Варис Дирие, Кэтлин Миллер

Цветок пустыни

Реальная история супермодели Варис Дирие

Waris Dirie with Cathleen Miller

DESERT FLOWER

Сopyright © 1998 by Waris Dirie. All rights reserved.

Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers.

© 1998 by Waris Dirie. All rights reserved. Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

© Сашникова Ю., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Предисловие

Книга, которую вы держите в руках, подарит вам знакомство с одной из самых незаурядных женщин нашего времени. Узнав историю ее жизни, сложно поверить, что главная героиня – она же автор – выросла в кочевом африканском племени, а затем несколько лет прислуживала в доме более состоятельных родственников – сначала в Могадишо, столице Сомали, а потом и в Лондоне. Варис Дирие не получила никакого образования и с трудом читает и пишет даже на родном сомалийском языке. Английский она смогла начать учить только через пять лет после переезда в Лондон – в основном общаясь с такими же иммигрантами или британцами африканского происхождения. Но зато от природы Варис наделена живым умом, чувством юмора и смекалкой. Ее образованием стала жизнь в пустыне, и оно подарило ей вещи куда важнее – стойкость, терпение, настойчивость и философское отношение к любым житейским неурядицам. Именно эти качества помогли Варис так быстро освоиться в непривычной обстановке, добиться успеха и в то же время не потерять себя. Успех не вскружил ей голову, и она сохранила способность критически смотреть на мир, и в том числе на себя.

На страницах этой книги вы встретите откровенные описания быта кочевых племен, трезвый взгляд на жизнь англичан и американцев, а также на профессию фотомодели, которой Варис посвятила десять лет. Книга впервые увидела свет в 1998 году и заканчивается назначением Варис специальным послом ООН. Но с тех пор в ее жизни произошли еще куда более впечатляющие изменения.

После «Цветка пустыни» последовали еще три книги о жизни в Сомали – «Рассвет в пустыне», «Дети пустыни» и «Письмо матери». Книга, которую вы держите в руках, была экранизирована – фильм представили в 2009 году в рамках Венецианского кинофестиваля. Варис стала одним из продюсеров фильма, а главную роль сыграла Лия Кебеде, фотомодель родом из Эфиопии.

Закончив карьеру фотомодели, Варис более шести лет посвятила общественной деятельности в качестве специального посла ООН. Сейчас она – основательница двух фондов, Waris Dirie Foundation, который совместно с ООН работает над проблемой женского обрезания, и «Рассвет в пустыне», занимающегося развитием образования и здравоохранения в Сомали.

Ее благотворительная и просветительская деятельность отмечена на высоком международном уровне. В 2004 году она стала лауреатом премии «Женщины мира», одним из членов жюри которой является Михаил Горбачев. В следующем году она, мусульманка, удостоилась награды от Римско-католической церкви (Премии им. архиепископа Оскара Ромеро за деятельность по защите прав человека). А в 2007 году президент Франции Николя Саркози вручил Варис орден Почетного легиона. Согласитесь, такая невероятная история заслуживает быть прочитанной!

Маме

Я отлично знаю, что человек способен преодолеть любой ураган и бурю только благодаря силе своей воли. Вот почему я посвящаю эту книгу человеку, в чьей силе я никогда не сомневалась и всегда восхищалась, – моей маме, Фатуме Ахмед Аден.

Она смело смотрела в лицо любым трудностям и всегда была примером стойкости и непоколебимой веры для своих детей. Она всегда щедро одаривала своей любовью каждого из двенадцати детей (что уже подвиг) и делилась мудростью, которой не знали даже самые умудренные старцы.

Она часто жертвовала и редко жаловалась. Мы, дети, всегда знали, что она отдаст нам последнее, что имеет – а мы почти ничего не имели. Ей знакома боль от смерти ребенка, но все же она не сломилась и сохранила силы, чтобы бороться за жизнь остальных детей. Ее внешняя и внутренняя красота, богатство души стали настоящей легендой.

Мама, знай, что я невероятно тебя люблю, уважаю и преклоняюсь. Благодарю Аллаха за то, что он подарил мне в матери именно тебя. Я ежедневно молюсь, чтобы он даровал мне столько же сил и мудрости, чтобы вырастить таким же достойным собственного ребенка.

Примечание авторов

«Цветок пустыни» – правдивая истории жизни Варис Дирие. Все описанные события реальны и основаны на рассказах самой Варис. Все действующие лица реальны, но большинство из них появляются в этой книге под вымышленными именами из уважения к частной жизни.

1

Побег

Из сна меня выдернул какой-то странный звук – открыв глаза, я поняла, что лежу практически нос к носу со львом. Усталость и голод притупили чувство самосохранения, да и как бы я могла спастись? Бежать, карабкаться на дерево? На своих подгибающихся ногах я бы и подняться не успела, как мощная лапа сбила бы меня с ног. Я тяжело облокотилась на дерево, в тени которого отдыхала от полуденного зноя африканской пустыни, и закрыла глаза, ощущая лишь жесткую кору на своем затылке и дыхание льва.

«Вот и все, – подумала я. – Мой путь окончен. Аллах, я готова». Теплая волна спокойствия разлилась по моему телу – наконец я освобожусь. Я открыла глаза и посмотрела прямо ему в глаза:

– Ну же, давай. Подойди и убей меня.

Этот лев был великолепен – грациозный, гибкий, с золотой гривой. Настоящий царь зверей. Такие, как он, с лету сражают антилопу или зебру. Хватило бы одного удара мощной лапы, чтобы выбить всю жизнь из моего тщедушного тела.

– Давай, кусай!

Лев не отрывал от меня взгляда – как и я от него. Для меня в этот миг существовали только его черные широкие зрачки. Он жмурился, затем отводил взгляд, облизывался – но не подходил. В какой-то момент он стал кружить, видимо, хотел оценить привлекательность добычи. Наверное, я его разочаровала, потому что в итоге он развернулся и пошел прочь, в пустыню. Я не вздохнула от облегчения, когда он растворился в песках пустыни, – умереть мне действительно хотелось. Но у Аллаха были для меня другие планы.

Мое странствие началось в тринадцать лет – я сбежала от собственного отца и брака с незнакомым мне стариком. Я родилась в сомалийской пустыне в семье кочевников. О моем плане побега знала только мама, она же мне и помогла. Я думала сбежать в столицу Сомали, Могадишо, к маминой родной сестре. То, что я ни разу не видела ни тетю, ни столицу, ни вообще какой-либо другой город, меня не смущало. Я была ребенком и верила, что случится чудо и все сложится удачно.

К побегу я ничуть не приготовилась – просто однажды ночью меня разбудила мама и сказала: «Пора!» Так, укутанная в легкую накидку, без еды и воды, я убежала в ночную пустыню.

К побегу я ничуть не приготовилась – просто однажды ночью меня разбудила мама и сказала: «Пора!»

Я даже примерно не представляла, как мне добраться до Могадишо, поэтому просто неслась куда глаза глядят сквозь пустыню. Я бежала всю ночь и день, словно напуганная газель. Вокруг меня расстилались красные пески пустыни, изредка взгляд цеплялся за чахлые кусты акации или верблюжьи колючки. Постепенно мой бег перешел в неуверенные шаги – жажда и голод подточили мои силы. Вот и началась моя новая жизнь. Что же будет дальше?

Вдруг мне почудилось, что кто-то кричит мое имя: «Ва-а-а-ри-ис!» Крик повторился – отец! У меня была фора в несколько часов, как он умудрился меня найти? Только потом я поняла, что он просто следовал за следами моих ног на песке. Я была спокойна: я молодая и резвая, отцу ни за что не догнать меня. Тем более он уже почти старик (по крайней мере, мне тогда так казалось). На самом деле ему было чуть больше тридцати.

Вскоре я поняла, что крик отца больше не преследует меня, и решила немного замедлиться. «Главное, – думала я, – просто не останавливаться. Он же должен когда-то устать?» Вдруг я оглянулась и увидела отца совсем близко, за соседним холмом. Он тоже меня заметил, и тогда я рванула что есть сил: быстрее, беги быстрее, Варис! Так мы и бежали, вверх-вниз по холмам, пока я не поняла, что уже очень давно не слышу окликов.

Мое сердце бешено стучало, словно все еще продолжало бежать по раскаленной пустыне. Отдышавшись, я спряталась за куст и прислушалась: тишина. Должно быть, отец потерял меня или решил, что гнаться за мной бесполезно, но я все равно продолжила идти. Теперь я была хитрее и старалась двигаться по каменистым участкам, чтобы не оставлять следов. На пустыню опускалась ночь, но отцу уже навряд ли удастся вернуться домой засветло – он, как и я, будет брести, ведомый звуками стада, смехом детей и перекрикиванием жителей племени.

Пройдя еще один скалистый участок, я решила, что пойду другой дорогой. Какая разница, в какую сторону идти, если не знаешь, где то, что тебе нужно? Я бежала прочь до самой темноты, до последнего луча солнца, скрывшегося за горизонтом. Обессиленная от голода, я рухнула отдохнуть под деревом.

Разбудило меня палящее обжигающее солнце. Только проведя свою первую ночь в пустыне, я поняла, что жизнь теперь моя не будет прежней – я осталась совсем одна.

Я скиталась по пустыне еще много дней. Останавливалась только ночью и в полуденный зной, когда двигаться было совсем невыносимо. Сколько – не знаю, я потеряла счет времени. Единственное, что я ощущала постоянно, – это невыносимый голод, жажду, страх и боль. Но больше всего мне не хватало мамы.

Мне уже ничего не хотелось – я оказалась не готова к свободе такой ценой. Мне не впервой было не есть и не пить несколько дней, но дольше я бы вряд ли протянула. Я ослабла и еле передвигала ноги, ступни потрескались, и каждый шаг причинял мне боль. Я сдалась. Лев казался мне избавлением от страданий. Но он не посчитал меня подходящей добычей. Не знаю, может, его отпугнули мои впалые ребра и щеки? А может, он почувствовал что-то и пожалел меня? А может, это было провидение. Не может же Аллах быть настолько жестоким, чтобы спасти меня ото льва лишь для того, чтобы позже я умерла от голода. Немного приободренная, я кое-как поднялась и побрела дальше.

И представляете, через несколько минут я набрела на пастбище верблюдов. Я отыскала верблюдицу с молоком и жадно, словно грудной ребенок, прильнула к ее сосцам. Меня заметил пастух, но я была в таком отчаянии, что меня не пугали ни его брань, ни звуки хлыста. Я успела выпить все ее молоко, прежде чем он прибежал, а потом дала деру что есть силы. Пастух только пару раз задел меня хлыстом – я была моложе и куда проворнее него, поэтому вскоре его ругань осталась далеко-далеко за горизонтом.

Жирное молоко верблюдицы вернуло мне силы. Я бежала уверенно и быстро, пока не набрела на какое-то селение. Такого мне раньше видеть не доводилось: там были дома, целые ряды домов из плотно утрамбованной земли! Между домами была широкая улица – по ней я шла, вытаращив глаза и внимательно изучая все вокруг.

– Да что с тобой, ты разве не видишь, где идешь? – окрикнула меня местная женщина. – О Аллах, что с твоими ногами! Ты должно быть из кочевья. Сойди с дороги, если хочешь жить, уйди в сторонку!

Я не поняла, в чем дело, и продолжала идти посередине дороги с низко опущенной головой. Но потом меня чуть не сбил грузовик, и все прояснилось. Это была дорога для транспорта. Я шла лицом к автомобилям и заглядывала в глаза каждого водителя, поднимала руку и мысленно молилась, чтобы хоть кто-нибудь мне помог.

В итоге мне удалось остановить один грузовик, но сейчас, даже через столько лет, я очень жалею, что не поверила своей интуиции. Я не горжусь историей, о которой я расскажу вам дальше. Но что поделать, если это случилось?

Этот грузовик перевозил необработанные камни для строительства. В кабине было двое мужчин. Один из них открыл дверцу и по-сомалийски сказал мне:

– Запрыгивай!

Подсознательно я чувствовала, что добром все не кончится, но как отказать этим мужчинам, не понимала.

– Мне нужно в Могадишо. – Я чувствовала себя абсолютно беспомощной, а внутри все сжалось от необъяснимого страха.

– Я отвезу тебя куда угодно, милая, – ответил он, ухмыляясь рыжей улыбкой. Его зубы окрасил кат – наркотическое растение, широко распространенное в Африке. Я однажды видела, как отец жевал его. Женщинам строго запрещено его употреблять, и неудивительно: он делает человека очень агрессивным и возбужденным.

Подсознательно я чувствовала, что добром все не кончится, но как отказать этим мужчинам, не понимала. Мне велели полезать в кузов – это меня немного успокоило, ведь я буду далеко от водителя. Я устроилась в уголке на груде камней и укрылась – стемнело, и в пустыне стало прохладно.

Следующая картина – спутник водителя стоит около меня на коленях. Это был самый настоящий урод – дрожь пробирает, когда я вспоминаю его лицо и жуткий плотоядный взгляд. От такого чудовища сбежали даже волосы – у него была огромная проплешина. Половины зубов у него не было, а от остальных остались покрытые рыжим налетом пеньки. Все это обрамлялось маленькими мерзкими усиками.

К тому же он был очень полным – я поняла это, когда он спустил брюки. В возбуждении он приблизился ко мне и попытался развести мои ноги в стороны.

– Прошу вас, нет, нет!

Я намертво сжала ноги, будто они приклеились. Он стал со мной бороться – все было бесполезно, я не поддавалась. Тогда он размахнулся и со всей дури ударил меня по лицу. Ночной ветер далеко в пустыню разносил мои визги.

– ДА РАЗДВИНЬ НОГИ, СУЧКА!

Он завалился на меня всей своей огромной тушей и вновь ударил меня. Тогда я поняла, что нужно сменить стратегию – силой мне точно его не победить. Этот урод явно не в первый раз насиловал девушку и точно знал, что делать. Я притворилась, что согласна.

– Хорошо, ладно, – сказала я ему ласково. – Дай я только сначала схожу пописать.

Мои слова раззадорили его еще больше (конечно, девчонка сама согласилась!), поэтому он позволил мне отойти. Я забилась в самый дальний угол кузова, опустилась на корточки и выиграла себе немного времени. Я знала, как поступлю. Я спрятала в кулаке самый большой камень, который смогла найти, и легла рядом с этим уродом.

Едва он взобрался на меня, я угостила его ударом в самый висок. Раз! В голове у него помутилось. Два! Он свалился с меня. В тот момент я чувствовала себя воином из древних легенд – казалось, я способна на все. Я еще раз ударила своего врага и заметила, что у него из уха течет кровь.

Оказалось, что за нами наблюдал его дружок из кабины.

– Твою мать, что ты делаешь! – заорал он и стал подыскивать место, где бы припарковаться.

«Если он меня схватит, мне конец», – промелькнуло в моей голове. Подождав, когда грузовик немного притормозит, я с ловкостью кошки спрыгнула с кузова и помчалась что есть сил. Вслед мне доносился хриплый голос водителя: «Ты убила его! Убила моего друга!» Он гнался за мной сквозь колючий кустарник, но долго преследовать меня не смог – водитель был уже в летах.

Но он не сдался – вскочил обратно за руль и на всей скорости понесся сквозь пустыню. Я бежала в свете фар и буквально над ухом слышала мотор грузовика. Конечно, тот был быстрее. Мне удалось обмануть его, петляя зигзагами и меняя направление. Он потерял меня из виду и вернулся на дорогу.

Но я остановиться не могла. Страх не давал мне этого сделать, и я все бежала и бежала по пустыне, пока не наступил рассвет. Каким-то чудом я вновь оказалась на дороге. И хотя воспоминания прошлой ночи все еще заставляли меня дрожать, я понимала, что мне нужна машина. Нужно было убраться подальше от этого места.

Видок у меня был тот еще – вся пыльная, в лохмотьях, со спутанными волосами, руками-ветками и убитыми ступнями в язвах. Я подняла руку и остановила дорогой «Мерседес». За рулем сидел щеголеватый мужчина.

– Куда едешь?

– А вон туда, – сказала я, забираясь на роскошное кожаное сиденье и указывая пальцем на горизонт.

Мужчина обнажил великолепные белые зубы и расхохотался.

2

Детство пастушка

До побега вся моя жизнь была сконцентрирована на природе, семье и животных. Особенно на животных – кочевые народы связывают с ними особые крепкие узы, поскольку от них зависит жизнь. Как и любой другой ребенок, я с самого детства очень любила животных. Мое первое детское воспоминание связано с козленком Билли. Он был таким же малышом, как и я, поэтому, наверное, я так сильно привязалась именно к нему. Тайком я подкармливала его, а семья только разводила руками – и чего он такой жирный?

На самом деле в моей дружбе с Билли не было ничего необычного. В Сомали уважительное отношение к животным выработано тысячелетиями кочевой жизни нашего народа. С ними мы рождаемся, растем, голодаем и страдаем от жажды (или наоборот) и умираем. Жизнь семьи очень тесно связана с жизнью стада. Детей в Сомали приучают ухаживать за животными с малых лет, как только они начинают ходить без посторонней помощи. В нашем стаде были и козы, и коровы, и овцы, но, конечно, самыми главными животными всегда были верблюды.

Верблюд в Сомали – все равно что корова в Индии. Об этом животном слагают легенды, песни и сказания. Многие из них передаются из уст в уста уже очень много лет, чтобы сохранить для новых поколений эту связь, идущую из глубины веков. Мама часто напевала мне одну песню: «Мой верблюд попал в руки дурного человека, тот убьет его или уведет из стада. И вот я плачу и молюсь: люди, сжальтесь надо мной, верните мне верблюда». Каждый сомалиец с колыбели знает – верблюда нужно беречь как зеницу ока.

Жизнь человека в Сомали измеряется верблюдами. Выкуп за убийство – сто верблюдов. Если род убийцы не заплатит семье пострадавшего, на них ляжет страшная месть. Выкуп за невесту отдают тоже верблюдами. Верблюд заменяет нам все – валюту, транспорт, супермаркет.

Ни одно животное на свете не приспособлено так к жизни в пустыне, как верблюд. Он может не пить неделями и все равно продолжает давать молоко, чтобы человек мог утолить и жажду, и голод. Он может пережить самый невыносимый зной. Еще одно неоценимое качество верблюда – он ест колючки и не отбирает траву у другого скота.

По характеру верблюды очень напоминают лошадей – они так же глубоко привязываются к хозяину и будут делать для него то, что не сделают ни для какого постороннего человека. Многие пытаются укротить молодых верблюдов – приучают носить седло, ходить в караване. С ними нужно быть твердыми: нерешительного наездника верблюд тут же сбросит или даже лягнет.

Мы каждый день отвоевывали у пустыни жизнь и постоянно были в пути, нигде не задерживались дольше трех недель. Такую жизнь диктовала нам необходимость заботиться о скоте. Мы вечно искали новые пастбища и источники воды. Мы, кстати, по меркам Сомали, считались зажиточными – наша семья владела большим стадом разного скота. Братья пасли крупный скот, а я с сестрами, как велит традиция, присматривала за мелким. Жили мы в плетенной из травы хижине, которую возили за собой с места на место. Из веток мы делали каркас, потом мама плела циновки из травы и укладывала сверху – получался купол шириной примерно метра два. Когда наступало время сниматься со стоянки, шатер разбирался и укладывался вместе с другими пожитками на верблюдов.

Хижина защищала малышей от ночного холода и нас всех от полуденного зноя. Там же мы хранили свежее молоко. Ночью в шатре спали только младшие, дети постарше ночевали на циновках под открытым небом – одеял не хватало, и мы грелись друг об дружку. Отец, как главный защитник семьи, спал чуть поодаль от остальных.

Жизнь человека в Сомали измеряется верблюдами. Выкуп за убийство – сто верблюдов.

Вставали мы с первыми лучами солнца. Распорядок дня был всегда примерно одинаковый. Сначала нужно проверить загоны и подоить коз и коров. Доить нужно было так, чтобы хватило и нам, и детенышам – козлят и телят мы держали в разных загонах, чтобы они не высосали все молоко. Часть молока мы перерабатывали в масло.

После этого – завтрак из верблюжьего молока. Мы в основном питались им, потому что в нем содержится больше питательных веществ, например витамин С. В пустыне не дождешься разнообразного меню, овощи или зерновые там не вырастишь. Иногда нам везло, и мы натыкались на бородавочников (это дикие африканские свиньи), которые вынюхивали и вырывали съедобные корнеплоды. Удавалось поживиться и нам.

Мясо мы не ели, только в самых крайних случаях – убийство животного ради него считалось расточительством. Для поддержания жизни мы дважды в день питались верблюжьим молоком, на завтрак и на ужин. Иногда молока на всех не хватало. Тогда его распределяли от самых младших к старшим. Мама никогда ни капли в рот не брала, пока не убеждалась, что всем досталось. Иногда мне казалось, что она вообще никогда не ест, хотя такого, конечно, быть не могло.

Мы были терпеливы и уповали на волю Аллаха. Подумаешь, не поужинали сегодня, ну и что? Малыши иногда начинали хныкать, но дети постарше понимали больше и потому молча ложились вечером спать. Завтра будет новый день и новый шанс. Мы знали, что наша жизнь зависит от природы и не в наших силах ее изменить, только Аллаху это под силу. Иншалла (как угодно Аллаху) – вот наша философия.

Иногда отец привозил домой целый мешок риса (большая редкость!). Еще мы ели масло, кашу, если удавалось выменять зерно на козу. Если рядом на стоянке вдруг оказывались другие семьи, мы обязательно делились друг с другом – складывались поровну финиками, зерном, корнеплодами, мясом и все вместе готовили обед. Отчасти это было проявлением племенных чувств, отчасти это было продиктовано погодой – у нас же не было холодильников.

После завтрака наступало время для выгула скота. Я с шести лет в полном одиночестве водила на выпас в пустыню отару овец и стадо коз – около семидесяти голов. Это было несложно, животные охотно шли за мной. А на случай, если кто-то отобьется от стада, у меня была наготове длинная палка.

Выходить нужно было как можно раньше, чтобы найти хорошее место с водой и травой. Особенно важно побыстрее найти воду, пока до нее не добралось чужое стадо. Пустыня непредсказуема, следующий источник воды мог попасться на пути через неделю, а то и две. Поэтому я всегда ревностно следила, чтобы мои овечки и козочки напились вдоволь. В Сомали пастбища никому не принадлежат, поэтому я могла пасти свое стадо где угодно. Найти лучшее место мне помогали природные инстинкты – перед дождем обострялись все органы чувств настолько, что я могла предсказать его по особому запаху или дуновению ветра.

На пастбище приходилось внимательно следить за хищниками – около стада всегда вьются гиены. Особенно я боялась львов и диких собак, потому что они охотятся стаями. Вернуться домой нужно было засветло, но я частенько ошибалась и гнала свое стадо обратно к стоянке в кромешной тьме. Вот здесь гиенам было раздолье – они нападали то с одной, то с другой стороны, и нередко им удавалось утащить пару козочек или овечек. В один из таких дней я потеряла своего Билли – гиены сожрали моего любимца.

Забота о стаде всегда была для нас самой важной задачей, и ни что – война, засуха, болезни – не могло нас от нее отвлечь. Крупные города Сомали то и дело беспокоили политические инциденты. Нас в основном это не касалось, до нашей глуши редко что-то доходило. Однажды мы все-таки столкнулись с солдатами, мне тогда было девять лет. Их лагерь был совсем рядом с нашим. Их было очень много, казалось, что весь горизонт состоит только из палаток, грузовиков и людей в военной форме. Мы относились к ним с недоверием – даже до нас доходили рассказы, как они насилуют девушек, – и старались держаться от них подальше.

В сумерках было сложно бороться со сном и усталостью, глаза так и норовили закрыться. Вот тут-то со мной и случались всякие истории.

Мне они очень не понравились, и с первого взгляда я возненавидела их. Возможно, они защищали Сомали от внешних врагов, но сути это не меняло.

Вечером, когда стадо благополучно добиралось до дома, наступало время дойки. На шею верблюдам мы вешали деревянные колотушки – их глухой перестук в сумерках для кочевника слаще любой музыки. В это время небо над пустыней окончательно чернеет, и на нем всходит яркий свет планеты, возвещая, что пора запирать скот в загонах. Во всем мире эту планету называют Венера, но на моей родине это Макал Хидхид, «время прятать ягнят».

В сумерках было сложно бороться со сном и усталостью, глаза так и норовили закрыться. Вот тут-то со мной и случались всякие истории. Я засыпала на ходу и натыкалась на коз, дремала во время дойки коров, пытаясь урвать хоть минутку отдыха. Если попадешься за таким отцу – пиши пропало. Отец довольно суровый человек и в таких случаях любил поколотить меня, чтобы неповадно было.

Наконец, когда все заботы были позади, мы разводили большой костер, усаживались вокруг, болтали и ужинали верблюжьим молоком. Такие вечера – мои самые счастливые воспоминания о Сомали: мама и папа, братья и сестры, все рядышком, все сытые и веселые. Никто из нас не думал о смерти, не жаловался на тяжелую судьбу. Жизнь в пустыне требует много сил и энергии, зачем тратить их на уныние?

Хоть мы и кочевали, я никогда не чувствовала себя одинокой. Мне всегда было с кем поиграть, потому что детей в нашей семье было много. Я была средним ребенком: брат и две сестры были постарше и еще несколько младших ребят. Мы никогда не сидели на месте: играли в салочки, в крестики-нолики, лазили по деревьям, раскапывали красивые камешки или ямки для африканской игры «манкала». У нас даже был свой вариант игры в бабки, только вместо мяча-биты и металлических рюх мы использовали камни.

Но самым большим счастьем было чувствовать себя частью природы, наслаждаться запахами, видами и звуками. Мы наблюдали за семействами львов, нежащихся весь день на солнышке. Мы гонялись за жирафами, зебрами, лисами. Особенно мы любили даманов – это маленькие зверьки, дальние родственники слонов. К лесным районам мы приближались редко, но если такое случалось, мы обожали наблюдать за слонами – могли часами глазеть на них с деревьев.

Как-то раз я нашла страусиное яйцо и решила утащить его домой, чтобы посмотреть, как из него вылупится страусенок. Но в итоге мне пришлось удирать от его мамы. Поверьте, это было сложно – эти птицы развивают скорость до шестидесяти километров в час! Тогда мне и моей голове здорово досталось от страусихи.

Но со временем в наших днях было все меньше счастья. Старшая сестра убежала из дома, брата отправили учиться в город в школу. Наступила засуха, ухаживать за скотом становилось все труднее. Моя семья, да и вообще жизнь подкинули мне много поводов для печали.

Особенно тяжело было наблюдать, как на твоих глазах умирают твои братишки и сестренки. Тогда в нашей семье было двенадцать детей, а сейчас осталось только шестеро. Сначала сразу после родов умерли двойняшки, потом шестимесячная крепкая малышка. Однажды я увидела, как мама стоит перед ней на коленях – выглядела малышка как-то совсем не так.

– Варис, быстро принеси верблюжьего молока! Варис, что ты стоишь, беги!

Я же стояла как вкопанная и не могла пошевелиться, так мне было страшно. Наконец я смогла отвести взгляд от сестры и уйти за молоком, но в глубине души я понимала, что увижу по возвращении.

Так оно и оказалось. Когда я вернулась, малышка уже лежала без движения. Я снова на нее посмотрела и схватила пощечину от мамы. Она долго еще винила меня в ее смерти – думала, что во мне есть какая-то колдовская сила, которая навлекла на нее беду.

Но у меня ничего подобного не было, в отличие от одного из младших братьев. Он был очень необычным ребенком. Мы называли его Стариком, потому что, когда ему было шесть, он поседел. Старик был невероятно умен, к нам стекались люди со всей округи, чтобы попросить у него совета. Помню, сажали его по очереди к себе на колени и спрашивали: «Ну что, Старик, как по-твоему, будут дожди в этом году?»

Он правда никогда не дурачился и не вел себя как ребенок. Во всех его действиях чувствовались мудрость и степенность старика. Старик умер совсем мальчишкой. Никто не понимал, почему это случилось, но все видели в этом глубокий скрытый смысл – он же не от мира сего, по-другому и быть не могло.

Мы, как и любая другая семья, были разными. Я, например, с детства слыла бунтовщицей за поступки, которые старшим (а особенно отцу) казались непозволительными. Как-то я с младшим братом Али сидела под деревом и ужинала белым рисом с верблюжьим молоком. Али быстро справился со своей порцией, я же смаковала каждую ложку – рис мы видели не часто. В моей чашке осталось совсем чуть-чуть, и я мысленно приготовилась насладиться этой последней ложкой, как вдруг Али выхватил ее из моих рук и жадно осушил ее. Недолго думая, я отомстила ему, вонзив нож в бедро – он ответил мне тем же. Но наказание в итоге схлопотала я, так как мой удар был первым. Шрамы у нас с братом остались до сих пор.

Один из поступков, за который я прослыла бунтаркой, связан с моим страстным желанием иметь пару ботинок. Обувь и сейчас остается моей навязчивой идеей.

Один из поступков, за который я прослыла бунтаркой, связан с моим страстным желанием иметь пару ботинок. Обувь и сейчас остается моей навязчивой идеей – мой шкаф весь забит шпильками, сандалиями, кроссовками, мокасинами, сапогами. В нашей семье одежда была не у всех, а на обувь тем более денег не хватало. Ботинки были только у мамы. Как же я мечтала о таких же! Мои ноги были вечно в каких-то ссадинах, царапинах, синяках – некоторые следы остались у меня до сих пор. Однажды я наступила на острый шип, и он насквозь проткнул мне ногу. При этом с любой раной ты должен был исполнять свой долг и пасти скот – могу не могу, а что делать? Каждый день я представляла, как надеваю свои удобные ботиночки и гоню свое стадо на выпас. И мне не страшны ни колючки, ни змеи, ни скорпионы…

У отца было несколько братьев, один из них, дядя Ахмед, был очень зажиточным. Он жил в городе Галькайо, мы ухаживали за его верблюдами и стадом, а я лично пасла его коз. Однажды – мне тогда вроде было лет семь – дядя Ахмед приехал к нам в гости, и я прямо попросила его о подарке. Он рассмеялся и ответил, мол, ладно, будут тебе ботинки.

Через какое-то время отец повез меня повидаться с ним. Мне тогда не спалось, и вообще я жутко переживала, ведь сегодня наконец исполнится моя мечта!

Я чуть ли не с порога кинулась к дяде:

– Ну что, где мои ботинки?

– Вот они, держи, – ответил мне дядя и протянул сверток.

Я развернула его и не поверила своим глазам. Внутри были обычные желтые шлепки!

– И это, по-твоему, ботинки? – Я заревела и со всей силы швырнула подарком в дядю – он попал ему прямо в голову. Отец попытался сделать грозный вид, но ничего не вышло, смех оказался сильнее. Его буквально согнуло пополам от хохота.

Дядя был возмущен:

– И это так ты воспитываешь детей? Ты только посмотри на нее!

Я же была невероятно зла: в каком-то диком, даже истеричном приступе ярости я набросилась на дядю с кулаками и что есть силы колотила его.

– По-твоему, этого я заслуживаю за свою работу? Пары этих дрянных шлепанцев? Я сбила ноги в кровь, выгуливая твоих верблюдов, а ты, ты… Да я уж лучше буду ходить босиком, чем носить этот мусор!

Дядя лишь закатил глаза и пробормотал:

– О Аллах! Что с этой девчонкой? – Шлепанцы он увез с собой.

Но я просто так не сдаюсь. Каждого родственника, каждого знакомого и незнакомого, держащего путь в Галькайо, я просила передать дяде Ахмеду: «Варис нужны ботинки!» Увы, прежде чем моя детская мечта сбылась, я прошла тысячи миль босиком.

Расскажу еще одну историю из моего детства. Она случилась за много лет до этого случая с дядей Ахмедом. Я тогда была совсем малышкой, мне было около четырех лет. К нам как-то заехал в гости близкий друг моего отца, Гюбан. Он был частым гостем в нашей семье. Взрослые беседовали в сумерках, и мама заметила, что пора гнать скот обратно – всходит планета Макал Хидид. Гюбан предложил свою помощь и позвал меня с собой.

Как я была горда собой! Меня, девчонку, а не моих старших братьев, выбрали в помощницы папиному другу. Взяв меня за руку, он повел меня к животным. Было уже темно, и мне было страшновато, поэтому я старалась держаться к Гюбану поближе. В какой-то момент он вдруг расстелил на песке куртку и сел. Я удивилась: темно же, нужно побыстрее разобраться со стадом.

– Зачем ты сел? Уже темнеет, мы не успеем загнать скотину обратно.

– Мы все успеем, времени еще полно. Садись-ка лучше ко мне, – сказал он и похлопал по свободному месту рядом с собой.

Я неохотно подошла к нему. Но затем решила, что сейчас отличный момент, чтобы послушать сказку, и попросила об этом Гюбана.

– Тогда расскажешь мне сказку?

– Сядь рядом и расскажу.

Я согласилась, и тут же он попытался повалить меня на куртку рядом с собой.

– Нет! Я не хочу лежать, я хочу сказку послушать.

– Ну, хорошо, хорошо. Ложись, и я расскажу тебе сказку, какую только захочешь.

Я удобно вытянулась и зарылась ногами в песок. Небо над пустыней медленно превращалось из синего в чернильно-черное, ярко сиял Млечный Путь, вокруг с тихим блеянием бродили овцы и ягнята. И вдруг надо мной склонилось лицо Гюбана, и все исчезло – небо, Млечный Путь. Даже овцы как будто замолчали.

Он сорвал повязку с бедер, протиснулся между моих ног, и я почувствовала, как в меня упирается что-то очень твердое и мокрое. Я вся похолодела от страха: что происходило, я не понимала, но догадывалась, что все это очень, очень нехорошо. Он все давил и давил, пока я не почувствовала острую боль.

– Отпусти, я хочу к маме!

В следующий момент меня всю залила теплая, тошнотворно пахнущая жидкость.

Я в ужасе подскочила и схватила набедренную повязку, пытаясь оттереться от этой вонючей жидкости.

– Ты что? Ты пописал на меня?

– Нет-нет, все хорошо, не переживай. Я же просто хотел рассказать тебе сказку, – прошептал он и схватил меня за руку.

Я вырвалась и побежала домой – быстрей, к маме! Он гнался за мной, пытаясь остановить мой бег. Наконец я увидела стоящую у костра маму и бросилась к ней на колени.

– Варис, милая, что такое? – с тревогой спросила мама. – Гюбан, что с ней случилось?

– Да хотел ей сказку рассказать, а она испугалась и убежала, – ответил он беззаботно.

Я так хотела поделиться с ней, рассказать, что сделал этот папин друг. Но как объяснить то, чего не понимаешь? И я лишь крепче обняла маму. Лицо Гюбана ярко освещал огонь, на его улыбке плясали тени от костра – ненавистное мне лицо, которое я потом видела еще много раз.

– Варис, ну-ну, все хорошо. Не бойся, малышка, это ведь только сказка. Это все неправда. Гюбан, где же ягнята?

Он сорвал повязку с бедер, протиснулся между моих ног, и я почувствовала, как в меня упирается что-то очень твердое и мокрое.

3

Жизнь кочевников

В Европе людям очень важно чувствовать связь с прошлым, чувствовать себя наследником мыслей и дел прошлых поколений. В Африке все по-другому. В Сомали не было единой письменности до самого тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Писать и читать никто не умел – наш народ передавал знания потомкам из уст в уста, через сказания и поэзию. Самые важные знания ребенок получал от своих родителей. Плести сосуды для молока из высушенной травы меня научила мама. А папа обучал уходу за животными – как правильно пасти скот, как за ним ухаживать. Жизнь в пустыне полна забот, у нас попросту не было времени болтать о прошлом. Вся наша жизнь сконцентрирована в моменте: будет ли нам чем ужинать сегодня? Не болен ли скот? Все ли дети вернулись вечером домой? Куда идти с караваном, чтобы найти воду?

Наш жизненный уклад ничуть не изменился за тысячелетия – мы жили ровно так, как жили до этого предки наших предков. Мы не знали, что такое электричество, телефон, автомобиль, и уж тем более ничего не слышали про телевидение или Интернет. Наш мир был закрыт от постороннего вмешательства, и это очень влияло на наше мироощущение.

Как и все в моей семье, я не знаю точно, сколько мне лет. У сомалийского ребенка не так много шансов дожить до года, поэтому никому даже в голову не приходит запомнить день его рождения. Мы в семье ничего не знали об общепринятых мерилах времени – календарях или часах. Мы ориентировались в мире по сезонам и движению солнца – очередность дождей подсказывала нам, когда пора менять стоянку, а положение солнца в небе определяло наш распорядок дня. Моя тень падает на запад – утро, а если тень подо мной – значит, сейчас день; а если она удлиняется, то пора бежать домой, иначе затемно не вернешься.

Мы никогда ничего не планировали – встал утром и подумал, что нужно сегодня сделать. В Нью-Йорке люди часто спрашивали меня что-то вроде: «Как насчет встретиться четырнадцатого? Ты не занята? Или, может, тогда пятнадцатого?» Сколько я ни старалась вести дела так же, у меня не получалось. Я просто не понимала, зачем так делать. Та же история у меня была с часами – я до сих пор их не ношу. На Западе все постоянно куда-то спешат. В Африке жизнь течет размеренно. Если ты договорился встретиться с кем-то в полдень, то, значит, раньше четырех-пяти к тебе никто не придет.

На Западе все постоянно куда-то спешат. В Африке жизнь течет размеренно. Если ты договорился встретиться с кем-то в полдень, то, значит, раньше четырех-пяти к тебе никто не придет.

В Сомали мне даже в голову не приходило строить планы на будущее или разговаривать о прошлом. Я никогда не спрашивала маму о ее детстве, о ее родителях. Я и сейчас мало что знаю об истории моей семьи, только теперь меня это очень сильно беспокоит.

Что я знаю точно о своей матери, так это то, что она невероятно красивая. Да, вы можете подумать, что я просто говорю то же, что и любые другие любящие дочери, но поверьте, она действительно обладала очень редкой красотой. Черты ее лица напоминали скульптуры Модильяни, а кожа ее была такой смуглой и гладкой, будто она выточена из черного мрамора. Зубы же, наоборот, были ослепительно белоснежными и всегда очень выделялись даже в кромешной темноте. Волосы были длинные и прямые, очень мягкие. Гребней у нас не было, поэтому она расчесывала их ладонью. Еще она была очень стройной и высокой – такую фигуру унаследовали все ее дочери.

Характер у нее очень спокойный, даже тихий. Но стоило ей заговорить с кем-нибудь, как она тут же начинала шутить и смеяться. Шутила она постоянно – большинство шуток были очень смешные, некоторые были неприличными, а иногда она просто говорила какую-нибудь чушь, чтобы расшевелить нас. Больше всего она любила называть меня Авдохол (маленький рот): «Эй, Авдохол! А чего ротик-то у тебя такой маленький?»

Отец тоже был очень красив и всегда понимал это. Он был высокий, худощавый немного и чуть светлее мамы кожей и волосами. Чувствовал он себя очень уверенно и постоянно дразнил маму, мол, ему не составит труда найти себе жену, пусть поостережется. Она отвечала ему тем же. Родители искренне любили друг друга, но, к сожалению, в один день эти шуточки стали правдой.

Мама родилась в столице, в Могадишо, а отец был потомственным кочевником. Она влюбилась в него с первого взгляда и решила, что скитаться по пустыне с таким красавчиком было бы очень романтично. Отец пошел просить разрешения на брак у бабушки (дедушки в тот момент уже не было в живых), но та ответила ему резким отказом. Она сочла отца гулякой и не могла позволить своей красавице дочке загубить свою жизнь, скитаясь с ним по пустыне. Мама ее не послушала и, когда ей исполнилось шестнадцать, сбежала из дома за отцом.

Жизнь в пустыне оказалась для мамы не такой романтичной, как она думала. Мама выросла в богатой и знатной семье и не знала, что такое борьба за существование. Но еще хуже было то, что они с отцом принадлежали к разным племенам: он к дарудам, а мама к хавийе. Сомалийцы, как и индейцы, фанатично преданы своему племени – это и было основной причиной многочисленных войн.

Даруды и хавийе враждовали, и потому семья отца не приняла маму, считая, что ей далеко до добродетелей, которыми славится их племя. Мама чувствовала себя очень одинокой и несчастной – позже, когда я сама сбежала из дома, я поняла, каково ей было.

Рождение детей скрасило мамину жизнь и наполнило ее любовью, которую она не могла получить в племени отца. Но только сейчас я начала понимать, чего ей стоило выносить и родить двенадцать детей. Помню, что беременная мама уходила вдруг на пару дней, а потом возвращалась с младенчиком. Она рожала в одиночку в пустыне, а пуповину перерезала острым камнем. Как-то раз мы были вынуждены сняться со стоянки, пока она была в пустыне, и тогда она догоняла нас четыре дня. Шла с новорожденным на руках, высматривая в пустыне мужа.

Мне всегда казалось, что я была ее любимицей. Мы всегда очень хорошо друг друга чувствовали и понимали, и до сих пор я каждый день молю Аллаха позаботиться о маме, пока меня нет рядом. Я с раннего детства ходила за ней словно хвостик и всегда с нетерпением ждала вечера, когда смогу наконец побыть рядом с ней.

Мама учила меня плести корзины, и мы много часов провели бок о бок, пока она учила меня делать из них маленькие чашки для молока. Но мне было далеко до ее мастерства – у меня все получалось каким-то дырявым и клочковатым.

Каждый месяц мама куда-то уходила одна и возвращалась лишь к вечеру. Но где она была, неизвестно. Я попыталась разузнать, но мне лишь велено было не совать нос во взрослые дела. В Африке детям не положено знать многого, тем более про родительские дела. Но однажды я не смогла усмирить любопытство и тайком проследила за ней.

Мама встретилась с пятью другими женщинами, они удобно устроились под красивым деревом, прячась от полуденной жары. Я видела, что они пьют чай и едят воздушную кукурузу, но о чем они разговаривали, я так никогда и не узнала. В какой-то момент мне надоело подглядывать за ними, и я решила показаться. Отчасти потому, что мне было интересно попробовать то, что они ели. Я робко приблизилась к маме.

– Ты тут откуда взялась?

– Шла за тобой.

– Ах, какая плохая девочка! Непослушная! – начала ругаться мама.

Но остальные женщины только посмеялись и начали подзывать меня к себе. В итоге воздушную кукурузу я попробовала.

В детстве и юности у меня не было возможности познакомиться со всем остальным миром. У нас не было книг, телевизора, туристических поездок, кино – я считала, что везде люди живут так же, как и мы. И я никогда не думала о том, что моя мама выросла в абсолютно другом мире. До 1960 года южные области Сомали были итальянской колонией, что очень сильно повлияло на культуру и образ жизни. Могадишо как раз лежал на юге, и там основным языком общения был итальянский. Мама умела на нем разговаривать, и иногда, когда очень сердилась, она разражалась отборным потоком итальянских ругательств.

– Мамочка! А что ты такое говоришь?

– А, это по-итальянски.

– А что это такое, «итальянски»?

– Да ничего, не суй свой нос во что попало.

Позднее я поняла, что итальянский язык – это лишь одна из частей огромного мира, который находится за пределами нашей убогой хижины. Мы, дети, часто спрашивали маму, почему она сбежала с нашим отцом. Ведь ее братья и сестры жили за границей, были очень образованными и успешными. А она скиталась по стране.

На что мама всегда отвечала, что влюбилась и не могла поступить иначе. Мама – очень сильная женщина. На ее долю выпало много испытаний (и многим из них я была свидетельницей), но никогда я не слышала от нее жалоб и роптаний. Мама всегда стойко переносила тяготы и была тверда, словно железо. Я мечтаю быть хоть немного такой же стойкой, как она.

Наша семья вела типичную патриархальную жизнь – как и другие 60 процентов жителей Сомали, мы выращивали скот. Время от времени отец ездил в какую-нибудь деревню и продавал овцу или корову и взамен привозил нам какой-нибудь крупы, одежду, одеяла. Иногда он поручал продажу кому-нибудь из знакомых.

Еще одним источником дохода для нас был сбор ладана, того самого, о котором говорится в Библии. Запах ладана и сейчас не потерял своей ценности. Его добывают из дерева босвеллия, которое растет в горах на северо-востоке Сомали. Это дерево очень красивое и невысокое, всего лишь около полутора метров. Чтобы получить ладан, нужно легонько ударить топором по стволу и немного рассечь кору. В этом месте из дерева выделялся сок, который за день твердел и становился словно резина. Вот эту резину мы собирали и отдавали отцу на продажу. Мы иногда жгли его по вечерам на костре, и каждый раз запах ладана возвращает меня в то волшебное время.

У нас была большая семья, что тоже очень типично для Сомали. В среднем женщина рожала за свою жизнь семь детей. Дети – это что-то вроде пенсии для родителей, потому что должны обязательно заботиться о них, когда те состарятся. В Сомали очень уважают старшее поколение и всегда почтительно относятся к их авторитету. Вообще, нам положено уважать любого человека, старше нас по возрасту, даже братьев и сестер.

Позднее я поняла, что итальянский язык – это лишь одна из частей огромного мира, который находится за пределами нашей убогой хижины.

В Сомали заводят столько детей вовсе не по глупости, наоборот – это своего рода стратегический шаг. Так заботы будут распределяться между большим количеством людей, а значит, всем будет намного легче. Вот, например, вода. В пустыне, как известно, ее очень сложно найти. Эта задача всегда была на папе – он грузил верблюдов огромными плетеными бурдюками и отправлялся на поиски. Ожидая отца, мы старались оставаться на том же месте, но иногда это было очень сложно, потому что поиски воды для скота могли завести нас очень далеко. Но куда бы мы ни ушли, он всегда с легкостью находил нас – без дорог, карт или указателей. Когда отец отправлялся за продуктами в деревню, задача по поиску воды перекладывалась на одного из детей – мама уйти не могла, потому что она следила за хозяйством.

Пару раз на поиски воды отправляли меня. Бывало, что в один конец я шла не день и не два – без воды возвращаться домой было бы бессмысленной тратой времени. Нас всегда учили тому, что домой нельзя возвращаться с пустыми руками. Ты должен был идти до тех пор, пока не нашел бы то, что нужно. И никакие оправдания тут не работали. На Западе первое время меня очень удивляли фразы типа: «У меня голова болит, не могу работать». Мне так и хотелось сказать: «Серьезно?!»

Один из способов увеличить количество рабочих рук в Африке – иметь в семье как можно больше детей. Вот почему у нас так распространено многоженство.

Один из способов увеличить количество рабочих рук в Африке – иметь в семье как можно больше детей. Вот почему у нас так распространено многоженство. Мои родители очень отличались от остальных, потому что много лет жили только вдвоем. Но, родив двенадцатого ребенка, мама попросила отца:

– Я состарилась. Дай мне передышку, я больше не могу. Возьми себе другую жену, а мне дай отдохнуть пока.

Не знаю, всерьез она говорила или нет, но, наверное, она все-таки не ожидала, что отец так быстро исполнит ее просьбу.

