не только… А, впрочем, Игнат Степанович скоро заглянет. У него «Друг» кажется…

– Игнат Степанович – это опер местный? Здоровый такой, да?

– Ну да, не хилый. Да ты уж всех тут знаешь.

– Пока только Дорожкина, участкового. Остальных – так…

Алтуфьев чиркнул зажигалкой. Оба закурили.

– Господи… Вот же я дурень! – Владимир Андреевич вдруг хлопнул себя по лбу и расхохотался. – Совсем забыл… Тут тебе передачку передали… почему-то через меня. Вон, на стуле пакет. Правда, насчет сигарет – не уверен. Сейчас поглядим…

– Передачка? – озадаченно моргнул Силаев. – Мне-е?

– Тебе! От Жени Колесниковой. Девушки, которую ты из реки вытащил.

– А-а! – Сергей улыбнулся открыто и вполне искренне, без всяких задних мыслей и какой-нибудь там фиги в кармане. – Хорошая девчонка. И умная. Мы с ней, пока шли, много о чем поговорили.

– О чем же?

– Да о всяком. О книгах, о музыке… о поэзии… Знакомых общих вспомнили. Кстати, как она?

– Да оправилась.

– Ну и хорошо.

Выпустив дым, парень так и продолжал улыбаться… Правда, докурив, вдруг нахмурился:

– Вообще-то я таких девчонок не очень… Но Женя – классная!

– А каких «таких»? – тут же переспросил следователь.

Сергей замялся:

– Ну, таких… шалавных…

– Это Колесникова-то шалавная?!

– Да я не про нее вовсе! – растерянно отозвался Силаев. – А про тех, кто… Ну, вызывающих…

– Эх, Сергей, Сергей. – Владимир Андреевич покачал головой с укоризной. – Ты пойми, если девушка надела мини-юбку и модную блузку, да даже бикини – это вовсе не значит, что она шлюха. Она просто хочет выглядеть модно. Потому как девушка! У меня, вон, супруга иногда и шорты надеть может. А, между прочим, целый майор!

– Да я не знаю, как и сказать… просто был у меня случай… – начал было Сергей, но тут же замолк, почему-то расхотел продолжать.

– Давай-ка мы твой случай чуть позже рассмотрим, идет? – Владимир Андреевич подошел к окну и искоса посмотрел на парня. – Пока же – в рамках конкретного уголовного дела, возбужденного по факту смерти гражданина Рудиса.

– Кого?

– Ну, аспиранта, ученого.

– А, тот очкарик… Постойте! Вы что, думаете это я его? – Подскочив на стуле, Силаев быстро заморгал – занервничал.

– Так ты же в тот день как раз был на озере, – жестко напомнил Алтуфьев.

– Ну, был, да… – Сергей кивнул. – На велике… у Алика взял – соседского мальчишки. Там, кстати, и Лом был – я его на лодке видел.

– Так ты не с Ломовым?

– Не-е… Возьмет он, как же! Тот еще черт… – Парень снова покусал губу. – А с очкариком мы поругались, да… Все из-за соседа моего, Гольцова! Он первым начал к городскому цепляться, вроде в шутку… Тот что-то ответил, Гольцов обиделся, я за него – все же свой… Вот и вышло… По физиономии смазал… Да и ушел на улицу, курить – от греха.

– А вот это правильно! – Кивнув, следователь снова уселся за стол. – Правильно и понятно. А теперь вот, так же внятно поясни про портфель.

– Да я уже говорил этому вашему… оперу. Не знаю я, откуда он взялся. Не было у меня никакого портфеля. Не приносил, не находил… Может, кто без меня оставил? Просто забыл…

– Может… Что ж, будем разбираться. Ты у нас за что задержан?

– Так за портфель же!

– Не-ет! – Алтуфьев погрозил пальцем. – По мелкому хулиганству. Матом ругался?

– Ну дак… А вы бы на моем месте не ругались? Когда вот так – оп – и в камеру!

– Ладно, разберемся… Сейчас передачку твою посмотрим. Вроде ничего недозволенного не должно быть…

Взяв со стула пакет, следователь высыпал на стол конфеты «лимончики» в ярко-желтых фантиках и пару яблок – магазинных, свои еще не созрели. Еще были четыре сваренных вкрутую яйца, четвертушка черного, шматок копченого сала и… книжка стихов Ярослава Смелякова.

– Вот это да-а! – изумленно протянул Сергей. – Это да… Это она мне стихи Смелякова читала. А я его как-то не очень и знаю – мне Маяковский ближе…

Проводив задержанного до дежурки, Алтуфьев вернулся в кабинет и потянулся к телефону… Правда, позвонить не успел – в дверь настойчиво постучали.

– Войдите!

Интересно, кто бы это? Игнат? Так не должен бы стучать – раз хозяин… Дорожкин, может быть…

– Да входите уже!

– Можно, да?

На пороге возник молодой человек лет двадцати – высокий стройный брюнет в белой, с закатанными рукавами рубашке и тщательно отутюженных брюках. Юноша вдруг показался Алтуфьеву смутно знакомым.

– Я Мезенцев… Максим… Вы меня помните?

Ну, еще бы! Года три назад… нет, уже четыре… впрочем, это уже совсем другая история…

– Входи, входи, Максим, садись. Что хотел?

– Я это… – Парень явно волновался, шмыгал носом, да и руки его никак не находили покоя. – Я хоть ему и вмазал – и за дело, но… справедливость ведь должна быть?

– Ну, конечно, должна! Ты говори, говори…

Макс столкнулся с Женькой в коридоре. Оба улыбнулись, как хорошие друзья, не больше, поздоровались «привет – привет», Максим еще успел спросить девушку о здоровье.

Та в ответ хихикнула:

– Да нормально все. Мне же не сто лет! Сейчас вот к следователю…

– А я от него…

– Ну, пока. Увидимся.

– Ага.

Ох, не так надо было сказать Максу! Да он и хотел не так, а как-то… более радостно, что ли. Да и не это вот неопределенное «ага», а – «обязательно увидимся, Жень, я очень рад, что ты…» и все в таком духе. Повзрослела Женька, похорошела – уже не та сопливая семиклашка, которую помнил Максим, совсем не та… Может быть, потому и оробел парень? Оробел, оробел – уж сам-то себе мог признаться. И еще как-то стеснялся он общаться – из-за Веры… С ней, кстати, тоже нужно было что-то решать.

Женька оглянулась уже у двери кабинета. Наверное, хотела что-то сказать, но Макс уже ушел…

– Вызывали?

– Вызывал, вызывал. – Следователь широко улыбнулся и кивнул на стул: – Присаживайся, Евгения Александровна. Платье у тебя шикарное! Нет, в самом деле…

Вот тут уж Алтуфьев нисколько не покривил душой – короткое летнее платьице голубого крепдешина с тоненькими бретельками на плечах и лаковым золотистым поясом очень шло девушке. Такие платья, верно, как раз для таких вот юных и шились…

– Ну, садись, красавица. По глазам вижу, что-то важное сказать хочешь!

– Да, – чуть смущенно улыбнулась девушка. – Я уже рассказывала Игнату и Игорю, милиционерам…

Вон как уже – не «товарищ капитан», не «участковый», а вот Игнат, Игорь… Как же быстро растут девки! Невеста уже. Взрослая.

– Жень, у тебя когда день рождения?

– Так через три дня… Восемнадцать… Папа уже и подарок подарил.

– Знаю – мотороллер. Как, ездит еще?

– Так, а я на чем приехала?

– Ах, ну да. Ладно. – Владимир Андреевич потер руки. – Однако же перейдем к делу. Значит, начни с того, как ты пошла прогуляться к реке… Койва, да?

– Ну да – Койва.

Женька рассказала все – про таинственный лодочный гараж-схрон, и про то, как его заметила, и как снова пришла, и про чужие взгляды, и камни… А потом – река, жуткое течение, и снова камни – только уже в воде…

– Если бы не Сергей, я бы утонула, правда. – Девушка передернула плечами – худенькими, загорелыми. Ссадины уже зажили, но вблизи все еще были заметны. Вот ведь, бедняга!

– Я о камень ударилась… Он меня прямо из-под воды вытащил… Рыбачил рядом. И вот… Повезло!