Как-то мама осталась с нами одна. Мы сначала решили, что отец, как всегда, ушел за продуктами. Его не было около двух месяцев, и мы решили, что он погиб. Но он вдруг неожиданно вернулся.

– Где мама? – спросил он нас. Мама тогда ушла выгуливать стадо и еще не вернулась домой.

– Ну-ка, я хочу познакомить вас кое с кем. Это моя жена.

Он немного подтолкнул вперед юную девушку, лет семнадцати. Мы помалкивали и внимательно разглядывали ее – говорить нам было не положено.

Страшнее всего было ждать маминого возвращения – мы понятия не имели, как она отреагирует. Было уже темно, и мама не сразу разглядела новую женщину в нашей хижине.

– О, вернулся!

Отец отвел взгляд и произнес:

– Да. И познакомься, это моя новая жена.

И на этих словах он обнял девушку.

Никогда не забуду, как исказилось мамино лицо и сверкнули глаза. Проклятие! Она очень сильно ревновала, но старалась не показывать этого.

Отец ничего не рассказывал нам о новой жене. Но это не мешало ей командовать нами, а потом даже и мамой – сделай то, принеси другое. Нам такое поведение категорически не нравилось, и над ней начали сгущаться тучи. Последней каплей стало то, что она ударила по лицу Старика, моего брата.

Был обычный день, и мы, как всегда, развлекались, лазая по дереву, словно обезьяны (мы искали его у каждой нашей стоянки, оно было для нас чем-то вроде детской). И тут я услышала, что Старик плачет. Я тут же слезла с дерева и попыталась его успокоить:

– Что случилось? Что такое?

– Она меня ударила! Очень сильно ударила.

Что это за «она», было яснее некуда. В нашей семье никто и никогда не обижал Старика, даже отец, который всех периодически поколачивал. Да Старика и не нужно было бить – он был самый умный из нас и всегда поступал только правильно. И тут эта дура его обидела! Просто забыть об этом было невозможно.

– Ты зачем ударила Старика? – воинственно спросила я.

– Он мое молоко выпил, – ответила она в привычном нарочито спокойном и высокомерном тоне.

– Какое еще твое молоко? Это я принесла это молоко, и мой брат может пить его сколько и когда угодно, если ему хочется. И уж тем более ты не можешь его бить за такие вещи!

– А ну прочь отсюда! – она истерически закричала и начала выпроваживать меня.

Я внимательно посмотрела на нее – это была ее роковая ошибка.

Я вернулась под дерево, у которого кучкой столпились братья и сестры, стараясь услышать хоть отрывок из нашего с ней разговора. В их глазах читался молчаливый вопрос. «Завтра!» – ответила на него я.

Удача улыбнулась нам – следующим утром отец уехал на два дня. Днем, вернувшись домой со стадом, я разыскала сестру и двух братьев.

– Эта папина новая жена слишком много о себе думает. Мы должны ее проучить хорошенько, чтобы знала.

– Это очевидно.

– А делать-то что будем? – спросил Али.

– Пойдем, поможешь!

Я взяла толстую веревку, которой мы обычно привязываем вещи к спинам верблюдов. Затем мы увели перепуганную жену подальше от хижины, заставили догола раздеться и подвесили ее за лодыжки вверх тормашками на дереве. Голова ее моталась достаточно высоко, чтобы ее не смогли достать дикие звери. Она ругалась, плакала, молила остановиться, но нам было все равно. Крепко закрепив ее на дереве, мы ушли, оставив ее одну.

Следующим вечером вернулся отец и первым делом спросил, как поживает его женушка и где она вообще бродит. Мы лишь пожали плечами. Отец нам не поверил и начал допрашивать: «А когда вы последний раз ее видели?», «А где?».

Мы ответили, что она не ночевала дома – и ведь это была абсолютная правда.

Отец сильно разволновался и бросился повсюду ее искать. Обнаружил он ее только на утро – вид у нее был так себе, ведь она провисела так почти двое суток. Домой отец вернулся очень злым:

– Кто это придумал? Признавайтесь!

Вскоре мама поняла, что ей нечего бояться соперничества с этой малявкой – хоть она и была моложе мамы на двадцать лет, силы, чтобы выдержать жизнь кочевника, у нее не было.

Мы притихли и сидели, украдкой переглядываясь. Она, конечно, рассказала ему, что зачинщицей была я. Отец выждал, а потом начал неистово лупить меня, но тут мне на помощь выбежали все малыши. Драться с отцом – это ни в какие ворота, но и терпеть такое поведение мы тоже не могли.

С той истории папина женушка сильно изменилась. Думаю, что ей было полезно повисеть так два дня, мозги явно стали лучше соображать. Она стала очень ласковой, а перед нашей мамой практически преклонялась и постоянно предлагала свою помощь.

Я смотрела на это и думала, что этой малявке стоило так вести себя с самого начала. Вскоре мама поняла, что ей нечего бояться соперничества с этой малявкой – хоть она и была моложе мамы на двадцать лет, силы, чтобы выдержать жизнь кочевника, у нее не было.

Жизнь кочевника полна не только испытаний, но и радости. Мы живем в тесной связи с природой и всегда очень тонко чувствуем ее. Я названа в честь одного из чудес природы – цветка пустыни. В суровых условиях пустыни растениям сложно выжить, а дождя у нас иногда не бывает по году и больше. Но когда вода наконец обрушивается на изголодавшуюся землю, повсюду начинают распускаться цветы, сверкая своими желтыми лепестками. Желтый, кстати, мой любимый цвет.

Перед свадьбой девушки женщины из ее племени отправляются в пустыню на поиски этих цветов. Они высушивают лепестки, добавляют немного воду и превращают это в пасту, которую потом наносят на лицо невесты. Ступни и ладони ей разрисовывают хной, а веки красят особой темной краской, приготовленной, конечно, из растений. После невесту наряжают в яркие накидки, чем больше, тем лучше. Чаще всего их не так много, потому что семьи в Сомали живут бедно. Но какой бы нищей ни была семья, для невесты всегда отдадут самое лучшее, чтобы она смогла встретить жениха во всей красе. Мужчины этого явно не заслуживают.

На свадьбу гости обязательно приходят с подарками. У нас не нужно, как на Западе, ломать голову и пытаться купить какой-то невероятно оригинальный или дорогой подарок. Люди приносят то, что есть – циновку, чашку, какое-то блюдо к праздничному столу. На утро у молодоженов начинается полноценная семейная жизнь – никакого медового месяца, сразу тяжелые трудовые будни.

Самый главный праздник для сомалийцев – это дождь. Вода в наших засушливых краях большая редкость, и потому каждый кочевник относится к воде с невероятным трепетом и уважением. Нам нравится даже просто смотреть на то, как она течет.

Часто бывает такое, что засуха длится очень долго. Тогда люди собираются вместе и молят небо послать им дождя, посылая Аллаху молитвы. Однажды мы с нетерпением ждали сезона дождей, но в итоге ничего не произошло – дождя не было. Это было очень тяжелое время – половина скота погибла от жажды, а вторая половина вот-вот готовилась присоединиться к ним. Тогда мама сказала мне готовиться – люди собирались помолиться все вместе, чтобы призвать дождь. Помню, как быстро и откуда ни возьмись собралась огромная толпа и принялась в унисон петь, танцевать и молиться.

Утро одарило нас проливным дождем, и мир вокруг сразу стал веселее. Люди срывали с себя одежду и с наслаждением подставляли тело струйкам дождя, моясь впервые за несколько месяцев. Вокруг стихийно начал собираться праздник – люди пели, танцевали, улыбались, пировали, всем своим видом восхваляя великий дар жизни, который несет вода.

Дождь до неузнаваемости преображает природу. В саванне расцветают золотистые цветы, пастбища покрываются зеленой свежей травой. Теперь есть чем накормить и напоить скот, и мы наконец можем немного расслабиться – например, отправиться к новообразовавшимся озерам и поплавать вдоволь. Воздух чист и свеж, всюду чирикают птицы – пустыня превращается в райский сад.

4

Посвящение в женщины

Наконец пришел черед моей старшей сестре Аман пройти через обряд обрезания. Я, конечно, ей завидовала – она теперь становилась взрослой, а мне до этого было еще так далеко. Аман в ту пору было почти четырнадцать лет – по традициям ее должны были обрезать уже давным-давно. Но из-за наших странствий по пустыне мы никак не могли поймать цыганку, которая бы могла провести этот древний обряд. Когда наконец отцу удалось ее найти, Аман не оказалось в лагере – она ушла в пустыню искать воду. Обряд обрезания прошла только Халемо. Помню, как отца это беспокоило – Аман уже пора было подыскивать мужа, но кому же она будет нужна, если она еще «не запечатана»?

К сожалению, в Сомали с древних времен распространено убеждение о том, что женщины с рождения «нечисты». Между ног у нас находятся не половые органы, а грех, и потому все «лишнее» обязательно нужно вырезать. Клитор, малые половые губы и даже частично большие – все их отрезают, а рану наглухо зашивают, оставляя лишь два отверстия, через которые выходят моча и менструальная кровь. На месте гениталий остается лишь огромный шрам. Ни одна девочка в Сомали не знает подробностей этого страшного ритуала. Нам только говорят: «Когда придет время, с тобой случится нечто очень особенное». Нетерпение, с которым каждая ждет этот особенный момент, можно сравнить с предвкушением подарков от Санта-Клауса на Рождество.

Раньше девушек обрезали, когда они достигали половой зрелости. Странную логику в этом можно проследить: теперь она может иметь своих детей и, значит, пора провести обряд превращения во взрослую. Но со временем обрезание стали проводить все раньше и раньше. Отчасти этот тренд сформировали сами сомалийские девушки – всем не терпится поскорее вступить в мир взрослых.

Аман была моим кумиром, и я подражала ей во всем. Когда за ней пришла цыганка, я, конечно, тоже захотела, чтобы меня обрезали. Накануне я упрашивала маму весь вечер взять меня с собой, но мама только отмахивалась: «Мала еще, помолчи-ка лучше!» Аман моего энтузиазма не разделяла. Помню, как она бурчала: «Ну да, не загнуться бы от этого ритуала, как Халемо». Я тогда еще не понимала, что это все значит, а Аман объяснять мне не стала. На следующий день, еще до рассвета, мама с подругой повели Аман к цыганке, которая проводит обрезание. Я, конечно же, пыталась напроситься с ними, но мама наказала мне оставаться дома с младшими детьми. Меня запреты никогда не останавливали, поэтому, немного пропустив их вперед, я тайком покралась за ними.

Немного погодя пришла цыганка. В Сомали это одни из самых уважаемых и богатых людей – за обрезания приходилось отдавать очень круглую сумму. Однако семьи считали это хорошим инвестированием в будущее дочери – необрезанную девушку невозможно удачно выдать замуж. Целые женские гениталии в нашей стране считаются признаком дурной, падшей женщины, а цыганка, получается, спасает их от этого статуса. Я же считаю эту старуху Живодеркой – от ее рук погибло слишком много девочек.

Я притаилась за деревом и осторожно наблюдала за происходящим. Сестра села на землю, а затем мама и подруга повалили ее на землю и крепко ухватили за плечи. Цыганка принялась копошиться у Аман между ног – и ее лицо исказила страшная гримаса боли.

Бац! Аман сильно лягнула цыганку ногой, вырвалась и побежала прочь – по ногам у нее струилась ярко-алая кровь. Женщины кинулись за ней, догнали и вновь повалили на землю – цыганка продолжила свой ритуал прямо на песке. Я больше не могла наблюдать за этим, в желудке замутило, а в глазах потемнело. «Вот оно какое, превращение в женщину», – думала я. В силу возраста я не понимала, что конкретно делала эта старуха, но кровь и гримаса Аман дали мне понять, что случилось что-то страшное и неправильное. Особенно пугало то, что когда-то пройти через такой обряд предстоит и мне. Я не могла расспросить маму, а Аман, пока она поправлялась, жила от нас отдельно.

Через пару дней меня отправили отнести ей воды, и я накинулась на нее с вопросами. Она было с энтузиазмом начала делиться со мной, но потом вдруг осеклась – видимо, не хотела меня пугать. Мне в любом случае предстоит эта же процедура, и лучше я буду ждать ее с нетерпением, чем жить в страхе. «Ладно, забудем. Тебе тоже это скоро предстоит, тогда и узнаешь».

Воспоминания о том дне будоражили мое воображение, но в конце концов мне удалось убедить себя, что я все-таки хочу этого – моя мама и сестра прошли через это, значит, смогу и я.

Мы всегда кочевали с семьей близкого папиного друга. Глава семьи – противный дряхлый старикашка – вечно отмахивался от меня и младших сестренок. «Фу, пошли прочь! Грязные девчонки!» – эти слова он не говорил, а выплевывал с презрением, как будто само присутствие нас, необрезанных, причиняло ему физические страдания. Я была влюблена в сына этого старика, Джаму, но он даже не обращал на меня внимания. Его больше интересовала моя сестра. Для себя я решила, что это от того, что сестра обрезанная, а он, как и любой мальчишка, подражает отцу. Тогда я решила положить конец этой несправедливости – мне было пять лет. «Мамочка, пожалуйста, найдите эту цыганку! Я хочу быть как сестры. Когда вы ее позовете?» Мне повезло – через несколько дней я узнала, что старуха сейчас совсем рядом с нашей стоянкой и должна заглянуть к нам со дня на день. Накануне мама велела мне много не пить, чтобы не хотелось в туалет. Я не понимала, в чем здесь может быть проблема, но на всякий случай решила не упрямиться и сделать так, как велят. Я сильно волновалась, но отступать было некуда. Вечером вся семья была очень ласкова со мной, мне даже досталась дополнительная порция ужина. Перед сном мама сказала, что разбудит меня утром, когда будет пора собираться. Не знаю, как она догадалась, что все случится именно утром, но интуиция у мамы была очень хорошая. Она всегда чувствовала приближение человека или какого-то события. За ночь я не сомкнула глаз, волнение прогнало сон прочь.

Целые женские гениталии в нашей стране считаются признаком дурной, падшей женщины, а цыганка, получается, спасает их от этого статуса.

Рано-рано, в предрассветных сумерках, когда небо еще только начинает бледнеть, меня разбудила мама и жестом попросила молча следовать за ней. Сейчас я понимаю, почему девочек уводят на обрезание так рано – чтобы их отчаянные крики не напугали всех кочевников сомалийской пустыни. Мы все дальше уходили от нашей стоянки, продираясь сквозь заросли.

– Давай здесь подождем, – сказала мама, и мы уселись на холодную землю.

На небе занималась заря, издалека доносился стук сандалий цыганки. Мама окликнула ее по имени и спросила:

– Это ты?

– Да, пришла вот. Ну-ка, садись вон на тот камень, – обратилась она ко мне. Она даже не поздоровалась, не говоря уж о том, чтобы как-то подбодрить меня: «Дружок, сейчас тебе будет очень больно, но ты справишься». Живодерка словно следовала какому-то строгому регламенту и вся была сосредоточена только на своем деле.

Мама усадила меня на камень, сама примостилась сзади меня, прижала мою голову к своей груди, а ногами широко развела мои ноги. Затем протянула мне кусочек коры и прошептала: «Прикуси покрепче». Вдруг у меня перед глазами всплыло искаженное лицо Аман.

– Мама, мне же будет больно, – в ужасе прошептала я.

– Варис, милая, будь, пожалуйста, умницей. Я здесь совсем одна, ты же знаешь, что я не удержу тебя. Будь храброй ради мамы, все закончится быстро.

Я открыла глаза и посмотрела вниз, где у моих ног копошилась цыганка, готовясь к обряду. Она зловеще на меня поглядывала, а я, в свою очередь, не сводила глаз с нее. Мне обязательно нужно было увидеть, чем она будет меня обрезать – мне представлялось, что она выудит из своего мешка огромный нож. Но нет, меня собирались калечить обломком бритвы с лезвием, на котором запеклась кровь, – цыганка лишь поплевала на него и протерла о край своего платка. За горизонтом появлялись первые лучи солнца, но вокруг все еще стояла тьма, почти ничего не было видно. Через секунду исчезло и это – мама накинула мне на глаза накидку.

И тут боль пронзила меня насквозь – мое тело, мои гениталии резали тупой бритвой. Раз-два, вправо-влево – она пилила меня, словно я была не живым человеком, а куском мяса на рынке. Ни одному писателю, ни одному журналисту не под силу подобрать верные слова, чтобы описать это. Даже сейчас, через столько времени, я не могу поверить, что это было со мной, что люди могли придумать этот страшный обряд.

Я не шевелилась, потому что понимала: даже если я вырвусь и убегу, как Аман, они догонят меня и все начнется заново. И еще я хотела, чтобы мама гордилась мной. В моей голове крутилась только одна мысль: «Не дергайся, и все закончится». А еще я молилась. Видимо, Господь надо мной сжалился, потому что в итоге я потеряла сознание и половины всего не чувствовала. Однако худшее было впереди – цыганке предстояло еще зашить мою зияющую рану. Колючими ветками акации она протыкала мою плоть, а затем продевала в дырочки белую нить. В какой-то момент мне показалось, что во всем мире есть только я и моя боль, но потом я словно покинула тело и наблюдала за всем со стороны: вот я корчусь в руках у моей бедной мамочки, вот цыганка с ветками акации. Это последнее, что я помню из того страшного момента, – наверное, я снова потеряла сознание. Очнулась я уже на земле, в полном одиночестве – ни мамы, ни цыганки рядом уже не было. На ногах до самых бедер у меня была тугая повязка, которая ограничивала мои движения. Я лежала, гадая, что теперь будет дальше, и зацепилась взглядом за свой камень – он насквозь был пропитан кровью. Сверху на нем, поджариваясь на солнце, лежали куски мяса – моего тела.

В какой-то момент мне показалось, что во всем мире есть только я и моя боль, но потом я словно покинула тело и наблюдала за всем со стороны.

Солнце жарило нещадно, вокруг меня не было ни намека на тенек. Наконец пришли мама с сестрой – они уложили меня под каким-то кустом и принялись готовить «мое дерево». Это местная традиция: девочкам после операции сооружают небольшую хижину, где они в полном одиночестве восстанавливаются пару недель. В хижине я почувствовала небольшое успокоение, ведь все самое страшное осталось позади. Я поняла, что ошиблась, когда захотела пописать. В предостережении мамы не увлекаться водой и молоком накануне был смысл. Чтобы сходить в туалет, нужно выйти из хижины, а тогда я могу порвать шов, и все придется переживать заново. Этого мне точно не хотелось, поэтому терпела я до последнего. Когда стало совсем невмоготу, я подозвала сестру: «Аман! Мне очень хочется пи-пи, что делать?» По тому, как изменилось ее выражение лица, стало ясно, что ничем хорошим мне это не светит. Она перевернула меня на бок и вырыла небольшую ямку: «Давай!»

Первая капля обожгла кожу, словно кислота. Цыганка зашила меня так, что осталась единственная щелочка, через которую могли выйти моча и менструальная кровь, – не больше головки спички. Это гарантировало мою чистоту и невинность до брака. Моча медленно стекала по кровавой ране в песок, выжигая, как мне казалось, то последнее, что подтверждало мою принадлежность к женскому полу. Я расплакалась. Вечером мама и сестра вернулись домой, а мне предстояла ночевка в одиночестве. Мне не было страшно, хоть я и лежала абсолютно беспомощная со связанными ногами – словно бревно какое-то. Все равно, забрел бы ко мне лев или приползла змея – смерть не имела для меня сейчас никакого значения. Жить, умереть – какая разница?

Сейчас я понимаю, что уже тогда знала многое о женской жизни в Африке: живи тихо и не скули.

В мою рану занесли инфекцию, и много дней я боролась с сильным жаром, то и дело впадая в беспамятство. Мочиться стало еще больнее, и я старалась делать это как можно реже, терпеть до последнего. Когда рядом никого не было, я кое-как переворачивалась на бок и задерживала дыхание, готовясь к обжигающей боли. Как-то раз рана воспалилась настолько сильно, что я вообще не могла ходить в туалет. Я все время была практически одна – мама изредка навещала меня, чтобы проверить рану или принести еды. Ходить мне по-прежнему не разрешали, поэтому я лежала как бревно и изнывала от скуки.

Заняться было нечем, поэтому я много думала и пыталась понять, кто и зачем придумал так издеваться над человеком. Единственное, что я понимала: с согласия мамы меня покалечили, а кому это нужно? Когда меня наконец забрали домой, отец спросил: «Ну что, как ты теперь?»

Наверное, он хотел узнать, как мне чувствовать себя взрослой женщиной. Мне было лет пять, что я могла ему ответить? Сейчас я понимаю, что уже тогда знала многое о женской жизни в Африке: живи тихо и не скули.

Бегать и прыгать мне не разрешали, я ходила со связанными ногами, неуверенно переступая с одной на другую. Это только прибавляло мне страданий, ведь я была очень непоседливым ребенком и так хотелось присоединиться к младшим братикам и сестрам! Когда мне наконец сняли повязки, я смогла рассмотреть, как выглядят «взрослые» женщины. Внизу у меня была гладкая полоска кожи, которую словно запечатал огромный шов-молния. Мои половые органы были надежно припрятаны для первой брачной ночи с мужем. Все время, пока я мучилась в хижине, мне не давала покоя одна мысль: я хотела вернуться к камню и посмотреть, осталось ли там хоть что-то от моих гениталий. Но там, конечно, уже давно похозяйничали грифы или гиены – свидетели суровой жизни пустыни.

На самом деле моя история с обращением прошла успешно, я довольно легко отделалась – не всем везет так же. Когда ты блуждаешь по пустыне, то всегда пересекаешься с одними и теми же семьями и, естественно, знаком со всеми детьми. Иногда встретишься снова, а твоей подружки там больше нет. Куда они пропадали, никто не говорил – о них вообще мало говорили. Эти пропавшие девочки становились жертвами обрезания – умирали от болевого шока, кровотечения, заразы. Удивительно, что сомалийцы вовсе не переродились. Я совсем не помню свою старшую сестру Халемо – мне было около трех, когда она внезапно «пропала». Позднее я узнала, что она истекла кровью во время обряда. Мою двоюродную сестру обрезали в шесть – ее брат уже после рассказал нам, как все прошло. Что-то пошло не так, ее «штука», как выражался брат, распухла, посинела и источала ужасный запах. Я тогда ему не поверила – у меня и Аман все прошло не так ужасно. Потом уже я поняла, что у сестры была гангрена: операцию проводят на голой земле, видимо, в рану попала инфекция. Однажды утром сестру нашли мертвой в хижине – хоронить пришлось в спешке, чтобы падальщики не успели добраться до этой страшной улики.

5

Брачный договор

Как-то раз меня разбудил шум голосов. Около хижины никого не оказалось, поэтому я отправилась на разведку. Пробежав чуть меньше километра, я наконец увидела маму и отца, машущих вслед какой-то группе людей. Среди них была девушка, с головой укутанная в накидку.

– Мама, а это кто?

– Это твоя подруга Шукрин.

– А что, их семья покидает наши края?

– Нет, просто Шукрин выходит замуж, – спокойно ответила мама.

Мне в ту пору было около тринадцати, Шукрин была меня старше всего на год или полтора – неужели ей уже пора замуж?

– Кто ее муж? – Мой вопрос проигнорировали – не моего ума дела такое знать.

– За кого ее выдают? – не отставала я. Получается, она уедет насовсем. Неужели я больше не увижу подругу?

– Ну уж об этом не волнуйся. Скоро и твоя очередь придет, – буркнул отец. Родители развернулись и пошли в сторону хижины, а я смотрела вдаль ушедшему каравану и пыталась переварить новости. Шукрин выходит замуж! Я не в первый раз слышала это слово, но всерьез задумалась о том, что это такое, только сейчас. В детстве я никогда не мечтала о свадьбе или муже, как делают многие девочки на Западе. Ни о каком половом воспитании, конечно, и речи быть не могло. В нашей семье, как, впрочем, и во всем Сомали, такие темы были под запретом. Я никогда даже не думала о мальчиках в каком-то романтическом ключе – они были моими соперниками. Мы соревновались, кто быстрее пробежит, или кто устоит в драке, или кто быстрее найдет воду для скота. Единственный урок полового воспитания в Сомали звучал так: «Ты должна выйти замуж девственницей». Девочки знали, что им нельзя ни с кем «путаться» до свадьбы и что муж у них будет один и на всю жизнь. Папа очень часто называл нас своими принцессами и страшно гордился, что его дочки были самыми красивыми девушками в округе.

– Никому не удастся испортить моих принцесс. А если кто-то осмелится, то вы только пальцем покажите… Этому человеку не поздоровится! Если нужно, я и умереть готов, защищая вас.

И ему приходилось не раз это доказывать. Как-то к Аман, пока она пасла скотину, пристал какой-то незнакомец. Как бы она его ни отшивала, он не сдавался. В итоге, когда он понял, что «по-хорошему» не получится, он попытался взять ее силой. Это стало его роковой ошибкой – Аман была очень рослая и сильная, настоящая амазонка. Без труда она скинула его с себя и поколотила. А после ему хорошенько досталось и от нашего отца. Был еще один случай. Как-то ночью меня разбудил крик моей сестры, Фаузии, – она спала чуть поодаль от нас, с краю. Приглядевшись, я увидела фигуру мужчины, стремительно убегавшего от нашей стоянки. Фаузия пронзительно кричала – на ее бедрах осталось липкое семя этого извращенца. За ним тут же бросился отец, однако догнать не успел. Утром около спального места сестры мы увидели отпечаток подошвы ночного гостя – отцу он показался знакомым. Через какое-то время настала засуха, и отец отправился за водой к колодцу.

В Сомали колодцы – это просто открытые ямы, очень глубокие, порой метров тридцать. За водой (в засуху она была скорее похожа на мутную жижу) спускались с ведром на самое дно. Вдруг подошел какой-то мужчина и довольно агрессивно стал поторапливать отца, на что тот ему предложил спуститься в колодец и заниматься своими делами.

– Так и сделаю!

Мужчина тут же спустился в колодец со своими бурдюками и начал наполнять их водой. Тут-то отец и заметил следы его сандалий, отпечатавшихся в вязкой грязи.

Единственный урок полового воспитания в Сомали звучал так: «Ты должна выйти замуж девственницей».

– Так это ты, извращенец! – закричал отец, схватив мужчину за плечи. – Это ты, урод, приставал к моей дочери!

Отец ударил его, а затем снова и снова – он избивал его словно тот был паршивым бродячим псом. Но тот вдруг вытащил из кармана огромный нож – африканский охотничий нож – и пырнул моего отца раза три или четыре, прежде чем тот сумел вывернуть негодяю руку и пырнуть его этим же ножом. Отец тогда еле выбрался из колодца и вернулся домой чуть живой – хворал долго, но все-таки поправился. Тогда-то я и поняла, сколько смысла и правды было в его обещаниях умереть за нашу честь.

– Вы, принцессы, мои сокровища, и храню я вас под самым крепким замком, – так начиналась одна из любимых шуток отца. – И ключ – у меня!

– Папочка, а где ты хранишь этот ключ?

– Я его выбросил, – отвечал отец, заливаясь сумасшедшим смехом.

– А как же мы тогда выберемся? – вскрикивала я, и волна смеха захлестывала все семейство.

– Только когда папа скажет, что пора, моя принцесса.

Эта шутка раз за разом разыгрывалась с каждой дочерью, от самой старшей до младшей, – и на самом деле это было все взаправду. Никто из мужчин не имел права приближаться к нам без отцовского позволения. В этом было больше дальновидности, чем заботы: в Африке особенно ценили девственниц (отчасти процедура обрезания проводилась для того, чтобы девушка гарантированно сохранила свою чистоту до свадьбы). За девственницу-красавицу отцу удалось бы получить солидный выкуп. Впрочем, все это я поняла уже после бегства из дома – там я впервые задумалась о браке только после новости о Шукрин.

Прошло около двух дней. В один из вечеров отец по возвращении домой сразу начал звать меня:

– Варис! Ты где?

– Папа, я здесь!

– Поди ко мне! – Голос папы был очень ласковым, из чего я сделала вывод, что что-то намечается. Наверное, он хочет попросить меня присмотреть за скотиной завтра или отправиться на поиски воды. Я не двигалась с места, пытаясь догадаться, что же такого хочет от меня отец.

– Ну же, подойди ко мне! Варис, иди сюда.

Я сделала пару неуверенных шагов и подошла. Отец ничего не сказал, даже, наоборот, усадил меня на коленки.

– Варис, знаешь… какая же ты все-таки славная!

«Ну все, – подумала я. – Точно что-то не так».

– Ты такая славная, почти как мальчик, как сын.

В устах моего отца сравнение с сыном было самой высокой похвалой.

– Да, ты всегда мне была словно сын, ты так славно работаешь, за скотиной хорошо ходишь. Я хочу, чтобы ты знала: я буду сильно по тебе скучать.

В моей голове мелькнула мысль: «Наверное, папа переживает, что я убегу из дома, как Аман, когда ее попытались выдать замуж. Я убегу, и вся работа ляжет только на их с мамой плечи». Меня захлестнула волна нежности, и в порыве я крепко обняла отца:

– Ну что ты, папочка, я никуда от вас не уйду!

Он отстранился, внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Нет, милая, обязательно уйдешь.

– Но куда я пойду? Я не могу бросить вас с мамой!

– Варис, уйдешь, уйдешь. Я подыскал тебе отличного мужа.

– Нет, нет! – Я оттолкнула отца и спрыгнула с колен. – Не пойду я никуда, я не хочу никуда уходить, прошу!

– Ну-ну, успокойся. Все будет отлично, я нашел тебе очень хорошего мужа.

Слезы застилали мне глаза. Я накинулась на отца своими маленькими кулачками и кричала:

– Нет, нет! Я не хочу замуж!

– Хорошо, Варис, давай так поступим. – Отец подобрал с земли камешек, спрятал руки за спину и начал быстро тасовать его по ладоням. Затем вытянул вперед два сжатых кулака: – Выбирай, в какой руке камешек? Если угадаешь, поступишь, как я скажу, и будешь счастлива всю жизнь. А если нет, то и жизнь твоя будет такой же пустой, потому что тебя изгонят из семьи.

Я выбрала левую рука – ладонь была пуста.

– Похоже, мне необязательно делать то, что ты велишь, – грустно прошептала я.

– Можем еще раз сыграть.

– Нет! Нет, папа, замуж я ни за что не пойду.

– Да что ты заладила? Он же хороший человек, можешь мне верить. Разве я бы выбрал для своей принцессы плохого мужа? Ты должна положиться на мое решение и делать, как тебе велят!

На все его уговоры у меня был только один ответ: нет. Поникшая, я стояла перед ним и качала головой из стороны в сторону. В какой-то момент отцу надоела эта сцена: он со злостью отбросил камешек в сторону и прокричал:

– Что ж, значит, в жизни тебя ждут одни только несчастья!

– Но, папа, это ведь мне придется жить так, а не тебе.

Я окончательно его довела, и он, не сдержавшись, ударил меня по лицу. Никто не имел права спорить с отцом. Сейчас я понимаю, что отец не мог больше медлить – я должна была выйти замуж побыстрее, пока весть о моем дурном характере не разнеслась по всему Сомали. В округе все знали, что я бунтовщица, дерзкий и бесстрашный ребенок. В Африке такая жена никому не нужна.

В округе все знали, что я бунтовщица, дерзкий и бесстрашный ребенок. В Африке такая жена никому не нужна.

Следующее утро началось как обычно: я проснулась и отправилась пасти стадо. Наблюдая за своими козочками и овечками, я размышляла, что значит быть замужней. Мне было интересно, кого же подыскал мне отец. До этого момента у меня была короткая детская влюбленность в Джаму, сына папиного друга. Джама был сильно меня старше и, на мой взгляд, очень красивым. Мой отец любил его как родного и считал его достойным своего отца. Но, скорее всего, главной причиной, почему меня тянуло к Джаме, было то, что он был без ума от моей старшей сестры Аман. Меня же он игнорировал и считал маленькой девчонкой. Его чувства были не взаимны: Аман была сыта по горло кочевой жизнью и связываться с кочевником, пусть даже и красивым, не хотела. Ее мечтой было попасть в город и найти мужа там – богатого мужа, чтобы не пришлось возвращаться к опостылевшей жизни в пустыне. Она сбежала, когда отец попытался выдать ее замуж за кочевника, и больше мы про нее ничего не слышали.

Весь тот день я представляла, что моим мужем будет Джама – как мы ужинаем вечером у костра или с рассветом уходим в пустыню, – и убеждала себя, что замужество не так уж плохо. Солнце уже клонилось к закату, когда я вернулась со стадом к нашему лагерю. Меня встретила взволнованная младшая сестренка:

– У папы гость какой-то, тебя ждут, кажется!

Внутри меня все сжалось – отец все-таки запустил свой план.

– Где они сейчас?

Сестра ткнула пальцем в одну сторону, и я поспешила прочь в совсем противоположную.

– Подожди, ты куда? Они же тебя ждут, Варис!

– Ой, молчи лучше! Уйди отсюда!

Я завела козочек в загон и принялась за дойку. Вскоре я услышала голос отца, разыскивавшего меня.

– Да-да, папочка, слышу! Сейчас приду.

На дрожащих ногах я встала и направилась к палатке – оттягивать дальше неизбежное смысла не было. Где-то в глубине души во мне жила надежда, что отец хочет выдать меня за Джаму – с ним хотя бы будет не так обидно покидать семью и становиться женой. «Пожалуйста, пусть это будет Джама, пусть это будет Джама, пусть…» – всю дорогу я повторяла это, словно заклинание.

Надо мной было багряное плавящееся небо, на фоне которого танцевали тени двух мужчин.

– А, вот и ты, – сказал отец, подзывая меня рукой. – Познакомься, это господин…

Но я не слышала, что говорил отец. Я не сводила глаз с мужчины, который сидел рядом с отцом, опираясь на посох. Его длиннющая седая борода открыто заявляла о его возрасте – ему было не меньше шестидесяти, совсем старик.

– Варис! Поздоровайся же с господином Галулом!

– Здравствуйте, – четко и холодно ответила я. Я не могла быть грубой с ним, поскольку он наш гость, но любезничать и улыбаться этому старику я не собиралась. Он ничего мне не ответил, лишь сидел, улыбаясь мне своим старческим ртом. Готова поспорить, что он не понимал, как вести себя с девочкой, которую ему прочат в жены и в глазах которой читается ужас. Я притупила взгляд, чтобы скрыть свой страх и злость.

– Варис, ну что же ты такая робкая!

Я подняла глаза, и отец все понял. От греха подальше он решил отослать меня, а то вдруг спугну такого выгодного жениха!

– Ну, ладно, ступай. Возвращайся к своей работе, мы тебя отвлекли.

Повернувшись к господину Галулу, он объяснил: «Она очень тихая, даже застенчивая». Весь оставшийся вечер я провела, размышляя, какой будет моя жизнь с господином Галулом. Я всегда жила с родителями и не имела ни малейшего представления, как устроить жизнь с незнакомцем. Слава Аллаху, что тогда я не знала об интимной стороне замужества!

Я подняла глаза, и отец все понял. От греха подальше он решил отослать меня, а то вдруг спугну такого выгодного жениха!

Следующим утром у меня состоялся разговор с отцом:

– Ты понимаешь, кто был вчера у нас в гостях?

– Думаю, да.

– Это твой будущий муж, Варис.

– Папа, но он же старик!

Я никак не могла поверить, что отец правда желает мне такого будущего.

– Милая, так это же самый лучший вариант! Он не будет засматриваться на других женщин и гулять, да и ты будешь его единственной женой. Он не предаст и не бросит тебя и будет очень заботлив. А еще… – Лицо отца озарила гордая улыбка. – Знаешь, сколько он готов за тебя дать?

– Сколько же?

– Пять верблюдов. ПЯТЬ! Я так горжусь тобой.

Отвернувшись от отца, я смотрела, как рассветные лучи играют по пустыне. Наслаждаясь моментом, я прикрыла глаза и ощутила их приятное тепло на моей коже. Мыслями я вернулась к прошедшей ночи, за которую так и не сомкнула глаз. Той ночью я приняла твердое решение. Отец ни за что не послушает меня: даже если чудом мне удастся расстроить этот брак, отец найдет еще мужчину, а потом еще, пока не добьется своего.

– Ладно, папочка. Я пойду, скотиной пора заняться.

На лице отца читались самодовольство и радость – ха, а это было не так уж и сложно! Тот день я провела в раздумьях – мое воображение рисовало картинки нерадостного будущего. Вот я живу в глуши со стариком, и вся работа вывалена на мои плечи, потому что он уже слишком стар, чтобы помогать мне. Вот я осталась одна после его смерти от сердечного приступа. Или я одна поднимаю четырех детей – вдовы в Сомали не могут повторно выйти замуж. Нет, такая жизнь точно не для меня!

Вечером у меня был разговор с мамой:

– Милая, почему ты такая поникшая?

– Ты видела вчера того человека? – с молниями в глазах спросила я.

– Да, на днях видела.

– Мама! – В отчаянии я прильнула к ней и зашептала, чтобы отец не услышал: – Мама, я не хочу за него замуж!

– Милая, что же я могу поделать? – пожала плечами мама. – Отец так решил.

Я понимала, что уже на днях этот господин может вернуться к нам со своими верблюдами. Нужно было бежать как можно скорее. Той ночью я долго прислушивалась к храпу отца и знакомым звукам родного дома. Мама еще сидела у костра, и я подошла к ней.

– Мамочка, – тихо-тихо зашептала я, – я решила бежать. Я не буду жить с этим стариком!

– Ш-ш-ш, потише! Детка, куда же ты пойдешь?

– К твоей сестре в Могадишо.

– Милая, даже я не знаю, как ее найти.

– У меня получится, не волнуйся за меня.

– Как же ты сейчас пойдешь? Уже очень темно…

– Нет, – я продолжала шептать, – я уйду утром, до рассвета. Мама, разбуди меня до первых лучей солнца.

Сама проснуться я не могла, у нас же не было будильников! И не спать всю ночь тоже не могла – мне предстоял долгий путь, и пара-тройка часов сна были бы не лишними.

– Нет, Варис, – покачала головой мама. – Я не могу дать тебе убежать, это очень опасно.

– Мама, ну прошу тебя! Пожалуйста, помоги мне! Ты же видела его – как я могу уехать с ним и быть ему женой? Я устроюсь и обязательно вернусь за тобой, ты же знаешь!

– Все, Варис, ложись спать! – Мама одарила меня одним из тех взглядов, которые говорят, что тема исчерпана, и отвернулась обратно к костру. Я ушла и устроилась спать среди братьев и сестер, стараясь согреться. Из сна меня выдернула мамина рука, похлопывающая меня по плечу. Мама стояла возле меня на коленках.

– Все, пора!

Я встрепенулась и тут же забыла про сон – осторожно освободилась из объятий и сплетений ног и присмотрелась к отцу. Тот мирно спал на своем обычном месте и, как всегда, слегка похрапывал. Я последний раз посмотрела на свою семью и вместе с мамой зашагала прочь от хижины.

– Мамочка, спасибо!

В предрассветной темноте я старалась запомнить ее лицо, сетку морщинок и ласковые глаза – маму я увижу вновь не скоро. Мне хотелось быть сильной, но вместо этого я захлебнулась слезами и крепко-крепко прижалась к матери.

– Иди же, иди, пока он не проснулся, – ласково прошептала она мне на ухо.

Я почувствовала, как ее руки крепко обнимают меня.

– Все будет хорошо, ни о чем не беспокойся. Только будь очень осторожна. Осторожна! – Она разжала руки. – И еще, Варис, еще одно… Пожалуйста, не забывай меня!

– Ни за что, мама…

Я отвернулась от нее и бросилась в темноту.

6

Дорога

В компании этого вежливого мужчины я проехала совсем немного – буквально через несколько километров он притормозил и высадил меня у обочины:

– Извини, но дальше не могу, мне в другую сторону.

Я очень расстроилась – впервые за долгое время мне удалось найти кого-то, кто не хотел меня съесть, побить или изнасиловать.

– Счастливого пути! – крикнул он и помахал из приоткрытого окна, удаляясь за поворотом.

Я вяло помахала ему и задумалась, как быть дальше: получится у меня вообще добраться до Могадишо? В тот день мне удалось поймать еще пару автомобилей, но в основном я шла пешком. Уже на закате я поравнялась с одним большим грузовиком и в нерешительности остановилась – меня захлестнули воспоминания недавнего прошлого. Понимая, что это, возможно, мой последний шанс на сегодня, я направилась к кабинке.

– Тебе куда нужно? Я еду в Галькайо.

Галькайо! Я и не знала, что уже почти добралась до этого города. Здесь же живет мой богатый дядюшка Ахмед. Зачем бродить по всему Сомали, разыскивая Могадишо, когда можно остановиться у него? За ним как раз числится должок.

– Вот так совпадение, и я туда еду! – Я улыбнулась, предвкушая теплую постель и сытный ужин в доме дяди. У меня нехило разыгрался аппетит – грузовик перевозил зерно, рис и сахар.

Моему шоферу было около сорока, и он был тот еще любитель позаигрывать. Он постоянно пытался разговорить меня, а я старалась казаться одновременно вежливой и отстраненной. Не хватало только, чтобы он подумал, будто я поощряю его. И вдруг он меня спрашивает:

– Ты же бежишь из дома, верно?

– Что? С чего ты так подумал? – Я старалась казаться максимально удивленной.

– Да по тебе видно. Да, ты точно бежишь. Я тебя верну родителям.

– Что? Нет, прошу тебя! У меня правда есть дело в Галькайо… Я еду к дяде, повидаться, он меня ждет.

Шофер ни капли не поверил мне, однако ничего делать или говорить больше не стал. У меня же просто голова шла кругом – я понятия не имела, где попросить высадить меня. Я теперь должна разыграть уверенность – как я могу ехать к дяде, не зная, где он живет? Город был намного крупнее поселка, который я встретила до этого, – много домов, людей, автомобилей. Ох, ну и затеяла я!

Я разрывалась между чувством страха перед этим незнакомым городом и шофером, который может в любой момент сдать меня как беглянку. Когда я увидела огромный рынок под открытым небом, я решилась.

– Все, спасибо! Я вот здесь выйду, тут до дома дяди рукой подать, – сказала я, одновременно выпрыгивая из кабины. – Спасибо большое за помощь!

Рынок сразил меня наповал – я в жизни не видела столько разной еды! Здесь было все – картофель, горы зерна, выпечка, огромные ящики с ярко-желтыми бананами, золотистые дыни, пламенно-красные помидоры. Тогда, кстати, состоялось мое первое знакомство с помидорами – в пустыне я ничего подобного никогда не видела.

Я ходила между рядов с выпученными глазами и, конечно, привлекала много внимания торговцев и покупателей. Наконец ко мне подошла хозяйка одного из прилавков, который я облюбовала, изучая все эти богатства.

– Тебе чего? – резко спросила эта «матушка». «Матушка» в Африке – это уважительное определение женщины. Но не каждая может стать ею – для этого нужно родить детей.

– Можно мне, пожалуйста, взять немного вот этого… – сказала я, указываю на помидоры.

Я разрывалась между чувством страха перед этим незнакомым городом и шофером, который может в любой момент сдать меня как беглянку.

– А деньги-то у тебя есть?

– Нет, но мне очень хочется есть…

– А ну, прочь тогда отсюда!

То же самое произошло со следующей женщиной:

– Ну, конечно! Не хватало еще, чтобы у меня тут нищенки всякие побирались. А ну кыш!

Тогда я рассказала ей о себе, и что ищу дядю Ахмеда – вдруг она его знает? Он все-таки очень зажиточный человек.

– Ой-ой, вела бы ты себя поскромнее да потише! Ш-ш-ш-ш… Скромнее нужно быть и тише. Зачем всем вокруг знать имена твоих родственников, зачем ты кричишь?

За нами в это время наблюдал один мужчина, стоявший неподалеку. Обычный такой мужчина, лет тридцати, с добрым лицом.

– Девочка, подойди ко мне!

Я взволнованно подскочила к нему и начала тараторить свою историю.

– Тише-тише, помолчи… Я помогу тебе, но ты сама должна быть осмотрительнее. Кто же ходит и кричит на улице про свою семью? Ты из какого племени, кстати?

Я выложила ему все, что знала о дяде Ахмеде и его семье.

– Знаешь, кажется, я знаю, о ком ты говоришь и где он живет. Я отведу тебя.

– Ой, да, пожалуйста! Спасибо! Точно отведете?

– Да-да, пойдем. Не волнуйся, я помогу тебе.

И мы пошли прочь от рынка по тенистым улицам и переулкам. У ворот одного из домов мужчина замедлил шаг:

– Ты есть хочешь?

Увы, то, что я голодаю, было заметно невооруженным глазом.

– Да, очень.

– Смотри, это мой дом, – сказал он, показывая рукой на ворота. – Давай зайдем? Ты немного подкрепишься, и с новыми силами пойдем искать твоего дядю.

Я была очень голодна и с благодарностью приняла его приглашение. В доме мне в нос сразу же ударил необычный незнакомый запах. Мужчина принес мне поесть, а сам сел рядом. Как только я выскребла все из тарелки, он сказал:

– А может, ты еще и вздремнешь немного? Устала?

– Вздремну?

– Ну да, поспишь.

– Нет, спасибо, я уже у дяди отдохну. Мне очень нужно к нему.

– Да-да, понимаю. Но вот только я немного устал. Ты не против, если мы сделаем небольшой перерыв и отдохнем пару часиков? После обеда как раз будет очень кстати. И потом тут же пойдем на поиски дяди, можешь даже не волноваться.

– Нет-нет, я правда не хочу. Ты можешь идти, а я здесь посижу, подожду тебя.

Время и правда было очень подходящее для послеобеденного отдыха. Но я уже поняла, что здесь происходит что-то неправильное – с какой стати я должна лежать рядом с незнакомым мужчиной? Его уговоры были неуместно настойчивыми и требовательными, но я, увы, была тогда очень наивной и просто не представляла, как правильно себя повести. Мне было страшно в незнакомом городе и страшно от голоса этого мужчины – под давлением всего этого я выбрала худшее решение из всех возможных. Сдалась и легла рядом с ним. Естественно, о своей усталости этот урод тут же забыл и в два счета на меня залез. Я боролась и всеми силами пыталась вырваться, но получила только подзатыльник. Тогда я повторила тот же сценарий, что в прошлый раз в грузовике – притворилась, что согласна, а затем ловко выскользнула.

– Девочка, ну ты куда, вернись… – Из комнаты раздался легкий смешок.

Вся в слезах я выбежала на улицу и побежала обратно к рынку, поближе к людям. Там ко мне подошла «матушка» лет шестидесяти.

Я уже поняла, что здесь происходит что-то неправильное – с какой стати я должна лежать рядом с незнакомым мужчиной?

– Что случилось, почему ты плачешь? – Она мягко и спокойно взяла меня за руку и посадила рядом с собой. – Ну же, расскажи мне, что случилось.