– Да уж… Значит, того, кто кидал в тебя камни, ты не разглядела? – на всякий случай уточнил следователь.

– Нет. Там заросли такие… Вообще ничего не видно! И гараж этот… или ангар – ну вот ничуточки не заметен! Ни с берега, ни с воды… Я же по воде к нему подходила.

– И как разглядела?

– Так солярка же на воде… или бензин… Там омуток такой, вода стоит, а на ней радужная пленка.

– Молодец, – похвалил Алтуфьев. – Приметливая. Сама как думаешь – кто бы это мог быть? Ну, кто в тебя…

– Хозяин гаража, верно. – Девушка повела плечом. – Кто же еще-то? Не думаю, что убить хотел. Скорей – отпугнуть. Ну, чтобы, где не надо, не шастала.

– Понятно, понятно. И что же, за кустами никакой тени не мелькнуло? Или ты внимания не обратила?

– Ой… А ведь обернулась же! – сверкнула глазами Женя. – Показалось, будто медведь. Ну, такая вот фигура…

– То есть человек не худенький, а совершенно наоборот – крепкий, высокий?

– Да-да-да! Именно так и есть – крепкий. Да и каменюки он кидал – ого-го! Не всякий поднимет.

– А гараж этот ты, значит, так и не осмотрела?

– Нет. Я бы, может, и смогла бы, из любопытства. Да не успела…

– А можешь нарисовать, где он расположен. – Владимир Андреевич пододвинул девчонке чистый листок. – Вот тебе карандашик.

– Ага. – Женька взяла карандаш, прищурилась, задумчиво покусала губу. – Ну, вот река… Это вот – наш лагерь… вот так палатки… Тут вот заросли… Камни… А вот он – гараж или схрон. От лагеря метров сто, если навскидку.

– Молодец!

– Ой, не все еще. Тут вот север, тут юг. Запад – восток… так получается…

– Совсем хорошо! – улыбнулся Алтуфьев. – Умная ты девушка, Женя! Говорят, поступать в этот год собираешься? Если не секрет – куда?

– Не секрет. – Девушка поправила волосы. – В Ленинград, в Герцена. На исторический.

– Историю очень любишь?

– Да не то чтобы люблю… Просто интересно. Да и… – Женя на миг задумалась, – куда еще? Мы тут, в провинции, что и знаем-то? Мед, пед и сельхоз. Ну, лесной еще…

– А что же не университет? – Алтуфьев хитро прищурился и склонил голову набок.

– В ЛГУ?! Да я даже и не думала!

– А зря! На юрфаке, между прочим, очень даже интересно. И экзамены там, кстати, такие же, как и в Герцена. Что, не сдашь, что ли?

– Побаиваюсь, – честно призналась девчонка. – Вдруг да не поступлю? Это же универ все-таки!

– Ну, не боги горшки обжигают. Я ведь на полном серьезе, Женя! – Владимир Андреевич говорил вкрадчиво, словно вел допрос. Ну, так и дело-то было важное! – Ты подумай, ага? А мы бы тебе от прокуратуры – направление! Знаешь, льготный набор…

Вот тут девушка заморгала:

– Направление? Мне?

– Ну, а почему бы и нет? Я как раз сейчас туда-обратно мотаюсь – так и привез бы. Только копию паспорта сделай. И аттестата. Есть у тебя паспорт-то?

– Есть. Молодым ведь всем, кому шестнадцать… – У Женьки вдруг закружилась голова – по-настоящему! Вот кто бы мог подумать, что так… Даже не знала, что и сказать…

– А… копию от руки можно?

– Можно! – ободряюще кивнул Алтуфьев. – Я лично заверю. Даже не думай, Женя! Такие приметливые и дотошные люди, как ты, нам очень-очень нужны.

Надо сказать, девушка вышла из кабинета в смятении. Уселась на сиденье, завела свою щегольскую «Вятку»… и вдруг улыбнулась: «Ну, а что? Почему бы и нет? Тем более направление!»

– Эх! Красавица, комсомолка, спортсменка… и вообще – молодец! – Глянув на отъезжающую Женьку в окно, Алтуфьев радостно потер руки и хмыкнул: – А ты, Владимир Андреевич, – тот еще жук! Надо же, сагитировал девочку. Уговорил!

Трескуче зазвонил телефон. Бросив на стол портсигар, следователь взял трубку:

– А, Сергей Петрович! Рад слышать. Ну, докладывай, что там у тебя?

Пенкин порадовал, очень! По его поручению (с подачи Алтуфьева) ленинградские опера вышли-таки на любовника Ираиды Векшиной! Вышли не то чтобы легко, но и без особых усилий. В торге-то в основном женский коллектив, что ж вы хотите? И чтобы женщина да перед коллегами не похвастала, что у нее есть мужчина? Пусть и не муж, пусть хоть какой, но – «мой»! Вот и Ираида Федоровна проговорилась… нарочно, чтобы все слышали и завидовали! Сначала эдак вскользь упомянула – «мой», а потом и коллеги женского пола любопытство проявили… как те старушки на лавочке в Автово.

– Ну-ну, Сереж, не тяни!

– И человек этот – некий Авдейкин, Игорь, экспедитор Тянского городского торга! – торжествующе доложил Пенкин. – Кстати, из моего списка, помните? Отсидел два года в ИТК-12 дробь два, в Пермском крае, за кражу. Два года назад освободился, вернулся в Тянск, встал на учет в милиции и устроился на работу на железнодорожный склад грузчиком, потом перевелся экспедитором в торг. И завел себе любовницу в Ленинграде – Ираиду Векшину! Ведет себя положительно и вообще, как записал в наблюдательном деле участковый, твердо встал на путь исправления. Но… мне кажется, – ниточка! А, Владимир Андреевич?

– Молодец, Сережа! – закричал в трубку Алтуфьев. – Ты вот что… особо пока не радуйся, но за ниточку потяни! Аккуратненько так потяни, чтобы не оборвалась. С участковым поговори, с операми… В общем, приглядись к этому Авдейкину, только, смотри, не спугни.

– Есть, товарищ младший советник юстиции!

– Ну вот и славно. Начинай пока осторожненько, но кота за хвост не тяни. Я приеду, помогу, план составим.

Положив трубку, Алтуфьев все же достал из портсигара сигарету и закурил, с наслаждением выпуская дым в распахнутую форточку. Честно говоря, не такой уж и плохой у «Памира» табак. Ничуть не хуже, чем у «Друга». Просто «Друг» – сигареты пижонские, а «Памир» – для простых работяг.

Докурив, Владимир Андреевич глянул на часы – золотистую, с синим циферблатом «Ракету» – подарок супруги на день рождения. Время было к обеду… Скоро должен был приехать и адвокат: Ломов – гусь крученый. Как раз на после обеда были вызваны эстонцы – вдруг еще чего вспомнили, да и так, кое-что уточнить.

Студентов нужно было допросить поскорее, уже сегодня они уезжали в Тянск вечерним автобусом, оттуда в Ленинград, а потом к себе, в Тарту, скорее всего, через Таллин. В общем, попутешествуют ребята, ну так ведь молодые – в радость! Задерживать их зря не хотелось, а потому Алтуфьев поторопился с обедом, благо столовая райпо (бывшая «рабочая») располагалась рядом, в одноэтажном кирпичном здании с веселенькими занавесками на окнах. Кормили там вкусно.

Был четверг – рыбный день. Поставив на поднос рыбный суп, хек с пюре и заливную треску с компотом, следователь едва успел расплатиться, как в столовую вошли Тынис с Иваном и Лиина – в ковбойке и зеленых шортах. В таком виде, конечно, в деревенскую столовую ее бы не пустили, ну а тут… все знали – эстонцы. Чего с них взять-то?

Завидев Алтуфьева, ребята поздоровались.

– Тере, тере! – улыбнулся Владимир Андреевич. – Tore sind naha! Не забудьте зайти.

– Мы тоже рады! – Лиина помахала рукой. – Да-да, придем. А откуда вы по-эстонски? Ой! Все время забываем – вы же из Нарвы!