Но как я могла рассказать, что на самом деле произошло? Я и без того была жутко растеряна и потрясена. Да и стыдно – только круглая дура могла вот так спокойно зайти в дом к чужому мужчине. Еле сдерживаясь, сквозь слезы я рассказала этой женщине первую половину истории – что ищу дом дяди, но заблудилась и никак не получается.

– А зовут-то твоего дядю как?

– Ахмед Дирие.

«Матушка» подняла руку и указала на ярко-голубой дом в конце нашей улицы:

– Так вот же его дом. Видишь, голубой такой? Это он и есть.

Так рядом! Я могла бы уже давно быть у дяди! Позднее я поняла, что тот урод сразу смекнул, кто я и кто мой дядя. «Матушка» спросила, нужно ли меня проводить. Я мрачно посмотрела на нее – сейчас мне сложно было кому-то доверять, – но лицо у нее было доброе.

– Да, пожалуйста, – шмыгнула я носом.

Вместе мы дошли до дома и постучались в двери – нам открыла моя тетя.

– О Аллах, а ты откуда здесь? – недоуменно воскликнула она.

– Тетушка, я к вам пришла.

– Ой, ты, часом, не сбежала ли из дома? А, признавайся?

– Ну-у-у…

– Я немедленно верну тебя обратно! – твердо сказала она.

Дядя Ахмед удивился мне не меньше, но больше всего его поразило то, что я сама смогла найти дорогу из пустыни сюда. Я, конечно, опустила знаковые детали моего путешествия – как я булыжником убила шофера грузовика, как его сосед чуть не изнасиловал меня, но в остальном рассказала все как есть. Но как бы ни был поражен дядя, он не был намерен позволить мне остаться здесь. Он был очень встревожен тем, что теперь некому присматривать за его драгоценными верблюдами, ведь многие годы это было моей обязанностью, и я справлялась с ней очень хорошо. Сейчас с ними некому было ходить – старшие сестры и брат ушли из дому.

– Нет-нет, Варис, как ты себе это представляешь? Ты обязана вернуться домой. Кто же, кроме тебя, поможет матери с отцом? Ты что, хочешь прохлаждаться здесь?

Я не была готова к такой реакции, и ответов на все эти вопросы у меня тоже не было. Рассказывать о том, что я бежала от свадьбы с древним стариком, было бы тоже бессмысленно. Дядя бы только всплеснул руками и сказал:

– Варис, и что такого? Ты должна выйти замуж. Твоему отцу так нужны эти верблюды…

И уж точно он бы не понял моих рассуждений о том, что я не такая, как другие члены семьи. Я люблю родителей, но мне мало того, что мне может дать судьба кочевницы. Я твердо понимала, что способна на большее в этой жизни, только не могла сформулировать, чем же я должна заняться.

Пока что меня оставили пожить в доме дяди, но через пару дней я узнала, что он отправил к отцу гонца с известием о том, что меня нашли.

Я неплохо общалась с двумя сыновьями дяди Ахмеда – они часто бывали у нас в гостях во время каникул. Они помогали нам пасти стада и заодно учили родному языку – тогда в Сомали было правило, что городские должны иногда приезжать в пустыню и обучать детей кочевников. Они рассказали мне все, что знают про Аман, – оказывается, после побега ей удалось добраться до Могадишо и сейчас она живет там вместе с мужем. Эти новости меня очень обрадовали – я ничего не знала о судьбе Аман и даже думала, что она погибла. Из разговоров, однако, я сделала вывод, что родителям известно о ее судьбе, но за бегство ее отлучили от семьи и про нее теперь не принято говорить.

Ребята помогли составить мне план побега – объяснили мне, как и где искать Аман, когда я доберусь до столицы, дали мне немного денег на дорогу и вывели на шоссе за городом.

– Варис, иди вот по этой дороге. Она ведет прямиком в Могадишо.

– Обещайте, что не раскроете меня. Что, когда отец придет, вы скажете, что понятия не имеете, куда я подевалась. Вы мне ничего не говорили и в последний раз видели меня утром в доме. Хорошо?

Они дружно закивали и еще долго провожали меня взглядом.

Дорога до Могадишо была бесконечна – я шла несколько дней. К счастью, братья дали мне немного денег, и я могла купить немного еды, чтобы подкрепиться. Меня иногда подбрасывали попутки, но в основном я шла пешком. Дорога была изнурительна, и все казалось мне очень медленным. От отчаяния я даже разорилась на поездку в так называемом африканском такси. Это очень популярный в Сомали способ передвижения. В грузовиках обычно перевозят всякие товары, а когда шофер оставляет их в пункте назначения, он сажает в пустой кузов пассажиров. По периметру обычно есть деревянные перила, что делает всех пассажиров похожими на детей в огромном манеже. Такси обычно сильно перегружено – туда набиваются не только люди, но и их багаж, дети, мебель, даже цыплята или козы. Но, умудренная горьким опытом, я решила, что лучше поеду в тесном грузовике, чем в просторном один на один с незнакомым мужчиной. Нас выгрузили недалеко от Могадишо, в предместье, где были колодцы – там уже толпилось много людей, желающих напоить скот. Оглядевшись, я поняла, что к городу сходится очень много дорог со всех концов Сомали – по какой из них я смогу дойти к городу, неясно. Разобраться мне помогли двое кочевников, стоявших в очереди к колодцу.

Я твердо понимала, что способна на большее в этой жизни, только не могла сформулировать, чем же я должна заняться.

Я пошла в указанном направлении, постепенно погружаясь в лабиринт улиц. Могадишо – это портовый город на берегу Индийского океана. В то время, когда я жила там, он был невероятно красив. Большинство домов в городе были построены еще итальянцами, когда Сомали был их колонией. Ослепительно белые, окруженные пальмами и яркими цветами, они придавали городу средиземноморский шарм. Такими же красивыми были местные женщины – они все ходили в ярких красных, синих или желтых накидках и кутались в шарфы, которые изящно придерживали при сильных порывах ветра с океана. По улицам они перемещалась с грациозностью диких кошек, и яркий шлейф их цветных накидок был похож на какой-то мудреный старинный танец. Здесь также было много мусульманок в глухих черных одеждах с маленькими прорезями для глаз, меня очень поражало, как они так шустро передвигались по городу – ничего же не видно!

Я то и дело спрашивала прохожих, как мне добраться до района, где жила моя сестра. Адрес точнее я не знала, но у меня был план – как только попаду в нужный район, я постараюсь найти рынок и опрошу местных торговок. Они уж точно знают всех. И теперь я точно не буду такой доверчивой, чтобы разрешать незнакомым мужчинам помогать мне.

На рынке я снова начала ходить вдоль рядов и разглядывать товары – у меня оставалось еще немного денег. В итоге я остановилась на молоке – я очень соскучилась по нему за время своих странствий. Я купила его в одной лавке, где цена на него была самая низкая. Но с первого же глотка я поняла, что вкус у него какой-то странный, не тот, к которому я привыкла.

– Что это за молоко такое у вас?

– Какое еще такое? Отличное у нас молоко!

– Да перестаньте. Уж в чем, в чем, а в молоке я разбираюсь лучше всех. У этого странный вкус. Вы водой его, что ли, разбавляете?

Они признались, что так и поступают – так им удается снизить цену и продавать больше. В итоге мы разговорились, и я рассказала, что приехала в столицу, чтобы найти сестру, Аман.

– А-а, вот почему твое лицо кажется мне таким знакомым!

Я расхохоталась – в детстве я была точной копией Аман. Торговки хорошо знали сестру, потому что она приходила на рынок каждый день. Молочница подозвала своего сынишку и наказала проводить меня к ее дому.

Мы быстро дошли до него по тихим пустым улочкам – стояла полуденная жара, и все жители спрятались по домам, чтобы отдохнуть. Мальчик указал мне пальцем на маленькую хибару, я зашла внутрь и увидела на кровати спящую Аман.

– Варис, ты что здесь делаешь? – спросонья пробормотала она, когда я потрясла ее за руку.

Наконец-то мне было кому рассказать всю историю без утайки! Уж сестра точно поймет, почему в тринадцать лет мне не хотелось идти замуж за старика. Аман же вышла замуж в Могадишо за очень хорошего и спокойного мужчину. Сейчас они ждали первенца – ребенок должен был вот-вот родиться, через месяц. По сестре даже не было заметно, что она беременна – из-за роста (а она была метр девяносто!) она ничуть не поправилась, а просторное африканское платье скрывало живот. Она выглядела очень красивой и величественной – я могла только мечтать о том, чтобы также красиво носить своего ребенка.

Наконец я решилась задать ей самый важный вопрос:

– Аман, прошу, помоги мне. Я не хочу обратно домой. Можно остаться у тебя?

– Значит, ты все-таки сбежала и оставила все на маму… – печально покачала головой она.

Аман, конечно, меня не выгнала и разрешила остаться ровно на столько, сколько нужно. В их доме было две крохотные комнаты, в одной из них поселилась я. Мужа Аман я видела редко – он много работал, уходил рано утром и возвращался поздно вечером. Дома он очень мало разговаривал, я даже сейчас не вспомню, как его звали и чем он занимался.

Аман вскоре родила очаровательную дочку, и я стала помогать с ней нянчиться. Еще я убиралась, стирала и сушила вещи, а также ходила на рынок. Я быстро овладела тонким искусством торговаться, подражая поведению местных. Обычно это было так: матушка выкладывала передо мной товар, например пару помидоров, и называла заломленную цену, за которую можно было бы спокойно купить тройку верблюдов. Тут начиналась игра:

– Ой, ну нет, это слишком много, – отвечала я со скучающим видом.

– Так, ну и за сколько ты предлагаешь мне их тебе отдать?

Наконец-то мне было кому рассказать всю историю без утайки! Уж сестра точно поймет, почему в тринадцать лет мне не хотелось идти замуж за старика.

– Два пятьдесят.

– Да ты что! Да посмотри сама…

Затем я устраивала спектакль – переходила к разговору с соседними торговками, да погромче, чтобы та, первая, все слышала. После возвращалась к ней и вновь начинала торговаться, пока у нас языки не начинала отсыхать.

Аман постоянно упрекала меня в том, что я бросила маму и теперь она работает совсем одна. Любой наш разговор на тему моего бегства заканчивался этим. Я тоже переживала за маму, но не понимала, почему Аман себя-то не винит – она убежала из дома раньше. С тех пор прошло больше пяти лет, но в глазах Аман я так и осталась глупенькой младшей сестренкой – она априори всегда будет умнее меня. Несмотря на внешнее сходство, у нас были абсолютно разные характеры. Но больше всего меня раздражало то, что она постоянно командует мной. Я сбежала от отца точно не ради того, чтобы прислуживать сестре и выполнять ее работу по дому.

И однажды я ушла от нее. Просто вышла утром из дома, никого не предупредив, и зашагала прочь. Тогда я считала, что поступаю правильно: иду строить свою жизнь. Увы, я не знала, что с Аман я больше никогда не увижусь.

7

В столице

Детство моей мамы прошло в столице, в окружении четырех братьев и сестер. В Могадишо у нас было много маминой родни, и пока я жила у Аман, она меня много с кем успела познакомить. Особенно я рада тому, что в Могадишо я познакомилась с бабушкой. Сейчас ей уже глубоко за девяносто, но тогда ей только-только исполнилось семьдесят, и она была очень активной.

Бабуля – типичная «матушка». Она очень волевая, сильная духом женщина, а еще отлично готовит (и знает себе цену). У нее была светлая кожа и очень грубые руки, словно кожа крокодила, – бабушка очень много работала, чтобы прокормить и воспитать детей. Она выросла в арабской стране, не помню уже в какой, и глубоко впитала там мусульманскую веру – бабушка молится пять раз в день, обратив лицо к Мекке, а из дома выходит, только закутавшись с ног до головы в черное покрывало. Я очень часто за это над ней подшучивала: «Бабушка, а тебе хоть видно что-нибудь? А слышно? А дышать можешь?»

Познакомившись с бабушкой, я поняла, откуда у моей мамы такой сильный характер. Мой дедушка, муж бабули, умер очень рано, и поднимать семью ей пришлось в одиночку. В крови этой женщины, несмотря на возраст, бурлила неиссякаемая энергия – мне, молодой резвой девчонке, было до нее очень далеко. Не успевала я проснуться (а будили меня очень рано), как бабушка уже гнала из дома по делам: «Варис, давай шустрей!»

Дом, где мы жили, был далековато от рынка, а за продуктами приходилось ходить каждый день. Мне не очень хотелось тащиться туда пешком по жаре, поэтому каждый раз я пыталась уговорить бабушку подъехать до рынка на автобусе.

– Что? Какой автобус? И не стыдно тебе? Пешочком, Варис, пешочком! То же мне, расхныкалась. Современные дети стали очень избалованными. Я в твоем возрасте знаешь сколько ходила? И не думала даже жаловаться. Чего сидишь? Ты пойдешь со мной?

Вот так заканчивались все мои попытки – на рынок и с рынка мы неизменно ходили пешком. Бабушка была «матушкой» до мозга костей и всегда делала то, что нужно для семьи. После моего отъезда из Могадишо умерла одна из маминых сестер, оставив сиротами девять ребятишек. Всех их воспитала и подняла на ноги бабушка. В городе я также успела познакомиться с одним из маминых братьев – Волдеабом. Как-то я вернулась с рынка и застала его у нас в гостях. Несмотря на то что я никогда прежде его не видела, я сразу поняла, что он родной – дядя был просто копия мамы. И как я узнала чуть позже этим вечером, чувство юмора у него было точно такое же – в детстве они наверняка довели до слез не одного человека.

Переезд от Аман стал для меня радостным событием. В ее доме я постоянно чувствовала себя третьей лишней, было неловко мешать молодоженам устраивать свою семейную жизнь.

Однако, когда я больше не могла жить у Аман, я решила попросить приюта у тети Лул, жены маминого родного брата Саида. Их семья стала одной из первых, кого я навестила в Могадишо. Дядя тогда был на заработках в Саудовской Аравии, и тетя Лул в одиночку управлялась с тремя детьми. Тетю мое появление на пороге ее дома хоть и удивило, но точно не расстроило – думаю, она даже была рада обрести такую помощницу, как я. Переезд от Аман стал для меня радостным событием. В ее доме я постоянно чувствовала себя третьей лишней, было неловко мешать молодоженам устраивать свою семейную жизнь. К тому же Аман спала и видела, чтобы я вернулась к родителям – ей тогда бы было не так совестно за свой побег.

После жизни в пустыне мне было очень чудно находиться в помещении – потолок вместо звездного неба, давящие стены, отвратительные запахи канализации и угарного газа вместо свежести растений. Конечно, были очевидные плюсы жизни в доме: я не мерзла ночью и не мокла под дождем, однако тот уровень удобств, которым мы располагали, был очень примитивен. Никуда не делись проблемы с водой – даже городские жители Сомали не могут себе позволить вдоволь искупаться или напиться. Мы закупали воду у торговца и потом переливали все запасы в большую бочку во дворе – из нее мы очень экономно набирали воды для уборки, готовки или гигиенических процедур. В доме тети не были проведены газ и электричество. Готовили мы на крохотной походной плите на газу из баллона, а когда темнело, зажигали керосиновые лампы. Туалетом нам служила обычная дыра в полу (такие «удобства» были широко распространены по всему континенту), в которой копились и тухли отходы. Купались мы с помощью ведра – обдаешь себя водой разок и уходишь. Использованная вода стекала по специальному желобу в туалет.

Жить у тети Лул было сложно – она сразу же взвалила на меня почти все свои обязанности. Я была не только помощницей по дому, но и нянькой ее троих детей. Как они меня извели! Особенно самый младший, младенец, выносить его не могла. Вставала тетя Лул в девять утра: неспешно завтракала, а затем пресчастливая убегала в гости к подружкам, сплетничать. Возвращалась она только после ужина. Все это время дети были предоставлены мне, тетя даже не удосуживалась покормить своего трехмесячного малыша. Он истошно плакал весь день, а когда я брала его на ручки, жадно припадал к моей груди, пытаясь найти там молоко. Клянусь Аллахом, что ни дня не проходило без того, чтобы я не уговаривала тетю что-то придумать, чтобы облегчить страдания бедного малыша. Кроме орущего младенца (и не забывайте, что весь быт тоже был на мне!), у меня в попечении остались старшие дети, девяти и шести лет. Ими мать тоже не занималась. Мы, кочевники, и то были более воспитанными и вежливыми, чем эти двое. Они росли, предоставленные сами себе, и были больше похожи на диких зверушек, чем на человеческих детенышей. Справиться с ними было совершенно невозможно: на них не действовали ни уговоры, ни шлепки.

День шел за днем, и я постепенно начинала впадать в уныние: жизнь была безрадостной и не сулила ничего хорошего в ближайшее время. Душой я стремилась к лучшему и все ждала, когда же судьба подаст мне знак, подскажет, что делать. Я твердо верила, что меня ждет другое будущее, что я предназначена для чего-то большего, чем бродяжничество от родственника к родственнику. Вам знакомо это чувство?

Прожила у тети Лул я недолго, чуть больше месяца, – наши отношения испортились после одного случая с ее старшей дочкой, и мне пришлось уйти. Как-то вечером я потеряла ее дочь и отправилась прочесывать квартал – ни дома, ни во дворе ее не было, а на крики она не откликалась. Обнаружила я ее в каком-то темном закоулке с незнакомым мальчишкой в тот момент, когда она активно занималась изучением отличий мужского и женского тела. Всю дорогу до дома я волочила ее за руку, а в свободной держала прутик, которым то и дело замахивалась на девчонку, пытаясь научить уму-разуму. Просто наказание, а не ребенок! Вечером эта негодница подняла рев и нажаловалась на меня. Тетя была в ярости:

– Как ты смеешь поднимать руку на моего ребенка? Держись от нее подальше, а не то я сама тебя поколочу, выбью эту дурь из тебя!

Тут меня захлестнула волна негодования. Эта кукушка бросила всех своих детей на меня (а мне самой только тринадцать!), а теперь будет поучать меня?!

– Тетя, уж поверь, выпорола я ее за дело! Слава Аллаху, ты не видела того, что видела я! О, ты бы вышвырнула ее из дома!

Но мои слова никак не повлияли на тетушку, и она угрожающе вплотную подошла ко мне, размахивая кулаками и угрожая поколотить меня в отместку за то, что я сделала с ее драгоценным ангелочком. Этого я вытерпеть не могла – да пусть провалится!

– Ну уж нет, тетя! Ты меня не тронешь! А если тронешь, то узнаешь, каково ходить всю жизнь лысой!

Вот так я оказалась на пороге дома тети Сахру. Шла я к ней с опаской – у нее было пятеро детей, что явно не предвещало легкой жизни. Но деваться было некуда – не идти же мне побираться или воровать? Тетя приняла меня на удивление радушно:

– Варис, мой дом – твой дом. Здесь для тебя всегда найдутся уголок и доброе слово.

Как я и думала, я стала помогать семье тети по дому. К счастью, я была не самым старшим ребенком – основные тяготы быта ложились на Фатиму, дочь тети Сахру, которой было уже девятнадцать лет. Бедняжка Фатима! Мать почему-то относилась к ней строже, чем к остальным детям. Фатима металась между делами, словно загнанная лошадь – рано утром колледж, в перерыве между парами она забегала домой приготовить второй завтрак, потом снова пары, потом снова дом и хлопоты с ужином. После ужина она прибирала кухню и мыла посуду, а затем корпела до поздней ночи над учебниками. Участь Фатимы казалась мне ужасно несправедливой, и я старалась помогать ей на кухне по вечерам. К тому же она прекрасно готовила, и, глядя на нее, я понемногу набиралась знаний. Вообще, мы с Фатимой отлично ладили, она здорово поддерживала меня все время, что я жила в их доме.

Моей домашней обязанностью была уборка. Все, что нужно было отмыть, натереть до блеска или отскрести, – пожалуйста, к Варис. Тетушка до сих пор меня нахваливает, мол, помощницы лучше меня у нее никогда больше не было и не будет. Тетю Сахру очень беспокоила судьба моей мамы – после моего бегства у нее не осталось ни одной старшей дочки, а значит, некому помочь готовить, шить, плести корзины или присматривать за младшими детьми. Отец бы и палец о палец не ударил – это все женские дела, хватит с него хлопот со скотом. Я тоже много думала об этом: у меня все время перед глазами стояло усталое мамино лицо в отблесках костра. Не было ни дня моих скитаний, чтобы я не вспоминала свою бедную маму. Иногда я думала, что моя любовь к ней пересилит страх перед нежеланным замужеством и я сорвусь обратно в пустыню. Но все-таки отступать было поздно – я уже столько всего пережила! К тому же, если я вернусь домой, и месяца не пройдет, как отец подыщет для меня какого-нибудь убогого жениха со стадом верблюдов. А тогда я точно ничем не смогу помочь маме – неизвестно, куда нас «с мужем» занесла бы кочевая жизнь.

Как-то раз меня осенило: я ведь могу помогать маме деньгами! Она сможет выкроить себе немного времени на отдых – вместо того чтобы плести корзины, например, она просто их купит! Так в моей голове поселилась навязчивая мысль: нужно найти работу. Однажды, возвращаясь с рынка, я проходила мимо строительной площадки и остановилась понаблюдать за рабочими: мужчины таскали кирпичи, месили густой раствор из воды и песка, тяжело перемешивая их здоровыми палками.

– Эй! А помощник вам не нужен?

Парень-укладчик смерил меня взглядом и расхохотался:

– Ты о себе, что ли, говоришь?

– Да, я ищу работу.

– Ха-ха, ну такой тощей девчонке здесь делать нечего, – ответил он и залился смехом. – Готов поспорить, каменщик ты никакущий.

– Нет, ты не прав! – упрямо вскрикнула я. – Я сильная! Правда! Я запросто смогу помогать им, – я указала на парней, которые мешали раствор. – Весь песок перетаскаю, и глазом не моргнешь. И мешать тоже смогу.

– Сильная, говоришь? Ну ладно, поверю. А когда сможешь выйти?

– Хоть завтра!

– Что ж, приходи к шести утра. Поглядим на тебя в деле.

Домой я уже не просто шла, я летела: у меня есть работа! Я буду зарабатывать, сама! И помогать маме! Сказать, что тетя Сахру удивилась, – не сказать ничего. Девочка по доброй воле пошла на такую работу? Да ее еще и наняли? Они что, не видели, какая она слабенькая? Быть не может! Когда мне все-таки удалось убедить тетю, что я не шучу, она страшно рассердилась:

– Хорошо ты устроилась! Жить будешь в моем доме, а работать на кого-то другого? А помогать мне дома?

Если я вернусь домой, и месяца не пройдет, как отец подыщет для меня какого-нибудь убогого жениха со стадом верблюдов.

– Тетя, я в любом случае буду работать, потому что мне нужны деньги для мамы. Не отпустишь на стройку, я найду другое место. Понимаешь?

Долгими переговорами я выбила себе разрешение. Началась моя карьера строителя.

Это была ужасная работа. Перчаток на меня не нашлось, и я таскала тяжеленные ведра с песком голыми руками. Деревянные ручки больно впивались в ладони – к концу рабочего дня они все были в волдырях, лопнувших и надутых. Все подумали, что вот тут-то я и сдамся. Но у меня была цель, и я не собиралась от нее отступать. На стройке я проработала месяц и практически лишила себя рук – они были опухшие, кровавые и почти не шевелились. Но зато я успела скопить целых шестьдесят долларов! Увы, но мама не увидела ни цента моих первых заработанных денег.

Незадолго до этого у нас в гостях был один близкий знакомый тети, который с семьей собирался отправиться в пустыню. Он предложил свою помощь и пообещал передать маме деньги в целости и сохранности. Тетя была в нем уверена, поэтому я без всякого страха передала ему все накопленное – затем деньги словно испарились. Спустя некоторое время после моего ухода со стройки наш дом посетил очень высокий гость – посол Сомали в Лондоне. Оказалось, что он был нашим родственником, мужем другой маминой сестры, Маруим. Подметая в одной из комнат, я невольно подслушала его разговор с тетей Сахру: как оказалось, он специально приехал в Могадишо, чтобы найти домработницу для своего дома в Лондоне – он уезжал туда на четыре года.

Вот он, Знак, который я так долго ждала! Ждать я не могла, а потому просто ворвалась в комнату посередине их разговора.

Вот он, знак, который я так долго ждала! Ждать я не могла, а потому просто ворвалась в комнату посередине их разговора и взволнованно позвала:

– Тетушка, пожалуйста, мне срочно нужно поговорить с тобой!

– Варис, ну что такое случилось?

– Прошу, выйди поговорить!

Едва она переступила порог, как я вцепилась в ее руку и буквально повисла на ней:

– Тетя, пожалуйста, скажи, что я могу быть его горничной. Пожалуйста!

Тетя Сахру смотрела на меня с нескрываемой обидой. Но в тот момент мне было совершенно безразлично, скольким я ей обязана. Я могла думать только о своем будущем.

– Ты – в Лондон? Да куда тебе, ты же не знаешь ничего, совсем темная.

– Зато я убирать могу! Тетя, ну прошу, скажи, чтобы он взял меня! Мне так НУЖНО туда поехать!

– Мало ли чего тебе нужно! Я против. Все, отстань!

Тетя раздраженно отдернула руку и вернулась в гостиную. Я, конечно, осталась подслушать.

– А что, если тебе взять Варис? Она правда очень хорошо убирает, да и человек надежный. Варис, поди сюда!

Я пулей влетела в комнату – во рту жвачка, в руке метелка для пыли.

– Здрасссьте! Я – Варис. А вы муж моей тети, да?

Посол укоризненно посмотрел на меня и попросил избавиться от жвачки – я не придумала ничего лучше, чем сплюнуть в угол.

– Ой, это правда она? Нет-нет-нет, ни за что!

– Да что вы! Я же отличная! Могу стирать, могу готовить. Даже за малышами следить могу!

– М-м-м, да, не сомневаюсь.

– Тетя, расскажи ему…

– Варис, достаточно. Можешь идти.

– Я же лучше всех, скажи ему!!

– Варис, да замолчи же наконец!

Повернувшись к послу, она сказала:

– В ней еще много молодой дури, но работает она правда отлично. Ты не пожалеешь, уверяю…

Дядя (кстати, его звали Мохаммед) с минуту сидел, недовольно разглядывая меня. Потом поднялся и сказал:

– Ладно. Сделаем так. Уезжаем мы завтра, после обеда я заеду за тобой и привезу паспорт. Собирайся!

8

В Лондон!

Я еду в Лондон! Я даже не представляла, что это за город и где он находится, но слово звучало очень приятно: Лон-дон. А еще он был очень-очень далеко от Сомали, а это как раз то, чего мне очень хотелось. Я была очень счастлива – казалось, что сбываются все мои мечты.

– Тетушка, неужели это все правда, и я уезжаю?

– Ой, Варис, снова ты об этом! – грозно ответила мне тетя. – Ладно, не пугайся! Едешь ты, едешь.

Лондон! Нужно срочно поделиться новостями с Фатимой! Охваченная счастьем и волнением, я побежала к сестре на кухню, крича на весь дом:

– Фатима! Фатима, я еду в Лондон! Представляешь? Лондон!

– Что, в Лондон? Ну-ка замри, расскажи все подробнее.

Выслушав мой рассказ, она, как о чем-то очевидном и не подвергающемся сомнению, сказала:

– Ты станешь там совсем «белой». Понимаешь? Белой.

О чем она говорит? Слова сестры сбили меня с толку. Я в жизни не видела белых людей и даже не могла подумать, что такие вообще бывают.

– Ладно, Фатима, перестань. Не завидуй!

Вечером у нас были сборы. Багажа у меня с собой не было (да и откуда ему взяться?), но зато в честь отъезда мне купили настоящую добротную пару обуви – кожаные сандалики. А еще тетя подарила мне пеструю накидку на платье. Вот и все, что я брала с собой из дома в далекий Лондон. Было очень жалко прощаться с семьей тети Сахру, а особенно с Фатимой – мы успели стать близкими подругами. Думаю, ей бы тоже хотелось поехать со мной, но все-таки отлично, что дядя выбрал себе в помощницы именно меня.

Утром следующего дня за мной приехал дядя Мохаммед и передал мой паспорт – первый документ, который подтверждал существование на земле девочки Варис. Крепко обняв и поцеловав каждого на прощание, я с замиранием сердца села в автомобиль и поехала навстречу новой жизни. В целом я знала, что такое самолет – я довольно часто видела, как они пролетали над пустыней, пока я пасла свое стадо. Но видеть их вблизи мне не доводилось – огромный переливающийся в лучах африканского солнца лайнер на взлетной полосе сразил меня наповал. Я не слышала и не видела ничего, что происходит рядом – очнулась только на обрывке фразы дяди Мохаммеда:

Вся эта поездка и так страшно пугала меня, я даже начала сомневаться: а так ли я этого хочу?

– …я приеду через пару дней, в Лондоне тебя встретит моя жена, Маруим.

– Что?!

– Варис, главное, не потеряй билет и паспорт. Особенно паспорт. Не выпускай эти документы из рук.

– Дядя, а ты что, со мной не поедешь? – только и смогла я пролепетать.

– Нет, ты что, не слушала меня? – нетерпеливо ответил дядя. – Мне нужно уладить здесь еще пару дел.

Едва он договорил, я разревелась. Вся эта поездка и так страшно пугала меня, я даже начала сомневаться: а так ли я этого хочу? Ведь мне предстояло покинуть родину, и неизвестно, увижу ли я когда-нибудь семью. А теперь еще и лететь неизвестно куда одной!

– Ну же, Варис, не робей! – сказал дядя, мягко подводя меня к двери. – Все будет хорошо. Тебе главное – сесть в самолет, а уж в Лондоне тебя встретят и объяснят, что делать.

Я отчаянно всхлипнула и засопела.

– Давай, иди, а то не успеешь на самолет. Просто сядь в него, ну же… ВАРИС, МАРШ В САМОЛЕТ!

На трясущихся ногах я вышла из здания и поплелась к самолету, вокруг которого как муравьи копошились люди, готовившие лайнер к полету – кто-то загружал багаж, кто-то проверял крылья и турбины. А потом я увидела трап, и меня захлестнула новая волна паники. Как же мне забраться по этой лестнице внутрь? Я же точно упаду, я спотыкалась даже на ровной земле, потому что еще не привыкла к сандалиям. Но что мне оставалось делать, кроме как попробовать?

Со стороны я, наверное, смотрелась очень нелепо – неуклюжая девчонка, у которой ноги разъезжаются в стороны и путаются в полах длинной накидки. Внутри самолета меня ждало еще одно испытание: куда идти теперь, куда сесть? Во взглядах пассажиров читалось: «Ну и ну, откуда здесь только взялась эта деревенская дуреха?» Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я уселась на первое попавшееся место у входа. Моим соседом оказался белый мужчина – первый, которого я увидела. Думаю, он сказал мне что-то вроде: «Это не твое место». Тогда я нисколько не знала английского и только сидела, испуганно вылупившись и думая: «О Аллах, что же он такое говорит?». Меня спасла стюардесса – она, видимо, поняла, что я попала в ситуацию, из которой сама не смогу выбраться, и пришла мне на помощь. Взяла мой билет и провела меня за руку на место. Изначально, кстати, я устроилась в первом классе.

После взлета она же, мило улыбаясь, подошла ко мне с корзинкой сладостей. Это было очень кстати – я просто умирала с голоду. Я не знала, когда мне удастся поесть в следующий раз, и потому постаралась зачерпнуть как можно больше конфет. Когда я потянулась за второй порцией, стюардесса отодвинула корзинку, одарив меня недоумевающим взглядом. Расправившись с конфетами, я начала осматриваться – в самолете сидели исключительно белые люди. На вид они были очень болезненными и холодными. В конце концов я решила, что это их не обычное состояние – ну не могут же они быть всегда такими бледными? Наверное, просто давно не были на солнце. Ну, либо они просто в чем-то вымазались, и теперь им нужно просто хорошенько отмыться.

Еще одним вызовом для меня стал поход в туалет. Дотерпеть до Лондона явно бы не удалось – мой мочевой пузырь готов был лопнуть в любую минуту. Но куда здесь можно отойти? Я заметила, что все люди в салоне периодически вставали и шли к одной и той же двери. «Это точно туалет», – подумала я и храбро направилась к нему.

Попав внутрь, я осмотрелась: куда же мне нужно пописать? Ничего хотя бы отдаленно похожего на привычный мне сомалийский туалет тут не было. Умывальник я отвергла сразу. После долгого изучения (и даже, стыдно признаться, обнюхивания) я решила, что белые люди используют для этого странную изогнутую белую штуку. Сделав все свои «дела», я с удивлением обнаружила, что лужица мочи так и осталась там. Оставлять ее там на обозрение всем другим людям я точно не хотела, но как от нее избавиться? Конечно, рядом с унитазом была табличка и кнопка «Смыть», но я же не знала английского – для меня эти слова ничего не значили. Вообще, эта кнопка казалась очень логичным решением, но я не решалась на нее нажать. Вдруг там написано: «НЕ ТРОГАТЬ! САМОЛЕТ ВЗОРВЕТСЯ». В Могадишо только о бомбах и взрывах разговаривали, да и самолеты действительно часто падали. Рисковать жизнью из-за какой-то лужицы мне не хотелось – она точно того не стоила.

К тому моменту в дверь туалета уже настойчиво стучались пассажиры – незаметно улизнуть и остаться незамеченной в моих грязных делах мне бы не удалось. Тут мне в глаза бросился кран умывальника – в порыве озарения я бросилась к нему со стаканчиком и принялась разбавлять свою лужицу чистой водой. Раз за разом, под крики и стуки людей да дверью, я методично наполняла стаканчик и выливала, пока туалет до краев не наполнился водой. А потом, гордая своей смекалкой (и радуясь, что мне не захотелось сходить в туалет по более серьезной причине), я смущенно открыла дверь и проскользнула обратно на свое место. Фух!

К тому моменту, как мы приземлились в Хитроу, мои страхи о поездке в чужую страну полностью испарились. Главное было, что полет наконец-то закончился. Все пассажиры вскочили со своих мест и понесли меня в потоке куда-то прочь от самолета.

Людской поток немного притормозил у лестницы, потом начал делиться на две части. С лестницами в тот день мне точно не везло – эта была движущаяся. Но, похоже, это пугало только меня – остальные пассажиры бодро делали шаг вперед и со скучающим видом поднимались наверх. Через несколько несмелых шагов у меня получилось на нее встать, но при этом я потеряла одну из своих замечательных сандалий. Вернуться за ней у меня не получилось – я была крепко зажата в толпе людей.

Наверху поток вновь подхватил меня и понес к стойкам таможенного контроля. Идти полубосиком было неудобно. Вокруг никто не знал сомалийского и не понимал моих жалобных причитаний: «Моя туфелька! Я потеряла туфельку!» На стойке со мной заговорил один из таможенников. Я, конечно, ничего ему не ответила, а только косилась на эскалатор и нервно хихикала. Поняв, что ничего другого от меня не добиться, он устало ткнулся в мой паспорт. Внимательно изучив его и поставив несколько печатей, таможенник махнул мне рукой, мол, иди дальше.

Только я покинула зону таможенного контроля, как ко мне по-сомалийски обратился один водитель:

Вообще, эта кнопка казалась очень логичным решением, но я не решалась на нее нажать. Вдруг там написано: «НЕ ТРОГАТЬ! САМОЛЕТ ВЗОРВЕТСЯ».

– Ты же приехала к господину Фараху?

Ура! Наконец-то родная речь! И этот человек поможет мне найти сандалик!

– Да, да, это я! – радостно закричала я. – Я Варис! У меня туфелька упала там, нужно за ней вернуться.

– Туфелька?

– Да, вот такая, – сказала я, показывая на ноги. – Видите, одна босая? Она там, у движущейся лестницы!

К моему счастью, шофер дяди умел говорить по-английски. Он сумел договориться с таможенниками, чтобы мы вернулись и поискали обувь. Увы, моей туфельки и след простыл! Моя первая пара обуви, и такая неудача! Вернуться просто так обратно у нас не получилось – нужно было пройти таможню еще раз. Таможенник воспользовался этим, чтобы хорошенько меня расспросить, ведь шофер смог бы переводить ему мои ответы.

– Сколько планируете оставаться в Лондоне?

Я недоуменно пожала плечами: кто ж его знает?

– Где вы остановитесь?

– Я буду жить у своего дяди, он посол! – гордо ответила я.

– В вашем паспорте написано, что вам восемнадцать. Так и есть?

Шофер быстро перевел этот вопрос и, не дожидаясь моего ответа, сказал: «Да, ей восемнадцать». Моему возмущению не было предела – зачем этот шофер на меня наговаривает!

Шофер быстро перевел этот вопрос и, не дожидаясь моего ответа, сказал: «Да, ей восемнадцать». Моему возмущению не было предела – зачем этот шофер на меня наговаривает!

– Вам нужно заполнять таможенную декларацию?

– Что?

– Варис, что у тебя за вещи с собой?

Теперь у меня осталась только одна сандалия – ее я и показала таможеннику.

Закатив глаза и покачав головой, он махнул рукой за собой и отпустил нас.

Ведя меня за собой на выход из аэропорта, шофер начал мне объяснять:

– Слушай, в твоем паспорте сказано, что тебе восемнадцать. Поэтому я то же самое сказал тому человеку на таможне. Ты должна делать то же самое, если вдруг тебя кто-то спросит, понимаешь?

– Что? Мне и близко нет восемнадцати, я не такая старуха!

– Да? И сколько тебе лет?

– Ну, точно не знаю… около четырнадцати, думаю. Но точно не восемнадцать!

– В этой стране тебе столько лет, сколько указано в паспорте. Запомни.

– Да что ты все про паспорт и про паспорт! Это же неправда, я лучше знаю, сколько мне лет. Почему там вообще такое про меня написано?

– Так сказал господин Фарах.

– Ну, тогда он точно выжил из ума! Подумать, что мне восемнадцать! Еще и посол!

В какой-то момент мы просто стали друг на друга кричать, пытаясь доказать, чья правда лучше. Тем временем в Лондоне падал снег, и я босиком в своем цветастом наряде смотрелась очень неуместно, как с другой планеты свалилась. И было очень холодно! Даже когда остывает ночью пустыня, было куда теплее.

Я ехала в машине и печально наблюдала за городом – вокруг куча машин, люди все хмурые и мертвецки бледные. О Аллах, куда же ты меня завел? Я отчаянно трусила и хотела обратно в Сомали, в теплые мамины объятия. Шофер, хоть и был единственной ниточкой, соединяющей меня с домом, вел себя очень заносчиво.

По дороге к дому дяди он рассказывал мне о семье, в которой я буду жить. Она была очень большой: дядя Мохаммед, его жена, его мать, другой мой дядя, еще один брат моей мамы, и семеро детей – моих двоюродных братьев и сестер. Шофер также в красках описал мне мою будущую жизнь – сколько всего я буду драить, что готовить, как рано вставать и поздно ложиться. Даже нет, он сказал, что я буду валиться с ног от усталости.

Я была настроена самоуверенно: может, ему она и хозяйка, но мне-то она прежде всего тетя. Разве может ко мне плохо относиться мамина сестра?

– Хозяйка, твоя тетя, очень строгая. Спуску она тебе не даст, это точно!

Я была настроена самоуверенно: может, ему она и хозяйка, но мне-то она прежде всего тетя. Разве может ко мне плохо относиться мамина сестра? Никто из моей родни не был несправедлив или жесток ко мне – мама, бабушка, Фатима, тетя Сахру. Даже Аман! В Сомали принято поддерживать и заботиться друг о дружке. С чего тете Маруим вести себя иначе? Незаметно мы свернули на Харли-стрит, один из самых шикарных районов Лондона. Да-да, здесь и находился дом моего дяди. Я буквально разинула рот, когда увидела этот роскошный дом. Ничего такого в бедной Африке мне даже и не снилось – четыре этажа, свежая желтая краска, навевающая трепет парадная дверь. В холле висело огромное зеркало в тяжелой позолоченной раме, а в нем отражались полки с книгами из библиотеки.

В центре комнаты стояла моложавая женщина в роскошном наряде – она была очень сдержанна и величава.

– Тетя! – выкрикнула я и почти собралась наброситься на нее с объятиями. Хорошо, что я передумала! Мой радостный крик был остановлен ее суровым взглядом.

– Проходи и закрой за собой дверь. Пойдем, я покажу тебе дом и объясню, что ты здесь будешь делать.

Оказавшись внутри, я поняла, какой невероятно долгий путь проделала. Соображалось с трудом, глаза то и дело слипались.

– Тетя, а можно я сначала немного отдохну с дороги? Очень хочется вздремнуть, можно?

– Ну, хорошо, иди за мной. Я тебя устрою в комнате.

Пока мы поднимались по лестнице, я успела оценить изящную гостиную: огромную люстру, белоснежный диван, утопающий в подушках, камин, в котором приветливо потрескивали дрова.

Тетя Маруим разрешила мне прилечь в своей комнате на кровати. Наша семейная хижина была меньше, чем эта кровать для одного человека!

– Поспи пока здесь, а потом я покажу тебе дом.

– Ты меня разбудишь?

– Нет, спи, сколько нужно.

Я укуталась в чудесное стеганое одеяло и подумала, что никогда еще не трогала чего-то настолько нежного и мягкого. Так я и заснула.

9

Домработница

Я продрыхла без задних ног до самого утра. Открыв глаза и увидев вокруг уютную комнату, я не поверила своему счастью. Это все правда происходит со мной! Увы, приземление в реальность было намного жестче одеяла, под которым я нежилась всю ночь.

Я было отправилась слоняться по дому, но больше мне бездельничать не разрешили – тетя поймала меня в одном из коридоров и повела на кухню.

Кухня в этом доме не была похожа ни на одну из кухонь в Могадишо. Мебель была белоснежная, словно свежие сливки, стены – цвета голубого весеннего неба, а по центру угрожающе высилась огромная газовая плита с шестью конфорками. Тетя быстро открывала и закрывала многочисленные ящики, объясняя:

– …так, здесь посуда для готовки, тут – вилки и ножи, дальше – салфетки и скатерти…

Происходящее казалось мне безумием – кому может пригодиться СТОЛЬКО разной посуды? И что мне со всей ней делать?

– Твой дядя рано уезжает в посольство, поэтому первым в доме всегда завтракает он. В шесть тридцать. Он диабетик, поэтому следует особой диете. Завтрак у него простой и всегда один и тот же – ты должна подавать ему два яйца всмятку и травяной чай. Я пью утренний кофе в спальне, ровно в семь утра. Ровно в восемь завтракают дети, чтобы успеть к девяти в школу. Для них нужно приготовить оладьи. После завтрака…

– Тетя, подождите! А как же мне это готовить? Мне же кто-нибудь покажет, правда? Особенно эти, для детей которые. Оладьи! Это что вообще такое?

Тетя разговаривала очень быстро, набирая побольше воздуха перед каждым своим пассажем. Я перебила ее ровно в тот момент, когда она приготовилась протараторить очередную порцию бытовых указаний и повести меня в другую комнату. Мои вопросы застали ее врасплох – рука так и повисла в воздухе, а в глазах бурно заплескалась тревога. Это длилось не более пары секунд – затем она собралась и сложила руки вместе.

– Варис, хорошо. В первый день я сделаю все это сама, но ты должна внимательно за всем наблюдать и запомнить все с первого раза. Поняла?

Я утвердительно кивнула, и тетя снова вдохнула побольше воздуха, продолжив экскурсию по дому.

Я запомнила все свое расписание за неделю (не без катастроф, конечно) и затем неуклонно следовала ему триста шестьдесят пять дней в году, на протяжении следующих четырех лет. За все это время у меня не было ни одного выходного. Я пару раз пробовала выбить хотя бы денек у тети, но она и слышать об этом не желала. Из беспечной девчонки, которая никогда не следила за временем и доверяла лишь солнцу, ветру и своим природным инстинктам, я превратилась в маленькую мисс пунктуальность. Подъем в шесть, в шесть тридцать завтрак для дяди, в семь – утренний кофе тети, затем бегом на кухню печь оладьи. Уборка кухни, уборка тетиной спальни, ванной, потом по очереди каждая комната в особняке. Комната за комнатой, этаж за этажом. А если кому-то не нравился результат моей работы, никто не стеснялся упрекнуть меня в этом: «Варис, вчера ты очень плохо вымыла кафель в ванной. Он должен сиять, как айсберг».

Помимо меня, в доме работали еще повар и шофер – по словам тети, для такого маленького дома (маленького!) держать больше слуг совершенно бессмысленно. Повар готовил для семьи шесть дней в неделю, поэтому в воскресенье я еще и отвечала за обед. Как и предсказывал шофер, каждый вечер я валилась с ног от усталости. Ела я отдельно от остальных. Да и разве это была еда? Так, перекусывала, когда успевала. Но об этом я, кстати, не жалела – стряпню нашего повара я совершенно не понимала. С ним у меня тоже не задались отношения, хоть он и был из Сомали. Характер у него был отвратительный – он был злобным, ленивым и самовлюбленным. А еще он очень любил меня шпынять и выставлять в дураках при тете. Зато похвалить себя он никогда не забывал.

Я добрым словом вспоминала уроки кулинарии от Фатимы на нашей крохотной кухне в Могадишо – сейчас они мне очень пригодились, потому что готовила я себе сама. У меня был к этому врожденный талант, поэтому я быстро перешла со знакомых макарон на блюда, которые рождались в моей голове. Это вскоре заметили родственники и стали то и дело заглядывать, чтобы подсмотреть и попробовать мою стряпню. А потом и вовсе стали спрашивать, что я буду готовить и какие продукты с рынка мне для этого принести. Повара, конечно, это жутко раздражало.

К концу первой недели я поняла, что мои планы на жизнь в Лондоне очень сильно отличались от того, как это видели дядя с тетей. В Африке богатые родственники очень часто берут к себе на воспитание детей своей бедной родни – те взамен должны помогать им по дому. Некоторые ребятишки живут в таких семьях как родные и получают образование. Я, конечно, надеялась, что вытянула счастливый лотерейный билет и буду в Лондоне как сыр в масле кататься. Но дядя с тетей думали иначе – им и без оборванной девчонки из пустыни хватало хлопот. Дядя практически не занимался бытовыми вопросами, потому что был полностью сосредоточен на работе. Я мечтала, что тетя Маруим станет мне второй мамой, я ведь была ее племянницей. Но у нее уже были две дочери, и третья ей точно была не нужна. В ее глазах я всегда была обыкновенной служанкой. Мои розовые очки упали, как только я поняла это.

Из беспечной девчонки, которая никогда не следила за временем и доверяла лишь солнцу, ветру и своим природным инстинктам, я превратилась в маленькую мисс пунктуальность.

Тетя совершенно не давала мне спуску, и я трудилась в доме, как какая-нибудь рабыня. Возможно, она думала, что такая строгость поможет мне адаптироваться к сложной жизни в другом менталитете.

Но все-таки один союзник в доме у меня был – моя двоюродная сестра Басма.

Басма была моей ровесницей и старшей дочерью в семье. Она была невероятно красива – все мальчишки в школе заглядывались на нее. Но Басма не обращала на них никакого внимания. Единственной вещью, занимавшей ее, были книги. Все время, когда она была не в школе, Басма читала. Порой она совершенно теряла связь с реальностью и даже забывала поесть, пока кто-нибудь из семьи насильно не тащил ее на кухню.

Иногда, чтобы хоть немного передохнуть от тряпок и поварешек, я робко заглядывала к ней в комнату:

– А что ты читаешь?

– Ой, отстань, я читаю… – рассеянно бормотала она.

– Басма, ну тебе жалко со мной немного поговорить?

– Ой, хорошо. О чем ты хочешь поговорить? – обычно говорила она, ни на секунду не отрываясь от книги.

– Расскажи, о чем ты читаешь.

– Что?

– Ну что ты читаешь? Расскажи мне.

Если мне удавалось отвлечь ее от книги, сестра пересказывала мне все от корки до корки. У нее это отлично получалось – очень эмоционально и даже в лицах. Чаще всего она читала любовные романы, которые заканчивались тем, что герой и героиня наконец-то целовались. Мне тоже хотелось научиться читать, ведь тогда бы я смогла наслаждаться этими историями, когда захочу.

В доме с нами жил еще один мамин брат, Абдулла – он приехал в Лондон ради учебы в университете. Абдулла поддерживал мой интерес и часто говорил:

– Варис, тебе просто обязательно нужно научиться читать. Я могу тебе помочь и устроить в школу, если ты хочешь.

Абдулла очень подробно мне все описал – сама бы до такого я не додумалась. Самое главное, что ходить на занятия можно было совершенно бесплатно. Дома выучить английский я бы не смогла – семья разговаривала по-сомалийски, а за пределами особняка я бывала очень редко. Загоревшись рассказами Абдуллы, я отправилась за поддержкой к тете.

Тетя посоветовалась с дядей, и тот не разрешил. Я много раз пыталась изменить ее мнение, но все было без толку – перечить дяде она не смела. В итоге я решила рискнуть и пойти учиться втайне от семьи. Уроки в школе шли вечером, три раза в неделю, с девяти до одиннадцати. В первый раз меня проводил дядя Абдулла, а потом уже я была под покровительством нашего старого учителя-итальянца. Так в пятнадцать лет я впервые оказалась за школьной партой.

У меня неплохо получалось – я успела выучить алфавит и уже приступила к освоению грамматики, как мой маленький секрет раскрылся. Дядя был в ярости и запретил мне приближаться к школе. Я продержалась две недели.

Но запреты только сильнее разожгли во мне желание освоить английскую речь. Я пыталась учиться по книгам сестры, тайком пристраивалась у двери в гостиную, пока все смотрели телевизор (Варис-служанке, конечно, этого делать было нельзя). Так все и шло, пока однажды в доме не раздался телефонный звонок. Ко мне подошла тетя Маруим и попросила зайти к ней, как закончу с уборкой. Я в тот момент была наверху в спальнях, а тетя ждала меня в гостиной у камина.

– Да, тетя?

– М-м-м, Варис, мне сегодня звонили из Сомали. Напомни, как зовут твоего младшего брата?

– Али?

– Нет, другой. Малыш с седыми волосами.

– А, это Старик.

– Да, точно, Старик. В общем, Варис… Старик и Аман… Они… они умерли. Я очень тебе соболезную.

Что она такое говорит? В моей голове пронеслась тысяча мыслей. Нет, этого не может быть. Она что, такими жестокими словами наказывает меня? Но зачем ей такое придумывать? Наверное, это все-таки правда… Но как так, почему они вдвоем? Ноги у меня подкосились, и я рухнула на белоснежный диван. На заднем плане тетя что-то говорила, наверное, пыталась мне объяснить, что случилось. Но я ничего не слышала, у меня в ушах стоял глухой шум.

На негнущихся ногах я кое-как взобралась в свою комнатку на четвертом этаже и пролежала на кровати весь оставшийся день. Старика и Аман больше нет… Я оставила родных, чтобы заработать на лучшую жизнь в чужой стране, а теперь я больше никогда не смогу их увидеть! Как это могло случиться? Старик был таким умным, а Аман – очень сильной. Если даже они не смогли выжить, то на что же надеяться остальным?

Я успела выучить алфавит и уже приступила к освоению грамматики, как мой маленький секрет раскрылся. Дядя был в ярости и запретил мне приближаться к школе.

К вечеру мое состояние стало совсем упадническим. Жизнь виделась мне чередой страданий – я через столько всего прошла с тех пор, как сбежала из дома, и все напрасно. Ни одна моя мечта не стала хоть сколько-нибудь реальной. Все это время меня поддерживала мысль о доме, но теперь, когда двое моих близких вот так внезапно умерли, казалось, что мне пора сдаться. К чему страдать дальше? В порыве отчаяния я стащила с кухни огромный мясницкий нож. Пока я лежала в кровати, набираясь мужества вонзить его себе в сердце, я постоянно думала о маме. Бедная моя мамочка! Она не выдержит смерти третьего ребенка за неделю. Я не могу с ней так поступить.

Вот в таком состоянии меня нашла Басма, забежавшая в комнату, чтобы проведать меня. Вид ножа на столике у моей кровати привел ее в ужас:

– Черт возьми, Варис! Ты что такое задумала?!

У меня не было сил объяснять ей – я лежала, как зомби, уставившись в потолок. Басма схватила нож и быстро унесла его обратно, пока взрослые не увидели.

Через несколько дней тетя вновь позвала меня на телефонный звонок:

– Варис, спускайся! Быстрее, это тебя!

Телефонный звонок для меня? Это было очень неожиданно, до этого я даже не держала в руках телефонную трубку.

– Варис, что ты копошишься, быстрей сюда! Возьми трубку.

– Да? – прошептала я, держа телефон как можно дальше от себя.

– Ой, да держи ты ее нормально! Поднеси телефон прямо к уху и говори. Вот так. – Тетя прижала трубку прямо к моему уху.

– Алло, да?

На том конце был мамин голос!

– Мама! Ох, мама, это правда ты? О Аллах, как я рада! Как ты?

– Плохо. Живу сейчас под деревом.

Мама рассказала, что когда узнала о смерти Аман и Старика, то чуть не лишилась рассудка. Ей было очень плохо, и она не хотела никого видеть, поэтому она удалилась в пустыню, чтобы побыть наедине со своим горем. После она отправилась в Могадишо, чтобы повидать родню. Сейчас она звонила из дома тети Сахру. Я мысленно поблагодарила Аллаха за то, что он отвел меня от самоубийства – смерть третьего ребенка просто бы раздавила маму.

Мама попыталась объяснить мне, почему умерли Старик и Аман. Все началось с того, что Старик заболел. У кочевников, конечно, доступа к медицине не было. Никто никогда не знал, чем болен человек и как можно ему помочь. Ты либо был здоровым и жил, либо умирал – третьего не дано. Мы, честно говоря, не боялись заболеть. Если это случилось, то что ж, видимо, такова воля Аллаха, иншалла. Жизнь была для нас даром, а смерть – его волей, которой невозможно противиться.

Но Старик был необычным ребенком, поэтому, когда он заболел, родители изрядно перепугались. Мама решила отправить со знакомыми весточку для Аман в Могадишо – Аман всегда была у нас самая сильная и сообразительная, она бы точно что-то придумала. Аман не подвела. Она пешком добралась из Могадишо до стоянки и на руках понесла его в столицу. Только вот Аман была на последнем месяце беременности. Она не успела донести Старика до больницы – он умер у нее на руках. Для сестры это стало настоящим ударом, она перенесла серьезное нервное потрясение и спустя пару дней умерла сама, вместе со своим малышом. Это двойное горе сломило маму, а ведь она всегда со смирением принимала удары судьбы – это была не первая детская смерть за ее жизнь. В тот момент я еще сильнее почувствовала угрызения совести за то, что я живу в таком хорошем доме в Лондоне, а мама там бродит в отчаянии по пустыне.

Телефонный звонок для меня? Это было очень неожиданно, до этого я даже не держала в руках телефонную трубку.

Со временем жизнь вошла в привычное русло, и я старалась находить радость в самых обычных мелочах. Как-то раз я уболтала Басму поиграть со мной в модели. В Лондоне все наряжались куда разнообразнее, чем в Сомали, и я очень полюбила рассматривать и примерять одежду, представляя себя другим человеком. Как-то раз я прокралась в комнату дяди Мохаммеда и достала его лучший костюм – синий шерстяной комплект в тонкую белую полоску, очень элегантный. К нему я подобрала белую рубашку, шелковый галстук, темные носки, черные лаковые туфли и фетровую шляпу. Аккуратно все это надев (и даже завязав галстук), я пошла красоваться перед Басмой. Та буквально умирала со смеху.

– Варис, нам нужно его разыграть! Поди и скажи ему, что его ждет какой-то мужчина в холле.

– Басма, да ты что, он меня прибьет… Это же его лучший костюм.

– Да не бойся, все только посмеются.

Басма отправилась в гостиную, я ждала удачного момента, чтобы зайти внутрь, у двери.

– Папа, там к тебе кто-то пришел. Мужчина.

– Что? Ко мне? – Голос дяди звучал очень сердито. – Кого так поздно принесло? Он сказал, что ему нужно? Кто это вообще?

Дядя был в шоке – что это за странный гость? Заглянув под шляпу и догадавшись, он все понял и громко расхохотался. Все остальные тоже не могли сдержать смеха.

– Э-э-э… ну, ты его скорее всего знаешь.

– Ладно, скажи, пусть…

– Папа, может, ты сам посмотришь? Он ждет у дверей.

– Ох, ладно, пусть заходит, – устало пробормотал дядя.

Пора! Поглубже надвинула шляпу на лицо, засунула руки в карман и вразвалочку зашла в комнату.

– Здорово! Что, правда не помните меня? – баритоном сказала я.

Дядя был в шоке – что это за странный гость? Заглянув под шляпу и догадавшись, он все понял и громко расхохотался. Все остальные тоже не могли сдержать смеха.

Дядя Мохаммед попытался внести нотку серьезности и погрозил мне пальцем:

– Варис, а я тебе разве разрешал…

– Дядя, но ведь так смешно получилось, смотри, у тебя аж слезы выступили.

– О Аллах, что с тобой делать!

Я частенько повторяла такие представления, и всегда удавалось застать дядю врасплох. И каждый раз он просил:

– Варис, все, это в последний раз. Заканчивай брать мои вещи, это непозволительно.

Он говорил это достаточно серьезно, но и смеялся каждый раз он по-настоящему. Я даже несколько раз слышала, как он пересказывал эти истории своим друзьям:

– И значит, эта девочка идет в мою комнату и наряжается в один из костюмов. Потом приходит Басма и говорит: «Папочка, к тебе там кто-то пришел…» И тут выходит Варис в совершенно диком сочетании всех моих вещей и разговаривает баритоном. Ох, вы бы это видели…

Подруги тети считали, что я могла бы построить успешную карьеру фотомодели. Но тетя была с этим категорически не согласна:

– Мы ведь родом из Сомали, к тому же мусульмане. Сами понимаете…

Однако дочь давней тетиной подруги, Иман, была фотомоделью. И очень успешной. Они всегда останавливались у нас в доме, когда гостили в Лондоне. И тетя ничуть не осуждала карьеру Иман. Прислушиваясь к их разговорам, я понемногу стала понимать, что это за работа. В журналах двоюродной сестры я нашла множество снимков с Иман – почти все я вырезала и наклеила на стену в своей комнате. Я часто думала: у Иман ведь все получилось. А она тоже сомалийка, как и я. Может, и я смогу?

Я всегда пыталась завести с ней разговор, пока она жила в нашем доме. Но это была та еще задачка – почти все время Иман общалась со взрослыми, а я не могла просто так вклиниться в их разговор ради моего пустякового вопроса. Дядя с тетей этого бы явно не одобрили. Как-то раз я улучила удобный момент, когда Иман уже была в своей комнате. Я заглянула к ней перед сном и спросила, не нужно ли ей чего-нибудь.

– Да, принеси, пожалуйста, чашку травяного чая.

Я быстро сбегала на кухню и вернулась с подносом. Поставив его на прикроватный столик и глубоко вдохнув, я робко начала разговор:

– Знаешь, а у меня столько твоих фотографий! – В комнате стояла гробовая тишина и было слышно лишь, как тикает будильник. – Я тоже хочу стать моделью. Как у тебя это получилось? Трудно было? Как ты начинала?

Не знаю, чего я конкретно ждала – взмаха волшебной палочки? Я еще толком не понимала, мое это желание или навязанное разговорами тетиных подруг. В любом случае это все было слишком далеко от меня. У меня было полно насущных проблем, типа завтраков и уборки, и они меня заботили сильнее всего.

Мне на тот момент было шестнадцать, я жила в Лондоне уже два года. Он перестал быть мне чужим, и я даже привыкла к тому, как западные жители измеряют время – шел тысяча девятьсот восемьдесят третий год.

Тем летом умерла сестра дяди Мохаммеда, и он забрал ее маленькую дочь Софи на воспитание к себе. Дядя записал ее в школу при церкви Всех Душ, что находилась в паре кварталов от нас, – отводить и встречать Софи должна была я.

Я часто думала: у Иман ведь все получилось. А она тоже сомалийка, как и я. Может, и я смогу?

Одним утром, когда Софи только поступила в школу, я заметила, что всю дорогу за мной наблюдает какой-то незнакомый белый мужчина лет сорока. У него была необычная прическа – хвостик, как у женщины. Он разглядывал меня довольно нахально и даже не пытался скрыться. Когда я оставила Софи у дверей школы, он подошел ко мне и попытался заговорить – но я так и не выучила английского, поэтому ничего не поняла. Настойчивость этого мужчины меня напугала, поэтому я потупила глаза и убежала. Так с тех пор и повелось: я провожала Софи школу, а белый мужчина ждал меня, чтобы попытаться заговорить.

По пути домой Софи часто рассказывала мне о подруге, своей однокласснице. Но я никогда толком не слушала. Однажды Софи задержалась с занятий, играя с какой-то девочкой, и я ждала ее у ворот.

– Варис, привет! А вот и моя подруга, помнишь, я тебе рассказывала?

Позади девочек стоял тот самый тип! Мужчина с хвостиком, который преследовал меня весь год. Он был отцом подруги Софи. Я занервничала и попыталась быстрее сбежать.

О Аллах, он меня выследил! Сейчас он наплетет тете всяких небылиц про меня – что я флиртовала с ним или вообще переспала. Или он обвинит меня в воровстве.

– Да, да, Софи. Пойдем уже.

Хвостатый, однако, не торопился нас отпускать. Он наклонился к Софи и что-то сказал ей по-английски.

– Софи, не стоит разговаривать с этим человеком, пойдем! – сказала я и потянула за собой.

– Варис, он спрашивает, говоришь ли ты по-английски.

Я отрицательно замотала головой, не сводя глаз с собеседника. Он еще что-то сказал Софи.

– Он хочет задать тебе один вопрос.

– Передай ему, что я не собираюсь с ним разговаривать! Пусть он вообще идет… – Я все-таки сдержала себя и не нагрубила, это было бы неприятно его дочери. – Все, Софи, мы уходим!

Я бы и забыла об этом эпизоде, не случись кое-чего поинтереснее через несколько дней. Я, как обычно, отвела Софи в школу и занималась своими домашними делами. Раздался звонок в дверь, но я не успела до нее добежать – тетя отворила первой. Я не могла поверить своим глазам! В двери стоял тот Хвостатый! О Аллах, он меня выследил! Сейчас он наплетет тете всяких небылиц про меня – что я флиртовала с ним или вообще переспала. Или он обвинит меня в воровстве.

– Здравствуйте, вы кто?

– Прошу прощения за беспокойство, меня зовут Малькольм Фейрчайлд. Мне нужно кое-что обсудить с вами.

– Что же?

По интонации голоса тети я поняла, что она раздражена.

От греха подальше я спряталась наверху. Через несколько минут я услышала, как с грохотом захлопнулась дверь, а тетя гневно метнулась на кухню, видимо пытаясь найти меня.

– Тетя, кто это был, что случилось?

– Даже не знаю, что и думать. Какой-то мужчина рассказывал мне, что долго наблюдал за тобой… Что-то говорил про то, что хочет тебя фотографировать. – В тетиных глазах сверкали маленькие молнии.

– Тетя, но он же сам подходил ко мне! Я пыталась от него сбегать, я даже ни словечка ему не сказала.

– ЗНАЮ! Он поэтому сюда и пришел. – Тетя решительно направилась в другую комнату. – Не волнуйся, я сама с этим разберусь.

Тетя не рассказала мне, о чем именно они разговаривали, но, судя по тому, как разгневана она была, я решила, что он предлагал какие-то неприличные снимки.

Интуиция мне подсказывала, что эта визитка еще мне пригодится, поэтому я понадежнее спрятала ее в своих вещах.

С той истории Малькольм Фейрчайлд не пытался со мной заговорить – если мы вдруг встречались у школы, он просто вежливо улыбался. Однажды только он подошел, молча протянул мне свою визитку и ушел прочь. Я засунула ее в карман и всю дорогу до дома ругала его на чем свет стоит – вот свинья какая, и ведь осмелился!

Дома я тут же метнулась наверх, в ту часть дома, где были детские спальни – наше укрытие от взрослых.

– Басма, смотри! – вскликнула я, протягиваю карточку. – Помнишь, я тебе рассказывала про Хвостатого? Ну, который преследовал меня. Смотри, что он мне сегодня дал. Что здесь написано?

– Написано, что он фотограф.

– Это понятно, но что он за фотограф?

– Фотограф-стилист.

– Стилист? Значит, он все-таки фотографирует людей в нарядах? И меня хотел так сфотографировать?

– Варис, я не знаю, – устало вздохнула Басма. – Правда, я не знаю.

Я снова отвлекала Басму от книг, да и помочь она действительно не могла. Интуиция мне подсказывала, что эта визитка еще мне пригодится, поэтому я понадежнее спрятала ее в своих вещах.

Я уже говорила, что Басма была моим единственным соратником в доме и всегда старалась мне помочь. Больше всего я благодарна ей за помощь с историей с ее родным братом Хаджи.

Хаджи – второму сыну дяди – было двадцать четыре года, он учился в университете вместе с Абдуллой. Хаджи был очень добр ко мне и всячески опекал меня. Он постоянно спрашивал, не нужна ли помощь с уборкой, или, если он шел на кухню за чаем, всегда спрашивал, не принести ли мне тоже. Мне была приятна его забота, он часто развлекал меня шутками, пока я убиралась в доме. Порой, когда я убиралась в ванной, он поджидал меня и в шутку преграждал путь: стоял в проеме и не давал выйти.

– Ну, Хаджи, пусти же, – смеялась я, пытаясь пролезть под его рукой.

Так продолжалось довольно долго, но, несмотря на вроде бы безобидный характер его шуток и поведения, что-то меня смущало. Порой я ловила на себе его задумчивый грустный взгляд, иногда он становился слишком близко, и внутри у меня все сжималось. Я старалась не обращать на это внимания, списывая все на мои предыдущие дикие истории с мужчинами. «Варис, ну что ты в самом деле. Хаджи же твой брат, он не может ничего такого думать про тебя», – убеждала себя я.

Но вскоре я поняла, что все-таки здесь что-то нечисто. Как-то раз он снова поджидал меня у ванной комнаты и вдруг схватил меня за руку и притянул к себе так, что наши лица почти соприкасались.

– Хаджи, перестань, что ты такое придумал? – нервно захихикала я.

– Ой, ну это просто так… – и тут же отпустил меня.

Я как ни в чем не бывало схватила свои ведра с тряпками и пошла убираться в соседнюю комнату. Но на душе у меня было неспокойно – здесь явно было что-то не братское.

Следующей ночью около трех часов я услышала у нашей с Шукри комнаты (это младшая сестра Басмы) какой-то шум – как будто шаги по лестнице. Я сразу подумала на Хаджи – его комната была рядом, через лестничную площадку. Он явно только что пришел домой и, судя по неуверенным шагам, был очень подвыпившим. Вообще, дядя строго за этим следил – семья была глубоко верующими мусульманами, и пить спиртное было категорически запрещено. Но, видимо, Хаджи считал, что может нарушать это священное правило.

Тут дверь в комнату открылась, и я напряженно вытянулась в кровати. Мы с Шукри спали совсем рядышком, и Хаджи явно старался прокрасться так, чтобы не разбудить сестренку. В итоге он не смог удержать равновесие и споткнулся – до моей кровати он полз на четвереньках. Из окна пробивался слабый свет, и я смогла разглядеть расплывшееся лицо Хаджи, старавшееся разглядеть меня.

Как-то раз он снова поджидал меня у ванной комнаты и вдруг схватил меня за руку и притянул к себе так, что наши лица почти соприкасались.

– Уо-ри-ис. Варис! – шепотом позвал меня он и наклонился поближе. Спиртным от него разило за версту.

Я застыла, делая вид, что крепко сплю. Он вытянул руку и начал беспорядочно водить ею по кровати, пытаясь нащупать мое лицо. «О Аллах, помоги мне, не дай этому случиться!» Посвистывая и похрапывая, будто во сне, я резко перевернулась на бок, стараясь сделать это как можно громче, чтобы разбудить Шукри. Хаджи, видимо, понял, что его могут застукать, а потому тихонько сбежал к себе в комнату.

На утро я первым делом отправилась к Басме. По выражению моего лица она поняла, что я пришла не просто поболтать.

– Заходи и закрой дверь.

– Басма, это насчет твоего брата… – собравшись с духом, начала я. Я не знала, как правильно подобрать слова и быть убедительной, чтобы Басма мне поверила.

Сестра не на шутку встревожилась:

– Что такое?

– Прошлой ночью Хаджи прокрался в мою спальню. Очень поздно, было часа три.

– Так, и что он там делал?

– Он пытался погладить мое лицо. И шептал мое имя.

– Да ладно! Ты уверена? Тебе не приснилось?

– Да ну что ты, нет! Я давно замечала за ним странное. Я просто пришла посоветоваться, как мне быть.

– О черт, не может быть! ЧЕРТ! Так, слушай меня. Ты должна спрятать под кроватью биту. Или швабру. Или нет, скалку! Точно, утащи с кухни скалку. Спрячь ее под кроватью, но так, чтобы, если что, ты могла легко до нее дотянуться. И когда он придет в следующий раз, ты хорошенько тресни ему по башке. Или заори. Или все вместе. Только кричи очень громко, чтобы сбежался весь дом.

Ура, Басма на моей стороне!

Весь день я только и думала о плане, который придумала сестра. Мысленно я молилась, чтобы ситуация не повторилась и мне не пришлось защищаться. Я так боялась, что семья встанет на сторону Хаджи, когда все вскроется, – он такой умный, ему ничего не стоит обернуть эту историю в свою пользу. Мне просто нужно, чтобы он от меня спокойно отстал – не заигрывал, не приходил в комнату. Верила я в лучшее, но готовилась, как всегда, к самому худшему исходу. Увы, так и случилось.

Ночью, когда все уже разошлись по комнатам, я стащила скалку и спрятала под кроватью. Когда сестренка уснула, я вытащила ее и крепко зажала в руке, прикрывшись одеялом. Будто по расписанию, ровно в три ночи в комнату зашел Хаджи. Я чуть приоткрыла глаза и внимательно наблюдала за ним. Он подошел к моей кровати и начал поглаживать мою руку – от брата снова жутко разило виски. Проверив, что я сплю, он приподнял краешек одеяла, положил руку на бедро, а потом двинулся к трусикам.

«Надо по очкам его ударить. Тогда у меня точно будет доказательство, что я не вру и он приходил в комнату». Я покрепче ухватилась за скалку и что есть силы треснула его по лицу. Потом я заорала:

– ПРОВАЛИВАЙ ИЗ МОЕЙ СПАЛЬНИ, ТЫ…

Шукри тут же проснулась и тревожно спросила:

– Варис, что случилось?

По всему дому тут же раздался топот и шум дверей. Хаджи попытался сбежать, но так как очки я ему все-таки разбила, ему пришлось уходить ползком на ощупь.

Первой в комнату вбежала Басма и включила свет. Она, конечно, обо всем тут же догадалась, но сделала вид, что ничего не знает:

– Что такое, что случилось?

– Хаджи ползал у нас по полу, – тут же откликнулась Шукри.

Когда в комнату вошла тетя Маруим, я закричала:

– Тетя, у нас в комнате был Хаджи! Он и вчера сюда приходил! Я его стукнула!

В подтверждение своих слов я указала на обломки разбитых очков, оставшихся у кровати.

– Ш-ш-ш, тише… Не желаю это обсуждать сейчас. Все по своим комнатам, быстренько! Всем спать!

10

Наконец-то свобода

После той ночи мы больше ни разу не вспоминали случай с Хаджи. Я бы даже могла подумать, что мне все причудилось, если бы не взгляды, которые бросал на меня брат, – теперь они были полны ненависти. Меня это нисколько не заботило, я была счастлива, что Аллах отвел от меня эту беду.

Однако скоро у меня появился новый повод для переживаний. Дядя сообщил, что наше пребывание в Лондоне подходит к концу: четыре года службы на посту посла Сомали в Великобритании истекают через пару недель. Я уже здесь четыре года! Когда я только летела сюда, этот срок казался мне нереально долгим, а они раз – и пролетели. Но возвращаться просто так в Сомали мне не хотелось – я должна вернуться на родину победителем. И с деньгами!

Так размышляет каждый африканец, которому удалось вырваться и пожить в такой богатой стране, как Англия, например. Многие мои соотечественники зубами вырывают у судьбы шанс попасть в Европу, США или на Ближний Восток, чтобы заработать на лучшую жизнь для себя и семьи. Как я могу, проведя целых четыре года за границей, вернуться на родину такой же нищей, как и уезжала? Что я делала четыре года? Мама, я научилась готовить макароны! В пустыне я никогда их больше не увижу. Папа, я виртуозно мою туалеты! Он даже не поймет, что это такое. Деньги, зеленые доллары и звонкие монетки – вот настоящее мерило успеха. И их как раз в моей семье никогда не было. За четыре года у меня получилось скопить немного денег с крошечной зарплаты домработницы. Но их точно бы не хватило на исполнение моей мечты – купить дом для мамы, чтобы ей больше не приходилось скитаться по пустыне и бороться за выживание. Это, кстати, вполне реально – в Сомали хороший дом можно купить за две тысячи долларов. И раз мне выпал шанс попасть в Англию, я должна использовать его по полной и попытаться заработать эти деньги здесь. Я не знала, как конкретно буду это делать, но я очень сильно верила в себя. В отличие от моих дяди с тетей.

– И чем же ты здесь будешь заниматься? – возмущалась тетя. – Восемнадцатилетняя девчонка без денег, жилья и разрешения на работу. И английского ты не знаешь! Конечно, ты вернешься в Сомали с нами.

Дядя наказал, чтобы мы твердо помнили две вещи: дату отъезда и где лежат наши паспорта. Я, недолго думая, завернула свой паспорт в пакетик и зарыла в саду, а накануне отъезда объявила, что никак не могу его найти. Нет паспорта – нет отъезда в Могадишо, все просто. Но дядю так просто обвести вокруг пальца не удалось:

– Варис, давай ты еще раз подумаешь, где могла его оставить. Ты куда-то ходила с ним? Где ты могла его потерять?

Не думаю, что он действительно ждал ответов на эти вопросы. Да и я никуда самостоятельно не ходила за эти четыре года.

– Дядя, может, я его выкинула нечаянно, пока убиралась?..

Я очень надеялась, что дядя поймет, как я не хочу возвращаться на родину, и поможет мне сделать визу – все-таки он был послом и завел много связей за это время.

– Варис, и что нам теперь делать? Мы же не можем просто бросить тебя здесь!

Дядя был в бешенстве от сложившейся ситуации. Сутки мы изматывали друг друга вопросами и враньем, думая, что вот-вот кто-то сдастся.

– Я потеряла паспорт, дядя Мохаммед.

– Варис, пойми, я ничего не могу сделать.

Каждый стоял на своем и не думал сдаваться.

– Да давайте мы ее просто свяжем, – предложила тетя Маруим, – свяжем и засунем в чемодан. Такое сплошь и рядом происходит.

Как я могу, проведя целых четыре года за границей, вернуться на родину такой же нищей, как и уезжала? Что я делала четыре года?

– Если ты так сделаешь, тетя, я ни за что и никогда не прощу тебя. Просто позвольте мне остаться здесь, все будет отлично!

– Ну да, ОТЛИЧНО, – язвительно ответила тетя Маруим. – Ничего хорошего тебе тут не светит!

На лице у нее прочно застыло выражение тревоги. Но настолько ли сильно она тревожится, чтобы помочь мне остаться в стране легально? В Лондоне тетя завела множество влиятельных подруг, у них были посольские связи – один звонок, и я была бы спасена. Но, увы, я понимала, что, пока у них есть хотя бы лучик надежды на мое мирное возвращение в Сомали, они и палец о палец не ударят.

Следующим утром наш особняк охватил полнейший хаос – все носились с вещами и чемоданами, телефон трезвонил не переставая, по дому тут и там сновали какие-то непонятные люди. Я тоже готовилась покинуть свою комнатку под крышей и паковала в дешевый рюкзак то немногое, чем я обзавелась за четыре года жизни здесь. В итоге почти все мои вещи, особенно одежда, полетели в мусорку – они были лишь кучкой дешевого тряпья из секонд-хенда. Я решила, что буду городской кочевницей, а значит, лишнее мне ни к чему, надо путешествовать налегке.

В одиннадцать все собрались в гостиной, пока шофер загружал чемоданы в автомобиль. Я вспомнила, как примерно в такой же обстановке приехала сюда четыре года назад – гостиная, белый диван, тот же шофер, камин, серое небо Лондона, первый снег. Тогда мне все это казалось таким чудным, а четыре года виделись мне целой жизнью. Но вот они прошли, и история закольцевалась. Я вышла проводить семью и обнять расстроенную тетю Маруим.

Я официально осталась одна-одинешенька в огромном Лондоне.

– Что же я скажу твоей маме?

– Скажи, что у меня все отлично. А еще я скоро ей позвоню!

Тетя недоверчиво покачала головой и села в салон. Я махала вслед удаляющейся машине и долго наблюдала за тем, как она покидает улицу и полностью исчезает из виду. Я официально осталась одна-одинешенька в огромном Лондоне. Было страшно. Честно говоря, я до последнего не верила, что они вот так просто возьмут и уедут, не попытаются помочь. Но все-таки я не держу на них зла – они дали мне путевку в жизнь, взяв с собой в Лондон. И за это я всегда буду им благодарна. Наверное, уже в машине, смотря на меня, они думали: «Что ж, это твой выбор. Хотела остаться здесь любой ценой? Пожалуйста. Делай что хочешь, но помощи от нас не жди. Мы считаем, что ты должна была нас послушаться».

Конечно, они считали, что молодой женщине нельзя оставаться в таком городе без присмотра – это позор и бесчестье для всей семьи. Но в любом случае у меня не было времени поддаваться унынию и размышлять, подло ли поступили мои родственники, – я сделала свой выбор и теперь нужно за него отвечать. В растерянности я вернулась в дом через парадную дверь и пошла на кухню, поговорить с единственным оставшимся в доме человеком – моим «другом» поваром. Естественно, встретил он меня очень «тепло»:

– Ты должна съехать отсюда сегодня же! Я остаюсь, а ты нет. Ты должна уйти, – сказал он сквозь зубы и указал мне на дверь.

Конечно, сейчас для этого типа настали минуты счастья – дом опустел, и до прихода нового хозяина он мог делать все что захочет. В том числе высказать мне все за четыре года. Но я не обращала на него внимания – я прислушивалась к необычной тишине, которая воцарилась здесь с отъездом семьи. Повар продолжал злобно тявкать, словно ущербная собачонка:

– Варис, ты что, глухая? Убирайся прямо сейчас, ты слышишь, что я…

– Ой, заткнись уже! Не задержусь здесь, не волнуйся. Вещи заберу и уйду.

– Вот забирай их и проваливай! Давай, живее, шевелись! Мне нужно…

Но я уже поднималась по лестнице. Я обошла опустевшие комнаты и предалась воспоминаниям – здесь со мной случилось много и хорошего, и плохого. Где будет мой новый дом?

Прихватив свой полупустой рюкзачок, я спустилась с четвертого этажа и прошла в сад. Все-таки этот день не был похож на мой первый день в Лондоне – день был теплым, воздух свежим, и в ветерке угадывались первые нотки весны. Я раскопала камнем ямку, где был спрятан мой паспорт, спрятала его в рюкзачок, отряхнулась и зашагала прочь от дома, где провела последние четыре года жизни. И не могла скрыть улыбки – свобода! Наконец-то свобода! Я сама себе хозяйка, и пусть идти мне было некуда, на жизнь я смотрела с оптимизмом: я не пропаду.

Моей первой остановкой стало посольство Сомали, оно было совсем рядом с резиденцией посла. Я постучала в дверь, и мне открыл старый привратник – хороший знакомой нашей семьи (он часто подменял шофера дяди).

– О, здравствуй! А что ты здесь делаешь, разве господин Фарах не уехал из города?

– Да нет, уехал. Только вот я осталась. Я хочу повидать Анну, вдруг при посольстве есть для меня работа.

Он усмехнулся и вернулся к своему столику – так и сидел там неподвижно, пока я в растерянности стояла посреди коридора. Что с ним случилось? Он всегда казался мне таким вежливым. А потом я сообразила: дядя уехал, и теперь я здесь никто. Даже меньше, чем никто. Ему, как и болвану повару, доставляло удовольствие быть самим себе хозяином и издеваться надо мной.

– Анна слишком занята, у нее и минуты на тебя не найдется, – самодовольно ухмыльнулся тот.

– Слушай, я должна ее увидеть.

Анна была дядиным секретарем, мы с ней всегда ладили, и я была уверена, что она сможет помочь мне. К счастью, она услышала мой голос и вышла из кабинета посмотреть, что происходит.

– Варис! – она всплеснула руками. – Что ты здесь делаешь?

– Я не захотела возвращаться в Сомали с семьей дяди. Просто… не захотела. И вот я подумала… мне некуда идти, и может быть, ты знаешь кого-то… знаешь кого-то, кто мог бы взять меня на работу? Все равно кем, я много чего умею.

– Ой, дурочка… А почему раньше не говорила? Где ты живешь?

– Пока не знаю, нигде. Ну, это не важно, придумаю.

– Погоди, ну дай мне какой-нибудь номер телефона, чтобы я могла с тобой связаться.

– Говорю же, я пока не знаю, где остановлюсь. Сниму сегодня какую-нибудь дешевую гостиницу.

Я знала, что Анна непременно пустила бы меня к себе, если бы не жила в такой крошечной квартирке.

– Но я же могу прийти позже, когда устроюсь, и сказать тебе номер телефона. А ты позвонишь, если что-то подвернется.

– Ладно, давай так. Будь, пожалуйста, осторожнее… Ты справишься сама, уверена?

– Да перестань, все будет отлично! – Все это время привратник улыбался идиотской ухмылкой. – Ладно, я пошла… попозже еще зайду.

С чувством, что в этом городе у меня все-таки есть друг, я вышла на залитую солнцем улицу. Пока придется жить на ту скромную сумму, которую я успела скопить, работая на дядю. Но раз сейчас я самостоятельная женщина, мне нужно купить какой-нибудь приличный наряд, а заодно и настроение себе поднять. Вот почему из посольства я отправилась прямиком на Оксфорд-стрит, на которой было несколько огромных универмагов. Я была там, когда только прилетела в Лондон, – тетя Маруим посылала нас туда с Басмой купить мне теплой одежды. Не знаю ни одного человека, устоявшего перед пестрыми прилавками и элегантными манекенами в «Селфриджес». Лично меня пьянила сама мысль, что ты можешь вдоволь насмотреться и перемерить все эти великолепные наряды, попробовать любой фасон, цвет и ткань – даже если они тебе не по карману. И самое главное – не нужно ни от кого прятаться или тайком пробираться к шкафу тети или дяди.

Не знаю ни одного человека, устоявшего перед пестрыми прилавками и элегантными манекенами в «Селфриджес».

Воодушевленная на модные подвиги, я уверенно прошла в зал и завладела вниманием двух продавщиц. Активно жестикулируя и объясняясь на ломаном английском, я гоняла их взад-вперед по магазину: ярче, длиннее, короче, уже, шире. К концу марафона моя примерочная сама превратилась в модный бутик – вокруг нее грудились десятки отвергнутых мною вещей. Продавщицы смотрели на меня с надеждой:

– Ну, дорогая, что-то же вам понравилось?

Но я не могла вот так просто расстаться со своими драгоценными фунтами – вдруг в другом магазине я встречу платья посимпатичнее?

– Спасибо, но сегодня я все-таки без покупок. Но большое вам спасибо!

Бедные продавщицы! Сколько осуждения было в их взгляде. Я же уверенно прошла к выходу и стала планомерно обходить каждый квадратный метр магазинов на Оксфорд-стрит. В тот день я нигде и ничего не купила, хотя удовольствия от примерок получила огромное. Пока я перемещалась из одного магазина в другой, начало вечереть, и теплый весенний воздух сменился вполне себе лондонской промозглостью. Где же я буду ночевать?

Мы обе скучали по родине и семье, но что нам там было делать? Ждать, пока тебя продадут за пару верблюдов? Стать собственностью мужчины, которого ты до свадьбы ни разу не видела?

С этой мыслью я зашла в очередной магазин и увидела у прилавка со свитерами симпатичную африканку. Она была очень похожа на сомалийку, и я решила с ней познакомиться. Немного помявшись в нерешительности, я взяла в руки свитер и, улыбнувшись, обратилась к ней по-сомалийски:

– Весь день пытаюсь что-то купить, но никак не могу выбрать что-то одно. А перемерила я, наверное, всю Оксфорд-стрит!

Мы быстро разговорились – Хальву (так звали эту девушку) оказалась очень общительной и смешливой.

– Варис, а где ты живешь, чем занимаешься?

– Ой, только, пожалуйста, не подумай, что я сумасшедшая. Я нигде не живу, еще не успела придумать. Последние четыре года я жила с родственниками, но сегодня они уехали обратно в Сомали, а мне не захотелось.

В глазах Хальву я увидела сочувствие и понимание. Она и сама многое пережила, как я потом узнала. Мы обе скучали по родине и семье, но что нам там было делать? Ждать, пока тебя продадут за пару верблюдов? Стать собственностью мужчины, которого ты до свадьбы ни разу не видела?

– Мой дядя был послом Сомали в Англии, и мы жили в большом особняке. Но теперь будет другой посол, и утром меня прогнали из дома. Вот брожу теперь по магазинам, думаю, что делать.

Хальву резко взмахнула рукой, прерывая мои объяснения.

– Слушай, здесь совсем рядом общежитие ИМКА, я живу там. Моя комната, конечно, тесновата, но сегодня ты точно можешь переночевать у меня. Правда, у меня комната без кухни, поэтому, если захочешь что-нибудь приготовить, придется идти на другой этаж.

– Класс, спасибо большое! А ты уверена, что никаких проблем не будет?

– Конечно. Пойдем, пойдем. Все равно у тебя нет других вариантов.

ИМКА размещалась в кирпичной новой многоэтажке. Комнатка Хальву и правда была крошечной: двуспальная кровать, полоска для книг и огромный шикарный телевизор, который она приобрела самостоятельно.

– Ой, а можно я телевизор посмотрю?

Халву посмотрела на меня как на дикарку:

– Ну, конечно, включай.

Я села прямо на пол перед телевизором и с жадностью наблюдала за происходящим на экране. Наконец могу смотреть его, не таясь и прячась по углам.

– Варис, ты что, не смотрела телевизор у дяди? – удивленно спросила Хальву.

– «Варис, снова бездельничаешь перед телевизором? – передразнила я сердитый голос тети Маруим. – В доме полно работы, ступай! Мы тебя не на отдых сюда привезли». Иногда я подглядывала за родней сквозь щелочку в двери, когда они собирались в гостиной.

Хальву стала моим гидом в настоящую жизнь. Мы быстро с ней подружились, и в итоге я поселилась у нее. Как-то раз она спросила меня:

– Варис, а почему бы тебе тоже не снять здесь комнату?

– Снимать в одиночку мне не по карману. Мне нужно сначала выучиться, походить в школу, а значит, работать я не смогу. Хальву, ты умеешь читать и писать?

– Да, конечно.

– А я нет. И говорю с трудом. Мне сейчас нужно поучиться, для меня это важнее всего. А если я снова пойду вкалывать по полдня, как все четыре года, у меня не останется времени на учебу.

– Подожди, ты же можешь ходить в вечернюю школу, а работать не на полную ставку, брать полдня. И не ищи сразу чего-то очень классного – не бойся согласиться на что-то временное, типа уборщицы. Это ведь пока учишь язык.

– А ты поможешь мне разобраться со всем этим?

– Конечно!

Найти комнату в общежитии оказалось не так-то просто: желающих было на целый список. Сюда в основном стремилась молодежь – дешевые комнаты, более-менее ремонт, бассейн, тренажерный зал, много общения – чего еще желать? Мне удалось только встать в очередь на комнату, а пока пришлось переехать жить в общежитие напротив – ИВКА. Оно было полной его противоположностью – мрачное здание и среди жителей в основном пожилые люди. Но как временное пристанище вполне было неплохо, тем более что я больше не могла стеснять Хальву.

С работой тоже как-то не ладилось:

– Может, тебе поискать прямо здесь? Зачем далеко ходить?

– Что ты имеешь в виду под «здесь»?

– Да вот же, посмотри, «Макдоналдс» в соседнем доме.

– Но я же не могу там работать. Я не знаю английского, как я буду людей обслуживать? И у меня нет разрешения на работу.

Но Хальву знала, как справиться и с этим. Она помогла мне устроиться уборщицей в «Макдоналдс» «в черную». Как оказалось, таких нелегальных рабочих там было очень много – в основном, конечно, приезжие. Администрация охотно набирала таких сотрудников: им можно было платить меньшую зарплату и здорово сэкономить на налогах и соцпакете. В «Макдоналдс» мне очень пригодился опыт работы домохозяйкой, здесь я делала то же самое: мыла посуду, прилавки, драила полы и начищала решетки, пытаясь избавиться от жирного масла и пятен от соусов. К концу рабочего дня я сама была как жирное пятно (и пахла соответствующе). Нагрузка была огромная, потому что людей на кухне не хватало, и к вечеру я валилась с ног, как и раньше. Но я не жаловалась: главное, что я могла себя обеспечивать и при этом оставалось время на важные вещи, типа уроков английского. Это была временная работа, я точно знала.

Но я не только работала – наверное, впервые в жизни у меня появились личные занятия. Вечером я посещала бесплатную языковую школу для иностранцев, иногда мы с Хальву ходили в клуб. Там она была завсегдатаем – не было человека, который бы не был с ней незнаком. Это и неудивительно – она была очень веселой, зажигательной девушкой, которая постоянно смешила всех вокруг. В клубе, конечно, всегда было много парней. Я обычно не обращала на них внимания, а они – на меня (не считая всяких идиотов типа моего братца Хаджи). А как-то раз мы протанцевали пару часов, и я заметила, что вокруг нас с Хальву вьется целая толпа:

– Черт! Мы что, им всем нравимся?

– О да! И очень сильно.

Меня это очень сильно удивило – за последние четыре года я привыкла считать себя никем, незаметной домработницей. А тут вдруг целая очередь парней, мечтающих со мной потанцевать. Борясь с последствиями воспитания в пустыне, я заставляла себя общаться со всей этой разношерстной публикой – белые и черные, парни и девушки. «В западном мире никто не ходит, потупив глазки, Варис. Ты хорошо ладишь с верблюдами и сковородками, но здесь тебе это не поможет», – думала я. К тому же мне нужно практиковать английский, поэтому живое общение вне класса было очень полезным.

Следующим утром Хальву посвятила меня еще в одну сторону реальной жизни. Она подробно объяснила поведение каждого парня в клубе, рассказала об их характере и истинных мотивах – в общем, это была «Книга Джунглей», только в лондонской редакции. Она рассказала мне о сексе и о том, чего стоит остерегаться таким девушкам, как мы. Никто и никогда раньше не разговаривал со мной о таком.

– Варис, – предостерегала меня Хальву, – ты общайся с ними, смейся и танцуй. Но после клуба – сразу домой! Не доводи дело до постели. Они не знают, что за твоей экзотичной внешностью таится большой секрет – англичанок не подвергают обрезанию.

Через несколько месяцев я смогла переехать в общежитие ИМКА – поселилась в комнате вместе с одной женщиной, которой было не по карману оплачивать ее одной. Меня это вполне устраивало – снимать комнату в одиночку для меня было бы тоже слишком обременительно. В ИМКА я обрела много новых друзей, но Хальву, конечно, оставалась самой близкой. Я по-прежнему учила английский и даже преуспела; работала в «Макдоналдсе». Жизнь потихоньку налаживалась. Но один момент перевернул все с ног на голову: могла ли я подумать об этом, стоя у крыльца опустевшего дома на Харли-стрит?

Меня это очень сильно удивило – за последние четыре года я привыкла считать себя никем, незаметной домработницей. А тут вдруг целая очередь парней, мечтающих со мной потанцевать.

В тот день я закончила смену в «Макдоналдсе» (как всегда, вся перемешанная с жиром) и почему-то решила выйти не через черный ход, как всегда, а через парадный. Для этого нужно было пройти через зал и стойки с кассами, у одной из них я встретила своего старого знакомого – Хвостатого. Рядом стояла его дочка, Софи.

– Привет, – небрежно бросила я и помчалась дальше.

– Ого, вот это встреча! – Он явно был удивлен. – Как поживаешь? – Интонация его голоса подсказала мне, что это не рядовой вежливый вопрос, а настоящий интерес.

– Ой, все просто отлично! – ответила я ему и повернулась к дочери: – А ты как поживаешь? – Мне хотелось похвастаться своим английским.

– И у нас все замечательно, спасибо, – ответил он за дочь.

– А как она выросла, повзрослела, невероятно! Ладно, я побегу, была рада увидеться.

– Стой, подождите! А где вы живете, Варис?

– До свидания!

Я вежливо улыбалась, но не собиралась выкладывать ему всю подноготную своей жизни. По старой памяти я по-прежнему не доверяла этому мужчине. Стоит мне только подсказать, где я живу, как он тут же будет караулить меня у порога.

В общежитии я решила рассказать об этом загадочном человеке всезнающей Хальву, которая стала для меня за последние месяцы мудрым советником. Я пролистала паспорт и в одной из страничек нашла визитку Малькольма Фейерчайлда.

– Хальву, помоги мне разобраться… У меня есть вот такая визитка. Кому она принадлежит? Я знаю, что здесь написано «фотограф-стилист», но что это значит?

– Это значит, что он фотографирует людей в разных красивых нарядах.

– Ой, я бы хотела попробовать!

– А откуда у тебя она вообще?

– Ой, помнишь я тебя рассказывала про странного типа, который сначала просто преследовал меня, а потом еще и домой пришел? Ему тогда еще здорово от тети досталось. Но я так и не поняла, что он хотел от меня – по реакции тети я подумала, что чего-то неприличного.