Лиину Алтуфьев допросил первой. Чтоб немного передохнула перед очной ставкой с Ломовым – тот ведь, гад, так ничего толком и не сказал. И конечно же, в убийстве Насти Воропаевой не признался. Да кто же признается, когда прямых улик нет? Ладно, начнем с малого – с нападения на Лиину и ребят.

Подробно рассказав о произошедшем в заброшенной избе, девушка ответила на все дополнительные вопросы и вдруг задумалась.

– Что-то еще? – моментально навострился следователь. – Ну, говори! Даже если мелочь какая.

– Да-да, мелочь… – Студентка сдула упавшую на глаза челку и закинула ногу на ногу. Не совсем прилично, конечно, но ноги красивые, чего уж там… – Но, так это, непонятно… И не про Ломова – про лесника. Ну, Ян Викторович, помните?

– Да знаю – Ян Викторович Эрвель, лесник, – кивнул Алтуфьев. – Хороший человек.

– Да, неплохой. Только странный. – Лиина развела руками. – Я так это все время думаю. Мы как-то разговорились, да… у него же родственники из Эстонии. И сам он в Эстонии жил. Говорит, что на юге. Но, так это – странно. Он мне сказал как-то: сиди – istma по-эстонски. Но это на севере! У нас, на юге, говорят – istUma. И еще много северных слов… Это так кажется, что эстонский язык одинаковый. Но – нет! Я же филолог, я курсовик писала по южно-эстонским диалектам – тартуский, выруский. И даже сейчас южно-эстонское наречие некоторые считают отдельным языком, да! А сетуский говор – его диалектом или ветвью выруского диалекта. Там и долгие гласные не так, и причастия… И береза у нас – каск, а он говорит – койв!

– Постой-постой, – замахал руками Владимир Андреевич. – Значит, ты хочешь сказать, что Эрвель – не из Тарту?

– Вообще не из Южной Эстонии. – Девушка уверенно закивала. – Так это больше скажу: думаю, он там, если и был, так мало – проездом. Пословиц наших даже не слышал, а из городов знает только Выру и Валку. А ближние деревни – Антсла, Вянила – и не знает. А как же он может их не знать, если там жил и бывал в Выру и Валке? Так это странно. Вот я с тех пор и задумалась, я же филолог!

– Ага-а… – протянул Алтуфьев, переваривая услышанное. А поразмыслить было над чем. Лиина – девушка умная, зря болтать не станет. Выходит, лесник что-то скрывает? Выходит, есть что скрывать… тем более ранее судимый. Правда, работает честно, без нареканий, но… чужая душа – потемки.

– И еще, когда мы у лесника на кордоне сидели, кажется, за нами кто-то следил – в лесу прятался.

– Кого-то заметили?

– Н-нет. Потому и говорю – кажется. Мы там фотки еще делали – ну, кордона… Да! Тынис же и этого черта с ножиком снял! Если успел, конечно…

Владимир Андреевич вытащил из пишущей машинки листок:

– Здесь распишись… и здесь… И – «с моих слов записано верно, мною прочитано»… Сфотографировали, говорите? А пленка? Успели проявить?

– Нет еще… Теперь уж дома.

– Теперь уж у нас, Лиина, – серьезно заверил следователь. – Пленку у вас придется изъять, проявить, отпечатать и приобщить к делу. Если, правда, там есть что приобщать. Но тем не менее!

– Ой, жаль! – Девушка искренне опечалилась. – Там у нас много таких это… снимков… ой… А вы потом вернете?

– Конечно, вернем! Лично по почте вышлю.

– Тянан… Спаси-и-бо!

– Пожалуйста… Палун. Ну, что? К очной ставке готова?

– С этим чудовищем лесным? – презрительно улыбнулась эстонка. – Так это хоть сейчас! Посмотрим, чего он там врать будет.

– Ну и молодец. Подожди пока немножко. Я с ребятами сейчас поговорю, а потом и очную… О! – Заметив за окном сухонького старичка в серой пиджачной паре и шляпе, Алтуфьев радостно потер руки. – А вот, кстати, и адвокат – Крестовский Борис Арнольдович.

Опытный Алтуфьев адвоката вызвал не зря. Доставленный из камеры Ломов сразу же потребовал:

– Да мне хоть кто, начальник! Но чтоб был адвокат – раз положено.

Очную ставку провели быстро – несмотря на показания ребят, Ломов ничего не признавал, юлил, в лучшем случае недоговаривал. В принципе, Владимир Андреевич ничего другого от него и не ждал, а потому водворил обратно в камеру.

– Все ребята, спасибо! Head reisi! Счастливого пути! Борис Арнольдович, чаю будете?

– Не откажусь, спасибо. У меня, кстати, с собой и печенье. – Усевшись поближе к столу, адвокат почмокал губами. – Боюсь, попытки изнасилования здесь не выйдет – свидетельской базы практически нет. Слова девушки против слов подследственного. А все сомнения, сами знаете… Даже хулиганство сомнительно. Тут ведь явно неприязненные отношения… внезапно возникшие. Разве что угроза убийства… но ведь ножа-то нет?

– Поищем, – заверил Алтуфьев. – Глядишь, и отпечатки на нем найдем.

Уже ближе к вечеру, распрощавшись с Крестовским, Владимир Андреевич заглянул в кабинет замначальника отделения – маленький, переделанный из кладовки. Сидя за столом, Ревякин что-то старательно писал на вырванном из школьной тетрадки листке, да так увлекся, что не сразу заметил вошедшего.

– Игна-ат, – присев на стул, позвал Алтуфьев. – Роман в стихах пишешь?

– Отчеты, будь они неладны. – Ревякин тряхнул головой и вытащил из стола красную пачку «Друга»: – Покурим?

– Да ты и так тут накурил – топор вешать можно, – усмехнулся следователь. – На природу прокатиться не хочешь?

Круглое лицо опера озарилось радостью.

– С удовольствием! А куда?

– На Койву.

– Ух ты ж! Далеко. – Игнат покачал головой. – Это сначала до Рябого Порога. Потом пехом километров пятнадцать по бездорожью… Знаешь, через Тянск быстрей будет.

– Как это – через Тянск? – удивился Алтуфьев. – Поясни.

– Поясню. – Ревякин все же вытащил сигарету, сунул в рот и принялся бить себя по карманам. – Ты, Владимир Андреич, не местный – вот и не в курсе. Да куда ж я их дел-то? А то бы знал, что… Ну, ведь только же видел!

– Ты что ищешь-то?

– Да спички!

– На! – Следователь протянул зажигалку.

– Спасибо… – С наслаждением затянувшись, Игнат выпустил дым в окно и продолжил: – Так вот, я про реку, Койву… Она же почти к самому Тянску подходит, правда, там мелковата… А от Тянска до Рокина – где ближайшая к нам пристань – по реке километров шестьдесят! На лодке с хорошим мотором – часа три хода, даже меньше. Вот бы и нам на лодке… Пока в Тянск, потом туда – обратно… за двое суток управились бы, даже раньше.

– Хорошо, давай через Тянск, – согласно кивнул Алтуфьев. – Катер в ДОСААФе организуем.

– Ого! Целый катер! Надеюсь, не торпедный? – Хохотнув, Ревякин положил недокуренную сигарету в массивную пепельницу и пристально посмотрел на приятеля. – Я так понимаю, схрон осмотреть нужно? Ну, тот самый лодочный гараж, про который Колесникова говорила. Эх, неохота девчонку тащить…

– Да, думаю, и так найдете – она все нарисовала. Понятых в Рокине сыщете… Парочку постовых с собой прихвати, из тех, кто не на смене. И это… – Чуть помолчав, Владимир Андреевич посерьезнел: – Оружие обязательно возьмите, мало ли что. А Женю, ты прав, тащить туда не нужно.

Погруженный в собственные мысли, Владимир Андреевич не обратил должного внимания на слова Ревякина о реке Койве. Так, лишь принял к сведению – в свете обыска гаража-схрона…

Прихватив с собой всего одного сержанта (отпуска, да и службу кому-то нести надо!), Ревякин отбыл в Тянск уже утром, на служебном «газике». Алтуфьев не обманул, договорился – на старой пристани милиционеров уже ждал быстроходный катер местного ДОСААФ.