– Так позвони ему и спроси все лично.

– Думаешь, стоит? Может, ты сходишь со мной и поговоришь, расспросишь подробно? Я еще пока не настолько свободно разговариваю.

– Ладно, пойдем!

Я смогла набраться храбрости только на следующий день. По пути к холлу с телефоном мое сердце практически вырывалось из груди. Хальву бросила монетку, и та глухо звякнула. В полумраке, вооружившись визиткой и телефонной трубкой, она стала набирать номер:

– Алло! Могу я поговорить с Малькольмом Фейерчайлдом?

Пару минут они обменивались вежливыми фразами и знакомились, а потом Хальву пошла ва-банк:

– Так, вы же не извращенец какой-нибудь? Не заманите мою подругу к себе, чтобы потом убить или еще чего? Да… но поймите: мы ничего о вас не знаем… ни где вы живете, ничего… Что? Ну, да… ага, да-да…

Она начала что-то быстро записывать на обрывке бумаги.

– Что, что он говорит? – шептала я Хальву, пытаясь заглянуть ей за плечо.

– Да, поняла. Договорились. Это по-честному. До встречи!

Хальву повесила трубку и, вздохнув с облегчением, повернулась ко мне:

– В общем. Он сказал, что раз мы ему не доверяем, то он приглашает нас к себе в студию, чтобы мы посмотрели, как все устроено и все такое. Если нам что-то не понравится – можем уйти, и он больше тебя не потревожит.

– О, да ладно! – Я вскинула руки и закрыла ими лицо. – И что, мы пойдем?

– Еще бы! Ничего же не теряем. Надо разобраться, что за тип преследовал тебя столько лет.

11

Фотомодель

Так мы и поступили – побороли все страхи и предрассудки и отправились в студию Малькольма Фейерчайлда. Я шла туда с замиранием сердца и неприятным чувством под ложечкой – что там будет? А там был мир, разительно отличавшийся от того, что я привыкла видеть вокруг. Стены студии были увешаны фотографиями молодых прекрасных женщин – настолько прекрасных, что я то и дело издавала восхищенно-задумчивое «Ой…». И снова, как в Могадишо, когда я подслушивала разговор тети Сахру и дяди Мохаммеда, я почувствовала: это он, знак. Все вокруг – это то, что мне нужно.

Нас встретил Малькольм, угостил чаем и, чтобы еще раз подтвердить свою надежность в глазах Хальвы, объяснил ей историю нашего знакомства:

– Пожалуйста, поймите меня правильно. Я лишь хочу сфотографировать ее. Я охочусь за ней уже больше двух лет, вы можете это представить? Никогда так не старался ради фотографии!

– А… Так вот, чего вы добивались… – Я не могла скрыть своего удивления. – Как вот этих женщин, да?

– Да, да! – закивал он, обрадованный, что я наконец поняла его. – Именно это мне и нужно. Только и всего, – сказал он и провел пальцем по переносице. – Только половина вашего лица. Хальва, у вашей подруги просто невероятный профиль.

Просто фото! Сколько же времени я потеряла! Он гонялся за мной два года, но почему-то раньше не смог объяснить за две секунды, что ему нужно.

– Буду ждать вас послезавтра, часам к десяти. В это время в студии уже будет визажист.

Через два дня мы снова вернулись в студию. Визажистка усадила меня в кресло и принялась колдовать надо мной, вооружившись просто тонной всяких штук – спонжи, ватки, щеточки, пудра, крем, помада. Я не особо понимала происходящее вокруг, но все равно старалась сидеть смирно и не мешать этой суетливой женщине. Время от времени я отвлекалась на хихикающую Хальву в соседнем кресле и строила ей рожицы, за что схлопотала пару грозных словечек от визажистки: «Не вертись!»

Через некоторое время она остановилась, сказала: «А ну-ка!», отошла чуть дальше и удовлетворенно рассмотрела меня.

– Варис, погляди на себя в зеркало.

Мое лицо было разделено на две части – одна накрашенная, золотистая и свежая, а вторая – старая добрая Варис.

– Вау, вы только посмотрите, какая у меня кожа! Но почему вы накрасили только половину лица?

– Да ведь тебя будут фотографировать только в профиль, ему нужна одна половинка.

– Аа-а…

Визажистка проводила меня в студию, где Малькольм посадил меня на высокий табурет. Мы сидели в полумраке, вокруг было очень много вещей, которые я видела впервые и после стали такой обыденностью для меня: штативы, лампы, аккумуляторы, объективы… И всюду, всюду валялись и висели, словно змеи, провода. Малькольм поворачивал меня на табурете, пока мое лицо не повернулось к камере так, как ему нужно. Затем он отошел к фотоаппарату и сказал:

– Так, отлично. Варис, губы сожми немного, взгляд прямо перед собой… А теперь немного подбородок вверх…Чудесно, чудесно.

Вслед я услышала тихий щелчок, а сразу за ним – оглушающий хлопок, от которого я даже подпрыгнула на месте. Комната залилась вспышками и ослепительным светом. В тот момент я почувствовала себя настоящей суперзвездой, которая выходит из автомобиля на красную дорожку, ослепительно улыбаясь фотографам. Когда все закончилось, Малькольм достал из аппарата листок бумаги и сел, не сводя глаз с часов.

Мое лицо было разделено на две части – одна накрашенная, золотистая и свежая, а вторая – старая добрая Варис.

– А чего вы ждете?

– Я выдерживаю фото.

Он взмахнул рукой, подзывая меня к себе, и развернул слой бумаги. На моих глазах на кадре стали проявляться мой нос, подбородок, скулы. Но была ли это я? На этом снимке была не домработница Варис, а шикарная гламурная дива с закинутым подбородком, ничуть не отличавшаяся от женщин, что улыбались со снимков на стенах студии.

Через пару дней была готова вся пленка, и Малькольм снова позвал меня в студию, чтобы показать их. Это был восторг! Я спросила, может ли он еще пофотографировать меня, но, увы, нет – это стоит очень дорого. Но зато он пообещал, что сделает несколько копий снимков для меня на память.

Спустя несколько месяцев после съемки со мной снова связался Малькольм:

– Варис, я не знаю, интересует ли вас карьера фотомодели, но есть люди, которые очень хотят это с вами обсудить. Они из одного модельного агентства, увидели вашу фотографию в моем альбоме и попросили вас связаться с ними. Они очень хотят с вами пообщаться. Если вам это интересно, вы можете подписать с ними контракт, и они будут искать для вас заказы.

– О’кей, поняла… Только вы должны поехать со мной. Мне, по правде, страшновато ехать к ним одной, понимаете… Вы сможете меня сопроводить и познакомить с этими людьми?

– Нет, но я могу дать вам их адрес.

Я очень тщательно готовилась к этому визиту, особенно долго думала, что же надеть. В Лондоне было лето, поэтому я в итоге выбрала красное платье с короткими рукавами и треугольным вырезом, не слишком длинное и не слишком короткое – и все-таки очень уродливое.

Я нарядилась в свое лучшее платье, нацепила кеды и гордо шла по улицам, думая: «Ура! Вот оно! Все получается!» Хорошо, что я тогда не осознавала, насколько ужасно я выглядела, – уверенности бы у меня тогда точно убавилось. Сейчас я сгораю от стыда, вспоминая свой наряд.

На ресепшене агентства меня спросили, есть ли у меня фотографии. Я ответила, что да, одна. Меня представили Веронике, очень элегантной и красивой женщине с классическими чертами лица. Она пригласила меня в свой кабинет и посадила напротив стола.

– Варис, сколько вам лет?

– Я молодая, правда! – Почему-то эта фраза первой пришла мне в голову. – Я молодая, а на морщинки не смотрите, – я показала на веки, – я с рождения такая.

Веронику это позабавило.

– Хорошо. – Все это время она, кстати, записывала ответы на бланке. – Где вы живете?

– Я живу в И.

– Где? Не понимаю? Где вы все-таки живете?

– В общежитии ИМКА.

– Вы работаете?

– Да.

– Кем?

– В «Макдоналдсе».

– М-м-м, хорошо…

– Вы что-нибудь знаете о работе фотомодели?

– Да.

– Вы хорошо представляете, чем они занимаются?

– Да не особо. Я только знаю, что мне это очень нравится.

Я повторила это несколько раз, стараясь делать акцент на этом «очень».

– У вас есть портфолио? Книга с вашими фотографиями?

– Нет.

– В Лондоне живет кто-то из ваших родственников?

– Нет.

– А где живет ваша семья?

– В Африке.

– Понятно, вы, значит, приехали из Африки?

– Да, я родилась и жила в Сомали.

– Понятно. Получается, здесь вы живете одна?

– Да, мои родственники все остались там.

– Хорошо, спасибо. Через несколько минут начнется кастинг, вам нужно пройти в комнату, где он будет проводиться.

Мой английский был еще очень плох, и понимать даже такие простые вопросы мне было сложно. Последнюю фразу и особенно слово «кастинг» я не разобрала.

– Вероника, простите, я не понимаю.

– Кас-тинг. – Вероника проговорила это слово максимально четко и медленно.

– Что это такое?

– Это… что-то вроде собеседования. Когда вы приходите устраиваться на работу, с вами беседуют, понимаете? Чтобы понять, что подходите. Сейчас будет что-то вроде этого. Вы поняли?

– Да-да!

Я, конечно, все равно ничего не поняла, а лишь сделала вид. Вероника дала мне бумагу с адресом места, где будет кастинг. И сказала идти туда прямо сейчас.

– Поезжайте, а я скажу, что вы уже в пути. У вас есть деньги на такси?

– Нет, но я могу пойти пешком.

– О нет, это очень далеко отсюда. Очень. Вы должны вызвать такси. Такси. Поехать на машине, понимаете? Держите десять фунтов. Когда вы там закончите, обязательно позвоните мне, хорошо?

Такси везло меня через весь город. Внутри меня все ликовало: «Все получается! Я стану моделью, невероятно!» Потом я сообразила, что забыла задать один важный вопрос – на что меня будут фотографировать, для чего? Но, немного подумав, я решила, что это не так уж важно, у меня в любом случае получится, я ведь такая красотка.

Такси привезло меня к какой-то фотостудии. Я открыла дверь и ахнула – холл был битком набит великолепными женщинами с ногами от ушей. Они прохаживались, словно пантеры, и постоянно прихорашивались у зеркал, тренировались позировать, изящно выгибаясь, и размазывали по ногам макияж, чтобы они казались темнее. Я завалилась на первый попавшийся свободный стул и поздоровалась с сидящей рядом девушкой:

– Э-э-э-э, привет! А что сегодня фотографируют?

– Календарь Пирелли.

– М-м-м, да… Календарь Пуреля… Спасибо!

«Что это вообще такое? Календарь какого Пуреля? Кто этот Пурель?» От неизвестности меня начало потряхивать – усидеть на стуле спокойно я не могла и потому постоянно дергалась. То клала ногу на ногу, то меняла их, то садилась прямо по струнке, то развалившись. Прошло, наверное, много часов, когда ко мне подошла ассистентка и сказала, чтобы я готовилась – я буду следующая. Я не готова!

Я подтолкнула к ассистентке соседку:

– Иди, я пока подругу жду!

И так я делала каждый раз, чуть только ко мне приближалась ассистентка, до тех пор, пока холл полностью не опустел. Модели разошлись по домам.

Ассистентка вышла снова и, устало прислонившись к стене, сказала:

– Давай, проходи уже.

Я замешкалась, но приказала себе встать: «Варис, ты что, так и будешь всегда трусить? Вперед, действуй!»

Вслед за ней я прошла в студию. Усталый фотограф, скрытый аппаратом, крикнул мне:

– Проходи! Вот туда, к черте!

– К черте?

– Да, встань прямо на нее.

– Хорошо, поняла. Встать прямо на черту, о’кей.

– Да, да, вот так! И верх снимайте.

Я решила, что неправильно поняла его из-за плохого английского. От волнения меня начало подташнивать.

– Верх? Вы говорите о блузке?

Фотограф высунулся из-под чехла и уставился на меня, как на круглую дуру.

– Ну, конечно! – Он был очень раздражен. – Снимайте блузку, да. А как вы собираетесь фотографироваться? Вы вообще зачем пришли?

Внутри меня все ликовало: «Все получается! Я стану моделью, невероятно!»

– Но на мне нет лифчика…

– О господи! Ну так ведь и нужно! Грудь должна быть видна!

– НЕТ!

«Что он такое говорит?.. Показать грудь, ну, конечно!» Да и вообще, я же была в платье, а значит, я бы осталась в этой комнате в одних трусиках и кедах. «Похотливый козел, чего это он придумал такое! Щас!»

– Нет?! Все ломятся сюда на кастинг правдами и неправдами, а вы говорите «нет»?!

– Нет, нет. Извините меня, пожалуйста. Это ошибка, я ошиблась, извините…

В панике я бросилась к выходу по разбросанным тут и там полароидам. Я нагнулась и начала их рассматривать.

Фотограф был в шоке. Пару секунд он просто пялился на меня во все глаза и не мог ничего сказать. Затем повернулся и кому-то за плечом бросил:

– Вот это кадр, ну и ну! Теренс, у нас тут заминка.

Здесь в комнату зашел крупный статный мужчина с гривой седых волос и румяным лицом. Он с любопытством посмотрел на меня и улыбнулся, чуть приподняв уголки рта.

– Так-так. Что здесь у нас происходит?

Я поднялась – в глазах у меня уже застыли слезы.

– Ничего не происходит. Извините! Но вот это все не для меня! – и показала на фотографии обнаженных женщин.

Я была разбита. Еще утром я была уверена, что скоро моя мечта быть моделью сбудется, а тут, оказывается, вот так все устроено… Моя первая работа, и какой-то мужик просит меня раздеться! Тут во мне проснулась моя горячая африканская кровь, и я сгоряча начала поливать всех в комнате отборнейшими сомалийскими ругательствами:

– Похотливые козлы! Извращенцы! Да пошли вы все…

– Девушка, я вас не понимаю. Послушайте, у меня очень мало времени…

Я уже не слышала его, потому что бегом бросилась на выход и для убедительности своих слов погромче хлопнула дверью. Всю обратную дорогу до общежития я рыдала.

Вечером ко мне подбежала соседка и сказала, что мне звонят – это была Вероника из агентства. Я еще не остыла, поэтому тут же излила на нее все, что я о ней думаю:

– Вы! Как вы можете мне звонить! Не хочу даже разговаривать с такими, как вы. Вы… вы сгущаете… мучаете… – Я пыталась сказать слово «смущаете», но от волнения никак не могла его вспомнить. – То, что было сегодня в студии, это просто ужасно! Очень плохо. Я так не хочу, не буду это делать. С вами я работать не буду!

Я была разбита. Еще утром я была уверена, что скоро моя мечта быть моделью сбудется, а тут, оказывается, вот так все устроено…

– Варис, я вас поняла. Остыньте, пожалуйста. Вы знаете, с кем сегодня разговаривали? Тот фотограф, кто он?

– Нет.

– А вы знаете, кто такой Теренс Донован?

– Нет!

– Хорошо, а подруга у вас есть, которая говорит по-английски?

– Да.

– Ну так вот, Варис: любой человек, разговаривающий по-английски, знает этого человека. Спросите о нем своих подруг после разговора. Это очень известный фотограф, ему доверяют члены королевской семьи, знаменитости, сама леди Ди! И он очень хочет встретиться с вами еще раз. Он хочет вас фотографировать.

– Он хотел, чтобы я разделась! Вы даже не упомянули об этом, когда мы общались утром!

– Да, это правда, я не успела вам рассказать. Но я так хотела, чтобы вы успели на эту съемку, вы идеально подходили для этого заказа. Я объяснила Теренсу, что вы не говорите по-английски и подобные вещи в вашей культуре не приняты, поэтому вы так бурно отреагировали. Но это же календарь Пирелли! У вас будет миллион заказов после этой съемки! Вы разве не читаете модных журналов – Vogue или Elle?

Если вы всерьез хотите стать фотомоделью, то этот заказ просто послан вам судьбой, вы не можете его упустить. Снимитесь для Пирелли и потом будете грести деньги лопатой и выбирать съемки, которые вам по душе.

– У меня нет денег на эти журналы. Я иногда листаю их в киосках.

– Хорошо, но вы хотя бы видели снимки, которые там есть? Вас ждет такая же работа. Теренс Донован – лучший фотограф в мире. Если вы всерьез хотите стать фотомоделью, то этот заказ просто послан вам судьбой, вы не можете его упустить. Снимитесь для Пирелли и потом будете грести деньги лопатой и выбирать съемки, которые вам по душе.

– Я ни за что не сниму верх!

В трубке раздался сердитый вздох:

– Варис, напомните, где вы работаете?

– В «Макдоналдсе».

– И сколько платят?

Я назвала цифру, сейчас уже не помню, сколько я получала.

– А за каждый день съемки вам заплатят полторы тысячи фунтов.

– Мне одной? Столько денег?!

– Да. И еще вы отправитесь в путешествие, съемки будут проходить в городе Бат. Я не знаю, были ли вы там раньше, но место это просто чудесное. И отель прекрасный, вы будете жить в «Ройялтоне», представляете? Мне удалось вас убедить?

Признаться, когда она сказала сумму, я сдалась. Если я буду столько получать, то очень скоро смогу помочь маме.

– Ладно, ладно! Когда мне к нему пойти?

– Завтра утром сможете?

– И мне нужно будет только снять верх? Ничего больше? Он не заставит меня с ним переспать или чего похуже?

– Нет, нет, не волнуйтесь! Все честно, без грязи. Только фото.

– И он не попросит меня расставить ноги или сделать что-то неприличное на камеру? Ничего не скрываете больше?

– Варис, нет, не думайте ни о чем таком. Вас просто попросят снять верх, больше ничего. Но только помните, пожалуйста, что вы еще не получили работу: завтра у вас будет пробная съемка, а там посмотрим, что скажет Теренс. Постарайтесь ему понравиться.

Утром я вновь отправилась в студию. Теренс Донован не смог сдержать смеха при виде меня:

– О-о-о-о, привет! Рад, что ты пришла. Как тебя зовут?

Он был очень терпелив. У Теренса были дети, и он с самого начала понял, что я и сама еще напуганный ребенок, который пытается выжить в чужой стране. Он угостил меня чаем и стал показывать альбомы со своими работами.

В тот день я поняла, что рождена быть моделью. Как настоящий профессионал, я встала за черту, одним движением руки сбросила свой верх и смело посмотрела в объектив.

– Пойдем в другую комнату, я покажу тебе несколько снимков.

Соседняя комната была доверху уставлена шкафами и коробками. Из одной он выудил календарь с фотографиями роскошных женщин – на каждой станице была новая модель.

– Видишь? Это прошлогодний календарь Пирелли. Я делаю его каждый год. В этом будет совершенно новая концепция – только африканские женщины. На каких-то фотографиях ты будешь одета, на других – оголена.

Теренс подробно рассказал мне, как проходят съемки, разложил все по этапам. Он казался очень убедительным и добрым – я больше не думала, что он толкает меня на какую-то мерзость.

– Ты готова? Пора сделать несколько снимков.

Я была готова еще вчера, когда узнала свой гонорар за снимки. Но сейчас мне было спокойнее идти на этот шаг.

– Да, я готова.

В тот день я поняла, что рождена быть моделью. Как настоящий профессионал, я встала за черту, одним движением руки сбросила свой верх и смело посмотрела в объектив. Невероятное чувство! Фотография получилась замечательной – черно-белая, очень естественная и ни капельки не пошлая. С нее на меня будто смотрела наивная девчонка Варис, малышка из Африки, которая подставила под солнышко маленькую грудь.

Вечером я получила извещение из агентства, что меня взяли на эту работу и на следующей неделе я поеду в Бат. Я позвонила Веронике и сказала, что не могу позволить себе прогул в «Макдоналдсе», потому что неизвестно, когда я получу свои деньги за съемку, а мне нужно на что-то жить и платить за комнату. Она меня успокоила и предложила аванс. Больше на смену в «Макдоналдсе» я ни разу не выходила.

После разговора с Вероникой я обежала все общежитие и хвасталась свей новостью каждому встречному – даже незнакомцам.

– Варис, господи, прекращай уже так хвастаться! – наконец сказала Хальву. – Ты же сиськи будешь показывать, да?

– Да, и за целых полторы тысячи!

– Так много за такие крошки? Тебе должно быть стыдно, – смеялась подруга.

– Ой, это правда не то, о чем мы сначала думали! Это очень красиво и совсем не похоже на мерзкие порнографические снимки! А еще я поеду в Бат и буду жить в каком-то роскошном отеле, представляешь?

– Ладно, ладно. Только, пожалуйста, не трепи об этом направо и налево, хорошо?

В ночь перед отъездом мне не спалось – я была так возбуждена предстоящей поездкой! Я ведь никогда раньше нигде не была, а тут мне даже заплатят за то, чтобы я поехала в другой город. А еще утром за мной должны были прислать лимузин, который бы отвез меня на вокзал Виктории. Там у поезда собиралась вся съемочная группа: фотографы и их помощники, художник-постановщик, четыре фотомодели, визажист, стилист и я. Я приехала самой первой, так я боялась опоздать. Следом появилась Наоми Кемпбелл.

Как и говорила Виктория, отель «Ройялтон» был шикарен, как дворец. И для каждой модели на дни съемок был забронирован отдельный номер! Это не укладывалась в моей голове. В первый же вечер ко мне постучалась Наоми и попросилась переночевать у меня: одной ей было страшновато. Наоми тогда было лет пятнадцать или шестнадцать. Она показалась мне очень милой, поэтому я только обрадовалась возможности познакомиться с ней поближе.

– Только, Варис, прошу, не говори никому, ладно? Они с ума сойдут: такие огромные деньги за номер, в котором никто не живет.

– Да не волнуйся ты, это останется в секрете.

В жизни я столько всего натерпелась и насмотрелась, что к восемнадцати годам была намного мудрее и опытнее многих вокруг. В душе я уже была в возрасте «матушки», вечно о ком-то заботилась и помогала.

Следующим утром у нас начались съемки. Фотографировались мы по очереди – сначала готовят первых двух девушек, и когда они уходят на площадку, макияж и прическу делали двум другим. Я попросила парикмахера состричь мои волосы – в то время я была полновата для модели (работа в «Макдоналдсе» и обеды сочными бургерами не прошли бесследно), и мне казалось, что с короткой стрижкой я буду смотреться лучше. В итоге мне состригли почти все волосы, осталось лишь по два-три сантиметра с каждой стороны.

– Вау, Варис! Ты так изменилась, здорово!

Я, однако, решила, что этого недостаточно, и хотела заодно выкрасить волосы в блонд. Парикмахер, правда, мою идею не оценил:

– Еще чего! Я точно не буду так тебя уродовать. Это полное безумие!

А Наоми подошла ко мне и, смеясь, сказала:

– Варис, я чувствую, что скоро ты станешь очень знаменитой. Не забудь про малышку Наоми тогда, хорошо?

Но вышло все наоборот, и звездой стала Наоми.

Мы провели на съемках шесть дней, и все это время я просто не могла поверить, что мне за это заплатят. Моя фотография в итоге оказалась еще и на обложке календаря.

В Лондон мы также вернулись поездом, где меня встретил лимузин с шофером. Первым делом я решила заехать в агентство. Не успела я переступить порог, как мне сказали идти на новый кастинг, который проходил в соседнем здании. Мне совершенно не хотелось никуда идти, я очень устала с дороги и не была готова к кастингу эмоционально. Но менеджер была непреклонна:

– Нет, Варис, завтра будет поздно. А это такая замечательная возможность, сейчас ищут девушек для нового фильма о Джеймсе Бонде, «Искры из глаз». В главной роли сам Тимоти Далтон! Давай, оставь нам свою сумочку, мы тебя проводим.

Здание действительно находилось прямо за углом.

– Видишь дверь, в которую постоянно кто-то входит? Тебе туда, смелее!

Я вошла. За дверью была такая же атмосфера, как на кастинге у Теренса Донована, только в миллион раз хуже. Шикарных девушек было еще больше, целая армия уверенных красоток. Вышел помощник режиссера и объявил, что каждой дадут несколько реплик, которые нужно будет произнести на камеру. От этой фразы у меня ком встал в горле, но я заставила себя успокоиться – в конце концов, я же работала с самим Теренсом Донованом, снималась для календаря Пирелли! Теперь для меня не должно быть ничего невозможного.

Мы провели на съемках шесть дней, и все это время я просто не могла поверить, что мне за это заплатят. Моя фотография в итоге оказалась еще и на обложке календаря.

Когда подошла моя очередь, меня проводили в студию и сказали встать на черте.

– Ребята, знаете что? Хочу вас предупредить, что по-английски я говорю неважнецки.

– Ой, да это ничего, мы дадим тебе шпаргалку со словами. Прочитаешь с листа.

«О Аллах! Что подумают обо мне эти люди, когда я скажу, что и читать тоже не умею? Это будет такой позор!» Я решила позорно сбежать со студии.

– Извините, мне нужно выйти на пару минут.

Я вышла из здания, забрала свою сумочку в агентстве и дала деру с этой улицы, чтобы меня никто не заметил. В агентстве свое появление я объяснила тем, что до моей очереди еще долго, и непонятно, когда я смогу пройти пробы, поэтому хочу заранее забрать сумочку. День был в разгаре, поэтому я отправилась домой, бросила вещи и пошла на поиски парикмахерской. Около общежития как раз была одна.

– Я хочу осветлить волосы.

Мастер удивленно посмотрел на меня:

– Ну, это можно устроить, только это будет долго. Можем не успеть, в восемь мы закрываемся.

– Хорошо, тогда оставим то, что успеем до восьми.

– Но у нас есть клиенты, которые записались раньше.

Это было сложно, но мне удалось уговорить мастера пустить меня без очереди. Спустя пару мгновений я пожалела о своей настойчивости, когда мои волосы покрыли перекисью. Волосы были совсем коротенькие, и жидкость попала на кожу головы. Ощущения были, словно скальп вживую снимают. С первого раза добиться идеального оттенка не удалось – волосы сначала стали оранжевыми, словно апельсин. Пришлось повторить процедуру еще два раза, пока мы не добились идеального блонда.

Я чувствовала себя очень красивой, но окружающие реагировали на меня странно. По пути к метро я распугала нескольких малышей, которые тыкали в меня пальцами и спрашивали мам: «А кто это такой идет? Тетя или дядя?»

«Вот черт! Может, я и правда выгляжу, как урод, раз пугаю даже детей?» Но эти мысли вскоре ушли. Главное, что впервые за много времени я сделала то, что хочу сама.

Домой я вернулась уже поздно вечером, и там меня ждала куча сообщений от агентства: «Варис, вы где?», «Варис, вы вернетесь на кастинг?». С агентством уже связаться было невозможно из-за времени, поэтому я позвонила Веронике на домашний.

– Варис, куда же вы пропали? Вас все потеряли, мы даже переживать начали. Завтра вернетесь на кастинг?

Веронике я не рассказала о смене имиджа, но на кастинге все, конечно, заметили: еще вчера я была обычной чернокожей девушкой, а теперь я стала блондинкой из Сомали.

– Вау, просто невероятно! Это ты вчера успела, да?

– Ага!

– Просто супер! Ничего не делай больше, ладно? Пусть так и будет!

– После вчерашней пытки я еще долго ни на что не решусь, уж поверьте. Буду блондинкой еще долго.

– Варис, вы вчера сбежали, потому что стесняетесь своего английского, да?

– Да, да.

Я так и не призналась им, что не умею читать по-английски.

– Ладно, давайте вот как поступим. Это, в общем-то, не важно. Встаньте у черты. Посмотрите направо. Теперь налево. Да, вот так. Теперь посмотрите прямо и скажите, как вас зовут, где вы родились и какое агентство вас прислало, – этого будет достаточно.

Когда меня отсняли, я решила, что должна похвастаться своей новой прической в агентстве. Они, конечно, сильно обалдели.

– Боже правый! Что вы такое сделали со своими волосами?

– Разве вам не нравится? Выглядит же супер!

– Супер? Ничего подобного! Как мы будем искать для вас теперь заказы? Варис, вы должны такие вещи теперь согласовывать с нами. Ваша внешность теперь не ваша, вы должны помнить, что она вас кормит.

«Варис, вы должны такие вещи теперь согласовывать с нами. Ваша внешность теперь не ваша, вы должны помнить, что она вас кормит».

В любом случае киношники были в восторге от моих волос и отдали одну из ролей мне. В агентстве, правда, за мной навсегда закрепилось прозвище Гиннес.

Я с замиранием сердца ждала начала своей кинокарьеры – до того дня, как Вероника сообщила, где будут снимать фильм:

– Варис, я с важными новостями. Съемки бондианы будут проходить в Марокко. У вас же все в порядке с паспортом?

Меня как громом поразило.

– Вероника, э-э-э, понимаете… Я должна вам признаться. Мне очень стыдно, что я скрывала это от вас. Паспорт у меня есть, это правда. Но виза просрочена давным-давно, и если я уеду за пределы Англии, меня обратно уже не впустят.

– Варис! Как же так? У модели паспорт должен быть в порядке, вы же сами понимаете, что это за работа – постоянные разъезды. Господи, теперь придется звонить и снимать вас со съемок.

– Нет, нет. Вероника, подождите. Я что-нибудь придумаю, не звоните никуда. Выкручусь, обещаю.

Вероника с недоверием выслушала меня, но отменять ничего не стала – в конце концов, это будут ваши проблемы, сказала она. Следующие несколько дней я только и думала о том, что же мне делать, где достать паспорт. У подружек был только один вариант – выйти за кого-нибудь замуж. Очень нереалистичный вариант. Я была очень подавлена, потому что чувствовала, что подвожу не только себя, но и агентство. Им сильно достанется, если вскроется, что они устраивали на работу незаконного иммигранта.

Как-то вечером я спустилась к бассейну общежития, где работала моя подруга Мэрилин, такая же чернокожая, как и я. Я частенько тусовалась у бассейна, когда только поселилась в общежитии – плавать я не умела, но любила смотреть на воду, потому что она меня успокаивала. Мэрилин однажды спросила, почему я не плаваю. Я объяснила, что не умею. Тогда она вызвалась помочь мне.

Я зашла в воду, вдохнула воздуха побольше и смело нырнула – Мэрилин была спасателем, и я рассудила, что бояться нечего. Если что, она бы меня вытащила. И знаете что? Под водой я словно превратилась в шуструю рыбку, оттолкнулась от бортика, быстро проплыла на противоположный конец бассейна.

– У меня получилось! Не могу поверить!

Мэрилин же на меня рассердилась:

Следующие несколько дней я только и думала о том, что же мне делать, где достать паспорт. У подружек был только один вариант – выйти за кого-нибудь замуж.

– Зачем ты меня обманула, если так великолепно плаваешь?

– Так в жизни не была в воде!

Вот так началась наша дружба. Иногда Мэрилин оставалась переночевать в моей комнате, если задерживалась на работе и не успевала добраться до своей квартиры на противоположном конце Лондона.

В один из вечеров, пока я плавала и пыталась придумать, как мне выкрутиться из этой ситуации с паспортом, мне пришла в голову гениальная идея:

– Мэрилин! Мне нужен твой паспорт!

– Что, зачем?

Я объяснила свою ситуацию.

– Варис, да ты сумасшедшая! Подделать паспорт! Представляешь, какие проблемы будут у тебя и у меня? Тебя больше никогда не пустят в страну, а меня еще и в тюрьму посадят. Стоят эти дурацкие съемки этого? Я думаю, что нет. Извини, я не готова так рисковать.

– Мэрилин, да ну послушай! Это же такое приключение, потом еще вспоминать будем! Я все продумала: мы пойдем на почту и там я напишу заявление на временный паспорт, на твое имя. Подделаю твою подпись, а фото вклею свое. Ну, пожалуйста! Ты не представляешь, какая это грандиозная возможность для меня!

Я уговаривала подругу не час, и не день, и не два. В конце концов она сдалась и согласилась на мою авантюру, как раз за пару дней до моего отъезда в Марокко. Ночь накануне я должна была переночевать у нее. По пути домой она места себе не находила, а я все повторяла: «Мэрилин, доверься мне, все будет хорошо».

– Нужно просто верить. Все будет отлично.

– Ой, да иди ты знаешь куда, Варис… Знаешь, во что я верю? Что малейшее отступление от плана, малейшее неожиданное происшествие, и вся моя жизнь улетит в трубу.

Я предложила провести вечер за каким-нибудь веселым фильмом и вкусностями из китайской забегаловки – отметить мой отъезд. Едва мы добрались до дома, у Мэрилин все же сдали нервы, и она попросила паспорт обратно:

– Варис, извини. Я не могу, это слишком большой риск. Отдай паспорт, я спрячу его куда подальше.

Я с грустью вернула его, понимая, как на моих глазах рушатся все мои мечты. Смириться с этим я не могла.

– Хорошо, держи. Я не буду настаивать. Не хочу, чтобы ты шла на это, не будучи уверенной на все сто. Поступим так, как хочешь.

На самом деле, как только Мэрилин заснула, я начала планомерно обыскивать ее комнату. У нее было очень много книг, и мое чутье мне подсказывало, что в одной из них как раз спрятан мой паспорт. Я очень торопилась, потому что лимузин должен был приехать за мной на рассвете. Шлеп! Как я и предполагала, паспорт выпал из одной книги. Утром я тихонько улизнула и стала дожидаться водителя на улице, иначе бы он перебудил весь дом и моя уловка раскрылась для Мэрилин и ее мамы. В семь часов мы поехали в Хитроу.

Выехать из Англии было нетрудно. Съемки прошли очень легко, я попала в несколько эпизодов, где должна была изображать одну из красоток, отдыхающих у бассейна. Была еще одна сцена – мы сидели в потрясающем доме в Касабланке и пили чай, и тут в комнату, провалив потолок, вваливается Джеймс Бонд. Мы по сценарию должны были заламывать руки и кричать что-то вроде «О Аллах!».

В перерывах между съемками мы слонялись по дому, отдыхали у бассейна и очень много ели. Я была рада быть на солнце – после стольких лет в сером промозглом Лондоне было чудесно вновь чувствовать на коже припекающие лучи солнца. Я держалась обособленно, потому что не знала, как начать общаться с киношниками. Они все были такие красивые, уверенные, отлично говорили на английском и знали друг друга много лет – их общество казалось мне закрытым и привилегированным. Вечерами я выходила пообщаться с «матушками», сидевшими на крылечках домов. Ни они, ни я не знали языков, поэтому в основном мы просто перебрасывались парочкой знакомых слов и улыбались друг другу.

Я была рада быть на солнце – после стольких лет в сером промозглом Лондоне было чудесно вновь чувствовать на коже припекающие лучи солнца.

Как-то раз один из членов съемочной группы позвал всех посмотреть на гонки на верблюдах. Когда несколько забегов закончились, я подошла к наезднику и спросила, могу ли я принять участие в следующей. Он объяснил, что женщинам запрещено участвовать в таких скачках на верблюдах.

– Спорим, что я тебя обгоню? Ты это знаешь и потому отказываешь – боишься, что девчонка одержит верх!

Араб был в ярости – будет ему тут еще угрожать какая-то пигалица из Лондона! Чтобы проучить меня, он разрешил. Киношники были в шоке. Вокруг меня сразу собралась толпа людей: кто-то подбадривал, кто-то пытался отговорить от этой затеи. Я попросила их всех поставить на меня и наслаждаться тем, как я утираю нос этим высокомерным марокканцам.

В итоге на старте нас было одиннадцать человек – десять мужчин и я. Старт! Все рванули и понеслись что есть мочи. Я было даже пожалела, что ввязалась в эту историю – чтобы управлять верблюдом, нужно быть с ним знакомым, знать его нрав. Они ведь не просто несутся на бешенной скорости, они еще и подбрасывают ездока и раскачивают его из стороны в сторону. Нужно было держаться очень крепко, чтобы не упасть под ноги верблюду – тогда пиши пропало.

Финишировала я второй, чем привела в восторг киношников. Я поняла, что смогла завоевать их уважение, которое только усилилось, когда они забрали призовые.

– Варис, откуда ты так хорошо управляешь верблюдом?

– Проще простого! Тот, кто родился в верблюжьем кресле, ездить на нем точно сможет.

Но верблюжьи скачки были просто цветочками по сравнению с тем, что ждало меня по возвращении в Англию. Выйдя из самолета, мы вереницей выстроились в очередь на таможенном контроле. С каждым шагом к стойке мое сердце билось все быстрее и быстрее – возможно, они приближали меня к аресту.

В Англии очень строгий таможенный контроль, каждого проверяют очень тщательно. А уж если ты чернокожий, то будь уверен, твой паспорт изучат особенно придирчиво. Я так сильно нервничала, что еле держалась на ногах – меня мутило, колени дрожали. «О Аллах, помоги мне сегодня! Помоги, и я клянусь, что больше так рисковать я не буду никогда».

Я уже почти подошла к окошку, как вдруг один из наших – мерзкий парень по имени Джеффри – выхватил паспорт из моих рук. Он был ужасным задирой и обожал издеваться над другими. В этот раз он максимально не ошибся в выборе жертвы – более беззащитного человека в Хитроу он вряд ли бы нашел.

– Ой, ну подожди, не надо…

Я пыталась отобрать у него паспорт, но все без толку: Джеффри был намного выше меня и держал паспорт в высоко поднятой руке.

Все вокруг знали меня как Варис, Варис Дирие, и, конечно, никто не ожидал, когда Джеффри начал орать на всю зону паспортного контроля:

– Боже правый, вы только послушайте! Знаете, как ее зовут? Только представьте: с нами в поездке была сама МЭРИЛИН МОНРО!

– Джеффри, пожалуйста, верни…

Но он просто не мог остановиться – до того ему было смешно. Отдышавшись от смеха, он бросился с моим паспортом в очередь и тыкал им каждому в лицо:

– Видишь? Мэрилин Монро, вы только посмотрите! Какая фифа! Понятно, почему ты перекрасилась в блондинку!

Я только потом узнала, что была такая знаменитая актриса. В моем мире была только одна Мэрилин Монро – моя подруга, спасатель бассейна ИМКА. К моему счастью, я не подозревала, сколько внимания может привлечь чернокожая девчонка из Сомали с паспортом на имя популярной актрисы – наверное, я бы тогда испугалась и не поехала в Марокко. А сейчас мне хватало того, что по документам я уроженка Лондона и, значит, должна свободно говорить на английском.

Киношники невольно начали подливать масла в огонь:

– Эй, откуда такое имечко, красотка? Скажи честно, ты где родилась? Где такой Лондон, где жители не разговаривают по-английски?

На самом деле они лишь подшучивали. Не думаю, чтобы им хотелось сдать меня или пристыдить прямо на глазах у таможенника. Но легче мне от этого не становилось.

Когда этот урод все-таки вернул мне паспорт, я ушла в конец очереди, чтобы не привлекать внимания. Пусть они все пройдут и не мешают мне, а я уж как-нибудь выкручусь.

– ПРОХОДИТЕ, СЛЕДУЮЩИЙ!

Я осталась самая последняя из съемочной группы. Но никто не побежал домой, путаясь в чемоданах и вызывая такси, – все столпились сразу за зоной таможенного контроля, глазея на меня, словно на обезьянку в зоопарке. Всем было интересно посмотреть, как я справлюсь с этим.

«Варис, ты не можешь облажаться. Давай, соберись».

Я подошла к стойке, одарив таможенника ослепительной уверенной улыбкой, и бросила ему:

– Привет!

И ни слова больше – не приведи Аллах, он захочет со мной поболтать. Тогда мой обман раскроется за пять секунд.

Я только потом узнала, что была такая знаменитая актриса. В моем мире была только одна Мэрилин Монро – моя подруга, спасатель бассейна ИМКА.

– Отличная погода сегодня мисс, правда?

– Угу, – кивнула я и снова приветливо улыбнулась.

Все! Таможенник отдал мне паспорт и снова прокричал: «Следующий!»

Съемочная группа застыла на месте и пялилась, как я невозмутимо иду дальше по коридору. У меня же от адреналина подкашивались ноги: очень хотелось просто упасть мешком и выдохнуть.

«Не время, Варис, не время. Выберись сначала из Хитроу», – думала я и продолжала идти летящей походкой к стеклянным дверям на выход, сопровождаемая немым молчанием киношников.

12

Врачи

Я столкнулась с проблемами в общении с мужчинами, еще живя в общежитии ИМКА. Например, как-то раз я возвращалась из бассейна и столкнулась с одним знакомым, Уильямом. Он сидел за столиком в небольшом кафе напротив бассейна и позвал меня за столик:

– Варис, привет! Хочешь чего-нибудь перекусить?

Я тогда еще очень плохо понимала и говорила по-английски, но примерный смысл того, о чем говорит Уильям, я улавливала. Пока мы ели, он спросил, не против ли я сходить с ним в кино. Уильям уже не в первый раз звал меня куда-нибудь. Он был белый, молодой, красивый и невероятно вежливый. Мне было приятно его общество, но всякий раз, когда он звал меня куда-нибудь, в моей голове неизменно проигрывался один и тот же сценарий:

Сходи с ним в кино.

Представь, Варис, как здорово иметь парня.

С Уияльмом может что-то получиться.

Представь, всегда есть с кем поговорить.

И всегда есть человек, который подарит тебе нежность и ласку.

О’кей, вот ты пошла с ним в кино.

Он, конечно, захочет поцеловать тебя.

А потом рано или поздно он захочет секса.

И если я соглашусь, он узнает мой секрет – что я калека.

А если не соглашусь, то мы поссоримся.

Зачем тебе эта боль? Разве ее мало было в твоей жизни?

Откажись, не трать свое и его время.

Если бы он все знал про тебя, то понял бы, что ты ему не подходишь.

Я улыбнулась и отрицательно покачала головой:

– Спасибо, но у меня очень много работы.

Уильям обиженно посмотрел на меня, а я лишь пожала плечами. Ну что я могу сделать?

Когда я жила с семьей, ни одному мужчине, приходившему к нам в гости, не приходила в голову мысль просто подойти и заговорить со мной о свидании. И уж конечно, я никогда не оказывалась в обществе незнакомых мужчин одна. Сейчас же я была предоставлена сама себе и должна была самостоятельно справляться с подобными ситуациями. А происходили они довольно часто – в ИМКА и клубах, куда мы ходили с Хальву, было полным-полно молодых свободных парней, а когда я стала работать моделью, мужчин вокруг меня стало еще больше.

Но меня никто из них не интересовал. Мысль об интимной связи с мужчиной даже не приходила мне в голову, но, к сожалению, по собственному опыту я знала, что мужчинам такая мысль приходит очень часто. Я часто думала о том, какой была бы моя жизнь, если бы я не была обрезана. В целом мне нравятся мужчины, к тому же я очень эмоциональная и быстро привязываюсь к людям. Меня угнетало одиночество, я очень скучала по семье и в глубине души верила, что и у меня когда-нибудь будет семья. Но осознание своей неполноценности заставляло меня замыкаться в себе. Мне казалось, что мои швы запечатали меня не только физически, но и эмоционально.

Я не позволяла себе сближаться с мужчинами, потому что понимала, что я очень сильно отличаюсь от большинства других женщин, особенно англичанок. В Лондоне я поняла, что далеко не все даже мои соотечественницы проходят через то же, что и я. Когда я жила у дяди Мохаммеда, я иногда оказывалась с кем-то из двоюродных сестер в ванной и туалете. И меня просто шокировало то, как легко и быстро они могут пописать. У меня на это уходило по пять-десять минут – цыганка оставила для меня слишком маленькое отверстие.

Когда я жила с семьей, ни одному мужчине, приходившему к нам в гости, не приходила в голову мысль просто подойти и заговорить со мной о свидании.

Сестры часто спрашивали, что это со мной такое, но я лишь отшучивалась: я предполагала, что по возвращении им тоже придется подвергнуться обрезанию, поэтому я не хотела пугать их раньше времени.

Но мне было не до шуток, когда начинались месячные. С самого их первого дня (мне было одиннадцать или двенадцать) они стали для меня неделей ада. И поверьте, моя боль была в тысячу раз сильнее той, что испытывает обычная женщина в эти дни.

Это случилось со мной, когда я еще жила в пустыне. Я, как и многие другие девочки, не поняла, что со мной происходит. Слабость, кровь, болит живот. «Может, у меня будет малыш? Но этого не может быть, откуда ему взяться?» Через пару часов у меня с мочой вышло немного крови, и я решила, что умираю.

С плачем и криками я побежала к маме:

– Мамочка, я умираю!

– Варис, что ты такое говоришь?

– У меня кровь идет!

– А… Да нет, Варис, ты не умираешь, не придумывай. Это у всех женщин бывает – у тебя начались месячные.

Пока мама объясняла, что это такое и как с этим жить, я практически падала от боли.

– Мамочка, хорошо, но как же мне сделать так, чтобы не болело? Я не могу терпеть, это очень больно.

– Варис, тут ничего не сделаешь. Все женщины проходят через это, и ты сможешь. Просто терпи.

Меня такой вариант не устраивал. Думая, как бы облегчить мои страдания, я бродила по пустыне и решила вырыть ямку под деревом. Это занятие меня отвлекло от боли – я копала до тех пор, пока она не стала достаточно глубокой и широкой, чтобы я могла туда влезть по пояс. Я забралась в нее и подгребла к себе земли побольше – это на какое-то время помогло, потому что под землей было прохладнее. Эффект получился такой, как если бы я приложила пузырь со льдом. Со временем я стала копать такие ямки каждый месяц. Оказалось, что моя сестра Аман делала то же самое.

Но все-таки это не помогало полностью избавиться от боли. Тогда я еще не понимала, но так как цыганка слишком сильно меня зашила, крови просто некуда было выливаться. Она скапливалась у меня в теле и давила на зашитую плоть, вытекая крохотными каплями. Из-за этого менструация порой длилась по десять дней.

С переездом в Лондон ситуация стала еще хуже. Как-то раз я готовила завтрак дяде, а потом, как всегда, пошла с подносом в столовую. Уже в комнате у меня внезапно потемнело в глазах, я зашаталась и упала в обморок. Дядя тут же подскочил и попытался привести меня в чувство, хлопая по щекам.

– Маруим! Маруим, Варис плохо!

Когда я очнулась, то объяснила тете, что у меня сегодня начались месячные и что со мной почти каждый раз такое происходит.

– Нет, не может такого быть. Тут что-то не в порядке. Отвезем тебя к врачу.

На приеме я рассказала, что каждая менструация проходит у меня очень тяжело, меня всю скручивает и терпеть это дальше сил нет. Про обрезание я не стала ему рассказывать. Я не знала, как подвести к этому разговор. Я была еще совсем ребенком, стыдливым и невежественным. К тому же тогда я еще не связывала эти боли с обрезанием. Мне казалось это абсолютно нормальным, ведь все женщины, которых я знала, испытывали то же самое.

Доктор не стал меня осматривать, поэтому тайна так и осталась тайной.

– Я могу вам назначить противозачаточные таблетки. Они прекращают менструации, а значит, и боли вы не будете чувствовать.