– До Рокина? – хохотнул капитан – чубатый парень в тельнике и черной фуражке с «крабом». – Да часа за три долетим! Вода нынче высокая.

Владимир Андреевич лично проводил их, после чего отправился в прокуратуру – нужно было помочь Пенкину с подозреваемым.

Впрочем, молодой следователь тоже не сидел без дела – установил близкий круг общения гражданина Авдейкина. Кружок оказался тот еще! Как и сам экспедитор…

– Прохиндей, каких свет не видел! – входя в кабинет, кратко охарактеризовал Авдейкина Пенкин. – Друзей особых нет, но – бабник. Трусоват, но пыль в глаза пустить любит. Особенно перед женщинами. А они у него, я бы сказал, весьма определенного пошиба. Переговорил я тут с двумя… Говорят, хата упакованная и деньги всегда есть, но жмот, однако! Чтобы на ресторан развести, о-очень постараться надо.

– Хата, говоришь, упакованная? – Алтуфьев сразу насторожился. – А зарплата?

– Девяносто рублей оклад. И копеечные премии – далеко не каждый месяц.

– Та-ак…

– Я еще людей на остановке установил, – скромно потупив взор, как бы между прочим, сообщил молодой следователь. – Ну, в то утро, когда обнесли антиквара… На металлургический завод съездил, узнал, когда смена заканчивалась, кто примерно в том районе живет… Подумал, я ведь сразу-то только тех, кто уже был на остановке, проверил. А ведь еще один автобус был! Незадолго до этого. И там тоже могли видеть. Короче, есть свидетели! Видели двух рыбаков – с котомками и удочками… Один – с седой бородой, крепкий, второй – узколицый, вертлявый. Авдейкин как раз такой! И еще. Проживает в доме, где антиквар, одна бабушка… Я так подумал, неужто, хорошо спит? Зашел, чаю попил…

– И?

– Видела она как раз в ту ночь двоих – выходили из подъезда! Сказала, может, и вспомнит… Я ее и рабочих на сегодня вызвал – в ОБХСС. Авдейкин как раз там свидетелем по одному делу. Вот и пусть встретятся… Сразу обвинение и предъявлю!

– Сережа! Не торопись. – Владимир Андреевич покачал головой. – Как еще опознание пройдет… Потом подозреваемых допросишь – и в камеру… И сразу – обыск. Чего найдем – пусть объясняет. А дальше уже дело техники… Конюха из Зеленого Бора тоже вызови. Кстати, как там с раненой ладонью?

– В больницу не обращались. Я вот думаю, может, он просто руку обмотал – наколку блатную прятал?

– А вот это очень даже может быть!

Все так и вышло. Свидетели – бабуля, двое парней и одна девушка – экспедитора опознали. Особенно уверенно – девушка:

– Он, он! Он как-то в ресторане ко мне клеился. Гад!

– Да нужна ты кому, дура! – Авдейкин, узколицый вертлявый тип лет тридцати пяти, с космами «под битлов» и легкой небритостью, вел себя нагло и вызывающе, грозил адвокатами и знакомствами.

– Да, проходил – и что? На рыбалку нельзя съездить? С приятелем…

– А что за приятель?

– Да так… – Подозреваемый явно напрягся, задергался, бесцветные, как у несвежей рыбы, глаза его забегали. – И не приятель вовсе, так… случайный знакомый. Незадолго до этого познакомились в пивной, он на рыбалку и предложил… Ну, знаете, рыбак рыбака…

Задержали Авдейкина, хоть адвокат и хмурился…

Водворили в камеру, сразу – постановление на обыск! И вот тут-то…

Скромная двухкомнатная квартира, доставшаяся экспедитору от матери, особого впечатления не производила. Маленькая, запущенная, с частичными удобствами и дровяной плитой, она располагалась на первом этаже кирпичного двухэтажного дома и на первый взгляд ничего интересного в ней не было.

Кроме некоторых весьма недешевых вещиц…

– В маленькой комнате, напротив койки, располагается телевизионный приемник марки «Рекорд», – методично записывал Пенкин. – Слева, на тумбочке, – радиола «Рекорд-66».

– Двести с лишком рублей – телевизор… А радиола… – Владимир Андреевич повернулся к задержанному: – Рублей шестьдесят?

– Пятьдесят семь с полтиной, – пробурчал присутствующий при обыске Авдейкин. Он уже давно сник, потеряв всю свою первоначальную наглость. Только вот сообщника пока не называл, мол, толком не знаю. Видно было – боялся, и очень сильно.

В большой комнате имелся еще один телевизор – «Огонек» за триста двадцать восемь рублей (такой же, как и у Алтуфьева), еще одна радиола марки «Минск», новенький портативный проигрыватель «Юбилейный», а кроме того, – катушечный магнитофон «Астра» стоимостью двести тридцать рублей.

– Музыку любите?

– Радио люблю слушать. Между прочим, почти все от матушки покойной осталось.

– Разберемся…

Но самый смак ждал следователей на даче. Вернее сказать, в старинном двухэтажном доме с резным крыльцом, некогда принадлежавшем родной бабушке подозреваемого, ныне же записанном на какую-то дальнюю родственницу. Домик этот, расположенный в конце улицы Советской, бывшей Богородицкой, прокурорские вряд ли бы так быстро нашли, кабы не помощь одной из бывших пассий Авдейкина. А вот не надо женщин так грубо бросать – отомстят обязательно! Особенно если у самого рыльце в пушку.

Именно там, на чердаке, и всплыли комплекты польского женского белья, комбинации и купальники производства ГДР. Артикулы совпали с теми вещами, что были похищены на складе…

В схроне на Койве-реке, в том самом замаскированном гараже, увы, никакой моторки не оказалось, о чем и доложил вернувшийся Ревякин. Однако лодку там явно держали – имелись и пустые канистры для горючего, и весла, и кое-какие запчасти.

– И кое-что еще… – Игнат вытащил из конвертика красную десятирублевую купюру. – Завалялась. Кто-то очень торопился, да. Представляешь, Володя, что там за деньжищи хранились, коли «красненькую» не стали искать!

Алтуфьев посмотрел купюру на свет, словно надеялся тут же обнаружить признаки подделки – ну, нет, конечно же, просто машинально. Глянул, положил купюру на стол:

– А что там на ближайшей пристани? Кажется, Раково…

– Раково, да… Вниз по реке километров семь. И представляешь? Никто ничего! Никакой чужой моторки не видели, – почмокал губами Ревякин. – Увидели бы – сообщили. Сам знаешь, к чужакам в деревнях относятся ревностно. Да и к своим… Импортный мотор! Давно бы пошли слухи…

– Стало быть, он в Раково и не заходит. – Следователь неожиданно нахмурился, засовывая «червонец» в пакетик для вещдоков. – Я про хозяина моторки. Но ведь куда-то он плавает! Что же она у него – невидимая, что ли?

– Может, потемну?

– Может. Но тогда другой вопрос – почему прячется? От кого таится? В общем, хозяин лодки – за вами. Ищите!

* * *

Ближе к вечеру Алтуфьев вновь отправился в Озерск – надо было продолжить допрос Ломова. К тому же техник-криминалист Теркин уже успел проявить оставленную эстонскими студентами пленку. Проявил и распечатал каждый получившийся кадр на фотобумаге размером девять на двенадцать. На двух карточках получился и Ломов с ножом, и стоявшая невдалеке Лиина.

– А вот это здорово! – рассматривая снимки, похвалил Теркина следователь. – Спасибо, что так быстро, Матвей Африканыч!

– Да уж… что уж… – Тощий техник-криминалист смущенно развел руками.

– И все же пива я купил! – хохотнул Алтуфьев.

– Влад-а-адимир Андреевич!

– «Жигулевское». В «Яве», в коляске, саквояж… Принесешь? Не в службу, а в дружбу. Да и Ревякина с Дорожкиным позови.

– Игната – да, – ухмыльнулся Теркин. – А Дорожкин давно к невесте сбежал. Свадьба у него скоро!