Я начала их принимать, хоть эта идея мне не очень-то нравилась. Басма говорила, что они вредят здоровью. Но прошел месяц, месячные не пришли, и боли правда не было. Ура! Однако мое тело, видимо, решило, что я беременна – я сильно располнела, у меня округлились щеки и бедра, увеличилась грудь. Я выглядела довольно толстой, такой резкий скачок веса казался неестественным. Я решила, что это неправильно, и забросила таблетки. Уж лучше потерпеть боль. И мне действительно пришлось – с отменой таблеток они возобновились и стали еще хуже.

Я понимала, к чему она клонит: я не должна трепаться об обрезании. Это наш африканский обычай, и нечего белым совать туда свой нос.

Через пару месяцев я обратилась к другому врачу, но он снова посоветовал мне противозачаточные. Я объяснила, что уже пила их, но они вызывают неприятные побочные эффекты. Но и жить дальше я тоже так не могу – каждый раз просто хочется лечь и умереть, лишь бы не чувствовать эту боль. Не бывает ли другого решения проблемы?

– Милочка, ну а вы как хотели? Если женщина принимает таблетки, то менструация прекращается, а вместе с ней и боль. Когда есть месячные, боль возвращается. Тут уж выбирайте.

Третий врач рассказал мне то же самое, и я задумалась, правильно ли я все делаю. Наверное, должен быть какой-то другой выход.

– Тетя, может быть, есть какой-то специальный врач?

– Нет! И кстати, что ты такого им всем рассказываешь? – Тетя смотрела на меня недоверчиво.

– Да ничего такого, просто описываю ощущения.

Я понимала, к чему она клонит: я не должна трепаться об обрезании. Это наш африканский обычай, и нечего белым совать туда свой нос.

Тут-то я и поняла, что как раз таки обрезание может быть причиной моих страшных болей. Нужно что-то с этим сделать, иначе я так и буду на треть месяца валяться полумертвая, ощущая себя инвалидом. Вместе с тем я понимала, что семья за такое меня точно не похвалит. Тогда я решила, что должна навестить врача тайком.

Я решила, что могу довериться первому врачу, доктору Макрею. Сразу попасть к нему на прием мне не удалось, пришлось ждать своей очереди. Через месяц, придумав какую-то отговорку для тети, почему мне нужно выйти из дома, я отправилась в больницу.

– Доктор, я на первом приеме не все вам рассказала. Понимаете, я родом из Сомали… и я… – Объяснить свою тайну на ломаном английском было очень сложно. – Понимаете, меня обрезали.

Он сразу все понял и тут же прервал мою сбивчивую речь:

– Переоденьтесь, мне нужно вас осмотреть. Не бойтесь, это не страшно и совсем не больно.

Он вызвал медсестру, и та показала, где я могу переодеться в специальный халат.

Мы вернулись в смотровой кабинет, а я мысленно спрашивала себя: «Господи, Варис, во что ты снова вляпалась?» Одна только мысль о том, что мне сейчас предстоит раздвинуть ноги и позволить белому мужчине увидеть мой самый большой секрет, приводила меня в ужас. Это абсолютный позор.

– Пожалуйста, успокойтесь. Все хорошо, не бойтесь. Я врач, и вот медсестра рядом. Ну же…

Я обернулась на сестру и увидела, что она стоит совсем рядом и ободряюще улыбается мне. Это меня немного расслабило, и я сдалась. Старалась просто думать о чем-то приятном, например о своих козочках и как славно я проводила с ними время в пустыне.

Врач закончил осмотр и попросил сестру узнать, есть ли в больнице кто-нибудь, разговаривающий на сомалийском. По иронии судьбы, они смогли найти только мужчину. «Класс! – подумала я про себя. – Лучше и не придумаешь. Только мне не хватало обсуждать такие жуткие детали с мужчиной, к тому же сомалийцем!»

– Скажите девушке, – начал доктор Макрей, – что ей слишком много зашили. Я вообще не могу понять, как она все это время так жила. Ей срочно требуется операция, затягивать нельзя.

Я тут же увидела, как изменилось лицо этого сомалийца. Он насупился и сердито взглянул на врача. Я немножко понимала по-английски и по реакции соотечественника поняла, к чему клонит доктор.

– Если тебе так хочется, доктор говорит, что они могут тебя расшить. Но ты же понимаешь, да, что это неправильно? Ты пойдешь против наших традиций. Твоя семья знает, что ты здесь?

– Нет, я никому не говорила.

– А с кем ты живешь?

– С дядей и тетей.

– И они не в курсе, верно?

– Нет.

– Что ж, тогда им сообщу об этом я.

«Ну да, что еще мог сказать африканец. Спасибо, дружок».

Доктор объяснил, что не может прооперировать меня прямо сейчас, я должна записаться в очередь. Здесь я поняла, что ничегошеньки у меня не получится – пока подойдет мой срок, тетя обязательно обо всем узнает.

– Да, да, спасибо! Я так и сделаю, запишусь.

Я, конечно, этого не сделала, и вот прошел уже год.

Я позвонила в больницу сразу же, как уехали мои родственники, и мне сказали, что ближайшая свободная дата только через два месяца. Все это время, пока я ждала «дня икс», я бесконечно прокручивала в голове воспоминания об обрезании. Мне казалось, что эта операция будет такой же жуткой, и с каждым разом все сильнее убеждалась, что дважды вытерпеть такое я не смогу. В назначенный день я просто не пришла в больницу.

Но сейчас моя жизнь очень зависела от работы. Я не могла себе позволить валяться овощем десять дней в месяц – меня бы просто выгнали. Я держалась как могла, но подруги видели, что со мной что-то не то. Да и Мэрилин постоянно приставала с расспросами. В итоге я рассказала ей, что еще ребенком в Сомали я прошла через процедуру обрезания.

Но Мэрилин не понимала, что это такое, – она родилась и выросла в Лондоне, и даже не слышала о таком зверстве.

– Подожди, Варис, я все никак не пойму. Что тебе такое отрезали? То или это? Или все? Покажи, я не понимаю.

Как-то раз я не выдержала, спустила трусики и показала, что мне такое отрезали. Ее шокированное лицо навсегда останется у меня в памяти. Она отвернулась, пряча от меня слезы. Меня очень расстроила такая реакция – я привыкла к себе такой и не думала, что это может вызвать такие сильные эмоции.

– Варис, скажи, ты хоть что-то чувствуешь?

– Ты о чем?

– Ох, понимаешь… – Она грустно покачала головой. – Ты помнишь себя в детстве? Какой ты была до того, как это с тобой сделали?

– Да.

– Ну вот я и сейчас выгляжу так же. А ты совсем-совсем другая.

Мне казалось, что эта операция будет такой же жуткой, и с каждым разом все сильнее убеждалась, что дважды вытерпеть такое я не смогу. В назначенный день я просто не пришла в больницу.

После разговора с Мэрилин я окончательно поняла, что, к счастью, не все женщины такие же счастливицы, как я. Сейчас я точно знала, что сильно отличаюсь от других. Я не хотела, чтобы кто-то пережил то же, но все-таки страдать, когда другие избавлены от этого, мне не хотелось.

– То есть ни с тобой, ни с твоей мамой такого не делали?

Мэрилин снова расплакалась:

– Варис, это же ужасно! Я просто не могу поверить, что кто-то способен на такой поступок.

– Прошу, не плачь. Меня очень расстраивают твои слезы. Не стоит.

– Но мне так горько и обидно за тебя. Я так зла! Я отчасти плачу от того, что не могу поверить, что в мире есть настолько жестокие люди.

Несколько минут мы сидели молча, думая каждая о своем. Мэрилин периодически всхлипывала. А потом я решила, что с меня довольно.

– Так, ладно! Я должна сделать операцию. Завтра же позвоню в больницу. Хоть в туалет стану по-нормальному ходить. Похоже, это единственное удовольствие, которое меня ждет.

– Варис, я пойду с тобой. Я тебя не брошу, обещаю.

Мэрилин записала меня к врачу – в этот раз нужно было подождать всего лишь месяц. В день операции она разбудила меня рано утром, и вместе со мной поехала в больницу. Медсестра проводила нас в операционную. Операционная… Когда я ее увидела, то чуть было не сбежала назад. Особенно меня пугал стол. Все вокруг, конечно, выглядело намного лучше, чем камень в пустыне, но во мне твердо сидело убеждение, что ничем другим эта операция отличаться не будет. К счастью, мои страхи не подтвердились. Доктор сделал мне наркоз – о, если бы он был, когда меня кромсала Живодерка! Все время рядом была Мэрилин – она крепко держала меня за руку, пока я не уснула.

Что мне им было говорить? «Ах, знаете, я из Сомали, у нас там любят узкие вагины. Неудобно, знаете ли».

После я очнулась в двухместной палате – моей соседкой была только что родившая женщина. Она и все, с кем я обедала в столовой, постоянно допытывались, а что я такая молодая здесь делаю. Правды, конечно, никто не узнал. Что мне им было говорить? «Ах, знаете, я из Сомали, у нас там любят узкие вагины. Неудобно, знаете ли». Официальная версия была: брюшная опухоль.

Все заживало намного быстрее и приятнее, чем после обрезания, но кое-какие неприятные ощущения все-таки были – в туалете меня ждало все то же чувство жжения и боли. Но мне помогали справиться и с этим: нянечки набирали мне ванную со специальным раствором, чтобы я в ней отмокала. И конечно, мне давали обезболивающие.

Я ни разу не пожалела, что обратилась к доктору Макрею – он был настоящим профессионалом.

– Варис, вы должны знать, что вы не одна такая. Ко мне постоянно обращаются женщины, прошедшие через то же, что и вы. Такая практика распространена в Судане, Египте, Сомали. Многие делают эту операцию во время беременности, потому что очень опасно рожать в зашитом состоянии. Во время родов могут быть осложнения, может задохнуться ребенок или пострадать женщина. И почти все они обращаются за помощью втайне от мужа или родителей.

Через пару недель я полностью встала на ноги. По крайней мере, я стала похожа на необрезанную женщину. А уж как приятно стало ходить в туалет! Вы не представляете, какую свободу я ощущала.

13

Хлопоты с паспортом

Из аэропорта я направилась прямиком домой к Мэрилин. С самого побега в Марокко я трусила и не звонила ей – надеялась, что за время моего отсутствия она остынет и простит меня. Для верности я накупила ей и ее маме целую сумку подарков – и вот стою на пороге, ужасно нервничая. Мэрилин открыла мне дверь, широко улыбаясь, и тут же набросилась на меня с объятиями:

– Ах ты свинья бессовестная, и ведь получилось же все!

Мэрилин ни капли не злилась на меня за украденный паспорт. Моя дерзкая наглость просто не оставила ей выбора – она была слишком поражена, что я решилась довести это дело до конца. Я клятвенно пообещала, что больше не буду рисковать и своей, и ее жизнью, пытаясь использовать этот паспорт. История в Хитроу стала для меня хорошим уроком.

Я была счастлива, что Мэрилин простила меня. Она была мне верным другом, и было бы горько потерять ее. И скоро она смогла подтвердить это еще раз. По возвращении в Лондон мне казалось, что моя карьера модели только начинается – я ведь работала с Теренсом Донованом, а потом еще и снялась в одном из фильмов культовой бондианы. Я ждала кучи заказов, но что-то пошло не так, и карьера оборвалась так же резко, как и началась. Идти снова в «Макдоналдс» я не хотела, жить в ИМКА мне больше было не по карману. Меня приютили Мэрилин и ее мама. На самом деле такой поворот событий меня даже обрадовал – я была рада оказаться под одной крышей с теми, кто чувствовал ко мне тепло. Я прожила у них семь месяцев, но вечно так продолжаться не могло – они ни разу не упрекнули меня, но я и сама понимала, что пора и честь знать. Периодически я перебивалась какими-то скромными заказами, но их хватало, чтобы едва сводить концы с концами. Потом я переехала к другу, китайцу Фрэнки, он был хорошим знакомым моего парикмахера. У Фрэнки был очень хороший дом с двумя спальнями, и он великодушно разрешил занять одну из них мне, пока весь модельный мир не упадет к моим ногам.

Вскоре после моего переезда к Фрэнки, в 1987 году, на экраны вышла новая часть бондианы – «Искры из глаз». А через две недели настал сочельник, весь Лондон праздновал, и я решила не отставать и присоединилась к вечеринке, куда меня позвал один мой приятель. Вернулась я на рассвете и вырубилась, едва добралась до подушки. Проснулась я от настойчивого стука в окно – там стоял мой друг и размахивал газетой.

– Варис! Твоя фотография – на первой полосе Sunday Times!

Я была еще спросонья и ничего не понимала.

– Ой, подожди, правда, что ли…

– Да, смотри сама!

На первой полосе поместили мою фотографию в полупрофиль – мои светлые волосы пылали, а взгляд выражал целеустремленность и уверенность.

– Да, да, здорово… Извини, я спать пойду, умираю, как спать хочу…

Проспавшись и открыв глаза к полудню, я сообразила, какие великолепные возможности открывает передо мной эта фотография. Очевидно, что эта фотография еще сыграет роль в моей судьбе. Однако я решила полагаться не только на провидение и удачу, но и приблизить момент успеха самостоятельно – я бегала по кастингам, как сумасшедшая, раздражала своего агента и в конце концов сменила модельное агентство. Но это не особо помогло.

– Варис, понимаете, в Лондоне не такой высокий спрос на чернокожих моделей. Вы будете более востребованы за границей – в Милане, Париже, Нью-Йорке, наконец.

– Варис! Твоя фотография – на первой полосе Sunday Times!

Я была не против работы в других странах, зато мой паспорт – да. Я так и не решила эту проблему. В агентстве мне посоветовали обратиться к одному юристу-консультанту, мол, он уже сумел нескольким иммигрантам оформить английский паспорт.

Я назначила с ним встречу и узнала, что за свои услуги он просит баснословных денег – две тысячи фунтов стерлингов. Однако, поразмыслив, я пришла к выводу, что это вложение быстро себя окупит – я смогу получать заказы по всему миру и быстро заработаю потраченное. А если я буду торчать в Лондоне, то быстро скачусь к работе уборщицей в «Макдоналдсе». Буквально всем миром мы наскребли две тысячи для гонорара юристу. Теперь я стала очень переживать за то, что он окажется мошенником и просто свинтит с моими деньгами.

На вторую встречу с юристом я пригласила с собой Мэрилин – мне было важно услышать ее мнение об этом всем. Секретарша Уиллера провела нас, но в кабинет пустили только меня. Я решила не юлить и спросить как есть:

– Так, скажите мне правду. Паспорт, который так дорого мне обойдется, будет действительно настоящим? Я смогу беспрепятственно ездить по всему миру? Как вы достаете эти паспорта вообще?

Уиллер объяснил, что по документам я выйду замуж за одного гражданина Ирландии, у него как раз есть один на примете.

– Ой, нет-нет, я не могу раскрывать свои источники. Вам придется просто мне довериться. Если вам нужен паспорт, то вам без меня не обойтись. Две тысячи фунтов, две недели, и паспорт у вас на руках. И поверьте, все законно.

«Хм-м, пожалуй, можно рискнуть. Две недели, и я смогу свалить куда угодно!»

– Ладно, звучит убедительно. Как все будет проходить?

Уиллер объяснил, что по документам я выйду замуж за одного гражданина Ирландии, у него как раз есть один на примете. Две тысячи долларов пойдут ирландцу, а сам юрист удержит лишь небольшой процент за услуги. Он назвал мне дату и время моей «свадьбы», а также велел прихватить с собой сто пятьдесят фунтов на дополнительные расходы.

– В загсе вы встретитесь с мистером О’Салливаном, – продолжал он говорить, прописывая мои дальнейшие шаги на листке бумаги. – Этот джентльмен станет вашим мужем. Кстати, я вас поздравляю.

Уже после встречи я спросила Мэрилин, как она считает, можно ли доверять этому типу.

– Ну, он выглядит довольно презентабельно, как и его офис. Район приличный, на двери висит табличка с его фамилией, да и секретарша у него что надо. Думаю, что он занимается легальными вещами.

Мэрилин, как верная подруга, отправилась со мной в загс в качестве подружки невесты. Ожидая жениха у входа, мы приметили странного пожилого человека в помятом поношенном костюме и с копной нечесанных седых волос. Мы посмеивались над ним, пока не поняли, что он направляется к зданию загса. Мы с Мэрилин удивленно переглянулись.

– Простите, вы мистер О’Салливан? – решилась спросить я.

– Да, и никто иной. – Он понизил голос: – А вы та самая, да?

Я кивнула.

– Дорогуша, а ты денежки принесла? С собой они у тебя?

– Да.

– Сто пятьдесят, как договаривались?

– Да.

– Ой, умница, молодец! Ну что, пойдем? Не будем время терять.

От жениха за версту тянуло виски, похоже, он изрядно выпил перед загсом. Мы с Мэрилин держались чуть подальше, и я шепнула ей:

– Слушай, как думаешь, он дотянет хотя бы до тех пор, когда мне выдадут паспорт?

Регистратор начала церемонию, но я вся была как на иголках – все посматривала на мистера О’Салливана. Он еле держался на ногах. Конечно, когда меня начали спрашивать: «Берешь ли ты, Варис, этого мужчину…», он рухнул на пол. Сначала мне показалось, что он умер, но в следующее мгновение он громко задышал ртом. Я бросилась на колени и попыталась привести его в чувство:

– Мистер О’Салливан, да проснитесь же!

Он никак не отреагировал.

Я посмотрела на Мэрилин, ища поддержки:

– Боже, ну и свадьба!

Мэрилин привалилась к стене и согнулась пополам от смеха.

– Вот так счастье привалило! Муженек упал прямо у алтаря!

История была нелепей некуда и оттого очень смешной – я не выдержала и сама залилась громким смехом.

К нам подошла регистратор, присела рядом и начала внимательно осматривать жениха:

– Как вы думаете, с ним все будет нормально?

«Да откуда ж мне, черт возьми, знать?»

– Давай, просыпайся! Проснись, НУ ПОЖАЛУЙСТА! – Я нещадно тормошила его и хлестала по щекам. – Прошу, принесите мне воды. Кто-нибудь может сделать хоть что-нибудь, боже мой! – Смех периодически заглушал мои мольбы.

Регистратор подала мне воду, и я плеснула ее старику в лицо.

– У-у-у-у…

Он замычал, зафыркал и наконец разлепил глаза. После долгих толчков и пинков его удалось поставить на ноги.

– Господи боже, давайте продолжим уже!

Я железной хваткой впилась в руку моего суженому и не отпускала до конца церемонии. На улице этот мистер потребовал свои сто пятьдесят фунтов. Отдав ему свои последние деньги (и записав на всякий случай адрес), я наблюдала за тем, как он, шатаясь и посвистывая, удаляется прочь.

Через неделю мне позвонил Уиллер и сказал, что я могу приходить за своим паспортом. Чуть ли не вприпрыжку я помчалась к нему в офис. В паспорте была моя фотография, рядом с которой написано – Варис О’Салливан. Но паспорт выглядел странновато. Даже нет, очень странно. По правде сказать, он выглядел очень паршиво, как будто его напечатали в каком-то подвале.

– Это он? Мой законный паспорт? Я смогу с ним путешествовать?

– Да, конечно! Это паспорт Ирландии, поэтому он так выглядит.

– М-м-м-м… Ну, хорошо.

Я повертела паспорт во все стороны, а потом плюнула – какая мне разница, как он выглядит, если для дела он сгодится?

Долго ждать мне не пришлось. Мое агентство нашло для меня съемки в Милане и Париже, и я подала заявление на визу. Через пару дней мне пришло письмо, где в отправителях стояла иммиграционная служба – меня срочно вызывали. У меня сперло дыхание, я успела передумать тысячи вариантов, что могло случиться. Деваться было некуда, и я поехала. Я прекрасно понимала, что меня могут не просто выдворить из страны и запретить въезд навсегда, но и в тюрьму бросить. Прощай, Милан, Лондон, Париж! Пока, софиты, привет, верблюды!

На следующий день я приехала в иммиграционную службу. Немного поплутав по коридорам, я нашла нужный кабинет – внутри меня ждали люди с невероятно серьезным выражением лица. Таких серьезных людей я в жизни не видела.

– Садитесь здесь, – скомандовал мне мужчина с каменным лицом.

Меня провели в изолированную комнату и начали допрос:

– Как вас зовут? Ваша девичья фамилия? Откуда вы родом? Как вы получили свой паспорт? Как зовут человека, который помог вам? Сколько вы ему заплатили?

В паспорте была моя фотография, рядом с которой написано – Варис О’Салливан. Но паспорт выглядел странновато.

Я понимала всю серьезность ситуации – один неверный ответ, и меня повяжут. Чиновники аккуратно конспектировали каждый мой ответ. Я решила отвечать как можно односложнее, а когда мне требовалось время «на подумать», включала свое природное обаяние или играла на своем незнании английского.

Чиновники конфисковали мой паспорт – чтобы получить его обратно, я должна была привести на разговор своего мужа. Перспектива была так себе, но, по крайней мере, мне удалось скрыть от них имя Гарольда Уиллера. Я планировала забрать мои две тысячи прежде, чем власти доберутся до него.

Прямиком из здания иммиграционной службы я отправилась к роскошному офису Уиллера. К моему удивлению, его в офисе не было, и секретарша не стала пускать меня. Я обивала пороги офиса каждый день, и каждый раз ответ был один и тот же: мистера Уиллера нет. Секретарша, словно злобный Цербер, охраняла вход в здание. Тогда я решила караулить Уиллера где-нибудь рядом с офисом, надеясь застать момент его прихода или ухода с работы. Но он словно исчез.

Тем временем нужно было забрать свой паспорт, и я начала искать своего муженька. Судя по адресу, который он мне дал, он жил в южном пригороде Лондона – там жило полно иммигрантов, в том числе и сомалийцев. Добираться туда было то еще приключение – большую часть пути я преодолела на поезде, а потом мне пришлось взять такси. Район был очень неприятный и, по ощущениям, небезопасный. По адресу я нашла полуразваленный дом, в котором никого не было. Я обошла его со всех сторон, заглянула в каждое окно, но хозяина не было. Где же он может быть? В пабе! Я отыскала ближайший к дому, зашла внутрь, и вуаля – мистер О’Салливан сидел у барной стойки.

– Узнаете меня?

Старик посмотрел на меня и молча уставился в стену напротив, разглядывая богатую коллекцию горячительных напитков. «Так, Варис, соберись. Ты преодолела такой путь». Я была обязана уговорить его отправиться со мной в иммиграционную службу, но по старику было видно, что просто так он делать этого не будет.

– В общем, тут такая история, мистер О’Салливан. Мой паспорт забрала иммиграционная служба. Они мне его вернут, но прежде хотят немного пообщаться с вами, задать несколько пустяковых вопросов. Они хотят убедиться, что мы правда с вами женаты. Я не могу найти того чертового юриста, он как сквозь землю провалился. Только вы можете мне помочь.

Не смотря на меня, мистер О’Салливан сделал большой глоток виски и отрицательно помотал головой.

– Послушайте, вы получили за это две тысячи фунтов!

Я обивала пороги офиса каждый день, и каждый раз ответ был один и тот же: мистера Уиллера нет.

Видимо, эта информация сильно удивила его и немного растормошила.

– Дорогуша, ты заплатила мне сто пятьдесят. Я в жизни не видел двух тысяч фунтов – стал бы я с ними здесь ошиваться!

– Я отдала Уиллеру две тысячи фунтов для вас – чтобы вы женились на мне.

– Ну я-то уж точно их не видел. Твои проблемы, если ты такая дуреха и отдала ему столько денег.

Я умоляла его, как могла, но все было бесполезно – ему была абсолютно безразлична моя судьба. Я пообещала, что оплачу ему туда-обратно такси, – без толку. Похоже, единственное, что могло сдвинуть его с места, – это деньги.

– Послушайте, я заплачу вам еще. Когда мы выйдем из иммиграционной службы, я отведу вас в паб и вы сможете выпить столько, сколько пожелаете.

Он с интересом повернулся ко мне и вопросительно поднял брови. «Давай, Варис, продолжай!»

– Да, да. Виски, сколько угодно виски за мой счет. Хоть всю стойку заставьте рюмками. Договорились? Я завтра вернусь за вами, и мы возьмем такси до Лондона. Пара вопросов, и вы свободны, мы пойдем прямо в паб. Договорились, да?

Он кивнул и вновь уставился в стройные ряды бутылок. Следующим утром я приехала за стариком, но вновь не застала его в доме. Паб тоже казался пустым – только хозяин читал газету за утренним кофе.

– Здравствуйте! Вы видели сегодня мистера О’Салливана?

– Что ты, для него еще очень рано.

Я пулей вернулась к дому старого обманщика и забарабанила в дверь. Никто не отвечал. В отчаянии я уселась на вонючее грязное крыльцо и начала обдумывать свою ситуацию. Вдруг к дому подошли два крупных парня лет двадцати.

– Ты кто такая? И чего трешься на крыльце у нашего старика?

– Ой, здравствуйте! Понимаете, я уж не знаю, в курсе ли вы, но я замужем за вашим отцом.

Они злобно уставились на меня, а тот, что повыше, заорал:

– Что? Твою мать, что за чушь ты несешь?

– Послушайте, я попала в неприятности. Мне нужна помощь вашего отца. Все, что нужно, – это поехать со мной в одно заведение и ответить на несколько вопросов. Я закажу такси. Пожалуйста, у меня отобрали паспорт, а мне он очень нужен…

– А может, тебе убраться куда подальше?

– Знаешь что? Я отдала вашему старику свои последние деньги! И без него я отсюда не уеду.

У сынишек было свое мнение на этот счет. Из-под куртки он достал дубинку и угрожающе занес надо мной.

– Не уйдешь, говоришь? Ну так я тебе помогу… Узнаешь, как вешать лапшу на уши…

Его братец глупо хихикнул и обнажил десны, в которых не хватало парочки зубов. Терять им было явно нечего – они в один присест грохнут меня здесь и не поморщатся. И ничего им за это не будет. Я вскочила и что есть мочи побежала. Они гнались за мной два квартала и в итоге отстали.

Вернувшись домой, я решила, что попробую съездить за стариком еще раз. И буду ездить в пригород до тех пор, пока не затащу его с собой в иммиграционную службу. У меня просто не было другого выхода. На тот момент я была абсолютно нищей. Фрэнки не просто позволял мне жить у него бесплатно, но еще и кормил меня. На текущие расходы я занимала у друзей и была должна всем вокруг. Без паспорта я не могла работать, поэтому терять мне тоже было нечего. Разве что парочку зубов.

Следующим же днем я снова отправилась в Кройдон и стала не спеша прогуливаться по району, надеясь случайно набрести на старикашку. На пути мне попался небольшой скверик, и я решила немного отдохнуть там на скамейке. Буквально через пару минут на горизонте появился мистер О’Салливан! На удивление, он был в прекрасном настроении и даже обрадовался, увидев меня. Даже не пришлось уговаривать его – он практически сразу согласился сесть в такси и поехать со мной в город.

– Ты же заплатишь мне, верно? А потом и выпивки купишь?

– Да, да, когда все сделаем, вы получите сколько угодно выпивки. На разговоре вы должны быть в норме, знаете, там такие сволочи работают, ужас. А после пойдем в паб, да…

В иммиграционной службе чиновник окинул взглядом мистера О’Салливана и мрачно спросил:

– Хотите сказать, это ваш муж?

– Да.

– Ладно, миссис. Хватит притворяться. Рассказывайте все как есть.

Я покорно вздохнула, понимая, что ломать комедию дальше бесполезно. Я выложила все как есть: про свою карьеру, про Гарольда Уиллера, про свое «замужество». Фамилия «Уиллер» их очень заинтересовала, и они попросили рассказать о нем подробнее.

– Мы закончим расследование через пару дней и свяжемся с вами.

Вот так нас и отпустили. На улице мистер О’Салливан стал активно требовать выпивки.

– Ох, деньги вам нужны? – Я начала рыться в сумочке. – Держите последние двадцать фунтов. Хоть обпейтесь! А теперь проваливайте, видеть вас не могу!

– И это все, что ты можешь мне предложить? – Он недовольно помахал купюрой в воздухе.

Без паспорта я не могла работать, поэтому терять мне тоже было нечего. Разве что парочку зубов.

Я развернулась и пошла прочь от этого места.

– АХ ТЫ ШЛЮХА! СУЧКА ТЫ АФРИКАНСКАЯ…

Прохожие недоуменно оглядывались и смотрели мне вслед. Наверное, они думали: почему шлюха я, если деньги взял он?

Как и обещали, со мной связались через несколько дней. Мне сказали, что по делу Гарольда Уиллера ведется расследование, но следствие зашло в тупик. Его секретарша сказала, что он в Индии, и неизвестно, когда вернется. Мне пока выдали временный паспорт на два месяца. Я решила, что использую эти два месяца по полной.

Я решила, что поеду в Италию. Сомали – это бывшая итальянская колония, и я немного знала язык. В основном всякие ругательства, которые слышала от мамы, но как раз они могли бы мне пригодиться. В Милане я выступала на подиуме, на показах мод. Эта поездка подарила мне еще одну подругу – Жюли, она тоже модель. Она – шикарная высокая блондинка, выступала как модель на показах белья. В перерывах между показами мы гуляли по Милану и так сильно подружились, что решили вместе поехать в Париж, попытать счастья там.

Два месяца стали для меня настоящей сказкой. Для меня все было в новинку – страны, люди, блюда. Деньги я получала небольшие, но их вполне хватало, чтобы путешествовать по Европе. Когда работа в Париже закончилась, мы вместе с Жюли вернулись в Лондон.

Мне пришло письмо, в котором говорилось, что я подлежу принудительной депортации в Сомали в течение тридцати дней.

Там я встретила одного агента из Нью-Йорка – он специально приехал в Англию в поисках новых лиц. Он буквально умолял поехать в Штаты с ним, обещал мне кучу заказов. Конечно, я очень хотела принять его предложение – я часто слышала, что США наиболее перспективная страна для чернокожих моделей. Мое агентство заключило с ним договор, а я подала заявку на американскую визу.

Американское посольство обратилось за уточнением некоторой информации с английскими службами. В итоге мне пришло письмо, в котором говорилось, что я подлежу принудительной депортации в Сомали в течение тридцати дней. Заливаясь слезами, я побежала поделиться горем с новом подругой – она тогда гостила у брата в Челтнеме.

– Жюли, у меня огромные проблемы. Все кончено, придется вернуться в Сомали.

– О, Варис, как мне жаль! Приезжай к нам в гости, это совсем рядом с Лондоном, пару часов на поезде. Тебе нужно немного отдохнуть и прийти в себя. И вдруг мы сможем что-нибудь придумать.

Жюли встретила меня на вокзале и отвезла меня в дом. К нам туда приехал и ее брат, Найджел. Он был очень высокий и бледный, но какие у него были шикарные светлые волосы! Он много курил – кончики пальцев и передние зубы пожелтели от никотина. Он очень внимательно слушал рассказ о моих злоключениях с паспортом и не прекращая курил.

Вдруг ни с того ни с сего он откинулся на спинку стула и сказал:

– Не переживай, я тебе помогу.

Услышать такое от парня, которого едва знаешь, было очень странно.

– И как же ты это сделаешь? Чем ты сможешь мне помочь?

– Я на тебе женюсь.

– О нет! Ты что, не слушал меня совсем? Я проходила уже через это, собственно, так я и оказалась в такой плачевной ситуации. Не волнуйся, вернуться в Африку не так уж и плохо. Там моя семья, моя родина. А эта страна просто сводит меня с ума!

Найджел резко вскочил и бросился на второй этаж. Вернулся он, сжимая в руках тот самый номер Sunday Times с моей фотографией на первой полосе.

– А это у тебя откуда?

– Я сохранил ее, потому что верил, что рано или поздно мы с тобой познакомимся. – Он указал на мой глаз на фотографии. – Как только я увидел это фото, я понял, что эти глаза знали много горьких слез. Я видел, что ты плачешь и нуждаешься в помощи. А потом со мной говорил Аллах и велел мне спасти тебя. Это мой долг перед ним.

Я обалдела. Только психа мне еще не хватало! Это ему, похоже, нужна помощь, что он такое мелет вообще? Но Жюли и Найджел все выходные уговаривали меня согласиться. Что меня ждет в Сомали? Верблюды, козы? Тогда я решилась задать Найджелу вопрос, который беспокоил меня с самого первого разговора:

– А тебе-то это зачем? Зачем тебе эти хлопоты?

– Я же сказал, мне ничего не нужно. Я просто выполняю волю Аллаха.

Я объяснила ему, что на мне теперь не так-то просто жениться: сначала нужно избавиться от предыдущего брака.

– Ну, так разведешься, и все. А потом скажем, что мы собираемся пожениться и вообще любим друг друга. Я схожу с тобой, я гражданин Великобритании, и они не смогут мне отказать. Пойми, я правда очень тебе сочувствую. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе.

– Ну-у… я правда очень ценю все это…

Тут вмешалась Жюли:

– Послушай, Варис, ну что ты упираешься? Он может тебе помочь, не отказывайся. Ты ничего не теряешь.

Мы решили, что Найджел поедет со мной к мистеру О’Салливану, чтобы договориться о разводе.

Спустя пару дней уговоров я сдалась. В конце концов, Жюли моя подруга, а он ее брат. Я видела, где он живет, и кажется, что ему можно доверять. Жюли права, я должна попробовать.

Мы решили, что Найджел поедет со мной к мистеру О’Салливану, чтобы договориться о разводе. У меня все еще были свежи воспоминания о его сыновьях, и я не горела желанием столкнуться с ними в одиночку. Я подумала, что и в этот раз не обойдется без денег – на других условиях этот мерзкий старикашка и пальцем не пошевелит.

– Что ж, запрыгивай в машину, поехали прямо сейчас.

Мы с Найджелом приехали в район, где жил старик, и я объяснила новому жениху, как найти его дом. Мне было страшно даже шаг сделать из автомобиля.

– Только будь осторожен! У него двое сыновей, и они совсем отбитые. Серьезно, будь внимателен.

Найджел расхохотался.

– Не смейся! Я ни капли не преувеличиваю. Они вдвоем гнались за мной пару кварталов и хотели отлупить дубинкой.

– Варис, прекрати! Делов-то: просто скажем, что тебе нужен развод. Какие тут могут быть проблемы?

К дому мистера О’Салливана мы подъехали уже к вечеру. Пока Найджел стучал в дверь, я то и дело оглядывалась, испуганно ожидая его сынков. Как я предполагала, старика в доме не оказалось – похоже, он снова был в пабе.

– Давай обойдем дом и посмотрим в окна, вдруг он просто не откликается? – предложил Найджел.

Это не принесло успеха.

– Ох, чувствует мое сердце, что-то здесь не так.

«Ну наконец-то ты начал соображать. У меня всегда сердце не на месте, когда я общаюсь с этим стариком».

– Что ты имеешь в виду?

– Да не знаю даже, как описать. Просто неприятное чувство какое-то… А если мы заберемся в дом через окошко?

И он начал стучать по раме, пытаясь приоткрыть окно.

Вдруг из соседнего дома выбежала женщина и крикнула нам:

– Если вы ищете мистера О’Салливана, то мы сами его уже несколько недель не видели!

Найджелу все-таки удалось чуть приоткрыть окно, и оттуда тут же понесся жуткий запах. Я отвернулась и зажала рот и нос руками. Найджел наклонился поближе и попытался рассмотреть комнату сквозь щелочку.

– Он мертв. Вот он, я вижу его на полу.

Мы сказали соседке вызвать «Скорую», а сами спешно запрыгнули в свой автомобиль и уехали куда подальше. Как бы это ужасно ни звучало, я почувствовала лишь облегчение.

Вскоре после этого случая мы с Найджелом поженились, и английские власти приостановили процесс депортации. Однако они не скрывали, что понимают, что наш брак фиктивный. Конечно, так оно и было. Мы решили, что пока я не получу паспорт, мне лучше пожить в его доме, в Котсуолд-Хиллс, западнее Лондона.

После жизни в Могадишо и семи лет в Лондоне я уже и забыла, как это прекрасно – жить на природе. Конечно, умиротворенные английские равнины, с разбросанными по ним фермами и озерами, и близко не были похожи на сомалийские пустыни. Но я все равно с большим удовольствием проводила время на воздухе, наслаждаясь отсутствием шумных толп и однообразных многоэтажек. В Челтнеме я вспомнила многие занятия, которые доставляли мне радость во время моей кочевой жизни: я бегала, без устали гуляла, собирала полевые цветы.

С Найджелом мы жили как соседи по общежитию, а не муж и жена – каждый в своей спальне. Потом, когда я начала нормально зарабатывать, я неоднократно предлагала ему свою финансовую помощь, но он ни в какую не соглашался. Ему было достаточно радости от помощи близкому и того, что он, как послушный мусульманин, исполнил волю Аллаха.

Как-то раз я проснулась пораньше, потому что должна была уезжать в Лондон на кастинг. Я поставила вариться кофе и начала мыть посуду после завтрака – Найджел еще спал в своей комнате. Вдруг раздался звонок в дверь.

Не снимая намыленных перчаток, я открыла дверь. За ней стояли двое угрюмых мужчин с невыразительными физиономиями и в серых костюмах.

– Это вы миссис Ричардс?

– Да, я.

– Ваш муж сейчас дома?

– Да, он еще спит.

– Вы должны нас впустить, мы пришли сюда по официальному распоряжению властей.

Ну, конечно, иммиграционная служба! У каких еще чиновников такой угрюмый вид?

– Да, да, проходите, прошу… Может быть, хотите чашечку кофе или сэндвич? Присаживайтесь, я пойду разбужу мужа.

Они устроились в гостиной, но даже в огромных креслах сохраняли невероятно строгий и официальный вид.

– Родной, доброе утро! Спустись вниз, пожалуйста, у нас тут гости, – ласковым голосом позвала его я.

Полусонный и лохматый, он спустился – и тут же понял, что это за «гости».

– Здравствуйте. По какому вопросу?

– Да вот пришли задать вам пару вопросов. Прежде всего мы должны убедиться, что вы живете с женой вместе. Вы ведь вместе живете?

С Найджелом мы жили как соседи по общежитию, а не муж и жена – каждый в своей спальне.

По выражению брезгливости, пробежавшему по лицу Найджела, я поняла, что сейчас нас ожидает интересное представление. Я облокотилась на стену и приготовилась наблюдать.

– Ну, а вы сами-то как думаете? – презрительно бросил он.

Эти двое начали ерзать и нервно смотреть друг на друга.

– М-м-м, ну да, конечно… Но все-таки, с вашего позволения, мы должны осмотреть ваш дом…

Лицо Найджела резко из презрительного превратилось в гневное:

– Так, послушайте… Шастать тут по моему дому и что-то выискивать я не позволю. Мне плевать, кто вы или от чьего имени действуете. Вот моя жена, вот я – мы живем вместе, как вы можете видеть. Вы вломились к нам в дом без предупреждения, так что извините, что мы немного не готовы. Проваливайте!

– Мистер Ричардс, прошу, не сердитесь. Закон обязывает нас…

– КАК ЖЕ ВЫ МЕНЯ ДОСТАЛИ!

«Ой, ребята… Бегите, пока не поздно!» – мелькнуло у меня в голове. Они сидели как приклеенные и не понимали, что происходит – с такой реакцией они, похоже, встречаются впервые.

Нет, он все-таки псих. Он влюблен в меня по уши, и ничем хорошим для меня это не закончится. Зачем я только на все это согласилась?

– ПРОВАЛИВАЙТЕ ИЗ МОЕГО ДОМА! Если вы хоть еще раз приблизитесь к нам, клянусь, достану ружье и преподам вам пару уроков хороших манер! Я… Да я умру за эту женщину! А вы спрашиваете!

«Нет, он все-таки псих. Он влюблен в меня по уши, и ничем хорошим для меня это не закончится. Зачем я только на все это согласилась? Надо было в Африку вернуться, проблем бы меньше было точно».

Через пару месяцев я начала понемногу обрабатывать Найджела:

– Найджел, а почему бы тебе не сходить куда-нибудь? Принарядился бы, познакомился с симпатичной девушкой. Хочешь, я помогу тебе?

– Девушку? Ты что такое говоришь? Зачем мне девушка, господи! У меня же жена есть.

И так он отвечал мне всегда. Меня это просто выбешивало:

– Найджел, ты что, псих? Включи мозги! Очнись! Я тебя не люблю. Не знаю, что ты там себе напридумывал, но нас связывает только уговор. Ты сам хотел мне помочь, помнишь? Но я не могу делать то, что хочется тебе. Я не буду притворяться, что ты мне нравишься, лишь бы угодить тебе.

Для Найджела мои слова ничего не значили. Он по своей воле нарушил условия сделки и придумал себе новые правила. Он искренне считал себя моим мужем и всячески это демонстрировал. Он ничуть не играл, когда криком выпроваживал чиновников из дома. Но я не могла просто так перестать с ним общаться – он был мне дорог как друг, я эмоционально зависела от него и чувствовала огромную благодарность. Но в то же время у меня не было ни намека на романтические чувства к нему, и когда он начинал страдальчески смотреть на меня, у меня просто кровь закипала от злости. Я поняла, что пора съезжать из этого дома, иначе я так же тронусь умом, как Найджел.

Но, несмотря на то что мы поженились, вопрос с паспортом так и оставался открытым. Найджел понял, что я завишу от него, начал понемногу наглеть и требовать все больше и больше. Дошло до того, что он постоянно контролировал меня: где я была, с кем общалась, почему поздно вернулась. И он не переставал рассказывать мне о своей любви. Мы ругались почти каждый день, в итоге я практически перестала появляться в его доме, чтобы сберечь свои нервы.

В какой-то момент я поняла, что начинаю трогаться умом. Вся эта ситуация окончательно довела меня: столько мучений ради паспорта, а зачем он мне вообще? Может, дальше меня не ждет ничего хорошего? Я начала ловить себя на мыслях о самоубийстве. Каждый раз, ожидая на платформе поезд, я думала, как бы хорошо сейчас броситься под него и закончить все это. Я детально представляла, как эта стальная махина сотрет меня в порошок. Но однажды в моей голове появилась другая мысль: «Варис, а стоит ли этого какой-то психованный мужик?»

Но Найджел все-таки помнил о нашем уговоре (или обещании, которое он дал Аллаху). Когда процедура получения нового паспорта затянулась на год с лишним, он устроил огромный скандал в иммиграционной службе и заставил их выдать мне временный паспорт.

– Вы понимаете, что моя жена – первоклассная модель? Ее карьера стоит на месте, пока вы, болваны, не выдаете ей паспорт. Ей нужно путешествовать!

БАМ! Он вывалил на стол мои фотографии.

– Я гражданин Великобритании, а вы морочите моей жене голову! Мне стыдно за свою страну! Это абсолютный беспредел! Я требую, чтобы вы решили этот вопрос в самое ближайшее время.

Эта истерика была эффективна. Вскоре после этой истории у меня конфисковали мой старый паспорт и взамен выдали временный документ, который позволял мне покидать границы Великобритании – главное было не забывать продлевать его. Внутри стоял штамп: «Годен для поездок в любые страны, кроме Сомали». Меня очень угнетал тот факт, что я не могу поехать на родину. В Сомали сейчас шла война, и английские власти не хотели, чтобы их человек, находящийся под защитой, попал в зону боевых действий.

Вся эта ситуация окончательно довела меня: столько мучений ради паспорта, а зачем он мне вообще? Я начала ловить себя на мыслях о самоубийстве.

Если бы я знала это раньше, то я бы отказалась. Но меня никто не спросил. Что сделано, то сделано, и теперь я не имела права отступать. Раз уж я не могу вернуться назад, то у меня был только один путь – вперед. Я подала заявление на американскую визу и улетела в Нью-Йорк.

14

В «высшей лиге»

Найджел долго настаивал на том, что он должен поехать в Нью-Йорк со мной. Он никогда там не был, но зато много слышал и потому считал себя вправе давать мне советы:

– Варис, ты не понимаешь, что делаешь. Это очень опасный город, ты там пропадешь. Я должен ехать с тобой, чтобы защищать тебя.

Да, только вот кто бы защитил меня от Найджела? Спорить с ним было бесполезно – в любом разговоре он просто постоянно повторял свои аргументы, как попугай, пока не доводил меня этим до изнеможения. Часто я соглашалась, но сейчас решила твердо стоять на своем. Я считала, что эта поездка круто изменит мою жизнь и даст мне шанс начать сначала – без Найджела и наших сумасшедших отношений.

Я прилетела в Штаты в 1991 году и поселилась в районе Виллидж на Манхэттене. Мне уступил свою квартиру агент, который пригласил меня поработать в этой стране. Квартирка была маленькая, а обстановка совсем скромная, но мне было этого достаточно.

К приезду мне подобрали уже кучу заказов, так что скучать не приходилось – я крутилась как белка в колесе. Но и зарабатывала я очень много. Первую же неделю в Нью-Йорке я работала без выходных. Я не роптала – за такую работу я боролась четыре года.

Все шло прекрасно, пока однажды я не позвонила в агентство, чтобы уточнить, где я работаю завтра. Агент мне сообщил неприятную новость:

– Кстати, звонил ваш супруг. Просил передать, что летит сюда и уже вечером будет ждать вас в квартире.

– Э-э-э, вы что, дали ему мой адрес?

– Ну да. Он сказал, что вы в такой спешке уезжали, что забыли оставить ему свои контакты. Ой, он у вас такой заботливый. Представляете, говорит: «Моя жена впервые в Нью-Йорке, я просто хочу убедиться, что она в порядке».

В ярости я бросила трубку. Поверить не могу! В этот раз он зашел слишком далеко! Бедняжку агента я не винила – он же не мог знать, что это мой ненастоящий муж. Да и как бы я это объяснила? «Здравствуйте, если будет звонить мой муж, прошу, не выдавайте ему мои контакты. Понимаете, он немного псих и придумал, что у нас любовь. А я вышла за него, только чтобы получить паспорт, иначе бы меня вышвырнули обратно в Сомали, а мне нужно было лететь к вам, выполнять заказы. Кстати, что там с заказами на завтра?» Да, я действительно состояла в браке с сумасшедшим.

Вечером, как меня и предупреждали, заявился Найджел. Я открыла ему дверь и прежде, чем он смог переодеться или что-то сообразить, выдала голосом, не терпящим возражений:

– Пойдем, приглашаю в ресторан.

Когда мы оказались на нейтральной территории в окружении других людей, я начала разговор:

– Найджел, прошу, выслушай меня внимательно. Я терпеть тебя не могу. Понимаешь? Ты меня замучил. Я не могу работать, не могу жить, когда ты рядом. Ты действуешь мне на нервы. Ты должен уехать. Я прошу тебя об этом.

Я понимала, что это жестоко. И не думайте, мне не доставлял удовольствия этот разговор. В какой-то момент я почувствовала себя виноватой – такой у него был несчастный взгляд. Но я правда была в отчаянном положении, и мне казалось, что моя беспощадность поможет его образумить.

– Ладно, не продолжай. Ты выразилась предельно ясно. Я зря приехал и улечу обратно завтра же, первым рейсом.

– Да, да! Я вернусь со съемок вечером и не желаю видеть тебя в квартире. Я здесь ради работы, и у меня нет времени играть в любящую жену.

Да и как бы я это объяснила? «Здравствуйте, если будет звонить мой муж, прошу, не выдавайте ему мои контакты. Понимаете, он немного псих и придумал, что у нас любовь…»

Но следующим вечером Найджел никуда не улетел. Я застала его в темноте, печально разглядывающим пейзаж за окном – он выглядел, словно побитая собака. Я подняла скандал, и он согласился уехать завтра же. Потом послезавтра. В конце концов он все-таки вернулся в Лондон, и я вздохнула с облегчением. Но он продолжал доставать меня и на расстоянии – он дважды, пользуясь номером моей кредитки, покупал билеты и прилетал без предупреждения.

Не считая этих нелепых ситуаций с Найджелом, моя жизнь в Нью-Йорке складывалась просто великолепно. Я завела много новых знакомых, а моя карьера развивалась с космической скоростью. Я работала с компаниями Benetton и Levi’s, снялась в серии рекламных роликов для ювелирной компании Pomelatto, фотографировалась для журнальной рекламы Revlon, а потом стала лицом их новых духов Ajee. У них был чудесный слоган – «В сердце Африки рождается аромат, способный покорить сердце каждой женщины». Эти бренды с удовольствием использовали мою экзотическую африканскую внешность, которая так отпугивала заказчиков в Лондоне. Для очередной церемонии «Оскар» компания Revlon сняла рекламный ролик, в котором я появилась вместе с Синди Кроуфорд, Клаудией Шиффер и Лорен Хаттон. Каждая из нас задавала один и тот же вопрос: «Кто такая женщина-революционерка?» – и сама же отвечала на него. Мой ответ был связан с невероятными перипетиями моей жизни: «Это кочевница из Сомали, которая стала фотомоделью Revlon».

Для очередной церемонии «Оскар» компания Revlon сняла рекламный ролик, в которой я появилась вместе с Синди Кроуфорд, Клаудией Шиффер и Лорен Хаттон.

Позже я стала первой в мире чернокожей фотомоделью, появившейся в рекламе OLAY (я рекламировала одну из их линеек, Oil of Olay). Я снималась в клипах с Робертом Палмером и Митом Лоуфом. Заказы сыпались на меня, словно из рога изобилия, я брала одну обложку за другой – Elle, Allure, Glamour, итальянский и французский Vogue. Мне довелось работать с лучшими фотографами, но моим любимчиком был Ричард Эйвдон. Он был невероятно веселым и открытым, хотя был известнее любой модели, с которой он работал. Он часто обращался ко мне за советом, и для меня это значило очень много – в моих глазах он был настолько же классным, что и Теренс Донован.

С годами у меня сформировался список любимых фотографов. С опытом ко мне пришло осознание, насколько это сложная работа и как сильно отличаются результаты у фотографов. Великий фотограф способен продемонстрировать индивидуальность модели, показать все лучшее, что в ней есть, а не делать ее жертвой выбранного для съемок образа. Возможно, это от того, что я все сильнее чувствовала и защищала свою индивидуальность. Мне было непросто работать в мире, где в основном котируются длинноногие светловолосые и светлокожие красавицы. Некоторые фотографы пытались переделать меня и превратить в один из таких типажей. Меня это очень злило – если тебе нужна Синди Кроуфорд, так, пожалуйста, позови ее, а не выряжай меня в парик и не замазывай мне лицо тонной макияжа.

У меня часто случались курьезные ситуации из-за моей нелюбви к часам. Я терпеть не могла их носить, а ориентироваться во времени, как в пустыне, в условиях города, конечно, не получалось. Из-за этого я часто опаздывала. А еще я иногда приходила совсем не по тому адресу, который был нужен, – как оказалось, читала я так себе и часто путала порядок цифр или слов.

Больше всего я любила работать на подиуме. Кутюрье представляют свои коллекции дважды в год – все начинается с Милана, где неделя моды идет целых две недели. Потом все перемещаются в Париж, Лондон и Нью-Йорк. И через полгода все заново по кругу. Мне было легко работать в таком режиме – это мало чем отличалось от блужданий по сомалийской пустыне. Я привыкла всегда быть налегке, поэтому с радостью бралась за заказы на любом конце света и легко срывалась с места на место.

С наступлением поры показов эти столицы моды превращаются в сущий ад – в города со всего мира стекаются девушки, мечтающие о карьере манекенщицы. Повсюду, словно муравьи, снуют длинноногие красотки – их сразу было видно в любом месте. Ведут они себя по-разному: кто-то дружелюбен, кто-то видит угрозу в каждой девушке и глядит исподлобья. Чего я только не насмотрелась за эти недели.

Модели снуют туда-сюда по городу, гоняясь за кастингами, на которые их записали агентства. Когда оказываешься по эту сторону модельной жизни, понимаешь, что это вообще не гламур. За день порой приходится побывать в семи или даже десяти местах, которые чаще всего находятся в совершенно разных частях города. Сидишь на одном кастинге и уже опаздываешь на два других. Прибегаешь вся в мыле и видишь очередь из полусотни таких же, как ты. И еще нужно везде таскать с собой портфолио. Понравишься кому-нибудь, тебя попросят примерить пару вещей. И потом: «Спасибо, следующая!»

Тебя отпускают в полном неведении твоей дальнейшей судьбы, но переживать тебе некогда: нужно мчаться дальше. Самое лучшее, что ты можешь сделать, – это перестать надеяться на какой-то конкретный заказ, не обижаться на жизнь, если не удалось поработать с каким-то брендом или кутюрье. Если пропускать каждый кастинг через себя, то быстро выгоришь и доведешь себя до психоза. А дерганые модели никому не нужны. В конце концов ты начинаешь понимать, что любой кастинг – это сплошное разочарование. Когда я была еще совсем зеленой, я очень переживала: «О черт, мне так нужен был этот заказ!», «Почему меня забраковали?». Но позже я научилась относиться к этому спокойно. Есть известная поговорка: «C’est la vie» – «Просто не повезло». Просто им был нужен не твой типаж. А раз так, идем дальше!

Если пропускать каждый кастинг через себя, то быстро выгоришь и доведешь себя до психоза. А дерганые модели никому не нужны.

Когда модель одобряют, она приходит к заказчику, чтобы утвердить, как она должна выглядеть, чтобы соответствовать тем нарядам, которые она будет представлять. Готовясь к показу, модели постоянно худеют, не высыпаются, забывают поесть. К финишной прямой многие из них доходят совершенно измученными, а ведь нужно выглядеть на все сто, потому что от твоей внешности зависит работа.

Чаще всего модели совмещают показы с новыми кастингами. В день показа ты должна быть на площадке примерно за пять часов до начала. Всех девушек начинают красить, потом делают прически, а потом ты просто сидишь и бездельничаешь, ожидая начала. Затем на тебя надевают первое платье, и ты больше не можешь сесть – помнешь платье.

За кулисами показа обычно творится полный хаос – все кричат, толкаются, переодеваются, путаются в номерах. И вот наконец за кулисами называют твой номер, и ты выходишь. Музыка грохочет, глаза слепит от софитов, все смотрят на тебя, а ты идешь и думаешь: «ДА, ДАВАЙТЕ-КА СМОТРИТЕ НА МЕНЯ, Я СЕГОДНЯ ПРОСТО СНОГШИБАТЕЛЬНА!» Тебя красили и причесывали лучшие мастера, на тебе дорогущее платье, все взгляды обращены только на тебя – ощущения просто непередаваемые. На них быстро подсаживаешься, и, покинув подиум, тебе хочется вновь поскорее оказаться там. Иногда это происходит очень быстро – у моделей бывает по паре-тройке показов за день, поэтому после ты мчишься сломя голову на другой.

После двух сумасшедших недель Милана вся компания кутюрье, моделей, визажистов, парикмахеров словно цыганский табор перемещается в Париж. Там все проходит по такой же схеме, затем – Лондон и Нью-Йорк. К концу сезона ты чувствуешь себя выжатым лимоном и готова отдать весь свой гонорар, лишь бы тебя отправили на какой-нибудь дикий остров, и желательно без телефона.

Я искренне влюблена в работу манекенщицы – я обожаю этот гламур и особое очарование. Но у всего этого блеска есть и другая сторона, которая может оказаться очень болезненной для молодых девушек. Например, мне часто делали замечания по поводу моих ступней – они были покрыты шрамами от колючек и камней. Как их могло не быть, если я четырнадцать лет бегала босой по пустыне!

Еще у меня были комплексы по поводу ног – я буквально цепенела, когда мне для выхода доставалась мини-юбка. В таких случаях я старалась как можно больше вертеться, чтобы никто не заметил моих кривых ног – печальных последствий полуголодной жизни кочевника. Меня не раз лишали заказов из-за них, хотя тут не было никакой моей вины.

Я так стыдилась этого, что однажды отправилась к врачу и попросила его сделать мне операцию – я знала, что нужно сломать ноги, и тогда можно проконтролировать, чтобы они срослись как надо. К счастью, до дела так и не дошло – я была уже слишком стара для такой операции. Кости потеряли пластичность, и операция была бы бесполезной. Мне понадобилось много времени, чтобы принять себя такой и понять, что ноги – это часть моей личной истории. Мои ноги – свидетели того, как я прошагала не одну тысячу миль по пустыне, а плавная покачивающаяся походка – вообще визитная карточка. Сейчас я была бы очень зла на себя, если бы в молодости решилась на подобную операцию.

Еще одна неприятная сторона работы манекенщицы – злые люди. Здесь их полно, как и в любой другой сфере жизни. Кто-то становится таким под гнетом ответственности и дедлайнов, кто-то просто такой всю жизнь. Работа с такими людьми – сущий кошмар. Как-то раз мне пришлось работать с редактором одного из ведущих модных журналов. Поведение этой женщины стало для меня эталоном свинства и грубости.

У меня были комплексы по поводу ног – я буквально цепенела, когда мне для выхода доставалась мини-юбка.

Съемки проходили на одном из волшебных островов Карибского моря. Все вокруг предвещало потрясающие дни работы – красота была завораживающая, и мы просто не могли поверить, что нам заплатят за нахождение в таком чудесном месте. Но редактор не разделяла общих восторгов и придиралась ко всему, что видела, а особенно ко мне:

– Варис, ты что, как полудохлая, шевелись! Какая же ты лентяйка, терпеть вас не могу.

Ко всему прочему, она нажаловалась в мое агентство и сказала, что работать со мной не может.

Агентство очень удивилось, но больше всего была шокирована я. Эта женщина была мрачнее всей семейки Адамс. Было заметно, что у нее нет ни друзей, ни мужчины, а в жизни ее ничто не интересует, кроме работы. На мне и на многих других моделях она попросту отыгрывалась, срывала гнев и разочарования. Во время съемок я еле сдерживала себя, чтобы не вмазать ей хорошенько, так она меня раздражала.

Грустнее всего наблюдать за тем, как такие мегеры издеваются над совсем молоденькими девчонками, только начинающими карьеру в модельном бизнесе. Часто они приезжают в другую страну без знания языка, без какого-то житейского опыта и натыкаются на недобросовестных заказчиков или агентов. Они очень наивны и не замечают, как их бессовестно эксплуатируют. Многие не выдерживают. И возвращаются на родину, превратившись в таких же злобных и серых женщин.

Индустрия моды легко могла бы называться и индустрией мошенников – здесь они на каждом шагу. Очень много молоденьких неопытных девушек, мечтающих о карьере модели, становятся жертвами предприимчивых дельцов, обещающих славу и золотые горы за хороший гонорар: заплати нам и станешь звездой. Меня всегда очень возмущали подобные случаи, ведь я сама прошла через такое с Гарольдом Уиллером. На самом деле, чтобы стать моделью, тебе нужно вложиться только в билеты на автобус – доехать до агентства и обратно. Любое агентство охотно само вложится в тебя и поможет с портфолио, если увидит в тебе потенциал на годы вперед.

Многие думают, что съемки всегда проходят в приятных местах, где все вокруг работает на то, чтобы модель могла расслабиться и хорошо сняться. Увы, я вас разочарую – порой мы оказываемся в ситуации, которую бы не пожелали никому. Однажды я участвовала в съемках с быком, но что это за бык, мне не рассказали.

Сначала от Лос-Анджелеса нас забрали в пустыню на вертолете. Мы там были совершенно одни, только я, съемочная группа и жуткий дикий бык с острыми рогами. Тогда я ни о чем не подозревала (а ведь быка звали Шайтан!) и с радостью пошла знакомиться с животным:

– Вау, привет, друг! Какой красавец, только посмотрите. Он смирный?

– Да ну что ты! Вон там стоит его хозяин, видишь? Он знает, как правильно себя с ним вести.

Фотограф объяснил, что фотография делается для этикетки виски и, по задумке, я должна сидеть верхом на быке. Обнаженная.

Я была в шоке – заранее о таком меня не предупредили. Но мне не очень хотелось заказывать здесь скандал, поэтому я решила: о’кей, голой так голой.

На быка на самом деле без слез взглянуть было невозможно – он страдал от жары, из носа у него текло, а ноги были связаны, чтобы вел себя смирно. Мне велели лечь на него так, чтобы с одной стороны свешивалась половина тела, а ноги были вытянуты.

Жара, пустыня, я голая на быке – строить из себя расслабленную, игривую и сексуальную женщину было очень сложно. Я улыбалась, а сама думала: «Если он взбрыкнет и скинет меня, мне конец». И едва я подумала об этом, как почувствовала, как спина быка изогнулась, – в следующий миг я уже летела в воздухе, а затем больно упала на землю.

Очень много молоденьких неопытных девушек, мечтающих о карьере модели, становятся жертвами предприимчивых дельцов, обещающих славу и золотые горы за хороший гонорар: заплати нам и станешь звездой.

– Ну ты как, в порядке?

– Вроде да, все нормально.

Я храбрилась и старалась не подавать вида, что испугалась. Еще чего, терпеть издевки и шутки из-за страха перед каким-то старым быком!

Меня подняли, отряхнули и вновь отправили на спину к быку. Тот был явно не в восторге от такого тесного знакомства – за день он сбросил меня еще дважды. На третьем падении мне досталось хорошо – разодранная коленка и растяжение.

– Фух! Вы снять успели?

– Понимаешь, нам нужен буквально еще один кадр.

К счастью, снимки остались лишь воспоминанием в моей биографии – на этикетках виски я не появилась. Я была только рада, потому что сама мысль о том, что на меня будут пялиться какие-нибудь пьяненькие старики в пабе, вызывала во мне дрожь. После той истории я твердо решила, что все-таки обнаженные съемки – это не мое.

К счастью, за всю свою карьеру подобных неприятных случаев у меня было совсем немного. Зато было очень много удовольствия и радости. Поначалу я жутко удивлялась, когда мне оплачивали дорогу, жилье, а потом еще и гонорар платили. Мне казалось, что работа модели столького всего не заслуживает – в конце концов, ничего очень сложного мы не делали. К счастью, я смогла научиться ценить себя и свой труд и очень благодарна судьбе за такую возможность.

Моя мечта стать моделью началась со знакомства с Иман – я до сих пор в деталях помню, как набралась смелости и спросила ее про то, как начать карьеру в модельном бизнесе. Десять лет спустя я снималась в Нью-Йорке для Revlon, а в соседнем здании работала над рекламой своей новой линии косметики Иман. Я решила сходить поздороваться:

– Ага, запустила свою линию косметики, а меня, свою соотечественницу, сниматься не позвала?

– Ох, понимаешь, ты для меня не по карману, – пробормотала она извиняющимся голосом.

– Для тебя я бы поработала без гонорара, – ответила я ей на нашем родном языке.

Забавно, но она не узнала во мне робкую девочку-домработницу, которая приносила ей на ночь травяной чай.

Я не особо старалась, чтобы получить какой-то заказ – они сами меня находили. Наверное, поэтому я принимала их не слишком всерьез. У меня никогда не было желания стать суперзвездой – честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему они становятся такими популярными. Ежедневно я наблюдаю, какой бурный интерес вызывают модели у журналистов, и недоумеваю: «А что такого вы в этом видите?»

Но моделей не всегда носят на руках. Очень многие люди считают нас круглыми дурами. Я часто сталкивалась с таким пренебрежением и никогда не понимала, как могут быть связана моя внешность и интеллект.

– Ой, а вы моделью работаете? Бедняжка, сложно вам, наверное, только ведь и умеете, что по подиуму ходить.

Что ж, я знаю множество моделей. Да, некоторые из них действительно не могут похвастаться выдающимися интеллектуальными способностями. Но большинство из них очень образованные и сообразительные женщины, ничем не отличающиеся от обычных людей. И они настоящие профессионалы в своем деле. Многим сложно смириться с тем, что женщина может быть одновременно умной и красивой, отсюда и появляются все эти обидные шутки про тупых куриц – так нас пытаются поставить на место.

Модельный бизнес часто ставит тебя в условия непростого выбора. Я убеждена, что главное в жизни – это природа, добро, семья и дружба. Однако мой способ зарабатывать деньги практически полностью этому противоречит. Широко улыбаясь, я продаю все, что угодно. Иногда это совсем неполезные вещи типа алкоголя. Конечно, иногда у меня случалось что-то вроде морального кризиса, и я спрашивала себя: «Варис, ну что ты делаешь? Ты помогаешь убивать этот мир». Но, наверное, такой вопрос рано или поздно всплывает у каждого человека. Я научилась смотреть на свою профессию с позитивной стороны – я могу путешествовать и встречать много чудесных людей, знакомиться с разными культурами и традициями. И благодаря этому я развиваюсь и способна на большее, чем рядовая сомалийка, задавленная нищетой.

Меня, в отличие от многих, в карьере модели не привлекали какие-то типичные вещи типа популярности. Прежде всего я люблю эту работу за возможность почувствовать себя гражданкой мира – за годы я успела объездить множество самых удаленных уголков Земли. Особенные чувства вызывали у меня съемки где-нибудь на островах. Я так и не стала городским жителем и всегда была рада возможности вырваться куда-нибудь на природу. В перерывах я, бывало, уходила куда-нибудь в чащу и просто сидела на земле, слушая щебет птиц. Невероятное чувство! Вдыхаешь ароматы сотни цветов, ловишь лучи солнца и погружаешься в абсолютную безмятежность – то же самое я испытывала в Сомали.

Моделей не всегда носят на руках. Очень многие люди считают нас круглыми дурами. Я часто сталкивалась с таким пренебрежением и никогда не понимала, как могут быть связана моя внешность и интеллект.

15

Снова в Сомали

После изматывающей череды съемок и показов в 1995 году я сбежала отдыхать на Тринидад и остановилась погостить у своих знакомых. Через пару дней к нам в дом заглянул незнакомец и сказал, что ищет женщину по имени Варис. Дверь ему открыла тетушка Моника.

– Варис, тебе звонят!

– Куда звонят? Здесь телефона же нет!

– Этот мужчина тебя проводит.

Мужчина оказался нашим соседом – во всем квартале домашний телефон был только у него. Он проводил меня в гостиную и оставил разговаривать.

– Алло, слушаю!

Звонили из моего лондонского агентства:

– Варис, здравствуйте. Простите, что беспокоим в отпуске, но вас ищет BBC. Они просят вас немедленно связаться с ними, хотят снять про вас документальный фильм.

– Документальный фильм о чем?

– О том, как живется фотомодели, о вашем пути, родине.

– Господи, уже все сто раз сказано! Ничего получше не могли придумать?

– Я думаю, что это вам лучше обсудить лично с продюсером. Что нам передать BBC? Когда вам удобно созвониться?

– Мне сейчас всегда неудобно. Я не хочу обсуждать никакие съемки.

– Но поймите, это BBC! И они очень хотят с вами пообщаться. Уделите им немного времени.

– Ну уж нет. Скажите им, пожалуйста, что я смогу пообщаться с ними, только когда буду в Лондоне. После отпуска я ненадолго вернусь в Нью-Йорк, а оттуда полечу в Лондон. Вот тогда и сможем вернуться к этому разговору.

– О’кей, так и скажу.

Но на следующий день, пока я гуляла по городу, за мной вновь пришел сосед и передал, что мне звонят. Я проигнорировала это сообщение. На следующий день еще один звонок. Я решила лично подойти к телефону, чтобы объясниться, иначе они бы так замучили нашего бедного соседа. Звонили снова из агентства:

– Варис, мы снова по поводу BBC. Они не отстают – говорят, что им крайне важно поговорить с вами. Если они позвонят завтра в это же время, будет удобно?

– Ох, послушайте! У меня отпуск, понимаете? Я не хочу никак касаться темы съемок, пока отдыхаю. Я сбежала ото всех на край света, чтобы меня не доставали. Прекратите мне звонить и надоедать нашему бедному соседу, он уже устал звать меня постоянно к телефону.

– Да, Варис, мы все понимаем. Но у них буквально пара вопросов…

– О господи, ладно, хорошо. Пусть звонят завтра по этому же номеру.

На следующий день у меня состоялся разговор с кинорежиссером BBC Джерри Помроем. Он начал сразу в лоб спрашивать про мою жизнь, что мне очень не понравилось.

– Ну почему вы не можете оставить меня в покое на время отпуска? Почему этот разговор нельзя отложить на другой раз?

– Варис, я все понимаю и прошу прощения, но решение о съемке мы принимаем в самое ближайшее время и мне нужно больше деталей.

В итоге я сидела в гостиной совершенно незнакомого человека на Тринидаде и рассказывала другому постороннему человеку историю своей жизни.

Через два дня в дом тети Моники вновь пришел наш сосед – ему снова позвонили насчет меня.

– Варис, здравствуйте! Мы решили снимать про вас документальный фильм – это будет получасовой сюжет для программы «День, который изменил мою жизнь».

Впервые за много-много лет у меня появился шанс вернуться в Сомали. Самостоятельно я не могла этого сделать – мешали постоянные проблемы с паспортом и затяжная междоусобная война.

На самом деле я думала о документальном фильме с самого первого звонка из агентства – и это был отличный шанс для меня.

– Э-э-э, хорошо. Джерри, послушайте. Давайте договоримся: я согласна сниматься и сделать все, что нужно, но только при одном условии – вы отвезете меня в Сомали и поможете найти мою маму.

Джерри без колебаний согласился – мое возвращение на родину стало бы отличной концовкой. Мы договорились созвониться и встретиться, как только я вернусь в Лондон, чтобы вместе обсудить сценарий и даты съемок.

Впервые за много-много лет у меня появился шанс вернуться в Сомали. Самостоятельно я не могла этого сделать – мешали постоянные проблемы с паспортом и затяжная междоусобная война. К тому же никак не удавалось узнать, где сейчас моя семья. Даже если бы я прилетела в Могадишо, я бы не смогла позвонить маме и сказать: «Встречай меня в аэропорту!» А тут такой шанс! Я не могла думать ни о чем другом с той самой минуты, как BBC пообещали отвезти меня на родину.

Я плотно работала с Джерри и его командой и много раз встречалась, чтобы быть в курсе, какие конкретно эпизоды из моей жизни они хотят осветить. К съемкам в Лондоне мы приступили практически сразу. Начали, конечно, с посольского дома, где я провела первые четыре года. Потом отсняли школу при церкви Всех Душ, где состоялось мое судьбоносное знакомство с Малькольмом Фейерчайльдом. С ним даже сделали небольшое интервью – спрашивали, как он разглядел такой потенциал в обыкновенной служанке. На камеру мы повторили сцену съемок Теренса Донована, а также сняли мою подругу Сару Дукас, директора лондонского агентства, где я начинала карьеру.

Работа пошла живее, когда режиссер решил, что в фильме должны появиться кадры с телепередачи «В ритме соул» с моим участием. Для меня это был огромный стресс – я никогда раньше ничего такого не делала. И как назло, я умудрилась ужасно простудиться прямо перед съемками. Весь полет из Лондона в Лос-Анджелес я то сморкалась, то пыталась выучить текст, и каждый мой шаг снимала команда BBC – они ходили за мной везде, словно тени. Ситуация стала совсем бредовой, когда мы вошли в студию и операторы BBC начали снимать операторов, которые снимали меня.

Эти съемки были, пожалуй, самыми позорными за всю мою жизнь. Готова поспорить, что я была и самым ужасным ведущим за всю историю, хотя Дон Корнелиус и вся команда очень меня поддерживали. Чтение так и осталось моей слабой стороной – в лучшую сторону мало что изменилось со времен фильма о Джеймсе Бонде. Я умела читать и вообще неплохо освоила язык, но читать книгу и читать текст на глазах двух съемочных групп, десятков танцоров и парочки известных певцов под яркими софитами – та еще задача. Мы снимали целый день – с десяти утра и до девяти вечера. Страшно представить, сколько неудачных дублей у нас было – бедняги танцоры точно измучились, повторяя раз за разом одни и те же движения.

В качестве ведущей в этом выпуске я должна была представить Донну Саммер, что было для меня большой честью – это одна из моих самых любимых певиц.

– Леди и джентльмены! Давайте бурными аплодисментами поприветствуем нашу гостью, примадонну соул Донну Саммер!

– СТОП!

– ДА СЕЙЧАС ЧТО НЕ ТАК?

– Ты не назвала ее почетное прозвище. Варис, все есть в шпаргалке, читай по ней.

– О-о-ох, черт! Так, поднимите эту хреновину повыше. И еще выше, да. Мне свет бьет прямо в глаза, ни черта не вижу. Держите вот так и не отпускайте.

Дон Корнелиус отвел меня в уголок и спросил:

– Так, выдохни и успокойся. А теперь скажи, в чем проблема?

Я объяснила, что все эти шпаргалки мало чем мне помогают. Я не привыкла читать с листа, и вообще, болтать – не моя сильная сторона.

– О’кей, давай сделаем вот так. Говори, как тебе удобно. Серьезно. Не стесняйся. Руководи процессом, как тебе будет удобно.

Дон и его команда были невероятно добры ко мне – я запарывала буквально каждый дубль, а они раз за разом помогали мне и позволяли управлять всем процессом съемок. Общение с этой командой доставило мне невероятное удовольствие, они профессионалы, каких еще нужно поискать. И конечно, мне удалось познакомиться с самой Донной Саммер! Она даже подарила мне диск-сборник своих лучших хитов с автографом.

Затем наши съемки переместились в Нью-Йорк – было много кадров прогуливающейся под дождем меня и уютных моментов, вроде домашних посиделок с подругами. Следующим этапом должна была стать поездка в Сомали, где засняли бы мою долгожданную встречу с родителями после долгой разлуки. На протяжении всей работы над фильмом сотрудники BBC в Африке старательно искали мою маму – специально в помощь им я отметила на карте районы, где мы обычно кочевали, а также подготовили полный список племенных и родовых имен членов моей семьи. Увы, за три месяца не удалось продвинуться ни на шаг.

Выяснилось, что на запросы BBC отвечало слишком много разных женщин – пустыня буквально кишела моими матерями. У всех у них была дочь Варис в Лондоне.

Наш план был такой: я остаюсь в Нью-Йорке и занимаюсь своими делами, а как только находят мою маму, я лечу в Лондон, и уже оттуда мы все вместе отправляемся на съемки в Африку. Как оказалось, поиски не осложняли ни языковой барьер, ни отсутствие коммуникаций в Сомали, ни что-либо другое.

Выяснилось, что на запросы BBC отвечало слишком много разных женщин – пустыня буквально кишела моими матерями. У всех у них была дочь Варис в Лондоне. Это было очень странно и от того, что мое имя очень редкое, я за всю жизнь никого не встретила с таким.

Я объяснила Джерри, что происходит.

– Понимаете, в Сомали люди живут очень бедно, буквально в нищете. И они готовы на все, лишь бы немного заработать. Они думают, что если назовутся моей семьей, то вы приедете, снимете небольшой фильм и немного заплатите им или оставите какую-нибудь еду. Не знаю, честно говоря, на что они рассчитывают, но постарались бы они очень хорошо!

У меня, к сожалению, не было маминых фотографий, но Джерри предложил другой способ проверки:

– Нам нужен какой-то секрет про тебя, что-то, что знает только мама.

– Мама часто называла меня Автохол, это значит «маленький рот».

– Как думаешь, она помнит это?

– Ну еще бы!

Так мое детское прозвище превратилось в пароль. На первую пару вопросов корреспондентов BBC женщины отвечали, но Автохол не давал нам себя задурить. В конце концов мне позвонили и сказали, что нашли одну женщину, которая, вероятнее всего, и есть моя мама. Прозвища она не помнила, но смогла подробнее всего ответить на вопросы о моей биографии.

Я вылетела в Лондон ближайшим рейсом. У нас был проработан довольно сложный план. Сначала летим в Аддис-Абебу, столицу Эфиопии, там нанимаем небольшой самолет, который доставит нас на границу Сомали. Из-за войны мы не сможем попасть в страну, поэтому моим родственникам придется встречаться с нами здесь, посреди пустыни. Приземляться нам предстояло прямо на песок, камни и кустарник.

В Лондоне ко мне снова прицепился Найджел. В целом я старалась общаться с ним и поддерживать дружбу. Тогда я выплачивала его ипотеку за дом в Челтнеме, потому что он не работал и не стремился этого делать. Я как-то помогла ему и устроила через знакомых в «Гринпис», но он продержался там всего три недели, потому что вел себя как полный придурок. Сейчас он появился, чтобы уговорить взять его с собой в Африку на съемки.

– Я должен поехать с тобой. Должен знать, что с тобой все будет в порядке.

– НЕТ! Ты что, с ума сошел? Что я, по-твоему, скажу маме, как представлю тебя?

– В смысле, как? Я твой муж!

– Да какой муж! Пожалуйста, давай перестанем это обсуждать. Ты не поедешь, и точка.

Уж точно не его я хотела знакомить со своей мамой после стольких лет разлуки. И точно я не хотела представлять его как мужа.

Найджел давно напрашивался на съемки со мной и часто мотался со мной на совместные обеды с Джерри. Тот был тоже от него не в восторге. Сейчас после моего отказа он попросту украл мой паспорт – а до отлета оставалось всего три дня. Уговоры на него не действовали, и я в полном отчаянии назначила встречу с Джерри:

– Представляешь, он паспорт мой украл и не отдает теперь.

Джерри закатил глаза и схватился за голову:

– Боже, как он уже надоел! Как только земля носит такого урода? Достал!

Он вместе с коллегами попытался поговорить с ним по-мужски:

– Слушай, Найджел, заканчивай этот цирк. Ты же взрослый человек. Мы почти закончили съемки, ты же не хочешь, чтобы все пошло прахом? Нам очень нужно, чтобы финал состоялся именно в Сомали, а потому мы обязаны отвезти Варис туда. Поэтому давай-ка ты…

Думаете, у них получилось? Нет! Он просто уехал с моим паспортом в Челтнем. Мне пришлось ехать к нему лично и уговаривать, но и это не помогло – он твердо стоял на своем и был согласен вернуть мне паспорт, только если мы возьмем его с собой. Я была в отчаянии – я не видела маму пятнадцать лет, и вот Аллах услышал мои молитвы. А я могу все потерять из-за какого-то упрямого психа.

– Найджел, как же ты не поймешь? Ты не можешь поехать туда просто так! Что ты собрался там делать, мешать всем? Я не видела маму пятнадцать лет, и ты сейчас отнимаешь у меня эту возможность!

– О, Варис, ты очень несправедлива ко мне!

Каким-то чудом мне удалось убедить его вернуть паспорт – взамен мне пришлось пообещать, что мы съездим в Африку после съемок. Уже только вдвоем. Я, конечно, бессовестно наврала ему и не особенно горжусь этим. Но с такими типами, как Найджел, увы, договариваться по-взрослому не очень получается.

Самолет привез нас в Галади, небольшую эфиопскую деревню на границе страны, куда стекались сомалийские беженцы, спасаясь от войны. Нас, должно быть, заметили еще издалека – когда самолет приземлился на раскаленном песке, вокруг уже все было усыпано людьми. Пообщаться с ними у нас не удалось – английского они не знали и говорили на незнакомом мне диалекте сомалийского.

Что со мной тогда творилось! Запах раскаленного воздуха и песка всколыхнул во мне все детские воспоминания. Я не могла больше стоять на месте и просто побежала куда глаза глядят.

– Варис, ты куда?

– Я сейчас, я скоро вернусь…

Я бежала и черпала ладонью землю, растирала ее в руках, жадно впитывала сухой горький аромат деревьев и воздух моего детства. Все эти чахлые растения, рыжие барханы были мне родными, и я не могла перестать любоваться. Вот где мой настоящий дом! Я присела под деревом, ощущая, как внутри меня радость борется с грустью. Как я жила без этого столько лет?

Когда я вернулась в деревню, выяснилось, что все идет не по плану. Та женщина, которую мы приняли за маму, ею не оказалась, а где искать мою настоящую, никто не знал. Телевизионщики приуныли – второй раз бюджет на поездку сюда им не выделят, а без съемок в Сомали не получится хорошего фильма.

Я была в отчаянии – я не видела маму пятнадцать лет, и вот Аллах услышал мои молитвы. А я могу все потерять из-за какого-то упрямого психа.

Мы обошли всю деревню и поговорили, наверное, с каждым ее жителем. Все нам очень сочувствовали, так что скоро слухи о нас распространились по всей округе. Вечером того же дня ко мне подошел пожилой мужчина:

– Помнишь меня?

– Честно говоря, нет.

– Ну как так? Я – Исмаил, я из племени твоего отца. Мы близкие друзья.

Тут-то я сообразила, что за человек стоит передо мной – последний раз я видела его еще ребенком.

– Я думаю, что знаю, где искать твою семью. Я смогу найти твою маму, только мне нужны деньги на бензин.

«Ну как вот я могу ему верить? Тут все хотят нас надуть. Сейчас дадим ему деньги, а его и след простыл».

– У меня есть грузовик, – продолжал тем временем Исмаил. – Конечно, он так себе…

Исмаил указал на грузовичок-пикап. Такой можно встретить только в двух местах на земле – в Сомали и на автомобильной свалке в Америке. У пикапа не было лобового стекла, а то, что со стороны пассажира, было все в трещинах. Не представляю, как он на нем ездил, ведь прямо в лицо ему лезли мошки и песок. От шин тоже почти ничего не осталось – они были почти лысыми. А кузов был помят так, будто по нему долбили дубинкой.

– Подожди немного, я посоветуюсь с остальными, – нерешительно сказала я и пошла искать Джерри.

– Вот этот человек – друг моего отца. Он говорит, что знает, где найти мою семью, и готов помочь нам. Но ему нужно дать денег на бензин.

– А верить ему можно?

– Да кто же знает? Но, кажется, это наш единственный вариант.

Мы дали Исмаилу денег, и тот тотчас скрылся в облаке пыли. Джерри печально смотрел ему вслед и был настроен очень пессимистично. У нас было только восемь дней, а потом за нами прилетит самолет. Мы не можем сказать пилоту: «Э-э-э, у нас тут еще дела есть, прилети попозже немного». У нас был четко продуман весь маршрут обратно и куплены билеты из Аддис-Абебы до Лондона. Задерживаться мы не могли и потому должны будем улететь, даже если не найдем маму.

Я, наоборот, была настроена очень позитивно – бродила по деревне и охотно общалась с людьми. Англичанам же неслабо досталось. На ночь они устроились в каком-то полузаброшенном доме с разбитыми окнами и, когда зажгли фонарь, тут же подверглись атаке местных насекомых. Взвыли они и от еды – парни питались консервированной фасолью, и скоро она уже в горле у них стояла.

Один местный пожалел бедняг и привел к ним молодого козленка – ребята были рады немного поиграться с ним. Через какое-то время сомалиец принес этого же козленка ободранным и гордо сказал: «Это вам на обед!» Они были сильно шокированы, но, чтобы не обидеть гостеприимство этого человека, смолчали. Вечером я одолжила котелок и сварила козленка с рисом.

– Варис, ты правда думаешь, что мы будем это есть?

– Конечно, а почему нет?

– Ох, Варис! Даже не предлагай. Как мы можем его есть – мы пару часов назад с ним играли.

Прошло три дня, а мамы с Исмаилом все не было. Джерри с каждым днем становился все тревожнее. Я пыталась убедить всех, что мама вот-вот приедет, но он и слушать не хотел. Я же была твердо уверена, что мама будет в деревне завтра ровно к шести.

Джерри и команда стали надо мной посмеиваться:

– Прямо ровно в шесть? Откуда ты знаешь? Ах, ну да – ты же Варис, великая предсказательница! Она может даже дождь напророчить!

Это они так смеялись, что я предсказывала дождь – но я же чувствовала запах, как тут не понять!

– Но дождь ведь пошел, правда?

– Да брось, совпало просто.

– Какие совпадения? Это мой дом, я знаю тут все! Это все наши инстинкты. Если бы не они, мы бы не выжили в пустыне.

Но они лишь продолжали хихикать.

– Ладно-ладно! Вот увидите! Готовьтесь – завтра ровно в шесть.

На следующий день я сидела и общалась с одной пожилой женщиной, когда к нам подлетел Джерри – примерно без десяти шесть.

– Ты не поверишь!

– Что такое?

– Похоже, приехала твоя мама. Но мы не уверены. Тот мужчина вернулся и говорит, что это она. Но мы-то не знаем, ты должна проверить.

Новость тут же облетела всю деревню – наша драма была главным событием за очень долгое время. Все просто сгорали от любопытства – это правда мать Варис или снова обман? Грузовик окружила огромная толпа людей, я еле протиснулась сквозь нее по узкой дорожке. Из грузовика Исмаила вышла женщина. Я не видела ее лица, но по тому, как она носила покрывало, сразу поняла, что это моя мама. Я подбежала и обняла ее:

– Мамочка!

– А я думала, что не доеду. О Аллах, такая поездка была, две ночи без передышки!

Я оглянулась на Джерри и рассмеялась:

– Да, это она!

– Какие совпадения? Это мой дом, я знаю тут все! Это все наши инстинкты. Если бы не они, мы бы не выжили в пустыне.

Я попросила Джерри, чтобы он разрешил нам с мамой побыть пару дней наедине, без камер. Общаться с мамой после стольких лет было сложно – оказалось, что я почти забыла сомалийский. Но что хуже всего, мы стали совершенно чужими. К счастью, наша радость помогла нам сблизиться и преодолеть пропасть, что появилась между нами за пятнадцать лет. Мама очень постарела за это время, и дорога действительно далась ей нелегко.

Отец не приехал – он ушел далеко в пустыню за водой еще до приезда Исмаила. Мама рассказала, что отец стареет, его подводит зрение. Когда мама уезжала вместе с Исмаилом, отца уже не было восемь дней, и она переживала, как бы он не заблудился. Мне было грустно это слышать – раньше отец без труда мог найти нас в самую темную ночь, даже если мы поменяли стоянку.

Зато с мамой приехали мой младший брат Али и один из двоюродных братьев, который сейчас гостил у нас. Али, правда, уже сложно было назвать младшим братом – он вымахал под два метра и сильно возвышался надо мной. Я все брала его за ручку, как маленького, а он возмущался:

– Варис, прекрати! Я уже взрослый! Жениться вот скоро буду.

– Ты женишься? И сколько же тебе лет?

– Не знаю. Но явно достаточно для того, чтобы взять себе жену.

– Да мне все равно, все равно ты мой младшенький братик, иди-ка ко мне… – шутливо причитала я и ерошила его волосы.

Двоюродный брат только потешался над нами.

– А тебя, между прочим, я шлепала по заднице и воспитывала! – напомнила я. Я всегда с ним нянчилась, когда семья приезжала к нам в гости.

– Да? А сейчас сможешь? – дразня и кривляясь, говорил он.

– А ну перестань, а то правда поколочу. До свадьбы не доживешь! – шутливо откликалась я.

Маму приютила одна местная семья в доме, а мы с Али спали под открытым небом, совсем как в старые добрые времена. Это было чудесно – мы лежали под звездами и полночи болтали обо всем на свете. Али сначала очень смущался, но потом признался мне:

– Знаешь, а я ведь очень скучал. Все ждал тебя, а ты не возвращалась и не возвращалась… Странно, что теперь мы оба взрослые.

Местные жители были очень приветливы, нас каждый день ждали куда-нибудь на ужин или на обед. Каждый старался получше нам угодить, познакомить с родственниками – и это не от того, что я какая-то там знаменитость. Никто даже и не знал, что я фотомодель. Просто я была «своей», такой же кочевницей, и сейчас, наконец, вернулась домой.

Мама – да благословит ее Аллах! – так и не поняла, чем я зарабатываю на жизнь. Я очень старалась все объяснить, но она все равно то и дело спрашивала:

– Подожди, вот еще раз. Что ты в итоге-то делаешь? Что такое «модель»?

Тогда кто-то из кочевников подарил маме тот самый экземпляр газеты Sunday Times, с моим портретом на обложке. Я ничуть не удивилась, что у кого-то он был – сомалийцы очень гордятся успехами своих соотечественников. Мама везде ходила с ним и показывала: «Это моя дочь, смотрите!»

Мама стеснялась только в первый вечер, но потом быстро взяла все в свои руки:

– Варис, ну и кто так готовит? А ну-ка отдай, я покажу тебе. Ты что, не готовишь себе сама?

Потом брат стал приставать ко мне с расспросами – а что я думаю про то, а про это? Я поддразнивала его: «Помалкивал бы ты лучше! Живете тут, в пустыне, и ничего не знаете. Ты даже не понимаешь того, о чем собрался спорить».

Мы спорили с ним часами. Я не хотела никого обижать, но думала так: если я не рассажу, то кто тогда?

Брак все еще оставался для меня очень больной темой. В моем сознании прочно укрепилась связь, что я потеряла свою семью и дом как раз из-за него.

– Вот как, значит? А ты зазналась! Приехала домой со своими европейскими привычками. Думаешь, все знаешь, раз на Западе живешь теперь?

– Да, я знаю не все. Но я много где была и многое видела – такого, о чем ты даже представить не можешь, живя в пустыне. Я знаю больше, чем то, как обращаться с коровой или козой. Могу и о других вещах поговорить.

– Ну и о чем, например?

– А вот, например, природа. Вы сами губите ее, вырубая подряд все деревья. Вы даже молоденькие деревья пускаете на загоны для скотины. А так нельзя!

– О чем ты? Не пойму?

– Ну, понимаешь, сейчас вокруг пустыня только потому, что мы вырубили все деревья.

– Варис, ну что ты городишь! Пустыня здесь потому, что редко бывают дожди. На севере вот есть дожди, так и там и растительности больше.

– Наоборот! Там идут дожди, потому что там есть лес. А вы срубаете каждую ветку, поэтому леса у нас никогда не будет.

И если в подобных вопросах они еще могли со мной согласиться, то касаемо одного у всех членов семьи было одно-единственное верное мнение:

– Варис, а почему ты до сих пор не замужем?

Брак все еще оставался для меня очень больной темой. В моем сознании прочно укрепилась связь, что я потеряла свою семью и дом как раз из-за него. Я понимала, что отец действовал из лучших побуждений, но вместе с тем он поставил меня перед мучительным выбором: подчиниться и погубить свою жизнь замужеством со стариком или спастись, но при этом оставить все, что мне дорого. Моя свобода дорого мне обошлась, и я надеюсь, что мне никогда не придется заставлять своего ребенка принимать такое ужасное решение.

– Мама, ну разве все должны быть замужем? Это что, обязанность? Я добилась успеха, стала независимой, сильной. Я тебе так скажу: я не вышла замуж просто потому, что не встретила еще достойного мужчины. Вот когда найду такого, тогда и подумаю.

– Ну а я внучат хочу.

И тут они все втроем на меня накинулись.

– Да ты старая уже просто! – вклинился двоюродный брат. – Тебя просто никто в жены не берет, потому что ты старая… – И покачал головой, подтверждая, что никто не захочет брать в жены женщину двадцати восьми лет.

Я возмутилась:

– Послушай, а почему обязательно нужно выходить замуж насильно? Вот вы вдвоем, почему решили жениться? Готова поспорить, что вас просто заставили.

– Нет, все не так! – не согласились они оба.

– Ладно, допустим. Но это только потому, что вы мужчины. А у женщин никто и не спросит. Считается, что я должна делать то, что вы скажете. Так вот я считаю, что это просто бред!

– Варис, ну-ка помолчи, – рассердился брат.

– И ты помолчи!

За два дня до отъезда Джерри сказал, что пора начинать съемки. Мы смогли снять несколько кадров меня с мамой, но она осталась не в восторге. Камера ей решительно не нравилась.

– Варис, ну что это за штука? Пусть уберет ее от моего лица, чего он тычет. Он смотрит на кого, на тебя или на меня?

Я старалась успокоить ее:

– Мама, он смотрит на нас обеих.

– Ага, так скажи ему, что я вот не хочу на него смотреть. Он меня не слышит, что ли?

Еще один день мы потратили на то, чтобы снять, как я в одиночестве бреду по пустыне. Эти сцены дались мне очень тяжело, я еле сдержала слезы. Мы также сделали несколько кадров того, как я пою верблюда из колодца – мы наткнулись на мальчика со стадом. Накануне отъезда местные женщины сделали мне подарок и накрасили ногти хной – со стороны это выглядело так, будто я вляпалась в свежую коровью какашку. Но я чувствовала себя царицей – это древний ритуал, которым подчеркивают красоту женщины. Обычно так разрисовывают только невест. А вечером мне устроили настоящий пир с танцами и песнями.

На утро я специально встала пораньше, чтобы позавтракать с мамой. Я спросила, не хочет ли она уехать со мной, жить в Англии или в США.

– Детка, но что же я там буду делать?

– Я как раз хочу, чтобы ты ничего там не делала. Ты столько тяжело трудилась за свою жизнь, пришло время отдохнуть, просто наслаждаться жизнью.

– Нет, я не могу уехать. Как я брошу отца? Он стареет, ему нужна моя поддержка. А еще мне о детях нужно заботиться…

– Мама, ну какие дети! Мы все взрослые уже.

– А я о детях твоего отца. Помнишь ту, как же ее звали, не помню… Ну, вторую жену?

– Еще бы я ее не помнила!

– Так вот, она родила пятерых детей. И не выдержала в какой-то момент, сбежала. Не знаю, то ли наша кочевая жизнь была для нее слишком трудной, то ли с отцом не поладила. В общем, не слышно про нее ничего.

– Мамочка, ну как же так? Ты уже не такая молодая, чтобы трудиться, как раньше. В твоем возрасте не хватало еще с малышами носиться!

Накануне отъезда местные женщины сделали мне подарок и накрасили ногти хной. Я чувствовала себя царицей – это древний ритуал, которым подчеркивают красоту женщины.

– Ну а что же поделать, отцу без меня никак сейчас. Да и не умею я сидеть сложа руки, Варис. Я столько лет работала, что просто не могу перестать. Если я прекращу работать, то тут же состарюсь и умру. Или с ума сойду. Ты лучше, если хочешь мне помочь, купи мне домик в Сомали. В старости поселюсь там спокойно. Я не могу уехать отсюда, это моя родина.