– Свадьба – это хорошо. Это хорошо, когда свадьба…

Дожидаясь друзей, Владимир Андреевич машинально перебирал фотографии – целую пачку. Вот какая-то заброшенная деревня – общий вид. Вот Лиина, вот Иван… А вот – Женя Колесникова на своем мотороллере. Волосы растрепались, улыбка во все лицо. Хороший кадр! Снова деревня, дома… крынки какие-то… хомуты… чей-то двор… старый тракторный плуг… бензопила… и что-то такое… непонятное – с винтом!

Тут как раз явились ребята. Пиво в отделении давно уже не открывали поставленным на затворную задержку «ПМ» – имелся перочинный ножик. Пили попросту, не чинясь – прямо из бутылок. Вот еще, стаканы пачкать, потом мыть…

Поставив бутылку на стол, Алтуфьев протянул фотку криминалисту:

– Африканыч! Это вот что?

– Так плуг!

– А рядом… вон…

– А это… Похоже на винт для лодочного мотора! Ну да – «Ветерок». Хороший мотор, лучше всяких ЗИФов. «Казанка» под ним километров тридцать пойдет.

Вот в этом Теркину можно было верить. Заядлый рыбак и охотник, он и закладывать любил, хоть и из семьи староверов, но… в лодочных моторах разбирался!

– Так-так… «Ветерок», значит, для «казанки»… А место? Ну-ка, гляньте – что это за двор?

– Да черт его знает… Таких много. Ну, плуг старый валяется…

– Ясно… – Раскрыв материал дела, Владимир Андреевич потянулся к стоящему на столе телефону и покрутил диск. – Алтуфьев, прокуратура. Девушка, девушка… мне бы срочненько Тарту… Что значит – как пойдет? Ага… ага… номер диктую… Жду… Да-да… Кто это? А! Тере, Тынис. Это Владимир Андреевич, следователь. Ты двор фотографировал, помнишь? После Женьки Колесниковой. Там плуг еще… Где-где? Ах, на новом кордоне… К леснику в гости заходили. Однако… Тянан, Тынис, спасибо! Сильно помог.

Между тем приятели допили пиво и тихонько ушли.

– Если что – я в дежурке, – оглянулся на пороге Игнат.

– Угу. – Следователь кивнул и задумался.

Конечно, винт от лодочного мотора еще ни о чем таком не говорит. Как и, к примеру, ржавый плуг.

А ведь Лиина тоже что-то рассказывала о леснике. Север – юг… И правда, с чего бы Эрвелю так путать? Говорить, что жил в Южной Эстонии, и при этом не знать местного диалекта. Но северный-то он знал, именно северный диалект и считался настоящим эстонским, над южанами в северных школах смеялись, обзывали «деревенщиной».

Как ранее судимый и освободившийся года полтора назад, лесник состоял на учете у Дорожкина, в деле имелись данные: Эрвель, Ян Викторович, 1920 года рождения, уроженец г. Выру, уезда Вырумаа буржуазной Эстонии, отец – Эрвель Виктор, эстонец, мать Эрвель Анна – русская. Данные – по свидетельству о рождении, отметки о выдаче паспорта нет.

Ну, понятно: не все граждане СССР еще имели паспорта, особенно в сельской местности, хотя согласно положению Совета министров СССР от 21 октября 1953 года «О паспортах», был несколько расширен список местностей, где граждане были обязаны иметь паспорта. Кроме городов, районных центров и поселков городского типа, паспорта вводились для рабочих и служащих, проживавших на селе, включая работников совхозов. Правда, паспортизация сельского населения сильно затянулась, и по последним данным Министерства охраны общественного порядка СССР, число лиц, проживающих в сельской местности и не имеющих права на паспорт, достигало почти 58 миллионов человек, или тридцать семь процентов всех граждан. Так что беспаспортный Эрвель со своим свидетельством о рождении был вовсе не одинок!

В деле также указывалось, что 18.03.1964 года гр-н Эрвель осужден Вырусским народным судом по признакам состава преступления, предусмотренного частью первой статьи 92-й УК РСФСР (Хищение государственного или общественного имущества, совершенное путем присвоения или растраты, либо путем злоупотребления служебным положением) и приговорен к лишению свободы сроком на 2 года 3 месяца. Освобожден из ИТК № 46/3 Пермского края в связи с отбытием срока наказания 20.06.1966 года. Характеристика из ИТК – положительная.

Ну вот, в общем-то, и все. В беседе с участковым показал, что после отбытия наказания возвращаться в Эстонию не захотел, а поселился в Тянском районе, по месту рождения матери. Вел себя, можно сказать, примерно – особо не пил, не скандалил, наоборот – у начальства был на хорошем счету, да и местные его уважали… хотя немного и недолюбливали – слишком уж был нелюдим. Так для лесника – очень даже хорошее качество!

Лесник… Ян Викторович Эрвель…

Тепло! Теплее! Горячее!

Да, какое там – горячее? Все вилами по воде… Тьфу…

Отмахнувшись от собственных мыслей, Алтуфьев сплюнул… и все ж отпечатал запрос в Выру… И еще в Таллин – в республиканский архив МООП. Вложив письмо в конверт, запечатал, приписал сбоку: «Лети с приветом, вернись с ответом» – такая уж была традиция. И не только у оперов…

Потом подумал, глянул на часы. Снял трубку. Мало ли – вдруг на работе еще?

– Девушка… Это снова Алтуфьев, следователь… Мне бы опять Эстонию. Нет-нет, на этот раз Таллин… Уже сейчас можно? Отлично! Диктую номер. Да-да, слушаю… Это Алтуфьев, прокуратура Ленинградской области. Мне бы… А-а! Привет, Арвид! Тере! Вышла? Ах, уже идет… Здравствуй, милая! Тере! Чего так поздно? Хочу сказать, как сильно по тебе соскучился. И как сильно люблю! Это ведь никогда сказать не поздно, верно? Я ведь, как тот мальчишка у Смелякова, – «он с именем этим ложится, он с именем этим встает»! Да нет, не подхалимничаю. Нет, ничего не надо – просто голосок твой услышать… Ну и так, пустячок один… У тебя ведь, кажется, подружка в архиве МООП?

* * *

На этот раз Максим не договаривался с Верой о встрече. Просто после обеда поехал в Тянск по делам – узнавать, какие документы нужны для устройства на металлургический завод, какие специальности требуются, да дают ли общежитие. Узнав все в отделе кадров, молодой человек все же решил заглянуть к Вере – уже скоро должна была закончиться смена. Покупать заранее ничего не стал: мало ли, в комнату уже подселили соседок – тогда, наверное, не очень удобно будет зайти…

Усевшись на знакомую скамейку у автобусной остановки, Мезенцев посмотрел на часы. Пропустил пару автобусов…

Новенький синий «Москвич-408» притормозил совсем рядом. Водитель – лысоватый дядька лет сорока в пижонском кримпленовом костюме и модной желтой рубашке с галстуком – выскочив, обежал машину, галантно распахнул дверцу перед сидевшей внутри пассажиркой – худенькой юной блондиночкой в нейлоновой блузке.

Вера!

Ну, мало ли, кто кого подвез, бывает… может, какой-нибудь там прораб…

Однако лысый не просто выпустил девушку – он еще поцеловал ее в губы! И та не отпрянула! Вот ведь… И куда только комсомольский патруль смотрит? Хотя при чем тут патруль? Это что же такое происходит?

Поцеловав Веру, хлыщ в кримпленовом костюме уселся за руль, помахал рукой и укатил вдоль по широкому проспекту Энгельса. Макс поднялся и зашагал к автобусу – как раз только что подошедший бело-голубой «ЗИЛ-158» с шипением распахнул двери. Десятый маршрут – на вокзал, там и автостанция. Как раз…

– Максим!

Он все же обернулся.

– А я думаю – ты это или не ты? – как ни в чем не бывало подбежала Вера. – А мне соседей подселили. Ничего, девчонки веселые…

– А ты теперь на «Москвиче» с работы ездишь? – Мезенцев презрительно усмехнулся и скривил губы. – Удобно…

– Ну, раз уж ты все видел… – Девушка вдруг сделалась серьезной и, кажется, ничуточки не смутилась. – Так оно и к лучшему… Давно хотела сказать, да как-то… Короче, это Виктор Палыч, главный инженер СМУ.

– Ага-а! Понятно… Главный инженер, о как! – развел руками Максим. – А не староват он для тебя?

– А ты не смейся! – резко одернула его Вера. – Знаешь, это моя жизнь… И я не очень-то хочу скитаться по общагам да малосемейкам. Надоело! Что так смотришь? Будешь воспитывать? Говорить о принципах советской молодежи, о трудовых подвигах, о том, что с милым рай и в шалаше…

– Да не собирался я ничего такого… – Максим неожиданно рассмеялся, без всякой обиды, без всякого зла. – И правда, твоя жизнь – живи! А я своей буду… Удачи!

Запрыгнув в автобус, Максим, не оборачиваясь, бросил пятак в кассу и оторвал билет.

– Ну, ты все же не держи зла! – прокричала вслед Вера.

Макс хмыкнул, но обернулся и помахал рукой…

Вот так вот, как-то все легко и случилось. Может быть, потому что не любовь у них с Верой была, а просто… легкое увлечение. Так ведь бывает…

Автобус, правда, оказался не того маршрута – шел на завод… А вот завод нынче стал парню без надобности. И правда – зачем?

* * *

Вернувшись с обеда, Ревякин сразу же заглянул к Алтуфьеву – в бывший свой кабинет.

– Володь, ты тут про лесника спрашивал…

– Ну? – оторвался от бумаг Владимир Андреевич.

– Мы когда с реки вернулись, с Койвы, где схрон осматривали… – Игнат начал издалека. – Так у меня все сапоги в иле. Липучий такой, зеленый… Дома еле отмыл! Так вот, Колька вспомнил, что такой же ил он видел на сапогах у лесника, Эрвеля. Ян Викторович на лошади к ним заехал как раз, когда Женя Колесникова пропала. Ты, Владимир Андреич, не думай – Колька парень приметливый.

– Хорошо, хорошо, – искоса глянув в окно, засмеялся Алтуфьев. – Я и не думаю. И к сведению обязательно приму. Спасибо, что сообщил. Да, если в дежурку из Таллина звонить будут, пусть срочно зовут.

Из Таллина позвонили уже ближе к вечеру. И разговор вышел долгий… Алтуфьев много раз переспрашивал, что-то записывал, уточнял, а потом, поблагодарив Марту, надолго заперся в кабинете – думать. И ведь было над чем! Много чего рассказала супруга…

Во-первых, словесный портрет (фотографию выслали позже). Эрвель, Ян Викторович, коренастый, без особых примет, лицо вытянутое, лоб высокий, с залысинами, глаза глубоко посаженные, серые, обычно носит вислые усы.

Но ведь это никакой не Эрвель! Лесник – высокий, с круглым лицом и седоватой бородкой, и глаза у него вовсе не глубоко посаженные, а скорей даже немного навыкате.

На кисти левой руки татуировка светло-синего цвета – сердечко и буквы «ВИКА». А вот это – совпадает! Еще бы – такая примета… Так татуировку-то можно и набить, если очень надо…

Тепло! Теплее! Горячо!

Владимир Андреевич вновь снял трубку, позвонив в Тянск:

– Сереж, Алтуфьев. Да-да, вечер добрый. У тебя данные на Авдейкина еще не пришли? Ну, те, из ИТК… Пришли? Славно! Ну-ка, глянь, с кем он там корешился? Ах, с земляками… Диктуй! Кярг… Ситуллин… Кареев… Ага, спасибо, пока все. Как там Авдейкин? Понимаю, что сидит. Ты вот что… ты его пока не трогай – пусть посидит, понервничает. А потом я скажу, когда. Да вообще-то и сам завтра подъеду.

И снова звонок, в Таллин, Марте. Хорошо, еще домой не ушла.

– Не ушла, не ушла, Инга сегодня у тетушки. Кярг… Ситуллин… Кареев… Гляну. Но только завтра уже. Ты моей подружке весь шоколадный отдел скупишь! Она «Аленку» любит, «Аннеке»… Ох, Володя, ну и неугомонный же ты!

– Я тоже тебя люблю, милая. Ты вот что, ты завтра мне сразу в Тянск звони, лады?

* * *

На следующий день Марта позвонила уже к обеду. Как и договаривались – в Тянск. Так сказать, доложила о том, что удалось выяснить в архиве. Самым интересным из всех трех приятелей Эрвеля оказался Кареев Иван Еремеевич, уроженец города Силламяэ, что в северо-восточной части Эстонии. Опытный взломщик сейфов – самоучка, работал слесарем, а потом линейным электриком (!) в Раквере! Только вот послужной список у этого «электромонтера» оказался ого-го какой – кражи, грабежи, разбои… Кареев (блатная кличка – Карай) все же попался, лет десять назад был признан судом особо опасным рецидивистом и приговорен к десяти годам лишения свободы, попал в ту же колонию, что и Авдейкин, и Эрвель! Срок свой отсидел полностью, освободился за пару недель до Эрвеля, но до родных мест так и не доехал, на учет не встал. Ну, а дальше и вообще – погиб! В пьяном виде попал под поезд недалеко от Перми. Судьба? Как сказать… А, может, хитрый Карай просто дожидался Эрвеля? Сговорился с ним – мол, домой вместе поедем, затем убил, бросил труп под поезд, забрал справку об освобождении на имя Эрвеля, подложил свою. Затем, переклеив фотографию, явился в Выру, получил в паспортном столе свидетельство о рождении – уж там-то без фото! – а паспорта у Эрвеля не было, как и у многих.

Словесный портрет Кареева весьма походил на лесника, татуировка у него тоже имелась, также на левой кисти, только не «ВИКА», а «РИТА»…

– Можно, Владимир Андреевич? Мне кое-что подписать.

– Что? А! Входи, Сергей. Я тут как раз рассуждаю… Так что давай вместе. Итак, допустим Эрвель – не Эрвель, а Кареев, особо опасный рецидивист… Татуировка? Но ведь из «РИТЫ» легко получится «ВИКА». Дорисовать лишнюю загогулину к «Р», а «Т» переправить в «К»… ну и пусть не очень красиво будет – кто же приглядываться-то станет?

Пенкин покачал головой:

– Не понимаю, зачем все эти хлопоты?

– А затем, Сереж, что Эрвель-то не урка, а просто оступившийся человек, «вставший на путь исправления», что куда лучше, чем особо опасный рецидивист! Кареев же явно намеревался заняться своим прежним криминальным промыслом, а тут подвернулся Эрвель… Может быть, Кареев поначалу и не планировал его убивать – просто так вышло спонтанно… Чужая душа – потемки.

– Надобно эксгумировать труп! Может, хоть что-то…

– Ну да! И что у нас получается дальше? А получается следующее. В местах лишения свободы Кареев скорешился с неким Авдейкиным, выходцем из Тянска, по кличке Авдей, алчным негодяем, живущим по принципу «бери от жизни все», с которым и договорился продолжить преступное ремесло. Как ты помнишь, Авдейкин освободился еще в шестьдесят пятом, вернулся в Тянск, встал на учет в милиции, устроился на работу на железнодорожный склад, сначала грузчиком, потом экспедитором. Завел себе любовницу – бухгалтершу из Леноблторга. Вел себя в высшей степени положительно, и вообще, как записал в наблюдательном деле участковый, «встал на путь исправления». На самом же деле – поджидал напарника, Кареева, известного по своим делам в Эстонии, Риге и Ленинграде. Кареев ловко взламывал любые замки, преград для него в этом деле не было. Как не было и каких-то морально-этических принципов, даже случайных свидетелей вполне мог убить, как было когда-то в Риге, правда, факт убийства тогда так и не доказали.

После аферы с Эрвелем, Кареев связался со своим сообщником и поселился где-то в глуши, устроившись на работу лесником. Придуманная им, или ими обоими, криминальная схема хитроумна и безопасна. Авдейкин – наводчик, пособник и – иногда – исполнитель, использовал «втемную» свою подругу-бухгалтершу, а Кареев – организатор и исполнитель. Работая лесником, Кареев почти все время в лесу, на делянках, никто там за ним не следит, тем более он на хорошем счету у начальства. Получив условный сигнал (телеграмма или по телефону в лесничестве), наш новоявленный лесник берет служебную лошадь и отправляется «на обход» территории. На самом же деле километрах в пятнадцати от своего места жительства протекает судоходная река Койва, где Кареев обустроил тайный гараж для быстроходной моторной лодки. Он привязывает лошадь, садится в моторку и уже часа через три причаливает к берегу неподалеку от Тянска. Там, в условленном месте, его уже поджидает помощник. – Алтуфьев усмехнулся и неожиданно подмигнул: – И вот тут-то, Сережа, всплывает твой график! Ну, помнишь, ты как-то говорил, что все кражи идут два года. Начинаются в конце апреля – начале мая и до конца октября. А потом каникулы – медведи в берлоге. Да не медведи, Сереж! Навигация!