Я крепко обняла маму:

– Мамочка, я так тебя люблю! Я еще вернусь, слышишь? Я обещаю тебе, что вернусь…

Она улыбнулась и помахала мне на прощание рукой.

В самолете я дала волю слезам. Я ведь не знала, получится ли у меня еще раз увидеть маму. С моего прошлого обещания прошло целых пятнадцать лет. Сквозь слезы я разглядывала в иллюминатор удаляющуюся деревню, а операторы снимали меня крупным планом.

16

Нью-Йорк

Документальный фильм BBC вышел весной 1995 года под названием «Кочевница в Нью-Йорке». Я и правда все это время оставалась кочевницей – постоянно ездила из страны в страну на съемки. Квартиры у меня нигде не было, я либо жила в отелях, либо гостила у друзей. Путешествовала всегда налегке, а немногие вещи, что у меня были – пара книг, фотографий и дисков, – хранились у Найджела. Чаще всего я работала в Нью-Йорке и жила, соответственно, тоже. Как-то я даже снимала однокомнатную квартирку в Сохо. Позже у меня появились квартира в Гринвич-Виллидже и дом на Западном Бродвее.

Но ни в одном из этих мест я не чувствовала себя комфортно. Дом на Бродвее вообще доводил меня до белого каления. Его стены пропускали абсолютно все звуки – проезжал автомобиль, и дом трясся. А на углу к тому же была пожарная часть, и каждую ночь я слушала чарующие звуки сирены. Выспаться было просто невозможно. Я промучилась так девять месяцев, а потом плюнула и вновь вернулась к привычному кочевому образу жизни.

Но все-таки я понимала, что пора немного изменить образ жизни, осесть. В тот сезон я приняла участие в парижских показах, пропустила Лондон и отправилась отдыхать в Нью-Йорк. Пока я подыскивала себе квартиру, я остановилась у одного из самых моих близких друзей, Джорджа. Как-то вечером у него в доме мы отмечали день рождения Люси, его подруги. В какой-то момент Люси предложила выехать в город, отпраздновать в ресторане, но Джордж отказался, потому что должен был рано идти на работу. Я согласилась составить ей компанию.

Мы вышли из дома и просто побрели, размышляя, где можно сесть. На Восьмой авеню я остановилась напротив дома, где была моя старая квартира.

– Смотри, я вот тут когда-то жила, наверху. А внизу играют джаз. Там очень хорошая музыка, но внутри я ни разу не была. Давай зайдем ненадолго?

– Ой, нет, я хочу в «Неллз» пойти.

– Да брось, пойдем! Просто посмотрим. Я обожаю такую музыку. И потанцевать там сможем.

Люси очень неохотно, но согласилась. Клуб был маленький и уютный. Я уверенно прошла через весь ресторанчик и подошла прямо к сцене. Сразу же я обратила внимание на ударника, он очень круто играл и здорово выглядел на фоне всего этого антуража. И прическа у него была что надо – пышные афро, которое носят настоящие поклонники фанка. Я повернулась к Люси и сказала:

– Давай останемся на немного? Присядь пока, выпей.

Группа играла очень зажигательно, и я просто не смогла удержаться и пустилась в пляс. Сначала ко мне присоединилась Люси, а потом и все остальные посетители встали с мест и заплясали вместе с нами. Запыхавшаяся и разгоряченная, я подошла к барной стойке выпить чего-нибудь и обратилась к женщине, стоявшей рядом:

– Вот это я понимаю музыка, да? А кто они такие?

– Они вольные птицы, сам по себе каждый. Вот тот, на саксофоне, мой муж.

– Понятно, а про ударника не знаете ничего?

– Про него не подскажу, извините. – Она промолчала и неожиданно улыбнулась.

Через пару минут оркестр вышел со сцены на небольшой перерыв. Когда ударник проходил мимо нас, она просто схватила его за рукав и сказала:

– Извините, моя подруга очень хочет с вами познакомиться.

– Правда? И где она?

– А вот.

– А я не думала, что вы такой грубиян. Я с вами разговаривала, а вы просто развернулись и ушли. Разве так делается?

На этих словах немного подтолкнула меня вперед. Я так и обалдела, такого со мной еще не было. Немного помолчав, я начала с ним разговор:

– Привет! У вас отличная музыка.

– Спасибо.

– А как тебя зовут?

– Дейна, – ответил он растерянно и огляделся.

– М-м, вот как.

И все, он пошел дальше! Но я не собиралась отпускать его просто так. Я подошла к столику, где он отдыхал с группой, подвинула стул и нагло уселась рядом. Ударник, увидев меня, чуть не свалился. И тут я начала:

– А я не думала, что вы такой грубиян. Я с вами разговаривала, а вы просто развернулись и ушли. Разве так делается?

Какое-то время он растерянно смотрел на меня, а потом громко расхохотался.

– Хорошо, а тебя как зовут?

– А какая теперь разница? – гордо ответила я.

В конце концов мы разговорились и обсудили просто все на свете, пока он не сказал, что ему пора вернуться на сцену.

– Ты ведь не уходишь еще? Ты здесь с кем?

– Я с подругой пришла, вот она сидит.

Во время следующего перерыва Дейна подошел ко мне и сказал, что скоро их выступление заканчивается и, если я не против, мы могли бы пойти куда-нибудь еще. Мы немного поболтали, и я предложила ему выйти на улицу:

– Слушай, здесь так накурено, дышать нечем. Не против, если мы немного подышим на улице?

– О’кей, давай посидим на ступеньках.

Мы вышли из подвальчика, и вдруг Дейна замер.

– Слушай, я хочу тебя обнять. Можно? Разрешаешь?

Я посмотрела на него так, словно мы уже сто лет знакомы и ничего более естественного, чем эта просьба, и быть не могло. Я крепко-крепко к нему прижалась, и тут меня словно током поразило – это он. Точно такое же чувство у меня было, когда я услышала о поездке дяди в Лондон или когда узнала о работе фотомодели. Этот застенчивый ударник с дикой афро-прической и есть тот самый.

В тот вечер мы уже никуда не пошли, потому что было поздно, но зато обменялись телефонами, и я попросила позвонить мне завтра.

– С утра я буду на работе. Позвони мне ровно в три, хорошо?

Я хотела проверить, позвонит ли он мне ровно во столько, во сколько сказала я.

Телефон зазвонил в двадцать минут четвертого.

– ТЫ ОПОЗДАЛ!

– Да, прости пожалуйста. Пообедаешь со мной?

Мы встретились в маленьком кафе в Гринвидж-Виллидже и вновь не могли наговориться. Сейчас, когда я знаю его очень хорошо, я понимаю, как для него это было нетипично – с незнакомцами он обычно очень молчалив. В конце вечера у меня промелькнула в голове очень странная мысль, от чего я расхохоталась.

– Над чем ты смеешься?

– Да так просто, не обращай внимания. Если я тебе расскажу, то ты решишь, что я чокнутая.

– Да расскажи, не стесняйся! Я и так думаю, что ты с приветом.

– Ну раз так: я собираюсь завести с тобой ребенка.

В глазах Дейны явно читалось: «Да, она и правда ненормальная».

– Понимаю, что ты удивлен. Но мне почему-то захотелось тебе это сказать. Забудь, считай, что этого не было.

Позднее Дейна признался, что в тот момент был готов бежать куда глаза глядят. Он думал: «Да уж, от этой дамочки нужно точно держаться подальше. Встречаться с ней нельзя. Она по-любому такая же чокнутая, как та маньячка из «Рокового влечения».

Дейна проводил меня домой, но был очень молчалив и задумчив. Я очень злилась на себя – это же надо быть такой идиоткой, чтобы сморозить такое на первом свидании! Но в тот момент мне это казалось чем-то очень обычным, все равно что о погоде поговорить. В общем, Дейна не звонил мне целую неделю, и кто бы мог осудить его за это? Я в конце концов не выдержала и решила набрать сама.

Я крепко-крепко к нему прижалась, и тут меня словно током поразило – это он. Этот застенчивый ударник с дикой афропрической и есть тот самый.

– Ты где сейчас? – спросил он.

– У знакомого. Сходим куда-нибудь?

– О боже, да, конечно! Пойдем пообедаем.

– Я тебя люблю.

– И я тебя люблю.

Я в ужасе повесила трубку. Хотела быть паинькой и не болтать ничего лишнего, а сама взяла и вывалила признание в любви незнакомому мужчине. «Я тебя люблю» – ну и бред. Я не понимала, что со мной происходит. Обычно, когда мужчина проявлял ко мне интерес, я бежала прочь. Скрывалась со всех радаров. А тут сама начала преследовать мужчину, которого едва знаю. Я впервые почему-то захотела отношений и шла напролом.

Мы встретились в кафе и снова бесконечно обсуждали все подряд. Через две недели я переехала к нему в Гарлем. Через полгода мы решили, что хотим пожениться. Примерно через год Дейна как-то сказал мне:

– Знаешь, мне почему-то кажется, что ты беременна.

– Да упаси Аллах! Ты почему так считаешь?

– Ладно, чего спорить, пошли в аптеку.

Я пыталась спорить, но он был непреклонен. Мы купили тест, и результат оказался положительным.

– Ты ведь не веришь этой дурацкой коробке, верно? – сказала я, указывая на упаковку тестов.

– Сделай еще один.

И снова положительный. Меня, конечно, немного подташнивало какое-то время, но я связывала это с приближением месячных. Правда, в этот раз я чувствовала себя хуже, чем обычно. Но нет, это не могло быть из-за беременности! Я решила обратиться к доктору – почему-то я решила, что непременно заболела чем-то страшным. Я объяснила ему симптомы, и он взял у меня кровь на анализы. Три дня от него ничего не было, и я начала паниковать: «Ну, точно. Я больна чем-то страшным, и он оттягивает разговор».

В один из дней я пришла домой, и Дейна сказал, что мне звонил доктор, но передавать ему ничего не стал, а попросил предупредить, что наберет мне завтра снова около одиннадцати или двенадцати. Та ночь была самой долгой в моей жизни – я без конца ворочалась и размышляла о своей судьбе. Неужели мне суждено умереть от какой-то болезни?

Утром я буквально сидела у телефона. Наконец раздался звонок:

– Варис, у меня для вас новость. Вы теперь не одна.

Ну да, конечно! Не одна, а с огромной опухолью!

– Ой-ой, что вы имеете в виду?

– Вы беременны. Уже третий месяц.

Я тут же будто оказалась на седьмом небе. И Дейна очень обрадовался, что скоро станет отцом. Мы с ним почему-то сразу решили, что будет мальчик, но когда я ходила на УЗИ, то попросила женщину не раскрывать мне пол ребенка. Хотелось, чтобы это был сюрприз.

Мы тогда, конечно, еще не были женаты – за мной все еще мертвым грузом тянулся фиктивный брак с Найджелом. Я была на пятом месяце беременности, когда мы с Дейной решили вместе поехать в Лондон и попытаться решить этот вопрос. Как назло, я тогда все еще страдала от утренней тошноты, да и к тому же простуду схватила, так что первые два дня я приходила в себя после дороги. Наконец, на третий день я решилась позвонить Найджелу. Он сказал, что тоже простудился и потому не может ни с кем видеться. Нам пришлось ждать еще почти неделю, пока Найджел наконец созрел для разговора с нами. Я позвонила ему и попросила нас встретить.

– Я буду с Дейной. И это не обсуждается. Постарайся не закатывать сцены по этому поводу, хорошо?

– Нет, я не хочу его видеть. Это его не касается, только нас.

Та ночь была самой долгой в моей жизни – я без конца ворочалась и размышляла о своей судьбе. Неужели мне суждено умереть от какой-то болезни?

– Найджел, послушай…

– Мне плевать на твоего Дейну! Он вообще никак не касается нашей ситуации.

– Да вот как раз нет. Он мой жених. Я собираюсь выйти за него замуж. Я ношу его ребенка, понимаешь? Мы должны обсудить это все вместе.

– А я не желаю видеть его!

Найджел твердо вбил себе в голову, что приеду я в итоге одна. Он ждал на перроне, прислонившись к столбу, и, как обычно, курил. Выглядел он ужасно – лохматый, с кругами под глазами.

– А вот и он, – сказал я Дейне. – Постарайся сдерживаться, хорошо?

Мы не успели подойти, как он начал орать:

– Я же ясно выразился, что не желаю его видеть! Я же ясно сказал, верно? Ты что, не поняла меня? Мне кажется, это очень легко. Я хочу разговаривать только с тобой.

Дейна вмешался:

– Послушай, не нужно разговаривать в таком тоне. Ни с ней, ни со мной. Чего ты мнешься? Ты хочешь поговорить с ней наедине? А я вот не хочу этого. Будешь нарываться, я тебе задницу надеру, понял ты?

Найджел, похоже, испугался, потому что вмиг сделался бледнее обычного.

– Но в моей машине нет места…

– А мне плевать на машину! Такси возьмем.

Но Найджел уже направился к своему автомобилю, крикнув нам:

– Ну нет, я так дела не делаю.

Он сел в салон и промчался мимо нас. Мы ошарашенно переглянулись и решили, что лучше всего сейчас остановиться в гостинице поблизости. К счастью, рядом с вокзалом как раз была такая – ужасная дыра, конечно, но тогда нас меньше всего волновали такие мелочи. Мы закинули вещи и пошли было пообедать, но нам кусок в горло не лез.

Утром я вновь попыталась связаться с Найджелом:

– Мне нужно просто забрать вещи, хорошо? Ты можешь даже не заморачиваться, я сама все сделаю. Просто отдай их мне, и покончим с этим.

Не тут-то было. В итоге нам пришлось перебраться в гостиницу получше, потому что переговоры с Найджелом явно затягивались. Как только мы устроились на новом месте, я позвонила ему снова:

– Найджел, ты ведешь себя по-скотски! Зачем? Мы с тобой уже столько лет решаем этот вопрос, и ты прекрасно знаешь мое мнение. Уже лет семь мы это обсуждаем. Давай заканчивать это все.

– Да-да, хорошо. Ты хочешь со мной увидеться – я не против, пожалуйста. Но только без него. Я даже за тобой заеду. Но если я увижу, что он где-то рядом, то я разворачиваюсь. Я согласен на встречу только на таких условиях.

Мне очень не хотелось, но по-другому решить вопрос с разводом у нас бы не получилось. Пришлось согласиться.

– Дейна, давай попробуем поступить так: я сама постараюсь разобраться.

– Хорошо, если ты думаешь, что это поможет. Но мне вся эта затея очень не нравится. Если он тебя тронет хоть пальцем, ему не жить.

Я попросила Дейну быть все время в отеле – вдруг мне понадобится помощь.

В условленное время за мной заехал Найджел и отвез в домик, который он снимал.

– Найджел, пойми меня. Я нашла мужчину, которого полюбила. За которого хочу выйти замуж. От которого я скоро рожу ребенка. По-моему, пора тебе попрощаться с фантазиями, будто между нами что-то есть. Давай разойдемся по-хорошему. Я хочу начать все процессы, связанные с разводом, на этой же неделе.

– Ну что ж. Для начала я не дам тебе развод, пока ты не вернешь мне деньги, которые задолжала.

– Э-э-э, что? Это разве я тебе должна? Ты что, забыл, кто все эти годы содержал тебя?

– Все деньги я потратил на твое содержание.

– На мое содержание? Да я же здесь не жила. Хорошо, я готова заплатить тебе, если это поможет делу. Сколько тебе нужно?

– Как минимум сорок тысяч фунтов стерлингов.

– Что? Откуда у меня такие деньги?

– А мне все равно. Не колышет меня это, понимаешь? Дела вот такие: ты должна мне денег. И пока ты не вернешь мне их, я и пальцем не пошевелю. Не дождешься развода. Я просто так свободу тебе не подарю. Из-за тебя я продал дом!

– Дом ты продал потому, что не мог оплачивать ипотеку. А мне надоело оплачивать ее за тебя. Ты же не работал! Ты не хотел работать!

– Ты о чем толкуешь? Какая работа? В «Макдоналдс» идти нужно было?

– Можно и туда. Не вижу ничего плохого в этом. Какая разница?

– Ну, это работа не для меня.

– О Аллах! Какой же ты никчемный! Какая же работа подошла бы тебе?

– Мое призвание – защищать природу.

– Я устроила тебя в «Гринпис», и что? Ты и этот шанс профукал! Во всем виноват только ты, тут и спорить не нужно. И не получишь ты моих денег! Ни за что такой бездарь не будет больше тратить мои деньги. И подавись ты паспортом, хоть в задницу засунь. У нас фиктивный брак, мы не жили как муж и жена.

Ты – моя законная жена, и будешь ею всегда. Я никогда не разведусь с тобой. А ребенок твой будет незаконнорожденным.

– Нет, это неправда. Закон говорит обратное. Ты – моя законная жена и будешь ею всегда. Я никогда не разведусь с тобой. А ребенок твой будет незаконнорожденным.

Я внимательно смотрела на Найджела. Вся жалость, которая у меня к нему когда-то была, сменилась на ненависть. Когда я выходила за Найджела, я была уверена, что, если что, мне сможет помочь Жюли, его сестра. Она ведь была моей близкой подругой. Но бедняжка Жюли уже давно лежит в психиатрической клинике. В последний раз, когда я навещала ее, она бормотала что-то несвязное про то, что на нее кто-то охотится и хочет ее убить. Теперь, смотря на Найджела, я понимала, что безумие в их семье передавалось по наследству.

– Найджел, я в любом случае добьюсь развода. Неважно, согласен ты или нет.

Около минуты он грустно смотрел на меня, а потом сказал:

– Что ж, если ты меня бросаешь, то у меня остается только один выход. Я сначала убью тебя, а потом и себя.

– За мной сейчас приедет Дейна. На твоем месте я бы не нарывалась.

Я блефовала. Ситуация начала выходить за привычные рамки – Найджел дошел до ручки, и пора было сматываться. Я наклонилась, чтобы поднять с пола сумочку, как вдруг Найджел со всей силы толкнул меня в спину. Я с размаху влетела сначала в музыкальный центр, а потом рухнула на пол, успев перевернуться на спину. Ребенок! Меня парализовал страх от того, что я могла навредить ему. Немного отлежавшись, я медленно поднялась на ноги.

– Ах, черт! Ты не ушиблась?

– Нет, Найджел, все нормально.

Он помог мне подняться и подал куртку. Я старалась сохранять спокойствие, но нервы у меня были на пределе.

– Давай я отвезу тебя. Садись! – Он снова начал злиться.

Он вел машину, а я в это время думала о том, что сейчас Найджел способен на все, что угодно. Если он толкнул меня, то ему ничего не стоит сбросить машину со скалы или вылететь на встречную полосу. Найджел тем временем орал как ненормальный, проклиная меня и Дейну. Я пристегнула ремень и старалась не шевелиться и не смотреть в его сторону – кто знает, что его спровоцирует. Вообще, я хорошо дерусь, и, не будь я в положении, хорошо бы по нему прошлась.

Когда мы подъехали к отелю, у него начался новый приступ агрессии. Он орал:

– Что, так и будешь молчать все время? И не скажешь мне ничего? Я столько сделал для тебя!

Остановив автомобиль, он сам открыл дверь с моей стороны и вытолкнул меня из салона. Моя нога застряла внутри, я кое-как успела выскочить и пулей полетела в номер, захлебываясь в слезах.

Дейне я, конечно, не стала ничего рассказывать. Я не сомневалась в правдивости его угрозы – он бы точно убил его.

– Варис, что случилось, что он сделал?

– Ничего нового. Просто, как всегда, вел себя как скотина. Вещи отдавать не хочет.

– Ой, только и всего? Забудь об этом, не трать силы на такие мелочи.

Оставаться в Лондоне дальше было бессмысленно, и мы первым же рейсом вернулись домой.

Уже на последнем месяце беременности со мной связался один африканский фотограф и предложил съемку в Испании. Я чувствовала себя прекрасно и решила, что легко перенесу полет. Я знала, что после шестого месяца летать уже не рекомендуется и меня могут не пустить, поэтому я оделась посвободнее и успешно попала в самолет. В Испании мы сделали чудесные снимки для Marie Claire.

Потом я совершила еще один перелет. Уже на последних неделях я отправилась в Небраску, к родителям Дейны. Мы решили, что на первых порах их помощь очень пригодится. Дейна тогда работал в клубах Нью-Йорка и планировал прилететь через неделю после меня. Вскоре после приезда я почувствовала странные боли в животе. Они были не сильные, и я решила никого не беспокоить. Но утром они усилились. Тогда я подумала, что вдруг дело не в желудке. Что, если мне пора рожать? Я решила позвонить матери Дейны и проконсультироваться с ней.

Сейчас Найджел способен на все, что угодно. Если он толкнул меня, то ему ничего не стоит сбросить машину со скалы или вылететь на встречную полосу.

– Понимаете, у меня странные боли, то прихватит, то отпустит. Они начались вчера утром, но сейчас очень усилились. Даже представить не могу, что я такого умудрилась съесть.

– О боже, Варис, да это схватки у тебя!

Я очень обрадовалась и совсем не боялась – я была полностью готова к рождению ребенка. На эмоциях я позвонила Дейне:

– Кажется, я рожаю.

– ОЙ! Не вздумай без меня, ты что! ПРИДЕРЖИ МАЛЫША! Я уже мчусь на рейс.

– Ага, как ты себе это представляешь? Прилетай и сам его держи, умник. Вот придумал!

Чем только эти мужчины думают, ну и ну. Я, конечно, хотела бы, чтобы Дейна застал рождение нашего ребенка. Его мама тем временем пригласила из больницы акушерку, чтобы она осмотрела меня. Та все подтвердила и велела двигаться, чтобы матка раскрылась. Я решила, что раз хочу дождаться Дейны, то должна делать ровно наоборот – лечь.

Я люблю Дейну, но в тот момент мне хотелось пристрелить его. Я мечтала умереть, но сначала убить этого идиота.

Дейне удалось прилететь только следующим вечером. Схватки к тому времени длились у меня уже трое суток. Отец поехал встречать сына в аэропорту, а мы с матерью в это время решили отправиться в больницу. Терпеть мучительные схватки и ждать было совершенно невыносимо. Уехать мы не смогли, потому что автомобиль забрал отец Дейны. Вы бы видели их лица, когда мы вместо объятий встретили их криками: «Обратно в машину, живей! В больницу!» Попали мы туда только к десяти вечера. На утро я все еще мучилась со схватками в родильном зале.

Все это время вокруг меня суетился будущий папаша и давал дурацкие советы:

– Дыши сильнее, медленнее, ложись, сиди, ходи…

– УБЕРИТЕ ЭТОГО ИДИОТА КУДА ПОДАЛЬШЕ ОТСЮДА!

Я люблю Дейну, но в тот момент мне хотелось пристрелить его. Я мечтала умереть, но сначала убить этого идиота.

Ребенок родился в полдень. Во время родов я была очень благодарна лондонскому доктору, который в свое время расшил меня – даже не представляю, что со мной было бы, если бы не он. Три дня мучений, девять месяцев ожиданий, и вот он, мой крошка! Мы, как и предполагали, стали родителями мальчика. Он был невероятный красавчик – черные шелковистые волосики, крошечный ротик, длинные пальчики. И легкий, как перышко – всего два килограмма двести. И он не поприветствовал этот мир криком, как многие младенцы, – он ахнул. С самых первых минут жизни и до сих пор он демонстрирует невероятное любопытство и жадность к изучению мира.

Я назвала сына Алики, что на сомалийском означает «могучий лев», хотя в тот момент он был скорее похож на маленького кудрявого амурчика. Я заранее попросила врачей, чтобы они сразу положили ребенка мне на грудь, пусть даже он будет весь липкий, скользкий и в крови. С первым же прикосновением малыша вся боль последних трех дней мгновенно исчезла. Осталась только радость.

Рождение сына перевернуло всю мою жизнь с ног на голову. Я перестала относиться серьезно к вещам, которые раньше могли расстроить или разозлить меня. Оказалось, что все это ерунда. Единственно важна лишь жизнь, дар жизни, и я благодарна своему сыну за то, что я смогла познать эту истину.

17

Посол

В Сомали женщина, ставшая матерью, становится объектом особого уважения, потому что подарила миру еще одно живое существо, приобщилась к дару жизни. Когда родился Алики, я тоже стала «матушкой» и завершила путь превращения в женщину, который начался с моего обрезания. В тот момент я прониклась еще большим уважением к матери. Какой силой духа нужно обладать, чтобы терпеливо сносить все испытания просто потому, что ты родилась женщиной. Живя на Западе, я изо всех сил старалась делать все, что от меня требуется, и иногда казалось, что я тружусь на пределе своих возможностей. Я драила полы «Макдоналдса», хотя чуть ли не умирала от болезненных месячных. Я прошла через операцию, чтобы вновь обрести способность нормально ходить в туалет. Девять месяцев я вынашивала ребенка и носилась с животом по лестницам и метро с одного конца города на другой. Трое суток я мучилась от схваток, думая, что умру прямо в родильном зале.

Но я еще легко отделалась. Точно легче девочки, что шла много километров по пустыне в поиске воды для своих козочек, в то время как ей хотелось просто свернуться калачиком и умереть от боли. И точно легче женщины, которую вновь зашивают после родов, словно кусок тряпки, лишь бы она оставалась доступной только мужу. И легче беременной женщины, скитающейся по пустыне, пытаясь найти немного еды для остальных одиннадцати детей. Или зашитой женщины, что в одиночку рожает в пустыне, без чьей-либо помощи или поддержки. Какая судьба уготована ей? Увы, ответ известен – она истекает кровью в глуши, и счастье, если первой ее найдет муж, а не гиены.

С возрастом я узнала, что не одинока в своем горе. Мои проблемы со здоровьем знакомы миллионам женщин, которые, как и я, прошли через процедуру обрезания. Большинство из них, ведомые невежеством, проводят в боли большую часть своей жизни. Им неоткуда ждать помощи – кому нужна нищая женщина из пустыни? Но кто-то все-таки должен о них позаботиться, дать им голос, который у них отняли. И раз я, кочевница, смогла вырваться, то помочь им – мой долг.

Я часто думаю о всех невероятных совпадениях, что выпали на мою долю, и не могу найти им объяснения. Однако я верю в то, что это не просто случайность. Каждый из нас приходит в этот мир с особым предназначением. Аллах спас меня от льва в пустыне, и с того самого момента я твердо знаю, что спасена не просто так. У Аллаха есть на меня планы.

Не так давно со мной связалась журналистка из журнала Marie Clare. Перед встречей я долго думала, что конкретно хочу рассказать в этой статье. Познакомившись с Лорой (так ее звали), я ни капли не сомневалась в том, о чем буду с ней разговаривать.

– Я пока что не знаю, какую историю вы хотите от меня услышать, но могу вам сказать, что про мою карьеру и жизнь модели – и многих других моделей – писали уже сотни раз. Я готова рассказать вам настоящую историю, жизненную, если вы пообещаете опубликовать ее.

– Даже так? Интересно. Я сделаю все, что в моих силах, – сказала она и включила диктофон.

И я начала свою историю обрезания. Где-то на середине рассказа она не выдержала, выключила диктофон и расплакалась.

– Боже, что с вами?

– Варис, это же просто чудовищно! Я не могу поверить, что все это реально в наши дни.

– В этом все и дело. Но на Западе никто не знает об этом. Как думаете, отважится ваш глянцевый журнал опубликовать такую историю?

– Варис, я обещаю вам, что со своей стороны сделаю все возможное, чтобы этот материал увидел свет. Финальное решение останется за руководством, но я очень постараюсь.

Мои проблемы со здоровьем знакомы миллионам женщин, которые, как и я, прошли через процедуру обрезания. Большинство из них, ведомые невежеством, проводят в боли большую часть своей жизни.

На следующий день я чувствовала растерянность и стыд. Мой самый главный секрет напечатают огромным тиражом! Не все мои близкие подруги знают о трагедии, случившейся со мной в детстве. Но теперь ничего не поделаешь, будь что будет. Я готова к последствиям, и пусть даже пострадает мое чувство собственного достоинства – плевать. Я и так частенько задвигала его на задний план. Однако меня волновало мнение соотечественников. Что подумают обо мне сомалийцы? Готова была поспорить, что я получу шквал возмущений: «Как ты смеешь так отзываться о наших традициях? Стыд потеряла? Что, думаешь, если живешь на Западе, то ты умнее всех?»

После долгих размышлений я решила, что сделала все правильно. Во-первых, меня саму очень сильно волнует эта тема. Я до сих пор лечусь от разных последствий обрезания, но самое страшное, что я никогда не смогу получить удовлетворения от секса. Меня оставили на всю жизнь калекой, и от этого мне очень грустно. Встреча с Дейну изменила меня – я наконец влюбилась и захотела физического контакта с мужчиной, я хотела понять, каково это. Увы, я никогда не смогу познать это до конца. От секса с мужем я получаю только моральное удовлетворение, потому что я люблю его.

Всю жизнь я пытаюсь понять, что за причины толкают людей творить такое. Возможно, я смогла бы принять это, если бы нашла хотя бы один убедительный аргумент. Но их не было. Чем больше я об этом думала, тем абсурднее и возмутительнее казался мне этот страшный обряд. Мне хотелось выговориться кому-то, поделиться болью, копившейся годами. Но рядом не было ни одного человека, способного понять меня – ни мамы, ни сестер. Я не люблю слово «жертва», но именно ею я была, когда цыганка пилила мои гениталии тупым ножом. Сейчас я выросла и могу постоять за себя и за других маленьких девочек.

Я заранее настроила себя не обращать внимания на осуждение и неприязнь. Плевать. Я должна рассказать о том, что этот обряд – реальность, в которой ежегодно умирают и страдают тысячи женщин. У меня не получится изменить свою жизнь, но, возможно, удастся помочь кому-то избежать такой участи. Я хотела, чтобы статья в Marie Clare породила хор голосов и оглушила тех, кто настаивает на соблюдении этой традиции.

Так и случилось – Лора проделала блестящую работу, а Marie Clare совершил невероятно смелый поступок, согласовав такой провокационный материал. Мое интервью, вышедшее под заголовком «Трагедия женского обрезания», вызвала колоссальную шумиху. Редакция и офис организации «Равенство без промедления» были буквально завалены письмами со словами поддержки.

На следующий день я чувствовала растерянность и стыд. Мой самый главный секрет напечатают огромным тиражом!

В мартовском номере Maria Clare я прочитала статью об обрезании женщин и до сих пор не могу отойти от нее. Я никак не могу поверить, что человек может быть настолько жесток, чтобы забыть об уважении к той половине человечества, которую Господь задумал как верную помощницу и спутницу для мужчины. «И полюбит человек жену свою». Даже люди, не знающие Бога, не могут не понимать, насколько плохо совершать поступки, которые калечат или убивают другого. Тем более женщину. Как они могут снова и снова относиться так к своим женам, дочерям, сестрам?

Этому нужно срочно положить конец! Каждый раз, когда я думаю о том, в каком жестоком мире мы живем, у меня наворачиваются на глаза слезы. Я уверена, что World Vision или любая другая просветительская организация должна вести просветительскую работу с этими людьми и объяснять, какими могли бы быть их брак и интимная жизнь, если бы они следовали Божьему замыслу. Каждая часть тела женщины дана им не просто так – так же, как и мужчин.

Или вот такое письмо:

Только что прочитала вашу статью о модели Варис Дирие. Я глубоко потрясена тем, каким страданиям подвергают маленьких девочек. Сложно поверить, что это действительно происходит в двадцатом веке. Это настоящий садизм!

Традиции – это хорошо, но этой точно нужно положить конец. Если бы хоть один мужчина прошел через такой опыт, я уверена, в мире сразу бы прекратились подобные безобразия. Сложно представить, что испытывают эти женщины во время физической близости. А ведь они еще умудряются выносить и родить дитя! Спасибо вам за такой важный материал. Я сразу написала в организацию «Равенство без промедления», чтобы узнать, могу ли я как-то помочь в борьбе с этим варварством.

Были письма, адресованные лично мне:

История знает много трагических случаев, и их будет становиться только больше. Но у меня нет слов, чтобы описать общество, которое с легкостью позволяет калечить собственных детей. Читала статью и ревела. Хочется как-то помочь, но я не знаю, что может сделать один человек.

Среди всех писем было только два от недоброжелателей, которые осуждали мой поступок. Стоит ли говорить, что оба они были от сомалийцев?

Я привлекла внимание к проблеме и стала рассказывать о ней в других интервью, выступать в школах – всюду, где меня могли и хотели услышать.

А затем судьба подкинула мне еще один прекрасный шанс. Одна визажистка летала из Европы в Нью-Йорк, и ей попался на глаза тот самый выпуск Marie Clare. Там же она показала его своему боссу – им оказалась Барбара Уолтерс. Позднее Барбара поделилась со мной, что так и не смогла дочитать статью до конца, но поняла, что не может не откликнуться на мой призыв. Она решила посвятить этой теме один из сюжетов своей передачи «Двадцать на двадцать», чтобы познакомить зрителей с проблемой женского обрезания. Сюжет «Путешествие за исцелением» удостоился впоследствии премии.

Интервью с Барбарой стало для меня испытанием – телевидение разрушило дистанцию между мной и остальным миром. Тогда меня слушала только Лора, сейчас же должен был услышать весь мир. Я чувствовала себя обнаженной, словно душу перед всеми оголила. Я рассказывала свой самый страшный секрет, а операторы брали мое лицо крупным планом.

Эфир со мной вышел летом 1997 года, и почти сразу мне позвонили из моего лондонского агентства с новостью: «Варис, тобой заинтересовались в ООН. Свяжись с ними обязательно».

Такого поворота я точно не ожидала – Фонд народонаселения ООН пригласил меня стать частью их кампании, пропагандирующей прекращение практики женского обрезания. Вместе со Всемирной организацией здравоохранения они провели исследования и обнародовали факты, от которых волосы встают дыбом. Женское обрезание (оно же УЖГ) практикуют в двадцати восьми странах Африки. По оценкам ООН, эту операцию перенесли около 130 миллионов женщин. Ежегодно еще два миллиона могут стать жертвами, то есть около шести тысяч в день. Операции, конечно, проводят в условиях страшной антисанитарии и без обезболивающих. Девочек режут чем попало – бритвой, ножом, ножницами, осколками стекла или острыми камнями, а в некоторых регионах используют даже зубы. Суровость процедуры зависит от региона. Самым «везучим» отсекают только головку клитора, что на всю жизнь лишает женщину возможности получить оргазм. Самый дикий случай (он как раз произошел со мной) – зашивание, оно же инфибуляция, которому в Сомали подвергают около 80 % женщин. Операция становится причиной таких проблем со здоровьем, как болевой шок, нагноения, повреждения прямой кишки и уретры, рубцы, сепсис, столбняк, инфекционные заболевания мочевого пузыря (в том числе хронические), СПИД, гепатит B, бесплодие, кисты и воспаления промежности, невромы, затруднения с мочеиспусканием, дисменорея, скопление менструальной крови в брюшной полости, фригидность, депрессия и смерть.

Невыносимо думать о том, что в этом году еще два миллиона девочек подвергнутся такой опасности. Это заставляет меня работать еще больше – ведь каждый день рождает новых озлобленных женщин, которые навсегда потеряли связь со своей природой.

Такого поворота я точно не ожидала – Фонд народонаселения ООН пригласил меня стать частью их кампании, пропагандирующей прекращения практики женского обрезания.

Огромная проблема в том, что обрезание приезжает в страны западного мира вместе с иммигрантами. Есть статистика, гласящая, что в штате Нью-Йорк этой процедуре подвергли или подвергнут около двадцати семи тысяч женщин. Вот почему сейчас появляются законы, запрещающие нанесения увечий женским гениталиям – чтобы защитить детей семей, которые считают это своей религиозной свободой. Африканские общины легко могут накопить денег и привезти «специалиста» прямо из Африки в Америку, чтобы там сделать обрезание сразу целой группе девочек. Один мужчина в Нью-Йорке оглушал соседей музыкой, чтобы та скрыла вопли его дочерей, пока он режет их гениталии столовым ножом.

С огромной гордостью я приняла предложение ООН стать специальным послом по этому вопросу и присоединиться к борьбе за права женщин. На этой должности я имела счастье познакомиться и работать с великолепной женщиной, Нафис Садык, исполнительным директором Фонда народонаселения ООН. Она одной из первых возглавила кампанию против УЖГ (нанесения увечий женским гениталиям), подняв этот вопрос на выступлении в рамках Международной конференции по проблемам народонаселения и развития, прошедшей в 1994 году в Каире. Мне с той же целью скоро предстоит отправиться в Африку и заручиться поддержкой кампании, проводимой ООН.

Традиции обрезания в Африке уже более четырех тысяч лет. Многие думают, что так велит поступать с нами Коран, но это абсолютная ложь – ни в одной из священных книг не сказано, что обрезание угодно Аллаху.

Традиции обрезания в Африке уже более четырех тысяч лет. Многие думают, что так велит поступать с нами Коран, поскольку в основном эта традиция встречается в мусульманских странах. Но это абсолютная ложь – ни в одной из священных книг не сказано, что обрезание угодно Аллаху. Во всем повинны только эгоистичные невежественные мужчины, которые желают получить полную власть над своими женщинами. Матери идут на такой шаг, чтобы дочь имела шансы на хорошую жизнь – точно так же на Западе родители отправляют дочерей учиться в хороший вуз. В патриархальном мире никто не возьмет в жены необрезанную, а незамужней не выжить в таком обществе.

Я никогда даже не думала, что стану послом ООН, – было бы слишком дерзко мечтать о таком. И хотя я с детства чувствовала, что сильно отличаюсь от своих, все равно даже не могла представить, что стану послом организации, берущей ответственность за решение мировых проблем. ООН для всего мира словно «матушка» – утешает и защищает. Все-таки, похоже, именно к этому я готовилась с детства – ведь меня дразнили «матушкой» с юности за мое постоянное желание опекать кого-нибудь.

Друзья переживают, что я могу стать жертвой какого-нибудь религиозного фанатика во время посещения стран Африки, ведь я веду антипропаганду того, что тысячелетиями составляло основу патриархального общества на континенте. Я верю им и понимаю, какой опасности подвергаю себя. Особенно мне страшно за ребенка, ведь теперь я отвечаю не только за себя. Но я также верю, что это – дело всей моей жизни и Аллах неспроста направил меня на этот путь. День моей смерти определен еще до моего рождения, и никому не под силу исправить это. Поэтому я иду и рискую – в конце концов, именно этим я и занимаюсь всю свою жизнь.

18

Размышления о родной стране

Некоторые обвиняют меня в неуважении к культуре родной страны – из-за того, что я борюсь со страшной традицией калечить женщин. Это не так. Я каждый день благодарю Аллаха за то, что родилась в Африке. Я всегда гордилась и буду гордиться Сомали и сомалийцами. Вы, наверное, подумаете, что это очень по-африкански – гордиться по поводу и без. Европейцы называют это заносчивостью.

Но если оставить за рамками традицию обрезания, то могу сказать, что Африка даст сто очков вперед любой другой части света. В Нью-Йорке все вокруг говорят о том, как важно иметь семью и не терять связь с близкими. Но это только разговоры, а на деле я за все годы жизни ни разу не видела, чтобы близкие родственники постоянно собирались вместе, шутили, смеялись и вообще проводили досуг вместе. В отличие от Сомали. В западном мире люди одиноки, они не чувствуют связь с семьей и родиной. Скорее кочевниками можно назвать их, чем нас.

Еще один неоспоримый плюс Африки – чувство сопричастности с природой. Уж поверьте, я знаю, что такое настоящая жизнь, потому что я росла среди нее. На Западе за настоящую жизнь выдают глянцевый образ, созданный телевидением и СМИ. Мы живем в таком мире, каким его задумал Бог. Я знала, что такое страдание, но одновременно с этим я знала, что такое настоящее счастье. Оно не в богатстве – у нас никогда ничего не было, но мы почти всегда чувствовали себя счастливыми и умели радоваться жизни. Самые теплые воспоминания связаны у меня не с работой или поездками, а с тем временем, когда я жила с семьей и мы собирались вечером у костра.

В Сомали мы ценим жизнь в любом ее проявлении. Дождь был для нас праздником, потому что он дарует воду. В Нью-Йорке дождь дарует унылое настроение, а уж на воду из крана и вовсе никто не обращает внимания. Она есть всегда, ну и пусть себе течет. Ценишь только то, чего у тебя нет, – у нас не было ничего, поэтому мы ценили абсолютно все.

Мы каждый день боролись за свое существование. Покупка мешка риса была для нас целым событием! В США людям доступны тысячи разных блюд и товаров, однако большинство жителей больше озабочены тем, как бы им не есть. Только представьте: на одном конце мира люди страдают от голода и однообразия в питании, а на другом – платят деньги за то, чтобы похудеть. Когда я вижу рекламу средств для похудения, мне хочется воскликнуть: «Хотите сбросить вес? Поезжайте в Африку, слабо, а?!» Езжайте волонтерами в бедные страны и помогите нуждающимся – заодно очистите свою голову от всякого мусора и станете чище не только физически, но и духовно.

В западном мире люди одиноки, они не чувствуют связь с семьей и родиной. Скорее кочевниками можно назвать их, чем нас.

Я счастлива, что не утратила способность радоваться простым вещам. Я знаю много богатых людей: они владеют чудесными домами, яхтами, автомобилями, драгоценностями, но думают лишь о том, как бы купить еще больше. Как будто, если у них будет две яхты вместо одной, они тут же успокоятся и смогут просто жить, а не гнаться за богатством. Мне, например, не нужно кольцо с бриллиантом, чтобы чувствовать себя счастливой. Со мной многие спорят, мол, конечно, ведь ты можешь позволить себе все, что угодно. Но мне правда ничего не нужно. Главная драгоценность, которая у вас есть, – здоровье. И сколько людей ежедневно подрывают его, нервничая из-за всяких бумажек: «Ой, вот за это счет пришел, и вот за это, а за вот это – не пришел». США – самая богатая страна мира, но каждый, кто живет здесь, чувствует себя нищим.

Здесь никому не хватает денег и времени. Особенно времени. Его ни у кого нет, как будто эти люди живут на какой-то другой планете. То и дело слышишь: «Я спешу! Пропустите! Опаздываю!» На улицах толпы людей – а куда они все несутся?

Я не перестаю благодарить судьбу за то, что мне выпал шанс познакомиться и с тем, и с другим образом жизни. Навряд ли бы я смогла научиться ценить простую размеренную жизнь, если бы родилась не в Африке. Детство в Сомали навсегда сформировало меня как личность, благодаря ему я не принимаю близко к сердцу ерунду типа успеха или славы, которые так занимают умы и сердца людей на Западе. Меня часто спрашивают: «Варис, а каково это – быть знаменитостью?» А я не могу ответить им ничем, кроме смеха. Что такое знаменитость? Я ею себя не чувствую. Я африканка до мозга костей.

Главное преимущество жизни на Западе – мир. Но не уверена, что все понимают, какое это счастье. Да, здесь есть преступность, но ее невозможно сравнить с настоящей войной. Я благодарна западному миру за то, что он спас меня от ужасов войны и позволил растить ребенка в спокойствии. С тех пор как в Сомали свергли Сиада Барре в 1991 году, там не утихают военные действия. Племена-соперники делят зоны влияния и власть, и никому не известно, сколько человек погибло в этой борьбе. Мятежники камня на камне не оставили в Могадишо – столица лежит в руинах, а ведь это был прекрасный светлый город, построенный еще итальянскими колонистами. Теперь там только руины – не осталось ни правительства, ни школ, ни полиции.

Моя семья тоже пострадала в этой войне – шальная пуля убила моего дядю Волдеаба в его собственном доме. Война не пощадила даже кочевников, хотя мы всегда были в стороне от политических распрей в стране. Когда я встретилась в Эфиопии с братом Али, то узнала, что он был ранен и чудом выжил. Мародеры подстрелили его, когда он пас верблюдов в пустыне. Даже мама попадала в перестрелку. Она рассказала, что до сих пор носит в груди пулю. Моя сестра возила ее в больницу в Саудовской Аравии, но там сказали, что оперировать ее нельзя – возраст не тот и организм может не выдержать. Слава Аллаху, эта война и ранение не сломили ее – она так и осталась стойкой и веселой «матушкой» и даже сама подшучивала над пулей в груди.

Междоусобные войны, как и варварская традиция обрезания, – порождение эгоизма и агрессивности мужчин. К сожалению, это факт. Оба этих события берут начало в нездоровом желании быть хозяином, владельцем – как земли, так и женщины. Иногда мне кажется, что, если отрезать нашим мужчинам половые органы, в Сомали сразу наступят порядок и процветание, потому что исчезнут эти страшные последствия всплесков тестостерона – войны, изнасилования, убийства. Отрубить им кое-что, а потом отправить, истекающих кровью, на все четыре стороны – пусть сами как-нибудь выживают, строят себе шалаш в пустыне. Интересно, поняли бы они тогда, на какие муки обрекают своих женщин?

Главное преимущество жизни на Западе – мир. Но не уверена, что все понимают, какое это счастье. Да, здесь есть преступность, но ее невозможно сравнить с настоящей войной.

Мое предназначение и цель в жизни – помочь женщинам Африки. Я хочу видеть их свободными, здоровыми и сильными. Вся Африка держится на женщинах – представляете, что будет, если их перестанут калечить с детства?

Внутри меня все еще сидит обида на родителей, но я не виню их. Мама не могла бы за меня заступиться – женщина в Африке не имеет права голоса. Она просто сделала со мной то же, что делали с ней, ее сестрами, мамой и бабушкой. А отец просто не знал, на какую жизнь обрекает меня. Он действовал из лучших убеждений, ведь необрезанной я бы пропала в сомалийском обществе. Родители сами жертвы – жертвы воспитания и тысячелетних традиций. Грустно осознавать, что за годы человеческой истории где-то на земле еще остались люди, которые не понимают, что верность и любовь женщины можно заслужить чем-то, кроме варварских обрядов.

Я искренне верю, что наше тело совершенно с рождения – нет ничего ложного в Божьем замысле. Грех придумали люди и теперь превращают в калеки тысячи женщин.

Я молюсь и верю, что однажды это все станет страшными страницами истории и ни одна женщина не испытает эту боль. Я мечтаю о том, чтобы люди говорили: «Слышали, в Сомали обрезание карается законом?» И в этой стране, и в другой. Должен настать день, когда женщина будет чувствовать себя в безопасности. И пока я живу, я буду приближать его всеми своими силами. Да поможет мне Аллах.

* * *

Content

Варис Дирие, Кэтлин Миллер
Цветок пустыни
Реальная история супермодели Варис Дирие

Предисловие

Примечание авторов

1 Побег

2 Детство пастушка

3 Жизнь кочевников

4 Посвящение в женщины

5 Брачный договор

6 Дорога

7 В столице

8 В Лондон!

9 Домработница

10 Наконец-то свобода

11 Фотомодель

12 Врачи

13 Хлопоты с паспортом

14 В «высшей лиге»

15 Снова в Сомали

16 Нью-Йорк

17 Посол

18 Размышления о родной стране