– Но ведь лодку с лесником могут увидеть?

– Могут. И видели обязательно. Но места там безлюдные, а ближе к Тянску таких лодок не то чтобы пруд пруди, но хватает.

– А лошадь? – не отставал Сергей. – Вы говорите, привязывает. А волки, медведи? Это же лес! Сожрут лошадку-то.

– Моло-о-де-ец! – Алтуфьев на секунду запнулся и потянулся к стоявшему на столе телефону – модному, цвета слоновой кости. – Минуточку… Сейчас насчет лошадки распоряжусь. Алло, алло… Алтуфьев. И тебе не хворать. Игнат, вы там моторку-то ищете? Не видели… Но слышали! Хорошо. Вы там еще лошадку поищите. Ну, в Ракове, наверное, где ее еще можно оставить… На старой ферме? Кстати, вариант! Проверьте обязательно. Кто пришел? Какой Алик? Из Лерничей? Ах, третий раз уже приезжает… Что-нибудь интересное говорит? Ну-ну! Портфель? Лесник… Ярвель, Ян Викторович… ага, ага… Почему-то не удивлен.

Повесив трубку, Владимир Андреевич посмотрел на Пенкина:

– Мальчишка местный, сосед Силаева, видел, как к нему в дом заходил лесник. Со старым рыжим портфелем!

– Значит, вот кто подбросил! – покачал головой Сергей. – Что ж, Силаева можно выпускать…

– Выпустим. – Алтуфьев отрывисто кивнул и продолжил: – Итак, о преступной шайке. Все шло гладко, однако в конце мая Кареев оглушает случайного свидетеля и решает на время затаиться. Но приходит беда с другой стороны – Авдейкина начинает подозревать племянница его любовницы! То ли он за ней приударить решил, то ли так проболтался, по пьяни… Не суть… Выручая подельника (и хорошо поставленное дело), Кареев убивает девушку и закапывает труп в зарослях невдалеке от будущей станции. Таскать труп по лесу он не стал – выходной, да и лесорубы рядом, а там место глухое. Дабы девушку не искали, организовывает на почту звонок якобы из Ленинграда – девчонка намеревалась поступать в институт, привозила документы. Так, чтобы срочно приехала, что-то там довезла… Таким образом, все шито-крыто. Если девчонку будут искать, то в Ленинграде. И если бы не случай, когда бы еще Настю нашли?

– С Ленинградом – это они обмишурились! – хмыкнул Сергей. – Можно сказать, оставили след.

– Может, это Авдейкин и звонил, с перепугу! Без всякого, так сказать, согласования…

Потерев руки, Владимир Андреевич попил воды из графина и снова подмигнул Пенкину.

– А ну-ка, давай-ка сюда Авдея! Вот теперь поговорим. Да, и адвокату звони, Крестовскому…

– А не поздно?

– Не поздно. Борис Арнольдович раньше полуночи не ложится – сам говорил!

Авдейкин раскис сразу же. Как говорится – поплыл. Расклеился, зашмыгал носом… Особенно когда Алтуфьев упомянул Настю Воропаеву.

– Подельничек твой, Кареев, сказал, что это ты заставил ее убить.

– Не-ет! Не-ет! – Арестованный схватился за голову и заверещал тонким противным голосом. – Это все он, он! Карай… Кареев… Он ее убил, он и сторожа в «Камешках», и на складе…

– И аспиранта, скажешь, тоже он?

– Он! Он… Какого аспиранта?

– Родственника старика-антиквара.

– А-а! Так я и говорю…

Нестойким оказался Авдейкин – дал полный расклад, причем основную вину валил на своего подельника-компаньона.

А того, когда поймают, нужно было еще чем-то прижать…

На следующий день с утра Алтуфьев вновь отправился в Озерск на своей сверкающей «Яве».

Расположившись в милицейском отделении, первым делом вновь вызвал свидетелей – передопрашивал, дотошно уточняя каждую не до конца понятную мелочь, в общем, работал, засучив рукава. Уже не тепло было – горячо-горячо!

– А вот, Женя, припомни, как вел себя аспирант в тот день? Вот он появился – с синяком, расстроенный…

– Да, пожалуй, не очень-то он и был расстроен. Скорее, веселый такой, все улыбался… А потом вдруг – резко так – осунулся, забормотал, срочно, мол, надо позвонить.

– Может, на кого-то не так смотрел?

– Ой… А ведь смотрел! На лесника нашего, Яна Викторовича. Пристальный такой взгляд бросил.

– Спасибо, Женя. Копии документов принесла?

– А как же!

– Ну и славненько.

Еще раз дополнительно допросив юннатов, педагогов и повара, Владимир Андреевич пришел к выводу, что аспирант, похоже, узнал в леснике одного из тех подозрительных рыбаков, которых встретил у квартиры своего родственника-антиквара. Все складывалось один к одному…

Силаева освободили. И тут вдруг запросился на допрос Ломов! Пальцы на этот раз не гнул и адвоката не требовал.

– Я так скажу, начальник! Вы-то на меня зря грешите. Девчонку ту, Настю, лесник порешил, Эрвель.

Эпилог

Озерск и окрестности. Июль 1967 г.

– Гони, Степан, гони! – закричал Ревякин. – Быстрее!

– Да я и так, что могу… – Сидевший на корме хозяин моторки – тракторист Степан – выругался и увеличил обороты двигателя. – У него же «Ветерок»! А мы на ЗИФе… Хоть и «Стрела», да тупая.

Еще хорошо, что моторку удалось быстро найти, а то бы на веслах шлепали…

Подумав так, Игнат невольно улыбнулся… и снова закусил губу, глядя, как преследуемый скрывается за излучиной.

– Давай, Степан… Ну, чуть-чуть еще…

– Эх, уйдет, гад! Стрелять надо!

– Ничего… – вытаскивая из наплечной кобуры пистолет, недобро прищурился опер. – Поближе бы подойти… эх…

Лодку лесника – фальшивого Эрвеля – заметили недалеко от Ракова еще ночью. Парни, в ночном. Засекли по двигателю – «Ветерок» мало у кого имелся.

А ведь уже разложили костерок. Выпили, приготовили снасти. Только вот забыли соль… Хорошо, кто-то вспомнил просьбу участкового сообщить о чужой моторке… Сообщили, не поленились пойти на пристань. Позвонили. Заодно взяли соль.

Ревякину сообщили тут же – тот как раз обнаружил оставленную на заброшенной ферме лошадь. Знакомую всем каурку лесника.

Ну, а дальше Игнат действовал быстро. Отправив Дорожкина организовывать засаду, связался с леспромхозом – там были рабочие с пристани. Моторки на Койве-реке оказались у двоих, в том числе у тракториста Степана. Вот тут Ревякин обрадовался – Степан был парнем надежным.

До делянки из Лерничей подкинул местный парень, Степа Дюкин на своей «Иж-Планете»! Погнал по старой просеке – только фара сверкала! Хорошо, без коляски… Уж как добрались – бог весть…

На старой просеке встретили трактор – тот самый ДТ-75, с тезкой Дюкина – Степаном. На тракторе и поехали. Дюкин порывался тоже, но тут воспротивился тракторист – не такой уж и сильный движок стоял на его моторке. С двумя-то бы успеть, а уж третий никак не нужен.

– Ты лучше вот что… – вдруг спохватился Игнат. – За Раковом, там ведь большая пристань… как его… Игнатово…

– Игнатьево. Но это уже к Онеге ближе…

– Во-от… ты лучше туда. Сможешь?

– По тракторной дороге… Ага!

– Там перехватить, если что. Дорожкин старосте должен бы уже позвонить… ну и ты поможешь.

– Сделаем! Не сомневайтесь!

Пока добрались до реки – рассвело. На пристани встретил один из парней-рыбачков. Улыбнулся, показав рукой:

– Туда вон поплыл, к Тянску.

– Ага.

Вообще-то моторка принадлежала не Степану – его дядьке, речнику, ныне находившемуся на вахте. Однако тракторист управился быстро. Залил полный бак горючего, завел…

– Ну что? Погнали?

Погнали. Если можно так выразиться – километров двенадцать в час еле-еле…

– Можем и не догнать, – честно предупредил Степан. – Если он на полную скорость…

– Не думаю. – Игнат покачал головой. – Сейчас светло. Баржи плывут, рыбаки те же… Зачем ему внимание привлекать, мотором рычать, гнать куда-то? Он ведь спокойно все обтяпал. Значит, думает спокойно уйти. Бросит «Казанку» у Тянска, спрячет в камышах. Потом лесом до города доберется или до ближайшей станции. А там на поезд и… Страна у нас большая!

Кареев-Эрвель рванул в бега сразу же, как только его вызвали в лесничество. То ли догадался, то ли просто решил навестить подельника, проверить – тот ведь долго не давал о себе знать. Скорее, первое. Поиски убийцы шли полным ходом – шила в мешке не утаишь. Так что преступник с испугу и рванул… Или узнал про ход допросов. Про глазастого Алика, про то, что отпустили главного подозреваемого – Силаева… И про арест Авдейкина вполне мог вызнать. Так ведь и звонил – в торге сказали – Авдейкина мужской голос спрашивал. Нервишки-то не железные, да…

Эх, жаль, что так! Ну, не бывает, чтобы все гладко… Теперь вот лови его!

– Вон он! – вывернув за излучину, махнул рукой Степан. – И впрямь, не торопится.

– Правее бери, – передернул затвор Ревякин. – Чтобы мы вроде как мимо идем… А потом свернем и прижмем гада к берегу! И никуда он от нас не денется! Все… поворачивай!

Сбавив скорость, моторка по дуге пошла к берегу, наперерез преследуемой лодке. Сидевший на корме, у мотора, мужик в брезентовом плаще повернул голову… Точно – лесник! А вдруг просто решил проверить сообщника в Тянске? Вдруг еще не догадался?

Спрятав пистолет, Игнат изобразил на лице самую широкую улыбку:

– Ян Викторович! Вот так встреча! Рыбку решили половить?

– Рыбку, рыбку…

Нагнувшись, лесник схватил лежащее рядом ружье и… выстрелил дуплетом! Хорошо – волны! Дробь со свистом пролетела веером мимо!

Резко взвыл форсированный японский мотор! Вздернув нос, моторка лесника вспенила воду и, обогнув преследователей, понеслась к новой излучине.

– За ним! – Ревякин выхватил пистолет и сделал несколько выстрелов…

Куда там! Попасть из табельного пистолета в быстро движущуюся цель можно только случайно. Да и опять же – волна…

– Эх, уйдет… – упрямо сжав губы, прибавил обороты Степан. Двигатель зарычал, затрясся… – Не взорваться бы самим!

Несмотря на все потуги, стало ясно – преступник уходит. Видно было, как он оглянулся, погрозил кулаком и принялся возиться с ружьем, видимо, перезаряжал, сволочь!

И все же погоня продолжалась. Игнат упрямо надеялся на авось – вдруг лесник наскочит на мель или кончится горючее, или… Случай в нашей жизни играет немалую роль! Вот и здесь, может быть…

Может!

Из-за излучины вылетел вдруг быстроходный приземистый катер! Бело-голубой, с синими буквами «ДОСААФ».

Вылетел, свернул, подняв пенную волну, перерезал путь уходящему злодею. Кареев и тут попытался уйти – однако куда уж…

На борту катера виднелись двое в милицейской форме… и один – в гражданской щегольской курточке-«ленинградке»… Алтуфьев!

– Володя, у него ружье-о! – приподнявшись, что есть мочи закричал Игнат.

Тут же прозвучал выстрел…

Алтуфьев полетел в воду. С катера бросили спасательный круг. Послышались пистолетные выстрелы. Милиционеры разом прыгнули в лодку Карая… Тот не стал ждать – сбросив плащ, прыгнул в реку, поплыл…

Далеко не уплыл. Догнали.

Тянск, сентябрь 1967 г.

Служебная квартира Алтуфьева больше не напоминала холостяцкую берлогу – как-то стало уютненько, нарядно. Тюль на окнах появился, занавесочки, даже цветы, а на стене – большой потрет Хемингуэя.

Зазвонил телефон. Владимир Андреевич отложил книжку «Мир приключений», вот наконец нашлось время почитать.

– Да, Алтуфьев… Кто-о? Здравия желаю, товарищ Левкин! Да-а… признаюсь, неожиданно…

Действительно, неожиданно. И даже более чем! Чтобы первый секретарь райкома партии вдруг лично позвонил простому следователю прокуратуры, пусть даже и. о. начальника! Да еще поздравил с окончанием дела!

– Да-да, направили в суд, Федор Иванович!

…и справился о здоровье!

– Да все хорошо, спасибо, зажило почти… Скоро на работу выйду! Да… представляю, куда…

Уже был решен вопрос о назначении Алтуфьева районным прокурором. Правда, должны были еще утвердить выше… Так что пока – и. о.

– Супруга?

Ого! Он и про супругу знает… Ну еще бы…

– Спасибо, поехала за дочкой. Да-да, на металлургическом, в юротделе… Ключи? Какие ключи, Федор Иваныч? Ах, от квартиры… от двухкомнатной? На Энгельса? Спасибо…

Служебная квартира тоже прилагалась к должности прокурора – само собой. Но чтобы в новом доме, на проспекте Энгельса – считай, в центре… Могли ведь и в старом фонде дать.

– Да, спасибо, Федор Иваныч. И я рад был пообщаться.

Повесив трубку, Владимир Андреевич расслабленно закурил – пользовался отсутствием супруги.

С другой стороны, почему бы и не позвонить? Несмотря на высокий чин, товарищ Левкин – человек не гордый, бывший партизан. Тем более дело такое закончили. От которого не только в прокуратуре головная боль, но и в райкоме тоже. Небось, из Ленинграда звонили не раз, подстегивали, ругались! Сам товарищ Толстиков, первый секретарь обкома…

А дело сложное. И Кареев верткий гад оказался – вину свою признал лишь частично, выставляя своего подельника Авдейкина главным организатором всех убийств. Авдейкин ведь и вправду звонил насчет Насти… Хорошо, Ломов пояснил, случайно увидел, как лесник тащил Настю в кусты… Не вступился, сволочь такая, и не рассказал, пока самому не пришлось оправдываться…

И все же, наконец, суд. Кареев наверняка получит «вышку», Авдейкин – лет десять строгача. Учтут раскаяние и помощь следствию…

Снова телефон.

– Але… Спасибо, Игнат, хорошо. Сами как? Свадьба? Дорожкин женится… На Кате Мезенцевой, ага… Женя Колесникова – свидетельница… Ну да, они же подружки, кажется. Кстати, Женя – наш человек! Поступила-таки на юрфак, не подвела! Да знаю, что знаешь. В вашей деревне ничего не скроешь. А Катерину помню – хорошая девушка. Светленькая такая, красивая. Постой, постой! Она же сестра сотрудника твоего нового, Мезенцева Максима. Семейственность, ага! Да шучу, шучу… И все же – ты ведь парня-то участковым хочешь? Нет? В уголовный розыск… И что, ставку дают? Дали уже? Так хорошо же! Нет, правда… Эх, еще бы не забыть про Силаева. Обещал ведь разобраться со старым делом… Да только, похоже, Сергей сейчас и сам этого не хочет. С той самой девушкой сошелся, которая… из-за которой… В общем, все хорошо.

Это здорово!

Это здорово!

Это очень, очень хорошо! —

радостно запела по радио Эдита Пьеха в сопровождении ансамбля «Дружба».

– Это очень, очень хорошо!

Content

Андрей Посняков
Фальшивая жизнь

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог