Илона Волынская, Кирилл Кащеев

Ирка Хортица и компания

По Слову моему

– Ищщщи-и-и-и…

Протяжный вздох волной покатился по неоглядному травяному морю. Воздух наполнился гудением – рои крохотных существ взвились над травами невесомой серебряной дымкой.

– Ищщщи-и-и-и…

Черный смерч вынырнул из-за горизонта и полетел над равниной, разрезая полотна лунного света. Смерч несся к Большой Воде, перемалывая парящее над степью невесомое серебро, и оставляя за собой черную полосу полегшей травы. И вдруг свернул, ринувшись к бредущему в траве стаду мамонтов.

– Аа-а-аргх! – смерч распался и вынырнувшее из него приземистое кривоногое существо с куцыми крыльями угрожающе зашипело, скаля клыкастую пасть.

– У-у-ургу-гуу! – старая мамонтиха вскинула хобот и яростное трубное гудение понеслось над равниной. Качнулись две громадные шерстяные горы – сыновья встали рядом с матерью и гудение их хоботов подхватило грозный напев. – У-у-у-у-гуууу! – задрали хоботы молодые мамонты и даже малыши, старательно раздувая пушистые бока, выдували свой вызов. Ноги, похожие на стволы деревьев, ударили в землю и стадо двинулось вперед.

Крылатая тварь угрожающе заверещала и плюнула – желто-зеленый плевок ляпнулся на густую шерсть, и медленно испарился, наполняя воздух запахом жженого волоса, перемешанного с вонью мертвячины и болота. Мамонты шли. Тварь попятилась перед надвигающимися на нее живыми горами, хрипло и зло каркнула и… шумно молотя крыльями, взвилась прямо из-под нависшей над ней гигантской тени. Закружилась, скандально вереща над ухом у невозмутимо бредущей мамонтихи. Удар хобота был стремителен, как бросок змеи. Тварь ухватили за крыло… и с размаху шмякнули об землю. Та пронзительно заверещала и канула в высокую траву как в воду. Стадо неспешно двинулось дальше.

Над качающейся травой, загребая одним крылом, медленно поднялась тварь. Долго, но молча плевалась мамонтам вслед – там, где падали ее плевки, возникали черные вонючие островки выжженной травы. Наконец плюнула в последний раз, зашипела, и снова окуталась черным вихрем. Вихрь покатился прочь, то и дело сплющиваясь, и выписывая замысловатые загогулины.

– Ищщщи-и-и-и…

Высокие стебли раздвинулись, из травы поднялись закутанных в шкуры мужчины. Молодой охотник тесно свел брови: если так сделать, старые-картинки-в-голове становились ярче и словно бы не такими старыми:

– Макуша! – он ткнул вслед мамонтам каменным наконечником копья.

Вождь качнул головой – запрыгали по плечам вплетенные во всклокоченные волосы камушки, пестрые перья, яркие травинки:

– Меховая гора… – обронил он, не отрывая настороженного взгляда от уносящегося прочь смерча.

– У-у-у! – замотал головой молодой охотник. – Макуша! – и снова потыкал мамонтам вслед.

– Макуша. – терпеливо пояснил вождь и для наглядности скруглил руки перед грудью. – Меховая гора. – пальцами показал подобие бивней и помахал рукой как хоботом. Жалостливо поглядел на молодого, неспособного отличить девку от мамонта. Какой из него охотник?

За спиной у молодого давились смехом остальные.

– Вввррх! – молодой аж подпрыгнул от злости. – Макуша не давать бить мохнатую гору! Давно! – махнул рукой за спину, будто указывая нечто, оставшееся позади.

Теперь уже вождь посмотрел вслед бредущим мамонтам и не только сдвинул брови, но еще и почесал в волосах, заставляя старые-картинки-в-голове разгореться. Картинки появлялись плохо: давний мамонт заходил в живот, выходил из живота, чего ему в голове делать? Живот забурчал, напоминая, что вот тот мамонт в живот так и не зашел, и картинка-в-голове сразу стала яснее. Было. Давно: Макуша выпрыгнула на тропу и замахала руками, не давая толстому мамонту подойти к выкопанной в земле яме. Ту яму все охотники рыли, пока глядящий сверху Горячий Глаз не сменился Холодным. Вождь Макушу побил. Потом отвел Макушу к Ведающей, и та ее тоже побила. А не оставляй племя без еды. Потом Макуша отвела племя к большой деревянной колоде, полной белого-вкусного, какое течет из мамонтих, и все пили. Макушу били еще, но нового белого-вкусного не появилось и бить Макушу перестали – зачем, раз съестного от того не пребывает? Только Ведающая с тех пор как глядела на Макушу, сдвигала брови.

– Та меховая гора убежала. Нету. – вождь покачал головой. Зачем мамонт, которого давно нет? Они ловят Макушу.

Молодой закрутился на месте, не зная, как передать вождю то, что долбилось в его голову как птенец изнутри в скорлупу:

– Гора – убежала! Макуша – убежала!

Ну что непонятно? Была Макуша – убежал мамонт. Теперь убежала Макуша – а вон они, мамонты!

Вождь снова нахмурился…

– Ищщщииии! – взвыло над равниной, заставляя травы колыхаться, как под самым сильным ветром.

Вождь с криком схватился за виски – на голову будто мамонт наступил, только изнутри. Хлюпнул носом, подбирая кровавую струйку, и призывно взмахнув копьем, побежал в сторону, противоположную умчавшемуся вихрю. Молодой охотник вместе с остальными бежал следом: Ведающая злиться, надо искать! Про мамонтов он уже забыл.

Стадо добрело до Большой Воды. Высокие стебли недовольно зашелестели, когда мамонты вломились в осоку и сгрудились, погрузив хоботы в воду. Между стеблями вдруг начало медленно всплывать что-то округлое, темное… Громадный полый пень от выломанного Очень Большой и Страшной Водой дерева закачался на прибрежных волнах. Шерсть на боку старой мамонтихи зашевелилась… и в хлюпающую на дне полого пня воду полетел сшитый из шкур мешок, а следом соскользнула юркая человеческая фигурка в обмотанной вокруг тела скобленой шкуре. Один из мамонтов сунул хобот в пень и принялся высасывать воду. Пень всплыл еще больше, а стоящая на дне фигурка потянулась к старой мамонтихе и обняла ту за хобот обеими руками.

– Фрррр! – ласково выдохнула мамонтиха. – Фрр-фрррр!

«Дитя, вскормленное моим молоком… – говорила мамонтиха – ее слова почтительно слушал и мотал на кончик хобота каждый в стаде. – Дитя, спасшее и меня, и моих сыновей, и все стадо – куда теперь идешь ты? Оставайся с нами, мы сумеем защитить тебя.»

Крепкий кулачок отер зареванное личико, покрытое разводами грязи, смешанной с кровью из многочисленными ссадин. Хотя даже под этой коркой можно было разглядеть пухлые губы, вздернутый нос и громадные зеленые глазищи с длинными ресницами – внутри полого пня стояла девчонка. Она еще раз обняла хобот и решительно помотала головой.

«Как знаешь». – шумно вздохнула мамонтиха и хоботом оттолкнула пень от берега. Скребя по дну корнями, пень неловко отплыл от берега. Еще толчок хобота, могучий мамонт размахнулся… Девчонка, сдавленно ойкнув, кувыркнулась на дно, а пень, вертясь и покачиваясь, медленно поплыл вдоль берега. Девчонка проводила уходящих мамонтов взглядом и уселась на мокрый мешок, то поглядывая на берег, то запрокидывая голову к Большому Черному Пологу с рассыпанным по его полотнищу сверкающими камнями.

Пень сильно качнуло, будто на полощущие в воде корни навалилось что-то тяжелое… Он завалился на бок, чуть не ложась на воду – едва не вывалившаяся наружу девчонка отчаянно уперлась ногами в стенки из коры… Бледные ладошки с силой ухватились за стенки пня, и в отверстие заглянуло мерцающее, как лунная дорожка, и полупрозрачное, как вода, девичье личико. Зеленые пряди вились вокруг него будто колышущиеся под водой водоросли.

– Вижу тебя! – невнятно прогундела зеленоволосая сквозь зажатую в острых клыках рыбешку. Неподвижные круглые глаза уставились на прячущуюся в пне девчонку, а измазанные чешуей и бледной рыбьей кровью губки растянулись в жуткой улыбке. – Тебя по всей земле ищут? А ты на воде! – она сплюнула рыбешку, остренькое личико стремительно вытянулось – и зубы громадной щуки щелкнули над рухнувшей на дно полого пня девчонкой. И замерли, зажав между челюстями… лохматую заячью безрукавку. Щучья морда медленно втянулась, снова сменившись девичьим личиком.

– Мне? – недоверчиво спросила зеленоволосая. – Дай! Дай! – черные когти схватили пушистый мех и зеленоволосая пропала. Пень снова накренился, бьющаяся на дне рыбка дернулась и вывалилась наружу.

Девчонка осторожно выпрямилась, выглядывая сквозь отверстие. Свернув в кольцо раздвоенный хвост, зеленоволосая сидела на полощущихся в воде корнях и самозабвенно крутила в перепончатых руках безрукавку: когти пощелкивали по нашитым у ворота костяным бусинам, теребили бахрому из беличьих хвостов. Наконец с восторженным писком она натянула безрукавку и сиганула в воду, только раздвоенный хвост плеснул. Вынырнула позади пня – мех безрукавки был мокрым насквозь и обвис, часть бусин оторвалась, но восторга хвостатой это не уменьшило: поверх безрукавки теперь красовались бесчисленные низки из ракушек. Гордо выгнув хвост и выпятив грудь, она закачалась на воде, предлагая на себя полюбоваться. Выглядывающая из пня девчонка судорожно закивала головой.

– Чего хочешь взамен? – хвост звучно хлестнул по воде.

Девчонка молча указала рукой. Там, вдалеке, посреди Большой Воды, громоздилось что-то мрачное, грозное, в темноте похожее на громаду облаков.

– Нельзя! Запрет! – хвостатая метнулась в сторону – ее полупрозрачное личико исказил ужас. Девчонка молчала. Хвостатая подплыла обратно, искоса поглядела на девчонку, потеребила бахрому безрукавки. – Хочешь рыбки? А ракушку? – зашипела сквозь оскаленные клыки, когда девчонка покачала головой. Метнулась туда-сюда и наконец неохотно процедила. – До берега не повезу, только до прибоя. – девчонка кивнула, хвостатая зашипела снова, уперлась обеими руками в стенки пня и стремительно заработала хвостом. Взбивая корнями пену, пень рванул поперек Большой Воды к далекой темной громаде. Девчонка снова свалилась на дно и на всякий случай уперлась ногами в стенки.

– Сестрица! Сестрица-водяница! – разнесся над водой голосок, похожий на журчание воды в ручейке. Девчонка чуть не взвыла в своем убежище.

– А что ты тащишь? А зачем? – прожурчало совсем рядом, за стенкой пня и послышался скрежет, будто толстый чешуйчатый хвост потерся об кору. Пень качнуло и тут же раздался пронзительный визг. – А это у тебя что-что-что? Где взяла? Дай! Дай!

– Не дам! Мое! – завизжала в ответ хвостатая. Пень закружило, девчонку внутри перевернуло, чуть не поставив на голову. Громадный рыбий хвост поднялся над отверстием и с грохотом обрушился на пень. Едва успев вцепится в мешок, девчонка вылетела в воду. Темная вода захлестнула с головой, залила глаза, нос, раззявленный рот, девчонка отчаянно забила руками и ногами. Ее вдруг схватили за ворот и выдернули из воды. Вторая хвостатая, не с зелеными, а ржаво-бурыми волосами, прошлась когтями по стянутым на плече шкурам.

– Дай! – взвизгнула эта вторая водяница. – Хочу-хочу-хочу! – вытянутые рыбьи челюсти щелкнули у самого лица девчонки.

Над водой разнесся клекочущий вопль… и черный смерч сорвался с далекого берега, втянул в себя воду, и понесся по лунной дорожке прямо к полуутопленной-полузадушенной девчонке. Из сплошного кружения воды и ветра высунулась оскаленная клыкастая рожа, протянулись когтистые лапы…

– Куда лезешь? – заверещала водяница. – Я нашла! Мое! Пошло вон! – водяница отшвырнула девчонку… гам! – прыгнула и щучьей пастью вцепилась твари в рожу. Смерч рухнул, точно затянутый под воду, а тварь заорала.

Девчонка замолотила руками по воде… Волна, похожая на холку мамонта, пронеслась навстречу бегу Большой Воды, приподняла и поволокла к берегу. Девчонка успела оглянуться – водяница и тварь из смерча сцепились в неразрывный клубок: летели во все стороны ржаво-багровые патлы, молотили куцые крылья твари и от пронзительного визга обеих бурлила вода. Уносящая девчонку волна взвилась, здоровенный рыбий хвост наподдал под спину и девчонку швырнуло в пенную кромку прибоя.

– Отдарилась! – выкрикнула водяница в мокрой меховой безрукавке, взмывая в прыжке. – Больше не попадайся – съем! – и рухнула в воду, только раздвоенный хвост мелькнул.

Девчонка поднялась на четвереньки, отчаянно отплевываясь от водной пены, вскочила и что есть духу помчалась к нависающим над водой черно-багровым камням. Прыжок! Белкой она взметнулась на скальную стену, и быстро и ловко полезла наверх, цепляясь за выступы и ставя ногу в зазоры между камнями.

За спиной раздался пронзительный жалобный крик, и тут же победно взвыла тварь из смерча. Оглядываться девчонка не стала – она и так знала, что черный вихрь уже кружит на поверхности воды, вот он становится плотнее, выше, несется все быстрее… Урррр-урррр! – вихрь ринулся к прибрежной скале, на которой, словно приклеившись тощим животом к камням, распласталась девчонка. Рррррр! – утробно рыча, вихрь поднялся над водой… Девчонка отчаянно рванулась вверх и в один миг перемахнула скальный карниз. Вихрь с воем впечатался в камни.

Девчонка изо всех сил понеслась к возвышающейся невдалеке плотной стене деревьев –мешок из шкур подпрыгивал у нее на спине, точно подгоняя.

– Аууууурррр! – черный смерч мчался следом, из его кружения потянулись шишковатые, похожие на сухие сучья лапы, и сомкнулись у девчонки на плече… Молча, без крика, та рванулась… кровь обильно хлестнула из располосованного плеча. Девчонка упала на колени, вскочила, нырнула, уворачиваясь от щелкнувшей у нее над головой лапы – когти полоснули по мешку – и с разбега вломилась в высокие кусты, усыпанные круглыми сиреневыми венчиками. Черный вихрь ринулся за ней… и вдруг завис перед сплетением колючек, то взлетая, то опадая до самой земли и пронзительно визжа. Наконец сдался, и понесся обратно, сиганув с высокого скального берега вниз, на Большую Воду.

Девчонка раздвинула ветки, поглядела вслед твари, потом перевела внимательный взгляд на колючие кусты, и наскоро перетянув отодранным клочком шкуры разорванное плечо, двинулась вглубь леса. Затрещало. Девчонка метнулась за широкий древесный ствол, морщась от боли, сунула руку в мешок и принялась растирать что-то по рукам и лицу. Запыхтело… мимо протопали громадные медвежьи лапы – судя по этим лапам медведь в холке доставал до нижних ветвей деревьев. Лапы остановились… Раздалось сопение – медведь принюхивался. Девчонка скорчилась за стволом – между пальцев у нее сыпалась мелкая травяная труха. Медведь громогласно чихнул – сухие иголки и старая листва шумно осыпались с деревьев – и потопал дальше. Девчонка выползла из-под кучи опавших иголок… и прижимая пропитанную кровью тряпку на плече, опрометью помчалась через лес. Нога скользнула на влажной листве… она кубарем покатилась вниз по невысокому лесному склону… и выкатилась из-под прикрытия деревьев прямо на открытую небу круглую поляну.

На поляне колыхались под ветром ровные ряды налитых зерном колосков. А вокруг, точно собрались на танец, выстроились невысокие крепкие яблоньки. На самых хрупких и молоденьких висели обычные лесные яблоки: твердые, как камешки, и мелкие, размером с мужской ноготь. Зато на остальных… может, то была обманка лунного света, но яблоки были… просто огромными! С целый детский кулак! И такие призывно-зеленые, что рот сам собой наполнялся слюной!

Вокруг деревца с самыми крупными яблоками, полностью закрывая его своими огромными тушами, сидели чудовища: два крылатых змея с радужной чешуей и еще одно, похожее на степного пса, только огромное и с торчащими из лопаток рябыми крыльями. Чудовища медленно повернули огромные головы. Одно, переливающееся, словно цветная галька в роднике, кинуло в пасть полную горсть крупных зеленых яблок и принялось жевать, задумчиво глядя на скорчившееся у его лап тельце. Девчонка тихо охнула… и провалилась во тьму.

– Хлююююп… Хлююююп… – что-то влажное и шершавое прошлось по коже.

– Ты ее сейчас как кусок соли слижешь. – насмешливо хмыкнул глубокий, очень красивый мужской голос.

– У нее кровь вкусная. – ответил второй, с раскатистой рычащей хрипотцой – и мокрое-шершавое снова прогулялось от пяток до кончика носа.

Кровь? Ее сейчас съедят! Девчонка замерла неподвижно – вдруг примут за дохлую? Вдруг они дохлятину не едят? Но предательская дрожь охватила тело, заставляя зубы мелко постукивать.

– Кажется, оно замерз-с-с-ло. – прошипел женский голос. – Разожги огонь, Кингу Велес.

– Воля Владычицы… – ответил глубокий мужской голос, что-то зашипело…

Огонь? Нет, только не огонь, не здесь! С хриплым криком девчонка взвилась на ноги и кинулась к покачивающимся под ночным ветерком колосьями, будто собираясь их обнять широко распахнутыми руками… Словно толстая змея обвилась вокруг ее щиколотки, ее дернуло и поволокло животом по траве, она повисла вниз головой… глядя в лицо черноволосой женщине. Или… и не женщине вовсе? Она совсем не походила на баб племени: разметавшиеся по узким плечам (как с такими-то коренья копать?) волосы смахивали на змей, лицо было резким и каким-то… острым, как каменный скребок, а глазищи огромные: в выгоревшей под Горячим Глазом степи сухой травой да пылью как дунет – не проморгаешься!

– Что это она? – с любопытством спросила женщина.

Девчонка покачивалась в воздухе, потом начала медленно вращаться… вокруг ее щиколоток и впрямь обвивался толстый змеиный хвост. Гибкий, сильный, покрытый радужной чешуей, он изгибался в траве… и заканчивался женскими бедрами.

– Эй, ты! – змеиный хвост встряхнул девчонку за ноги… а… второй змеиный хвост повернул ей голову так, чтоб женщине было лучше видно. – Тебя как зовут?

– Ты и впрямь надеешься услышать от зверька имя, Супруга моя и Владычица? – насмешки в глубоком красивом голосе прибавилось. – Я уже видел этих существ – обычные животные. У здешних водяниц хоть хвост есть, почти как у тебя, дорогая. И разговаривать с ними можно, хотя они изрядно приулитковаты…– за плечом у женщины появился… ОН! И уставился на раскачивающуюся в воздухе девчонку такими же громадными глазищами, прорезанными узким золотым зрачком.

В животе у девчонки стало тяжело и холодно, будто туда вошел наконечник каменного копья, а потом вдруг сразу горячо. Он был… он был… он был… Она и не знала, каким ОН был, она только хлопала глазами, как если бы глянула в Горячий Глаз! Это ночью-то!

– Выходит, смахивают на Мать нашу не только хвостом? – раскатисто расхохотался второй, появляясь за другим плечом женщины. Лохматый, всклокоченный, глаза раскосые, обычный, словом, хоть и с крыльями…

– Не дерзи! – второй хвост исчез и раздался сочный шлепок, как от подзатыльника, лохматый-крылатый покачнулся и снова рычаще расхохотался.

– Макуша! – вдруг выпалила девчонка, не отрывая глаз от того, первого (у него волосы черные, а на лице ничего, и на груди шерсти нет, и на руках!) – Не зверек. Имя знает.

– А-ай! – хвост судорожно дернулся и Макуша отлетела прочь. – Оно разговаривает! – и женщина как по дереву скользнул по НЕМУ, обхватив ЕГО руками за плечи, а хвостами обвившись вокруг пояса.

Макуша вскочила, сжимая и разжимая кулаки – куда эта змея ручонки свои слабосильные тянет? Когтистые такие ручонки… И отблескивают… странно. Макуша шумно выдохнула и с трудом оторвав взгляд от НЕГО, обвела глазами поляну. И тут же позабыла обо всем, даже… даже о НЕМ. Она медленно опустилась на корточки, уткнулась лицом в колени и заплакала, не слушая голосов над головой.

– Плачет, видишь? – прошептала женщина, разжимая пальцы на шее темноволосого красавца. – Она не зверек.

– Лани плачут, Владычица. – возразил лохматый.

– И разговаривают?

– Все звери разговаривают! – искренне обиделся лохматый. – Надо только понимать об чем с ними говорить. Волку, к примеру, об меде не интересно, ему бы об мясе. А о мирах, да судьбах богов…

– Об этом уже никому не интересно! – резко оборвала его та, которую называли Владычицей. – Сейчас я хочу знать, почему плачет вот оно… она… Нет, еще раньше я хочу знать оно это или она! Эй ты, отвечай! А то по тебе не очень-то видно!

Обида пробилась даже сквозь владеющее Макушей отчаяние. Она оторвала зареванное лицо от коленей, бросила завистливо-пренебрежительный взгляд на Владычицу.

– Все понятно, оно самочка. – хмыкнула Владычица и самодовольно выпятила грудь.

– Девка я. – процедила Макуша и принялась оглядываться. – Шкура-то моя где? – нечего тут всяким змеюкам – сравнивать!

– Это не твоя, это оленья… Аррр, тут еще и волчья! – лохматый вертел в руках ее промокшую и изодранную рубаху.

– Моя! – Макуша вырвала шкуру у него из рук. – Я их сама скоблила! – она замоталась в шкуры, помогая себе зубами, стянула разорванные завязки на плече.

– Зачем она это делает? – Прижимаясь плечом к НЕМУ, прошептала женщина-змея, с любопытством глядя на Макушу.

– Мерзнет, наверное… – неуверенно ответил ОН.

– И натягивает на себя… чужую шкуру? – изумление в голосе лохматого было глубоким как Большая Вода. – Ей своей мало?

– Она у нее… какая-то драная. – разглядывая царапины на Макушиных плечах, хмыкнула женщина-змея.

– Ничего не драная! В шкурах все ходят! А у тебя живот во… как земля ровный! – Макуша для наглядности топнула пяткой по земле. – У нас в племени бабы есть, у которых брюхо, знаешь, как висит! – и с гордостью помахала руками чуть не у самых колен. Зажмурилась в ожидании удара – за такое не сама змеюка, так мужики ее враз прибьют! Ну и хорошо.

– Все… ходят? – переспросил ОН. – Любопытно…

Макуша приоткрыла один глаз. Нанесенную ею смертную обиду как и не заметили? Может, они слабые – иначе чего не бьют? Макуша с сомнением поглядела на НЕГО и… Ух-ху! Рот у нее изумленно приоткрылся. От его живота, словно проступая сквозь кожу, расползалась чешуя: полоса синяя, как вода, желтая, как огонь, бурая, как земля, и почти прозрачная, как марево в жаркий день над Большой Водой. Чешуя покрыла грудь и захлестнулась на одном плече, точно как завязки Макушиной шкуры.

– На меня погляди! – подскочил лохматый – теперь его покрывал мех! Гладкий плотный собачий мех на человечьем теле – также сходящийся на одном плече! На одном – людская кожа, а на другом – мех… растет! Как на настоящем псе! Макуша попятилась.

– Совсем безголовые! Смотрите, как надо! – женщина изогнулась, так что черные, похожие на извивающихся змей, пряди мотнулись по земле, крутанулась на хвостах… Макуша ахнула и даже про страх позабыла, и что прибила бы змеюку, дай только способ. От хвостов и до подмышек, оставляя только человечьи плечи, змеюку закрыла чешуя… но какая! Многоцветные чешуйки складывались в узоры, от которых глаз не отведешь! По бедрам ровненькие завитки голубой волны, на спине дерево, по рукам волки бегут, а на пупке, на пупке-то – мамонт!

– Красота! – восхитился лохматый.

– Ты прекрасна, как всегда, дорогая, и в то же время – как никогда! Ты – извечная тайна! – склонил голову к плечу ОН – глаза его смеялись.

– Ты всегда знаешь, что сказать, Змей мой и Супруг! – растроганно вздохнула змея и Большая Вода на ее груди вскипела волной и рассыпалась серебряной пеной. – Эй-эй, а ты, зверушка, прими руки! Уберите ее от меня! – отгоняя Макушу, будто одно из тех мелких-кусачих, что кровь пьют, Владычица поджала хвосты.

Макуша только рыкнула и вцепилась ей в ладошку – вот уж где и вовсе непонятное, даже на когтях чего-то! – и тут с высоты донеслось протяжное, торжествующее гудение: у-у-у-у! Будто неслось оно над вершинами деревьев… Макуша застыла, только и успев подумать: Ведающая племени, она ведь всегда так… отвлечешься, тут она и появится, да палкой по дурной башке, чтоб не держала в той башке лишнего, а работу сполняла – шкуры скребла, али мясо рубила. Вот и сейчас… Макуша подняла полные отчаяния глаза – туда, где мрак был еще гуще, словно что-то черное закрыло блестящие камешки на Черном Пологе… и метнулась к НЕМУ.

– Беги! – закричала она, толкая ЕГО обеими руками в чешуйчатую грудь. – Быстро беги!

– Дикая совсем зверушка! – хватая ее за запястья, пробормотал ОН.

Макуша рванулась – остальных-то двоих пусть едят, что ей, а ЕГО, ЕГО она спасет!

Черный вихрь, торжествующе завывая – нашел, поймал, заглочу! – рухнул с крон деревьев на поляну.

– Беги, дурной! – извиваясь в ЕГО хватке, завизжала Макуша. Гигантская тень накрыла Макушу – стремительно, как поднимающаяся волна, над ней вырастал… громадный крылатый змей! Распахнулась зубастая пасть… и навстречу черному вихрю ударила струя воздуха, холодная, как Большая Вода на глубине, острая, как кремниевый нож, тяжелая, как дубина. Черный кокон смерча разметало клочьями… и наземь плюхнулась прячущаяся внутри куцекрылая кривоногая тварь. Захлопала голыми веками, пуча глазищи на змея. Из пасти змея вырвалась струя огня. Пламя охватило поляну, затрещали в огне ветки яблок, вспыхнули колоски… Из горла Макуши вырвался пронзительный вопль, огонь лизнул кожу, затрещали, скручиваясь от жара, ее волосы…

– Кхе! Кхе-кхе-кхе! – огонь опал мгновенно, точно его и не было. Посреди поляны стояла закопченная, как головешка, тварь. Она еще разок сухо кашлянула, выперхивая из пасти золу. Повернулась. И на подгибающихся кривых ножонках заковыляла прочь. Змей топнул лапищей. Полянку тряхнуло, как бабы шкуру трясут, когда блох вытряхивают, тварь пискнула… и шустро укатилась в лес.

Наступила тишина. Макуша снова плюхнулась наземь и в ужасе уставилась на возвышающегося над ней черноволосого мужчину.

– Это оно тебя подрало?

Макуша одновременно покивала… и тут же помотала головой.

– Ведающая послала… за мной… – не отрывая глаз от НЕГО Макуша отползала, оставляя за собой след на выгоревшей земле. – Она говорила: запрет… нельзя сюда ходить… страх большой… а я ходила… и никого… а теперь вы… вы и есть – страх! Ой большой страх! – она вскочила и кинулась бежать.

И снова вокруг ее ноги захлестнулась змея, ее уронили и поволокли обратно.

– Ты напугал ее, Кингу Велес! – укоризненно сказала женщина-змея. – А она, может, еще какие интересные штуки знает! – хвост подтянул Макушу поближе и усадил рядом с женщиной-змеей на единственном пятачке невыгоревшей травы.

– Не знаю! Ведающая знает, вождь звериные тропы, и Старый про камни! – недоставало, чтобы Ведающая решила, будто Макуша на ее место у костра метит, уж она тогда… А что – тогда? Разве сделает она Макуше хуже, чем и без того собиралась?

– Ведающая, вождь и старый… – задумчиво повторила женщина-змея. – И кто же они такие? Как вы себя называете, зверушка?

– Я не зверушка! – огрызнулась Макуша и попыталась выпрямится, совсем как Ведающая. – Мы – Великое Племя, что живет над Большой Водой, наши охотники самые сильные, а женщины – самые толстые, наши топоры остры, а копья летят дальше всех…

– Племя? Значит, они… племенники? Племяши? – задумалась женщина-змея.

– Кажется, их называют… человеками. Водяницы рассказывали… – неуверенно пробормотал ОН.

– Люди мы! – возмутилась Макуша. – Ведающая бы рассказала, а я столько слов не знаю.

– Чтобы правильно поведать о вашем величии? – хмыкнула змея и тут же остро глянула на Макушу. – От этой замечательной Ведающей ты и сбежала?

– Она сбежала от своей Владычицы? – крылатый пес опустился на поляну и принялся с чавканьем вылизывать слегка подпаленный хвост. Женщина-змея покосилась на него неодобрительно, он виновато прижал уши, но вылизываться не перестал.

– Она хочет тебя вернуть. – продолжила змея. – И на что ты ей? – окидывая Макушу не пренебрежительным, а скорее задумчивым взглядом, требовательно спросила она.

– Матери Сырой-Земле отдать. – просто ответила Макуша.

– Драконенка? – разом возмутились змея и ОН, потом переглянулись и он нерешительно предположил. – М-м… Человечёнка? Человечка? Как у вас маленьких называют?

– Я не маленькая! – возмутилась Макуша. Или они как Ведающая, считают, она мало работает? А она все делает! И все умеет! Даже больше других… Просто не про все рассказывает.

– Сколько же тебе лет? – усмехнулся ОН. И видя полное непонимание на лице Макуши, тяжко вздохнул. – Когда ты родилась? Появилась ты когда?

– А! – на лице Макуши отразился восторг, что она, наконец, поняла, и он перестанет на нее смотреть точно как Ведающая. – Ведающая говорит: когда Большая Вода рогача сперва проглотила, а потом у самого нашего стойбища выплюнула! А тут еще и я! Рогача всем племенем ели!

– Хорошо хоть не перепутали… кого есть. – безнадежно пробормотал ОН.

– Ей лет двенадцать-тринадцать. По здешнему счету. – вмешалась двухвостая змея.

Макуша поглядела на нее недоуменно.

– Молодых в жертву – оно и лучше. Что со старика Силы? – уверенно вмешался крылатый пес. – Ты ж тоже старую добычу не любишь, тебе молоденькое мясо подавай, верно, Кингу Велес, Первый из Змеев?

Какое у НЕГО длинное имя. ОН сам могучий, вот и имя такое же!

– А ты не желаешь, значит? – продолжал пес, теперь уже разглядывая девчонку с некоторым неодобрением.

– Она уже ту-что-меня-принесла отдала! Мою… мамку… – заторопилась объяснить Макуша. Она чувствовала себя виноватой: Ведающую не слушала, к Матери-Сырой-Земле не пошла, и теперь очень хотела, чтоб хоть кто-то ее понял, хоть вот чудища, даже если потом съедят! – Мамка зеленые-с-дерева приносить умела, во такие! – она показала свой кулак.

– Эти? – ОН сдернул плод с дерева и запустил в него зубы. Макуша дернулась… и вздохнула. ЕМУ – можно, да и что уж теперь…

– Ведающая сказала, мамку Матери-Сырой-Земле отдать, чтоб она много таких выпросила, а то как Ведающая с вождем, и Старым поедят, остальным мало остается. Мамку отдали, а зеленых-с-дерева совсем не стало. Они тут все остались. – загрустила Макуша. Тогда она и подумала, что Ведающая ведает не все. Хотя про чудищ вот знала… она снова покосилась на НЕГО. Он увлеченно жевал. Хорошие охотники всегда много едят.

– Понятно… – задумчиво протянула змея. – Ваша эта… Ведающая, принесла твою мать в жертву ради урожая, но на самом деле вы больше не получили ни единого яблока, и ты усомнилась, такая ли уж она ведающая. Ведь на самом деле твоя мать нашла эти яблоки здесь, а другие из вашего племени сюда не ходят, Ведающая запретила, ведь тут «страх большой». – змея усмехнулась. – Но ты, как истинная дочь своей матери, все равно полезла, тоже нашла яблоки, и усомнилась в вашей Ведающей еще больше, ведь «большого страха» – нас с вами, мальчики – тут не было.

Голова у Макуши вертелась, как если бы она со склона кувырком катилась: змея знала так много слов! И все слова такие… Слова! Зеленые-с-дерева – яблоки… будто даже засветились во тьме, и на ветвях повисли тяжелее и заметнее, после того как им имя дали!

– Владычицы, как всегда, зрит в суть вещей. – ОН… Кингу Велес… склонил голову, так что черные с багровым пряди закрыли лицо. – Мудрость Владычицы неизмерима.

Какая еще мудрость у змеюки этой? Слов она знает много, но она же не Ведающая! Ведающая – всего одна!

– Не нашла я! И мамка не нашла! – выпалила Макуша, возмущенно глядя в круглые глазищи поганой змеюки. – Сделала их мамка!

Она не поняла, почему после этих слов все трое застыли, будто камни над Большой Водой, но ей все равно понравилось!

– Сделала? – повторила змеюка. Вот же ж непонятливая! – Как… сделала? Так? Или вот так?

Сперва на одной разрисованной чешуей ладони, потом на другой появилось по… яблоку! Огромных, какими никогда не бывали мамкины создания, и даже не зеленых, а красных, как Горячий Глаз перед тьмой! Макуша рванулась, схватила оба яблока, прижала к носу… И тут же с визгом отбросила первое.

– Что, червяк? – хмыкнул Кингу Велес.

– Там не может быть червяка. – змея глядела на Макушу с интересом, с какими дети смотрят на проделки белок на деревьях. – Оно ненастоящее, им не наешься. И другим «сделанное» яблоко быть не может. А второе выросло в Ирие, я просто перенесла его сюда.

Это самое второе Макуша обхватила обеими руками и уткнулась к него носом, заворожено вдыхая аромат.

– Вы эти яблоки ели, значит, твоя мать переносила их из других мест? – напряженно подавшись вперед спросила змея.

– Мудрость Владычицы неизмерима… но предположить, что человечка могла каким-то образом таскать яблоки из Ирия… – Кингу Велес покачал головой. – Да и стала бы она развешивать их на деревьях? – он кивнул на уцелевшие плоды.

Вот так вот тебя, змеюка! Что ОН такое говорил, Мауша не поняла совсем, но что со змей ОН не согласился, совсем как Старый или вождь с Ведающей, она поняла.

– Сделала их мамка! Из вот этих! – Макуша указала на крайние деревья, с обычными мелкими лесными яблочками.

Все трое снова замерли, переводя взгляды с лесной мелочи на крепенькие крутобокие красавицы по соседству. Кингу Велес покрутил в руках огрызок уже съеденного яблока, сорвал дичку, куснул, скривился… У Макуши внутри аж тепло стало. Вот пусть теперь ОН и подумает, чья мудрость как это… незазм… неизм… мудренее!

– Это невозможно! – наконец твердо сказал он.

– Чего не можно? Вот Старый: берет камень, сыплет песок, льет воду, другим камнем трет – и выходит каменный топор!

– Зачем он все это делает? – искренне изумился Кингу Велес и подобрав на земле каменный обломок, сжал его в кулаке. Макуша хлопала глазами, как пойманная среди дня Ночная Птица. Обломок… менялся. Таял, словно белый холодный комок, сжатый в теплой людской ладони, только превращался не в воду, а… в маленький, как раз Макуше по руке, каменный топорик! Да ладный какой, такого Старому никогда не сделать. Макуша как зачарованная протянула пальцы, касаясь тонкого, будто кремневый скол, каменного лезвия.

– Аа-й! – и сунула пальцы в рот – из глубокого разреза капала кровь. Таких топоров не бывает!

– Наверное, потому, что этот Старый не может сделать топор как ты, Супруг мой Кингу Велес. – задумчиво сказала змея. Тот ответил ей недоуменным взглядом – и небрежно сунул топорик девчонке. Она замерла – яблоко в одной руке, топорик в другой.

– Так что с яблоками? – напомнила змея.

– Большие семечки посадить, а потом опять самые большие, и опять, и получится… – шевеля одними только губами, пробормотала Макуша. Шевелить чем еще она боялась, то и дело кидала на топорик испуганные взгляды – а как же его не бояться, если он сам режет!

– Не может быть! – повторил Кингу Велес.

– Я сама так делала! – забывая даже о страхе перед хищным топориком, возмутилась Макуша. – Только я колоски брала! – она махнула топориком на выгоревшую полянку, где еще недавно были колоски. – Не рви! – завопила она, когда Кингу Велес потянулся к последнему уцелевшему колосу. И вздохнула: чего уж теперь! – Они не готовые еще. Когда деревья желтеть начнут, тогда будут, а пока рано.

– Что скажешь, Симаргл?

Снова принявший людской облик пес уставился на колос, склонив голову к плечу, совсем как любопытный щен у входа в пещеру.

– Зерна почти как ирийские в эту пору… А здесь таких крупных не бывает! – уверенно объявил он.

– В Ирие и так все большое… Нужды нет… Они переделывают! – жутким свистящим шепотом выдохнула двухвостая змея. – Эти существа… человеки… берут, что есть и… переделывают в то, что нужно им!

– Но я же пролетал над ними! Они охотились как все звери, а их самки… женщины… просто собирали, что растет! Семена, коренья, травы… – Кингу Велес глядел на Макушу уже не пренебрежительно, а скорее растерянно.

– Так отобрали же! Пришли: топоры – во! Копья – у-у-у! Сами чисто псы дикие – страшные! – Макуша замахала руками возле ушей, вывалила язык, скорчила рожу… – Охотников наших побили, и отобрали все, что насобирали!

Вот и ОН всего не знает, не только Ведающая или змеюка… Может, их и вовсе нет, таких Ведающих, чтоб все-все ведали?

– Кто – чисто псы? – Кингу Велес покосился на насупившегося лохматого. – Другие человеки… или как вы там говорите – люди?

– Разве ж люди на людей нападают? – надо бы обидеться, но Макуша посмотрела на него снисходительно: и вовсе ничего-то он не ведает! – Стал бы ты на своих нападать?

Кингу Велес помотал головой.

– Кажется, эти существа похожи на нас больше, чем я думал… А кто тогда?

– Так другие!

– Она имеет в виду другое племя. – едва сдерживая усмешку, пояснила змея.

А чего смеяться-то?

– Другие – они ж разве люди? Только наше племя – люди, а остальные-прочие, они даже не зверье какое! Зверя хоть съесть можно, а эти только сами жрут все, до чего дотянутся!

Кингу Велес глядел как-то странно, а Змея вдруг звонко захохотала.

– Да! Вот и пожрали, а чего не пожрали – потоптали, ничего не осталось, а холода скоро! – гневно стискивая кулаки, выпалила Макуша. – Вождь решил на мохнатые горы охотиться, а на мохнатые горы нам охотиться нельзя, мы их молоко пили, мы теперь их дети, и не получится охотиться, мохнатых гор мало, они не могут нам на прокорм даже самого маленького отдать. Старая мохнатая гора сказала – потопчут охотников.

– Верно, верно. – закивал головой, как его… Симаргл. – Когда много – старых или слабых можно на прокорм отдать. От того стадо только сильнее. А когда мало… – он помотал лохматой башкой.

– Мохнатые горы – это мамонты? – нервно переспросил Кингу Велес. – Они разговаривают с мамонтами?

– А что такого? Ты ж со мной разговариваешь, Первый Дракон?

– Охотников мало осталось, этих потопчут – все племя пропадет. Я больше всех съедобного приношу. – в голосе Макуши прозвучала гордость. – Меня Мать-Сыра-Земля любит, Ведающая велела меня ей отдать, чтоб я уговорила Мать-Сыру-Землю родить снова все, что у нас забрали.

Симаргл удивился – его косматые брови поднялись как трава после бури.

– Вот и я думаю, дурость Ведающая затеяла, как с мамкой моей. – согласно кивнула Макуша. – У Матери-Сырой-Земли все в свой срок, проси-не проси, не станет она заново ростки проклевывать, завязь пускать, плоды вызревать, да чтоб до холодов.

– Разумная самочка. – весело поглядел на нее Симаргл. – Поумнее этой их Ведающей.

– Девка я. – проворчала Макуша, но в животе стало приятно. Она и не знала, что и от слов бывает вот так, будто съела чего. Она покосилась на Кингу Велеса – слышал ли? – и торопливо прибавила. – Я еще и виноватая потом выйду, что не упросила!

– Не все ли тебе равно, если ты уже будешь… – Кингу Велес замешкался. – У Матери-Сырой-Земли?

– Наша Ведающая и там достанет! – вскинулась Макуша. – Сама никого не слушает, а потом сама же… – она вздохнула, не закончив. – Вот я и решила, что надо тут все забрать – и яблоки, и зерно! – и племени отнести. Каменными жерновами перетереть, с водой смешать… – голос ее опадал, будто угасающее пламя костра.

– От незрелого зерна животы заболят. – пробурчал Симаргл и все они снова огляделись по сторонам. На черное горелое пятно, оставшееся вместо колосков. И на яблони, где яблоки висели только на двух «дичках». На «сделанных» яблонях оставалось по несколько плодов, все остальные превратились в измочаленные клыками огрызки или вовсе исчезли в драконьих желудках.

– Здесь бы не хватило для целого племени на всю зиму! – вскричал Кингу Велес.

– Вряд ли девочка способна просчитывать так далеко. – с легкой насмешкой хмыкнула змея. Виноватой она себя не чувствовала – тут же сорвала еще одно яблоко и вгрызлась в него. – Не требуй слишком много от той, кого сам считал зверушкой.

– Я не зверушка. – Макуша подобрала свою котомку из шкур.

– Ты куда это? – глазищи змеи вдруг сузились, став похожими на щелочки.

– К Матери Сырой-Земле пойду. Уговаривать. Делать-то больше нечего. – кивнула Макуша, хотя в голосе ее звучало отчетливое сомнение. Еще и вернуться надо так, чтоб послушная Ведающей тварь по пути не перехватила да не приволокла обратно, будто это Ведающая Макушу поймала, а не Макуша сама пришла. Макуша подумала… и положила необыкновенный топорик на землю: куда ей такой острый, он же и котомку прорежет. – Я возьму? – стараясь не глядеть на змею, Макуша показала огромное яблоко, что пахло так сладко. Должна ж та понимать, что отдариваться надо.

– Возьми. Я твои яблоки ела. – кивнула змея. – Только что делать с ним станешь?

– Посажу… – обрадовалась Макуша и тут же сникла. – Может, расскажу кому, чтоб приберег, да как снега сойдут… – и замолкла, качая головой. Кому расскажет: Ведающей? Или вождю? Станут они слушать, они все лучше всех знают! А остальные позабудут, вот и пропадет змейское чудо-яблоко.

– Сажай здесь. – вдруг велела змея.

Макуша посмотрела на змею так, как та и заслуживала. Как на водяницу дурную.

– Не приживется. – обронила она. Понимающий лохматый согласно закивал.

– Конечно. – невозмутимо согласилась змея. – И Мать-Сыра-Земля не изменит свой порядок: ни ради твоей Ведающей, ни ради тебя, ни ради всего твоего племени…

Лохматый теперь согласно кивал уже на каждое ее слово…

– А вот ради Великого Крылатого Пса Симаргла…

Лохматый кивнул еще несколько раз… и вдруг замер, выпучив глаза, разинув рот и совершенно по собачьи вывалив язык.

– Владычица, ты… чего это? – он попятился.

– Сделаешь всего лишь то, что делаешь для растений Ирия. – в голосе змеи прозвучал непререкаемый приказ.

– Не положено… – растерянно проскулил лохматый и вдруг уселся перед Макушей, склонив голову к плечу, и заворчал под нос, как ворчат большие псы, когда их детвора за хвосты дергает. – Разве ж можно земле не в свой черед родить? Придумают же такое – чтоб земля родила, когда их племени надо! Эдак они и до чего похлеще додумаются: чтоб вода к ним сама текла али огонь по их воле горел.

– Не преувеличивай. Они все же не драконы. – едва заметно усмехнулся Кингу Велес.

Макуша настороженно покосилась сперва на него, потом на лохматого: кремневое кресало лежало у нее в котомке и разжечь огонь она могла хоть сейчас.

Змея кончиком хвоста почесала Симаргла за ухом. Тот блаженно прижмурился.

– Уже додумались: яблоки переделывать и ячмень. Неужели тебе самому неинтересно, что она или дети ее придумать смогут? Иначе тебе новых растений или зверей не видать, я-то уже не сделаю, нет больше у меня такой Силы.

– Владычица всесильна. – пробурчал лохматый. Змея лишь улыбнулась ему и была в этой улыбке тоска обреченная, от которой у Макуши перехватило сердце: вот ведь, гадина какая, а тоже беды свои имеет!

– Чтоб они потом не решили, что так и надо – чуть что, весь мир под себя приспосабливать. – все еще с сомнением буркнул Симаргл, продолжая разглядывать Макушу. – А, ладно, чего уж… – лохматый уже совсем другим взглядом, словно примериваясь, оглядел полянку. – Вода нужна!

Кингу Велес повел ресницами – а ресницы-то у НЕГО какие, у девок таких не бывает! – и Макуша с визгом подпрыгнула: у самых ее ног бил ключ.

– Не такой! – лохматый прикрикнул властно, будто хозяин. – Здешний порядок поломать хотите – Ирийская вода нужна!

Макуша увидела как жилы на лбу Кингу Велеса вздулись. Белые зубы впились в губу, брызнула кровь… Макуша схватилась за лоб, ощутив на нем что-то теплое… и ошеломленно уставилась на размазанную по пальцам кровь, темно-темно багровую, почти черную, как Большая Вода безлунной ночью и… украдкой оглядевшись, попробовала ее на язык. Вкус у той крови был не человечий и не зверячий, а непонятно какой, но ей было все равно, ведь то – ЕГО кровь! И в этот миг ОН с длинным протяжным криком вскинул руки – и вместо малого родничка вверх ударил столб воды, синей-синей, и звенящей, будто птичья трель поутру! Девчонка взвизгнула – ее окатило с ног до головы, напрочь вымочив и толстую шкуру на плечах. И замерла… почти с ужасом разглядывая свои пальцы, с которых стекали ярко-синие капли. Глубокий свежий разрез на них стремительно затягивался. Исчезали, сменяясь свежей розовой кожицей пятна старых ожогов и… нарастал давным-давно сорванный ноготь! И у нее не болело – совсем ничего! Ни горевшее, будто огнем, плечо, ни набухшее колено, ни бок, в котором боль поселилась давно, словно там прятались неспешно перемалывающие нутро невидимые зубы… Чтоб у живого – и не болело!

– Сажай! – Шепнули ей прямо в ухо. – Яблоки сажай, колосок свой… И поливай! И сама пей, тебе понадобятся Силы, девочка!

И в этом голосе уже была Сила – такая необоримая, что Макуша рванула последний колосок и швырнула вылущенные зерна прямо на середину горелого пятна. А следом полетели яблоки: подаренное, выращенные и лесная дичка вперемешку. Макуша набрала чудесной воды в горсть, и полный рот набрала, и кинулась поливать все без разбору, разбрызгивая вокруг ярко-синие капли и сама глотая ледяную, до ломоты в зубах воду…

– Пшшш! – костер полыхнул перед ней, взмывая к темным небесам и стреляя искрами – и яркие искры мешались с синими брызгами воды. – Пшшш! Пшшшш! – костры вспыхивали один за другим, жар потек по полянке, изгоняя из костей застарелый холод и наполняя их сухой звонкой легкостью, будто взмахни руками – и полетишь!

– Туки-тук! – громадные когти вкрадчиво пристукнули по яблоневому стволу, Кингу Велес поморщился, пошел дальше и снова – туки-тук! Тук… тук-тук… постукивания участились… тук-тук-тук… Макоша вдруг поняла, что это не просто мерный стук, как дятел в дерево долбиться. Стук стал чаще, звонче, отчетливей: словно сердца стук… словно вода каплет… словно копыта диких коней бьются об пыльную степь… словно… словно…

Словно кровь взбесилась внутри и вся хлынула в голову, застучала в висках бешенным, яростным, ни на что не похожим ритмом!

Энума элиш ла набу шамаму,

Шаплиш амматум шума ла закрат,

Абзу-ма решту зарушун,

Мумму Тиамат муваллидат гимришун

Мешуну истенис ихигума[1]… -

запел неведомое мужской, сильный – сильнее чем у всех охотников разом – самый прекрасный голос!

– Шкряб-шкряб, шкряб-шкряб… – раздался громкий скрежет когтей… и громадный крылатый пес вступил в круг костров… и закружил, взрывая землю лапами и поднимая вихрь взмахами крыл. Когти взрезали землю, оставляя длинные широкие борозды, и земля заколыхалась, вздохнула, точно отвечая на прикосновения месящих ее лап. Черное пятно золы распахнулось как огромный жадный рот: и зерно, и яблоки посыпались в него, исчезая, будто их кто-то заглатывал. Земля принимала отданное… но ничего не собиралась возвращать до поры-до времени, до положенного срока!

Рванулся и поник ритм безумного напева, безнадежно взмахнул крыльями громадный пес…

– Тиамат! – вдруг пронзительно, точно боевой клич, выкрикнула женщина-змея – и ринулась на середину поляны, и завертелась в неистовой пляске! И жутким гулом ответило ей пламя костров, взмывая вверх и кажется, облизывая своими языками полог Черного Шатра! Покачивался ее тонкий стан, как колос на ветру, и гнулась она до земли, метя волосами пыль, как яблоня под ветром. И изгибалось вместе с ней пламя! Ее змеиные хвосты извивались, лупя землю, и точно также вертелась струя синей воды.

– Таимат! – взревел Кингу Велес. – Тиамат! – зарычал пес.

На пальцах змееногой сверкнули когти – и она полоснула себя по тонким человеческим запястьям. Брызнула черная кровь… и она погрузила окровавленные когти в прорытые когтями пса борозды. Земля вскипела! Долгий протяжный то ли стон, то ли вздох прокатился над поляной, над лесом, над скалами и затих над Большой Водой. Земля под ногами качалась, как пень на волнах, то опускалась, то поднималась, будто шумно дышала. Женщина-змея потянула, разрывая грудь Земли когтями. Злой вопль вырвался из глубин, земля вокруг змеи закружилась в черном, хлюпающем водовороте и оттуда, выставив золотистые усики, будто кабаньи щетинки, стали подниматься жесткие колоски… и тут же канули вниз, словно их кто оттуда дернул!

По колено увязшая в раскисшей земле Макуша заорала… и задергалась, отчаянно пытаясь повторить извивы змеиной пляски. Земля словно захохотала в ответ: бух! бух! бух! От этого тяжелого, как камнепад, хохота, увязший по самую ручку каменный топорик с чвяканьем вылетел из раскисшей грязи… Макуша поймала его на лету и уже сама полоснула себя по запястью! И ее кровь, кровь человеческая, хлынула в вздувающуюся пузырями землю!

И новый вопль ударил ввысь, и земля вывернулась наизнанку!

С грохотом крыльев два радужных змея и летучий пес прянули в небеса… кончик чешуйчатого хвоста обвился Макуше вокруг плеч и ее выдернуло из раскисшей земли как колосок! С пронзительным визгом взмывая в воздух Макуша увидела как разверзается земля и из нее словно разбегаются золотые ручейки, струясь между деревьями, раскатываясь по скалам над берегом.

Черный Полог светлел, раскрашенный розовыми полосами от поднимающегося Горячего Глаза. Раскинувшись в золоте колосьев, Макуша лежала на полянке, а над ней мерно шелестели листьями яблони. В пальцах она крутила хвостик проглоченного вместе с семечками яблока, животик круглился от непривычной сытости и странно бурчал, будто ему что не нравилось.

Невдалеке доносились голоса.

– Ты покидаешь меня, Змей и Супруг мой? – спросила змея.

– Разве я могу покинуть Владычицу мою и Супругу? Просто я, кажется, многое упустил и еще больше понял неверно в этом странном мире – и теперь хочу разобраться подробнее.

Макуша аж зажмурилась, боясь спугнуть разбухающее в груди счастье. ОН остается! Остается!

– Как я буду править Ирием без тебя?

– Есть наши дети…

– Нашим детям досталось лишь по одной стихии, ни один не владеет всеми четырьмя разом как Истинный Первый Дракон!

– Выбери сильнейшего в каждой и создай совет четырех.

– Что могут посоветовать мне драконы, проигравшие великую битву с богами? – с тоской простонала она.

– А что советовал тебе драконоводец, проигравший ту же самую битву? – легко и насмешливо ответил ОН.

Макуша услышала, как колоски захрустели под его ногами, и распахнула глаза. Кингу Велес смотрел на нее и он был такой, такой… у нее все еще было слишком мало слов, чтоб сказать, какой!

– Ты… так пел! Лучше любого охотника! – простонала она.

– Признайся, Кингу Велес! – прошипело сзади. – Ты остаешься в этом мире, чтоб найти новых слушателей для своей великой песни! В Ирие ее уже все слышали!

– Скорее, чтоб найти новые песни, Владычица. – задумчиво ответил он, продолжая разглядывать Макушу. – Мы должны взять это все с собой? – взмахом руки охватывая и колосья, и яблони, спросил ОН. – Или твои человеки сами придут?

– А нам можно сюда ходить? – почтительно спросила Макуша. ОН тут хозяин, вот пусть и решает. Она бы не пустила никого… кроме себя.

– Я бы, на твоем месте, никого не пускала. – издалека откликнулась Владычица.

Эта-то чего лезет? Она тут больше не при чем, ведь ОН остается.

– Все равно проберутся. Где одна, там и остальные. – поморщился он. – Если я захочу уединения, причем здесь… – он взмахнул рукой.

Макуша приподнялась на локтях, чувствуя как снова содрогается под ней земля. Невдалеке от берега из Большой Воды, точно как колосья из Матери-Земли, лезли похожие на клыки утесы! Сами лезли! Вода кипела. Слышно было как визжат расплывающиеся во все стороны водяницы.

– Вот туда чтоб не лазили. Разорву. – рыкнул он, глядя на Макушу жуткими змеиными глазами с узким вертикальным зрачком.

Девчонка только и могла, что судорожно закивать. Какой он… грозный! Вождь тоже иногда так-то рычал, а Ведающая сразу начинала ругаться скрипучим сварливым голосом. А тут и она бы рта открыть не посмела!

– Но урожай, наверное, стоит взять с собой, а то могут тебе и не поверить.

Какой ОН умный! Мудрый!

– Во-во! Я тут плясал, чуть лапы не стер, а соплеменники ее все равно прикопают – во смеху-то будет! – проворчал издалека пес.

– Лети уже. – устало сказала змея. – А я на пса все погружу… напоследок.

– Почему на меня? Вы еще человечку эту на меня посадите, сделайте из меня… ездового Великого Пса!

– Какой необычный мир! Здесь даже псу приходят… оригинальные идеи! – хмыкнул Кингу Велес. – Залезай, девочка!

Большая Вода плыла под крылом летучего змея. Прижав к груди котомку, аж раздувшуюся от яблок, Макуша скорчилась на чешуйчатой радужной спине и не отрываясь, глядела на колышущийся в когтистых лапах громадный, с целое поле, пук колосьев.

«На все племя хватит. И мохнатые горы… мамонтов подкормить останется!» – Макуша зажмурилась от счастья, глядя картинку-в-голове: она кормит с руки яблоком старую мамонтиху, а на загривке важно выступающего мамонта восседает Кингу Велес в шкуре им самим убитого медведя! И в руках у него во-от такое копье! И во-от такой топор! И нож, и…

– Эй, это не твои соплеменники там с мамонтами дерутся? – поворачивая точеную голову, увенчанную зубчатым сверкающим гребнем, прогудел крылатый змей.

Макуша широко распахнула глаза… и завизжала!

Маленький мамонтенок бился в глубокой яме, отчаянно штурмуя почти отвесные стены. Охотники с копьями наперевес сомкнулись вокруг, пытаясь не подпустить к нему разъяренную мамонтиху. Бивни мамонтихи уже рдели красным, а в траве скорчилось тело. В редкой цепочке, держась за копья так, будто отпусти и тут же грянутся оземь, стояли и бабы, а уцелевшие после набега соседей ребятишки спешно собирали камни. И ни один не видел как из-за степного горизонта ходким шагом к ним уже спешит стадо. Старая мамонтиха вскинула хобот и грозно, протяжно затрубила. Ведь она же предупреждала, чтоб не смели тянуть острые палки к ее мамонтятам! Не послушались? Не уйдет никто!

Кто-то из охотников оглянулся… Над степью разнесся испуганный крик. Мамонты перли, и длина их бивней превышала длину человеческих копий. Мамонтиха затрубила снова… обрушившийся с неба рев был так силен, что старую мамонтиху бросило на колени, а людей покатило по степи как сухую траву. Тень распахнутых крыльев накрыла рассветный берег, погружая его в беспросветную мглу… удержавшегося у края ямы вождя ударило в лицо и сшибло с ног! Вождь медленно приподнялся на локте, хватаясь за расшибленную голову… и понял, что не быть ему вождем. Какой вождь из того, у кого заместо головы – зеленое-с-дерева! А духовитое какое! Или быть? На кого еще девки нелюдской чистоты и гладкости прям с Голубого Полога сыплются? Небось наверху таких видных мужиков не найдешь, вот и сиганула…

Жительница Верхнего Полога кубарем скатилась с вождя, походя заехав ему локтем в живот, и заорала:

– А ну пошли от мамонтов, пока вас тут всех не потоптали!

– Ты тут пока разбирайся, а я слетаю погляжу, где Симаргл застрял! – прогудело сверху и… прямо на жительницу Верхнего Полога рухнул шелестящий золотой ворох, словно собранный из лучей Горячего Глаза.

– Куда? Как же я тут… – запрокинула голову Макуша… но ворох колосьев уже обрушился на нее, погребая под своей шелестящей массой.

Накрывшая всех глубокая тень исчезла, а сверху снова засиял Горячий Глаз. Стоящая в ряду охотников Ведающая отшвырнула слишком тяжелое для нее копье и хотела побежать, но вышло что все же поковыляла к шевелящейся у ловчей ямы золотистой груде – и принялась яростно расшвыривать колосья, пока из-под них не выглянуло бледное, как у водяницы, личико…

– Так это ж Макуша! – завизжала Ведающая. – Из-за тебя двух охотников потоптали! Хватай ее!

Воздух завизжал и… рядом с волчьей ямой вдруг закрутился черный смерч и ринулся на Макушу. Девчонка запустила руку в мокрую, изодранную котомку… и горсть сиреневых шаров-цветков, колючек, листьев, без разбору ободранных с куста на острове, полетело прямо в смерч. Завопило, смерч опал, и у ног Макуши заскакала, будто выплясывая, тварь из вихря.

– Что крутишься – хватай ее! – надрывалась Ведающая, тыча клюкой в тварь.

Та вдруг разом перестала орать, повернулась – смачно плюнула в Ведающую, скрутила пальцы в узловатую дулю, еще что-то склочное проверещала, и рванула прочь.

– Стой, а ну… – размахивая клюкой, заорала ей вслед Ведающая.

– Сама стой! – рявкнула Макуша, и… шарахнула Ведающую котомкой по голове. – Я вам еду принесла, а вы меня хватать! – и шарахнула снова. Яблоки хлынули их прорвавшейся котомки, молотя Ведающую по плечам. Та не удержалась и шлепнулась на попу. Разъяренная Макуша налетела на нее – и вцепилась в серые, будто раз и навсегда запорошенные пылью патлы.

– Уберите ее! – выдираясь из рук девчонки, вопила Ведающая. – Ее надо в Землю закопать… тогда урожай…

– Я тебя сама закопаю! – вопила Макуша, таская Ведающую за волосы.

– Ведающую бить нельзя. – молодой охотник неуверенно попытался ткнуть в Макушу острием копья.

– Ты сперва говорить как следует научись, потом мне указывать будешь! Ведающие дерутся, охотники помалкивают! – грозно рявкнула Макуша.

– Макуша – не Ведающая, Макуша – Макуша… – в голосе охотника звучало сомнение: что-то менялось, но картинки-в-голове не спешили показать – что!

– Ты у меня проведаешь, кто здесь новая Ведающая! – Макуша выхватила из-за пояса топорик и… рассекла каменный наконечник копья надвое. Старый, во все глаза уставившийся на топорик, взялся обеими руками за грудь. – В стойбище пошли, за волокушами. – с топориком в руке пускаясь в погоню за охотниками, орала Макуша. – Пошли, кому сказала! – охотники со всех ног улепетывали от нее, первым мчался молодой со сломанным копьем и вопил:

– Новая Ведающая! С топором!

А Старый гнался за самой Макушей и ныл:

– Дай на топорик глянуть, Макуша!

Сверху пошел дождь из яблок и зерна. Бабы кружились под ним, счастливо хохоча и хватая стукающие их по плечам яблоки. Мамонты изумленно трубили, даже не пытаясь больше гнаться за охотниками.

Зашелестели крылья… и громадный радужный змей, а следом и крылатый пес, медленно опустились на равнину, чудовищными гигантами возвышаясь над крохотной девчоночьей фигуркой.

– Ну ты и повеселила! – крылатый пес аж всхлипывал от хохота, вытирая глаза кисточкой хвоста. – Хорошо, что я тебя выручил – такого б без тебе не увидел! А Ведающую эту и впрямь закопай – негоже Мать-Сыру-Землю без жертвы оставлять.

Радужный дракон недобро покосился на пса и торопливо предложил:

– Лучше уговори научить как подчинять себе существо в вихре. А может и еще чему полезному.

– Как охотники учат копье кидать? А если она меня обманет? – удивилась Макуша.

– По умному уговори, чтоб не обманула. Ты тут теперь справишься? – он огляделся, крутя гибкой шеей. Радужные чешуйки бросали во все стороны слепящие искры. – Тогда я полетел. Симаргл, ты со мной?

– Полетел? Куда… полетел? – не слушая, что там ревет гигантский пес, прошептала Макуша. Громадные крылья подняли ветер и она истошно заорала. – Куда полете-е-ел? – и прошептала в нависшую над ней недоумевающую чешуйчатую морду. – Ты же… от нее улетел… от змеи своей… Разве ты не останешься здесь? Со мной?

– Чего-о-о? – пес протяжно взвыл и вдруг повалился на спину, суча лапами от хохота, и давя яблоки своей тяжестью.

– Макуша, милая… – растерянно прогудел змей. – Что мне тут делать?

Милая! Он назвал ее милой!

– Как… чего? Вождем нашим станешь!

От ловчей ямы донесся слабый протестующий возглас и тут же стих, стоило Кингу Велесу хлестнуть хвостом. Зато Симаргл принялся извиваться от восторга:

– Первый Дракон… Властитель Четырех Стихий… Вождь племени человеков! Властительница будут… в восторге!

– Замолчи, Пес! – сгусток пламени ударил рядом с катающимся по земле псом, заставив его с визгом поджать хвост. Первый Дракон повернул громадную голову к Макуше, дым тонкими струйками клубился над его ноздрями. – Девочка, это невозможно.

– Почему? – опуская голову, упрямо прошептала новая Ведающая племени.

– Потому что мне это неинтересно. – уже с легкой досадой ответил змей. – Я не для того оставил Ирий, чтоб сидеть в твоем… племени. Я хочу поглядеть ваш мир… все земли, а уже потом решать, где и надолго ли оставаться.

– Что там глядеть! – завопила Макуша. Он думает, она вовсе глупа? Остров его – последняя земля, а за Большой Водой мир уже и кончается, иначе чего б к ним чужаки приходили? Шли б себе куда-нибудь в другую сторону. – Я стану твоей бабой!

– Кем? – радужный дракон попятился, а пес завыл, дрыгая всеми лапами и молотя хвостом.

– Охотник не может без бабы! Кто шкуры скоблить будет, коренья собирать, одежу шить…

– Она тебе и чешую надраит, с песочком! – выл пес.

– Я все умею! – протянула к змею руки Макуша.

Он долго, шумно выдохнул, окутываясь белым паром. Пляшущие вокруг радужной шкуры языки пламени принялись стихать, а земля перестала качаться под ногами. Длинный чешуйчатый хвост развернулся и… легонько толкнул Макушу в грудь, заставляя усесться в пыли.

– Подрасти сперва, человечка! – прогудел змей. – Я такими маленькими… и дикими… не увлекаюсь. – громадные крылья хлопнули снова… и змей медленно и величаво поднялся в воздух. Заложил круг и понесся навстречу восходящему Глазу, постепенно тая в его лучах. В изнеможении подвывающий пес полетел следом и вот они исчезли в разгорающихся на Голубом Пологе красках. Змей не оглянулся.

Сидящая в пыли девчонка медленно поднялась, постояла, покачиваясь… и зашагала навстречу старой мамонтихе. Привычно обняла толстый, как деревце, хобот.

– Ничего… – она погладила жесткую шерсть. – Охотники волокуши притянут, вытащим твоего мамонтенка. Ты на них не сердись, глупые они… и голодные… и настоящая Ведающая у племени только вот появилась…

Мамонтиха изогнула хобот и ласково подула девчонке в волосы, заставляя легкие и густые после ирийской воды черные пряди взлететь и опасть пушистым цветком. И тогда девчонка судорожно разрыдалась, пряча лицо в густой шерсти – никто не должен видеть слез Ведающей.

– Ничего… – шептала она. – Я совладаю… Погоди, Кингу Велес! – она шморгнула носом, но зло и непреклонно поглядела в разгорающийся Горячий Глаз, в сиянии которого истаял радужный дракон. – Даже я не ведаю, будешь ли это ты, твой сын, или внук – но вы еще побегаете за такими как я… маленькими и дикими! Как хвосты ваши будете за дочками и внучками моими таскаться! Так говорю я, Ведающая людей, и будет по Слову моему! – выкрикнула она.

Подобрала камень… и отправилась уговаривать старую Ведающую научит всему, что та знала. Вспомнила совет уговаривать по-умному… и выбрала камень побольше.

До царя Гороха

– Змееныш! Поганый змееныш! Катись отсюда! Катись горошком!

Брошенный меткой рукой комок грязи разлетелся об… ползущую мимо хижин летнего стойбища медвежью тушу. Туша дрогнула, развернулась и стало понятно, что не сама она плывет над землей, а лежит на плечах паренька. Лапищи добытого медведя свисали, то и дело царапая растопыренными когтями по земле, пасть скалилась у парнишки над плечом, казалось, громадные зубищи вот-вот вопьются в ухо. Медведь был огромным, парень – крупным, если бы не мальчишеская курносая физиономия его даже можно принять за взрослого мужчину, но рядом с медведем и он казался маленьким. А уж напавшие на него противники не только казались, но и были мелюзгой.

– Катись из нашего стойбища! – стайка детворы, мокрой, и от пяток до макушек покрытой илом и грязью после возни в реке, порскнула в стороны, стоило добытчику медведя повернуться к ним. Отбежали на безопасное расстояние – так, чтоб не дотянуться одним прыжком, если вдруг парнишка решит бросить добычу да погнаться за обидчиками – и снова заскакали, корча рожи:

– Змееныш, змееныш! Катись горошком! – самый высокий и крепкий из малышни, размахнулся – и горсть рыбьих потрохов влепилась пареньку в лоб, забрызгав лицо и грудь.

– Что здесь происходит? – шкуряной полог хижины отлетел в сторону и низкорослый, плотный, даже пузатый, точно баба рожавшая, мужичок выбрался наружу.

– Проснулся, змеев выкормыш! – процедила склонившаяся над колодой с еще живой, плещущейся рыбой старуха и взмахом костяного ножа распластала рыбье брюхо, при этом так мрачно поглядывая на мужичка, будто представляла его на месте рыбины.

– Вода уши залила? – возвысил голос тот. – Я спросил – что за шум?

За ним из хижины, торопливо натягивая пропитанные рыбьим клеем рубахи – не всякий топор такую и прорубит! – выбрались вооруженные копьями стражники.

– Пошли отсюда! – от растянутых на берегу сетей торопливо шагал кряжистый мужик. Рявкнул – ребятня испуганно порскнула прочь, только босые пятки засверкали. Шагнул к мужичонке, оказавшись выше на голову… и склонился в нижайшем, до самой земли поклоне. – Не гневайся на детвору, змеев слуга, не хотели будить тебя! Что с них взять, дурные дети! Заигрались, вот и расшумелись. Прости.

– Что с вас взять, мы с тобой еще поговорим, вожак. – змеев слуга осклабился, а вожак заметно помрачнел. – Хочу поглядеть, с кем ваши детишки так заигрались.

Вожак помрачнел еще больше, завертел головой – и сипло выдохнул сквозь стиснутые зубы, точно хотел ругнуться, да сдержался. Парнишка с медведем, из-за которого и начался весь шум, вовсе не стоял на месте, дожидаясь, чем же все окончится. Медведя вожак увидал уже на самом краю стойбища – полностью закрывающая паренька туша медленно удалялась вдоль берега.

– Эй, стой! Вернись! Катигорошек! Тебя змеев слуга видеть желает!

Туша продолжала удаляться. Не замедляя и не ускоряя шаг, парнишка волок медведя прочь, и не оглядывался, будто и не слышал.

– Догоните его. – бросил змеев слуга и стражники сорвались с места.

– Стой, кому говорят! – догнать вроде бы неторопливо шагающего паренька оказалось непросто. Сперва стражники двигались неспешным шагом, потом быстрее и наконец сорвались на бег. – Тебе что приказали? – запыхавшийся стражник ухватился за медвежью лапу. Рывок… вцепившегося в медведя стражника поволокло по мокрому песку следом за пареньком. А тот как шел себе, так и продолжал идти.

– Арррра! – второй стражник издал раскатистый, похожий на рык, клич и выставив копье, прыгнул наперерез. Острый кремневый наконечник уперся парню в грудь. – Своевольничать вздумал, стойбищный? Воли змиевой противиться?

Парень задумчиво поглядел на него, аккуратно, даже деловито сгрузил медведя на землю… и столь же деловито ухватился за копье. Ошеломленный стражник дернул копье на себя… толстое полированное древко хрупнуло и копье переломилось, оставив в руках стражника лишь деревяшку.

– Арррра! – подскочивший сзади напарник размахнулся, собираясь ударить древком копья парню по спине. Паренек пригнулся… стражник перелетел через его голову, врезался напарнику в грудь и оба рухнули на песок.

– Ах ты ж… Да я тебя сейчас… – стражник заворочался, пытаясь подняться. Банг! Кулак паренька опустился ему на макушку. Стражник тихо и молча ткнулся носом в песок. Его напарник вскочил… только чтоб увидеть стремительно приближающийся к лицу кулак.

– Он не из нашего племени! – успел пробормотать вожак, когда змеев слуга сорвал стягивающий кожаную рубаху тонкий чешуйчатый пояс… и швырнул в парня.

Пояс развернулся в полете… оскалил клыкастую пасть и распахнул тонкие узорчатые крылышки.

Банг! – кулак паренька врезался стражнику в переносицу, опрокинув того на песок. Парень крутанулся… и сомкнул пальцы на тельце летающего змейчика. Змейчик отчаянно заверещал, рванулся… и вдруг шипение его приобрело умиротворенные нотки и он обвился парню вокруг запястья, умильно пристроив треугольную голову в ладонь. Кончиком пальца паренек почесал змейчику надбровье – тот благодарно курлыкнул в ответ.

– Ты гляди, и впрямь змееныш! И как это раньше его никто не приметил? – хмыкнул змеев слуга и неторопливо направился к пареньку. – Как зовут тебя, сын великого отца?

– Катигорошком кличут, а отца у меня нет.

– Слышал я, как тут тебя кличут. – змеев слуга присел на корточки над медведем. – Хорош бер! Шкуру снять, мяса наварить, жира натопить – на подать от вашего племени беров жир куда как сгодится. – он небрежно потрепал жесткий мех.

– Он не из племени! – снова выпалили вожак.

– Так отними бера, вона у тебя охотников сколько. – ухмыльнулся змеев слуга.

– У него отнимешь… – вожак с неприязнью глянул на паренька.

– Выходит, пробовали уже? – пухлые щеки змеева слуги раздвинула улыбка и он захохотал, пузцо под распустившейся без живого пояса рубахой запрыгало. – Чего ты им сделал?

Парень, не отвечая, усадил печально заворчавшего змейчика на землю, и взвалил тушу на закорки.

– Расскажи! – продолжал допытываться змеев слуга. – Или боишься?

– Чего мне бояться? – донеслось из-под свисающей Катигорошку на лоб медвежьей башки. – Камень кинул.

– Камень? И всего-то? – хмыкнул змеев слуга.

Вожак и несколько соплеменников невольно обернулись – громадный, уже успевший порасти мхом валун торчал прямо посреди стойбища. Змеев слуга сперва недоуменно уставился на этот валун – а потом захохотал снова.

– Чего ж теперь терпишь, чтоб в тебя грязью кидали?

– Мелкие. – пробурчал парень из-под туши и медведя поволокло прочь.

– У них отцы есть – пусть бы они ответили! – в лохматую медвежью спину крикнул змеев слуга. Лицо вожака снова передернуло ненавистью и страхом.

– Мелкие. – снова донеслось из-под туши, и парень со своей добычей окончательно скрылся за деревьями.

Незаметная стежка уводила от берега все глубже в лес, пока не уткнулась в наполовину закопанный в землю сруб. Рядом курился костерок, на протянутых между деревьями оленьих жилах сушились выпотрошенные лещи. Сидящая у сруба женщина перебирала грибы в травяном туеске. Увидев согнувшегося под тяжестью медвежьей туши паренька женщина вспыхнула радостью, вскочила навстречу…

Змеев слуга вывернул у Катигорошка из-за спины так внезапно, что женщина уронила туесок и шарахнулась прочь.

– Сынок, кто это?

– Привязались. – мрачно буркнул парень, сбрасывая тушу с плеч.

– Поздорову ли народившая Повелителю сына? – кланяться змеев слуга не стал, но голос его звучал не в пример уважительней, чем когда он говорил с вожаком племени. Но женщину эта уважительность нисколько не обрадовала, наоборот она зло глянула на сына и шмякнула его туеском:

– Говорила тебе, чтоб не ходил через стойбище? Говорила?

– Это что же, выходит, ты от Повелителя сына прятала? – сообразил змеев слуга. – Да ты не мухоморов ли обкушалась, женщина?

Катигорошек молча взял толстяка за горло и приподнял на вытянутой руке.

– Понял, понял. – цепляясь за сомкнутые на горле пальцы, прохрипел змеев слуга. – Я не собирался грозить твоей матери!

Парень разжал руки, и толстяк свалился на землю.

– А ты молчун. – потирая шею, пробурчал он.

– Чего говорить-то? – Катигорошек оттащил медвежью тушу в сторону и примерился свежевать.

Змеев слуга бросил презрительный взгляд на его каменный нож.

– На! – другой нож блеснул в воздухе – и воткнулся в дерево у головы парня. – Не могу ж я сына Повелителя нашего без справного ножа оставить!

– Никому я не сын. Только вот мамке. – буркнул Катигорошек, но к обмотанной полосой кожи рукоятке потянулся и зачарованно уставился на нож с навершием в виде головы змеи. Тот тоже был каменным, но таким ровным и гладким, что в него можно было смотреться. Парень коснулся режущей кромки и тут же сунул набухший кровью палец в рот – таким острым было лезвие.

– Ну что, хорош ножик… мамкин сынок? – усмешливо спросил змеев слуга. И хвастливо добавил. – У твоего отца, Повелителя нашего, других ножей не держат!

Мать вскинулась, готовая что-то сказать, но зверский взгляд змеевого слуги заставил ее замереть с открытым ртом.

– Чего мне там делать? – Катигорошек примерился новым ножом к шкуре медведя. – Как ты: по людям ходить, тяжким трудом наработанное отбирать да змею под хвост волочь?

– Ишь ты! Это у вас в племени такие разговоры про Повелителя нашего крылатого ходят? Ну-ну! – толстяк покрутил головой. – А в котелках у вас варево гороховое да ячменное! Откуда б те горох да ячмень взялись без Повелителя нашего Змея?

Женщина сжала губы в тонкую нитку и одарила змеева слугу недобрым взглядом, но опять промолчала.

– Нам тот ячмень с горохом не за так, а в обмен дается. – мотнул головой парень, аккуратно вспарывая шкуру.

– За так ничего и не бывает! – захохотал змеев слуга. – Да ты не боись, для сынов своих у Повелителя кус послаще найдется, чем с дикого племени подать брать. Шестеро сыновей у Повелителя, ты седьмой будешь.

– Шестеро? – начавшая собирать рассыпанные грибы женщина так и замерла.

– А ты как думала? Одна была у него? Не шибко доволен своими сынами Повелитель наш – вона, у соседних змеев-властителей есть сыновья, что и сами змеями оборачиваются, а у ближнего соседа дочка-змеица. Все в Змеево царство ушли, только иногда наведываются, лишь у нашего Господина все человеки да человеки. Но сынов своих, хоть и неудачных, Повелитель не обижает, все в гвардии его служат, и ты послужишь. Станешь у Змеева Капища жить, сытно есть, мягко спать, не придется за берами по лесам гоняться. Да и мне кой чего перепадет, коли я тебя приведу.

– Не хочу. – продолжая разделывать медведя, пробурчал парень.

– Уж не ждешь ли ты, чтоб сам Повелитель за тобой прилетел? – толстяк хлопнул себя ладонями по коленям. – В седьмом сыне, говорят, Сила особая скрыта, да только Сил Повелителю и без тебя не занимать. А, делай как знаешь. Занятный ты парень: не идешь к тем, кто радостно встретит, а остаешься с теми, кто гонит. Нож-то верни… Катигорошек. – и презрительно скривившись, протянул руку за ножом.

Без единого слова парень вернул нож и сам вернулся к работе. Змеев слуга шагнул обратно по тропинке, но вдруг остановился:

– Спросить еще хотел – кто ж мне скажет, как не Повелителя нашего подруга да сын? – не оглядываясь, бросил он. – Правду ли говорят, где-то здесь на реке, заместо того, чтоб Повелителям и кормильцам нашим, змеям крылатым поклоняться, бабе простой да псу блохастому требы справляют?

– Откуда нам знать: правда или лжа – не слыхали мы такого. – пробурчал парень.

– Виданное ли дело – простой бабе поклоняться? – подхватила его мать.

Змеев слуга покивал задумчиво.

– Так ты подумай… – бросил он парню и пошел прочь.

– …Макошь-матушка, Всякого Добра Подательница, ему простая баба! – зло закончила мать и совсем по ежиному фыркнула. – Дорогу ему запутать разве? – и сама же отрицательно покачала головой. Запрокинула голову и крикнула в кроны деревьев. – Пригляди!

Лес ответил слаженным гулом. Мать принялась собирать рассыпавшиеся грибы, сын, упорно пыхтя, свежевать медведя.

– Сынок… а может… и прав змеев слуга? – после долгого молчания вдруг спросила мать. – Сидишь тут со мной в лесу, сыч сычом, света не видишь.

– Мешаю я тебе? – парень не поднял головы от работы.

– Дурень! – крупный гриб полетел в сына и плюхнулся у самых ног. – У меня в жизни только и есть, что ты, я каждому восходу радуюсь, ведь сын мой со мной! Да только что это за жизнь у молодого парня со старой мамкой, да еще здесь, где все змеев ненавидят?

– Я не змей. Человек я! – обиженно пробурчал парень.

– Не змей. – согласилась мать. – Но добре, что не вовсе человек, люди-то, они порой похуже змеев будут. Думаешь, не знаю, как тебя дети дразнят? Вот ужо дождусь, как мамки их ко мне за помощью прибегут! Я им зелий-то наварю – до ночи из-под куста не вылезут, все лопухи в округе изведут!

– Мелкие. – укоризненно прогудел Катигорошек.

– Тебе мелкие, а мне в самый раз будут. – непримиримо ответила мама. – А дальше-то что, сынок? Парню нужна невеста!

– Рано мне еще! – щеки его вспыхнули румянцем.

– Мать за дуру держишь? Думаешь, не знаю, что ты на вожакову дочку глаз положил, а вожак тебя погнал, да еще и посмеялся? А в Змеевом Капище молодых девок много, каждая за счастье почтет.

– Почтет. Змей прикажет, за что скажет, за то и почтет: и за счастье, и за радость великую. Да и приказывать не придется, от одного страха перед змеенышем и покорствовать, и улыбаться станет, и отец ее с матерью в ноги поклонятся, чтоб я с их дочкой не сотворил – все ладно будет. А я так не хочу! Лучше уж как здесь, честно ненавидят, чем за улыбкой страх, а внутрях – ненависть. Мне… от Змея поганого… ничего… не… надобно! – тыкая в воздух ножом, будто вонзая в кого невидимого, процедил парень – впервые обычное спокойствие изменило ему. – Ни власти змеевой, ни сладких кусков! Человек я, какой ни есть, а человек, а не… змей недоделанный, сын неудачный, и Сила и власть у меня свои будут! Чего в жизни захочу, сам возьму, со змеева стола крохи подбирать не стану!

– Какой же ты неудачный! – Женщина метнулась к нему, обхватила руками его голову и прижала его, бурно дышащего, к себе. – Ты лучше всех!

– Тот-то и оно! – парень попытался выкрутиться из ее рук… и вдруг затих, сам прижавшись крепко-крепко. – Это тебе я лучше, вот с тобой и останусь.

Зашуршало, затопотало и оторвавшись от матери, Катигорошек кинулся к топору: никто из соплеменников не ходил с таким грохотом. Уж не особого ли бера он убил, не спешат ли родичи его со всего леса вершить кровную месть обидчику?

Кусты затрещали и на поляну вывалился вожак, волоча за собой девчонку возраста невесты. Катигорошек застыл с топором наизготовку – и на скулах его вспыхнул яркий румянец.

– На! – вожак вдруг с размаху швырнул девчонку Катигорошку под ноги. – Бери дочку! Бери!

Девчонка скорчилась у его ног и тихо всхлипывала, а Катигорошек, казалось, и вовсе задеревенел, только лицо его теперь пылало: и уши, и щеки, и лоб в алых пятнах.

Мать шагнула вперед, уперла руки в бока:

– Ты чего сюда пришел? Надсмеяться над нами хочешь? Не годился твоей дочери мой сын, чего ж передумал?

– Лучше змеенышу в жены, чем к змею в услужение! – рявкнул вожак.

Мать уставилась на вожака изумленно, и тут же недобро прищурилась:

– Вот теперь я тебя поняла-а… – и со странной смесью жалости и торжества в голосе, закончила. – Твою дочь забирают на Змеево Капище!

Лес зашумел, деревья закачали кронами и на поляну вылетел малый змейчик, заложил петлю вокруг вожака и его дочки, зашипел-запищал, а следом пыхтя и задыхаясь, снова выбрался змеев слуга в сопровождении стражников:

– Извиняй, хозяюшка-матушка, зачастили мы к тебе. Сам не рад, староват я уж за девками бегать! – он повернулся к вожаку. – Не дури, человече! Нам, змеевым слугам, мужних жен брать не велено, мужнюю жену разве что Повелитель сам унесет, коли понравится…

– Вот и женись! – не глядя на змеевого слугу, а обращаясь только к Катигорошку, потребовал вожак. – Ты змееныш, у тебя девку отнимать не станут.

– Ну дурень! – совсем по бабьи всплеснул руками толстяк. – Да на Змеевом Капище и то змееныши супротив отца своего и Повелителя не своевольничают. А этот и вовсе пока незнамо кто! А я змеев слуга, надо мной Повелителя воля и ничья боле! А по воле Повелителя вам сего лета положено девку в услужение отдать. Была б твоя дочь замужняя, я б другую взял, да так оно и ладно вышло, остальные уж больно страшные. Еще с вас рыбы сушеной колоду, берова жира топленого две полных руки туесов… – змеев слуга для наглядности предъявил обе руки с растопыренными для счета пальцами. – …да одну руку сильных парней… – растопыренными осталось пять пальцев. – …на строительство Змеевых валов[2].

– Да как же я рыбы да жира напасу, ежели вы парней забираете?! – вожак аж задохнулся, лицо его налилось кровью.

– Так вот же у тебя охотник какой – беров ровно зайцев бьет. Охти мне, стар становлюсь, забыл – он же не в племени! – змеев слуга едва заметно скосил глаза, проверяя, слышит ли его Катигорошек. – Мелкоту к делу пристрой: чем охотника дразнить, рыбой займутся!

– Это ты во всем виноват! – раненным рогачем взревел вожак и кинулся на Катигорошка. Удар был страшен – вожак всей тяжестью врезался парню в грудь… и медленно сполз наземь.

– Был бы ты признанным змеевым сыном, можно его и на копья вздеть. За непочтение к змеевой крови. – разглядывая скорчившегося рядом с дочерью вожака наставительно сообщил змеев слуга.

– Благодарствую, без защиты обойдусь.

– Как знаешь. Ну пойдем, милая. Побегала и будя. – кивнул девчонке змеев слуга. – Берите ее.

Стражники подхватили девчонку под локти.

– Не хочу! – завопила она, отчаянно дрыгая ногами в воздухе. – Батюшка, не позволяйте им! Не хочу к змею! Не хочу как змеенышева мамка!

Лицо шагнувшего было вперед Катигорошка заледенело, и он замер на месте. Змеев слуга едва заметно улыбнулся.

– Не реви, девка! С каждой случиться может. – бросила мать Катигорошка, и в тоне ее сочетались искренне сострадание… и столь же искренне злорадство.

– Верно, реветь нечего! – сладеньким голосом согласился змеев слуга. – Может, Повелителю нашему крылатому ты еще и не глянешься… вот и исполнится твое желание, одному из шести змеенышей достанешься. – и снова покосился на Катигорошка.

Девчонка взвыла и вовсе белугою.

– Еще раз прощенья просим. – змеев слуга кивнул отдельно парню, отдельно матери и рявкнул вожаку. – Эй, пошли! Коли приходишь к хозяевам только когда самому чего надо, имей стыд уйти, коли отказали! – еще раз покосился, проверяя, как его слова подействовали на Катигорошка, с сомнение хмыкнул в бороду, повернулся и ушел по тропинке. Следом стражники проволокли все еще брыкающуюся и орущую девчонку. Последним на подрагивающие ноги поднялся вожак и не оглядываясь, убрел прочь.

Мать и сын остались одни. Некоторое время молчали, мать, запрокинув голову, вглядывалась в нависающие над головой кроны. Наконец возобновился смолкший было птичий щебет, а ветви сосен успокаивающе закачались.

– Ушли. – шумно перевела дыхание мать.

Катигорошек лишь кивнул и вернулся к разделыванию медведя. Последнюю полоску медвежьего мяса накололи вялиться на остром суку, и парень побрел к томящемуся меж прогоревших угольев глиняному горшку. Некоторое время мать и сын молча ели, передавая горшок друг другу и прихлебывая из него мясной взвар.

– Зелья мне в дорогу собери. – обгладывая выловленную из котелка кость, вдруг пробурчал Катигорошек.

Мать замерла, горшок в ее руках опасно качнулся, но она аккуратно поставила его на край очага и только тогда повернулась к сыну:

– Она все ж таки тебе нравилась?

– Кто? – от неожиданности раскусывая кость пополам, проперхал Катигорошек.

– Вожакова дочка! – мать с размаху приложила его кулаком меж лопатками, кость вылетела у парня из горла, он закашлялся, а мать врезала ему по спине еще раз. – Прав змеев слуга, хоть и гад почище самого змия! Она над тобой надсмехалась, а прибежала, когда к самой беда пришла – а ты ее спасать кинешься, дурень?

– Да не кинусь я никуда! – Катигорошка взглянул на мать с таким изумлением, что та поперхнулась очередной гневной отповедью. – Не нужна она мне! Я про нее еще с прошлой весны думать забыл!

– Куда тогда собрался? – подозрительно прищурилась мать. – На охоту тебе не надо…

– К старому Сваргу схожу! Зелья отнесу и пересижу у него, пока змеев слуга хозяину своему все обскажет.

– Твой отец… – она поглядела на насупившегося сына и исправилась. – …змей не станет тебя искать. Ему не нужны те, кто сами не ищут его милостей. Знамо, ежели они волю его не нарушают.

– Кто знает, что у него в чешуйчатой башке делается? Тем паче, змеев слуга выслужиться перед хозяином хочет – неизвестно, чего наговорит.

Мать встревожено нахмурилась.

– Лучше мне покамест отсюда подальше. Как утихнет, возвернусь. Не бойся, мам. Куда я от тебя денусь! – он ткнулся ей лбом в плечо.

– Ой, ты… – мать погладила его по русым волосам и строго потребовала. – Поклянись! Клянись, что не собираешься змеевых слуг перебить, заради дурищи вожаковой! Вот тогда точно змей прилетит – и всем нам конец выйдет!

– Матерью Макошью клянусь, пальцем змеевых слуг не трону! Нужны они мне!

Катигорошек уходил все дальше в чащу – за спиной его болталась котомка с охотничьим припасом и мамкиными снадобьями. Мать стояла у сруба, глядя как растворяется между стволами сосен высокая кряжистая фигура ее единственного сына.

– Что толку слуг змеевых убивать. – не оглядываясь, тихо прошептал парень. – Убить надо самого змея.

***

Старый Сварг довольно вздохнул, нацепил на жердь последний кукан рыбы, постоял еще, любуясь золотыми бликами на воде, среди которых мелькнуло гибкое тело водяницы – та вынырнула из-под коряги, сожалеюще скривилась, поняв, что опоздала, и рыбак уже вылез из воды. Сварг понимающе улыбнулся: не расстраивайся, рыбонька, все равно я тебе не по зубкам. Коромыслом положил на плечи палку с рыбой и натоптанной стежкой побрел к дому. Было хорошо: лес распаренный, прогретый солнцем, пахнет – страсть, аж рыбий дух перебивает, рыбы теперь хватит на всю зиму, а дома зайчатина жаренная, да еще земляничного листа заварить…

Густой подлесок раздвинулся бесшумно, из него вынырнуло нечто здоровое и лохматое и густым басом спросило:

– Расскажи мне, дядька Сварг, как у тебя вышло змея-то убить?

Сварг развернулся – жердь с размаху «приласкала» пришельца… и воткнулась концом в землю. Рыба посыпалась во все стороны, пришелец мелькнул, словно размазавшись в воздухе, и растворился в подлеске, чтоб снова вынырнуть за спиной.

– Дядька Сварг! – новый удар жердью пришелся в грудь… и на сей раз почти достиг цели – противник едва успел уклониться. Но все же успел. – Дядька Сварг, да это ж я! – отбивая летящую в лицо рыбу, прокричал тот.

Ответом ему был только разъяренный рев… и шест в руках дядьки превратился в размытую тень. Слева-справа-сверху, удар-толчок-выпад… Жердь порхала с руки на руку, атакуя сразу со всех сторон, грозя в лицо, в грудь, в живот пришельцу… а тот метался между ударами, немыслимо изворачиваясь, отступая и подскакивая… и удары пролетали мимо, мимо, мимо! Жердь выгнулась и с оттяжкой хлестнула врага по рукам… звучно хрустнула и переломилась об встретивший ее кулак. Дядька отскочил, сжимая обломок. Только одна тварь в свете могла двигаться с такой скоростью и бить с такой силой, только одна могла противостоять ему… но змей бы драться не стал, сразу схарчил, выходит, не змей это, а…

– Ах ты ж порченная кровь, поганый змееныш! – дядька вскинул жердь, готовясь дорого продать свою жизнь…

Но противник отступил назад – шаг и еще шаг… И сел на корточки, опустив голову.

– И ты, дядька, нас за людей не считаешь?

– Эй! – настороженно выставив жердь, старый Сварг сделал пару шагов вперед… и подслеповато прищурился. – Катигорошек, ты, что ли?

– Так я ж кричал, что я!

– Да ты такое кричал, что тебя не жердиной – дубьем приложить надо! Я думал, то змеев подсыл какой! – дядька еще раз прищурился – и впрямь ли перед ним сынок бывшей Ведающей. На парня-то он никогда особливого внимания не обращал: крутится там чегой-то под ногами, сперва мелкое, потом уж и постарше. Помогал иной раз мамке его: когда в обмен на ее зелья, а когда и просто так. От стыда. Соплеменников своих он понять мог, очень по-человечьи это: коли змей может ткнуть когтем в любую девку, а ты, воин да охотник, что и перед бером не трусил, будешь только кланяться да благодарить, что одну взял, не две – стыдно это, так стыдно, что аж варом нутро выедает. Вот и ведут себя, будто девка сама виновата. Ну а бабы просто завидуют – змеи всегда забирали самых красивых, и если ты осталась в стойбище, значит, даже змеище поганое на тебя не глянуло. Ну и жизнь у змеев полегче, а потому коли уж вернулась девка из змеевых хором, то за все заплатит. Эх, люди-человеки, что ж вы за твари такие, что порой и звери, и змеи вас добрее.

– Не подсыл я! – парень вскочил на ноги. – Мне и правда надо узнать, как ты змеище извел, дядька Сварг.

А говорит – не подсыл. Змеевы слуги должны были в стойбище за данью заявиться, не иначе как их работа!

– Как повелители наши змеи говорят – чешуйню, паря, несешь! – сдержанно бросил дядька, опуская жердь и внимательно вслушиваясь в лес. Глаза с годами похудшали, не догадался он тогда их змеиной кровью промыть, зажмурился… а со слухом и чуйкой все ладно и сдается ему… что нет никого вокруг! Что ж дурень молодой, один заявился? Хотя змееныши людей сильнее, так ведь не умнее. – Змея крылатого человек победить не может! Не дано ему такое, бо змей же – это… – Сварг развел руки с шестом. – С змеем драться – все едино, что с горой бодаться: себе голову разобьешь, а ее с места не сдвинешь! Смотри при змеевых слугах такого не ляпни. Они, знамо дело, над дуростью твоей посмеются, а потом за непочтение шкуру у тебя со спины спустят, хорошо если вовсе не прибьют.

– А в стойбище поговаривают… – начал парень.

Врет? Или вожак вовсе, как говорят змеи, гребнем съехал, что такие разговоры дозволяет?

– А еще в стойбище поговаривают, что нелюдь ты, парень, поганая, и что вас с мамкой прибить надобно! – перебил его Сварг.

– Так они б и прибили, коли б могли. – губы парня вдруг растянула самая настоящая, ледяная змеиная усмешка, а глаза коротко блеснули золотом. – Выходит, правду бают?

– Так и я б тебя прибил… ежели б мог. – буркнул Сварг и не собирая разбросанной по тропе рыбы, пошел прочь.

– А сдается мне, что можешь! Вот только ты и можешь, дядька! – крикнул ему вслед Катигорошек, но дядька не оглянулся. – Да погоди ты, дядька! Мамка тут снадобья передала…

– Вот и иди с ними… змею под хвост. – бросил дядька, ныряя в подлесок. Быстрым тревожным шагом он топал через лес – каждая сухая ветка сейчас хрустела под ногами, так что выследить его было вовсе не сложно. Что делать, если парень последует за ним, он не знал. И что делать теперь, не знал тоже.

– Бросать все и бежать! – чуть не кувырком он выкатился на небольшую полянку. С высоты та полянка была не видна, все прикрывали разросшиеся кроны деревьев, разве что торчала между ними небольшая округлая скала, словно бы оторванная от круч над рекой да невесть какой силой заброшенная посередь леса. Бурлил родничок, заботливо прикрытый деревянной крышей, в хижине-саже хрюкали отловленные на охоте кабанята, да паслась на привязи коза. Вкопанный в землю сруб ждал вернувшегося с охоты хозяина, а пещерку в скале, ту, где хранилось все самое главное, самое важное прикрывал тяжелый валун. Старый Сварг обвел такое налаженное, такое привычное хозяйство мрачным взглядом.

– Как он мог узнать? Как? – он яростно стиснул кулаки.

Никто не знал, в мыслях не держал, а и подумал бы, так сам бы дурную думку прогнал, твердо зная – невозможно человеку убить змея крылатого! Нет у людей такой силы, а значит, и догадок таких быть не может!

– Это потому что я с ним на равных бился? – позабыв степенность, Сварг метался по поляне как переполошенная девка. Змееныши завсегда были сильнее людей, потому и парень с мамкой своей живые, иначе прибили бы их давно. А может, не парень вовсе догадался, а мамка его? Она баба не простая. Раньше-то Ведающим завсегда личико портили, чтоб змей не позарился, не забрал. А тут случись же такому – старую Ведающую ледоходом унесло, новая без наставницы в Силу вошла, девчонкой совсем была. Как сунулись к ней с ножами каменными, так и пообещала голод разом со слабостью живота всему племени устроить, только тронь ее. Прятали ее от змеевых слуг, а все недоглядели. Потому и злобствовал на нее вожак, что без Ведающей племя оставила, и как вернулась, еще и со змеенышем в животе, злобу переломить не сумел. Другую бабу Ведающей назвал, только Ведающих не вожак выбирает, а река да остров на ней, да Макошь Матушка. Могла мамка Катигорошкова догадаться, могла… Все едино не могла! Не с чего ей! Никто не знал, не видел, и следов не осталось! Следов, да…

Сварг кинулся в обход скалы. Бежать было недалече. Еще одна полянка, только начавшая «затягиваться» порослью молодых деревьев – словно все старые исполины враз исчезли с нее, то ли вырубленные, то ли выжженные – пряталась всего в паре шагов за скалой с пещерой. Сварг раздвинул кусты… и замер. Поляны не было. Вместо нее красовалась наполовину разрытая яма, а из ямы торчал череп. Огромный череп. Череп крылатого змея.

Сварг повел безумным взором по просвечивающимся сквозь землю позвонкам.

– Я рыбу собрал, дядька Сварг. И отвары все ж возьми, мамка старалась, варила.

Сварг развернулся на пятках и ударил, целя прямо в сердце возвышающегося над ним парня. Нож странно – тускло и страшно – блеснул на солнце. Зрение, на которое так жаловался старый Сварг, не подвело, ударил он метко. Подвела сила рук. Все же не мог он биться с настоящим змеенышем вровень. Катигорошек сомкнул пальцы у старика на запястье, Сварг напрягся изо всех сил, мышцы его вздулись буграми, жилы на шее напряглись… он протяжно застонал, опускаясь на колено под непреодолимым напором. Змееныш вынул нож из ослабевших пальцев. И зачарованно уставился на темное лезвие.

– Ох ты ж! Им змея убил, дядька? – и не дожидаясь ответа уселся на землю, баюкая нож на руках точно баба – мальца.

– Ты как… узнал? – упираясь руками в землю и тяжело дыша, простонал Сварг.

– Что? А, это… – парень бросил беглый взгляд на полураскопанную яму и снова зачарованно уставился на нож. – Нашел. Как первый раз от мамки вязанки с травами к тебе тащил. Земля тут странная, любопытно стало.

– Так это ж было… – Сварг растерянно посмотрел на собственные пальцы. – Почитай, полруки весен назад!

– Ну так говорил же я, что не подсыл! – парень медленно провел по ноздреватому, иззубренному лезвию ножа и счастливо сунул порезанный палец в рот. – Острый! Прям как змеевы каменные топорики.

– Говоришь, еще тогда? Дай! – дядька Сварг властно протянул руку к ножу. И нетерпеливо повторил. – Давай, давай! Тебе он против змея не поможет!

– Тебе ж помог. – неохотно расставаясь с ножом, пробурчал парень.

– Мне… – усмехнулся дядька. – Змей молодой был, дурной, да залетный. Ты ж, небось, на нашего Повелителя нацелился? – и получив кивок, поинтересовался. – А зачем?

– А надоел он мне! – задиристо ответил парень, но увидев кривую усмешку старика помрачнел и отвернувшись, пробурчал. – Помирает племя. Вожак еще не видит, а я… а мамка… видит. Баб меньше, малых и вовсе об ту зиму ни одного не выжило. А нынешнюю подать как отдадут, так и вовсе опосля холодов никого не останется.

– Жалеешь их? – яду в голосе старика было как у разозленной гадюки. – А они тебя с мамкой не жалели!

– Чего нас с мамкой жалеть – мы сильные. – искренне удивился Катигорошек. – Нам за племя и решать, коль у них самих силы нет.

– Они вас даже за соплеменников не держат!

– Мелкие они, меня держать. – усмешка парня стала снисходительной. – Я решаю.

– Все с тобой ясно… змеева кровь. – не обращая внимания на скорченную парнем презрительную рожу, Сварг приказал. – Зароешь все, что раскопал, тогда и приходи. – поглядел на хмурящееся небо. – Дождь будет, хорошо… – и заторопился обратно к дому.

Катигорошек насупился еще больше, вытащил из кустов деревянную копалку и принялся быстро забрасывать змееву могилу землей.

– Дядька Сварг! Я закончил! – под набирающим силу ливнем Катигорошек выбрался из-за скалы и заозирался, выглядывая старика.

– Так иди сюда! – прогудело сверху.

Задрав голову, Катигорошек увидел вход в пещеру, в грозовом полумраке вспыхивающий багровыми сполохами огня, точно внутри пылал громадный, один на все племя, костер.

– Раньше вы меня сюда не пускали… – пригибаясь, чтоб не стукнуться о камни, он залез внутрь… и совершенно по-детски испуганно ойкнул.

Камни нависали над головой – пещерка была маленькой, двоим едва развернуться, и большую ее часть занимал сложенный из камней очаг, внутри которого, точно зверь в ловчей яме, ярилось и кидалось на стены невероятно яркое, какое-то… живое пламя, похожее и непохожее на пламя человечьих костров.

– Из-за огня-то все и случилось. – глухо проговорил Сварг. – На берегу я змея увидел, молодой совсем, мелкий… для их, для змеевой породы мелкий. То ли играл, то ли злился – пыхал огнем во все стороны, ярился… а я подкрался, да в горшке змеев огонь и унес. Еле до пещеры дотащил, через три обмотки все руки пожог. Как уж змей меня в том дыму да гари учуял, не ведаю, да, видать, за обиду посчитал. Пошел по следу. Нашел… не сразу, но нашел. На свою беду. В пещеру морду сунул…

Катигорошек оглянулся на вход. Он и сам-то едва протиснулся, а уж у змея, даже мелкого, только морда пролезет.

– Они ж людской облик принимать умеют. – прошептал парень.

– Прими он людской облик, тут мне конец бы и вышел. – согласился старик. – Да только не для повелителей это, облик ничтожных человеков носить. Привыкли во всей силе и мощи… да в чешуе. А на глазах-то чешуи нет! – старик взмахнул странным ножом, точно вонзая его.

Катигорошек содрогнулся. Он ведь тоже… молодой. И наверное, тоже дурной. Как тот змей. Куда он собирается сунуть свою человечью морду?

– Выл змей страшно, рванулся, да застрял. Огнем дыхнуть хотел, им же и поперхнулся. А я все бил, бил… Страшно было. Страшно.

«Змею, наверное, тоже» – впервые подумал Катигорошек.

– Кровь его мне в лицо хлынула. – продолжал дядька. – По груди потекла, по плечам. С тех пор вот и не болею, хоть и старый уже. Как все кончилось, я в яму-то его и оттащил. Боялся по первости. А потом понял: даже если ищут его, так не средь людей. Никому и в голову не пришло, что человек может змея убить. А сам я не хвастал. – он криво усмехнулся. – А змиев огонь – вот он. Кормлю с тех пор, гляжу, чтоб не погас.

– Дядька Сварг… а зачем вам огонь-то змиев?

– Заради этого! – дядька Сварг махнул рукой. У очага с плененным огнем, рядом с выстроившимися рядком каменными молотами: большими настолько, что Катигорошек покосился на них с уважением, и другими, помельче, лежал ноздреватый кусок… чего-то.

– С неба упал, прямо тут, за скалой. Во-от такенную яму вырыл: в ней-то я потом змея и прикопал. А грохоту от камня этого было, огня – куда там змею! – любовно поглаживая это самое что-то, сказал Сварг. – Так-то он твердый, едва кусок отколешь, а пламя чует. Костровый огонь для него слабоват, а в драконьем огне навроде жира берова течет, а в воде холодной твердеет. Из него-то я нож и сделал, которым змея убил. Железом назвал.

– Железо… – Катигорошек неуверенно положил руку на камень-с-неба. Бок у него был шершавый и на ощупь ни на что не похожий. Подумал… и руку убрал.

– А может, он… оно… тоже от змеев? – невольно обтирая ладонь об кожаную рубаху, предположил он. – Раз с неба…

– Думаешь, у змея из-под хвоста вывалилось? – бросил на него старик косой взгляд. – Ты мамку свою спроси, она про змеевы хвосты все-е знает. А вот еще гляди… – не обращая внимания на хмурящегося парня, старик принялся приматывать нож к жердине, не переставая прислушаться к раскатам грома… и вдруг сиганул из пещеры, будто гнался за ним кто.

– Дядька, вы куда? – растерянный Катигорошек кинулся за ним.

Дядька с размаху воткнул жердь с ножом посреди поляны – и заячьим скоком ринлуся прочь.

– Ложись! – рявкнул он и подшиб Катигорошка под колени, рухнул сам.

Насаженный на жердь клинок хищно уставился в небо – и точно оскорбленная этим вызовом, грозовая тучи метнула вниз извилистый пучок небесных игл. Точно сверкающая когтистая лапа сомкнулась на темном ноже – раз, другой и третий. Небесные иглы срывались раз за разом, снова и снова находя темный нож. Трескучие искры плясали по поляне, пахло остро и странно. Шипя, золотая огненная змейка побежала по древку. Запахло паленым – и жердину охватило пламя, пожирая мокрое дерево и нещадно чадя.

– Видал? – перекрикивая раскатистый небесный хохот, проорал Сварг.

– Дядька Сварг, вы сделаете мне такой нож? – парень вцепляясь в старика обеими руками. – Чтоб я мог сразиться со змеем!

– Вот же дурень! – дядька поволок парня обратно в пещеру. – На, утрись! – бросил мягкую шкурку. Рядом с драконовым огнем от промокшей насквозь рубахи повалил пар. – Нож ему… А летать ты умеешь? Или на дерево залезешь, чтоб змею в глаз попасть? Да и с чего ему с тобой драться? Прибьет издаля и все! Это если ты до него доберешься мимо слуг змеевых. А и убьешь – неужто змееныши тебя выпустят? Их ведь шестеро на тебя одного. Тебя прибьют – в племя явятся, вот и не станет племени. Об этом ты подумал?

– Что ж делать, дядька Сварг? – жалобно протянул парень.

– Вижу, не думал. А я вот думал и много, после того, что сталося, других змеев в гости ожидаючи. Перво-наперво, ты вот чего понять должен. – Сварг уселся на теплый от огня пол напротив Катигорошка. – Я тебе с самого начала правду сказал, не солгал: сражаться со змеем нельзя. Вот с бером же ты не сражаешься…

– Почему не сражаюсь? – перебил дядьку Катигорошек. – Я ему ка-ак кулаком в морду саданул, тут его и повело, а я снова – да двумя по загривку! Только вот душить его в драке тяжко – шея-то какая, да шкура, руками и не обхватишь! – пожаловался парень. – Проще свернуть.

Дядька аж налился краской от гнева:

– Вот же… змеева кровь! Обычные люди с бером драться не могут, а ты супротив змея даже помельче будешь! Со змеем нельзя сражаться… – дядька наставительно поднял скрюченный узловатый палец. – …но на змея можно охотиться!

***

– Куда прешь? А ну с дороги! – передок тачки едва не врезался в зад шагающему по дороге парню. Тот шарахнулся в сторону, чуть не поскользнувшись на гладком, точно спекшемся покрытии дороги. – Вот же… – толкающий тачку мужичок презрительно глянул в почти детскую, курносую физиономию с приоткрытым от изумления ртом и широко распахнутыми глазами, тут же оценил рост и ширину плеч, и дальше высказываться не стал. Груженая тачка прокатила мимо.

Катигорошек поглядел вслед хитрой придумке – надо же, всего-то гладкое полешко на кругляши распилил, а подспорье какое! – нагнулся поднять выпавшее крутобокое яблоко…

– Поберегись!

Новый крик заставил шарахнуться опять, мимо с грохотом пронесся чудной зверь-конь – на его спине подпрыгивал кудлатый малец – и судя по шевелящимся губам и очередному презрительному взгляду тоже честил Катигорошка. Парень торопливо отшагнул еще дальше и пошел уже по самой обочине гладкой черной дороги, то и дело черпая плетеными лаптями пыль, и не переставая вертеть головой. А мимо него с грохотом, топотом, шумом и смехом валила толпа: он и не думал даже, что столько людей на всем свете есть, сколько здесь, поблизу Змеева Капища обретается! И шибко несчастными они не казались: озабоченными, задумчивыми, иной раз опечаленными, порой – радостными. И одеты получше, чем в стойбище, и еды всяко поболе, вона за обочиной стебли гороха поднимаются. Гороху Катигорошек поклонился – хоть не от добра дали ему прозванье, а все ж оно – его.

За обочиной тоже было на что поглядеть: множество мужиков медленно двигались вдоль дороги, то и дело останавливаясь и глубоко втыкая в землю палки. Следующие за ними бабы сыпали в ямки зерно. Один такой мужик прошел совсем близко… и Катигорошек увидел, что ноги его спутаны крепкими кожаными ремнями, позволяющими делать только маленькие шажочки. Точно такие же путы стягивали ноги баб.

Катигорошек протянул руку… и выхватил из катящей мимо толпы подростка чуть моложе чем он сам.

– Эй, пусти! Ты чего делаешь, гребень съехал? – длинные ноги мальчишки скребли землю.

– У меня нет гребня, я ж не змей. Это кто такие? – Катгорошек приподнял его, словно боялся, что мальчишка не разглядит двигающихся по черному полю сеятелей.

– Чего? Эти? Ну ты и стойбищный! – от встряхивания зубы мальчишки звучно лязгнули, и он заторопился. – Ладно, ладно… Змеевы работники это, которых со стойбищ набирают. – и не удержался. – Стойбищные они. А теперь – змиевы.

– А чего связаны?

– А как их иначе работать заставить? – искренне удивился мальчишка.

– Поняяятно… – протянул Катигорошек и словно отпуская рыбину в реку, вернул мальчишку обратно в текущую мимо толпу.

– Чего тебе понятно, чего? – вслед бредущему прочь Катигорошку обиженно крикнул тот. – Такой же дурной, как и эти вот! У-у, громила! Вот ты еще змеевым слугам попадешься!

Не оглядываясь на крики, Катигорошек шел дальше. Поля, разделенные тоненькими ниточками заполненных водой канавок – словно синими жилками под кожей у девицы – сменились наскоро состроенными хижинами, а то и добротными срубами. А посередь широко раскинувшегося поселения возвышалось оно – Змеево Капище! Катигорошек снова застыл как зачарованный. Капище казалось нагромождением камней, словно б некий великан собрал валуны в горсть да высыпал их прям посередь степи! Не простые валуны: ни одного не касалась людская рука, но все они имели свою, особую форму. Одни смахивали на черепаху, вроде тех, что в заводях живут, только громадную, другие были точно раздувшаяся жаба, или жаба, изготовившаяся к прыжку. Но больше всего змеев: каменные змеиные головы точно выглядывали меж иных камней, каменные тела обвивались вокруг Капища, струились вверх и вниз по склонам. А у самой вершины дремал крылатый змей: Катигорошек видел прикрытые каменные веки, увенчанную царственным гребнем треугольную голову, сложенные крылья[3]…

– Чего встал! – сильный толчок в спину заставил Катигорошка пошатнуться, он стремительно развернулся, так что котомка на плечах аж подпрыгнула.

Нисколько не впечатленные ни его ростом, ни широкими плечами на него скучающе глядели двое змеевых слуг – рубахи их стягивали живые чешуйчатые пояса.

– Не гневайтесь на мальчика, почтенный друг. – окидывая Катигорошка веселым взглядом, сказал один. – Понятно же, что такого он никогда не видывал – дайте парнишке наглядеться.

– Нечего загораживать дорогу. По мне, нечего здесь стойбищным делать, ежели, конечно, их не привели в путах для исполнения должных работ. Эй, ты! Зачем явился?

– Топор… менять… – пробормотал Катигорошек – ярость, горячая как вар с огня, захлестнула горло, заставляя давиться словами и стискивать кулаки, чтоб не кинуться на этих… этих… Да как… они… посмели?

– Зачем же так жестко, вы его пугаете. – мягко пожурил первый и потрепал Катигорошка по плечу, точно и впрямь испуганного зверька. – Топоры – там! – громко, как глухому, прокричал он и для наглядности потыкал пальцем в кипящее неподалеку торжище. – Третий ряд! Третий, понял? Раз… два… три… – разжимая пальцы по одному, повторил он и всеми тремя потыкал в Катигорошка. – Иди, иди!

Заставить себя поклониться было… невыносимо. Катигорошку казалось, что из головы у него выросла третья, невидимая рука, уперлась ему в затылок и надавила, заставляя согнуться. А спина аж скрипела, как у старого деда, так не хотела!

– Благодарствую змеевым слугам.

– Мальчик, запомни, надо говорить: да будет крыло Повелителя над вами! – наставительно заметил первый.

И уже за спиной Катигорошек услышал ворчание второго:

– Его не вежеству надо учить, а попытать из какого стойбища. Да узнать после, кто из змеевых слуг у них подать собирает и почему эдакий громила еще не на строительстве Змеевых валов.

Катигорошек прибавил ходу, норовя поскорее очутиться в бурлящей толпе торжища: соврать чего не выйдет, он ведь никогда не бывал в ином стойбище, кроме собственного, а встречи со «своим» змеевым слугой ему сейчас только и недоставало!

Парень споро зашагал между растущих прямо из земли широких прилавков с разложенными на них товарами… и понял, что змеевы слуги – еще не страх, самый страх – вот он!

– Подходи – налетай, топор на мед меняй! Нету меда? – перегнувшийся через прилавок человек вцепился ему в руку. – А чего есть? Туес берова жира – и топор твой! Гляди, какой! В своем стойбище такого, небось, не видал!

– Не видал. – согласился Катигорошко. Такой топор дядька Сварг не то что в стойбище на обмен – в помойную яму кинуть постыдился бы. – За эдакое – жир тебе? Гнилой рыбешки много!

– Ты погляди на него, погляди! Приперся тут, топоры мои ему не нравятся!

– Твои топоры никому не нравятся! А вот иди сюда, паря: топорики ладные, складные, на руку ухватистые – да почти змеевой работы, хоть руби ими, хоть коли! Кажи, что в мешке есть – не обижу!

«Посмотрел бы я на твою рожу, кабы ты увидел, что у меня в мешке!» – Катигорошек попятился, тут же врезавшись в прилавок напротив.

– Ты чего толкаисси!? Все мне тут разгромил, раскидал, купи скребок, а то стражу кликну!

От визгливой тетки Катигорошек шарахнулся еще дальше. Почти бегом кинулся меж рядами: от пронзительных голосов звенело в ушах, крики ввинчивались в голову подобно каменному сверлу, а от вида скребков, топоров и проколок… хотелось оторвать местным мастерам руки!

Отблеск полированного черного камня невольно заставил остановиться, хотя еще совсем недавно Катигорошек мечтал только проскочить ряд побыстрее. Почитай, у самого выхода, на отлично выскобленной оленьей шкуре, на гладком мехе были разложены маленькие, будто под детскую или женскую руку топорики, наконечники копий, скребки – никакой кости, лишь камень, гладкий, точно на его полировку весь песок реки извели! Катигорошек невольно потянулся: топорик терялся в его ладони, но его все равно хотелось взять в руку, погладить, как малого зверька. Он вскинул голову – и увидел по ту сторону прилавка задорно улыбающуюся девушку его лет или чуть помладше.

– Ты за топором сюда пришел, или на девок лыбиться? – немедленно возмутились от соседнего прилавка.

– А ты не завидуй! – тут же оборвали с другой стороны. – Парень крепкий, дева ладная, чего им друг другу не поулыбаться?

– Я не улыбаться! – немедленно отрекся Катигорошек, тем паче, что девчонка и впрямь была… ладная. Прям как… как бадейка, что дядька Сварг делал: крепенькая, бокастая, щечки круглые. – Мне и впрямь топор нужен.

– Что ж ты, плакать над тем топором будешь?! – лукаво усмехнулась девчонка.

Катигорошек сперва растерялся, а потом захохотал.

– Ну вот, а обещал не улыбаться! – притворно возмутилась девчонка, а он развеселился еще больше.

– Над некоторыми топорами здесь только ревмя и реветь, а твои не такие. И впрямь, почитай, змиева работа! – похвали он, поглаживая неловкий скол на камне да заметную щербинку, а девчонка на его слова весело рассмеялась.

– Тихо вы, дурни! – вдруг прошипели сбоку и Катигорошек понял, что только их с девчонкой голоса звонко разносятся по смолкшему, словно враз вымершему торжищу. Да еще мягкое постукивание копыт нарушало эту тишину. А потом люди начали склоняться, точно их срезал невидимый нож…

Катигорошек залюбовался шестеркой коней: звери эти стали самой большой его радостью в Змеевом Капище… нет, уже не самой – он покосился на девчонку, и тут же нахмурилась. Та тоже глазела, только не на коней, а на всадников. Кони были хороши – высокие, мощные, с широкой грудь, да длинными гривами – и всадники как на подбор. Одинаково темноволосые, стройные, в сравнении с Катигорошком они должны бы казаться узкоплечими и мелкими, но от всей шестерки веяло такой несокрушимой уверенностью, что парень вдруг почувствовал желание согнуть плечи, а то и присесть, чтоб не торчать орясиной бестолковой рядом с этими красавцами. Чего ж тут изумляться, что и девица на них глядит?

Старший из всадников лениво повернул голову и пронзительными, темными как ночь глазами уставился на застывшего у разложенных топоров Катигорошка – и перевел взгляд на девушку. Губы его растянулись в длинной и холодной, совершенно змеиной усмешке.

– Фрррр! – белый, как облако, конь чуть не вплотную прошелся рядом с Катигорошком, скосил на парня лиловый глаз. Всадник на Катигорошка не глядел: перегнувшись со спины коня он тонкими пальцами взял девчонку за подбородок и поднял ей голову, заставив смотреть на себя. Та и уставилась – широко распахнутыми глазами цвета ореха.

– Миленькая. – всадник покрутил ее голову туда-сюда – так вертят приглянувшуюся вещь.

– И то! – согласился его товарищ на рыжем как пламя жеребце. – Мне тоже глянулась – прям наливное яблочко!

– Обойдешься. – не оглядываясь, бросил старший. – Я первый ее увидел. Прыгай сюда, девчонка! – он протянул руку.

– Не хочу. – девушка попятилась, все также не сводя с него прямого, вовсе не испуганного взгляда. – Я вольная.

– Слыхал, Змееслав? Ей я больше понравился! – захохотал другой змеев сын.

– Что все вам, да вам? Я, может, тоже хочу. – вмешался третий, на коне черном как ночь.

– Змееполк… Змеедар… Умолкните. Оба. – тяжело обронил старший.

– Братья, не ссорьтесь! – вмешался самый молодой из шестерки.

– Братец Змеемир, вечный примиритель. – скривился Змеедар, но подал своего вороного назад.

– Девочка, все вы здесь вольные… – подавив бунт братьев старший Змееслав вновь повернулся к девушке. – …пока не занадобитесь отцу нашему и Повелителю Змею.

Девушка зябко повела плечами – словно испугалась.

– Или в его отсутствие – нам, его змеенышам. Здесь мы хозяева, а ты вольна решать только одно: в пояс нам кланяться, или земно, благодаря за милость.

– Я не благодарна. – обронила девушка и отступила еще дальше.

– А девчонка-то тебя в пень не ставит, братец Змееслав! – радостно осклабился Змееполк. – Да отдай ты уже ее мне, тебе с ней не справиться!

– Я сказал – молчать! – рев старшего змееныша был силен, словно здесь вдруг оказался его крылатый отец. Рыжий конь под Змееполком присел, едва не припадая на колени, сам Змееполк вцепился в гриву, а уж люди, успевшие трижды пожалеть, что вовсе вылезли нынче из дому да отправились на торжище, залегли под лавками. Струя воды хлестнула с рук Змееслава, снеся брата со спины коня, подбросила того в воздух, и растопырившийся, как лягушка, второй змеев сын ударился оземь.

– Из-за тебя я поссорился с братом! – Змееслав повернулся к девчонке. – Ты заплатишь мне за это, человечка! – и он перевесился с коня еще дальше, ухватил слабо пискнувшую девушку за ворот, и потянул к себе…

Катигорошек рванул его за плечо. Змееслава опрокинуло на лавку меж рассыпавшихся скребков. Змееныш даже не сопротивлялся: когда над ним нависла курносая физиономия, он успел лишь удивиться: человек остался на ногах после его рева, которого и братья не выдерживали. Он почувствовал руку на горле… А потом вспыхнула лютая боль – каменная проколка вонзилась ему в плечо, пробивая мясо и кости и пришпиливая к деревянному полотну лавки! Змееслав заорал… вторая проколка прошила другое плечо. Змиев сын завыл…

– Давай ко мне! – заорал девчонке Катигорошек, прыжком взмывая на спину белоснежному Змееславову коню.

Конь заржал, вскинулся на дыбы…

– Аааа-а! – отчаянно вертящий руками Катигорошек съехал по крупу и шмякнулся спиной об землю. Острая боль прошила крестец. Рядом ударили копыта и неистово ржущий конь помчался прочь.

– Змееныша так ты носил! А меня бросил! – обиженно простонал Катигорошек вслед коню – его мечта, его белое диво, задрав пышный хвост, неслось галопом – судя по воплю, проскакав по распростертому на земле Змееполку.

– Убилииииии! – разнесся над рынком заполошный вопль. – Господина Змееслава убили! Змееполка задавили!

– Убилииии! – тут же откликнулись издалека. – Всех змеенышей перерезалииии!

– Бей человека! – над Катигорошком воздвигся вороной конь, Змеедар выхватил топор – темный полированный камень сверкнул на солнце.

Рыжий конь Змееполка махнул через лавку, грудью ударил Змеедарова вороного, заплясал, едва не пробив копытом Катигорошку голову.

– Что разлегся? Устал сильно? – взвизгнула цепко, как клещ, сидящая на коне девчонка.

Катигорошек и сам не понял, что за сила подхватила его с земли – в мгновение ока он вскочил и запрыгнул на круп коня, обеими руками обхватив девушку за пояс.

– Эй, руки прибери! – она рывком за гриву развернула коня.

– За что ж мне держаться?

– За воздух! – девчонка ударила коня пятками. Конь прянул вперед – копыто толкнулось в мягкое, снова крик – сдается, Змееполку опять досталось.

– Аа-а-а! – Катигорошек почувствовал, как конский круп под ним поднимается… поднимается… его подкинуло, толкнуло в зад, зубы лязгнули, рот наполнился кровью – конь сиганул через соседний прилавок. – А! А! А! – и понесся через торжище, перемахивая прилавок за прилавком, заставляя Катигорошка то взмывать в воздух, то снова падать на жесткий лошадиный круп и судорожно цепляться за плечи припавшей к гриве девушки.

– Лови их! – сзади затопотали копыта.

Конь вымахнул с торжища и помчался по черной дороге.

– Стой! Вы чё творите? А-а-а! – народ порскнул из-под копыт.

– Держииии! Волей Повелителя! – топот нарастал за спиной.

Какой-то мужик толкнул тачку наперерез беглецам. Тачка завалилась набок, рассыпав по дороге глиняные горшки – девушка ударила коня пятками. Конь протестующее всхрапнул и перескочил препятствие: глина захрустела под копытами.

– Хватай их! – топот стал ближе.

– Ааййй! – дорога вдруг покрылась льдом, разогнавшегося коня завертело, пронзительно заверещала цепляющаяся за гриву девчонка…

Перед глазами Катигорошка все закрутилось: приближающаяся погоня то появлялась, то исчезала. Катигорошек отчетливо видел усмешку на губах несущегося впереди всадника на вороном коне – медленно-медленно, точно издеваясь, тот отводил руку с топором для броска.

«Третий змееныш, Змеедар! Ему моя девица тоже занадобилась!» – себя Катигорошек не видел, но его губы растянулись в змеиной ледяной усмешке, делая его невероятно похожим на захмелевшего от погони врага.

Коня вынесло со льда на дорогу… Вертящийся топор мелькнул в воздухе… Катигорошек перехватил его на лету и отправил обратно.

– Давай, миленький, давай! Ну же, мой хороший! – чуть не плача, просила девчонка, дергая коня за пряди рыжей гривы. Рыжий конь шумно выдохнул и… снова сорвался в галоп.

Катигорошек оглянулся: вороной конь продолжал скакать за ними, но на спине его уже не было седока. Мчащиеся следом братья-змееныши подняли коней, перемахивая через слабо шевелящееся на дороге тело.

– Мы не туда скачем! – над ухом девчонке проорал Катигорошек.

– А что – мы скачем куда-то? – прокричала она в ответ.

– Да! Туда правь! Вон туда!

Рыжий конь слетел с дороги и пошел по вскопанным полям. Катигорошек в ужасе зажмурился – копытом в яму и рыжий красавец полетит кубарем, ломая себе шею! Да и им не поздоровится! Но конь, чудо рыжее, шел как по ровному! Дубовая роща, остров тени посреди залитой солнцем степи, приближалась. Катигорошек оглянулся – трое змеенышей горячили коней, неуклонно догоняя обремененного двойным грузом рыжего скакуна.

– Прыгай! – Катигорошек обхватил девчонку за талию и вместе с ней свалился со спины коня. Перекатился по земле, прикрывая ее собственным телом. – К роще беги! К роще! – вздергивая девушку на ноги, велел он.

Та – вот умница-то! – и не подумала спорить. Подхватилась и кинулась под деревья – только пятки засверкали!

– У-лю-лю-лю! – заорали несущиеся на него всадники. Конные громадины надвигались ближе… ближе… Совсем близко к одинокому человеку, застывшему на краю рощицы, даже не пытаясь укрыться средь деревьев – видно, понял, что бежать некуда. Сейчас они скрутят его, потом отловят девку. Убивать не станут, не сейчас: трое старших захотят, чтобы обидчики как должно ответили за унижение змеевой крови!

– Держи его! – двое так и оставшихся безымянными змеенышей обогнали третьего… и на полном скаку сиганули с коней на врага!

Катигорошек отступил на шаг. Земля ринулась змеенышам навстречу и те грянулись в нее всей тяжестью и… словно жадный рот распахнулся, заглатывая обоих в один прием!

– А-а-а-а! – скрывающая ямину земляная «корка» рассыпалась и оба змееныша рухнули вниз. Из глубины раздался удар – и дружный стон.

Катигорошек метнулся в рощу и громадный валун выкатился из-под деревьев, в мгновение ока накрыв отверстие.

Последний, отставший от братьев змееныш рванул коня за гриву, развернул на задних копытах – и поскакал прочь. Змеемир и впрямь не любил драк.

Выскочившая из рощи девчонка размахнулась… и круглый окатыш свистнул в воздухе, долбанув удирающего змееныша по затылку. Змеемир рухнул с коня.

– Зачем? – Катигорошек бросился к поверженному врагу. – Я хотел, чтоб он змея привел!

– Змей и так почует где… четыре его сына. – бросила она.

Катигорошек замер, ухватив слабо стонущего Змеемира за шкирку.

– Откуда… знаешь? – хрипло спросил он.

– Догадалась. – хмыкнула девчонка и негромко добавила. – Догадаться-то и не сложно было. Погоди! – она размотала с пояса плетеную из толстых волокон веревку и принялась вязать змеенышу руки. – Эта веревка и самого змея удержит! – затягивая узел пропыхтела она. Подняла голову… – Только если ты змеев сын, странно ты с братьями да отцом знакомишься.

– До змеенышей мне дела нет, лишь бы не мешались, а со змеем я знакомиться не собираюсь! Добрые люди с покойниками не знаются! – Катигорошек поволок спутанного змееныша к роще.

– Ишь ты! – девушка догнала его, пытливо заглянула в лицо. – И за что ты своего отца прибить хочешь?

– Не отец мне этот гад! А прибить… уж ты бы не спрашивала! Разве не тебя они хотели забрать как… как найденную на дороге вещь?

– Меня, конечно, жалко. – серьезно согласилась девчонка. – Только что будут все те люди делать… – она кивнула в сторону дороги и оставшегося за ней Змеева Капища. – …когда ты их властителя убьешь? – и ворчливо добавила. – Если убьешь.

– Убью. – мрачно набычился Катигорошек. – А делать что будут? В стойбища свои вернутся!

– Думаешь, захотят?

– Я об этом вовсе не думал! – залихватски тряхнул чубом он.

– А надо! – зло фыркнула девчонка.

Приваливший яму валун захрустел и подернулся изморозью. Катигорошек вскочил:

– Не вылезли бы…

– Не вылезут. – равнодушно бросила девушка. – У старших сыновей здешнего змея водного дара огрызок, а младшие так и вовсе едва воду в жару охладить могут. Тебе-то каким манером дар земли достался?

– Нету у меня никакого дара. – на всякий случай Катигорошек уселся на валун сверху.

– А ничего так, прохладненько… – валун вновь подернулся изморозью, девчонка уселась рядом. – Яму ты как вырыл? И камень притащил? Я, чтоб ты знал, в этой роще третьего дня ночевала, прежде чем на Капище идти – никакого валуна тут не было!

– Прикатил я его. А яму вырыл. Вот этим. – Катигорошек наклонился и вытащил из травы копалку.

– Вырыл. – повторила девушка, разглядывая плоскую копалку. – Этим. Яму, в которую поймал змеенышей.

– Я сильный. – смущенно повел проглядывающим сквозь разорванную рубаху плечом Катигорошек. – И упорный. Очень-очень сильный. А упорный еще пуще.

– Сильный. – снова повторила она. – Сильным много есть надо. Будешь? – она запустила руку в торбочку на поясе и вытащила ячменную лепешку. – Чтоб не наедаться перед боем, а так… силы поддержать. И давай рубаху, что ли, зашью. А то негоже на бой со змеем оборвышем вставать.

– Благодарствую. – Катигорошек, у которого уже брюхо сводило от голода, впился в лепешку зубами, искоса поглядывая на мудрящую над его рубашкой девицу. Никто и никогда не заботился о нем так, разве что мамка. – Как тебя хоть звать, красавица?

– Нашел красавицу! П… – девушка замешкалась, перекусывая стягивающую прореху оленью жилку зубами. – Пеночкой кличь.

– Тебе подходит! – засмеялся он – сидящая на валуне девушка и впрямь походила на пушистую птичку. – А я Катигорошек. Пойдешь за меня?

– Чучело ты… гороховое! Ты со змеем сражаться собрался! – Пеночка чуть не подавилась.

– Так я ж не говорю прям сейчас! Можно даже не сразу после змея! На конях до стойбища недалече. – коней, особливо рыжего, Катигорошек оставлять не собирался, как и девчонку. Нечего им в змеевой земле делать. – Хочешь, до Купала погодим, вдвоем через летний костер прыгнем. У нас в стойбище знаешь, какой костер разжигают? У-у-у, до самого нижнего неба! – и тут же прикусил губу: только вот его на купальский огонь никогда не кликали, а если и Пеночку соплеменники неладно встретят?

– Что я буду делать в твоем стойбище? – возмутилась девчонка – похоже, и она не рвалась в племя. – А еще и кони! Они ж у вас в лесу ноги переломают.

А и правда! Катигорошка тягостно задумался.

– Чего ж тогда делать?

– Ты – мужик, вот и думай, чего девице предложить. – бросая ему зашитую рубашку, лукаво улыбнулась Пеночка. – Как раз будет у тебя время подумать. Вон он, твой змей, летит. – очень буднично закончила она.

Над Змеевым Капищем вставала крылатая тень.

***

Весло в сильных руках гнало лодку поперек стремнины. Река была спокойна, но обшитая корой лодчонка подпрыгивала даже на легкой зыби. Вот ее закрутило, понесло, но старый Сварг взмахнул веслом раз, другой и лодчонку вынесло на поросший травой берег. Застывшая на носу мать выбралась, стараясь не качнуть лодку.

– Может, скажешь, что вы с моим сыном затеяли? – не оглядываясь, спросила она.

– Даже Ведающей не все надо ведать. – с легкой насмешкой отозвался старый Сварг. – Просто помоги своему сыну. На, возьми! – он протянул ей тускло блеснувший нож.

Мать с любопытством поскребла пальцем клинок, порезалась, сунула палец в рот… Сварг тихонько хмыкнул. Она поглядела на него укоризненно, заткнула нож за пояс, поддернула лямки котомки и двинулась вглубь острова. Сварг остался стоять, глядя ей вслед.

Сперва мать вышла на круглую поляну. Села на землю, подогнув ноги, и закрыла глаза. Наконец, земно поклонилась, пробормотав:

– Матушка Макошь, помоги исполнить волю твое, дело мое. – встала и направилась дальше. В этот раз шла она долго, петляя лесными тропками, наконец выбралась к неширокой затоке, покрытой крупными зелеными листьями с ярко-желтыми кувшинками. Растянула завязки котомки и разложила на берегу длинную, до пят, рубаху из тонкой кожи, всю сплошь расшитую сложными узорами. – Как учит нас Макошь Матушка, все девки до тряпок падкие. – она отступила под прикрытие кустов, и уже оттуда размахнулась – бросила камень в заводь.

– Квак! Квак-квак! – лягушки, что градины, сыпанули с кувшинковых листьев в воду. Некоторое время все было тихо, потом вода у берега колыхнулась и на траву выползла огромная, ярко-зеленая жаба. Посидела, пялясь лупатыми глазищами на рубаху, потрогала перепончатой лапой… миг, и шкура сползла, мягко плюхнувшись в траву, а окутанная светлым облаком волос девица подскочила к рубахе с радостным писком, похожим на кваканье, завертела в руках… и сунула голову в прорезь. Рубаха скользнула по ее поднятым рукам, девица крутанулась, норовя разглядеть себя со всех сторон… и замерла, совершенно по-жабьи выпучив глаза.

Темный клинок в руках матери нацелился на растянутую между ее пальцами жабью кожу.

– Верну. – прежде, чем девушка-жаба успела хоть квакнуть, ровно сказал мать. – И рубаху заберешь. Только дар отдарком хорош. Давай, жабья владычица, вели своим зеленым наквакать грозу для моего сына!

***

Дохнуло ледяным холодом. Казалось, воздух крошился как песчаник, забивая глаза и горло ледяной крошкой. Непроницаемая, глубокая тень накрыла степь и рощу – наверху плеснули крылья и их удары об воздух были как гром… удар, второй, третий… Громыхнуло еще раз, содрогнулась земля, заставив Катигорошка покачнуться… и когтистые лапы змея вонзились в сухую землю. Ударили крылья, гоня в лицо холодный ветер и удушливую мелкую пыль. Катигорошек пригнулся, судорожно кашляя. Сквозь пылевую завесу снова плеснули крылья и из облака высунулась голова на длинной чешуйчатой шее. А потом облако начало расползаться, открывая змея во всей красе. Катигорошек невольно облизнул враз пересохшие губы: он знал, что здешний Повелитель будет больше, много больше прикопанного дядькой Сваргом мелкого змееныша, но… одно дело знать, а другое – когда чешуйчатая громадина цвета речной глины возвышается над тобой и тянет, тянет ноздрями воздух, принюхиваясь к стоящему напротив человеку и самого Катигорошка тянуло, как в воронку водоворота, в эти громадные ноздри.

– Кто… ты… такой? – вдруг проревел змей.

Страшным усилием Катигорошек унял дрожь в коленках и даже плечи расправил. Сейчас ответит, уверенно и звонко: «Смерть твоя!» Даже рот открыл… и закашлялся. А вдруг не прибьет? Как наяву представился собственный труп в пыли и презрительно сплевывающий змий: «А еще хвастал: смерть твоя… смерть твоя…».

– Я… это… – Катигорошек смущенно переступил с ноги на ногу: ежели заранее заготовленные слова теперь сдаются дурным хвастовством – чего говорить-то?

Змей высунул язык – парень отклонился, подозрительно следя за шевелящимся у самого лица раздвоенным кончиком. Змей захохотал, едва не приседая на шипастый хвост.

– Не знал. – прогрохотал он. – Что у меня семь сыновей, а не шесть. Зсссссабавно… Сколько ж тебе весссен, змееныш? Три полные руки? Больше? Четырех рук еще нет, хоть ты и рослый для человека. Сссовсем на братьев не похож. Кем ж была твоя мать?

– Так много баб было, что уж и не вспомнить? – зло бросил Катигорошек. Змей мать не то что не искал – не вспоминал даже! Зачем тогда забирал, жизнь ей ломал?

– Захочешь, у тебя столько же будет. – щедро взмахнул крылом змей. – После того, как понесешь наказание, конечно же.

– Какое еще… наказание?

– А как ты думал, змееныш? – пасть ящера растянула жуткая усмешка. – Напал на братьев… Решил показать, чего стоишшшь? А что трое из них тяжко ранены, и все торжище гудит как человек победил змеенышей? Понимаешь, скольких полезных человечков мне придется казнить, чтоб вновь научить уважать змееву кровь? Не понимаешшшь… Ничего, боль – лучший учитель. – и змей снова шагнул к нему, огромная голова потянулась к лицу Катигорошка.

– Да кто ты такой, чтоб меня наказывать? – рука парня судорожно нашаривала что-то за спиной… Рывок! Котомка его обвисла тряпочкой и в руке у парня оказалась здоровенная булава с тусклым навершием, ощетинившаяся такими же тусклыми шипами.

«Поглядим чего стоит Сваргово железо против змея. Лишь бы Пеночка послушалась да удрать успела.» – подумал Катигорошек, шагнул вперед… и со всей силы шарахнул змея булавой по башке.

Змей громко клацнул челюстями, и тут же взревел, тряся укушенным языком:

– Ты чего… делаешь?

– Бить тебя буду! До смерти! – в ярости заорал Катигорошек, шарахая булавой снова. Змей завалился на хвост, вытянул голову на длинной шее, мгновенно оказавшись выше Катигорошка. Хлестнул шипастый хвост.

Катигорошку точно сосной поперек груди приложило. Его подкинуло в воздух, перенесло через закрывающий ловушку на змеенышей валун и он кубарем покатился по земле. Захрипел от раздирающей грудь боли. Сверху снова упала черная тень – змей надвигался на него. Катигорошек заставил себя вскочить – и нырнул в рощу.

– А ну, стой! – рявкнул вслед змей. – Почему я должен ловить этого наглого змееныша? Вылезайте и займитесь, а о том, как вас шестерых разделал младший брат мы поговорим позже! – и змей размахнулся, чтоб толчком головы спихнуть валун с ямы…

В роще Катигорошек приложил булавой по заранее подрубленному дереву. Разросшийся на краю рощицы дуб качнулся – и рухнул змею на голову, защемив его бронированную шею между валуном и громадным, в три обхвата стволом. Змей взревел, а подскочивший Катигорошек снова врезал ему булавой. Глаза у змея сошлись в кучку. С яростным воплем парень снова воздел булаву… Змей распахнул пасть и кипящий пар ударил в Катигорошка. Парень перекатом ушел в сторону. Хрясь! Хрясь! Хрясь! – вылетевшие из пасти змея ледяные копья одно за другим вонзились в землю, нагоняя стремительно удирающего Катигорошка. Банг! Последнее копье с тонким звоном разлетелось о дубовую кору – Катигорошек снова нырнул в рощу.

– Аррррр! – разъяренный змей взрыл лапами землю, напружинился… Бабах! – толчок шеей, придавившее его дерево подбросило, и оно рухнуло на землю. – Арррр! – освободившийся змей, грудью ломая ветки, сунулся в рощу.

– Хрясь! – звонко тенькнула плетеная веревка и качнувшись на туго натянутых подвесах обтесанный ствол врезался змею в морду. Остро заточенный край вонзился в надглазье. Змей заревел снова – где-то вдалеке ему откликнулся протяжный громовой раскат. Рванулся, отчаянно затряс головой – заточенный кол вывалился из раны, на морду обильно хлынула кровь.

От удара змеевых крыл осыпалась листва – змей взмыл над рощей. Вылетевшая из густой кроны булава ударила его по лапе и снова канула в листву. Змей заревел и поджал подбитую лапу – на рощу, точно дождь, падали частые капли темной драконьей крови.

– Сссдохни, человечек! – из пасти змея посыпались мелкие ледяные лезвия. Острые кромки льдинок секли листву, точно выбривая деревья. Мгновение, и роща стояла голая, как в холода. Землю устилал сплошной ковер льда, перемешанный с измочаленной листвой – льдинки сверкали сквозь зелень. И никого. Парня не было.

Змей взмыл вверх, оглядывая степь: рядом тянулась опустевшая дорога, вдалеке возвышалось Капище. Сложил крылья и гибко скользнул меж деревьев. Лед захрустел под лапами…

– Рррраздавлю! – хвост хлестнул по ледяному ковру – раз, другой… Брызги льда и облетевшие листья взмыли в воздух… протянутая у самой земли веревка упруго дернулась под ударом. Висящая вдоль ствола сеть развернулась будто фазаний хвост по весне и накрыла змею голову!

Тающие ледышки разлетелись во все стороны – метнувшись из прокопанного меж корнями укрытия Катигорошек прыгнул змею на спину – и повис на болтающейся веревке, затягивая сеть вокруг головы змея, как обвязывают морды отловленным в лесу волчатам.

Только меж узлами волокон прятались железные шипы! Сеть затянулась, не давая змею разомкнуть пасть, а заточенные острия вонзились в морду – в веки, в губы, в язык! Змей едва успел зажмуриться, спасая глаза. Катигорошек замолотил булавой по обтянутой сетью голове, вгоняя шипы под чешую. Черная кровь хлынула потоком, полуослепший змей чудовищно заорал и взмахнул крыльями, напарываясь перепонками на обледеневшие ветви. Заорал снова, прогнул шею назад – толстая водная струя ударила в Катигорошка, смывая его со спины змея. Израненный змей грудью врезался в одно дерево, в другое, вырвался из рощи – и взмыл в быстро темнеющее небо. Уже совсем близко снова бахнул гром, дохнуло влажным, пахнущим грозой ветром.

Отчаянно цепляющийся за веревку Катигорошек повис под самой мордой змея. Ветер, поднятый крыльями змея, норовил снести прочь, далеко внизу промелькнула облетевшая роща, степь, черная дорога…

– Аррр! – змей перевернулся в воздухе – раз, другой, третий… Орущий Катигорошек оплел болтающуюся под змеевой мордой веревку руками и ногами. Змей заревел пуще, обдавая Катигорошка холодом и запахом реки, замотал мордой и наконец изогнулся – на фоне стремительно несущихся в небе темных грозовых облаков он казался чешуйчатым кольцом.

Змей шмякнул себя хвостом по морде. Чудовищный удар вдавил Катигорошка в чешую, чуть не выбив из него весь дух. Хвост размахнулся снова…

Катигорошек прыгнул. Пустота распахнулась внизу, распростертые змеевы крылья прошли над ним… Под тяжестью тела больно рвануло руки – Катигорошек ухватился за змееву лапу, повис, дергая ногами в воздухе и рискуя напороться на болтающуюся на ременной петле булаву. Подтянулся и уселся, обхватив жилистую чешуйчатую лапу ногами. И врезал булавой по ране на этой лапе. Змей снова заметался, пытаясь стряхнуть «наездника». Выгнулся – громадные зубы щелкнули совсем рядом с Катигорошком. Следующая попытка скусить его с лапы была встречена ударом булавы. Водяная струя ударила с силой тарана. Заорали оба: и хлестнувший по собственной лапе змей и оседлавший эту лапу Катигорошек.

– Давай еще! – прохрипел парень. – А то запылился я, освежиться не мешает!

– Ах ты ж… Сейчаасссс ты у меня еще большшше запылишшшься! – змей сложил крылья – и камнем рухнул вниз.

– Ааааа! – заорал Катигорошек, видя стремительно приближающуюся землю.

Удар был страшен – всей грудью змей врезался в вершину Змеева Капища. Катигорошек только и успел отцепиться от лапы – чудовищным толчком его отбросило прочь, он рухнул в провал между камнем-жабой и камнем-черепахой. Острые грани впились в спину, по разбитому телу прокатилось сперва оцепенение, потом острая, лишающая сил боль. Катигорошек судорожно заскребся, пытаясь выбраться из расщелины.

На темном фоне грозового неба над ним возникла израненная змеева башка. Один глаз был залит кровью, во втором ярко вспыхнула нить золотого зрачка, раздвоенный язык затрепетал в пасти и змей довольно прошипел:

– Вссссе же у меня только шшшшесть сыновей… – зубастая пасть ринулась на Катигорошка…

– Арррррр! – над степью прокатился протяжный змеев рев.

Рев другого змея.

Нависший над Катигорошком красный речной вскинул голову… и в этот миг Змеево Капище пришло в движение. Каменная черепаха заскрежетала, поднимаясь на каменные лапы и ее панцирь врезался змею в морду. Змеевы зубы сомкнулись, кроша песчаник, но тела каменных гадов заструились, и они ринулись на крылатого собрата со всех сторон. Их тела обматывались вокруг хвоста и лап, каменные пасти рвали перепонки в клочья, вцеплялись в кончики крыльев, прижимая их к склонам Капища. Каменная гадюка, чья голова размерами не уступала змеевой, кинулась на него лоб в лоб – раздалось звонкое банг! Крылатый змей пошатнулся, а гадюка обвилась вокруг его шеи, стискивая горло в каменных кольцах.

Катигорошек, срывая ногти, вырвался из расщелины – тускло сверкнула валяющаяся рядом булава. Парень метнулся к ней, схватил, повернулся – и на краткий миг замер перед впаянным в Змеево Капище змеем. И в этот миг услышал, как у канавок на полях слаженным, громогласным хором орут лягушки.

Катигорошек вдарил булавой. Небо раскололось. Хлынул дождь, извилистые иглы молний вспороли тучи и… вонзились в булаву. Искристое пламя вспыхнуло над змеевым гребнем, раздулось в сверкающий шар, побежало по змееву хребту, завертелось брызжущим огненным вихрем вокруг Катигорошка. Воздвигшаяся над горизонтом громадная пылающая фигура замахнулась – за булавой потянулся хвост искр… И вдарила змея раз, другой, третий… И с каждым ударом все громче и громче грохотал гром и вспышки молний вонзались в Змеево Капища точно пылающие ножи!

Гром ударил еще раз… и стих. Словно усталый охотник мешок с добычей, ветер поволок раздувшиеся тучи прочь. Богатырь с пылающей булавой в руках стоял над распростертым телом змея и молнии бежали по его плечам и путались в густых русых кудрях, венчая их сверкающим гребнем, похожим на змеев. Змей не шевелился, лишь едва слышное сипение вырывалось из его пасти, готовое вот-вот затихнуть, смолкнуть навсегда. Человек приподнял булаву, заколебался на миг, точно раздумывая, наносить ли последний удар…

Раздался писк и крошка-змейчик, трепеща крылышками, закружил у его головы.

– Низко кланяюсь и покорнейше прошу прощения у нового Повелителя… – раздался из-за спины вкрадчивый голос.

– Ты! – Катигорошек обернулся, вскидывая булаву, снопы искр брызнули от него во все стороны, змейчик испуганно шарахнулся.

– Кто ж еще? – тяжко вздохнул наезжавший в их стойбище змеев слуга. – Экие перуны-то от вас, господин – аж смотреть больно! – толстяк покачал головой, восторженно-деловито разглядывая трещащие вокруг Катигорошка молнии. – Осмелюсь сообщить, что… э-э, братья ваши, Змееслав да Змееполк, хоть и поранетые, а неугомонные. Укрепляются в своих домах, сзывают змееву стражу и уж объявили себя властителями Змеева Капища и окрестностей.

– Мне какое дело? – прохрипел Катигорошек.

– Может, такое, что все змеевы богатства принадлежать должны тому, кто к змеевой погибели руки приложил, а не кто к добру его первым потянулся? Или такое, что в окрестности Капища и лес с вашим стойбищем входит, так что ежели господин не хочет, чтоб по новой весне я за данью для змеенышей пришел… – змеев слуга выразительно развел руками.

Катигорошек поглядел на змея – из пасти его не вырывалось и вздоха. На всякий случай пнул тушу ногой… повернулся и зашагал к опоясывающему Капище торжищу и жилым срубам.

– Господин не забудет, что это я сказал про сговор проклятых змеенышей? – поддерживая прыгающее брюхо, со всех ног спешил за ним толстяк. – И первым предложил свою службу господину?

– Вот и послужи… – сквозь зубы процедил Катигорошек. – Найдешь мне девушку по имени Пеночка. Попросишь прийти ко мне – со всем почтением попросишь! Передашь… мне есть что предложить девице. И коней поймайте да успокойте! Испужались, бедные!

Оставив кланяющегося слугу, заторопился дальше. И долго еще у подножья Змеева Капища вспыхивали яркие искристые перуны и грохотал гром – не в небе, а под небом, ясным, будто умытым. А когда все закончилось и новый властитель в сопровождении тянущейся хвостом процессии вернулся к камням…

– Сбежал! – от яростного вопля Катигорошка содрогнулись даже те, кто клялся, что всегда в него верил и изо всех сил помогал его делу избавления рода людского от змеища поганого. – Очухался, гад живучий, человеком, небось, перекинулся и уполз! Ищите! Он должен быть весь изранен, далеко не уйдет! Ищите везде! Обыщите каждый сруб! Каждую рощу! Ищите змея! И где, наконец, Пеночка?

***

Змей летел над рекой, чертя взмахами крыльев небо. Змей летел, волоча в когтях отчаянно извивающуюся и громко ругающуюся добычу. Сложив крылья, змей опустился на островок посреди реки – песочного цвета чешуя казалась почти невидимой на фоне прибрежного песка. Выпущенная из когтей добыча плюхнулась в воду и забилась в прибое.

– Ты, креветка безмозглая! Как ты посмела! Отпусти меня немедленно! – орал опутанный веревками высокий, благообразный мужчина с красноватой, точно речная глина кожей. – Сейчас же! А то как выпутаюсь… я тебе крылья оторву, улитка безрогая!

– Не выпутаешься! – песочный змей встряхнулся… и на корточки рядом со связанным присела пухленькая, ладная девчонка с крепкими, как наливные яблочки щеками. – Это конопляная веревка, ее может развязать змеица, но не змей! А я не собираюсь тебя развязывать! С тобой тут поговорить желают. – девчонка широко развела руками: над водой вспыхнуло сияющее окно и на песок ступил огромный, коричневый как земля змей.

– Приветствую брата моего, Великого Дракона Земли Грэйл Глаурунга! – девчонка отвесила короткий, скорее воинский, поклон.

– И тебе привет, сестра моя Пан Лун, Хранительница Сокровищ! – пророкотал в ответ змей, склоняя увенчанную пышным султаном голову.

– Грэйл! Великий Грэйл Глаурунг! – завопил дергающийся в путах пленник.

– Аххха! – при виде связанного из пасти Грэйл Глаурунга вырвался пепел, как из жерла вулкана, и остров на реке заметно содрогнулся. – Вижу, ты добралась до него!

– Скажем так: я удачно воспользовалась обстоятельствами! – от улыбки на щеках Пан Лун заиграли ямочки.

– Вели сестре своей меня освободить! Сейчас же! Я буду жаловаться Великому Водному! Это произвол! Это… безобразие! – продолжал орать пленник.

– Тебе она тоже сестра – что ж ты ей не велишь? – насмешливо фыркнул Великий Земляной. – А безобразие, водный дракон Чэн-Тан Лун, это затребовать у змеев земли создать для тебя это твое… Капище. – чешуйчатая морда презрительно скривилась. – А все приношения человечков присвоить себе одному! Да еще за партию отличного каменного оружия не расплатиться! Огненные драконы тобой тоже недовольны – от выжженной ими дороги выгоды получаешь только ты! Нехорошо, водный. Тебе придется ответить перед Советом Великих Драконов и Матерью нашей Владычицей, да будет ее жажда справедливости столь же велика как велики были потери для сокровищницы земляных драконов!

– Да я… да вы… Это Пан Лун придется ответить! Это все она, да если бы не она…

– Конечно, это все она! – рассудительно кивнул Грэйл Глаурунг и аккуратно, стараясь не прикасаться к веревкам, подцепил сверток с пленником кончиком когтя. – Кому ж как не Хранительнице Сокровищ позаботиться о казне земляных драконов… и кому, как не ей ловить нарушителя! У тебя будет возможность подумать над своим поведение, Чэн-Тан Лун. Будешь зариться на чужое – плохо кончишь! – и зашвырнул истошно вопящего и протестующего пленника в светящееся окно.

– И еще, брат! – Пан Лун запустила руку в кошель на поясе. – Тут новая человечья придумка: не пойму, что это такое – не камень, и не дерево. Надо разобраться. – и сунула змею один из шипов с булавы Катигорошка. – А это скажи Матери нашей Владычице, чтоб разбросала по озерцам в драконьих садках. – она протянула целую горсть мелкой, ноздреватой темной крошки.

– Зачем? – зажимая подарок в кончике крыла, непонимающе спросил Великий Земляной.

– Чтоб молнию притянуло. – серьезно сообщила Пан Лун. – Нам пригодиться змей или змеечка с таким даром. – и девчонка снова превратилась в песочного цвета змеицу.

– Сама скажешь. – Грэйл Глаурунг отступил от переливающегося окна, предлагая сестре шагнуть в него, но Пан Лун вместо этого взмыла в воздух и зависла над головой брата, едва шевеля крыльями.

– Сама не смогу. Я пока тут останусь.

– Что ты выдумываешь? Что тебе делать в мире мелких человечков?

– Один такой меня замуж позвал… и он совсем не мелкий. Скорее даже крупный. И бедовый!

– Панька, что за чешуйня! Какой-такой замуж? Ты змеица и…

– И среди змеев для меня жениха нет. – перебила его Пан Лун. – Что ж мне, до веку за порядком в Пещерах Земли следить – и все? Да и здешнее Змеево Капище – это, я скажу тебе, настоящее сокровище. Обязательно надо сохранить!

– Панечка, ну как же… – растерянно забормотал только что такой величественный Земляной. – Ты что же… не вернешься?

– Что ты, братик! – она погладила брата крылом по голове. – Конечно же, я вернусь! Век человеков не так и долог – ты у себя в пещере и грязью толком зарасти не успеешь! А пока что… – она взмыла в воздух и стрелой понеслась к берегу. – Тут меня зовут Пеночкой!

***

Долбленые лодки ткнулись в травяной берег острова на реке. Дружинники споро выпрыгнули и зайдя по пояс в воду, ухватили за борта и вывели на сушу третью лодку. Величественный муж с длинной бородой и схваченными железным обручем буйными кудрями ступил на землю. Следом из лодки выбралась невысокая улыбчивая женщина в расшитой рубахе до пят и с таким же обручем поверх туго закрученной косы. Обняв женщину за талию, властитель повел жену по уводящей вглубь острова широкой тропе. Стража неслышно скользила впереди и сзади, зорко вглядываясь в сплетение ветвей. Они вышли на круглую открытую поляну…

– Катигорошек, мальчик мой! – радостно вскричала немолодая женщина в ярком ягодном венке на поседевших черных косах.

– Мама! – он шагнул навстречу: исчез великий властитель и радуясь возможности хоть на миг почувствовать себя мальчишкой, Катигорошек ткнулся лбом матери в плечо – хоть для этого ему и пришлось согнуться вдвое.

– Пеночка, любушка! – мать улыбнулась стоящей позади Катигорошка женщине.

– Матушка! – поклонилась та и с любопытством спросила. – А это кто?

Мать обернулась на чернокосую и зеленоглазую девчонку, без всякого стеснения и робости разглядывающую властителей здешней земли.

– Не помните? Родня наша дальняя, сестры моей, твоей, Катигорошек, тетки внучка! Вот, взяла к себе в науку: мне тут уже тяжеловато, помощница нужна.

– И правильно взяла, теперь помощь еще больше понадобится! – воодушевленно воскликнул Катигорошек. – Мы все привезли! Камень и мастеров! Мы поставим здесь стоячие камни, и каменные круги – это будет самое великолепное, самое огромное Капище во всем нашем мире!

У обеих женщин одинаково дрогнули в улыбке губы, и они посмотрели на возбужденного мужчину с одинаковой любовной снисходительностью.

– А как же Змеево Капище? – усмехнулась мать.

– Не мной ставлено, не мне и рушить. – помрачнел Катигорошек. – Велел только вытесать там на камнях голову змееву под пятой человечьей.[4] А здесь, на острове, мы поставим настоящее человечье капище! – он широко раскинул руки. – Алтарь Макоши Матушке сделаем, и Симарглу Псу, что пляшет перед ростками и… и дядьке Сваргу!

– Сваргу? – хором удивились обе женщины.

– Разве он не заслужил? Разве не он нашел камень-с-неба да расплавил его, а потом и в земле нашей железо отыскал? Не он научил нас ковать ножи да мотыги? Кому кланяться за то, что есть у нас оружие, себя защитить ежели змеи нападут? – он положил ладонь на рукоять меча у пояса, с пальцев скакнула и затрещала коротенькая молния. – Пусть они сейчас и не нападают… хоть так и не понял я, почему… – уже под нос себе буркнул он. – Но нам есть чем встретить крылатых гадов. Алтарь Сваргу-Кузнецу!

– Разве ж я против? – успокаивающе закивала мать.

– Властителю нашему, метателю перунов, победителю змееву, тоже алтарь! – с трудом протискиваясь по тропинке, пропыхтел потолстевший чуть не вдвое бывший змеев слуга.

– Чешуйню-то… то есть, чепуху не городи! – буркнул Катигорошек. Вокруг железного обруча на его челе заплясали мелкие злые молнии. – Потом подумаем, кому еще! Плоты с камнями причалили? Я туда – хочу глянуть как начнут разгрузку. Идешь, Пеночка?

– Ты иди, я догоню. – кивнула ему жена.

Женщины с улыбкой глядели вслед вышагивающему по тропе сыну и мужу, и переваливающемуся следом пыхтящему слуге.

– Матушка… – женщина запнулась, мгновение подумала и наконец решилась. – Я хотела попросить тебя…

– И просить не нужно, невестушка. – мать махнула рукой. – Чтоб там Катигорошек не думал, я поставлю тут алтарь Велесу, Первому Змею, твоему отцу. Не печалься, змеица.

Как на Велесовой на улице…

Володимир-князь же посади Добрыню в Новгороде,

и пришед Добрыня в Новгород и постави кумира над рекою…

Повесть временных лет

Жил-то Добрыня на Ново-городе…

Захотелось Добрынюшке по городу пройти,

Да взял-то он свой тугой лук,

Тугой лук да калену́ стрелу…

Из былины «Добрыня Никитич и Маринка Кайдаловна»

Стрела влетела в окно, прошила узорчатый ковер и впилась в стену. Внутрь дохнуло пожарищем, бушующим на улицах новгородских. Плотно, дощечка к дощечке, уложенное лемешное покрытие крыши еще только тлело, отчаянно сопротивляясь пламени, но это уже было все равно – удары тараном в низкую, оббитую железом дверь прекратились, наступила краткая тишина и… бах! Бах! Бах! Теперь били четко, в стык косяка и засова. Толстенная железная полоса с каждым ударом выгибалась все сильнее… и лопнула, звонко, как перетянутая струна на гуслях. Дверь с грохотом рухнула внутрь, в терем ворвался запах гари и истошные крики убиваемых на подворье кметей. Согнувшись чуть не вдвое, громадная фигура полезла в низенькую дверь…

Бамс! – тяжелый чугунный котелок с маху опустился пришельцу на макушку.

– Вон пошел! – закричал пронзительный женский голос. – Вон, пес вонючий, из моего дома!

– Закрой свой грязный рот, змейская подстилка! – взмахнула рука в кольчужной рукавице и девушка с криком отлетела прочь. Только что держащаяся за макушку «фигура» резко, как пружина, выпрямилась… и ткнулась навершием шелома под самый потолок. Пришелец оказался высоченным, широкоплечим молодым мужчиной – круглое лицо обрамляла небольшая бородка. То ли отсвет пожара, то ли огонь ярости окрасил его щеки алым румянцем. Хватаясь за меч, мужчина шагнул к распростертой на полу девушке…

– Ужели пестуны учили тебя на чужое подворье аки тать вламываться да девок мечом пластать, Добрыня, мальчик мой? – сквозь клубящийся по терему дым на лестнице в верхнее житье проступила вторая фигура – тож мужская. Этот второй был хоть и высок, но тонок и гибок, как хлыст, да и плечами поуже, и облекала те плечи не кольчуга, а богатая узорчатая рубаха, а длинные, черные с багряными прядями волосы стягивал кожаный ремешок. Но почему-то не возникало и мысли, что стоящий на лестнице хозяин хоть в чем слабее пришельца.

– Он не твой и ужо не мальчик, всяко в жизни его бывало. – раздался резкий женский голос. Подбирая край поневы, через порог вступила высокая – чуть не вровень с мужчинами – баба. Лицо ее было белым и гладким, как у девушки, но уверенный и властный взгляд обрамленных длинными ресницами глаз не оставлял сомнений, что за плечами у нее изрядная жизнь, а волосы, спрятанные под повойником, столь же изрядно тронуты сединой.

– Приветствую тебя, Амелфа Тимофеевна, супруга моя и мать моего сына! – чуть склонил голову стоящий на лестнице.

– Я тебе не сын! У меня есть отец! Я – Добрыня Никитич! – выкрикнул молодой, снова хватаясь за меч.

– Лучше быть единой женой честнóго боярина, чем трехдюжинной змея-Велеса. – поджав губы, бросила Амелфа Тимофеевна.

– Слишком высоко ставишь ты мою мощь, супруга моя – всего лишь семнадцатой. – глаза змея насмешливо блеснули.

– А ты не сильно печалился, когда сынок меня увез – быстро себе осьмнадцатую нашел! – мгновенно теряя ледяное свое самообладание, прошипела Амелфа, и лицо ее стало вдруг совсем юным, а глаза вспыхнули шальным огнем.

– Надо было догнать – ты все также хороша, вовсе не изменилась. – теперь змей уже улыбался, а женщина вдруг закраснелась и потупилась.

– Не пытайся снова обольстить мою мать, она – боярыня киевская и до твоих сладких речей ей дела нет, тварь нелюдская! – загораживая мать плечом шагнул вперед Добрыня. – Я, Добрыня Никитич, посадник великого князя Киевского Владимира Красно Солнышко, говорю тебе – кончилась твоя власть! Новгород принадлежит Владимиру!

– Улицу тоже переименуете? – невозмутимо поинтересовался змей.

– Какую… улицу?

– Так Велесову. – напомнил змей. – Во Владимирскую, полагаю? Хотя если город принадлежит ему… – змей чуть наклонился, заглядывая сквозь окошко, от которого остался лишь узорчатый переплет. – Чего ж твои дружинники истребляют жителей, а, посадник Добрыня Велесович? Прости, Никитич, конечно же, Никитич!

– Эти глупцы осмелились воспротивится, когда мы сбросили в реку твой кумир, скотий, торгашеский бог, и поставили на его место нашего, дружинного, Повелителя Грозы Перуна!

– И верно, глупые людишки – хотят богатства и блага себе, а не князю со дружиною. – губы Велеса растянулись в тонкой змеиной усмешке, от которой вся кровь бросилась в лицо Добрыне. – Бог Перун? – продолжал Велес. – Надо же… а казался таким милым юношей…

– Я тебя не юноша!

– Да я вовсе и не о тебе, мальчик мой. – Велес глянул удивленно. – Ты мне по сю пору младенец, которого я на хвосте качал, и биться с тобой али другими моими детьми я не желаю.

– Правду баишь, много нас там качалось. Хвост был не маленький, так ведь и детей у тебя не мало – от всех-то жен.

– Ты ревнуешь, малыш? Что другие стали змеями, а ты – нет? – на лице змея отразилось искреннее сожаление. – Прости… Твоя мать слишком хороша и я не смог устоять, но любви меж нами так и не сложилось. – он развел руками.

– Я б тебя любила, кабы одна была супружница, от одной меня змееныши твои родились! – выкрикнула Амелфа Тимофеевна. – А ты меня, честну́ю боярскую дочь, привел до своих… вроде этой Маринки! – она кивнула на девушку – зажимая ладонью разбитую скулу, та копошилась под лестницей.

– Княжон, царевен и королевишн. – пробормотал себе под нос змей, перегнулся через резные перильца и в один мах втащил девушку наверх. Обхватил за талию, поддерживая. Глаза Амелфы сделались как у бешенной лисы.

– Мне мерзостно подумать даже, стать гадиной, как ты! – выкрикнул Добрыня. – Так же жрать в три горла, будто три у тебя головы, а не одна, люд честной полонить да на себя работать заставлять, грабить, под хвост себе все грести!

– Полагаешь, ваш людской князь чем-нито лучше меня – если забыть, конечно, об отсутствии у него хвоста? Говорят, по количеству жен он меня уже превзошел – даже у меня не было трех сотен за раз. – змей подумал и добавил. – И за всю жизнь не было. Сейчас ты мой кумир с горы в реку кидаешь, а найдет твой князь себе нового бога – Перуна тож кинешь и свой город наново сожжешь, посадник?

– Плевать мне с горы, как он станет править! И на богов – плевать! Он – человек, а ты – нелюдь! – сжал кулаки Добрыня. – Мы, люди, в вас, нелюдях, более не нуждаемся!

– Надо же, люди… И пяти тысяч лет не прошло с тех пор как соседнее племя они и вовсе за людей не считали. – вздохнул змей и вдруг показался не молодым и полным сил, а бесконечно древним, будто все те тысячи лет разом обрушились ему на плечи. – Что ж ты со мной, нелюдью, разговариваешь?

– А зубы тебе заговариваю, прежде чем убить! – выкрикнул Добрыня, лихо тряхнув кудрями, такими же темными, как у змея.

– Добрынюшка! – предостерегающе вскричала мать.

Из горла змея вырвался лютый рык – будто камнепад сошел в горах. Велес поднял голову… по щеке его, будто слеза, побежала полоска чешуи, зрачок стянулся в зловещую золотую полоску, а радужка налилась багровым пламенем.

– Остерегись, сын мой Добрыня! – рыкнул змей. – Желания биться с родной кровью у меня нет, а вот воля… глядишь, и найдется. Хошь ты, Добрыня, я тебя землей завалю, хошь, Добрыня, я тебя огнем сожгу, а хошь, Добрыня, я тебя водой затоплю…

– Хороша твоя новая песнь, батюшка мой кровный, Велес-змей. На твоей тризне ее и споем! – сквозь зубы процедил Добрыня и… пронзительно свистнул.

Протяжное гудение разрезаемого воздуха заставило всех вскинуть головы к потолку… Змей начал преображаться, облик его поплыл, над еще человечьими плечами взметнулась голова, увенчанная царственным гребнем… Добрыня сгреб мать в охапку и кинулся за порог.

Потолок рухнул. Сквозь рушащиеся бревна с грохотом провалился громадный бугристый валун – и врезался в чешуйчатую спину радужного змея, заставив того судорожно прогнуться и взреветь от боли. Камнемет под стенами терема заскрипел, дернулся – и метнул еще один валун вдогонку первому. Воздух загудел. Девушка присела на корточки, закрывая голову руками и отчаянно визжа. Змей шарахнулся в сторону, его когти вспороли половицы, выворачивая цельные доски. Врезался в стену – та содрогнулась, бревна полетели во все стороны как сухая щепа. Ревущий змей вывалился на горящее подворье – в хвосте, замотанную в два оборота, он волок сомлевшую девицу.

Широко расставив ноги, Добрыня стоял в стенном проломе – и в руках его был туго натянутый лук.

– Аррр! – змей ринулся на него, распахнув пасть – в глотке его вскипал огонь.

– Банг! – звучно пропел лук и стрела сорвалась в полет.

– Клац! – змей поймал стрелу зубами, точно пес – муху. Толстенная стрела хрустнула в громадных зубах как мелкая хвоинка… и вспыхнула: невероятно жарким, бездымным пламенем! Змей раззявил пасть и взревел от лютой боли.

– Еще! Стреляй еще, Добрынюшка! – завизжала Амелфа, протягивая сыну вторую стрелу.

Змей тряс головой и ревел. Перекушенная стрела валялась на земле – среди грязи, крови и мертвых тел – но пасть змея продолжала пылать! Добрыня пустил вторую стрелу. Змей тяжело хлопнул крыльями и взлетел. Стрела скользнула под самым его хвостом, насквозь прошив подол и развевающиеся на ветру светлые волосы замотанной в хвост девушки, и воткнулась в стену. Терем вспыхнул весь, разом, до самой маковки, до жестяного флюгерка в виде смешного дракончика. Тяжело работая крыльями, настоящий змей-дракон поднимался все выше и выше.

– Бейте, братья мои, пришло наше время! – звучный голос Добрыни поднялся над пожарищем… и еще девять таких же огромных, закованных в кольчуги всадников на тяжеловесных скакунах выехали из заполненных воплями переулков. Девять тяжелых луков согнулись, девять стрел задрожали на тетивах… и сорвались в полет. И запылали, пронзая воздух. Девять горящих стрел, схожих на молнии, взвились от земли к небу. Девять пылающих стрел ринулись к поднимающемуся все выше змею.

Велес метнулся вправо – стрела чиркнула чешуйчатый бок, завертелась и пошла вниз. Меж старых изб окраины вспыхнуло пламя, закричали люди. Змей кинулся влево, чудом разминувшись со второй стрелой. Нырнул и тут же взмыл вверх – еще три стрелы канули куда-то, не причинив вреда – и выдохнул струю воды навстречу следующей… Стрела прошла сквозь водную завесу и продолжая пылать, вонзилась меж чешуйками на горле. Банг! Банг! – еще две впились в бока и змей взревел, изгибаясь так, что гребень его почти коснулся хвоста и… банг! Последняя стрела впилась у основания хвоста, словно вгрызаясь огненным жалом под чешую. Вопль змея был страшен – он срывал крылья и уносил листву с дерев. Змей забился в воздухе, кончик его хвоста разжался и… пронзительно визжа, девушка полетела к земле. Следом, крутясь и переворачиваясь в воздухе, падал змей…

– Эк! – радужный змей вдруг завис над острым железным шпилем, готовым вонзиться ему в брюхо. Запрокинул голову, устремив затуманенный от боли взгляд в вышину. – Грэйл?

– Как же тебя… угораздило? – прохрипел второй змей, чуть поменьше, с коричневой, будто старый камень, чешуей. Натужно работая крыльями, пошел вверх, унося Велеса в намертво сомкнувшихся могучих когтях.

– Калены стрелы… у них были стрелы… из щепы от Калинова моста… – простонал Велес и вдруг содрогнулся всем телом. – Девушка, Грэйл! Я ее уронил… Девушка…

– Отец, тебе мало местных девушек? Не всю еще шкуру истыкали? – проворчал Грэйл Глаурунг, Великий Земляной дракон, крепче сжимая алмазные когти на безвольно обвисшем теле своего отца. – Если б ты не был ранен… Если бы Мать-Владычица, да будет воля ее священна, не приказала мне возвращаться сразу… я бы тут камня на камне не оставил! И дерева на дереве тоже! Хватит уже, Отец, пора домой. Для Перводракона найдутся миры… и без неблагодарных человечков!

Небеса разверзлись и отягощенный своей ношей земляной ринулся в провал, за которым покачивались яркие, как огонь, цветы с громадными зубастыми венчиками и сверкала гладь белой, что молоко, реки.

Дым пожарища словно тянулся следом за исчезнувшими драконами, складываясь в гигантские фигуры, закрывающие собой небо: кузнец с молотом на плече, воин с шипастой палицей в руках, низкорослая девчонка в косматой, точно из шкур, одежке. Закатный луч вспыхивал то пламенем в горне, то кровью на руках воина, то алым яблоком в девичьей руке. Но в небо больше никто не смотрел.

– А-и-и-и! – оброненная змеем девушка летела вниз. Столбом стояли светлые волосы, бесстыдно задрались кверху рубахи, закрывая лицо… – И-и-и-и! – земля стремительно приближалась, каким-то чудом запутавшаяся в собственной одеже девушка разминулась с раскаленным железным шпилем и рухнула прямо на пылающую крышу соседнего терема. – И-и-и-и! – с пронзительным воплем она вымахнула из огня, взвилась над крышей, по птичьи спикировала к земле, свалилась в пустую, будто вымершую улочку, и заскакала, сбивая огонь с волос и подола рубахи.

– Вот она, гадина, змеева полюбовница! – из-за угла на громадном гнедом коне выехал один из тех стрелков, что метали стрелы в змея. Отбросив лук, кольчужный воин выхватил тонкий меч. Клинок свистнул, снося светловолосую девичью голову с плеч… и воткнулся в тлеющий воротный столб. Вцепившийся в рукоять воин с грохотом рухнул из седла, испуганный конь пронзительно заржал и понесся прочь…

– Держись, брат! Мы тут! – Добрыня Никитич со всех ног бежал к поверженному, грохотали копыта, из переулков наметом вылетали всадники оружные да кольчужные, братья-богатыри спешили на подмогу.

Только раньше на фоне пылающего огня над спешенным богатырем возникла тоненькая фигурка в ореоле растрепанных светлых волос на вовсе целой, все также сидящей на узких плечах голове.

– Ах ты ж деревенщина, засельщина, только и горазд, что во врага с даля стрелять да девок мечом пластать? Не богатырь ты – быдло! – глаза Маринки Кайдаловны полыхнули как змеев огонь. – Быдло и будь! – и она звучно топнула ножкой в землю. – И ты… и ты… и ты тож! Все вы! Быть вам турами рогатыми по Слову моему, по Велесовой Силе! А ты-ы-ы… – она повернулась к Добрыне, остановившемуся так резко, будто на копье напоролся. – Ты, млад Добрыня свет Ни-ки-тич… – голос ведьмы сочился откровенной издевкой. – Матушки своей сын, батюшки… приемыш. Ты, княжий дядька, Перунов слуга… Ты, посадник новгородский… Девять туров у меня, девять братников… Быть тебе десятым, всем другим атаманом золотые рога! – и снова топнула.

Грохнуло – рухнул сам в себя сгоревший терем, пуская черный дым в небеса. Загремело – гневно рявкнул гром с чистого неба. Загудело – жалобно застонали девять туров и кинулись прочь из города, не разбирая дороги, а впереди бежал самый громадный, десятый, и рога его сверкали золотом.

– Добрынюшка, сокол мой! – протяжно, горестно заголосила Амелфа Тимофеевна.

– Тогда уж – теленочек! – прошептала Маринка, обессилено падая в дорожную пыль.

– Руби тварюку Велесову, она посадника закляла! – перекликались голоса, пешие дружинники бежали со всех сторон, взметнулось копье – приколоть распростертую на земле девушку к пыльной дороге.

– Не сметь! Не тронь ее! Кто мне сына возвернет? – подскочившая боярыня рванула копье из рук дружинника – не слабо, по-женски, а так, как делает умелый воин, выходя безоружным против оружного. Поворот… едва не выломав дружиннику руки, копье перекочевало к боярыне. Перебор в обратный хват… От толчка древком в грудь дружинник едва не улетел в огонь. – Вон пошли! Все вон! – снова взмахивая копьем, боярыня хищно, как степная рысь, повернулась к Маринке. – Тварь! Змеева подстилка! – удар обшитым железом чеботом в бок подбросил девушку над землей. Амелфа вскочила ей на грудь и принялся топтать подметками алых чеботков.

– Сама такая! – только и могла прохрипеть Маринка.

– Врешь, я честная боярская жена! – завизжала Амелфа.

– Так ты теля рогатое, что у нас нынче посадником, еще и в подоле принесла? – захохотала Маринка, сплевывая кровь.

– Как есть гадина, не зубом, так языком укусит! – мысок боярского чеботка снова заехал Маринке под ребра. – Верни мне сына, ведьма!

– Сама такая! – повторила Маринка. – Вот сама его и отверни!

– Да… Сама такая… – буйствующая женщина вдруг успокоилась и схватив Маринку «за грудки», легко вздернула – длинные светлые волосы девушки мели землю. – От того и разумею: кто обвернул, та и отвернуть должна. С твоим Словом на сыне мне не совладать, но я тебя хитрее и мудренее, змеева падь, я тебя саму псицей обверну, станешь по Новгороду ходить, псов за собой водить!

– А сынок твой во чистом поле травку жевать, коров… агхм… – Маринка поперхнулась, когда разъяренная боярыня съездила ее по лицу. – Ох и внучки у тебя будут, боярыня!

– Я тебя кобылой сделаю! Хлыстом бить, на весь Новгород воду возить!

– Ты сынка-то отлови да в Новгород возверни, а то в чистом поле его волки заедят! – выпалила Маринка.

– Ах ты ж… – боярский кулак, весь изукрашенный тяжелыми перстнями с каменьями самоцветными заехал Маринке по скуле. – На! На! На! – Амелфа снова занесла кулак, примериваясь к окровавленному, изукрашенному синякам лицу… шумно выдохнула сквозь зубы и словно невероятным усилием разжала руки. Выскользнувшая из ее хватки Маринка упала, забилась, судорожно откашливая кровь и выбитые зубы. – Ну, все, поозоровали и будя! – боярыня отвернулась от лежащей у ее ног девушки. Голос ее звучал спокойно и только по дергающимся губам можно было понять, чего стоит это спокойствие. – Не к лицу нам, двум ведающим, драться меж собой, будто бабам в базарном ряду. Осерчала ты на сына моего Добрыню, держишь сердце на него неистовое, не желаешь отвернуть Слово свое… Да только сама что дальше делать будешь? Улетел Велес, не повернется, а повернется, так пожалеет, не желают боле люди над собой власти змеевой, не попустят богатыри змееву племени тут дальше жить-поживать, добра наживать. Все их добро – наше будет!

– Ото ж… дерутся-то всегда за добро. – эхом откликнулась Маринка.

– Ты-то бессребреницу из себя не строй! Сама-то к змею не ради богатств разве прилепилась, не ради власти его, не ради сильного плеча? Только он тебе больше не защита! Как жить дальше станешь? Изведут ведь тебя, дуру, за змееву любовь да за месть твою, что ты богатырей на туров обвернула!

Черный дым клубился над крышами теремов, громко трескались просмоленные доски, кричали люди, но в извилистом пустом переулке старая ведьма стояла над молодой и терпеливо ждала.

– Всех-то я обратно не отверну, Сил не хватит. – собирая в горсть капающую из носа кровь, Маринка угрюмо глядела в землю. – Я и сама не знаю, как у меня на десятерых-то Слово легло, да лепко так!

– Мне всех и не надо – не я им мать, не моя и печаль. А за сына единого, за Добрынюшку, дам я тебе откуп великий. Такой, что и не сможешь ты отказаться.

***

Усталая луна медленно взбиралась на темный небосвод. Похожие на дым тучи тянулись поперек ее багрового лика, точно отсветы новгородских пожарищ. Статная женщина в богатой, но изодранной и закопченной одежде, шла по высокой траве, собирая ночную росу подолом поневы.

– Добрынюшка, сыночек! – протягивая руки, позвала женщина.

Послышался топот и громадные туши рогатых туров закружили вокруг нее в молчаливом темном хороводе.

– Я к сыну пришла, а вы уж не взыщите! – отталкивая тянущиеся к ней тяжелые рогатые головы, приговаривала она. – Мне – у Калина стрелы добыть, сынку моему – змея бить, вам – великой жертвой быть, без жертвы змея не одолеть.

Один за другой туры отступали, растворяясь во тьме, пока не остался один – луна стряхнула покров облака и в ее лучах сверкнули золотые турьи рога.

– Сынок мой, Добрынюшка свет… – Амелфа Тимофеевна запнулась и уже твердо закончила. – Свет Никитич! Але не наскучило тебе чисто поле, да зыбучая трясина напрокучила, не желаешь ли ты, свет мой… ожениться?

Тур яростно взревел и ринулся в сторону, но боярыня с неожиданным проворством цапнула его за рог:

– Ну-тко тихо, теля! Разозлил ты Маринку-еретницу, до самого сердца пробрал, а ведьма она сильная… – в голосе боярыни невольно прозвучало уважение. – …хоть и молодая еще, ну так тебе ее молодость не в убыток. А со змеем… – боярыня хихикнула. – Змей девице не в укор!

Тур снова протестующе взревел…

– Слушай, что мать говорит! Думаешь, легко мне было Маринку умолвить? Бессоромная она, так ведь и бесстрашная, угрозами ее не возьмешь, вот и пришлось цену давать, чтоб согласилась она! Не глупа Маринка, понимает, что без толку за хвост улетевшего змея цепляться, и лучше новгородской посадницей, чем кинутой змеевой полюбовницей! Теперь ты решай: женатым человеком стать… али вольным туром на четырех ногах бегать?

Уже не пытаясь вырваться, тур склонил голову и низко жалобно замычал.

– Вот и я думаю, что женатым – оно лучше, чем взаправду рогатым! – повеселела Амелфа. – Гляди, какую ширинку мне Маринка дала. – она потянула из прорезного рукава широкий платок. – Ведовскими узорами шитую! Даже я так не сумею!

Вышитый платок взлетел в воздух, завис на миг… и легчайшим туманным облаком опустился на спину туру, окутывая его от золотых рогов до самых копыт. Вязь цветных узоров на миг вспыхнула зеленым огнем… и платок истаял, словно и впрямь был соткан из тумана, а на месте могучего тура стоял такой же могучий богатырь.

– Ну вот и славно… – отирая бегущие из глаз слезы, бормотала боярыня, обхватывая сына дрожащими руками. – Мальчик мой, кровиночка, ты вернулся… Я тебе твой меч да сапоги принесла.

– Ну и где моя… невестушка? – натягивая сапог, спросил Добрыня Никитич.

– На подворье своем! Что осталось от пожара разгребает! Хозяйственная… Сынок!

Богатырь оглянулся, его мать, устало опустив руки, стояла в высокой траве.

– Она ведь рискнула, Маринка-от, мне доверилась. Ты уж слова моего не ломай – клялась я ей, что ты на ней оженишься! – глядя на сына с неожиданной опаской, тихо попросила Амелфа Тимофеевна, боярыня киевская, бывшая Змеева жена. – Обойдись с девонькой… по-людски.

– Не волнуйся, матушка! – губы Добрыни искривились в улыбке. – С гадинами я обхожусь… по-человечески.

Взял-то Добрыня Маринку во замужество,

Да дал-то ей три поучения великия.

Он первое ученье – руку ей отсек:

«Эта мне рука не надобна, трепала она Змея поганого!»

А второе ученье – ноги ей отсек:

«А и эта нога мне не надобна, оплеталася со Змеем!»

А третье ученье – губы ей обрезал и с носом прочь:

«А эти-де мне губы не надобны, целовали они Змея-идолище!»

Вывел он жеребчика неезжанного и неле́гченного,

Привязал он Маринку за хвост —

Жеребец убежал и Маринку унес.

Из былины «Добрыня Никитич и Маринка Кайдаловна»

То Фелико Терас

– Тук-тук! Тук! – первый стук в монастырскую калитку был робким, словно бы принужденным, точно стучавший просил открыть, но на самом деле надеялся, что его не услышат, и объясняться не придется. Его и не услышали. Или во всяком случае, не открыли.

– Да что же вы! – раздался досадливый возглас и в створку грянул кулак. – Бух! Бух! Бух!

Теперь колотили громко и так яростно, что деревце у калитки, радующее глаз насыщенной, свежей зеленью январской листвы, содрогнулось и с него гулко шлепнулись переспевшие апельсины – хлоп-хлоп!

– Благослови вас Дева Мария, добрые люди! Надеюсь, нужда ваша неотложна, коль вы так стучитесь в двери монастыря прямо во время вечерни! – пропел девичий, да почти детский голос, и в воротное окошко высунулась голова. Темные глаза на смуглом лице глядели на пришельцев с упреком.

– Калимера, сестра Агнесс! Прощенья просим… – низко кланяясь, забормотали рыбаки, но привратница глядела не на них, а на возвышающегося за их спиной рыцаря в походном облачении.

– Благословите и простите, сестра! – рыцарь склонил голову – не слишком низко. – Нужда наша и впрямь велика. Позволите ли вы войти?

– Это женский монастырь, монсьер! – привратница потупилась. – Мужчины могут войти сюда, только если ищут исцеления.

– Я ищу исцеления. – кивнул рыцарь. И уже когда лицо привратницы исчезло из окошка, а створка приоткрылась, закончил. – Но гораздо больше в нем нуждается дама.

Рыбаки шагнули в ворота. Рыцарь шел следом, ведя в поводу коня с притороченным к седлу вьюком. Судя по лязгу, внутри был металл, а судя по изрядной потертости седла, металл этот был уж никак не золотом.

– Я встретил этих добрых людей на тропе к монастырю и помог им добраться сюда. – сказал рыцарь, снимая перекинутый через седло овчинный сверток.

Рыбаки подхватили сверток на руки, край овчины соскользнул…

– На Кава Греко после шторма вчерашнего нашли. – негромко пробормотал один.

В ранних зимних сумерках запрокинутое лицо женщины казалось мучнисто-бледным, а закрытые глаза – темными ямами. Распустившиеся волосы мокрыми прядями свисали до самой земли, а единственная одежда – нижняя рубашка – тоже мокрая насквозь, облепила тело так, что утопленница казалась и вовсе голой. Сестра бросила неодобрительный взгляд на рыбаков, и торопливо поправила упавшую овчину.

– Ни обломков корабля, ничего, только вот она.

Оба рыбака дружно покачали головой: вчерашний шторм был ужасен. Он налетел словно из ниоткуда: только что безмятежно-синее зимнее небо вмиг затянуло плотными черными тучами, из которых ударила сплошная стена дождя. Тяжелые, точно свинцовые капли размывали багровую землю, превращая редкие тропы в реки цвета крови. Тонкие и легкие сосны гнулись под ударами ветра точно тугие луки, а по недавно такому ласковому морю метались бешенные волны, с яростью диких псов вгрызаясь в каменистый берег. Ветер бился в стены и с рычанием разбирал крыши рыбачьих домишек.

– То Фелико Терас… – невнятно пробормотал второй рыбак себе под нос.

«Что он сказал?» – киприотское наречие рыцарь понимал с пятого на десятое, благо, почти все здесь разумели родной ему итальянский.

– Божья милость! – строго поправила их юная монахиня.

Оба рыбака охотно закивали:

– А как же, чистая милость Господня он и есть! – немедленно согласился один. – Вчера лодку Андреаса в самом начале шторма в море перехватил и к берегу пригнал!

Рыцарь поглядел на них недоуменно: видели? О ком это он – не о Господе Вседержители же нашем? Что за ересь? Но юная сестра-привратница лишь еще разок строго поглядела на рыбаков – оба седобородых дядьки потупились – но переспрашивать и поправлять не стала.

– Слава о чудесной лечебнице монастыря Панагии Айя-Напа, Богоматери Лесной, вышла далеко за пределы Кипра, сестра. – снова вмешался рыцарь.

– И потому к нам тащат теперь всех мертвых побродяжек? – раздался резкий женский голос.

От открывшихся дверей монастырской церкви к ним шла женщина – так быстро и решительно, что полы рясы путались у нее в ногах, но она даже не пыталась придержать их. Обрамленное белым апостольником лицо было смуглым и горбоносым, с едва заметными морщинками вокруг темных, как вишни, глаз, тонкие губы плотно и неприязненно сжаты. Молоденькая сестра-привратница крепко сцепила пальцы, опустила глаза и едва слышно зашептала молитву, а рыбаки принялись испуганно кланяться, не выпуская своей ноши – волосы утопленницы мели землю у ворот, голова бессильно болталась.

– Так ведь То Фелико Терас… – не разгибая спины, снова пробормотал один.

На сей раз рыцарь его расслышал… и едва заметно вздрогнул от радости. Уж настолько-то он местное наречие знал!

– Что ты сказал? – стремительно подалась вперед монахиня.

– Она живая еще, сестра! – вмешался второй рыбак, пиная товарища ногой и что-то выразительно показывая глазами. От этого «незаметного» пинка приятель его чуть не упал, а овчина вновь свалилась с утопленницы. Рыцарь торопливо отвел глаза. – Только вот плоха совсем.

А еще худа как щепка. Может, и впрямь побродяжка?

– Господь уже явил ей милость, дозволив спастись в шторм. – отрезала старшая монахиня. – Ежели будет на то его воля, сохранит ей жизнь и на суше.

– Руками этих добрых людей Господь привел ее к нам, чтоб мы тоже стали орудием Его воли. – не отрывая глаз от земли, прошептала сестра-привратница, за что удостоилась гневного взгляда.

– Тогда кто-то из этих добрых людей… – последние слова старшей монахини прозвучали особенно едко. – …не поскупится и на пожертвование для монастыря, покрывающее усилия наших лекарок, бесценные травы, неусыпные бдения над выловленной из воды бродяжкой? Или сии люди добры лишь за монастырский счет?

Над двором обители повисло молчание. Выглядывающие из церковных дверей немногочисленные монашки не осмеливались переступить порог, точно боясь увязнуть в нем как мухи в апельсиновом варенье.

– Видит Бог! – краснея от гнева, рыкнул рыцарь и потянув за шнурок на шее, вытащил потрепанный кошель. – Я вез это, чтоб положить к чудотворной иконе обители, в надежде, что благословленные ею славные лекарки помогут моим старым ранам. Но я не оставлю эту несчастную умирать! – и он рванул кошель с шеи. Шнурок лопнул.

– Господь оценит вашу жертву, монсьер! – протягивая к тощему кошелю цепкие пальцы, хмыкнула монахиня. И безжалостно добавила. – Но на двоих тут не хватит.

Рыцарь шумно выдохнул – и окинул монахиню долгим презрительным взором. Та в ответ только скривилась – даже глаз не опустила. Рыцарь посмотрел на обвисшую на руках рыбаков женщину… и выпустил завязку кошеля. И тут же закашлялся: гулко, страшно, с тяжелыми хрипами. Последние лучи закатного солнца исчезли за монастырской колокольней, рыцарь с тоской поглядел им вслед. Снова тьма, снова дорога… Но отступить теперь, когда уже так много сказано, отступить на глазах восхищенно глядящей на него девочки в рясе, и этой, второй, недостойной зваться не то что Господней невестой, а и вовсе женщиной! Нет!

– Вылечите ее! Я ухожу! – прохрипел он, беря коня под уздцы.

– Не стоит, монсьер! – новый голос, донесшийся откуда-то сверху, был спокоен и мягок.

Рыцарь запрокинул голову. Еще одна женщина в монашеских одеждах неторопливо спускалась по лестнице с верхней галереи. Молодая, старше привратницы, но изрядно моложе той, что гнала их вон. Высокая, статная, лицом она напоминала мраморную статую древней демоницы, безбожными людьми прошлого называемую богиней. Статую отыскали в земле неподалеку от его родной Венеции и конечно же, разбили – слишком много греховного искуса было в белом мраморе. Но проклятая демоница даже сейчас продолжала искушать честного христианина – сравнивая черты монахини на галерее с чеканными чертами статуи, рыцарь невольно вспоминал и обнаженное мраморное тело. Прости, Господи, грешника!

– Мать-настоятельница! – рыбаки поклонились снова, на сей раз очень глубоко, и не со страхом, а с искренним уважением.

– Осторожнее! – мать-настоятельница предостерегающе вскинула руку, глядя на снова мотнувшуюся голову утопленницы, и заторопилась вниз. – Сестра Аполлинария у нас с недавних пор ведает монастырской казной. Говорят, в первом своем монастыре она с этим неплохо справлялась. Просто она еще не знает, что все здесь… и казна тоже… существует для поддержания монастырской лечебницы. Но она научится, несомненно! – настоятельница наклонилась над женщиной, подняла той голову, без всякой брезгливости касаясь слипшихся волос. Кивнула рыбакам на добротное деревянное строение у каменной стены монастыря. – Несите ее! Сестры, вы теряете бесценное время – вас ждут страждущие! – она обернулась к все еще топчущимся у дверей церкви монахиням и те торопливой стайкой потянулись к лечебнице.

– Но повечерие стоять? – вскинулась сестра Аполлинария.

Настоятельница только вздохнула:

– До повечерья, сестра, можно еще немало успеть. Например, тщательно вымыть полы в лечебнице!

– Я? – взвилась монахиня, но настоятельница только небрежно кивнула и снова повернулась к рыцарю:

– Сестра-привратница поможет вам обиходить скакуна.

– Дама… – оглядываясь на молоденькую привратницу, засомневался рыцарь. – Девочка…

– Здесь нет никого, кроме дам. И девочек. – улыбнулась настоятельница. – Я осмотрю вас, когда закончу с той несчастной. Мне совсем не нравится ваш кашель.

– Матушка! – к настоятельнице сунулся рыбак. – Дочка моя…

– Можешь зайти к ней, когда сестры закончат осмотр. Скоро и вовсе домой заберете. – кивнула настоятельница.

– Храни вас Бог, матушка, если б не вы – пропала б девчонка, а она ж у нас одна! – рыбак стиснул у груди драную шапку.

Толчок заставил его пошатнуться и отступить в сторону – сестра Аполлинария метнулась к настоятельнице и прошипела той в лицо:

– Вы не можете отправить меня мыть полы!

– Сестра… – настоятельница снова вздохнула – бесконечно устало, бесконечно терпеливо. – Вам следует понять. Мы все трудимся в лечебнице. Таково наше послушание. Все сестры начинают свои труды одинаково. Не могу же я вас, неумеху, отправить сразу к больному!

– Мне все едино, как начинают все сестры! Меня прислал епископ, чтобы я позаботилась о монастырской казне! Владыка полагает, что монастырь должен содержать себя сам, а не просить у епархии. А о каком содержании речь, если мы будем лечить всех бродяг! – голос сестры Аполлинарии возмущенно взвился. – Быть может, к нам завтра кто из богатых венецианцев пожалует… или сам владыка со своей подагрой… а у нас полна лечебница нищебродов! Рыбацкие дочки, безродные утопленницы…

– Родовитые утопленницы ничем не отличаются от безродных – вы еще сами в том убедитесь, сестра. Если приживетесь тут, у нас. Касательно казны… – настоятельница вдруг неожиданно ловким, стремительным движением выхватила кошель рыцаря из рук сестры Аполлинарии. Улыбнулась снисходительно обескураженной монахине. – За сотню лет с тех пор, как здесь, в пещере, была обретена икона Богоматери Лесной, монастырь скопил достаточно богатств, чтобы позаботиться о страждущих и попавших в беду без помощи епархии.

– Уж не забыла ли мать-настоятельница, что имущество всех монастырей принадлежит епархии? Теряет монастырь – теряет и владыка! – зло сузив глаза, прошипела монахиня.

– Приобретает монастырь – приобретает и владыка. – подбрасывая кошель на ладони, кивнула настоятельница. Сестра Аполлинария довольно осклабилась – и снова потянулась к кошелю. Еще одно мгновенное движение – и метко брошенный кошель упал в ладони рыцарю. – Я имею в виду духовные сокровища. А готовность пожертвовать собой ради спасения неизвестной дамы – высшая добродетель. – и она ободряюще улыбнулась. – А вас, сестра… Право же, разве я могу доверить казну той, о коей не знаю даже, как она управляется с ведром и тряпкой? В лечебнице должно быть, очень, очень чисто. А то вдруг богатые венецианцы… или подагра с владыкой.

– Вы не посмеете! Владыка велел…

– С епископом я сама решу. А пока его здесь нет… Ведро. Тряпка. Щетка. – и она очень выразительно поглядела на мятежную сестру.

Та открыла рот, видно, собираясь возразить. И закрыла. Круто повернулась на пятках, так что подол рясы взвихрился, и направилась прочь. Замерла под устремленным ей в спину очень пристальным взглядом. Обернулась… и наконец неловко поклонилась. И понурившись, побрела прочь. Настоятельница удовлетворенно кивнула… и снова улыбнулась рыцарю.

– Богоматерь Лесная принимает всех своих болящих чад. – и сморщила точеный нос. – Сразу после того, как они посетят мыльню.

– Скорее, матушка! – закричала выскочившая на крыльцо монахиня. – Утопленница эта… у нее судороги!

Настоятельница пустилась бегом. Глядя ей вслед, рыцарь понюхал рукав своего дорожного одеяния – и понял, что в мыльню надо. Особливо если и впрямь… осматривать буду. Он смущенно поежился.

Вопль, больше похожий на рычание, донесся из распахнутых дверей лечебницы. Тут же к нему присоединились пронзительные женские крики, и рыцарь сорвался с места, одним махом преодолев ступеньки, и ворвался в лечебницу.

На узкой деревянной койке билась утопленница. Ее тонкое худое тело извивалось самым чудовищным образом. Опираясь на затылок и пятки, она выгнулась точно мостик, поднимая двух повисших на ней монахинь разом.

– А-а-а! – разжав руки, монахини посыпались на пол, да так и застыли, с ужасом глядя на утопленницу.

Лицо выгнувшейся, будто лук, утопленницы было запрокинуто – рыцарь видел залитый белой пеной подбородок, темные ямки ноздрей, глаза, по-прежнему закрытые. Она оскалила зубы, точно дикий зверь, хрипло зарычала… и с чудовищной силой грянулась спиной обратно на койку. Раздался жуткий треск.

«Хребет сломала!» – успел подумать рыцарь, когда утопленница выгнулась снова… и он увидел трещину, расчертившую толстую сосновую доску.

– Бабах! – она снова шарахнулась спиной об койку. – Хряп! – острая щепа откололась от доски, со свистом пронеслась над головами монахинь и воткнулась в стену.

– Бесноватая! – раздался неожиданно довольный голос, и оглянувшийся рыцарь увидел сестру Аполлинарию – лицо ее выражало неприкрытое злорадство.

– Что встали, держите ее! – выкрикнула прижавшаяся к стене мать-настоятельница. Ряса на ней висела лохмотьями, а по прижатой к груди руке ручейками сбегала кровь. Рыцарь хотел шагнуть к ней, но резкий, как удар хлыста, приказ точно сам собой швырнул рыцаря вперед. Он навалился поперек бьющегося в корчах тонкого тела, немалой своей тяжестью прижимая его к койке… Мокрые волосы, будто плети, хлестнули его по лицу. Сила, чудовищная, неодолимая, будто рушащийся с горы камнепад ударила в грудь, он взмыл над койкой… и отлетел в сторону, со всего маху приложившись спиной о бревенчатую стену. Загудело.

Сквозь вертящиеся перед глазами кроваво-черные колеса увидел скользнувшую мимо статную фигуру в изорванной рясе. Настоятельница подскочила к женщине и положила ей руку на грудь. Он даже попытался кинуться, оттащить неразумную – сила у бесноватой такая, что она просто снесет монахиню прочь! Но сумел только застонать и дернуться, не в состоянии поднять себя с пола. Ладонь настоятельницы – совсем небольшая, с изящными тонкими пальцами – придавила извивающееся тело и… принялась аккуратно отжимать его вниз. Широко раскрыв глаза, рыцарь глядел как выгнувшаяся дугой бесноватая опускается на койку: медленно, плавно, точно под неумолимым давлением. И вот она уже лежит под легко придерживающей ее ладонью. Попыталась было снова дернуться, потом издала долгий задушенный полурык-полухрип, глаза ее распахнулись, пару мгновений она вглядывалась в склонившуюся над ней монахиню, и рыцарю казалось, что даже принюхивалась – ноздри ее выразительно шевелились. А потом веки ее опустились, и женщина обмякла, снова потеряв сознание, и уже не шевелясь.

– Святая! – благоговейно прошептал рыцарь, глядя на настоятельницу. Ну а как иначе – не силой же она укротила безумицу, способную отшвырнуть его, человека вовсе не слабого?

– Отвар, быстро! – отрывисто скомандовала настоятельница, приподнимая несчастной голову и требовательно протягивая вторую руку – рукав висел лохмотьями, а с пальцев на чисто выскобленный пол одна за другой скатывались темные кровавые капли.

– А-а-а-а! – не отрывая глаз от этих капель, сестра Аполлинария завизжала. – Чудовище! Монстр! У ней когти! – ее дрожащий палец указывал на лежащую женщину.

И только сейчас рыцарь увидел – на проглядывающей из разорванного рукава белой руке настоятельницы виднеются четыре продольные кровавые полосы. Точно следы когтей!

– Глупости! – громко и решительно оборвала настоятельница верещащую сестру Аполлинарию. – Никаких когтей нет! – и в доказательство приподняла безвольно обвисшую руку женщины… с коротко обрезанными, скругленными, и кажется, даже отполированными, как у знатных дам водится, ноготками. – Несчастная просто испугалась скальпеля, которым я хотела срезать ее одежду! Выхватила и в помрачении… – она не закончила, а только выразительно тряхнула ладонью, снова обрызгав пол своей кровью. – Подаст мне кто-нибудь, наконец, отвар? А вы сестра Аполлинария, мойте! Физический труд не позволяет вредным тяжелым гуморам застаиваться в теле, а тем паче, доходить до мозга!

Сестра Аполлинария зашипел… и метнулась прочь, громыхая ведром.

Рыцарь задумчиво смотрел как настоятельница медленно, по капле вливает густой травяной отвар в безвольно приоткрытый рот утопленницы. Потом перевел взгляд на грубый деревянный стол рядом – на нем, тускло поблескивая лезвием, лежал непривычно тонкий и короткий ножик. Как его настоятельница назвала… скапель? Поблескивая. Лезвием. Совершенно чистым. Да и то сказать, если утопленница и могла его выхватить, как бы она так исхитрилась: четыре разреза один возле другого? А ведь точно как от когтей! Которых нет… Рыцарь покачал головой. Странно все это.

***

– Господи, помилуй мою душу грешную! – рыцарь яростно брыкнулся, выбираясь из-под придавившей его тяжести и широко раскрытым ртом принялся хватать воздух. По его лицу градом катился пот. – Клянусь, даже в битве при Павии[5], когда меня завалило телами моих врагов, мне доставалось больше воздуха! Да вы смерти моей желаете, сестра!

– Господи, прости этого грешника! Взрослый человек, воин… а лечиться боится! Мать-настоятельница что велела? А ну-ка, марш под полог, монсьер! – и сестра Агнесс решительно набросила войлочный полог ему на голову. Жесткий раструб прижался к носу и рту, и рыцарь шумно засопел, покорно вдыхая пропитанный ароматом трав горячий пар. Все попытки высунуться из-под полога сестра Агнесс пресекала короткими болезненными шлепками, так что рыцарю только и оставалось покорно нырять обратно, сетуя на беспримерную жестокость юной сестры.

– Все? Неужели все? – полог скинули с головы, раструб, из которого, будто из адова котла, валил пар, отодвинули и рыцарь предпринял отчаянную попытку прорваться к далеким дверям, из которых веяло вечерними сумерками и незамутненной травяным паром свободой.

– Куда это вы собрались, монсьер? – возникшая в дверях настоятельница опасно прищурилась. – А ну-ка извольте на лавку! У вас не только с легкими беда, но и с позвоночником! – и она прошлась костяшками пальцев по его спине.

Придерживая простыню на чреслах, рыцарь потрусил к скамье. Так же быстро, как только что пытался сбежать. И с готовностью вытянулся. Неужели? Неужели здесь в монастыре владеют чудным искусством богопротивных османских банщиков? Неужели матушка-настоятельница сама… своими ручками…

Женские ладони мягко легли ему на плечи, легко пробежали по напряженным мышцам, придавили и…

– Аааааа! – рыцарь заорал, высоко и звонко, точно тенор в папской капелле! Его дернули, потянули, перевернули, загнули ногу к спине, а руку вывернули чуть не до самого седалища, и принялись месить, будто тесто в кадушке. – Что… вы… де…лаете… – с трудом изогнув шею, он сумел оглянуться через плечо… и с жалобным возгласом отвернулся, узрев обрамленную апостольником круглую добродушную физиономию и редкие усики над пухлой верхней губой. – Сестра Феодосия!

Статная фигура в рясе мелькнула в дверях, да и пропала.

Могучая сестра Феодосия, радостно взревев, сложила несчастного рыцаря пополам и принялась отбивать его об лавку, точно свежевыстиранное белье. Во всяком случае, самому рыцарю так казалось.

– А я-то думал, тут за мое здравие молиться будут! – наконец отпущенный из адского котла сестры Агнесс и из рук сестры Феодосии, намазанный какой-то пахучей дрянью и укутанный в овчину, рыцарь сидел на скамье у дверей лечебницы и морщась, прихлебывал из деревянного кубка редкой густоты и отвратности отвар.

Рядом послышалось звучное и злое фырканье. Рыцарь с трудом поднял голову – и уставился на сестру Аполлинарию, согнувшуюся под тяжестью ведра с помоями.

– Какие уж тут молитвы, если сама мать-настоятельница не является ни на утреню, ни к обедне! И нынче ее не было, и вчера. Доносили Владыке, что она и вовсе ни на одной дневной службе не бывает, да он не верил, а выходит, правда!

Рыцарь только головой покачал: вот же зловредная баба, а еще святая сестра!

– Она всю ночь проводит с больными! Грех вам не знать об этом, если уж даже я видел, как она глаз не смыкала над выловленной из воды несчастной дамой.

– Да-амой! – противно протянула сестра, перекладывая ведро из руки в руку. – А вы, монсьер, если уж такой… защитник дам, помогли бы ведро донести!

– Нельзя мне тяжести таскать, пока лечусь! Строго-настрого запрещено! – мстительно усмехаясь, развел руками рыцарь. Неужто думает, он позабыл, как она его последние деньги отобрать пыталась? – Уж простите, сестра!

– Господь простит! – хмуро буркнула сестра Аполлинария и пошла прочь, все также кренясь под тяжестью ведра. Потом вдруг обернулась и крикнула на весь двор. – Только вы ведь не лечиться сюда приехали, монсьер! Вовсе не лечиться! – и пошла дальше, не обращая внимания на устремленные на нее со всех сторон взоры.

Рыцарь вскочил… и тут же уселся обратно на скамью, принужденно улыбаясь, и всем видом давая понять, что не стоит слушать злоязычную монахиню.

«Откуда она узнала? Откуда? – мысли в голове метались точно рыбья мелюзга у берега. – И что сумела разузнать?»

***

– Я тебе мало плачу? – золотая монета скользнула по скобленом дереву и глухо стукнулась о глиняную тарелку с кашей. Рыцарь стиснул кошель в кулаке, а кулак спрятал под столешницей, чтоб хитрый плут не углядел, как мало денег там осталось.

– А что ли много, монсьер? – рыбак поглядел на тускло поблескивающий золотой, пальцы его дернулись непроизвольно… но остановились. Рука сменила направление – он выгреб из соседней миски горсть оливок и принялся закидывать их в рот одну за одной, смачно сплевывая косточки. – На всю жизнь вы меня обеспечить не обещаете, а ежели узнают, что я с вами… что я вам… Места мне в деревне не будет! Да и на всем Кава Греко!

– Ты выжига и плут, Вралис, и просто хочешь заполучить побольше денег! – рыцарь подался вперед, так что край столешницы больно врезался ему в грудь. – Местные жители счастливы будут, если мой меч избавит их от чудовища!

– Тишшше, монсьер! – Вралис воровато оглянулся, не слышат ли их. Но хорошенькая чернокосая подавальщица как раз скрылась на кухне, а из всех посетителей по раннему часу был лишь старый рыбак, уныло купающий вислые усы в кружке с молодым вином. – От нашего чудовища нам никакого вреда, одна сплошная польза! В каждой семье, почитай, есть те, кому в шторм помогли к берегу вернуться. Не самого – так деда, не деда – так прадеда. Один раз, говорят, даже целый корабль притащил – в снасть запрягся и как поволочет! Но то, может, врут. – на лице Вралиса на миг промелькнуло сомнение. – А остальное все – правда! – торжественно заверил он. – Вот и думайте теперь: что наши рыбаки сделают с тем, кто его жизни лишит?

– Да ты, никак, грозишь мне, пройдоха? – рыцарь откинулся на скамье, недобро щурясь и выразительно поглаживая рукоять кинжала у пояса.

– Ни Боже мой, монсьер рыцарь, как можно! – продолжая невозмутимо грызть оливки, пожал плечами Вралис. – Я говорю, что грозит мне! А потому… да, вы платите мало. Совсем мало. – и с видимым сожалением он подвинул монету обратно к рыцарю.

Тот коснулся кончиками пальцев золота, подумал… и тяжко вздохнул:

– Ладно… – он погладил монетку, из-под полуопущенных ресниц отслеживая жадный взгляд, которым Вралис ласкал золотой. И наконец выдавил. – Если выйдет… от сокровищ получишь часть. Небольшую часть! – тут же предостерегающе вскинул ладонь.

– Ах во-от оно что! – Вралис отстранился от стола, разглядывая рыцаря с таким видом, что тот снова схватился за кинжал. Как смеет этот простолюдин так на него смотреть? Да еще и хихикать? Потому что Вралис вдруг заквохтал, точно курица, а потом и расхохотался во все горло, так что из кухни выглянула испуганная подавальщица. – Извиняйте, монсьер… – все еще похрюкивая от смеха и вытирая навернувшиеся на глаза слезы, наконец, пробормотал он. – То вы о нас хорошо думаете… – и опасливо глянув в покрасневшее от бешенства лицо рыцаря, торопливо пояснил. – Будь тут сокровище, разве он бы уцелел? Не одни, так другие – а все добрались бы! Нет у него ничего! Уж мы бы знали. – Вралис кинул на стол медяк, а на золотой – еще один жадный взгляд, и поднялся.

– Подскажи хоть что-нибудь! – рыцарь сам чувствовал, как жалко и моляще звучит его голос.

Видно было что Вралис отчаянно колеблется, то открывая рот, то снова накрепко сжимая губы. И наконец жадность победила.

– Наши давно уж перестали ставить сети на северной оконечности Кава Греко.

– Почему? – только и успел спросить рыцарь.

– Рвут их часто. – буркнул Вралис, ловко выхватывая золотой, и бегом кинулся вон, точно боясь, что рыцарь бросится за ним вдогонку.

Но тот не пошевелился. Посидел еще, ощупывая изрядно отощавший кошель.

– Монсьеру угодно чего-нибудь? – подавальщица прошуршала мимо, покачивая пышными юбками.

– Может и угодно. – вздохнул рыцарь, торопливо пряча кошель. И тут же мотнул головой. – Но не буду. Потому что – диета! – и горделиво поглядел на девку. Дивится, небось, глупая, мудреному слову!

– Так диету и мы монсьеру рыцарю подать можем! – радостно вскричала девка. – Даром, что ли, рядом с монастырем столько лет! Какую монсьеру прописать изволили: рыбную, для разжижения телесных жидкостей, или наоборот, мясную – для загустения? Все сделаем в лучшем виде!

– Да что ты можешь понимать… в диетах! – пробормотал рыцарь и торопливо сбежал от слишком грамотной девки. В монастыре-то диета бесплатная, а здесь монеты выкладывать придется.

До чего он дошел! Любой рыбак, вроде того же Вралиса, может сесть в таверне, выпить вина… а герой битвы при Павии считает монеты и надеется на монастырский бесплатный стол! Рыцарь стиснул кулаки и… зашагал туда, где у причала стояли рыбачьи лодки. Кошель, что вернула ему мать-настоятельница, скоро и вовсе покажет дно. Ему некуда отступать.

***

– Ать! Ать! – рыцарь шумно выдохнул, проворачивая тяжелые весла. Ветхий старый парус нанятой у рыбаков лодчонки болтался обвисшим мешком – ветер то налетал порывами, то стихал, заставляя все больше грести. Да и рыцарь, хоть вырос у моря, уже подзабыл науку своей юности. Натертый об скамью зад ныл, как после целого дня в седле, а руки саднило, точно тоже весь день мечом ворочал. Рыцарь сложил весла и замер, хрипло дыша и прижимая ладонь к груди. А он еще жалел о потраченном в монастыре времени! Да явись он сюда до монастырского лечения, к судорожно колотящемуся сердцу прибавились бы еще боль в груди и под ребрами.

Лодка медленно покачивалась у скалистого берега, сплошь испещренного гротами – глубокими и мелкими, похожими на гнезда ласточек дырками у верхней кромки, и громадными черными провалами, уходящими глубоко под воду. Рыцарь уставился на них безнадежным взглядом. Любая из пещер годилась на роль логова. А если Вралис неспроста сказал о рваных сетях, то проход под водой. Где-то тут… Или там… Или еще дальше вдоль всей оконечности мыса. И что же делать? Он перегнулся через борт лодки и уставился сквозь прозрачную воду на мелькающих у самого борта юрких рыбешек. Нырять, обследуя здешние пещеры одну за другой? Когда-то он недурно плавал… Когда-то. До переломанных ребер, плохо сросшейся ноги и засевшего в груди тухлого кашля. Надолго ли его хватит и в какой день он просто не сможет всплыть? Или брошенную лодку отнесет волнами, и он не сумеет до нее доплыть? Ведь если даже пройдоха-Вралис отказался помогать, то и среди остальных рыбаков ему помощника не найти.

– Почему так? – он запрокинул лицо к пылающему алым пламенем закатному небу. – Почему?

Его товарищи, те, с кем молодыми, веселыми и уверенными в своем бессмертии и непобедимости, он впервые выходил на бой, теперь богаты и сановиты… или же мертвы. А он – ни то, ни другое. Нелепый лысеющий дурак, болтающийся в лодке между чернеющим морем и стремительно темнеющим небом.

Алые полосы заката павлиньим хвостом развернулись над морем, вода вскипела, точно среди мерно колышущихся волн вдруг возникло стремительное течение и… Рыцарь замер, вцепившись обеими руками в борта. Над черно-алой водной гладью мелькнул и тут же пропал острый игольчатый гребень.

– Б—р-р-р! – рыцарь встряхнул головой, на миг зажмурившись. То ли рыбий плавник… а не малой должна быть рыбина… То ли и вовсе показалось… Думал о нем, хотел, вот и пригрезилось в неверной пляске волн…

Лодку мягко, но ощутимо толкнуло. Рыцарь коротко охнул, вглядываясь в воду. Вода была странной: колебалась, точно мелкая рябь по ней пошла… а ветра и нет… Солнце угасает, а закатные краски на воде становятся ярче и… И вдруг словно пелена спала с глаз, и он увидел и понял все ясно и отчетливо. Чешуя! Алая с белым чешуя, медленно перетекающая у самого лодочного борта. Словно там проплывала гигантская змея!

Из груди у рыцаря вырвался резкий крик, и точно в ответ из глубин моря донесся чудовищный, протяжный рев – и прямо в лицо рыцарю из воды ринулась распахнутая клыкастая пасть. С криком шарахнувшись назад, он рухнул на дно лодки. Точно громадный столб вырвался из воды. Толстая, с добрый древесный ствол чешуйчатая шея поднималась из моря. От мелькания блестящей чешуи рябило в глазах. А наверху этого «стебля» хищным цветком раскачивалась голова гигантского змея!

Рыцарь заорал, на сей раз вторя своим криком грозному реву чудовища, его пальцы сомкнулись на рукояти спрятанного под лодочной скамьей меча. С тихим свистом сталь покинула ножны, и рыцарь вскочил, сжимая меч. На краткий миг забывшись, толкнул ногой, точно подбадривая боевого коня – вперед, в атаку! И тут же досадливо выругался на собственную глупость. Он в лодке, в море, один, и даже доспеха нет, одна лишь старая льняная рубаха… и единственное, что ему остается, это встретить атакующего змея клинком, надеясь попасть в глаз. Если не выйдет сразу – ему конец! Змей перевернет лодку одним ударом, а дальше он или пойдет на дно с грузилом меча… или выпустит меч и змей его сглотнет!

Рыцарь судорожно вцепился в рукоять. Шея змея изогнулась крючком… а из-под воды взметнулось перепончатое крыло. Рыцарь понял, что конец ему в любом случае – проклятый змей не станет подставлять глаза под удар, а просто опрокинет лодку крылом. Даже если пропороть перепонку, самого рыцаря это не спасет.

Свет заходящего солнца пропал, над лодкой взвилось громадное крыло. Со всей яростью отчаяния рыцарь рубанул по перепонке мечом – хрясь! Лезвие отскочило, как у неловкого дровосека топор порой отскакивает от дерева. Руки рыцаря вздернуло вверх, рукоять собственного меча звезданула его в лоб, вырвалась из ладоней. Молнией промелькнув над головой, меч с плеском ухнул в воду, мгновенно уйдя на дно. Над морем прокатился бешенный рев чудовища, взвился чешуйчатый хвост и новый удар с грохотом обрушилось на воду! Лодку швырнуло прочь. Оглушенный рыцарь пошатнулся и рухнул на дно лодки, приложившись хребтом об скамью. Засучил руками и ногами, как перевернутый злым мальчишкой жук, извернулся, и наконец, приподнял голову над бортом.

– Мать честная, Богоматерь Лесная! – хрипло выдохнул он.

Переливающийся в лучах почти утонувшего за горизонтом солнца по морю плыл дракон. Плыл, сложив крылья, точно гусь по деревенскому пруду. И шею вытянул, как гусь. Громадная чешуйчатая морда на миг зависла напротив лица рыцаря, и они уставились глаза в глаза: расширившиеся то ли от страха, то ли от изумления глаза рыцаря и обрамленные чешуйчатыми складками глаза дракона, яркие, как плошки, с узким вертикальным зрачком. Насмешливые. Разумные.

Потом дракон распахнул пасть… мелькнули длинные, как кинжалы, клыки. Наверняка, такие же острые.

«По крайности, это будет быстро.» – успел подумать рыцарь, невольно сжимаясь в ожидании лютой боли…

Дракон вдруг вытянул губы трубочкой – совсем как сам рыцарь над горячими монастырскими отварами! – и…

Порыв теплого, пахнущего разогретым металлом, камнем и почему-то сушеными травами ветра ударил рыцарю в лицо, подняв дыбом редеющие волосы, лодку толкнуло… Парус над головой яростно захлопал… и туго надулся, заставляя старую мачту выгибаться до скрипа.

– Фффууууух! – дракон дохнул еще раз. И снова… – Фффухх! – лодка понеслась прочь.

Стоя на коленях на дне лодки, рыцарь глядел как отдаляется от него бронированная бело-красная громада, с ее широченными крыльями, острейшими зубами и наверняка не менее острыми когтями. Дракон дохнул еще раз, заставляя рыцаря пригнуться от бьющего ему в лицо драконьего дыхания, а змей заложил дугу по воде, задрал хвост – то ли грозя, то ли насмехаясь – и лихо изогнувшись, нырнул в воду, в мгновение ока скрывшись из глаз, будто и не было его никогда. Только вода взбурлила – и затихла, да лодка еще скользила по водной глади, каждое мгновение приближаясь к берегу.

Рыцарь шумно выдохнул. Поднес дрожащие пальцы к лицу, отирая лоб, мокрый то ли от морских брызг, то ли от пота. Как там говорил тот рыбак? То Фелико Терас…

Добродушное чудовище.

***

– Шарк! Шарк! Шарк!

Еще недавно его шаги звучали совсем не так – он спускался быстро, бойко, он был полон решимости изменить свою жизнь, и даже сил, благодаря монастырскому лечению, у него прибавилось, а значит была, была надежда! Была…

– Шарк! – сгорбившись, как старик, каким он, в сущности и был – тридцать восемь лет, шутка ли! – рыцарь тяжело соступил с последней каменной ступеньки и замер, склонив голову перед тускло поблескивающей серебром оклада иконой. Крохотную пещерку с едва заглаженными стенами и низко нависающим потолком озаряла лишь пара тусклых свечей.

– Это ты меня наказываешь за обман? – хрипло выдохнул рыцарь. – Обещал пожертвовать все деньги монастырю… за исцеление… а сам вовсе не лечиться сюда приехал. – он стиснул в кулаке отощавший кошель. – Да и от денег тех мало что осталось. Или награждаешь? За ту утопленницу… Показала мне вот… во всей красе… – рыцарь невольно зажмурился, вспоминая плывущую по морю громаду. – Как их раньше убивали-то? – невольно вырвалось у него.

Ладно, кого-то хитростью. Говорят, в далекой варварской Полонии подсунули такому вот начиненную то ли серой, то ли еще какой горючей пакостью овцу. Змей и лопнул, от собственного пламени. Но ведь были же в старину рыцари, ходившие на дракона один на один? Или тогда драконы были помельче этого, нынешнего? А рыцари, видать, покрупнее.

Он же так хорошо все продумал, еще когда впервые услыхал от моряков о виденном у побережья Кипра гигантском змее! Ведь что может быть лучше, рыцарственнее и благороднее, чем спасти здешних обитателей от злобного чудовища… ну и забрать накопленные за столетия его кровавых бесчинств сокровища. Только вот чудовище оказалось… добродушным.

– Нехорошо это, нападать на того, кто тебя отпустил. А мог и убить.

Одним взмахом хвоста мог. А в легендах говорилось, что драконы еще и огнем дышат… хотя враки все эти легенды! Зубов и когтей да непробиваемой чешуи достаточно.

– У меня теперь и меча-то нет! – он еще раз взвесил кошель на руке… и высыпал оставшиеся в нем монеты к подножию вырубленной в скале ниши, в которой стояла икона. При виде редкой горстки серебра кольнуло мгновенное сожаление… но эти деньги ничем уж не могли ему помочь. Ничто и никто не мог. – Поиздержался маленько, прости. Я-то думал сокровище к твоим ногам положить. Уж не поскупился бы… Но не судилось.

– Или просто вас испытывали, монсьер рыцарь! – раздался звучный женский голос.

Рыцарь метнул испуганный взгляд на строгий лик иконы… и только потом сообразил обернуться. Чтобы с изумлением уставиться на лицо в обрамлении белого апостольника.

– Сестра Аполлинария? Что вы здесь делаете? Разве вы не должны… мыть полы?

– Это грубо, монсьер. – обычно неприязненно поджатые губы монахини вдруг дрогнули совершенно девчоночьей лукавой улыбкой. – Неужели вы на меня все еще сердитесь?

Рыцарь только пару раз хлопнул глазами, в полумраке пещерной часовни становясь похожим на выглядывающую из дупла сову. Несколько потрепанную… и вооружённую длинным кинжалом.

– Ну полноте! – сестра Аполлинария шагнула со ступенек и подошла так близко, что он почувствовал легкий аромат совсем не положенной монахине розовой воды. – Должны же мы были удостовериться… – шепнула она ему в самое ухо. – Что вы именно тот, кто нам нужен!

– Кто – мы? – настороженно уточнил рыцарь. Для чего нужен, он предпочитал даже не спрашивать.

– Мать-настоятельница… и я немного. Совсем немного.

– Мне сдалось, вы с матерью-настоятельницей не слишком ладите. – рыцарю очень хотелось отшагнуть прочь, но тогда бы он уперся спиной в икону, а это никуда не годилось.

– Всего лишь мелкие недоразумения! – отмахнулась сестра. – Мы давно объяснились и поладили. Она – хозяйка здешнего монастыря, я – посланница епископа, который хозяин во всей епархии. Что нам делить?

«Например, власть в монастыре» – подумал рыцарь, но вслух не сказал.

– Одно дело делаем. – беспечно продолжала монахиня. – Она. Я. Вы. – бросила быстрый взгляд на рыцаря, тут же опустила глаза.

– Что вы можете знать о моих делах? – хмуро буркнул рыцарь.

– Я же сказала, что знаю: не для излечения вы сюда приехали. Вы ищите… И по вашим расспросам нетрудно было догадаться – что. Или лучше сказать – кого?

«Вралис, пройдоха, разболтал! – рыцарю догадаться тоже было нетрудно. – Надеюсь, он хотя бы содрал с противной бабы столько золота, что ее перекосило от злости!»

– Только вы совсем не там ищите. – снова прошептала она… повернулась и пошла к выходу из часовни. На пороге остановилась – ее закутанное в черное фигура сливалась с сумраком под пещерными сводами, и только лицо и руки ярко белели в полумраке. – Ну что же вы встали? Пойдемте. Я покажу вам вашего То Фелико Терас.

Кованные сапоги рыцаря мерно отбивали шаги по галерее, и неслышно скользила рядом монахиня. Переходы монастыря были пустынны. Рыцарь давно уже заметил: жизнь здесь замирала на свету, и снова оживлялась после вечерни, когда мать-настоятельница выходила из своего дневного молитвенного одиночества. Они миновали галерею и свернули в скрипторий. Рыцарь остановился, разглядывая тяжелые фолианты на пюпитрах, и морща нос от запаха книжной пыли.

– Зачем мы здесь, сестра? – недовольно процедил он.

– Сейчас вам очень хочется съязвить: уж не рассчитываю ли я отыскать чудовище в монастырском скриптории? – хмыкнула сестра Аполлинария. – Я ценю вашу сдержанность. Она еще раз показывает, что мы не ошиблись.

Монахиня присела на корточки у сундука и поковырявшись ключом в замке, отвалила резную крышку. Над сундуком взвилось облако пыли и стайка мелких серых бабочек. Рыцарь звучно чихнул.

– Вот она! – монахиня вытащила из глубины сундука пачку наскоро сшитых пергаментных листов. Пергамент был старый и покоробленный, да еще и наверняка неоднократно подчищенный для новых записей, а потому письмена на нем выглядели весьма бледно. – Вы знаете, откуда взялся наш монастырь?

– Чудо… найденная в пещере икона… – повторил всем известную историю рыцарь.

– Да-да! – нетерпеливо кивнула монахиня. – Только чудо не возводит монастырские стены и не покупает хлеба для трапезной. Все это делают люди. Например, некая ваша богатая соотечественница, сто лет назад отказавшаяся от брачных уз, что навязывали ей на материке, прибыла сюда, на остров, и на свои средства основала монастырь. И стала первой его настоятельницей. – монахиня перевернула растрепанный лист, и рыцарь уставился на миниатюру.

Крохотную и грубую – сто лет назад монастырские писцы были гораздо менее искусны, чем нынешние, да и навряд среди монахинь новосозданного монастыря могли случиться рисовальщицы. Но рисовать это лицо было несложно: четкий прямой нос, такие же четкие, твердого рисунка губы, высокий лоб… То самое лицо, что склонялось над ним во время этих… обследований! Лицо матери-настоятельницы… нынешней матери-настоятельницы!

– Внучка? – растерянно разглядывая миниатюру, пробормотал рыцарь.

– Богородица Дева, прости ему его прегрешения! Здесь монастырь, монсьер! – даже крестилась сестра возмущенно.

– Ох, да что же это я… – рыцарь смутился.

– Это просто одна и та же женщина. – спокойно закончила монахиня.

Рыцарь на миг задержал дыхание. Все ясно. Грубый он все же, толстокожий: обижался на несчастную сумасшедшую, недобрые слова в ее адрес не говорил, так думал…

– Простите, сестра… Я, пожалуй, пойду… – он начал аккуратно, не сводя глаза с монахини – а ну как кинется, безумная! – пятиться к выходу.

– Не верите?

– Видите ли, сестра…

Можно безумным возражать или не стоит?

– Даже Лазарь, воскрешенный Иисусом, потом умер в свой срок, гробница вот его тут, неподалеку. Люди-то по сто лет не живут…

– Люди – нет. А драконы – да. – неожиданно спокойно согласилась сумасшедшая.

Рыцарь споткнулся, едва не рухнув на высокий порог скриптория. Ушибленная об лодочную скамью спина отозвалась вспышкой боли. Мгновение он лихорадочно соображал, пытаясь понять слова сестры Аполлинарии… и наконец глухо хмыкнул:

– А говорите – поладили. Настолько, что свою настоятельницу чудовищем называете?

– Она не чудовище! – вдруг сильно и горячо вскричала сестра. Мгновенный бросок – полы монашеской рясы взвихрили книжную пыль – и вот уже она стоит рядом, обеими руками стискивая его руку и пытливо заглядывая в глаза. – Она – жертва! Несчастная, страдающая жертва! Но в сердце ее уже цветет надежда и упование – на истинного рыцаря, способного отдать последние деньги ради спасения неведомой ему утопленницы! На вас, монсьер! Только вы можете ей помочь!

***

Тонкие руки высунулись из провала, в котором кипело море. Ощупали острый скальный край, подтянулись… И отсвечивая белизной в вечернем сумраке, наверх взметнулось обнаженное женское тело. Мгновение женщина еще смотрела вниз: там, то с грохотом разбиваясь об стены скального грота, то вновь откатываясь белыми пенными языками, бушевало черное ночное море. Ледяные брызги соленой воды осыпали ее живот и грудь, женщина зябко поежилась… и аккуратно ступая босыми ногами по камням, вскарабкалась по уводящему вверх узкому скальному проходу. Чирк… чирк… Найденное на ощупь кресало высекло искры – затеплился утопленный в жиру фителек. Держа масляную лампадку в руке, женщина шагнула в невысокую скальную пещерку. Едва теплящийся огонек, точно в зеркале, отразился в стекающем по стене водопадике. Женщина пристроила лампадку на скальном уступе и нырнула под холодные струи, смывая с себя морскую соль. Провела гребнем по коротко остриженным волосам… и принялась натягивать монашескую рясу. Оправила подол и шагнула к низенькой дубовой двери на другой стороне пещерки. Откинула тяжелый засов…

Дверь распахнулась от сильного толчка, с грохотом ударившись о стену пещеры. Ворвавшийся внутрь мужчина походил на ночного демона. Отлетевшая от дверей женщина пронзительно завизжала.

– Мать-настоятельница, не кричите, это же я! – ринувшийся за ней мужчина ухватил настоятельницу за рукав рясы, не давая ей нырнуть в уводящий к морю проход. Она рванулась, яростно, отчаянно, оставляя у него в руках оторванный рукав и заметалась по пещере, норовя то добраться до двери, то снова до прохода. – Мать-настоятельница, перестаньте! Я… вам ничего не сделаю, я… – мечущемуся напротив мужчине надоело играть в догонялки с пронзительно визжащей женщиной, он рванулся ей навстречу, сгреб в охапку и не выпуская из объятий, притиснул к стене пещеры.

– Мать-настоятельница, успокойтесь! Это же я, я!

– Монсьер рыцарь? – настоятельница мгновение помолчала, разглядывая его лицо в слабых отсветах лампадки. – Как… как вы сюда попали?

– Мать-настоятельница… – он всматривался в ее лицо так жадно, будто никогда его не видел раньше. – Нет, не так! Милая, прекрасная моя донна! Я… я все знаю!

– Все знает только Господь! – отворачиваясь от нависающего мужчины выдавила настоятельница.

– Да! Господь знает! – выкрикнул рыцарь. – Господь видит, как я хочу помочь вам в вашем несчастье!

– Тогда, быть может, вы перестанете меня обнимать? – кротко попросила настоятельница. – Сразу полегче станет.

– Да… Простите… – рыцарь перестал наваливаться на нее, но предусмотрительно придержал за плечо, точно настоятельница собиралась от него сбежать. – Я… Так неловок… Я знаю, что не должен обнимать вас! Вас надо поцеловать! – вдруг выпалил он.

– Вовсе не надо. – все также кротко возразила настоятельница. – Мои обеты этого не позволяют.

– Это я тоже знаю! Не про обеты, а что вы не можете сказать правду! – рыцарь помотал головой, стряхивая долетающие от водопада капли. – Только тот, кто узнает о проклятии сам, может вас спасти! Я – знаю! – и он потянулся губами к ее губам.

– Что вы делаете? – торопливо отворачиваясь, так что его губы ткнулись в край ее апостольника, пропыхтела настоятельница и уперлась обеими руками ему в грудь.

– Ну, так спасаю же! – нетерпеливо повторил рыцарь, снова пытаясь ее поцеловать.

– Прекратите немедленно! – пропыхтела настоятельница, вертя головой, так что вытянутые трубочкой губы рыцаря тыкались в покрывало.

– Да не вертитесь же вы! – пыхтел в ответ рыцарь. – Сказал же – я все знаю! Про проклятье!

Настоятельница вдруг и впрямь прекратила вертеть головой, но к рыцарю не повернулась, лишь скосила глаз из-под края апостольника.

– Ну что вы это… чудовище… дракон… – перетаптываясь с ноги на ногу и даже отворачиваясь от неловкости, пробормотал он. – Но это ничего… это… Я поцелую и все пройдет!

– Стоять! – его губы с размаху ткнулись в выставленную ею ладонь. Раздалось громкое «чмок!», а рыцарь смутился окончательно. – Проклятье, по которому я превращаюсь в дракона, надо меня поцеловать, и все пройдет?

– Ну… Сперва-то поцеловать, а потом и все остальное… как меж супругами водится… Потому как поцелуй – то ерунда, одного поцелуя может и не хватить, чтоб аж целый хвост с крыльями отвалились! – снова забормотал рыцарь… и почти взмолился. – Да вы не беспокойтесь, матушка! То есть, прекрасная донна… Я же не нехристь какой, и не подлец… Поженимся мы, сразу же, как дело сделано будет… А из монахинь вас епископ отпустит, это мне верно обещано!

– Сестра Аполлинария! – немедленно сделала вывод настоятельница. – Вот же… тварь поганая! Монсьер рыцарь, но вы же не ребенок! Вы же понимаете, что она всего лишь хочет захватить власть над монастырем и его сокровищами! Наверняка не без подсказки со стороны нашего епископа, да простятся ему все его прегрешения! В другой, вечной жизни…

– Хочет! – кивнул рыцарь, не выпуская женщину из объятий. – Потому и следила за вами неусыпно, потому и подметила, что вы с рассветом исчезаете, и только с закатом появляетесь, даже службы дневные не отстаиваете. Ну понятно, в чешуе-то оно неудобно. Да и церковка у вас маленькая. Не влезете. Еще хроники она нашла, старые, от основания монастыря.

– Хроники… – настоятельница досадливо прикусила губу. – Совсем я о них позабыла!

– Настырная тетка… – согласился рыцарь. – Но вам-то от ее зловредности одна только польза вышла! Вот же он – я! Тут! – рыцарь приосанился, но натолкнувшись на скептический прищур монахини, снова стушевался и умоляюще добавил. – Вы же станете королевой! Сказано же: кто проклятие с вас снимет, того вы королем сделаете! Хоть тут, на острове! А что, Лузиньяны, которые до Венецианской республики Кипром правили, их предок тоже простым рыцарем был! Чем я хуже? Сколько мне еще по дорогам таскаться: ни дома, ни семьи? Самое время остепениться, осесть… А раз я жениться не отказываюсь, так вы и сами… того… королевой сделаетесь!

– А через год умру? – сухо обронила монахиня.

– И такое говорят. Про проклятье-то ваше! – кивнул рыцарь. – Родами, наверное. Что ж поделаешь – королевству нужен наследник! – и теперь уже не только потянулся к губам, но и руку положил ей на бедро, явно намереваясь не тянуть с наследником.

– Я не знаю, как сделать вас королем! – она снова уперлась ему ладонями в грудь.

– Я вот тоже не знал, как проклятье снимать, а оно оказалось проще простого! И даже приятно должно быть. – он оценивающе поглядел на монахиню, и перехватил обе ее ладони одной своей, широкой! – И вы разберетесь. Обещано же: кто проклятье снимет… – он снова навалился, вжимая ее в ледяной камень, не позволяя ни отбиваться, ни бежать.

– Я не хочу умирать через год! – извиваясь в его рука, завопила она.

– Что ж поделаешь, судьба, видать, такая! Женщины умирают родами, мужчины погибают в бою. – равнодушно отмахнулся рыцарь. – Чем столетиями чудищем жить, уж лучше год честной женой… да еще и королевой!

– Но я не хочу! – она завизжала отчаянно, пронзительно, брыкаясь руками и ногами, норовя заехать ему коленом промеж ног или вцепиться ногтями в глаза.

– Счастья своего не понимаешь, дура! – заорал рыцарь, швыряя настоятельницу на каменный пол. И рванул вверх подол ее рясы.

Настоятельница зашлась диким криком, рванулась вперед, к дыре в пещерном полу, попыталась уползти…

– Сама же утром спасибо скажешь! – собственным весом прижимая ее к полу, успокаивающе забормотал он. – И за то, что в монстра клыкастого не превратишься… и за кое-что другое! – и он потянулся к завязкам штанов.

– И-и-и-и! – вопль настоятельницы эхом заметался по крохотной пещерке, оттолкнулся от стен и словно канул вниз, в проход.

И там, далеко внизу, вдруг яростно взбурлило море. Гулкий рокот прокатился узким проходом, язык холодной соленой воды захлестнул пещерку, окатив навалившегося на настоятельницу рыцаря точно из ведра.

– Что за… – вскинулся он, на мгновение замирая и поднимая голову…

Из прохода на него смотрели глаза – огромные, ярко-желтые, с узким вертикальным зрачком. А потом тьма ведущего к морю прохода дрогнула… и из нее ударил сноп огня.

Штаны у рыцаря на заднице занялись веселым костерком.

– А-а-а! – рыцарь заорал. Скатился с монахини и вереща, прыгнул задом в водопад.

– Арррршшш! – новая струя пламени, тонкая, как клинок, прошлась у рыцаря над головой прямо по хлещущей ему на макушку воде, белый пар вскипел, затягивая пещерку.

В клубящихся белых облаках медленно проплыла громадная башка на длинной шее, в отблесках пламени радужными сполохами блеснула чешуя.

– Аррргшшш! – громадная зубастая пасть ринулась прямиком на вжавшегося в стену рыцаря, он заорал, пронзительно и страшно, глядя на сверкнувшие у самого лица клыки и черный зев глотки с вскипающим в его глубине огнем и… – Аррргхх! – пламя ударило прямиком в него, опаляя лютым жаром… и очерчивая тонкой струей огня контуры человеческой фигуры.

Пар заклубился снова… и драконья башка канула в темный проход, точно и не было ее. Только тонко шипела затихающая вода и расползались клубы пара.

Рыцарь еще постоял мгновение у стены… а потом рухнул на мокрый пол пещеры.

– Матушка… Матушка! – наконец прозвучал в темноте пещеры его дрожащий голос. – Это что ж выходит? Вы… вовсе не То Фелико Терас?

– Куда уж мне до добродушия этого чудовища. – после долгого молчания прозвучал в темноте ее ответ. – Я бы вам, сьер рыцарь, не только штаны сожгла!

***

– Хорошо! Я хотела скрыть! Ради спасения чести монастыря! Но теперь я все скажу! Та, что называла себя матерью-настоятельницей… преступила свои обеты! Вы знаете, где она сейчас? Нет, я тоже не знаю – где! Зато я знаю – с кем! Она сейчас… с мужчиной!

– Так говорите скорее – с кем, сестра Аполлинария! С рыбаком, которому ногу отнять пришлось, или с юношей, что мокротой харкает, или…

– Нет! – взвизгнула сестра Аполлинария. – Она не с теми… не с тем мужчиной, которого лечат! А с тем, с которым предаются разврату!

– С любым из них при желании можно, прости меня, Дева Мария! Рыбаку-то ногу отрезали, а не что другое, и у остальных по мужской части никаких проблем не наблюдается. – рассудительно вздохнула сестра Феодосия.

– Вот! Вы слышите, монсьер? – страстно вскричала сестра Аполлинария. – Но я клянусь вам! Я, посланница епископа, возьму на себя руководство монастырем, и мы изживем порочное наследие этой развратницы…

Немолодой, роскошно одетый, и при том смертельно бледный сеньор шагнул к сестре Аполлинарии, и тонкие губы его исказились запредельной яростью:

– Найти настоятельницу и доставить…

– Сейчас же, монсьер! – азартно вскричала сестра Аполлинария. – Мы немедленно найдем развратницу и доставим на ваш суд… хррр! – восторженный ее вопль вдруг перешел в хрип… и она отчаянно вцепилась в пальцы сеньора, пытаясь оторвать его руку от своего горла.

– Доставить ее к постели моей жены! – заорал сеньор, беспощадно встряхивая болтающуюся в его хватке монахиню. – Она вот-вот родит! Мы ехали сюда от самого Аликеса! И мне плевать, с кем спит ваша настоятельница – лишь бы она приняла роды!

Со стороны лечебницы донесся пронзительный женский вопль.

– В монастыре есть и другие, кто может… сестра Агнесс… – залепетала Аполлинария.

Сеньор побледнел еще больше… и его пальцы крепче сжались на шее монахини.

– Моей жене… какую-то девчонку! Я слишком стар, чтобы зачать другого наследника! Должен родиться этот! Если я не увижу настоятельницу сейчас, сию же минуту, я разнесу ваш монастырь по кирпичику!

– Не нужно, монсьер! Я уже здесь. Отпустите сестру Апллинарию, а то вы задушите, а мне спасать.

Сеньор на миг замер, задрав голову вверх, к стоящим на галерее настоятельнице в ободранной рясе, и рыцарю, похожему на подкопченного поросенка, за ее спиной. Пальцы сеньора разжались и задыхающаяся Аполлинария рухнула наземь, судорожно хватаясь за горло.

– Это и есть тот самый… у кого что-то там отрезали? Или не отрезали? – сеньор окинул рыцаря скептическим взглядом, передернул плечами и предложил. – Если вам надоело быть монахиней, я могу превратить земли этого монастыря в светский лен, и подарить его вашему мужу!

– Монсьер! – сестра Аполлинария завопила так пронзительно, будто и не задыхалась только что. – Епископ не дозволит…

– Да! Я! Ваш! Сьер! А не епископ! Монастырь на моей земле! Я буду делать, что хочу!

– Благодарю вас, не нужно! – из лечебницы донесся новый вопль, и настоятельница торопливо сбежала по ступенькам. – Я и раньше не желала замуж… а сейчас так особенно не хочу!

– Mia culpa! Mia maxima culpa![6] – понурый рыцарь покаянно ударил себя кулаком в грудь. – Я чуть не изнасиловал монахиню… да еще и без толку! Все из-за этой дуры! – он яростно уставился на сестру Аполлинарию.

– Она сказала сьеру рыцарю, что я – дракон! – торопливо направляясь к лечебнице, бросила настоятельница.

Сеньор остолбенел, кажется, на мгновение даже позабыв об орущей супруге.

– Впервые слышу, чтоб с драконом пытались сделать… такое! Да вы сильны, сьер рыцарь!

Рыцарь в ответ только безнадежно застонал, и быстрым шагом направился к монастырской часовне.

– Сам дурак! Железный болван! – в ярости заорала ему вслед сестра Аполлинария. – Епископ так этого не оставит! Он отучит вас таскать в монастырь нищих бродяг, вроде этой вот… цыганки! – она махнула в сторону лечебницы.

Там, цепляясь за дверной косяк, стояла давешняя утопленница: босиком, в грубой монастырской рубахе и с разметавшимися по плечам черными волосами, похожими на толстых змей. Приезжий сеньор несколько мгновений тупо глядел на нее… и кинулся к утопленнице, принялся галантно целовать ей руки:

– Боже мой, герцогиня! Вы ли это? Но как, откуда?

– Дела семейные… – пролепетала утопленница. Сеньор галантно подхватил слабеющую женщину и повел к скамье.

– Эта женщина осмелилась называть вас цыганкой – она немедленно будет наказана!

– Ах, оставьте, монсьер! Если уж она назвала бедную настоятельницу драконом… – она лукаво хмыкнула.

– И впрямь… сумасшедшая особа. Придется поинтересоваться у епископа, почему он позволяет подобным безумицам говорить от его имени.

– Я не сумасшедшая! – немедленно завопила сестра, но сеньор уже слабо шевельнул рукой, и его люди подхватили сестру Аполлинарию под локти и поволокли прочь.

– С вашего разрешения, я тоже вас покину. – пробормотал сеньор, устремляясь к дверям лечебницы, из-за которых все громче неслись отчаянные крики.

– Конечно! – легко согласилась та, кого назвали герцогиней. – Семья превыше всего!

За дверями лечебницы настоятельница аккуратно массировала громадный живот истошно орущей женщины.

– Ничего, ничего! – бормотала она. – Ты при родах не умрешь! И никакой такой судьбы!

***

Женщина поднималась по склону горы. Скользила легко, невесомо, будто плыла над каменистой тропой, на которой и козы чувствовали себя неуверенно, а уж люди обычно карабкались на четвереньках. На вершине горы, нахохлившись, как замерзшая ворона на ветке, сидел дракон и алые лучи заходящего солнца вспыхивали на его красно-белой чешуе.

Все также спокойно и неторопливо женщина поднялась до самой вершины и остановилась у кончика чешуйчатого хвоста. Склонила голову в задумчивости, так что похожие на змей длинные, не собранные в прическу черные пряди, упали на одно плечо.

– Ты точно не моя дочь. – задумчиво сказала она.

Дракон обернулся. В тот же миг последний краешек закатного солнца канул в багрово-алое море. Сумрак упал сразу, будто покрывало на птичью клетку, но в слабых отсветах вечерней зари еще можно было различить – дракона больше не было. На краю скального карниза стояли две женщины.

– Госпожа настоятельница! – хмыкнула одна.

– Иппокризия, дочь Гиппократа, из рода Асклепиадов. – настоятельница поклонилась, прижимая руку к сердцу. – Госпожа моя герцогиня!

– Табити. – хмыкнула вторая, невозмутимо усаживаясь на самый край скального карниза. Босые ножки под длинным подолом взбрыкнули… и с карниза свесились два толстых чешуйчатых змеиных хвоста. – Фффух! И как вы, люди, на этих своих культяпках ходите? Это же неудобно! – шевеля хвостами, как после тесной обуви, пробормотала она.

– Змееногая! Богиня скифов! – выдохнула Иппокризия. – Я читала у Геродота…

– Противный был мужичонка! «Богиня скифов»! – передразнила Табити. – Разве я только у скифов богиня?

– Пусть Ваша Светлость… э-э, Ваша Божественность меня простит… – склонилась Иппокризия.

– Моя Чешуйчатость и Клыкастость, а также Крылатость тебя прощает. – хмыкнула Табити и выразительно похлопала по скальному карнизу, предлагая Иппокризии усесться рядом.

Та поколебалась мгновение, но все же села: медленно, аккуратно, настороженно поглядывая на мягко дышащее внизу темное море.

– Ты высоты боишься?

– В этом облике у меня крыльев нет. – покачала головой Иппокризия.

– Ты действительно не можешь менять облик по своему желанию! – в голосе Табити звучало тягостное удивление, какое бывает, когда слыхал о чем-то совершенно ненормальном, но не верил – пока вдруг не убедился лично. – Драконица – днем, и человечка – ночью! И впрямь проклятье?

Иппокризия только кивнула и закусила губу:

– Проклятье Артемиды…

– Так давно? А говорили, сто лет… – Табити хищно усмехнулась. – Что ты ей сделала?

– Я не сделала! Я только сказала! И даже не ей! Что… что… – Иппокризия смущенно отвернулась и пробормотала едва слышно. – Что избегать мужчин… вредно для женского здоровья.

Табити некоторое время ошеломленно молчала… а потом захохотала, раскачиваясь и колотя змеиными хвостами по краю скального карниза:

– Артемиде… Богине-девственнице… А-ха-ха…

– Я даже не знала, что она меня слышит! – жалобно протянула Иппокризия, но Табити продолжала хохотать.

– Ндаааа… – кончиком змеиного хвоста она смахнула выступившие от смеха слезы. – Теперь понимаю, почему проклятье… такое изощренное. Поцелуй, он – в короли, а ты – через годик в гроб. Как же ты живешь?

– Живу я как раз неплохо! – вскинулась Иппокризия. – Мне нравится летать и… и охотиться тоже нравится! Быть драконицей не так уж плохо!

– Не так уж. – согласилась Табити.

– Если бы не эти рыцари! Я же никого не трогаю! Что за манера таскаться ко мне с мечами и копьями – то компаниями, то поодиночке! Днем дерешь их в клочья… а ночью еще и перевязывать им раны от моих же когтей приходится! И переломы от ударов хвостом!

– Зачем? – удивилась Табити.

– Я папе клялась! – с достоинством выпрямилась Иппокризия. – Но те, которые с копьями, еще ничего! А вот те, которые с поцелуями! – она уткнулась лицом в ладони и застонала: то ли от душевной боли… то ли от злости.

– Узнаю человечков. За сокровища и на дракона кинутся, а за королевский венец – даже с поцелуями. – покивала Табити. – Ну и как ты скрываешься все эти… столетия?

– Перелетаю. – вздохнула Иппокризия. – Жила в Греции, потом в Византии… Я в здешние горы много чего перетаскала, когда у нас иконоборцы завелись. Сперва они статуи древних богов разбивали, потом за свои же иконы взялись, есть же такие люди, которым только бы что-нибудь сломать… Потом перебралась в Венецию… а потом сюда…

– Но теперь тебя нашли и здесь. – мягко сказала Табити.

– Благодаря вам они теперь не думают, что я – То Фелико Терас.

– Они – нет. А до чего додумаются их дети? – ответила Табити… и вдруг прыгнула с карниза вниз.

Иппокризя пронзительно вскрикнула, вскочила… и тут же облегченно выдохнула и застыла, глядя на взмывшую над ней огромную драконицу, переливающуюся радужной чешуей в лунном свете.

– Драконам больше нет места в человеческом мире. – зависая у карниза на широко распластанных крыльях, прогудела радужная драконица. – Я пришла, чтобы забрать домой последних, самых упрямых моих детей. Но могу прихватить еще одну, приемную дочь.

– Уйти в мир драконов? – растерялась Иппокризия. – Но… как же… а пациенты? Монастырь мой – кому он без меня нужен? А… а сокровищница?

– Уговаривать не буду! – рыкнула драконица. – Я и так после последних уговоров на койке в твоей лечебнице очутилась! Правда, в портал склочного сынка закинула… – она осклабилась во всю пасть. – А ты… Держи! – и она тряхнула хвостом. Радужно переливающаяся чешуйка с глухим стуком упала к ногам Иппокризии. – Как соберешься с духом… и с сокровищницей… зажми в когтях и лети к солнцу!

Мощный порыв ветра заставил пригнуться. Радужная драконица взмахнула крыльями… ее хищный силуэт мелькнул на фоне серебряного диска луны, и исчез.

Иппокризия присела на корточки, нашаривая чешуйку. Стиснула ее в ладонях. Конечно, не сейчас… И даже не завтра. Жена здешнего сеньора родила здорового мальчишку, но сама еще очень слаба… Рыбака с размозженной рукой вчера привезли – сестра Агнесса кости собрать не сможет, останется парень калекой, если не помочь…

Но золото из спрятанной под монастырем сокровищницы надо поменять на драгоценные камни. Они гораздо легче.

– Зато рясу можно не брать. – подтыкая цепляющийся за все окрестные кусты подол, бормотала она. – Мне с рыцарями нельзя, а драконы – их прямая противоположность!

Новая хозяйка

– Извольте видеть, барышни, это и есть наш живой мост! – господин в сюртуке плавно повел ладонью, словно презентуя бонбоньерку с конфектами.

Из его спутниц под определение «барышня» в полной мере подходила лишь одна: девушка годов пятнадцати, одетая весьма небогато, но все же так, что не оставалось сомнений в ее принадлежности к дворянскому сословию. Было в ее простом и строгом платьице даже нечто, господином в сюртуке мысленно поименованное «заграничным лоском». Сквозь примерность поведения юной барышни, подкрепляемое настойчивыми взглядами компаньонки, порой прорывалась детская живость: вот и сейчас девушка приникла к окошку наемного экипажа, не отрывая глаз от открывшегося ей зрелища.

– Сядьте, Лизхен. Воспитанной барышне не престало вот так выглядывать в окошко. Что о вас подумают? – строго повелела компаньонка. Сама она ежели и относилась к барышням, то скорее к барышням престарелым: затянутую в лишенное малейших украшений шерстяное платье фигуру уже нельзя было назвать стройной, но лишь сухопарой, две резкие морщины подчеркивали впалый рот, еще одна залегла между широких бровей – и стала еще глубже, когда фройляйн одарила свою подопечную суровым взглядом.

– Анна Францевна, голубушка, что за беда коли барышня посмотрит? – вмешался еще один их спутник, чья яркая чернявость выдавала южное происхождение, а одежда – купчика средней руки.

– Позвольте и мне присоединиться к ходатайству господина Ламбракиса! Скоро уж такого не увидишь!

Жадно вглядывающаяся в окошко девочка не обернулась ни на слова компаньонки, ни на заступничество спутников. Груженая телега перед ними наконец стронулась с места, их возница щелкнул кнутом, запряженные в дорожную карету тяжеловозы дружно дернули и скрипящий рессорами экипаж въехал на мост.

Анна Францевна испуганно вскрикнула, цепляясь за сидение и даже девушка отпрянула от окна – связанная из круглых бревен секция моста поднялась перед самыми лошадиными мордами, экипаж ухнул вниз, а хлынувшая со всех сторон вода захлестнула его чуть не до середины колес. Лошади ударили копытами – вздыбившийся было перед ними деревянный помост просел под тяжестью, чуть не по самые перила уходя в воду. Гулко хлюпая, невозмутимые тяжеловозы потащили экипаж по наплавному мосту.

– Каково? По воде аки посуху! – восторженно вскричал господин в сюртуке.

– Um Gottes willen[7]! – стукаясь об него плечом и хватаясь за сбившуюся шляпу, простонала Анна Францевна. Плещущие у колес волны раскачивали карету будто лодку. – Скажите кучеру, чтоб немедленно поворачивал обратно! Мы здесь все погибнем!

– Никак невозможно, позади нас уж иные экипажи едут. Теперь или вперед или уж как на корабле – за борт! – рассмеялся господин Ламбракис.

– Я не вижу другого берега. – девушка высунулась наружу. Глаза ее пылали, грудь вздымалась, вдыхая непривычную мешанину запахов: гниющих у берега водорослей, свежести воды, рессорной смазки, ядреного пота усталых лошадей. Взгляд шарил по речному простору, от которого перехватывало дух: река была огромной! То серая, то почти черная, а то прозрачно-зеленая под лучами весеннего солнца. Ее воды с ревом неслись меж колес, готовые подхватить экипаж точно ореховую скорлупку. Впереди через реку тянулась редкая цепь телег и экипажей, что казалось, плыли по невидимой нити, продернутой поперек громадной реки.

– Скоро уж поедем по настоящему мосту – чудо инженерной мысли, изволите ли видеть! – объявил господин в сюртуке. – Железный, двухъярусный, да с рельсами!

Девушка высунулась в окошко еще дальше и зачарованно уставилась на каменные опоры строящегося моста, вокруг которых пенилась река.

– Это ежели построят, любезный Александр Николаевич. – пробурчал пессимистически настроенный господин Ламбракис. – Не в обиду вам будь сказано, не больно-то за год и настроили.

Оба спутника помрачнели.

– Увы… – согласился названный Александром Николаевичем господин в сюртуке. – В деле рельсового сообщения австрияки нас изрядно опережают. Вы, дорогая Анна Францевна, от Лемберга[8] по чугунке следовали?

– До самой границы с Российской империей. А уж оттуда на перекладных. – утомленно вздохнула фройляйн.

– У нас меж обеими столицами уж лет тридцать как рельсовое сообщение. – слегка уязвлено заметил Александр Николаевич. – Да и в центральных губерниях тоже.

– Только мы тут в южной провинции до сих пор как дикари! – ворчливо прибавил Ламбракис.

В борт кареты ударила волна и отвлекшаяся было спором Анна Францевна снова издала задушенный писк.

– Здесь всегда такое бурное течение?

– Так ведь Днепр, фройляйн Штольц, не речка Переплюйка какая! – рассмеялся господин в сюртуке. – Как говаривал незабвенный Николай Васильевич Гоголь: «Не всякая птица долетит до середины Днепра!»

– На кареты сие тоже распространяется? – дрожащим голосом вопросила фройляйн.

– Сдается, сейчас мы как раз посредине. – усмехнулся жестокий Ламбракис. – А волнение и впрямь изрядное: не иначе как снова старое проклятье! Тут видите ли, какое дело, барышни: когда век назад генерал и всяческих орденов кавалер Василий Чертков[9] по поручению светлейшего князя Потемкина место для губернского города приискивал, вроде бы рассердил его кто-то из казаков местных. Уж не знаю за дело, али по самодурству, но велел генерал казака пороть, а тот возьми, и окажись характерником – колдуном, стал-быть, здешним. Ну и проклял под плетьми всю чертковскую затею, да так, что первый основанный город и вовсе паводком снесло, пришлось новое место искать. Но и тогда проклятье не отвязалось, каждые десять лет наводнения такие: не то что хибары, солидные строения начисто смывает, только на горе народишко и спасается – вооона, где собор! – купец ткнул корявым пальцем в окошко, где над завидневшемся вдали берегом пылали вызолоченные купола. – Мыслю я, как ливни зарядят, ждать городу снова речку в гости!

– Господин Ламбракис, вы пугаете дам! – заметил Александр Николаевич.

Карета еще качнулась раз, другой, кони потянули и… карета выкатилась с моста на берег. Фройляйн шумно вздохнула. Дверца распахнулась:

– То прыихалы, пани та панове, пожалте наружу! – сказал кучер.

– Позаботьтесь о багаже, любезный! – Александр Николаевич уронил монету в подставленную лодочкой ладонь кучера. – Прошу вас, Анна Францевна!

– Вы так любезны! – на ходу пытаясь поправить сбившуюся шляпу, фройляйн оперлась о поданную руку. Грохнуло – кучер небрежно свалил в растоптанную грязь немощенной площади два одинаково маленьких и потертых сундука – ее и девочки. Фройляйн растерянно огляделась, судорожно прижимая к себе ковровый саквояж.

От наплавного моста одна за другой катили телеги, а вокруг, меж натыканными в беспорядке то тут, то там деревянными складами и амбарами, глиняными мазанками, корчмами с отсыпающимися прямо под их дверями пьяными, сновал работный люд: под присмотром хмурого приказчика грузились мешки на телеги, туда и сюда катились бочки, что-то тащили, волокли, перекликались на разные голоса…

Анна Францевна завертела головой в поисках экипажа, но обнаружила лишь рассохшуюся телегу, безуспешно пытающуюся прикинуться наемной коляской. Она опасливо поглядела на скалящегося во весь рот возницу, потом потерянно – на покрытую рядном лавку телеги.

– Анна Францевна, не беспокойтесь! За мной должны прислать экипаж, я отвезу вас куда угодно! – начал Александр Николаевич.

Послышался цокот копыт и разрезая гомонящую толпу выехала открытая коляска. Щеголеватый кучер отвесил размашистый поклон:

– С приездом, ясный пане! Уж мы такие радые, такие радые! В дому дым коромыслом: и банька топлена, и водочка на ледник поставлена, и поросеночек в печи томится, все вашего возвращения дожидаются! Особливо поросеночек.

– Эк ты вкусно рассказываешь, Юхим! Поросеночек пускай еще потомится, сперва завезем дам. Вели чтоб сундуки грузили. – кивнул Александр Николаевич.

Бравый Юхим мазнул взглядом по нищенскому багажу – и по его лицу скользнуло привычное презрение слуги из богатого дома, заставившее фройляйн и ее подопечную только сильнее выпрямить и без того прямые спины. Расстояния изрядные… а люди все те же.

– Куда вас сопроводить, фройляйн? И прошу вас, без стеснений, мы же попутчики.

– С нашими дорогами попутчики – почитай, что родичи! – влез Ламбракис.

– Право же, вы так любезны, я не знаю могу ли я… – наконец решившись, фройляйн щелкнула замочком саквояжа. – Вот, сударь, извольте, собственное городское имение ее превосходительства генеральши Андреéвской.

– Это какой-такой Андреéвской? – удивился Ламбракис. – Не знаю такую!

Кучер ехидно осклабился и пренебрежительно шваркнул сундук фройляйн в коляску.

– Знаете, господин Ламбракис. – голос Александра Николаевича стал глухим и надтреснутым. – Агата Тимофеевна, по покойному супругу Андреевская.

– Ее превосходительство Хортица? – растерянно переспросил господин Ламбракис – и вполне простонародно отер рукавом заблестевшее от пота лицо.

Юхим подхватил второй сундук и понес его точно драгоценную вазу, бережно пристроив в коляску и теперь уж опасливо косясь на приезжих дам.

– Всего наилучшего, Александр Николаевич… фройляйн… мадемуазель Лизхен. – заторопился Ламбракис. На дам он старался не глядеть вовсе.

– Быть может, с нами поедете? – спросил Александр Николаевич и звучало это не как приглашение, а скорее как… мольба о помощи.

– Да куда уж мне к ее превосходительству в гостиную! – радостно откликнулся Ламбракис. – Уж лучше вы к нам, особливо юная барышня! Лучшее мороженное Ламбракиса! Буду душевно рад! – он поклонился и умчался, то и дело оглядываясь, будто боясь, что бывшие попутчики за ним погонятся.

– Надеюсь, вы понимаете, Лизхен, что приличная девушка не может принимать подобного рода приглашения? – садясь в коляску, обронила Анна Францевна.

– Да, фройляйн. – опустила глаза девушка.

– У Ламбракиса приличнейшее заведение. – неловко пробормотал Александр Николаевич.

– Но не для юной девушки. – строго возразила Анна Францевна. – Немецкая речь повсюду! – перевела разговор она. – Если вслушиваться, можно подумать, что мы в Лемберге!

Забившаяся в угол коляски Лиза стрельнула глазами в сторону Александра Николаевича: право же, фройляйн сейчас непозволительно груба с этим любезным господином!

– Хотите сказать, если вглядываться, на Лемберг вовсе не похоже? – рассмеялся тот.

На Лемберг и впрямь походило мало. Коляска вывернула от наплавного моста и покатила по проспекту, широкому, какового не бывало в Лемберге, а разве что в самой Вене. В отличие от немощеных окрестных улочек, этот был выделан камнем. Зато окрестные дома представляли собой дивное смешение даже не стилей, а… невесть чего! Каменные двух и трехэтажные строения сменялись деревянными, а те – нищими мазанками. Меж зеленью садов тут и там торчали кирпичные заводские трубы, выбрасывающие в небо черные клубы дыма, и тот оседал везде и всюду слоем жирной сажи. Присутственные места причудливо перемежались воротами, за которыми прятались усадьбы, и магазинами с броскими вывесками. Из улочки рядом с магазином «Венский шик» с выставленным в широком витринном окне корсетом, вывернуло коровье стадо и позвякивая колокольцами, побрело вдоль проспекта – мимо «Чайного дома Пронина», торгового дома «Илья Осипович Джигит и сыновья», мимо «Берлинского магазина дамского шитья» и далее, оставляя на брусчатке густые и ароматные следы.

– Зато мостовая наша – произведение Достоевского. – печально наблюдая коровье шествие, сказал Александр Николаевич.

– Федор Михайловича? – изумилась Лиза.

– Андрея Михайловича, братца его. Губернским архитектором у нас был, пока в Ярославль не перевели. – осклабился Александр Николаевич, довольный, что поймал новичка на привычную шутку местного жителя.

– Приличной барышне не стоит оказывать знакомство с литературой столь… низменной и потакающей вульгарным вкусам низших сословий. – нахмурилась фройляйн.

– Да, фройляйн. – привычно повторила Лиза.

– Немецкая речь повсюду из-за колонистов. – поторопился вмешаться Александр Николаевич. – Еще при государыне Екатерине их сюда переселили для развития здешних земель: сербы есть, даже испанцы с Минорки, от войны бежавшие, господин Ламбракис вот из греков, коих еще из татарского Крыма вывели. Но более всего немцев-меннонитов[10]. Так что у нас не город, а прям нашествие «двунадесят языков»!

– Ци немци, скажу вам, пане, то таке! – сидящий на козлах Юхим обернулся. – Брательник мой до них на экономию[11] нанялся, так теперича сотоварищи хотять губернатору донос писать. Бо чим ци нехристи робитников кормять? Беруть свынячу кишку, сують ее в таку соби дьяволову машинерию, ручку крутять – и лезет та кишка, вся понапиханная требухой, та ще Бог зна чем! Ломтями режут, та людям йысты дають! А чи може православна людына таку гидоту йсты? И название у нее теж мерзенное… – Юхим скривился и сквозь губу процедил. – Ков-ба-са! Тьху! Недарма кажуть: шо немец – шо чорт, однаково.

– Ты, Юхимка, не рассуждай, ты на дорогу гляди! – смущенно покосившись на фройляйн, прикрикнул Александр Николаевич. – На Полицейскую повернешь, к Агате Тимофеевне.

– Слушаюсь. – разбитной Юхим вжал голову в плечи и уж совсем шепотом выдавил. – Прощенья просим! – щелкнул вожжами, подстегивая лошадей.

Коляска повернула, проехала по довольно ухоженным улицам и наконец остановилась перед кованными воротами. Ворота открылись, коляска въехала внутрь и сделав круг, остановилась у парадного крыльца особняка.

– Александр Николаевич! – солидный, как адмирал, дворецкий радостно всплеснул руками. – Уж приехали! То-то барыня обрадуется!

– У меня для твоей барыни еще большая радость! Барышни, прошу! – он подал руку Лизе. Та смутилась, оглянулась на Анну Францевну – немка кивнула. – Доложи! – велел Александр Николаевич.

Следом за торопящимся дворецким они прошли через комнаты. Лиза очень старалась не вертеть головой, разглядывая шелк на стенах и гнутые мебли: ей уж ясно было, что насколько сам город в подметки не годится старому Лембергу, настолько же здешняя усадьба роскошней дома, в котором она жила ранее. Дворецкий распахнул высокие, с позолотой двери – оттуда донесся гул голосов и легкий звон посуды – и торжественно провозгласил:

– Титулярный советник Поль Александр Николаевич[12]! С дамами…

– Ах! О Боже мой! – сквозь распахнутую дверь донеслись возгласы: изумленные, радостные.

Еще шаг и Лиза оказалась в залитой светом гостиной, где в глубоких креслах пред малыми столикам восседали дамы с тонкими чайными чашечками в руках. Высокая грузная старуха во вдовьем уборе поднялась из кресла и протягивая руки, шагнула навстречу:

– Александр Николаевич, голубь мой, вот уважил так уважил! Прямиком из Парижа да ко мне!

– Здравствуйте, Агата Тимофеевна! – Александр Николаевич склонился над ее рукой. – Не мог отказать себе в удовольствии видеть вас, а также сопроводить своих попутчиц.

Анна Францевна выступила вперед – под вопросительный взгляд старухи – и Лиза почувствовала, как у нее сжимается в груди, а в ушах гулко бьется кровь.

– Семейством шляхтичей Галицких мне поручено… – голос Анны Францевны звучал с неторопливой торжественностью. – Сопроводить до вас, ваше превосходительство, мою воспитанницу, единственную дочь племянника вашего, Григория Варфоломеевича Хортицы и панночки Ядвиги Галицкой. Позвольте представить вам, Лизавета Григорьевна Хортица.

У Лизы подогнулись ноги, и она не столько присела, сколько упала в реверанс.

Тонко и дрожаще звякнула поставленная на блюдце чашка.

– Я и не знала, что у покойного Гришеньки… есть дочь. – трепещущим голосом выдавила сухопарая пожилая дама, тоже затянутая в черное.

– Зато я знала! – торжествующе вострубила старуха.

– Свидетельство о венчании родителей Елизаветы Григорьевны, а также выписка о крещении дитяти у меня с собой. – отчеканила Анна Францевна.

– Да на кой мне твои бумажки, что ж я, родную кровь не признаю! – взревела старуха. – Я уж заждалась, а вы все не едете и не едете! Уж не желала ли твоя Лембергская родня спрятать тебя от меня? Ну дай же я на тебя посмотрю!

Старуха надвинулась на Лизу – огромная, громогласная, пышущая радостью, ее пухлые, унизанные перстнями руки схватили девочку за плечи, отодвинули. Пронзительные, такие же зеленые, как у самой Лизы, глаза глянули будто в самую душу, точно видя ее насквозь: от собранных в косу черных волос до аккуратно, чтоб никто не заметил, зашитых чулок в башмаках. Голова закружилась еще сильнее – глаза старухи оказались близко-близко… и в этих глазах Лиза увидела бурную радость, сменившуюся сперва недоумением, потом ошеломлением… а потом и ледяным, запредельным ужасом!

– Ядвига? – пухлая средних лет дама собрала губы в неодобрительную куриную гузку. – Уж не католичка ли? Как они могли быть венчаны: надо бы проверить.

– Да… Ты, попадья, права, проверить надо. – глухо сказала генеральша и ее пальцы вдруг стиснулись на Лизиных плечах до боли, как звериные когти. – А до той поры пусть девчонка в сиротском приюте поживет. – и оттолкнула девушку от себя, так что та чуть не упала.

Над гостиной повисло ошеломленное молчание… прерванное заливистым смехом молодой красивой женщины, одетой по последней берлинской моде:

– Извольте получить, попадья-матушка! А не говорите таких глупостей!

– Да я что ж… не серчайте на дуру, ваше превосходительство, не подумавши ляпнула. – «куриная гузка» разжалась, лицо попадьи стало испуганным и притом даже милым, и она отчаянно замахала на генеральшу обеими руками. – Кто ж осмелится усомниться: родители венчанные, дитя законное – старый казацкий, полковничий род, последняя кровь! Просто неожиданно так-то…

– Присаживайтесь, фройляйн… – красивая дама вопросительно приподняла брови.

– Фройляйн Штольц. Госпожа Островская, Вера Сергеевна, здешняя дворянка. – поспешил представить Александр Николаевич.

– Присаживайтесь и раскройте нам тайну: как вышло, что у столь рано и трагично покинувшего нас Григория Варфоломеевича в Лемберге – почти взрослая дочь? И мы вовсе ничего о ней не знаем. – сладенько протянула госпожа Островская, бросая на генеральшу насмешливый взгляд.

– Да-да… – генеральша с силой провела ладонью по лбу, точно пытаясь проснуться от кошмара. – Пусть подадут еще чаю. Ну что же ты встала? – генеральша уставила на замершую посреди залы Лизу дышащие яростью зрачки. – Или ты русского языка не разумеешь? Она говорит по-русски, фройляйн?

– Да, ваше превосходительство. – пробормотала Лиза.

– Так и садись! Вон туда, в кресла, где Оленька!

Оленька, что за Оленька? Испуганной мышиной побежкой Лиза проскочила к указанному ей креслу.

– А Оленька – это я! – из-за прикрывающей ее загнутой спинки выглянула хорошенькая, как куколка, белокурая девочка – и тут же спряталась обратно, утонув в глубинах кресла.

– Панночка Елизавета владеет несколькими языками, в том числе и русским. – принимая чашку чая, с достоинством сообщила фройляйн. – А тайны никакой нету. В 1870 году, будучи секретарем дипломатической миссии, направлявшейся в Вену, молодой господин Хортица подхватил весьма изнурительную лихорадку, и был оставлен на излечение в поместье шляхтичей Галицких. Где и познакомился с двоюродной племянницей хозяев панной Ядвигой, каковое знакомство и завершилось весьма… скоропалительным венчанием, совершенным без согласия дядюшки и тетушки панночки, как ее законных опекунов.

«Еще бы они согласились, когда своя дочка есть» – подумала Лиза и губы ее едва заметно скривились. Маленькой она изрядно страдала от тиранства панночки Беаты, матушкиной троюродной сестрицы, красивой, обласканной что родней, что прислугой… и безмужней. Как не хороша была панна Беата, а заезжий молодец взял, да и выбрал тихую бесприданницу, живущую у родни из милости.

– После имевшего место изрядного скандала, Григорий Варфоломеевич отбыл к месту службы. Взять с собой молодую супругу он не имел возможности как по причинам служебным, так и в связи с ее… деликатным положением.

– Как же так, Агафьюшка? – сухопарая дама в черном, та, что едва не обронила чашку при Лизином появлении, всплеснула руками. – А что же мы-то? Надо же было девочку сюда забрать!

– Ежели Гришка, паршивец, женился без теткиного позволения, так и о супружнице своей должон заботится сам. – проворчала генеральша и уже тише добавила. – Да и не знала я.

– Да и не интересовались знать. – вроде бы собственной чайной чашке сообщила госпожа Островская. – Что у нас там в 70-х то было? – она прищурилась как кошка. – Йоська Аптекман со товарищи «в народ ходил»? Наладил кузню в Славянке: ковал плохо, зато насчет французского социализма окрестных крестьян просвещал изрядно хорошо, за что был теми же крестьянами столь же изрядно бит. То ли за социализм, то ли за погнутые при увлеченности разговорами рессоры, да неподкованных коней. А любезнейшая Агата Тимофеевна всячески его деятельности способствовала.

– Вера Сергеевна, как вы можете столь уничижительно! Да еще при господине Карпасе[13]! – вскинулась сухопарая дама.

– Мое замечание не имеет отношения ни к национальной, ни к религиозной принадлежности уважаемого Моисея Юдовича, а только выражает крайнее неодобрение деятельности господина Аптекмана. – Вера Сергеевна кивнула.

– Я на свой счет и не принял. – раздался ответ, и Лиза только сейчас заметила двоих, сидящих также тихо, как и она сама. Один был невысок и субтилен, одет солидно, как одевались молодые шляхтичи из строгих семейств Лемберга, только характерный профиль выдавал, что к шляхте г. Карпас никак принадлежать не мог.

– Йосип Аптекман был великий человек! – с чувством прогудел второй молодой человек – вполне славянской внешности, наряженный как рабочий на праздник, и огромный, точно медведь. И такой же небритый-лохматый. – За то на него жандармы и взъелись.

– Он и сейчас такой же великий человек – в Германии. – не оглядываясь, бросила госпожа Островская.

– Господа, быть может мы дослушаем Анну Францевну? – взмолилась сухопарая дама.

– Это моя мама. – сообщила Оленька, снова выныривая из глубин кресла так неожиданно, что Лиза невольно вздрогнула, расплескав поданый горничной чай. – Бедный папенька был младшим братом генерала Андреевского, мужа тетушки Агаты. – и снова спряталась.

Лиза печально посмотрела на свою чашку – обод блюдца был неопрятно залит чаем. Как у крестьянки какой. Она покосилась на горничную: конечно, та видела! Фу, стыдно как, а уж что скажет фройляйн… Денег нет, платий – тоже, и манерами блеснуть не вышло. Лиза тяжко вздохнула и поднесла чашку к губам – с дороги пить хотелось неимоверно.

– Гхм… э-э… – Анна Францевна смущенно откашлялась. – Будучи в отсутствии по делам службы, Григорий Варфоломеевич регулярно высылал жене и дочери часть своего жалованья.

«И только благодаря этим деньгам нас не выкинули вон. Поиздержались шляхтичи Галицкие в поисках достойного жениха тетушке Беате». – Лиза сделала глоток чая.

Гости смотрели кто куда, лишь бы не на Агату Тимофеевну. Толстые щеки генеральши налились свекольной краской. Вера Сергеевна не улыбалась: не дрогнули брови, не появилось саркастичной складочки в углу рта. Она невозмутимо пила чай.

Лиза замерла с чаем во рту и молилась только о том, чтоб на нее саму никто не взглянул.

– Но после трагической гибели Григория Варфоломеевича в первые же дни русско-турецкой войны[14], и этот источник средств пресекся. – не отрывая глаз от собственной чашки продолжала бубнить фройляйн. – А уж после смерти пани Ядвиги всего через два года опосля супруга, господа Галицкие и вовсе не имели возможности содержать сироту, и предприняли меры к розысканию ее родичей.

«Хорошо хоть вовсе не выкинули как щенка шелудивого. Или не столь уж хорошо?» – Лиза аккуратно, очень аккуратно поднесла чашку ко рту и опустила обратно.

– …каковые через некоторое… через изрядное время и увенчались успехом. – Анна Францевна, не вставая, поклонилась генеральше.

– Что там у нас было в 1877 да в 78-м? – меланхолично вопросила дотошная Вера Сергеевна. – Неустанным попечением Агаты Тимофеевны об отечественных liberté, égalité, fraternité[15] наши здешние господа «сен-жебунисты»[16] в Париже обретались, да брошюрки, повествующие крестьянам об их тяжкой доле, во французских типографиях печатали.

– Я счастлива, что молодые люди наднепрянских земель столь неравнодушны к будущности державы! – горячо вскричала генеральша. – Что они готовы идти по пути реформ, готовы бороться со всем старым и костным! Придет день, дорогая моя Вера Сергеевна, и этих юношей назовут героями! А что я их к тому побуждаю – для того и на свете живу!

«Может, и к лучшему бы, кабы ее превосходительство продолжала заниматься странными молодыми людьми с еще более странными именованиями, а я осталась… пусть даже с шляхтичами Галицкими!» – подумала Лиза, глядя в чайную чашку. – «По крайней мере тетушка Беата мне б в чай сонного зелья не подлила, да еще в такой дозе, что и помереть недолго».

– А потом сии неравнодушные молодые люди убивают Государя Императора[17]! – отчеканила Вера Сергеевна и сама испугалась собственных слов.

На гостиную пала тишина: тема была опасная, рискованная была тема. Гости украдкой переглядывались, нервно косясь друг на друга. Генеральша надулась, только одетый по-рабочему здоровяк ухмылялся зло и язвительно, скаля крупные желтые зубы.

– Гхм… каково вы съездили, Александр Николаевич? – откашлялась Оленькина матушка, взявшая на себя роль миротворицы.

– Удачно и весьма! – оживился господин Поль. – Можете поздравить меня, господа, французы согласились с нами сотрудничать, «Акционерное товарищество железных руд» создано!

– Браво, Александр Николаевич, поздравляем! – зазвенели голоса.

– Однако работать оное начнет только при условии завершения моста и железнодорожной ветки. – уже тише прибавил он. – А последние изрядно замедлились в строительстве. – он испытывающе поглядел на генеральшу.

– Общество Варшавского сталелитейного производства готово перебраться к нам и даже строить завод. И закладывать домны. – негромко произнес Моисей Карпас. – Но они ставят то же условие: мост и дорога. – и тоже посмотрел на генеральшу.

– Не о том вы думаете, господа! – Агата Тимофеевна капризно скривилась. – Все эти ваши рельсы, железо: разве стоит сие внимания, пока народ страдает в неволе и бесправии, а держава погружается в нищету и мздоимство? Думаете, Александр Николаевич, не знаю, какую вы взятку в Петербурге дали для строительства вашей разлюбезной дороги? Разве достойное это приложения ваших сил и капиталов? Вместо того, чтоб бороться за права простого люда, вы боретесь за… руду? Право же, стыдно, друг мой! Воля ваша, я знать не желаю вашу железную дорогу и на том мое последнее слово!

– Только люд рабочий эксплуатируете, господа капиталисты! – проурчал лохматый юноша.

– Сейчас строительство встало. – господин Карпас метнул быстрый взгляд на Агату Тимофеевну. – И никакой эксплуатации. Только и заработной платы рабочим никакой. Быть может когда-нибудь, господа, и наступит золотое время, что мы, капиталисты-эксплуататоры, и вовсе будем не нужны. Но до тех пор со столь не любимыми Агатой Тимофеевной рудами и железом рабочий имеет курицу в котелке, а без оных – крапиву да лебеду. Думается мне, что сперва рабочий люд все же желает курицу, а права уж потом.

– Даже если я потрачу все свое состояние на азбуки для неграмотных, а сама пойду учительствовать в деревнях, где, позвольте узнать, возьмутся новые азбуки, когда эти поизносятся? – резко спросила Вера Сергеевна.

– Да уж слыхала, душа моя. Желаете кирпичный заводик поставить да доход получать? – язвительно, точно издевку какую, произнесла Агата Тимофееевна.

– А и желаю, ваше превосходительство! Коли с плавкой руды дело пойдет, свой кирпич куда как пригодится. На строительство столь любезных вашему сердцу народных просветительных учреждений тоже. Работники понадобятся грамотные, вот и будут им реальные училища и прочие полезные заведения.

– Горное училище бы открыть. А то и университет. – и Александр Николаевич предвкушающе прищурился – как мечтающий о сметане кот.

– Не моя то печаль, государи мои, и меня никак не касаемо. – равнодушно бросила генеральша. – А вы что же дальше делать собираетесь, Анна Францевна?

– У шляхтичей Галицких более нет детей, нуждающихся в обучении. Мне было поручено сопроводить Лизхен, далее могу следовать в Киев, где мне обещано место в приличном семействе.

– Вот и ладно. Доставили девочку и езжайте себе с Богом. Скажете, куда сундук ваш отправить. – холодно бросила генеральша и на гостиную вновь пало молчание.

Изгоняемая фройляйн побледнела, потом покраснела чуть не до слез, потом стиснула губы и поднялась:

– Не стоит утруждаться, ваше превосходительство. Господа… – короткий книксен и фройляйн шагнула к двери.

– Не торопитесь. Поедемте со мной, фройляйн. Поужинаете, выспитесь с дороги, а там и подберем вам достойную оказию до Киева. – не глядя на хозяйку, решительно поднялась Вера Сергеевна.

– Да-да, я вам помогу. – господин Поль тоже вскочил, за ним поднялся и господин Карпас, и даже по рабочему одетый лохматый юноша вынужден был встать, хоть и с явным неудовольствием.

Матушка Оленьки жалко скривила губы и на глазах ее блеснули слезы.

– Честь имею откланяться. Всего наилучшего. – загудели на прощанье голоса и гости шумной толпой покинули гостиную.

– Ваше превосходительство…

– А? Что? – напряженная, похожая на монументальную глыбу генеральша вскинула голову, увидела стоящую перед ней Лизу – и от нее снова плеснуло страхом, на сей раз перемешанным с яростью. – Чего тебе?

– Могу я попрощаться с фройляйн? – не поднимая глаз, смиренно попросила Лиза.

– Что? Конечно. Ступай, ступай… – по лицу генеральши было ясно, что если бы Лиза и вовсе отправилась за фройляйн навсегда, возражать бы не стали.

– Господа, умоляю, вы не должны обижаться! – Оленькина матушка замерла в просторной прихожей, руки ее были просительно скрещены на груди, а голос дрожал от сдерживаемых слез. – Вы же знаете, какой она бывает! В душе она прекрасный, чудный, цельный человек! Столько сделала для города!

Лиза аккуратно протиснулась мимо ее юбок. Фройляйн, уже в шляпке и накидке, вдруг шагнула к ней и впервые в жизни порывисто обняла свою воспитанницу:

– To miasto, rzeczka, przekleństwo, i ta dziwna kobieta, twoja ciocia! – забормотала она по-польски, опасливо косясь на присутствующих. – Gdzie ja ciebie przywiozłam, dziecko moje?

Лиза вспомнила необъятную реку в россыпи зеленых островков, в ушах ее зазвучали недавно слышанные слова: «Товарищество железных руд», «сталелитейное производство», «горное училище»… Она блаженно улыбнулась:

– Nie bójcie się, Fräulein! To najprzepiękne miasto na ziemi![18]

«Сказать-то я сказала, только что сейчас мне делать в этом лучшем из городов?» – Лиза застыла в полутемной прихожей – слышно было как матушка Оленьки еще прощается с гостями, еще что-то лепечет, оправдывая хозяйку дома, а за спиной шустрая прислуга уж прикручивала фитили ламп, обходя девочку точно фигурную колонну со статуэткой амура. В опустевшую гостиную с враз невзлюбившей ее генеральшой идти не хотелось, после долгой дороги мечталось снять надоевшее платье, вынуть шпильки, распустить волосы и подумать, как жить дальше. Есть и особенно пить тоже хотелось невыносимо, но благодарствуйте, видала уж здешнее угощение!

– Одарка! Принеси мне лавровишневые капли! – раздался ломкий голос Оленькиной матушки, и та пробежала мимо, уткнувшись лицом в платок и все еще всхлипывая. – Агата! – она распахнула двери гостиной, прорезая полумрак желтой полосой света. – Как ты могла быть так груба? Что на тебя нашло? – двери снова захлопнулись, погружая залу в темноту.

Лиза тихонько скользнула сквозь мрак.

– Подслушать хочешь? – прошелестело над ухом и лукавое личико Оленьки придвинулось близко-близко, загадочно мерцая яркими, влажными глазами. – Видишь, какие у меня уши? – она отвела белокурый локон. – Будешь подслушивать под дверями, станут такими же!

Уши и впрямь были несколько лопоухими, хотя впрочем, ничего выдающегося.

– Пойдем! – тонкие пальцы сомкнулись у Лизы на запястье, ее повлекли сквозь погружающийся в сумрак дом. Оленька толкнула какую-то дверь, та распахнулась без единого звука. – Никогда не доверяй смазывание петель прислуге. – строгим шепотом сказала Оленька и потянула Лизу внутрь. – Здесь будет гораздо удобнее! – гордо объявила она. – Тут вазочки такие чудесные! – и подхватив одну из стоящих на каминной доске парных вазочек, приставила ее к стене. – И стенка тонкая!

Мгновенно отбросив растерянность, Лиза схватила вторую и прижала рядом.

– Ты дура! – гулко прокричали за стеной. Послышался стук, топот, Лиза представила, как грузная генеральша мечется по гостиной. – Конечно, я избавилась от проклятой немки – еще недоставало нам тут лишних глаз и ушей. Ведь девчонка – это она! Она, она, она!

– Но… Агата, ты не ошибаешься? – донесся второй голос – слышно было плохо и Лиза зашарила вазой по стене.

– Как есть дура! – грянуло чуть не в самое ухо, так что Лиза вздрогнула, едва не выронив вазу. Затрещало – сдается, генеральша рухнула в кресло. – Как я могу ошибаться? Я ее сразу почуяла! Ей сколько уже – пятнадцать? Шестнадцать? Самый возраст, ни годочка лишнего не потянуть! Но почему сейчас, когда мое дело, почитай, и вовсе не исполнено? Сама, своими руками отписала, чтоб привозили – и надо же, приехала! Все отнять у меня вздумала?!

– Но… Агафьюшка… Может, так и должно быть? Ты ж сама говорила, новая хозяйка является в должный срок. – робко заговорила Оленькина матушка.

– Не может сей срок быть должным! – прервал ее яростный вопль. – Царь-то наш, Освободитель, реформы начал, а до ума довести не удосужился! Крестьян он освободил, земство ввел, да адвокатов подсудимым назначать дозволил! Ха! А сколько еще несделанного оставил! Не удивительно, что его убили!

– Тише! Услышат!

– Пусть слышат! Погляжу я, что мне сделают! Девчонке я место свое не уступлю! Да и кто решает: до какой поры хозяйке властвовать? Я наднепрянской земле опора и защитница, без меня все, к чему мы, почитай, сто лет, от самой «Жалованной грамоты городам»[19] шли, прахом пойдет! Ты б знала, что мне пишут из Петербурга! Новый-то царь наш, солдафон неотесанный, вовсе ополоумел, дела отцовские порушить хочет, точно Павел после Екатерины. А Победоносцев его подзуживает[20]! Дескать, царя убили, так надобно теперь либерализм всяческий искоренить! А и убили – так что ж? Вовсе теперь людям воли не давать? Нет и нет! Не время сейчас в руки девчонки, несмышленыша, Силу отпускать! Нет ей на моих землях дела, пока моя задача не исполнена!

– Умоляю, тише! Но… Ты же ничего ей не сделаешь? – снова раздался неуверенный голос Оленькиной матушки. – Она единственная, в ком течет кровь Хортиц, больше ведь и нет никого!

– Да. – глухо ответила генеральша. – Последняя кровь, кроме как через нее, больше и нет через кого передать. А где она? Где девчонка?

Оленька действовала решительно: стремительная, как феечка из рождественских немецких сказок, она подлетела к Лизе, изъяла у нее вазу и водрузила на каминную доску, точно туда, где стояла. Подхватила Лизу под руку и повлекла прочь. Бесшумно они взлетели по лестнице, Оленька толкнула Лизу в другую дверь и заскочила следом, успев повернуть вентелек и заставить теплиться огонек в настенной лампе. И тут же выскочила вон. Лиза едва успела оглядеться – в комнате оказалась узкая кровать, столик с тазом и кувшином для умывания – как заскрипели ступени и из-за двери послышались голоса.

– Оленька, ты не видела приезжую девочку?

– Лизу? Я отвела ее в спальню. Она так хотела спать, бедная, просто глаза закрывались! Я ведь правильно сделала, матушка? Тетушка?

– Девчонка и должна спать! – громогласно протрубила генеральша снизу лестницы. – Все верно, Оленька.

Лиза метнулась к кровати и упала прямо поверх покрывала, не раздеваясь, как человек, сморенный сонным зельем. Бесшумно распахнулась дверь, ковер на полу заглушил тихие шаги, пристальный взгляд скользнул по лицу, точно по щекам провели мокрой холодной лапой. Шаги раздались снова и едва слышно хлопнула дверь.

– Иди и ты спать, детка, храни тебя Бог!

– Как вам угодно, матушка! – послышался легкий перестук каблучков – Лиза уже поняла, что Оленька предпочитает не ходить, а бегать.

Снова шаги, уже без всяких предосторожностей, сопение, кряхтение, стук – сдается, принесли ее вещи. Полежав еще, Лиза наконец осторожно приподняла ресницы: так и есть, сундук стоял у стены. Лиза поднялась – распустила волосы и с наслаждением содрала с себя пропыленное платье. Оставшись в одной исподней рубашке, метнулась к умывальному кувшину – жажда мучила так, что она готова была напиться и из него.

Кувшин был совершенно, вопиюще пуст!

Легкий сквозняк за спиной заставил ее стремительно обернуться. Окутанная кружевом белой ночной рубашки Оленька скользнула внутрь.

– Это тебе! – бутылка темного стекла и прикрытая салфеткой кокетливая корзиночка были водружены на туалетный столик. – Ты за весь вечер ничего не ела. И не пила.

Лиза настороженно поглядела на бутылку, на Оленьку. Девочка обидно хмыкнула, выдернула из бутылки пробку и с видом заправской пиратки приложилась прямо к горлышку. Протянула бутылку Лизе. Та еще мгновение поколебалась, принюхалась и наконец тоже отхлебнула. Восхитительный, прохладный, пахнущий мятой и ягодами чай хлынул в пересохший рот.

«Теперь уж все равно: если туда все же что-то подмешали, хоть жажду утолю» – прикрыв глаза от наслаждения, Лиза пила еще и еще.

Оленька разломила черствоватую булку и протянула Лизе, предлагая выбрать любую половинку. Отщипнула крошку от оставшейся, вытащила из той же корзинки головную щетку и присев в кресло, принялась задумчиво расчесывать золотые волосы.

– Наверное, это потому, что ты наследница. – сказала она.

Лиза едва не подавилась булкой.

– Наследница чего?

– Состояния, наверное. – с сомнением протянула Оленька.

– Разве не ты наследница? – Лиза снова отпила из бутылки – сонного зелья в ней не было, наоборот, даже меньше спать хотелось. – Ты говорила, твой отец был братом генерала Андреевского.

– Дядюшка покойный из выслужившихся был, у него окромя жалованья да наградных, хоть и весьма немалых, ничего. Это тетушка богата.

– Но после замужества все ее имущество стало его. – возразила Лиза.

– Здесь, милостивая государыня, Российская империя. – Оленька поглядела на нее с явным превосходством. – А не всяческие Европы, где мужья у бедных женщин не токмо приданное отбирают, а я слыхала даже, если муж не работает, бедная супружница обязана содержать его из своего жалованья! – Оленька даже фыркнула от возмущения. – А у нас приданое жены, а также любое иное ее имущество остается при ней, и мужья на него никаких прав не имеют! Ты тетушке единственная кровная родичка. Так что это ты богатая наследница, а я так, бесприданница! – судя по легкомысленному тону, ее это не слишком огорчало.

– Поэтому ее и называют Хортицей, а не Андреевской?

Щетка остановилась в белокурых Оленькиных волосах:

– По законам-то тетушка – Андреевская, как и матушка моя. А Хортицей ее зовут вовсе не поэтому. – щетка снова заскользила по волосам.

Лиза поняла, что дальнейших объяснений не последует.

– Но… если тетушка… – снова начала Лиза и тут же исправилась. – Если ее превосходительство сама хозяйка своего имущества… почему она говорила так, будто… уж не знаю… будто я могу насильно у нее что отнять? Не захочет – и не оставит мне ничего. Хоть и впрямь в сиротский дом отправит. – в голосе ее прозвучала грусть. А ведь и правда – как захочет, так и поступит. Может, женщине тут мужчина и не хозяин, а опекуны всяко над детьми власть имеют. А что не всегда эта власть во благо она уж успела в своей жизни убедиться.

– Да. Странно. – задумчиво согласилась Оленька и легко спорхнув с кресла, подхватила и корзинку, и бутылку, уничтожая следы ночного пиршества. – Но мы узнаем. Люблю загадки! – она ободряюще улыбнулась Лизе и канула во мрак коридора. Дверь бесшумно закрылась.

Чудная она! Лиза откинула покрывало и забралась в постель. Простыни были волглыми и холодными, пропотевшая нижняя рубашка неприятно липла к телу – помыться бы, но уж ясно, что до утра не выйдет. А вот пить столько не стоило. Лиза еще покрутилась, поджимая ноги – и сдалась. В поместье Галицких нужный чулан располагался рядом с кухней. Свечу бы, но нету. Она тихонько выскользнула в коридор, постояла, позволяя глазам привыкнуть ко мраку, и по застилающим пол дорожкам шагнула к лестнице.

Внизу лестницы ее ждали. Это чувствовалось по сгустившему мраку, словно там, у последней ступени было что-то темнее, чем сама темнота. По напряженному, точно звенящему от затаенного нетерпения воздуху. По неуловимому шевелению.

Лиза замерла, не дыша, а потом бесшумно выпустила воздух через нос, подлаживаясь под дыхание того, кто караулил ее во мраке. Вдох, выдох, вдох, выдох… пульс участился, ей стало жарко. Продолжая дышать – вдох, выдох… она мягко, шажочек за шажочком отступила назад. Ладонь легла на дверь – медленно, не давая открывающейся створке колыхнуть воздух, Лиза нажала. Не торопиться, только не торопиться… Что там Оленька говорила про петли? Юрко, как змейка, девочка скользнула обратно в спальню и также неслышно прикрыла дверь за собой. Придержала ее коленом… и потянулась к своему сундуку…

Лестница заскрипела: тот, внизу, устал ждать. Он не производил шума, но прижатые к половицам босые ноги чувствовали робкую дрожь ступеней под навалившимся на них огромным телом. Шшшур… шшшур… кто-то скользнул мягким боком по шелковой обивке стен. Скрип… шшшур… Почти бесшумные шаги прошлись по коридору… и остановились точно у ее двери.

Лиза сидела на кровати и пристально глядела на дверь, чувствуя, как позади той ворочается нечто огромное, едва умещающееся в узком коридоре. Дверная ручка чуть слышно скрипнула… и медленно начала опускаться. Ниже… ниже… еще ниже… Тот, за дверью, надавил на створку… и замер, явно не ожидав, что дверь не откроется.

Шшшур… С другой стороны надавили на створку: сперва мягко, стараясь не производить лишнего шума, потом дерево затрещало и принялось выгибаться под давящей на него силой. Скриип… Хрясь! Створка прогнулась, отходя от косяка и в комнату дохнуло острым запахом слежавшейся шерсти и тухлого мяса из звериной пасти. В открывшуюся щель просунулся кривой коготь на мохнатой лапе…

И наткнулся прямо на лезвие воткнутого в косяк посеребренного ножа!

Фитилек в масляной лампе вспыхнул, как подпрыгнул! Из коридора донесся густой, обиженный рев, тяжелый топот – и то, что было за дверью, исчезло.

Лиза подошла к двери и провела ладонью по изодранному, будто деревья в лесу по весне, краю косяка. За дверью стояла нерушимая, затаившаяся тишина.

– И ведь никто на вой не выглянул. – задумчиво сказала она. – Привыкли, сдается. – прижала дверь плотнее, вогнала нож поглубже и нырнула под кровать в поисках ночной вазы, а то ведь конфуз может приключится, не чета всяким татям коридорным!

Солнечный луч прыгнул в неприкрытое шторами окно, заставив спящую девочку сморщить нос и громко чихнуть. Лиза села в постели, огляделась. В утреннем свете комната выглядела изрядно хуже, нежели при тусклом огоньке ночника: узор шелковых кресел затерт, зеркало туалетного столика с отбитым уголком, таз для умывания облуплен. И воды в кувшине как не было, так и нет. Сброшенное ночью дорожное платье лежит на кресле, на башмаках валики грязи – горничные не удостоили приезжую своим вниманием.

– Богатая наследница. – вспоминая вчерашний разговор, иронично пробормотала Лиза и полезла в сундук за платяной щеткой. Ухаживать за собой ей не привыкать, в прежнем доме прислуга тоже не баловала вниманием, но с мытьем надо на что-то решаться – даже у прежних опекунов ей не приходилось мучиться грязной. Лиза оделась и взяв пустой кувшин в одну руку и отнюдь не пустую ночную вазой в другую, направилась вон из комнаты.

– Прыг-скок, на мосток, под ракитовый кусток…

– Тише, барышня, убьетесь!

Оленька скакала по коридору, играя в невидимые классы – перепуганная горничная вжалась в стену, ловя закачавшуюся на постаменте статуэтку.

– Ты уже встала! Так идем же завтра… кать. – подскочившая Оленька замерла на одной ножке и широко распахнутыми голубыми глазами уставилась сперва на кувшин… потом на вазу. Лиза подавила неуместное желание спрятать ночную вазу за спину – конфуз мог выйти еще пуще.

Оленька медленно опустила ногу…

– Одарка! Подойдите сюда. – голос девочки стал ледяным, а наивная голубизна глаз вдруг обернулась сталью.

– Да, барышня. – очевидно насторожившаяся горничная подскочила – и тоже уставилась на горшок и кувшин. – Что барышне Ольге Вадимовне угодно?

Оленька перевела взгляд на горничную – молча.

– Э-э… барышня… – горничная переступила с ноги на ногу, глаза ее заметались – на саму Лизу она старалась не смотреть. – Распоряжения не было…

– Распоряжения не было на что? – все также холодно и отчужденно спросила Оленька. – Тетушкиным попечением вы посещали женские образовательные курсы – и не способны прибавить одного человека?

Горничная покраснела, побледнела, подхватила из рук Лизы оба сосуда и торопливой побежкой попыталась устремиться прочь, лишь прошептав:

– Тетушка ожидает к завтраку, барышня.

– Передадите ей наши извинения. – невозмутимо пропела Оленька. – Барышня Елизавета Григорьевна не может выйти к завтраку замарашкой.

– Тетушке вашей не понравится. – горничная не поднимала глаз.

– О да! – согласилась Оленька. – Мне так уж сейчас не нравится. Что подумают о нашем гостеприимстве и о порядках в доме?

«Бесприданница. – мысленно повторила Лиза. – Бесприданница, право же… Я никогда не сумею… так».

– Мне бы… помыться с дороги. – шепнула Лиза. Спасти горничную от гнева Оленьки было бы делом, несомненно, добрым, но… – «На доброту способны только светлые… чистые люди! Грязный человек на доброту не способен».

– Ванна уже набрана, верно? – безмятежно объявила Оленька. Горничная и вовсе переменилась в лице, кажется, хотела возразить, но сочла за благо промолчать. – Принесите Елизавете Григорьевне смену одежды…

– У меня только зимнее платье осталось. – шепнула Лиза.

– Значит, почистите это. – кивнула Оленька.

– Я уже… – начала Лиза, но горничная умчалась, видно, боясь получить от Оленьки еще поручение.

– Пойдем, я тебя провожу. Надо бы баню истопить, но это дело небыстрое, до завтрака не управимся. – солидно пояснила Оленька и поскакала вниз по ступенькам на одной ножке. Ее ночная стремительная бесшумность исчезла, наоборот, казалось, Оленька старается производить как можно больше шума.

Как Лиза и думала, здешняя ванна оказалась рядом с кухней. Лиза даже не сомневалась, что еще покачивающая в чугунной, на «лапах» ванне вода была нагрета для забот кухонных и спешно вылита в ванну только по приказу Оленьки. Ну и пусть! Греча сверху не плавает, и ладно! Лиза торопливо содрала с себя платье, белье и чуть не рухнула в воду, принявшись отдраивать кожу до красноты жесткой мочалкой.

Долго сидеть она не стала, но горничные управились еще быстрей: ее уже поджидало платье, не только вычищенное много лучше, чем удавалось самой Лизе, но и с подшитыми кружевным воротничком и манжетами, хоть чуть-чуть оживляющими тусклую коричневую ткань, чьим единственным достоинством было, как говаривала фройляйн – Zweckdienlichkeit[21]. Хотя рядом с Оленькой в коротеньком розовом платьице, Лиза все едино смотрелась блекло. Да и ладно, все равно воротничок очень, очень мил!

– Я тебя жду! – звонко выпалила Оленька, и потянула ее к столовой.

Только у лестницы они остановились – Лиза просто застыла как вкопанная, не сводя глаз с занимающего всю стену портрета. Зеленоглазая и черноволосая гордая красавица в бархатной амазонке небрежно поглаживала стройного гончака с узкой хищной мордой. Рядом и чуть позади замерла нежная белокурая девушка, напоминающая Оленьку.

– Вы похожи! – глянув на красавиц на портрете, а потом друг на друга хором сказали девушки.

– Верно, это тетушка и маменька! А это вот Кусай! – она показала на гончака и вдруг загрустила. – Такой добрый был, такой умный! Прошлым годом помер. Всегда с тетушкой был, говорят, с самого ее детства.

– Собаки столько не живут. – Покачала головой Лиза.

– Уж не знаю… Ну, пойдем же! – Оленька сама распахнула двери утренней столовой. – А вот и мы! Тетушка… Маменька… – пара реверансов, от которых подпрыгнул пышный синий бант в белокурых волосах, и девочка помчалась к своему месту за столом.

– Наконец-то! – проворчала генеральша. – Здорова ты намываться, душа моя! Ну, вели Одарке, чтоб подавала самовар! А ты что встала, матушка, садись, вон туда, рядом с Владимиром Федоровичем!

Не поднимающая глаз Лиза скользнула на место рядом с тем самым здоровым и лохматым молодым человеком, что видела вчера. Юноша даже не шевельнулся, чтобы отодвинуть ей кресло, наоборот, одарил Лизу презрительным взглядом:

– С голоду помереть можно, пока всякие бездельные девчонки прохлаждаются! – вроде бы себе под нос, но довольно громко проворчал он.

– Сей лишенный всяческих манер молодой человек – господин Бероев, ученик 4-го класса реального училища[22]. – вмешалась Оленькина мама. – Ну что же вы, Владимир Федорович, предложите своей соседке калачей или варенья!

– Чего это я должен ей предлагать? Руки есть, сама возьмет. – утыкаясь в свою чашку проворчал тот, да еще и спрятал руки под столом, точно боялся, что его заставят.

Только Лиза все равно успела увидеть обмотанные бинтом пальцы. Алые пятна проступали на повязке, словно рана продолжала кровоточить, не желая заживать. Не ночью ли порезался: острым-преострым ножом с серебром?

– Даже для вас, Владимир Федорович, это уж слишком. – возмущенно фыркнула Оленькина матушка.

– Не ругай его, мать моя! Еще господин Чернышевский[23] писал, что все эти целования рук да подавания не любезность вовсе, а унижение женщины мужчиной. Будто мы и впрямь так беспомощны, что и калача ко рту не донесем. – генеральша внимательно проследила как горничная наливает ей чаю – и впрямь взяла калач. И взяла, и донесла.

– Ну я-то никого унижать не собираюсь! Бери калач, Лизонька!

– Спасибо. – тонкая струя чая полилась в чашку. Лиза поднесла ко рту, снова покосилась на своего соседа… и наткнулась взглядом на пристальный, полный откровенной ненависти взгляд желтых звериных глаз. Не скрываясь, уставилась на него в ответ.

– Да что ж! – парень странно рыкнул, вскочил – и вдруг толкнул стол и ринулся вон из столовой, опрокинув Лизину чашку ей на платье.

– Ну что ты скажешь! – охнула генеральша… и в ее устремленных на чашку глазах было откровенное сожаление.

О чае жалеет? Или вовсе не о чае? Лиза украдкой провела по мокрому пятну ладонью. А ведь в этот раз она ничего не почувствовала.

– Не обращай внимания, Лизочка. – Оленькина матушка протянула ей салфетку. – Юноши бывают такие несдержанные, особенно когда смущаются. Все едино тебе надо новых платьев заказать, и форму гимназическую, и передник. Агафьюшка, Лизочка ведь в Мариинскую гимназию пойдет, вместе с Оленькой?

– Ой, тетушка, а можно, мы прямо сейчас к портнихе поедем, а то у Лизы совсем сменных платьев нет?

– Никуда она не пойдет! – вдруг рявкнула старая генеральша, отрывая взгляд от пустой Лизиной чашки. Окинула мрачным, налитым кровью взглядом стол и ошарашенных сотрапезников, подышала тяжело и наконец прогудела. – В Мариинскую не пойдет! Никто из нашего семейства более в сем заведении обучаться не станет!

– Но… Агафьюшка, это же лучшая гимназия города! Ты сама ее создавала!

– Была лучшая! Или не слыхала, с чем меня давеча губернский предводитель навещал? Не желает дворянство наше, дабы рядом с их дочерьми учились представители иных сословий, а посему со следующего года останутся там только дворянки! Ну, ужо я им покажу! – палка генеральши гневно ударила в пол.

– Я… я дворянка! – вскинулась Лиза. В семействе Галицких в ее происхождении сомневались все, кому не лень, и здесь тоже? Но уж генеральша должна бы знать!

– И что же?

Лиза снова очутилась под яростным взглядом генеральши.

– Судьба других девочек, талантливых, умненьких, которые не смогут учиться только лишь потому, что их родители не занесены в родовые книги, тебе безразлична?

– Простите, ваше превосходительство. – привычно отступила Лиза. Не говорить же, что она этих девочек не знает, а потому и беспокоиться об их судьбе никак не может?

– И вот ей все оставить? – глухо вопросила Агата Тимофеевна и поднялась, опираясь на палку, из похожего на трон кресла – грузная, тяжеловесная, рассерженная. – Из дома чтоб ни ногой! Без того слишком много народу тебя видело… – она сглотнула и торопливо добавила. – …такой вот неприбранной.

– Тетушка, неужели вы запрете нас дома? – звонко спросила бесстрашная Оленька.

– Хотите гулять, вон, сад есть. – не глядя на девочек, буркнула генеральша и в черных крыльях развевающейся кружевной накидки ринулась прочь.

– Лизонька, детка… Твоя тетушка – очень хорошая женщина! Идите погуляйте, дети! – опять чуть не плача, выдавила Оленькина матушка и ринулась следом за генеральшей. – Агата!

– Тетушка и вправду хороший человек. – они брели по мощеной дорожке меж старыми липами. – В здешних краях… не слишком хорошо живется. Только и названия, что губернский город, а так… недаром южной Сибирью зовут. Пушкин вот в ссылке был, в 20-м году. Сказывают, даже в чувствах нежных тетушке признавался, а она его отвергла, от того и заболел, еле выходили! – Оленька гордо задрала носик, покосилась на готовую прыснуть от смеху Лизу и смутилась. – Мне так рассказывали. Что я сама видела… – она таинственно понизила голос. – Минувшего года, когда… – она огляделась. – Когда Государя Императора убили. Так говорили, что евреи его убили и что надобно их бить.

Лиза поглядела на него изумленно:

– Но я же сама читала в газетах! Среди убийц вашего… нашего императора… – неуверенно исправилась она. Она же теперь живет здесь, наверное, и император для нее теперь тоже здешний. – Была только одна еврейка, да еще и… в деликатном положении, так что сама никаких бомб не кидала. А остальные русские, и даже дворяне, вот как госпожа Перовская или… Гриневцкий. – она совсем понизила голос при имени убийцы государя Александра. – А у господина Кибальчича отец и вовсе священник.

– Ну не думаешь же ты, что здешние приказчики пойдут бить дворян или священников. – хмыкнула Оленька. – Конечно же, они стали бить евреев! Мы тогда мимо ехали, так страшно, Лизонька! – голос ее стал почти неслышен. – С гирями весовыми, с ножами разделочными… Глаза… И лица! Будто не у людей лица, будто хари какие! – она зажмурилась и потрясла головой, отгоняя воспоминание. – Но тетушка! Она как выскочит из кареты, как грянет палкой в мостовую! И они все… ушли. – Оленька покосилась на подругу, верят ли ей и уж совсем тихо добавила. – Еще б не ушли, тетушка тогда такая была… такая… Они до самых своих лавок бежали, а потом дней пять на улицу носа не казали. Сам губернатор тогда к ней приезжал, долго они в кабинете разговаривали. К тетушке часто люди приезжают, поговорят-поговорят, а потом то школу в городе выстроят, то больницу, а то курсы какие откроют. В земство когда выбирают, всегда с тетушкой советуются.

– Почему она не дает строить мост? – спросила Лиза.

– Почему же не дает? – фальшиво удивилась Оленька. – Просто… не одобряет. Говорит, от заводов только хуже будет: так только помещики крестьян эксплуатируют, а так еще заводчики рабочих будут. Тетушка, она за равенство людей, как французские социалисты.

Лиза улыбнулась: будто она не видела, как вчера на генеральшу косились, словно ожидая от нее дозволения.

– А может, она из-за проклятья. – заметив улыбку, сдалась Оленька. – Наводнение же будет. Чтоб не смыло. А когда схлынет, дозволит, и вся их строительная машинерия ломаться перестанет. И людям на строительстве перестанет всякое мерещиться и разбегаться они також перестанут. – Оленька еще подумала и вздохнула. – Хотя навряд. Уж если тетушка чего невзлюбила… – она развела руками.

«Меня, например, – подумала Лиза. – А машинерия, выходит, ломается».

– Я люблю всякую машинерию. – стеснительно призналась Лиза. – Электрическая конка – так здорово! Я один раз каталась! И мосты мне нравятся, особенно железные, они такие… красивые. И… и заводы мне тоже нравятся!

– Заводы? Фи! От них же дым! – возмутилась Оленька.

– И что, что дым? – запальчиво возразила Лиза. – Зато сколько там всего интересного! Я бы хотела… только не смейся! И не рассказывай никому! Это… самая моя большая тайна!

– Клянусь! – Оленька со всей серьезностью прижала руку к сердцу.

– Я бы хотела… – Лиза перешла на шепот. – Инженером стать! Или паровозным машинистом!

– Нет! – Оленька испуганно отпрянула. – Машинистом еще ладно, мы же дети, нам всякие мечты дозволены, но инженером… Барышне!

– Барышне, – уныло повторила Лиза. – Такого равенства, чтоб барышням инженерами быть, даже французские социалисты не придумали.

– Много ты в социализме понимаешь, ты… ты девчонка! – выпалил хриплый голос, кусты сирени раздвинулись и оттуда выглянул реалист Бероев. – В ваших куриных мозгах только балы да туалеты, да горничных по щекам хлестать!

– Как вы можете, Владимир! Разве Лиза давала вам повод? Она сегодня и вовсе сама платье себе чистила, и туфли, хотя Одарке за это жалованье платят! – рывком отодвигая Лизу себе за спину, запальчиво выкрикнула Оленька.

– Подумаешь! Велика заслуга, самой себе платье чистить, когда на прислугу денег нет! А вот как появится, так и начнется!

– Вы обвиняете меня одновременно и в бедности… и богатом самодурстве? – аккуратно отстраняя Оленьку, спросила Лиза.

– Я обвиняю тебя в том, что ты вовсе сюда приехала! – он надвинулся вдруг близко-близко. – Кому ты тут нужна? Только мешаешь! Надо было мне все ж тебя… – он стиснул кулаки. – Чтоб бежала отсюда куда глаза глядят, да Агату Тимофеевну не расстраивала да от дела нашего не отвелкала!

Лиза чуть прикрыла веки: выходит, ночью ее рассчитывали напугать. Вот только знала ли об этом тетушка?

Размышления прервал протяжный, страдальческий крик. Детский крик. Лиза повернула голову…

– Ты гляди на меня, когда я с тобой разговариваю – так, вроде, по вашим хорошим манерам положено?

Крик повторился снова. Лиза сорвалась с места и кинулась бежать.

Сад был огромен, какого не могло быть в замощенном булыжником и застроенном домами и соборами Лемберге. Господская часть с цветниками и беседкой сменилась огородами, а за теми уж виднелись амбары – оттуда и несся пронзительный жалобный крик.

Кричал не ребенок. Кричала коза. Некрупная козочка лежала на земле рядом с распахнутыми дверями конюшни: видно было, как в стойлах переступают копытами встревоженные лошади. Козочка слабо подергивала стройными ножками, пытаясь подняться, и тут же снова валилась наземь. Вокруг, беспомощно опустив руки, стояли люди.

– Не разродится! – тихим и напряженным голосом говорила Одарка. – Я уж и так, и эдак, никак не дистану цих козлят!

– Мучается животная. Чего уж тут поделаешь. – глухо сказал ражий конюх и потянул из-за голенища нож.

Толстая кухарка тихо заплакала:

– Уж какая козочка была, как звездочка ясная!

Мужик ухватил козу за рога… Козочка выгнула шею, глядя на своего убийцу мутными от невыносимой боли глазами. Конюх горестно вздохнул… и потянулся лезвием к ее горлу.

– Стой! – тонкая, но сильная девчоночья рука ухватила его за запястье.

– Панночка Лизавета? – мужик обернулся.

Все уже знают, кто она такая, хоть и делают вид, что она навроде привидения в усадьбе.

– Воды принесите, и водки. Или самогонки. – едва подобрав платье, она бросилась рядом с козочкой на колени.

– Разве можно – панночке-от? – испуганно пролепетала кухарка.

– Исполнять! – рявкнула Лиза и дворню как ветром сдуло.

Первой вернулась Одарка – рядом с Лизой, заливая колодезной водой распростертый в пыли подол, плюхнулась полная бадейка.

– Вода моя водица, всех болящих сестрица, смой-сполощи все боли и хвори… – едва шевеля губами, чтоб дворня не услышала, что она бормочет, Лиза принялась обмывать тяжко дышащую козочку, каждый раз встряхивая кистями, будто сбрасывая с них расползающуюся по пальцам густую черноту. Раз, другой, третий… Черные, похожие на змей, струи извивались в бадье. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Коза снова слабо мемекнула, приоткрыла глаза… и доверчиво потянулась к Лизиным рукам.

– Сейчас, моя красавица, сейчас, милая, не бойся, я тебе помогу. Лейте! – Лиза подставила руки.

– Чего лить, панночка? – растерянно спросил конюх.

Рядом раздался досадливый возглас, короткий шум – и на руки ей полилась остро пахнущая сивухой жидкость.

– Гора з горою сходится, човен з човном сощепляется, йшла Матерь Божья через поле, несла золоти ключи в приполе… – заговор помогал роженицам, но… разве коза не такая же мама? Может, и не такая же… а все едино! – Держите ее! – крикнула Лиза и не глядя, кто там навалился на бьющуюся на земле козу, запустила руки в воспаленное, дурно пахнущее чрево. Коза снова страшно, дико закричала… – Козлятам-ребятам ворота видкрывати… – перекрывая ее вопль, уже в полный голос зачастила Лиза – поздно скрываться-то! – …На руки брати. Пора-поросла трава, дав пору, як пращура, аминь!

Еще бы Одарка могла тут помочь! Козочка была еще слишком молоденькой, а у Одарки слишком крупные руки! Тонкая девичья кисть скользнула внутрь, во влажное и кровавое, вытянутые пальцы коснулись мягкой шерсти, вот, кажется, попалось крохотное копытце. Помогая второй рукой, Лиза потянула… клубок вывалился на землю и стало ясно, почему козочка не могла окотиться. Козлят было трое – чудовищно переплетенных друг с другом, обвитых нитями пуповины, с жалко завернутыми головенками. Мертвых. Над ними, тая в воздухе, еще слабо клубились золотые нити уходящей жизни. Лишь один козленок слабо, едва заметно дрогнул под Лизиной рукой.

«Да неужто ж я зря старалась!» – яркая как свет, острая как боль, отчаянная ярость ударила в голову, волной прокатилась по всему телу… и Лиза вдруг сгребла эти распадающиеся золотистые нити в горсть, со всей силы швырнув в козленка:

– Живи, меха пучок! – выкрикнула она: золотые нити брызнули с ее пальцев, впитываясь в маленькое беленькое тельце… и принялись снова вытекать из козленка как из сосуда с трещиной. – Не смей помирать! Не дозволяю! – она мгновенным движением освободила козленка от стягивающей горло пуповины и стиснула крохотное бессильное тельце меж ладонями, не давая золотистым лучами покинуть его.

Резко и сильно затошнило, повело голову, стоящая на коленях девушка пошатнулась, едва не падая – и страшная черная воронка распахнулась перед ней, затягивая, как в омут.

Еще пара ладоней легла поверх ее рук, вцепилась – не вырвешься, даже если и захочешь, и знакомый голос зачастил:

– Силой моей укрепляйся, Словом мои залышайся, я тебе ключ, я тебе замок, ангеловыми крылами, Божьим велением, всех святых дозволением – пребудь со мной!

Между сцепленными руками двух девчонок полыхнуло светом – золотым и зеленым. Заиграло лучами меж сплетенными пальцами и погасло, точно впитываясь в козлиную шкурку. Козленочек дрогнул ножками, приподнял слепую головку и едва слышно мемекнул.

– Ты – ведьма! – глядя друг на друга поверх соединенных рук одними губами выдохнули Лиза и Оленька.

Протяжным блеянием на голос своего козленка откликнулась коза-мать.

– Все-все-все, уже все! Радость-то какая, жизнь в дом, счастье в дом! – засуетилась кухарка, ловко извлекая козленка из рук Лизы. Щелкнули здоровенные металлические ножницы, обрезая пуповину. – Козочка, как есть козочка! А ладная какая! – кухарка освободила от слизи нос и рот новорожденной козочки и отерла ее пучком соломы. Конюх подхватил козу-мать и понес ее на солому.

– Манжеты испортили, панночка! – всплеснула руками Одарка. – Ну да ничего, уж я их отстираю, отпарю, будут как новенькие, а панночке пока другие подошью!

Все еще продолжая держаться сцепленными пальцами, Лиза и Оленька поднялись на ноги… Тяжелый взгляд уперся Лизе в затылок. Она обернулась.

Генеральша стояла на дорожке и глядела на нее. За спиной, судорожно комкая платочек, застыла Оленькина матушка, Владимир глядел поверх другого плеча генеральши и глаза у него были совсем безумные и ярко-ярко желтые.

– Ты видела? – оборачиваясь к Оленькиной матушке, страшно прошипела генеральша. – Видела? А мой Кусай умер! Умер! – она повернулась и пошла прочь, со всей силы впечатывая трость в песок дорожки.

Лиза шагнула следом… остановилась… снова сделала шаг…

– Вы приходите, панночка! – подкладывая новорожденную козочку к сосцам мамы-козы, сказал конюх. – Ваша козочка вас ждать будет.

– Моя? – недоверчиво спросила Лиза.

– Чья ж еще! – ухмыльнулся конюх. – После такого кто ж отымет.

– Козу вам жалко! А о людях вовсе не думаете! – вдруг выпалил Владимир и кинулся за генеральшей.

Дом казался пустым, как вымершим. Дом словно затаился. Ждал. Лиза зябко повела плечами: ни весеннее тепло, ни слишком плотное платье не могли избавить ее от ощущения вкрадчивого холода, медленно, постепенно заставляющего неметь ноги, доползающего до колен, леденящего кончики пальцев… Танг! Танг! Танг! В тишине каблуки башмаков стучали звучно и гулко, так что хотелось идти на цыпочках: она и пошла. Неслышно ступая по ковровой дорожке лестницы взлетела в свою комнату и упала в кресло. Задумчиво поглядела на так и не разобранный толком сундук: пожалуй, разумным было бы бежать отсюда… но куда? Никто из опекунов ее не желает – шляхтичам Галицким она в тягость, а тетушка… ее превосходительство сразу невзлюбила. Остаются сиротский приют или нищенство на дорогах.

Дверь как всегда бесшумно распахнулась, и внутрь скользнула Оленька, опять груженая корзинкой и бутылкой.

– Бежать думаешь? – проницательный взгляд голубых глаз уперся в Лизу и сундук. – А козочка?

– Что… козочка? – неуверенно переспросила Лиза – одно лишь упоминание о маленьком живом комочке с удивительно нежной беленькой мордочкой пронзило душу болью. Мысль о том, что козочку придется оставить казалась… чудовищной. На время то еще ладно, но насовсем? Ужас какой!

– Вдруг она у тебя теперь как тетушкин Кусай? Она ведь чуть не умерла сама, когда он умер!

– Колдовать тебя кто учил, тетушка? – не глядя на Оленьку, спросила Лиза.

– Матушка. У нас в семействе это наследственное. – усмехнулась та.

– А говоришь: бесприданница. – тоже усмехнулась Лиза. – Меня вот кухарка наша, после матушкиной смерти. – и замолчала. Не рассказывать же, что старая русинка ее просто пожалела, после того как тетушка Беата в очередной раз… пошутила. Кабы не та наука, неизвестно, что бы за четыре года, проведенные без матушки, сталось. – А потом фройляйн… тоже. – то-то она удивилась, когда обнаружила, что фройляйн тоже ведьма, хоть и слабенькая. Потом даже и огорчалась немного: уроки колдовства с фройляйн мало чем отличались от занятий географией или литературой. Тетрадки, и те пришлось для них сшить! – А теперь вы тут… Сдается, ведьмы повсюду.

– Не так уж нас и много. Просто тянемся друг к другу. Ладить – не всегда ладим, но находить друг друга – всегда находим. – пояснила Оленька. – Я опять на кухню бегала: ты ж снова за завтраком ничего не пила и не ела. Квас! Матушка сама делает! – с гордостью объявила она.

Есть и пить снова хотелось: слабость поселилась, казалось, даже в костях, словно спасенная козочка вытянула все силы. Лиза провела языком по пересохшим губам и приникла к бутыли. Кисловатая, пахнущая ржаным хлебом жидкость коснулась языка, Лиза глотнула раз, другой… Слабость не проходила, стала кружиться голова, а потом и бутыль оказалась слишком тяжела для ослабевших пальцев и выскользнула, обливая теперь уж квасом многострадальный подол.

«Теперь платье не отчистить». – мысли в голове ворочались лениво, и словно перекатывались как… как гири в пустой бочке, оттягивая голову назад.

– Лиза? Лиза, ты что? – голос Оленьки казался гулким-гулким, будто та кричала внутри колокола.

Дверь распахнулась и сквозь наползающую муть Лиза увидела высокую и широкую фигуру в черной вдовьей шали и с палкой, и услышала отчаянный крик Оленьки:

– Как вы могли? Матушка, тетушка… Как вы могли?!

И наступила тьма.

Развеивалась она долго-долго. Лиза плыла в этой темноте, словно со стороны глядя, как мрак обволакивает ее, скользит по лицу, черными нитями стекает с рук, а вокруг ног оборачивается бинтами. Что-то стучало и скрежетало: стук-стук-стук, бух-бух-бух… Потом загрохотало страшно, невольно заставляя вздрогнуть и застонать, а тьма стала колючей как грубая шерсть, из которой ей обычно шили зимние платья. «Кусалось» везде: грудь, и плечи, и спина, только ноги по-прежнему ничего не чувствовали. Тьма осталась, только теперь переодетая в кружевную, какой у нее отродясь не было, ночную сорочку Лиза лежала на простынях, укрытая тяжелой периной, под которой было невыносимо жарко… и ног не чувствовала все едино.

Снова грохотнуло: остро и сильно запахло дождем.

– Открывай уж глаза, детка, я все равно вижу, что ты очнулась.

В комнате и впрямь было темно, лишь тонкий фитилек ночника развеивал густой мрак. Сама она лежала в постели, а в кресле восседала темная фигура. Вторая такая же, больше похожая на глыбу мрака, прислонилась к стене. Та, что в кресле, подалась вперед, и в отсветах фитиля Лиза увидела лицо Оленькиной матушки. Она опустила платок в таз, и принялась обтирать Лизе лицо и шею:

– Если что нужно, скажи.

Лиза попыталась шевельнуть губами – те слушались плохо, распухший язык едва помещался во рту, а главное – путались мысли. Ей надо было что-то сказать… спросить… только как называются вот эти, неподвижные, под одеялом?

– Ноги… – наконец простонала Лиза.

Рука на ее лице дрогнула, струйка воды от слишком сильно стиснутой ткани потекла по щеке, но Оленькина мама тут же подобрала ее краешком платка:

– Прости, Лизочка, я такая неловкая! Ноги, да, ноги… – она убрала платок от Лизиного лица и тяжко вздохнула. – Лучше будет, ежели я тебе сразу правду скажу.

За окном снова громыхнуло, блеснула молния, а запах дождя стал таким ярким, что Лиза невольно раздула ноздри. Майская гроза идет. В Лемберге она правдами-неправдами выбиралась за город и обязательно бегала босиком по траве под майским дождем. Потом ей попадало, но она все равно бегала.

– Твои ноги… Некоторое время тебе придется обойтись… без ног.

Без ног? Что это значит? Лиза попыталась согнуть колени – не получилось. Она протянула руку под одеялом и принялась судорожно ощупывать – ноги были, никуда не делись, но под руками ощущались как… куски старой кожи. Она изо всех сил ущипнула себя за бедро – и ничего не почувствовала.

– Не бойся. Это не навсегда. – сказала внимательно наблюдающая за ней Оленькина матушка. – Только… на какое-то время.

– По… чему? – насилуя непослушные губы, выдавила Лиза.

– Ты должна быть живая… а потом даже и здоровая. Чтобы однажды выйти замуж и народить девочку. – Оленькина матушка улыбнулась ласковой дрожащей улыбкой. – Такую же чернявую и зеленоглазую, как вы с Агатой. Род прерваться не должен. Но и на остров ты попасть не должна.

Лиза даже хотела спросить, что за остров, но было так сложно собрать и слова, и мысли. Впрочем, одна мысль все же была так сильна, что ей снова удалось выдавить:

– Оленька…

– Ольга сделает, что ей велено! – жестко отрезала Оленькина матушка, вставая. – Это тебе больше не понадобится! – она подняла какой-то мешок… Лизе пришлось напрячь глаза, чтоб сквозь расплывающуюся вокруг муть разглядеть свой кошель со снадобьями. – И это тоже! – к кошелю добавилась тонюсенькая стопочка банковских билетов. Сдается, ее сундук наконец разобрали. – Тебе ни о чем не придется беспокоиться, детка! Найдем женщину, не болтливую, которая станет присматривать за тобой. А пока – совсем недолго! – Владимир покараулит.

Из угла донесся тихий смех, и вторая тень качнулась:

– Присмотрю. Уж она-то у меня не вырвется, не то, что ее коза!

Лиза и не думала, что может быть так больно: беленькая мордочка… крохотные копытца…

– Где…

– Кто ж ее знает? – сверкнувшая молния озарила насмешливо усмехающегося здоровяка. – Сварили уж, небось. Конюх и сварил: молодая козлятина вку-усная!

– Владимир! – резко прикрикнула Оленькина матушка.

– Что я тебе… сделала? – страшным усилием заставляя свой голос звучать, прохрипела Лиза.

– Ты? Ничего. И не сделаешь ничего. – его желтые глазищи светились в сумраке как два фонаря. – А она может моих товарищей от Сибири освободить! И сделает! Она обещала! А ты только мешаешь нашему святому делу! Значит, тебя не должно быть! – в голосе его зазвучало глубокое презрение. – Ты б их освобождать не стала!

Лиза собралась с силами, чтобы выдавить целую, большую фразу:

– Коли они похожи на тебя – нет!

– Ах ты ж! – он замахнулся.

– Владимир! – голос Оленькиной матушки хлестнул как удар бича.

Парень рыкнул сквозь зубы и отступил.

– Видя ваше поведение, я вынуждена полностью согласиться с Лизой. – теперь леденящее презрение переполняло слова Оленькиной матушки. – Ваших товарищей Агата Тимофеевна освободит, они не виноваты, что вы… такой. Но я буду настаивать, чтобы вы, милостивый государь, как можно скорее покинули наш дом! А теперь извольте выйти вон, здесь девичья спальня, а не проходной двор!

– Я караулить должон. – угрюмо пробурчал Владимир.

– Вот за дверью и будете караулить! – приказала Оленькина матушка. – Или вы желаете со мной поспорить? – голос ее звучал… опасно.

Владимир рыкнул… рванул дверь, едва не выдернув ручку, и вывалился в коридор, на прощанье шарахнув об косяк так, что створку перекосило. Грохоту двери ответил раскатистый удар грома. Кап… кап… Пока еще редкие капли дождя забарабанили по крыше.

– Эк громыхает! Красота! – покачала головой Оленькина матушка и поправила у Лизы под головой подушку. – Будет наводнение, как не быть. С проклятьями не шутят. Прости, но мне надобно отлучиться. – она потянулась закрыть окно.

– Неет! – простонала Лиза.

– Дождем зальет. – озаботилась Оленькина матушка. – Да и ничем тебе то окно не поможет, поверь мне. – от двери она обернулась… чтоб увидеть слезинку, сбегающую по щеке девочки. – Не терзай себя, детка. – тихо прошептала она. – И без чаклунства люди живут: семью заведешь, детей, а не как Агата, когда и жизнь – не жизнь, а лишь служба, и судьба – не судьба, а лишь цель. Не понимаешь? Вот и хорошо, еще спасибо скажешь, что не понимаешь, от понимания этого – никакого счастья! – и она вышла.

Лиза еще полежала, вслушиваясь в усиливающийся дождь… потом медленно, рывками подняла руки, сжала пальцы, согнула локти. Худо-бедно руки слушались, зато ноги не шевелились совсем.

– По морю-океяну, по острову… – зашептала она. – Острову… Нет, не так… Золотые ворота, муравлена трава… – и снова остановилась. Вместо привычных и хорошо знакомых слов в голове царил сумбур: обрывки фраз всплывали и тут же гасли, как отлетевшие от костра искры. Лиза схватилась за виски, покрутила головой туда-сюда, точно в надежде, что это поможет. Не помогло вовсе.

Сквозь рокот дождя послышался шорох колес и топот копыт. Лиза уперлась руками в кровать и, подтаскивая непослушное тело, села. Окно было прямо над кроватью, и Лиза поняла, почему Оленькина матушка сказала, что оно не поможет. Окно, еще утром само обычное, было забрано решеткой.

– Мамочка, пожалуйста! Не делайте этого, мамочка! – под окном зазвенел жалобный голос Оленьки.

Сама не ожидавшая от себя такого Лиза уцепилась за железную спинку кровати, рывком подтянулась, волоча ноги за собой, навалилась на спинку грудью, и не обращая внимания на боль, приникла к окну.

У крыльца стояла коляска. Конюх в плотном плаще удерживал беспокоящуюся лошадь, а внизу пронзительно кричала Оленька:

– Не поеду! Не заставите, не заставите! Выпустите ее! Матушка! Тетушка! Пожалуйста!

– Извольте прекратить истерику, барышня! – раздался властный голос тетушки, но эта властность вовсе не подействовала на Оленьку.

– Матушка, прошу вас! Не позволяйте!

– Агата, умоляю! Не нужно! – откуда-то снизу, видно, с крыльца, донесся голос Оленькиной матушки.

– Чего не нужно? В Петербург ехать? В Смольном институте учиться? Сами еще мне спасибо скажете! Куда побежала? Да держите же эту оглашенную! Владимир!

В коридоре что-то грохнуло и послышался гулкий топот – Лизин страж покинул свой пост.

Руки Лизы дрогнули – и она рухнула вниз, на кровать, перекатилась… и с шумом свалилась на пол, стаскивая за собой перину. И поползла, подтягивая тяжелое, непослушное тело. Рывок, еще одни, вытянуть руки, согнуть в локтях, подтянуться…

Внизу продолжали топотать, зазвенело разбитое стекло…

– Попалась! – азартно закричал Владимир, пронзительно взвизгнула Оленька и голоса отдалились, перемещаясь из дома на крыльцо.

– Хотя бы подождем пока наводнение кончится! – умоляла Оленькина мама.

– Успеют! – резко ответила тетушка. – Подсаживай ее! А вам, барышня, никакие брыкания не помогут! Извольте вести себя прилично!

Привалившись к своему сундуку, Лиза сидела на полу. Она не видела, что творится у крыльца, но и так знала – сопротивляющуюся Оленьку запихивают в коляску. Оленька уедет – и никому ничего не расскажет, а расскажет – не поверят, если вовсе станут слушать. А станут – отпишут матушке и тетушке, а уж те расскажут о тягостных кошмарах, мучающих бедное дитя, наблюдавшее тяжкую болезнь подруги и родственницы, от каковой Оленьку и услали подальше. Болезнь любой доктор подтвердит. Ноги-то и впрямь не работают.

– Еще можно на память пожаловаться: не помню ни одного заклятья. – криво усмехнулась она.

– Верх подними… Ну, с Богом! – донеслось от парадного крыльца. Вожжи щелкнули и конские копыта захлюпали по залитой дождем дорожке.

– Не думала я, Агата, что ты натравишь своего зверя на мою дочь! – звонко прозвучало под самым окном.

В ответ рыкнули – не иначе как Владимир, успокаивающе забубнила тетушка.

Есть всего два выхода: смириться, принять случившееся, поверить Оленькиной матушке, что в конце концов Лизу отпустят, хоть она и лишится способности к чаклунству. Быть может, придется ждать год, а то и два, и… даже три, но все имеет свой конец, и ее заточение кончится, а там и впрямь – замужество, дети… Не почувствовала она, чтоб Оленькина матушка врала, а значит, если Лиза будет послушна, ей и жениха подыщут и приданное дадут. Чем не судьба для бедной родственницы? Или… Надо действовать сейчас, пока хоть физические силы еще есть, а смирения – нет и в помине.

Лиза откинула крышку сундука и нажала прячущуюся под крышкой дощечку. Она должна успеть в кровать прежде, чем вернется ее сторож – если она не ошибается на его счет, у Владимира должен быть изрядный слух.

– Ставни, все ставни надобно запереть, ось-ось учнется! – встревожено прокричала Одарка.

– Оленька, как же там Оленька! Я же говорила – обождать, а все ты! – откликнулась Оленькина матушка, опять успокаивающе забубнила тетушка, слышался тревожный топот и переругивания прислуги.

Заскрипели ступени под тяжелыми шагами, дверь распахнулась. Владимир бросил беглый взгляд на бледную, измученную девочку, судорожно вцепившуюся в спинку взбаламученной постели, усмехнулся многозначительно: мол, видала? Вот и знай, каково оно теперь будет! Быстро прошел к окну, перегнувшись через кровать, попробовал, плотно ли закрыты рамы. Оскалился еще раз, и вышел, захлопнув дверь. Его тяжелые шаги двинулись дальше по коридору, не иначе как проверяя и закрепляя иные ставни. Наконец он вернулся, по новой уж входить не стал и принялся устраиваться в коридоре – небось, кресло к ее дверям приволок, сторожить с удобством.

Лиза откинула перину и… медленно поднялась в воздух. Отнявшиеся ноги болтались бесполезным грузом, но сейчас это не имело значения. Она перетянула ночную рубаху поясом из сундука, привесила к нему мягкую сумочку, небрежно бросив в нее баночку полетной мази. И только тогда извлекла на свет Божий свою тайну тайн, настолько страшную и недозволенную, что именно для нее делался тайник в сундуке, а все остальное, что там хранилось, ехало уж так, попутным грузом. Потому что если кто узнает, увидит – позор падет и на ее голову, и на головы всего семейства и воспитателей! Ведь как можно, барышня из достойного семейства – да с pince-à-tige[24] в руках?

«Заклятий они меня лишили… Заклятья еще не всё!» – злорадно подумала Лиза, отверткой, даже на ее собственный взгляд странно выглядящей в девичьей руке, отжимая край рамы. Хотя если б любезная Агата Тимофеевна (не будет она больше звать ее ни тетушкой, ни ее превосходительством!) не озаботилась спутать заклятья в памяти, можно было б накинуть тишину, и не дожидаться удара грома, чтоб распахнуть окно. Громыхнуло, извилистая молния рассыпалась по острым пикам усадебной ограды, заставив Лизу заморгать, разгоняя цветные круги перед глазами. Сквозь прутья решетки в лицо швырнуло дождем. Лиза взлетала, ухватилась одной рукой за мокрые прутья, а вторую, с pince-à-tige, просунула меж ними. Раз уж не было ранее решеток на этом окне, поставить их, пока она лежала без чувств, можно было только одним способом – на винтах! Теперь лишь бы хватило сил да припрятанной загодя полетной мази: pince-à-tige захватил навершие болта и Лиза крутанула, вкладывая в рывок все свои силы.

Гром продолжал греметь, молнии вспыхивали, подсвечивая сумрак туч яркими сполохами. Непрерывные раскаты глушили ее слабое шебуршание и порой резкий скрежет металла о металл, когда инструмент срывался. Первый винт вышел легко – ставивший решетки конюх (а кто ж еще!) не слишком надсаждался, затягивая. Но когда Лиза выберется отсюда, ему сие отнюдь не поможет – если, конечно, то, что сказал Владимир про козочку, правда. Со вторым пришлось повозиться, винт отчаянно упирался, а когда вдруг враз, точно сдаваясь, провернулся, Лиза не успела его подхватить, и он булькнул, взметнув изрядный фонтан брызг. Девочка наконец посмотрела вниз – двор перед парадным крыльцом был залит водой, и казался озером, из которого торчали кусты роз вдоль утонувшей гравиевой дорожки.

Лиза фыркнула, стряхивая со лба выбившуюся из небрежно переплетенной косы прядь, напрочь мокрую то ли от дождя, то ли от пота! Опасливо обернулась, точно сторож мог расслышать ее неосторожное фырканье сквозь все нарастающий грохот дождя. Вода стояла стеной, ограда усадьбы растворилась за водной пеленой. Впервые Лиза подумала куда она денется ежели откроет решетку: обезножившая девочка, в мокрой насквозь ночной рубашке, без полушки денег… и снова фыркнула. Раз не имеется у нее возможности для подготовленного побега с переодеваниями, как в романах лорда Бульвер-Литтона[25], так и делать нечего, сбежим уж как Бог даст.

Она взлетела повыше, изогнулась в талии и принялась вывинчивать верхний винт.

Вот тут стало ясно, что здешние наводнения ничем иным как следствием проклятия быть не могли. Лиза услышала жуткий, утробный гул – и река вошла в город, словно где-то сломался держащий ее заслон. Река ринулась в улицы как вражеская армия. В свете бесчисленных молний, мерцающих рождественской иллюминацией, Лиза увидела встающую стену воды – грязно-пенная речная волна перепрыгнула ограду и ворвалась во двор. Девочка пронзительно вскрикнула, когда водный вал хлестнул ей в лицо, едва не сбросив с окна, и расплескался, залив дом чуть не до середины первого этажа. Вторая волна с грохотом врезалась в ворота, вышибая засов и корежа прутья, тараном ударила в стену усадьбы. Лиза завизжала, цепляясь за шатающуюся решетку. Под ее тяжестью решетка истошно заскрипела… и поехала вниз, удерживаясь на единственном уцелевшем верхнем винте. Повисла, краем перегораживая наполовину отрытое окно. В тот же миг Лиза почувствовала как тело ее потяжелело, и повисла, отчаянно цепляясь за прутья.

Снизу слышались тревоженные крики, за дверью раздался несомненно испуганный и оттого вовсе животный рык… и ее сторож распахнул створку, заглядывая к пленнице.

Очередная вспышка молнии заставила Владимира застыть как испуганную дневным светом сову. Сквозь плавающие перед глазами цветные пятна он видел только полоски прутьев решетки и… висящую прямо на них длинную белую фигуру.

«Повесилась! – ужасом стрельнуло в голове. – Как в тюрьмах вешаются, чтоб не выдать никого – голову сквозь решетку, шея – крак! И конец!» – и он бросился вперед, уже в прыжке понимая, что все не так, что проклятая девчонка вовсе не повесилась, а наоборот, неведомой силой сумела своротить решетку и собирается бежать! Как ей это удалось, Владимир не раздумывал, он просто сделал то, что делал всегда в случае опасности.

Прыгнувший к Лизе парень изменялся: спина его сгорбилась, руки и ноги согнулись и покрылись шерстью, под которой исчезли и штаны, и мундир реального училища, лицо вытянулось. Железная кровать хрустнула под тяжестью, когда молодой медведь прыгнул на нее, встал на дыбы. Жаркая смрадная пасть надвинулась на девушку, сверкнули зубы. Медведь замер, а потом с шумным вздохом опустился, так и стоя задними лапами на потрескивающей кровати, а передними опираясь на подоконник. Скосил глаз, пытаясь понять, что ж такое знакомое воткнулось ему прямо в ухо.

– Револьвер. – преодолевая сопротивление горла, выдавила Лиза и точно это могло что-то пояснить, добавила. – Гассера[26]. У лембергской тетушки прихватила: кто знает, что станется в дороге? Дернешься – нажму курок. Чуешь? – она дернула медведя за вмиг затянутую на шее мочальную петлю. – На тебе мой хомут и окроме меня, его никто не снимет. Ни тетушка, ни иная ведьма – никто. Понимаешь? – и глянув в разумные и наполненные ужасом глаза, оскалилась не хуже, чем он сам. – Вижу, понимаешь. Чем дольше под хомутом останешься, тем больше зверем будешь, пока совсем человечью суть не потеряешь. Станешь не за свободу народа радеть, а за малину на кусте, пока не пристрелят да шкуру у камина не положат. По мне, судьба не хуже той, что вы мне приготовили! А теперь замри! Вот так и стой!

Не осмеливаясь взреветь, медведь только глухо заворчал, когда девчонка вдруг вцепилась ему в загривок, повисла на шкуре всей тяжестью и… не отрывая револьверного дула от его башки… взгромоздилась на спину. Вот тут медведь не выдержал и рыкнул!

– Что, неловко? А мне вроде и ничего – я-то ног не чувствую! – свешивая ноги по бокам медведя, хмыкнула девчонка – и вдавила револьвер в ухо с такой силой, точно хотела достать до прячущегося за толстой черепной костью мозга. – А теперь вперед – пошел! – полыхнула новая молния, а pince-à-tige со всей силы стиснули второе медвежье ухо. Медведь взревел в полный голос от лютой боли и… ломанулся прямо в окно!

Хряпнуло, треснуло… Провисшая на одном винте решетка вздыбилась, и непрерывно ревущий от боли молодой медведь протиснулся в окно, волоча на себе визжащую девчонку, и рухнул в воду. Забил лапами…

– Пошел, пошел! – закричала Лиза, роняя pince-à-tige и отчаянно вцепляясь в обернутое вокруг толстой медвежьей шеи сухое мочало. Повисла, едва не сползая с мокрого медвежьего бока. Медведь побежал через двор, рассекая грудью воду и оскальзываясь лапами по размытому гравию дорожки – раскаты грома глушили его рев!

Они вырвались на улицу. Земля вовсе ушла у медведя из-под ног, он пошатнулся, забарахтался, макая всадницу в воду – и поплыл вместе с несущимся между домами бурным потоком воды, погрузившись по самые ноздри и мерно работая лапами.

Они проплыли мимо погрузившейся в воду глиняной хибары: обняв ногами трубу, на крыше сидела девчонка с кошкой на руках. Лизу и медведя что девчонка, что кошка проводили взглядами. Поток повернул и медведя вынесло на респектабельную улицу, застроенную доходными домами: в окнах третьего этажа изукрашенного гипсовыми херувимами особняка толпились люди – не иначе как там собрались все соседи с этажей нижних. Пыхтел самовар и невозмутимая горничная обносила «потопельцев» чаем.

– Маменька, маменька, глядите, девочка на медведе плывет!

Лиза с трудом повернула голову: рядом с ними на бурных волнах крутился круглый обеденный стол, а на нем, поджав ноги, сидела молодая дама с прижавшимися к ней двумя ребятишками.

– Чего только с этим прóклятым наводнением не увидишь. – хмыкнула дама и подгребая доской, принялась подгонять стол к окнам ближайшего особняка – оттуда, готовя веревки, уже свешивались местные жители. На Лизу и медведя поглядывали, но «причалить» не звали, видно, медведь смущал даже ко всему привыкших горожан.

– Бессоромница! Почитай, раздетая по улицам плаваешь, да еще на животном! – обругала ее устроившаяся среди спутанных корней огромного пня старушонка: сама она была в праздничном платке и шитой душегрее поверх платья, точно собиралась на наводнение как на праздник.

Сжимающая револьвер рука дрогнула. Лиза б не отказалась от чего потеплее ее ночного одеяния: мокрая рубашка облепила тело, а хлещущий дождь тек по лицу и волосам. Лиза дрожала от невыносимого холода. Она сбежала, но… что ей делать теперь? Попроситься в какой-нибудь дом – и что дальше? Наводнение кончится, и сердобольные хозяева вернут несчастное тяжко больное дитя его бедной доброй тетушке. Плыть? Куда, и долго ли она удержит револьвер?

Словно прочтя ее мысли, медведь торжествующе взревел… и начал поворачивать.

– Не смей! – Лиза попыталась ткнуть его дулом, но рук она уже почти не чувствовала, как и ног. – Ни за что хомут не сниму, и генеральша не заставит!

Медведь снова заревел: а куда ты денешься! Поднапрягся… и въехал боком в проносящуюся мимо афишную тумбу.

– А-а-а! – от толчка Лиза все же соскользнула в воду, повиснув только на обмотанном вокруг его шеи мочальном хомуте. Поток поволок ее, норовя оторвать от медведя – ухватиться за него второй рукой означало выпустить револьвер.

– Вот она! – раздался голос, который она узнала бы из тысячи. Из-за угла высотного, аж в четыре этажа, здания с ротондой вымахнула гребная лодка, оснащенная по всем правилам Санкт-Петербургского речного яхт-клуба, и разрезая воду узким носом, ринулась к афишной тумбе.

Весло ударило по воде рядом с головой Лизы.

– Ольга, на весла! Я ее вытащу! – прокричал еще один, смутно знакомый женский голос.

Сильные, хоть и тонкие руки, подхватили Лизу подмышки.

– А ну стой! – донесся пронзительный Оленькин крик.

Переваливаясь через борт, Лиза увидела как Оленька, чуть не вываливаясь из лодки, лупит сунувшегося за ней медведя веслом по морде.

– Дай, дай! – Вера Сергеевна, что так язвительно говорила с Агатой Тимофеевной в первый же Лизин вечер в городе, рванула из онемевшей руки револьвер, вскочила…

– Нет! – не закричала – прохрипела Лиза.

Но дуло уже целилось в медведя, курок щелкнул… выстрела не последовало. Еще щелчок, еще…

– Подмок! Гребем отсюда! – сталкивая Оленьку со скамьи, Вера Сергеевна схватила весла. Удар! Не в пример Оленькиным – сильный. Медведь затряс головой, взревел, Вера Сергеевна забила веслом, разворачивая лодку, и попадая то по воде, то по медведю. Окрестности наполнились ревом и плеском, наконец лодка повернулась – и один сильный гребок швырнул ее прочь от медведя. Второй, потом третий… Пытавшийся плыть за ними медведь, наконец, отстал. Подтянувшая на кормовую скамью Лиза увидела как он подплыл к ближайшему дому и взобрался на крышу затопленного крыльца. За окнами второго этажа замелькали испуганные люди.

– Жалко, револьвер отсырел, оборотень поганый теперь к старухе поплывет. – зло бросила Вера Сергеевна.

– Он и был сломан. Револьвер. – отстучала зубами скорчившаяся на корме Лиза. – Беате кавалер подарил, а она сломала.

Вера Сергеевна расхохоталась.

– Решительная вы барышня, Лизавета Григорьевна! Вот, наденьте! – Лизе в руки полетел толстый кучерский армяк. Неловко ворочаясь, она натянула его поверх мокрой рубахи – и закуталась в плотную, царапающую, но восхитительно теплую одежу. От армяка остро пахло махоркой и конюшней и это был бы самый восхитительный запах в мире, если бы…

– Оленька… – выдавила Лиза. – А это правда, что козленка… конюх забрал? – назвать козочку своей у Лизы не повернулся язык – не уберегла ведь.

– Правда! – почему-то радостно откликнулась Оленька. – Он твою козочку в ящик коляски положил, мы ее и вывезли!

– Моя зверушка-подружка за твоей приглядит. Надо же – коза! Впервые такое вижу, чтоб коза была! У меня-то все как обычно, кошка. – пояснила Вера Сергеевна. – А мы-то с вами, барышни, куда? Неровен час, Агата Тимофеевна по наши души явится, ежели оборотня-доносчика никто по дороге не подстрелит. Но я б на такую великую удачу не рассчитывала.

– Нам надо на какой-то остров. – все еще дрожа от холода, пролепетала Лиза. – Твоя маменька… – Лиза бросила на Оленьку виноватый взгляд. – Сказала, что только б я на остров не попала. – и замолчала, увидев выражение Оленькиного лица: вовсе не горестное, и не обиженное, а настроженно-счастливое.

– Матушка на нашей стороне! – выдохнула она и сунулась к Вере Сергеевне, глядя радостно и в то же время вызывающе. – Слышите, Вера Сергеевна? Я вас не обманывала!

– Да слышу уж, слышу… – ворчливо откликнулась та и в глазах ее сверкала и сдержанная, неуверенная пока радость и злое торжество. – И впрямь – она! – она с жадным любопытством покосилась на Лизу и тут же отвела глаза – Не зря я рискнула. – повинуясь сильным взмахам весел лодка помчалась по затопленным улицам.

– А доплывем? – озабоченно спросила Оленька. – Далеко, да и пороги…

– Доплывем. – Вера Сергеевна наклонялась и выпрямлялась с размеренностью метронома. – Я хоть и дворянка, да с Лоцманки.

– Селение это, лоцманов, которые суда через днепровские пороги водят. – с солидностью сторожила, просвещающего новичка, объявила Оленька.

Лиза рассеянно кивнула, еще больше съеживаясь под армяком. Спрашивать она ничего не стала. Ее спутницы знали, где тот остров, на который она никак не должна попасть, и теперь они плывут туда, и там случится нечто, чего так боялась ее превосходительство Хортица, что лишила свою единственную живую родичку ног, и намеревалась запереть в усадьбе на неведомо сколько времени. Лиза попадет туда и отнимет нечто, что старуха ценит превыше родни и друзей, ведь с Оленькиной матушкой она тоже рассорилась теперь. Выходит, старуха права была в своих опасениях?

– Нет! – вздрагивая всем телом, вдруг выкрикнула Лиза.

– Что? – встревожено откликнулась сидящая на носу Оленька.

– Ничего… ничего… – как в бреду повторила Лиза. Старая генеральша не может быть права, потому что она… виновата! Лиза теперь от нее даже уйти не может – старуха лишила ее ног! А значит… ради чего б она не проделала такое, не видать ей этого как собственных ушей! Лиза стиснула кулаки.

Легкая гребная лодка выплыла из центра города на окраины. Здесь вода уже не мчалась, зажатая между домами как горный поток в ущелье, а разливалась широко над начисто смытыми слободками. Заборы плыли, то и дело цепляясь за торчащие над водой коньки крыш, а ветки деревьев были усажены… людьми! На толстых ветках сидели целыми семействами, с собаками, котами и курами, иконами из красного угла и подушками с перинами. Появление скользящей над затопленными домами лодки было встречено громовым собачьим лаем с деревьев и радостными криками. Им махали, протягивали завернутых в одеяла детей и даже лукошки с котятами. Вера Сергеевна стиснула губы, так что их почти не видно стало на побелевшем лице, ударила веслами – и лодка пронеслась мимо.

– Они продержатся. – стараясь убедить не столько девчонок, сколько себя, проговорила она. – А нам надо спешить!

Грозный, страшный, похожий и не похожий на гул разъяренного моря рокот реки все приближался. Затихший было дождь припустил снова с удвоенной, а то и утроенной силой, черные облака неслись по небу, и Лиза поняла, что на самом деле не знает: день сейчас, вечер или вовсе следующее утро?

Потоки воды текли по лицу все также размеренно гребущей Веры Сергеевны. Бабах! Бабах! Ветвистые разряды молний полосовали тучи, поток под ними помчался стремительно как никогда ранее и…

– А-а-а! – лодка вдруг ударилась днищем, раздался треск, их посудина замерла на краткий миг, не в силах сдвинуться с места, навалившийся поток рванул ее вперед… и лодочка, перелетев через валуны, снова плюхнулась на воду. Вцепившаяся в борта Лиза обернулась – и поняла, что они перемахнули через то, что некогда было заросшим кустами гранитным козырьком, и вылетели на стоящую вровень с недавно еще отвесными крутыми берегами реку.

Вера Сергеевна подгребла веслами – и Лиза немедленно потеряла берег из виду. Они плыли в сплошной воде: вода справа, вода слева, берега теряются в бесконечном круговороте туч и пелене дождя, вода сверху и вода снизу…

– Вода! – завопила Вера Сергеевна. – Вода в лодке! Вычерпывайте!

Девчонки заработали черпаками. Вера Сергеевна плыла и шептала, плыла и шептала, для Лизы ее Слова сливались в сплошной, неразличимый гул, а потом и интерес к заклятью пропал, сменившись ломающей спину усталостью: наклониться, зачерпнуть, вылить за борт… Лодка приподнимается, лодка плывет, снова начинает погружаться в воду и приходится снова черпать. Лиза не знала, сколько времени прошло. Налепленная Верой Сергеевной на борт нашлепка из чего-то вроде смолы давно растворилась, шепчущие заговор губы старшей дамы уже едва шевелились, а с растертых ладоней капала кровь… и наконец она бросила весла.

– Все! – прерывающимся голосом выдавила Вера Сергеевна, закрывая лицо окровавленными руками. – Не пройдем. Там, впереди, пороги!

– Вы сказали – пройдем! – с трудом распрямляясь, звенящим от негодования голосом выкрикнула Оленька.

– Ежели б лодка уцелела. А так – пробоина растет. Да нас об камни размолотит! – замотала полурасплетшейся косой Вера Сергеевна и вновь покосилась на Лизу.

Лиза знала, чего от нее ждут: она должна признать неудачу, и попроситься причалить к одному из островков, что в изобилии рассыпаны по реке. Когда половодье схлынет и их найдут, пострадает лишь сама Лиза, а Оленька и Вера Сергеевна уцелеют. Так будет правильно. Благородно. Лиза открыла рот… закрыла…

– Мы сможем доплыть до самых порогов, госпожа Островская? – чуждым, холодным голосом, чем-то схожим с голосом старой генеральши, спросила Лиза.

– Дотянем как-нибудь. – Вера Сергеевна с сомнением покосилась на снова начавшую выплевывать струйку воды пробоину. – А что толку? Дальше-то как?

– А дальше – мы полетим. – Лиза выудила из мокрого кошеля на поясе баночку с мазью.

Вера Сергеевна и Оленька молча, заворожено смотрели на баночку.

– Это что же… Чтоб летать? – прерывающимся голосом спросила госпожа Островская.

– А тетушка говорила – ведьмы не летают! Забытое знание, никто состава теперь не знает! – Оленька даже подпрыгнула, едва не опрокинув лодку. – А вот же она, мазь! Лизонька, ты… чудо!

– Только ее немного, а я не знаю, как далеко… – стеснительно пробормотала Лиза.

– Да если так, то мы… – договаривать Вера Сергеевна не стала, снова схватившись за весла и погребла так, будто к ней разом вернулись все потраченные силы. На Лизу она теперь поглядывала с благоговением.

Грохот впереди усиливался: Лизе приходилось слышать рокот водопадов и даже видеть горные речки, перекатывающиеся через гладкие камни, но какими могут быть пороги на этой гигантской, беспредельной реке она боялась даже вообразить. К грохоту и шуму дождя прибавился еще странный приближающийся свист… Лиза оставила черпак и обернулась.

– Полетная мазь, может, знание и потерянное, да не для всех. – глядя в небо, проговорила она.

В темных небесах, на фоне стремительно мчащихся туч, то и дело разрезаемых золотыми извивами молний, неслось кресло с восседающей в нем генеральшей – и черная вдовья шаль нетопыриными крыльями билась у нее за плечами.

Оленька тоже бросила черпак – и пронзительно завизжала:

– Это тетушка! Когда она так смотрит обычно бывают розги!

– Оленька, отсюда не видно, как она смотрит!

– Я и отсюда знаю – как!

– Тихо, девчонки! – прикрикнула Вера Сергеевна. – До порогов всего-ничего, все едино пришлось бы лодку бросать: вы улетаете к острову, а я остаюсь… э-э… не в лодке остаюсь, конечно, а лечу навстречу твоей тетушке. Будем надеяться, меня она не выпорет. – по голосу было ясно, что это все же надежда, а не уверенность. – Давай свою мазь, Наследница!

– Я? А… конечно же… то есть… примите нашу благодарность, госпожа Островская… Ох, что я говорю! – Лиза отчаянным усилием взяла себя в руки и раскрыла баночку. – Ею надо помазать запястья и щиколотки, и на что-то верхом сесть, чтоб управлять полетом и равновесие держать.

– Весло подойдет? – деловито спросила Вера Сергеевна.

– Подойдет. – слегка оторопев от этой ее деловитости, согласилась Лиза. – Только вы Агату Тимофеевну надолго не задержите – баночку я вам отдать не могу, а стоит мази полностью раствориться на коже, и вы упадете!

– Когда все закончится, я хочу получить рецепт. – Вера Сергеевна набрала на пальцы мази и тщательно натерла запястья и щиколотки. – И мост! Мост должен быть построен! – она вскочила на весло… и взвилась в воздух.

– И-и-и-и! – пронзительный, то ли восторженный, то ли испуганный визг донесся из поднебесья, Веру Сергеевну закрутило на лету, широкую, удобную для гребли юбку закинуло на голову.

– Ой! – Олечка прижала руки к щекам, наблюдая как почтенная дворянка летит вверх тормашками, светя на фоне темных небес белыми панталонами. Вера Сергеевна с трудом перевернулась, выпрямилась и понеслась вперед.

Рокот воды стал еще громче, потерявшую управление лодку развернуло против течения.

– Аа-ай! – девочки отчаянно цеплялись за борта, а вода в пробоину хлестала как из водопроводной трубы. – Мамочка! – глаза Оленьки стали круглыми от ужаса: они остались вдвоем, со всего одним веслом, в пробитой лодке, приближающейся к порогам.

– Мажь быстрее! – велела Лиза, протягивая баночку, и принялась мазаться сама, тревожно оглядываясь назад. Склонившаяся над баночкой Оленька ничего не замечала, а Лиза не видела вовсе Агату Тимофеевну в ее кресле. Девочке ни на миг не пришло в голову, что генеральша может прекратить преследование. Прячется где-то меж тучами, подкарауливая неопытную противницу.

Ее подозрения тут же подтвердились. Летящая на весле Вера Сергеевна вдруг запрокинулась назад и снова кувыркнулась через голову – вынырнувшее как из ниоткуда кресло спикировало на нее. Генеральша ударила всей тяжестью, отшвыривая госпожу Острожскую прочь – и ринулась к девчонкам. Яростный вопль расколол небеса – Вера Сергеевна летела, выставив ручку весла, точно командир таранного корабля, нацелившегося в борт неприятелю. Не ожидавшая увидеть противницу генеральша растерялась, заполошно заметалась, в последний миг «уронив» свое кресло вниз. Вера Сергеевна пронеслась у нее над головой, сбив с генеральши шляпу. Украшенную черными лентами круглую «кибитку» подхватил ветер и понес над волнами. Вера Сергеевна перевернулась и снова пошла на таран, кресло генеральши метнулось в сторону.

– Лиза, мы сейчас упаде-е-ем! – завизжала Оленька.

Лиза оторвалась от кипящей в небе баталии – грохот воды был уже нестерпимым. Развернувшись бортом, лодка неслась прямо к этому грохоту.

– Давай весло! – крикнула она.

Едва не вываливаясь за борт, Оленька вытащила весло. Лиза взмыла в воздух, пытаясь его оседлать… с отчаянным воплем Оленька вцепилась в край ее армяка и дернула обратно:

– Не бросай меня здесь одну!

– Отпусссти меня немедленно! – хватаясь за плечи подруги, прошипела Лиза. – Я не воздушный шар, не улечу! Отпусти, или мы погибнем!

Видно было какого усилия стоило Оленьке разжать пальцы. Лиза взгромоздилась на весло, подвернув полы рубашки, чтоб оно не терло голую кожу, и зависла, пальцами бесчувственных ног еще пытаясь цепляться за скамейку гребца.

– Теперь держись за мои плечи и садись сзади! Быстрее!

– Я понимаю тетушку. – Оленька впилась пальцами Лизе в плечи так, что та чуть не закричала от боли. – Бесстыдное дело эти полеты! А если кто-то заглянет нам под юбки?

– Разве что рыбы. – буркнула Лиза. – А теперь… толкайся ногами! Вперед!

– Неееет! – Оленька и впрямь оттолкнулась, и они взмыли в воздух под неумолчный ее визг. – Не хочу! Лизонька, голубушка, пожалуйста, пожалуйста, опусти меня обратно! – ее руки стиснулись с такой силой, что Лизе показалось, ее сейчас сломает.

– Куда – обратно? – Лиза в панике глянула вниз. Оставшаяся вовсе без весел лодчонка неслась по реке, вертясь, как заводной волчок, а впереди… От ужаса Лиза дернула весло вверх – прямо под ней из воды торчали острые пики гранитных скал, будто обломанные зубцы гребня. Между ними с ревом неслась вода. Несчастную лодочку с силой приложило об одну скалу, отшвырнуло, как перьевой волан ракеткой, ударило об другую, со скрежетом поволокло течением, протаскивая сквозь скальные зубцы – лодка затрещала, как вспоротая ножом штука сукна, и развалилась. Доски разметало, точно взрывом, и они пропали в белой пене.

Глядевшая на это с высоты Оленька не переставала пронзительно визжать.

– Хоть лети пониже! – уже не прося спуститься, взмолилась она.

Лиза покорно опустилась чуть не к самой воде. Идущие одна за другой гребни скал – то острых, то покатых – и ревущая меж ними вода, белая в стоящем вокруг сумраке. Как эти самые здешние лоцманы проводят здесь суда? Это же немыслимо! Волна расшиблась об скалу, взметнулась брызгами и окатила их с головы до ног. Оленька отчаянно забарабанила кулачком Лизе по спине.

– Больше не хочешь лететь пониже? – поднимая весло в воздух, спросила та. Сзади раздался только сдавленный всхлип, и Оленька уткнулась лицом Лизе в плечо. – Как я узнаю, что мы прилетели?

– Я… я буду открывать глаза… иногда. – всхлипнула Оленька. – Лиза, неужели тебе совсем не страшно?

– Страшно. – согласилась Лиза, хотя пугал ее вовсе не полет. Куда они летят, узнает ли это место Оленька, и главное – будет ли прок, ежели они и впрямь долетят? Что ждет на том острове, куда ее так не хотела пускать генеральша? И… где сама Агата Тимофеевна?

За спиной полыхнуло, и Лиза поняла, что это вовсе не молния. Над рекой словно вспыхнул багровый закат, расплескался по темному небу, облизал тучи и погас, стремительно стянувшись в одну точку. В тот же миг воздух перед ними стал вязким и липким, как кисель. Он забивался в рот и в ноздри точно перья от подушки, он повисал на ресницах, не давая глядеть, этим воздухом невозможно было дышать. Лиза рванула весло назад, метнулась вправо, влево, поверху, надеясь обойти преграду – куда бы она ни кинулась, воздух немедленно сгущался перед ними. Под новый визг Оленьки Лиза заложила на весле кульбит и успев только крикнуть…

– Вдохни поглубже! – ударила в преграду.

Они не летели, они ползли в холодной и липкой субстанции. Лиза рвалась вперед изо всех сил и чувствовала, как словно пытаясь подпихнуть ее вперед, налегает ей на плечи Оленька. Воздух в груди заканчивался, невыносимо жгло, перед глазами плясали цветные мушки.

«Только бы Оленька не закричала, не попыталась вздохнуть, не…» А потом вдруг наступила абсолютная, нерушимая тишина, пальцы Оленьки на ее плечах исчезли, Лиза почувствовала, что сзади никого нет – и сама заорала от ужаса! И… кисельная пелена лопнула, разлетаясь брызгами, а в уши ударил дикий Оленькин вопль – даже более пронзительный, чем раньше.

– Ты где была? – тряся подругу за плечи, вопила Оленька. – Я тебя потеряла!

– Это ты где была? Это я тебя… – Лиза замолчала, когда Оленька вдруг с плачем обняла ее. Некоторое время они летели так, наконец Оленька тихо прошептала:

– Как думаешь… Вера Сергеевна жива?

– Надеюсь. – ответила Лиза. Им только и оставалось, что надеяться и не оглядываться, ведь она и так знала, кто у нее за спиной, все ближе и ближе.

– Только… Лизонька, я… Я теперь не очень понимаю, где мы летим. Совсем не понимаю! Я же никогда не летала! Я думала, я сразу узнаю остров, он такой большой, а сверху они все кажутся большими, и так темно!

Прелестно. Просто восхитительно. Они летели во мраке… куда-то, а теперь и вовсе не знают куда. И что же им остается: рыскать в поднебесье пока не кончится полетная мазь или их не догонит генеральша?

– Раз тетушка нам барьеры ставит, видно, уж близко! – испуганно пролепетала Оленька.

Лиза так стиснула руки на весле, что оно вильнуло в воздухе. Генеральша близко и если они не сбились с пути, вот-вот догонит – и в этом их последняя надежда! Лиза снова начала забирать вверх: единственное ее преимущество перед генеральшей – немалый опыт полетов, ведь если Агата Тимофеевна скрывала полетную мазь ото всех, то и сама пользовалась ею не слишком часто! Зато уж Лиза летала часами: и над озерами, и над горами, и даже в прятки с повитрулями в ночном небе играла!

– З-зачем так высоко? – простучала зубами Оленька.

– Тише! – шикнула на нее Лиза: небо за тучами, отражения на воде нет, если молния не ударит прямо у них за спиной, они просто растворяться во мраке! Весло зависло, покачиваясь в порывах пронзительно-холодного ветра.

Оленьку колотило крупной дрожью, так что сотрясалось весло, а Лизины пальцы опять отнялись совсем как ноги, когда она наконец услышала отдаленный свист. Словно от пушечного ядра. Если б не этот звук, Лиза бы ее и не разглядела: генеральша летела внизу и изрядно сбоку, но скорость была велика, а тяжеленное кресло вспарывало воздух с такой силой, что от свиста закладывало уши – генеральша зажимала их обеими ладонями и по сторонам не глядела. Она очень, очень торопилась – кресло под ней дымилось, оставляя позади черный шлейф дыма.

Агата Тимофеевна пронеслась вперед – Лиза наклонила весло и соскользнула по ветру как с масленичной горки. И полетела следом, стараясь не терять из виду то растворяющуюся на фоне сумрачного неба, то вновь возникающую во вспышках молний генеральшу.

– Мы полетим за нею? – Оленька шептала, хотя на таком расстоянии генеральша никак не могла услышать.

– Уж она-то точно знает, где тот самый остров.

Снова зарядил дождь, а потом… весло вдруг «клюнуло» вниз. Лиза привычным движением выровняла его… и похолодела. Полетная мазь должна еще держаться, но… не в дождь, когда вода течет и по запястьям, и по щиколоткам! Лиза потянулась к мешочку на поясе…

– Я, кажется, узнаю места! – пальцы Оленьки снова больно сжались на плечах. – Вон, видишь, скалы торчат! А там, маленький островок – это Вышняя Хортица[27]! А вот и сама Хортица!

– Ты о ком сейчас – об острове или о генеральше? – спросила Лиза. Удивляться названию острова не было времени – летящая впереди генеральша стала замедляться. Сейчас она или начнет обыскивать остров или… взлетит повыше и немедленно их заметит!

Лиза «пришпорила» весло. Пронзая пространство, точно игла – тонкое кружево, она неслась к острову. Она уже и сама знала – этот тот самый остров, ей нужно сюда, только сюда! Ее точно звал, торопил самый нужный и родной в мире голос!

Сзади другой голос сыпанул проклятьями и свист за спиной начал нарастать, мгновенно заглушенный привычным Оленькиным визгом. Бабах! Что-то с грохотом взорвалось у Лизиного плеча, она бросила весло вниз, припав к рукояти, пронеслась над островом, над скатными крышами редких домов. Сзади загрохотало, сдается, генеральша в своем кресле развалила чью-то печную трубу.

– Здесь немецкие колонисты живут, потому, наверное, тетушка и летать не дозволяла! – прокричала в ухо Оленька.

На крыше рядом с ними метнулась темная тень и испуганно-азартный голос прокричал:

– Verdammt! Was ist das?[28] – и грохнул выстрел.

Пуля ударила у стиснутых Лизиных пальцев, весло звучно треснуло, девчонки влетели в густые, тянущиеся через весь остров сады, весло ударилось о дерево и переломилось.

– Ай! Банг! Бух! – проламывая пышные кроны и сшибая ветки, летуньи рухнули наземь. Сверху посыпались недозрелые ягоды шелковицы.

Лиза скорчилась на земле, не в силах ни взлететь, ни подняться, и только шарила по поясу в поисках кошеля с полетной мазью. Кошеля не было.

– Suchen Sie![29] – в поселении уже хлопали окна и двери, топотали тяжелые башмаки и яростно лаяли спускаемые со сворок сторожевые псы. А свист летящего пушечного ядра все приближался и приближался.

Оленька схватила Лизу подмышки – и отчаянно поволокла прочь.

– Туда! – простонала Лиза, указывая на неширокий проход.

Из прохода молчаливой тенью метнулся пес.

– Пошшшшел прочь отссссюда! – взвыла Оленька, волосы на ее голове встали дыбом, как при ударе молнии, а сорвавшийся с пальца клуб огня стегнул пса по морде. Так же молча, без единого взлаивания, пес исчез, но людские шаги все приближались. Она снова подхватила беспомощную подругу подмышки, поволокла, чуть не вырывая собственные руки из суставов.

– Туда, туда! – стонала Лиза и Оленька тащила: шаг, второй, третий, еще, только доползти – и они спасены!

Раздирая об ветки в кровь лицо свое и подруги, она выломилась из кустов… и замерла, неверяще глядя на круглую полянку в кольце яблоневых деревьев.

– Тут… тут ничего нет! – все еще не в силах поверить в такой финал их истории, простонала Оленька. – Лизочка, тут… ничего!

– Halt! – проламываясь следом, выкрикнул колонист и вскинул ружье к плечу…

– Не может быть! – тоном твердой уверенности сказала Лиза и… подтянувшись на руках, перевалила непослушное тело через невысокий земляной вал и выкатилась на поляну.

Изодранная ветками, окровавленная щека прижалась к земле…

Пронзительный свист вдруг резко оборвался и пикирующее на них кресло с генеральшей отшвырнуло в сторону как от удара ракеткой для игры в волан.

– Хооортица! – протяжной медью пропел невидимый колокол. – Хоооортица!

– Wo sind Sie?[30] – испуганно прокричал немец с ружьем, вертясь на краю поляны как потерявший след пес.

Но Лиза уже не видела его. Прямо под ней, пробиваясь сквозь твердую как камень землю, полыхнуло пламя и было это пламя ярко-изумрудным. Оно завилось неровной восьмеркой, сложилось разомкнутой буквой «С», завертелось кругами алтарей, взметнулось зыбкими силуэтами стел.

– Хооооортица! – снова протяжно прозвенело.

– Оленька! Они там, внизу, под землей! – выкрикнула Лиза и помогая себе руками, поползла – прямо сквозь призрачное пламя, греющее, но не обжигающее. – Хортица! – одними губами шепнула она и запрокинув голову к темному, обложенному тучами небу, яростно и требовательно закричала. – Хортица!

Огненные призраки алтарей кружились, сплетаясь друг с другом: раскинув крылья, прянул в небо громадный змей. Пламя завертелось, танцуя, точно стройная, гибкая женщина с двумя хвостами вместо ног. Из огня, как из пещеры, проступил силуэт девчонки в звериных шкурах и скрылся. Вознесся над островом громадный мужик с молотом на плече и тут же рассыпался искрами. Пронеслась по кронам яблок колесница, запряженная пылающими скакунами и возница, привстав, метнул молнию в Лизу. Огонь ринулся к ней и охватил со всех сторон. Из пылающего костра донесся отчаянный крик… и пламя провалилось сквозь землю, исчезнув в один миг и оставив свернувшуюся в калачик девочку лежать на земле.

Оленька гулко сглотнула и на подгибающихся ногах побрела к Лизе. Рухнула на колени, протянула руку… отдернула, боясь коснуться плеча подруги – и наконец дотронулась.

– Аххха! – Лиза шумно, взахлеб вздохнула и села.

Оленька кинулась ей на шею.

– Я так испугалась, так испугалась! – она плакала и вытирая глаза и нос ладонью.

– Фи, барышня Ольга Вадимовна, где ваши манеры? – улыбаясь, прошептала Лиза и… отерла лицо подруги неимоверно грязным подолом своей рубашки.

– О Боже! Прекрати немедленно, Лиза, ты меня еще больше пачкаешь! Нам нужна ванна и… – растерянная Оленька развела руками. – …и где мы ее возьмем?

– Дома. – опираясь на плечо подруги и вставая – вставая! – на ноги, сказала Лиза.

– Но разве мы можем туда вернуться? – всхлипнула Оленька.

– Мы все здесь можем. И всюду дома. Разрешите отрекомендоваться! – с комической важностью начала она. – Наднепрянских земель главная ведьма, девица Елизавета Хортица, из дворян! – и присела в реверансе. Тут же из горла ее вырвался пронзительный писк и с криком. – Ой-ой-ой! – она плюхнулась на зад, растирая отходящие от долгого онемения ноги.

– Как это могло статься? Как могло? – простонали рядом и… обернувшиеся девчонки увидели грузную простоволосую старуху, застывшую меж яблоневых стволов. – Как? Я трудилась… Я сотню лет положила на то, чтоб привить здешним людям понятие о равенстве, чтоб уничтожить позор крепостничества… и вот теперь, когда любая мелочь грозит обернуть наши усилия вспять… Почему? – она гневно погрозила кулаками невидимым алтарям под поляной. – Почему вы отняли у меня Силу?

– Наверное, потому что уж хватит… такого равенства? – тихо сказала Лиза. – Чтоб каждого одеть, обуть и прокормить, да каждое дитя в школу отправить одного равенства мало. Такое равенство оно… вроде как шаль вашу мужикам на портянки порвать: портянки-то появятся, а шали уж не будет. Чтоб каждому досталось хоть понемножку, всего… – Лиза плавно повела руками, точно очерчивая огромную кучу разных вещей. – Должно быть в изобилии! А коли не делать, откуда ж оно возьмется? – и с трудом выдавила. – Тетушка…

– Вера Сергеевна… – напряженно спросила выглянувшая у Лизы из-за плеча Оленька. – Она жива?

– Эту ведьму и веслом не забьешь. – глядя перед собой пустым, остановившимся взглядом, выдавила Агата Тимофеевна.

– Вот и ладно! – кивнула Лиза. – Будет ей и полетная мазь, и кирпичный заводик… ну, и на мосту машинерия ломаться перестанет да работники разбегаться. Люблю мосты! – Лиза прикрыла глаза, точно над самым прекрасным пирожным в лембергской кофейне. – И железные дороги!

– Весьма любопытно, а есть ли какой способ, чтоб выкопать сии алтари из земли? Навроде как господин Шлиман – Трою? – глядя в землю, задумчиво проговорила Оленька. – А то ведь неудобственно так-то… – и тут же встрепенулась. – Не вздумай сразу сказать господину Полю о своем к его делам расположении, ваше превосходительство! – сурово объявила Оленька.

– Какое же я «превосходительство»? – косясь на оцепеневшую старуху, пробормотала Лиза.

– Всех наднепрянских чар хозяйка уж всяко тянет не менее, чем на действительного статского советника! – важно сказала Оленька. – Хватит с нас подарков госпоже Острожской! От остальных сперва послушаем, что они нам предложат. И господина Бероева освобождать не спеши, пусть сперва клятву даст: и пусть не делает вид, что в зверином облике клясться не может! Знаю я этих оборотней! И вот еще, как угодно, но обратно я не полечу! Хватит с меня потрясений! Переждем паводок у колонистов, а потом наймем лодку. Да и тетушку поберечь надо. – Оленька искоса поглядела на Лизу – как та воспримет эти слова.

Та только вздохнула – но не разлучать же Оленьку с матушкой, а ради матушки придется терпеть и тетушку. «Добиваться ведь станет, чтоб я господ-товарищей ее домашнего оборотня от Сибири отшептала. Нет уж, ни за что не буду как она! Выполню свой Долг перед наднепрянскими землями, а когда придет мой час отдавать Силу – то и отдам, без сожалений, да еще и наследнице своей помогу, кто б она ни была!»

– Небось думаешь, какая я старая дрянь, и что ты такой никогда не будешь? – скрипуче спросила старая ведьма и ощерилась. – Может, такой – и не будешь. Да только как ни пыжься, как ни стерегись – а и ты совершишь ошибки, над которыми будешь сокрушаться горько. И на тебя когда-нибудь поглядит такая же черноволосая и зеленоглазая, как ты на меня нынче смотришь, и спросит: как же ты так, старая ведьма?

По спине пробежал холодок, и Лиза зябко повела плечами, а потом гордо вскинула голову. Пусть! Она будет стараться, а там… Коль невозможно жить без ошибок, что ж, и вовсе не жить?!

Nachthexe

[31]

Achtung, Herren Offizieren! Russische Flugzeuge auf dem Kurs!

Bei meiner Ehre, Günter! Diese Russen verhalten sich wie zu Hause!

Sie denken, dass sie zu Hause sind, Heinz!

Ich werde versuchen, sie vom Gegenteil zu überzeugen![32]

Пилот «Хейнкеля-111»[33], летящего над территорией Рейхскомиссариата Украина, хищно улыбнулся, всматриваясь в темные облака, туда, где мелькнула похожая на неправильный крест тень. Стрелки застыли на своих местах. Только двое пассажиров, из-за которых экипажу бомбардировщика нежданно повезло вместо боевого вылета отправиться в Берлин, остались кто сидеть, кто лежать. Впрочем, от того, что лежал, активности ждать не приходилось. Наручники стягивали его руки и ноги, голова запрокинулась, а волосы склеились от крови. Бурые пятна покрывали тюремную робу, а там, где роба задралась, обнажая запавший живот и проступающие сквозь кожу ребра… Туда штурман старался не смотреть. Он понимал, что победа Великой Германии куется разными путями, но каждый раз, когда его глаза, точно магнитом притянутые, останавливались на запекшихся разрезах и рубцах от ожогов, радовался, что его путь – на крыльях люфтваффе, а не в гестапо. Он бы не смог вот так, как этот лейтенант – невозмутимо изучать бумаги, сидя над истерзанным, то и дело содрогающимся от кровавого кашля телом.

«Хейнкель» качнул крылом, уходя влево – в просвете туч снова мелькнул контур чужого самолета, и опять пропал.

– Играют они с нами, что ли? – отбрасывая посторонние мысли, пробормотал штурман.

– Доиграются. – Хейнц уверенно качнул штурвал.

Бомбардировщик вошел в облака и поплыл в густом вареве, похожем на гороховый суп, которым пилота в детстве кормила мамочка. Облака дрогнули, из них, будто еж из норы, высунулся винт чужого самолета и тут же скрылся. Недаром в полку говаривали: Хейнц и его «Хейнкель». Пилот словно слился со штурвалом, самолет завалился набок… и вырвался в открытое небо. Рядом и чуть ниже – словно маневр бомбардировщика выбил его из укрытия облаков – летел маленький самолетик с красными звездами на крыльях.

– Гюнтер, ты у нас спец по русским летунам! Что это за фанерная этажерка? – возмутился Хейнц.

– Если не ошибаюсь, По-2[34]. – присмотрелся штурман. – Он и правда фанерный. И вооружения нет. Совсем.

– Так куда ж они лезут?

– Это «Ночные ведьмы»[35]! – вдруг громко сказал бортовой стрелок.

– Женщины-бомбардировщицы? – штурман припомнил рассказы возвращавшихся с «Gotenkopf»[36] товарищей. – О, они совершенно безумные: прямо под плоскость бомбы подвешивают, без парашютов летают!

– Говорят, они умеют быть невидимыми! – вмешался второй стрелок и искушающе добавил. – За каждую сбитую дают железный крест.

Глаза Хейнца вспыхнули:

– Они считают себя бомбардировщиками? – он скривился. – А как же три «К»: Kinder, Küche, Kirche?[37] А уж самкам унтерменшей[38] точно не место в германском небе. – и он снова потянул штурвал, выводя «Хейнкель» на сближение.

– Отставить, обер-лейтенант! – лающая команда гулко отдалась в кабине бомбардировщика.

Хейнц медленно обернулся, и его улыбка не предвещала ничего доброго:

– При всем уважении, герр лейтенант. – подчеркнул звание противника он. – На борту самолета командую я и…

– И летите не к матушке на именины, а выполняете приказ фюрера! – перебил его гестаповец. – Ваша задача – доставить нас в Берлин, а не… охотиться на железные кресты за случайных русских фройляйн! Если наш… – он бросил взгляд на истерзанное тело. – …подопечный вовремя не прибудет в Берлин, пойдете под трибунал.

– Кому нужен этот русский? – уже сдаваясь, проворчал пилот.

– Это уже не ваше дело, обер-лейтенант. – любезно сообщил гестаповец и от этой любезности штурману стало не по себе, да и пилот слегка спал с лица.

– Повезло русской! – сквозь зубы процедил он. – Даже не узнает, что своей жизнью обязана гестапо!

Гестаповец на это лишь усмехнулся. «Хейнкель» вернулся на курс… русская этажерка как привязанная последовала за ним.

– Похоже, ты ей понравился, Хейнц! – хмыкнул штурман.

Пилот бросил злой взгляд на невозмутимо тарахтящую рядом этажерку:

– Что ей надо? Эта дура не знает, что у нее вооружения нет? Ну-ка пугни ее, Курт!

Пулемет левого борта разразился короткой лающей очередью. С изяществом стрекозы русская этажерка вильнула. Облака разверзлись: точно такие же стрекозы высыпали из облаков, закружив вокруг «хейнкеля» роем назойливой мошкары.

– Стрелки! – выкрикнул Хейнц, и все пять пулеметов загрохотали, выплевывая очередь за очередью.

Крохотные деревянные бипланы казались зачарованными. Перестраивались, закладывали петли, ныряя вниз и уходя вверх, они плясали вокруг «хейнкеля», то оказываясь совсем рядом, то мгновенно разлетаясь от трескучих очередей. Звереющему пилоту его бомбер казался бегемотом на болоте – он прет, а эти жужжат!

– Командир, они хотят подобраться снизу!

– Так не спите! – гаркнул Хейнц – в танце фанерной мошкары и впрямь что-то изменилось. Теперь они упорно старались поднырнуть «хейнкелю» под брюхо.

Оба бортовых MG 17 уже нацелились вниз, отгоняя обнаглевшую «мошкару», нижний пулемет и вовсе строчил, чуть не раскаляясь. Закрепленный наверху пулемет замолчал, получив короткую передышку… И тут же наглые этажерки порскнули прочь как вспугнутые голуби.

«Летите, русские фройляйн, может, и уцелеете» – мысль быстра, и Гюнтер успел подумать прежде, чем пулеметчик «верхнего» MG 17 страшно закричал – и в крике его был ужас. Затем раздался выстрел – обыкновенный пистолетный выстрел. В небе.

– Это ТТ. – дрожащим голосом сказал бортовой стрелок. – Курт там что… застрелился? – в голосе его звучало глубокое неверие.

Ноги «верхнего» стрелка были видны, но… уже нельзя было сказать, что он стоит. Колени его обмякли, будто стрелок навалился на свой пулемет. Второй стрелок шагнул к нему, собираясь дотянуться до товарища…

Над головами грохнуло так, что стрелки присели. Испуганно задрали головы, словно надеясь разглядеть что-то сквозь авиационную сталь. По «крыше» самолета мелко застучали… копытца? Гюнтер поклялся бы, что там скачет маленький, легконогий пони, вроде того, что был у него в детстве, если бы это не было также невозможно, как… как светские визиты!

В дверь бомбардировщика вежливо постучали.

– Стучат. – замороженным голосом сказал Гюнтер.

– Не открывайте! – взвизгнул стрелок.

– Вы с ума сошли! – вскричал Хейнц. – Мы в воздухе! Здесь не могут стучать!

В дверь постучали снова, уже настойчивей.

– Проклятье, что за бред! – взревел Хейнц.

– Бред. – механически повторил Гюнтер. – Галлюцинации. Проверь высоту, Хейнц.

Галлюцинации, похоже, надоело ждать или она посчитала, что проявила достаточно вежливости. Герметично подогнанная дверь словно вздохнула, верньер повернулся сам собой. Бешенный порыв ветра ворвался внутрь, завертелся, подхватывая мусор, бандитски свистнув, вломился в кабину пилота, яростно выдрал бумаги из открытого планшета, и белой метелью закружил их по кабине.

В распахнутую дверь всунулась рогатая козья морда и протяжно сказала:

– Мееееее!

– Тихо! – прикрикнул строгий женский голос и… изящная ручка накинула повод козы на верньер двери бомбардировщика. Коза повернулась боком и с ее спины в самолет легко заскочила молодая фройляйн в шлеме и русской летной форме с капитанскими нашивками.

– Добрый день, господа! – перекрикивая ветер, сказала она. – Я дверь пока прикрою, право же, дует! – и невозмутимо захлопнула дверь бомбардировщика за собой.

Послышалось протестующее блеяние козы, ветер в самолете стих, бумаги с шелестом посыпались на ошеломленно пялящихся на загадочное видение мужчин.

– Прошу прощения за нежданный и поздний визит. – видение светски улыбнулось. Говорило оно… она… на великолепном хохдойч[39] с едва уловимой старомодностью речи – также говаривала бабушка Гюнтера, баронесса фон Кройц. – Мне весьма неловко, но увы, у вас на борту есть нечто вовсе вам не принадлежащее. – стуча сапогами, видение русской капитанши проследовало прямо к валяющемуся на полу заключенному. Неодобрительно покачала головой, бросив осуждающий взгляд на гестаповского лейтенанта – под этим взглядом неподвижный, как статуя, лейтенант вжал голову в плечи. Стряхнула лежащую на плече скатку – и парой быстрых движений закатала заключенного в плащ-палатку. Столь же легко и изящно изъяла у гестаповца планшет с бумагами. – Еще раз прошу прощения за беспокойство. – она улыбнулась, с натугой взвалила заключенного на плечо и направилась обратно к дверям.

– Вы… вы не можете уйти! – вдруг вырвалось у Гюнтера. «Боже, что я такое говорю? И с кем?»

– Задержаться я не могу. – ответила ему русская. – У меня там коза привязана.

– Стой! – очнувшийся гестаповец прыгнул за ней.

Мир словно мигнул. Еще мгновение назад безумное видение русской капитанши было совсем рядом… и тут же очутилось у самой двери.

– Приятного полета! Auf Wiedersehen, mein Herren! – она повернула ручку и… вместе со своей ношей выпрыгнула из самолета. Снаружи донеслось протестующее блеяние.

– Нееет! – заорал гестаповский лейтенант и ломясь сквозь бьющий в лицо вихрь, рванул к распахнутой двери. – Бабах! Бабах! Бабах! – его пистолет раз за разом плевал огнем. Гестаповец разочарованно взвыл, зацепился за край двери, почти целиком высунувшись наружу. – Бабах! – руку дернула отдача, нога поехала…

Опомнившийся стрелок подскочил к нему, ухватил за пояс и дернул обратно. Второй стрелок, рискованно изогнувшись, сумел таки захлопнуть дверь. Во вновь наступившей тишине слышно было как сипло дышит гестаповец.

– Зачем? Зачем вы меня удержали? – прохрипел он.

– Вы чуть не погибли! – заорал на него стрелок.

– А так что? – гестаповец поднял голову – в глазах его была мертвая безнадежность. – Как думаете, что станется с нами, господа, когда мы прилетим в Берлин и скажем… скажем, что в самолет постучалась русская летчица с козой… и забрала заключенного?

Гюнтер поглядел на вымазанный кровью пол, где лежал заключенный – и позавидовал обвисшему на своем пулемете «верхнему» стрелку. Для того уже все закончилось.

***

Что-то влажное прошлось по щекам. Он попытался уцепиться за окружающую его темноту: приходить в себя не хотелось. Да и кому хотелось бы, если здесь тишина и покой и даже… даже невыносимая боль вроде притупилась, перестав перемалывать каждую пядь кожи железными зубами. А там – снова цементный пол камеры, скользкий от его собственной крови, и вопросы, и боль, боль, боль, и снова надо держаться, держаться…

– Я бы с удовольствием дала вам еще полежать, но увы, мы ограничены во времени.

Голос был молодой, женский и говорил по-русски. Сам по себе русский язык ничего не значил – гестаповцы обращались к нему и так, и эдак, но… над головой увлеченно щебетала какая-то птаха, лежал он на мягком, а пахло… не горячим железом и кровью, не ужасом и собственным потом, пахло… разогретыми на солнце елками. И травой.

Он медленно, неуверенно открыл глаза и чуть повернул голову. Лежал он на нарубленных еловых лапах, укрытых плащ-палаткой. Молодая черноволосая девушка в советской летной форме медленно вела ладонями по его груди и что-то тихонько бормотала под нос. От ее рук шло тепло, а терзающая его боль откатывалась, сворачиваясь в крохотный шарик.

– Очнулись? – девушка убрала ладони и испытывающее посмотрела ему в лицо. Глаза у нее были зеленющие, как сочная трава. Девушка козырнула. – Капитан Хортица, 46-й гвардейский ночной бомбардировочный. – и шкодливо улыбнулась. – Если угодно, «Дунькин полк»[40]. А вы… товарищ Васильев, если не ошибаюсь? – обращение «товарищ» в ее устах звучало с едва уловимой чуждостью. – До войны были ассистентом товарища Ландау[41] в Харьковском физико-техническом институте?

– Гражданина Ландау. – поправил он, пытаясь приподняться на локтях. Надо же – получилось! Почти. – Вы же знаете, дело против Льва Давыдовича не закрыто.

– Не о том сейчас речь. Что ж вы, товарищ Васильев? Вы ж должны были еще в 41-м эвакуироваться.

– Не успел. – от накатившейся слабости откидываясь на еловые лапы, прохрипел он.

Летчица немедленно снова положила ладонь ему на грудь и стало легче.

– Не успели, так надо было тихо сидеть и искать способы убраться подальше. А не в подпольщики подаваться. – наставительно сообщила капитан. – Право-слово, при вашем ясном инженерном разуме это все едино что микроскопом гвозди заколачивать. Своими чертежами вы гораздо больше немцев убьете, чем автоматом. Немцы, как вы уже сами поняли, это тоже прекраснейшим образом разумеют. Хорошо, мы вовремя узнали, что вас перевозят.

– Как… как вы меня вытащили? – задыхаясь, спросил он.

– Не все ли равно? Гораздо важнее, куда мы вас потащим теперь! – засмеялась она и тут он услышал рокот колес. Армейский грузовик, тяжело переваливаясь, выкатил на поляну. С пассажирского места выскочила изящная блондинка, тоже в летной форме с не по-уставному выпущенными из-под пилотки локонами, и помчалась к капитану Хортице с распахнутыми объятиями:

– Лизонька!

– Оленька! – так же радостно откликнулась та. – Да погоди ты обниматься! Вот, знакомьтесь, товарищ Васильев, это лейтенант Андреевская, Ольга Вадимовна. Теперь она будет вами заниматься.

– Ох, бедненький! – лейтенант опустилась рядом с ним на колени и лицо ее сморщилось от жалости. – Ну, какие же… фашисты, одним словом, другого и нет! Ну ничего, у меня в машине санитарный пакет, а там и доктор посмотрит.

– Где? – едва успел спросить он.

– В Москве. – просто ответила она. – Лев Давыдович очень вас ждет. И не только он. Владимир Федорович, поторопитесь!

Из машины вылез звероватый, похожий на вставшего на дыбы медведя, шофер, неприязненно зыркнул на капитана, на что та не обратила ни малейшего внимания, подхватил Васильева на руки и поволок к машине.

– Погодите! Пожалуйста! – только и успел прокричать тот и когда его носильщик остановился, слабым жестом попросил свою спасительницу подойти. – Капитан Хортица… Лиза… мы же с вами еще встретимся?

Она поглядела задумчиво – и в зеленых глазах мелькнули шальные огоньки:

– После войны? Почему бы и нет? – отвязала пасущуюся рядом козу и нырнула в лес.

– А как же она? – спросил он у лейтенанта Андреевской.

– Улетит. – пожала плечами та.

– На козе разве что? – пробормотал он – на окрестные елки самолету не сесть! И не взлететь!

– Ну зачем же на козе? – лейтенант поглядела на него осуждающе. – Коза ж не самолет… не железная, ей тоже отдыхать надо!

Десять лет спустя

– Товарищ Васильев, вы куда?

– К снабженцам зайду!

Начальник отдела еще не вполне построенного, но уже полностью засекреченного завода №586[42] вышел прямо сквозь стенной проем не законченного цеха и зашагал к уже готовому административному зданию. В последний месяц снабжение завода изменилось кардинально – необходимые материалы и приборы возникали как по волшебству, а обычно наглые снабженцы стали вдруг тихие-тихие, инженерному составу чуть не кланялись. Говорят, у них теперь новое начальство, из понимающих и с профильным образованием. Вот начальник отдела и шел познакомиться с этим чудом, и что греха таить, надежда продвинуть пару своих заявок на оборудование тоже была.

– Войдите! – откликнулся на стук певучий женский голос, от звуков которого почему-то стало жарко… и страшно. Он рывком распахнул дверь…

– Капитан… Капитан Хортица? Лиза? – ошеломленно пробормотал он, глядя на сидящую за столом женщину в костюме, элегантном настолько, что казался бальным платьем.

– Майор. – Усмехнулась она.

– А в остальном… совсем не изменились.

Она и правда выглядела все такой же молоденькой девушкой, будто и не десять лет прошло. Только глаза выдавали, что перед ним совсем взрослая, немало повидавшая женщина.

– Боялась, что вы меня не узнаете. – очень серьезно сообщила она. – А то что ж, позвали на свидание еще когда, а все не идете и не идете? Даже моя коза уже соскучилась.

– Козы… столько не живут.

– Еще скажите, что девушки столько не ждут.

– Такие красивые? Я… даже не надеялся. Я хотел прийти, клянусь вам! – взмолился он. – Но сперва война… Потом… Арестовали меня. Как шпиона, немецкого. – он покосился на нее, ожидая как отреагирует, но она осталась невозмутима. – Потом вроде как реабилитировали… Теперь вот здесь, на ракетном заводе. Сами понимаете, секретность, много не поездишь. Да и… что я могу предложить женщине? Ни кола, ни двора, только работа и вот… – он глухо закашлялся и торопливо спрятал окрасившийся кровью платок. – …букет болячек! – и в противовес собственным слова вдруг сознался. – А вы мне снились, товарищ Хортица.

Все десять лет. Но об этом, наверное, говорить не стоит.

– Увлеченный работой мужчина всегда привлекателен для женщин. Уж больно интересно, насколько его получится отвлечь. Да и с болячками есть способы справится. В некоторых случаях. – сообщила она.

Он только печально усмехнулся: врачи давали ему самое большее лет пять, но говорить об этом он не станет, иначе выйдет, что жалуется.

– Да я уж поняла, товарищ Васильев, что так просто вас не дождусь. Пришлось брать инициативу в свои руки. – наставительно сообщила она и вдруг расхохоталась. – Не пугайтесь вы так! Я сюда еще после войны вернулась. Здесь мой родной город, здесь мое место. – в голосе ее звучала убежденность. – Оленька рядом, помните Оленьку?

– Конечно. – он неожиданно ощутил глубокое, всеохватывающее разочарование: она приехала вовсе не к нему. Но… он ведь никогда не сдавался! Ни немцам, ни болезни, ни… – Но мы ведь можем еще выполнить нашу былую договоренность, товарищ майор… Лиза? Позвольте пригласить вас… хотя бы в столовую. Говорят, сегодня там восхитительный компот!

Пусть пять лет, но счастья – разве мало?

Она окинула его долгим задумчивым взглядом. Понять его мысли было несложно, но скоро господину Васильеву предстоит осознать, что ведьмы не отдают то, что принадлежит им. Сейчас у нее слишком много дел, чтоб возиться с пеленками и распашонками, но род хортицких ведьм должен продолжаться.

«Вам, mon cheri, и через тридцать лет предстоит оставаться живым, здоровым, полным сил и женатым.»

Она поднялась. И снова, как десять лет назад, повторила:

– Почему бы и нет?

Кино Голубой Дамы

Женщина бежала. Она мчалась по улице сломя голову. Задники надетых на босу ногу сандалет звучно хлопали по асфальту. Один раз она упала, в кровь разбивая колени, но тут же вскочила и побежала дальше, заставляя сгибаться дрожащие, непослушные ноги. Она знала, что нельзя оглядываться, но на каждом повороте бросала быстрый, отчаянный взгляд через плечо – и коротко вскрикивала от ужаса. Позади не было никого, совершено никого, и от этого становилось еще страшнее – то, что преследовало ее, пряталось в смыкавшемся за спиной мареве. Темные окна казались заплатками из черной бумаги – стоило пробежать мимо, и контур дома размывался и таял цветными струйками, растворяясь в накатывающем следом тумане. Она упала снова, стесала ладони. За спиной заворчало – кажется, там почуяли запах крови и смачно облизнулись.

Бежать она уже не могла, только ковылять, припадая на разбитую ногу. Здание под скатной крышей словно само прыгнула на встречу: пронзительно-розовые стены, снеговая белизна колонн, блеск позолоты – оно казалось четким, рельефным, как картинка. Женщина нырнула в проход, ведущий во дворик – катящаяся вдоль улицы мгла не сможет, не сумеет догнать ее здесь! И остановилась у задней стены, растерянно глядя на мусорный бак. А что… что она здесь делает? Почему не дома, как она здесь очутилась? Куда…

– Хи-хи-хи… – над ухом задребезжал жеманный смешок – так манерно смеялись в старом кино.

Она попыталась обернуться… Ослепительно вспыхнуло солце, под ногами качнулась лодка и гигантская зубастая пасть распахнулась над головой.

Женщина закричала – крик срывался с ее губ и глох в зыбком радужном мареве.

Кричала она недолго.

– Браво! – все с той же старомодной манерность произнес женский голос и из пустоты донеслись негромкие хлопки. – Прелестно! Все как я сказала!

***

У входа во дворик мучительно тошнило молодого милиционера. Китель его был распахнут, выбившаяся из-под ремня рубашка мокрой насквозь, брошенная фуражка валялась на асфальте.

– Что, так плохо? – спросили из-за спины.

Милиционер дернулся, как от удара тока, и уставился на плечистого мужика в майорской форме. Даже и не заметил как тот подошел-то…

– Виноват, товарищ майор. – молодой милиционер вытер мокрое лицо.

– Есть немного… – хмыкнул тот, открывая в мрачной ухмылке крупные острые зубы, и скользящим бесшумным шагом двинулся вглубь переулка.

– Посмотрим, какой ты сейчас будешь! – зло сплюнул молодой милиционер, и принялся дрожащими пальцами нашаривать пуговицы расхрыстанного кителя.

– Хоть этих не тошнит. – небрежно взмахнув «корочками», майор миновал стоящих в оцеплении бледных до голубизны милиционеров. Задний двор кинотеатра был крохотным, но ухоженным – перевернутый бак с рассыпанным вокруг мусором выглядел странно и чуждо на недавно выметенном асфальте. Вокруг бака расплывалось подсохшее багровое пятно. Такие же брызги рассыпались по задней стене кинотеатра, создавая странный контраст с веселой ярко-розовой краской. Майор наклонил голову к плечу, разглядывая стену, как произведение искусства. Только ноздри его раздувались, словно он принюхивался. Снова хмыкнул и направился к небольшой группе людей, склонившихся над чем-то у перевернутого бака. – А паренька можно понять… – проворчал он, заглядывая поверх их склоненных голов на то, что еще недавно было человеком. Женщиной.

– Что вы тут делае… – склонившийся над телом… над остатками тела капитан вскинулся, увидел майорские погоны, шумно выдохнул, беря себя в руки. – А, это вы из министерства…

– Уже нет. – майор невозмутимо разглядывал останки. – Переведен к вам в город на постоянной основе.

Склонившийся над телом эксперт в штатском даже не оглянулся. Неторопливо запечатал последний пакетик, бросил его ассистенту в мешок и только тогда поднял глаза, оказавшиеся такими же желтыми, с ярким ободком вокруг зрачка, как у майора. Тот коротко дернул головой, предлагая отойти.

– Заканчивайте тут. – стягивая резиновые перчатки, скомандовал помощнику эксперт. – Тело… – он поглядел на останки и передернул плечами. – В общем, можно забирать. – и пошел следом за майором. Поглядел внимательно, чтоб не вляпаться в кровавые пятна и устало прислонился к стене кинотеатра.

– На постоянной основе, говоришь? У нас что, проблемы? – эксперт прикрыл глаза. Ноздри его подрагивали – запах крови неприятно и болезненно будоражил.

– А у вас их нет? – задал встречный вопрос майор, поглядывая на тело.

– Это да… – согласно кивнул эксперт. – Давненько такого не видел. Честно говоря, с войны.

– Давно здесь? – майор понизил голос, эксперт только покачал головой:

– Всего год. Документы чистые, вроде как приехал из Сибири… оттуда и приехал. Мне после войны лучше было годков десять не отсвечивать, а потом увлекся… вольной жизнью. Но и она надоедает, к людям потянуло. А вы?

– Третий раз погиб при исполнении по предыдущему месту службы. Теперь тут. Брат здесь живет… ну и пару свою встретил. – майор вдруг улыбнулся, необычайно мягко и светло. – Пора создавать стаю.

– О как! – слегка озадаченно откликнулся эксперт, открыл глаза, но встретившись взглядом с майором быстро отвернулся, странно выворачивая голову, так что на миг открылась шея. – Я-то одиночка.

– Так я ж никого и не заставляю. – зубасто усмехнулся майор и тут же посерьезнел. – Ладно, что здесь?

– А что здесь… – эксперт чуть слышно перевел дух. – Съели ее, товарищ майор. Если быть точным… недоели.

– Кто у нас такой… неаккуратный?

– Крупный кто-то. – равнодушно обронил эксперт. – Собственно, голова да кусок руки и остались.

– Медведи водятся? – поинтересовался майор.

– Медведи водятся. – подтвердил эксперт. – В лесхозе… в кабинете директора, и в горисполкоме еще, медведица. Только тут размах челюстей побольше будет. – он проводил глазами мешок с останками. Очень маленький мешок. – В лаборатории разберусь.

– Крови чего так много? В человеке ее столько не бывает.

Эксперт с сомнением поглядел на багровую лужу и повторил:

– Разберемся. – вскинул два пальца к берету, прощально салютуя, двинулся следом за помощниками.

Майор кивнул и направился к капитану. Тот покосился настороженно, видно, прикидывая, чего ждать от нового начальства.

– Личность потерпевшей установили?

– Сумку ее нашли. – мрачно отозвался капитан. – В стороне валялась. Деньги в кошельке. Документов нет, бабские мелочи всякие, записная книжка и билет. Вчерашний. – он кивнул на стену кинотеатра, давая понять, что билет был именно сюда.

– Билетеры ее опознали?

– Проявят фотографии, будем с ними разговаривать – не труп же им предъявлять! – огрызнулся капитан.

Майор дернул бровями, но осаживать не стал.

– Пока известно, что в кино она ходила одна, без компании. Будний день, дневной сеанс – билетов мало продали, в том ряду никто больше не сидел.

– Она что, не работала? – хмыкнул майор. – Телефоны из записной книжки уже прозвонили?

– Прикажете из дирекции кинотеатра трезвонить? – снова вскипел капитан. – Вот вернемся в отделение, поручу кому-нибудь. Пока мы не позвонили, для своей семьи она еще жива.

– Капитан, жалостливость – она для барышень-институток хороша, а нам работу свою делать надо.

– Да какая разница! – взорвался тот. – Вам же эксперт сказал – съели ее! Съели! Мы ж не преступника ищем! Не знаю, что за зверь тут был…

– Ошибаешься, капитан. – перебил его майор и с силой потянул носом воздух. Снова двигаясь абсолютно бесшумно обошел дворик по периметру, старательно держась подальше от кровавой лужи. Кивнул, словно этот обход подтвердил что-то уже известное. – Зверя не было. Здесь кроме нее самой вообще никого не было. Ни человека… ни зверя… никого живого… впрочем, и мертвого тоже. – он острозубо усмехнулся и коротко кивнув, двинулся прочь. По обсаженному старыми каштанами проспекту катили машины – среди ладных новеньких «Жигулей» и «Москвичей» дробно тарахтели «запорики». Спешащие по тротуару люди любопытно оглядывались на милицейскую суету возле белых с золотом колонн, украшающих розовый фасад кинотеатра. Майор сморщился, как от зубной боли, мазнул взглядом по таким же ярким, как фасад, афишам и полез в поджидающую его милицейскую машину. День обещал быть долгим.

«Даже слишком» – думал он вечером, когда устало расстегнув китель, сбросил его на спинку твердого, как доска, стула в отделении. Кабинет ему нравился (маленький, да свой!), отделение пока не очень, но все поправимо. За окнами стояла темень, а до возвращения домой еще долго: хотя чего и ждать от первого дня на новом месте? Он распустил галстук, поводил пальцем, оттягивая от натертой шеи жесткий воротничок и потянулся к телефону. Сейчас на него, конечно, нарычат, но домой позвонить все же надо.

Телефон зазвонил сам.

– Товарищ майор? Экспертиза беспокоит… – раздался в трубке голос утреннего знакомца.

– Да, одиночка, слушаю тебя.

Эксперт хмыкнул, то ли раздосадованный таким обращением, то ли наоборот, польщенный – и понизив голос быстро проговорил:

– Ты был прав, вожак, в человеке и правда столько крови быть не могло. На месте преступления также присутствует большое количество морской воды – будто пару бочек вылили! Причем не просто соленой, а именно морской. А имеющиеся отпечатки зубов… тут в лаборатории народ думает, что какая-то ошибка, но больше всего похоже на следы зубов… гхм… динозавра. – уже почти шепотом закончил он. – Тебе это ни о чем не говорит, майор?

– Говорит… – медленно ответил тот. – Еще как говорит. Спасибо, одиночка. С меня причитается за скорость. – и не слушая ответа, опустил трубку на рычаг. Губа его судорожно дергалась – был бы в кабинете кто еще, ему, пожалуй, показалось, что зубы майора странно увеличились, становясь похожими на клыки хищники, да и лицо как-то жутко изменилось. Но никого чужого не было, а через минуту он шумно выдохнул и снова взялся за трубку.

– Мыкола Змиевич? – когда после долгих гудков ему, наконец, ответили, в голосе его странно мешались уважительные и в то же время жестко-агрессивные интонации. – Вовкулака беспокоит… Да какой-какой, тот, что в ментовке… Ага-ага, я самый… Тут такое дело, что не худо бы вам ко мне подъехать. Боюсь, неприятности у нас: кто-то из ваших… туристов… – процедил, будто сплюнул он. – Женщину загрыз. Да не жестко, я еще мягко, «загрыз» – это такое дипломатичное определение «сожрал почти под чистую»! И вода морская вокруг. Откуда ж я знаю, может у него в организме дефицит девушек образовался? Во-во, точно не по телефону. Жду.

Некоторое время посидел, прислушиваясь к коротким гудкам в трубке и наконец пожал плечами:

– Одного не пойму, как же это я его совсем не почуял? Или водные драконы научились за собой следы вчистую замывать?

***

– Коваленко! Ты что себе позволяешь?! Ты же… голая!

– Гы-гы-гы! Коваленко – голая! – здоровенный, но при этом какой-то рыхлый и обрюзгший старшеклассник в расхрыстанной школьной форме дернул по коридору.

– Радченко! – крикнула ему вслед завуч и сожженные «химией» кудряшки на ее голове возмущенно затряслись. Но тот уже проломился сквозь толпу пятиклассников и с гоготом понесся дальше.

– Видишь, что ты натворила? – кудряшки снова запрыгали, учительница всем корпусом повернулась к возвышающейся над ней чуть не на голову старшеклассницей.

Та оторвала задумчиво-сумрачный взгляд от удирающего одноклассника и поглядела на покрасневшую от гнева учительницу:

– Мне нужно в медкабинет.

– Зачем это? – подозрительно прищурилась завуч.

– Проблемы с памятью. Совсем не помню, когда я на весь коридор кричала, что голая?

Лицо учительницы налилось багровым, так что резко проступили комочки зернистой пудры в морщинах вокруг глаз:

– Огрызаешься? Говорила я, не надо тебя в комсомол принимать! – она резко ткнула пальцем в приколотый на лямку черного школьного фартука комсомольский значок. – Позоришь значок! Посмотри, на какой разврат ты его нацепила?

Нагрудник, лямки и всю кромку туго утянутого в талию и завязанного пышным бантом фартука покрывала роскошная, тоже черная, но с легким вкраплением красного вышивка. Отчего фартук даже напоминал платья из до дыр затрепанного американского каталога, тайком ходившего по рукам в классе.

– Извините. Я, наверное, плохо учила Устав комсомольской организации. Никак не вспомню, каким пунктом там идет запрет комсомолкам вышивать? – с деланным смирением вздохнула девушка.

– Если твои вышивки на областную выставку отправили, так ты можешь учителям хамить? – взвилась завуч. – Вместо того, чтоб думать об учебе…

– Можно учиться лучше, чем на «отлично»? – изумленно распахнула глаза старшеклассница.

Завуч на миг споткнулась в своей обличительной речи. Это было совершенно невозможно и неправильно, но юная негодяйка с ее вызывающим поведением каким-то манером умудрялась учиться на пятерки, лишая гневные отповеди завуча самого главного аргумента.

– На тебе сережки! – завуч обличающее ткнула пальцем в прикрытые волосами крохотные золотые «гвоздики» в ушах. – Еще и явилась в школу в каком-то… мини!

– Какое же это мини, Любовь Владимировна? – обиделась старшеклассница. – Мини, это когда вот так… – она подхватила край едва прикрывающей колени форменной коричневой юбки и одним движением завернула его чуть ли не до самых бедер.

– Кова-а-аленко! – вопль завуч сорвался на ультразвук. – Если ты еще рассчитываешь на золотую медаль, забудь! Я костьми лягу, чтоб ты ее не получила! А если нашу школу снова посетит сам Леонид Ильич Брежнев? – завуч пафосным жестом указала на стенд, где на центральной фотографии учителя школы торжественно выстроились рядом с крупным бровастым человеком в увешенном наградами пиджаке, и как всегда испытала укол удовольствия, увидев собственное лицо у правого плеча генерального секретаря. – Ему смотреть на твои голые коленки?

– Зачем ему мои коленки? – удивленно вздернула брови девушка. – Он же старый.

Широко распахнутым ртом завуч схватила воздух – слова застряли в горле и не хотели выскальзывать наружу через спертое негодованием горло.

– С-с-старый? – первое слово вырвалось с сипением как из выдохшегося сифона с газировкой. – Леонид Ильич Брежнев, генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза… Ну все, Коваленко, ты доигралась! – завуч ухватила девчонку за рукав и поволокла за собой, пыхая, как перегруженный паровоз. – Сейчас же, немедленно, мать в школу… Это все ее антиобщественное поведение: тряпки, которыми она постоянно озабочена, люди, которые ходят к вам в дом – думаешь, в школе ничего не знают?

Завуч не могла видеть, каким недобрым огнем блеснули глаза девушки:

– Моя мама – портниха!

– Портнихи на фабрике, а твоя мама потакает мещанским вкусам тех, кто фактически, ведет антисоветский образ жизни! Вот пусть увидит, к чему это все привело и кого она воспитала! – завуч пронеслась мимо секретаря и вломилась в дверь с надписью «Директор». – Вот, полюбуйтесь, до чего дошло! Леонид Ильич Брежнев ей старый!

Сидящий за широким письменным столом мужчина в ошеломлении поднял голову:

– Какой Брежнев… То есть, при чем… Коваленко? Что случилось?

По щекам девчонки, враз, точно их включили, покатились крупные, как горох, слезы:

– Скажите… что это все неправда, Виктор Сергеевич! Про… Леонида Ильича! –взмолилась она. – Что он… будет… на мои коленки смотреть! – щеки девушки вспыхнули, а слезы побежали быстрее.

– Брежнев? Оксана, что за чушь?

– Любовь Владимировна сказала… что будет. – потупившись, пролепетала девушка. – А еще, что лишит меня медали. Виктор Сергеевич, пожалуйста, не заставляйте меня! – все остальное слилось в неразборчивое бормотание.

– Да как ты смеешь! – отмерла наконец застывшая с приоткрытым ртом завуч. – Когда сам Леонид Ильич…

– Любовь Владимировна! – лицо директора окаменело, а голос стал скрежещущим как несмазанный механизм. – Коваленко… Сейчас же ступай на урок. Завтра приходи в колготках, чтобы твои коленки больше не интересовали… никого! А вы, Любовь Владимировна, останьтесь.

– Она отказалась выполнять требования учителя… – распаляясь, начала завуч, а старшеклассница немедленно взвыла в истерике, тряся головой и как заведенная повторяя:

– Я не могу… не могу… не заставляйте!

– Марш отсюда, я сказал! – рявкнул директор, и уже вылетая за дверь, девушка услышала громовой рев. – Любовь Владимировна, вы с ума сошли?

– Я? Девчонка совершенно распущенной растет! Не удивительно, мамаша ее без мужа родила…

– А почему вы… – голос директора стал настолько страшным, что завуч, чуть слышно пискнув, замолчала. – …вдруг заинтересовались ее распущенностью, да еще в связи с… генеральным секретарем?

– Я? – растерянно повторила завуч. – Что вы такое говорите… вы поверили этой…

– Я своими ушами слышал! – кулак директора с грохотом впечатался в стол. – Про старого Брежнева, про… Вы соображаете, что несете?

– Коваленко! Сказали тебе на урок идти, вот и отправляйся! – цыкнула на Оксану секретарша. Оксана не сомневалась, что как только она выйдет, та приникнет к оббитой дерматином двери, чтоб не упустить ни слова. Но она только скосила на секретаршу несчастные заплаканные глаза, прерывисто вздохнула и вышла.

– You are late, Kovalenko. – впрочем, не слишком строго, сказала учительница английского. Быть строгой с единственной ученицей, которая действительно знала ее предмет, у нее уже давно не хватало духу. У девочки произношение почти как у ведущих американских радиостанций, что «англичанка» слушала по вечерам, прижав ухо к приемнику и приглушив звук так, чтоб не услыхали соседи. Она даже сочинения на английском умудряется писать – удивительный, просто удивительный дар слова! Ей не на филфак надо, а прямо в МГИМО… хотя туда она, конечно, не попадет. «Англичанка» уже несколько месяцев мучилась, пытаясь придумать, как, не разрушая юношеского, светлого взгляд на мир, объяснить девочке, что ребенок из… скажем так, неполной семьи, без отца или на худой конец дяди-дипломата, даже с золотой медалью в МГИМО поступить не сможет.

– I apologize. – Оксана смущенно опустила глаза.

– Take your sit. – вздохнула «англичанка», понимая, что на нужный разговор ей снова не хватит духу. – Hurry up, we have a written test!

– Thank you[43]. – чуть постукивая каблуками (хорошо, хоть к босоножкам завучка не успела привязаться!) Оксана проследовала на свое место.

– Тут Perfect или Continuous? – подсовывая тетрадку с упражнением, едва слышным шепотом спросила соседка по парте – маленькая девушка в больших очках, с остреньким носиком и мышино-серыми волосами. Мышью ее и звали, а Катька Остроумова, спортсменка, активистка, староста и даже первая красавица класса – в те редкие дни, когда странная тоска заставляла Оксану вдруг бросать все и просиживать целый день на круче над Днепром, маясь от непонятного томления. Так вот эта самая Катька, поджимая губки, цедила, что «Коваленко таскает Мышь Серую за собой, чтоб на ее фоне поярче выглядеть», что, конечно, было чистой правдой.

– Perfect Continuous. – мазнув взглядом по упражнению, шепнула она в ответ.

– Не хочешь, не говори, а издеваться нечего! – обидевшаяся Мышь потянула листочек с заданием к себе.

– Вот же! – Оксана зло зыркнула на соседку, но подтянула к себе листочек и вписала ответ в оставленный промежуток, походя исправив ошибки в предыдущих.

– Зачем тебя к директору водили? – прошептала Мышь.

Оксана вытерла плечом ухо – от сосредоточенного сопения Мыши оно было влажным, – и едва слышно фыркнула:

– С Леонидом Ильичем разбираться!

– Ты чего, дура? – Мышь аж отодвинулась, посмотрев на подругу недоуменно.

– Колготки велели надеть! – Оксана едва удерживала расползающиеся в улыбке губы – завучиха этот денек надолго запомнит! Мстить, конечно, будет… а может и нет. Посмотрим. А колготки надеть придется, нельзя портить отношения с директором, когда идешь на золотую медаль.

– А ревела чего? – глазки у Мыши хоть и очкатенькие, а шустрые. – Мне мать на той недели в универмаге пять пар купила, два часа в очереди стояла. – Мышь продемонстрировала из-под парты коленку.

– Вот поэтому и ревела.

Колготки были серыми и толстыми, с длинными продольными «рубчиками» грубых ниток. Даже тощие ножонки Мыши в них выглядели… существенными, а во что превратятся ее собственные вполне нормальные ноги, Оксана боялась даже думать.

– Ну знаешь, капроновых нету, а даже если выбросят, за ними в очереди не достоишься. – снова обиделась Мышь. – Нормальные колготки… не всех мамочка одевает! – она окинула неодобрительным взглядом подчеркивающую грудь и талию Оксанину форму.

– Колготки моя мама не шьет! – отрезала Оксана. Директорша универмага у мамы не «шьется» тоже, ей незачем, шмотки как у нее, даже в горкоме партии не у всех есть.

– Могу помочь с колготками. – вдруг прошелестели над ухом.

Оксана резко обернулась, едва не ткнувшись носом в подавшегося вперед Алика Седова с задней парты.

– Тебя кто спрашивал? Вали отсюда! – шикнула на него Мышь.

– Что там за совещания? – поднимая голову от книги громко спросила «англичанка». Книга была на английском, а на обложке красовалась блондинка в старинном платье в объятьях смуглого красавца. Оксана даже намекнула «англичанке», что тоже хочет приобщиться к чтению в оригинале, но та только краснела в ответ и делала вид, что не понимает… ни по-английски, ни по-русски. – Самостоятельная работа на то и самостоятельная, чтоб делать ее самим!

Оксана уткнулась носом в свой листочек. Плотно скатанный бумажный комочек стукнул об парту прямо у ее носа.

«Правда, могу помочь» – разворачивая листочек под партой, прочла она.

– Фарцуешь? – настороженно покосившись на снова углубившую в чтение «англичанку» шепнула Оксана.

– Больная? Так лечиться надо, пока больницы бесплатные! Я в наше артиллерийское поступаю, какая фарцовка? Мать из Германии запас привезла.

Оксана понимающе кивнула – отец у Алика служил в ГДР. Вернулись они только год назад, с тех пор Алик потрясал воображение одноклассников то диковинными ручками, то фломастерами, то настоящими «аддидасовскими» кроссовками.

– Сопрешь у мамаши колготки? – лукаво усмехнулась она.

– Смотря что мне за это будет? – он снова подался вперед, щекоча ее ухо дыханием.

– Раз-два по шее! – Оксана обернулась, опять едва не стукнувшись носом об его нос. Верхняя губа с пробивающимися редкими усиками была мокрой от пота, на щеке красовался неудачно выдавленный, а от того еще больше разгулявшийся прыщ. Но колготки… – Могу с тобой в кино сходить. – наконец неохотно шепнула она.

– Ну ты простая! – он аж откинулся обратно на жесткое сиденье, буравя взглядом украшающий ее затылок «конский хвост». – Я и колготки принеси, и в кино тебя своди?

– Не хочешь – не надо. – с деланным равнодушием пожала плечами Оксана, снова утыкаясь в листочек.

– А Коваленко и Седов разговаривают! – ехидно протянули с соседней парты.

– Остроумова, не ябедничай как маленькая. – переворачивая страницу ответила «англичанка». – Пять минут до конца самостоятельной!

Класс наполнился шорохом голосов и листочков – каждый пытался в последние минуты разобраться с хитросплетениями английских глаголов. И только сзади вместе с яростным стуком ручки доносилось ворчание:

– Мне, что ли, колготки нужны? Могла бы и не выпендриваться!

Оксана только усмехнулась.

– Все, сдаем! – «англичанка» захлопнула книжку.

– У-у-у! – класс наполнился разочарованным стоном и новым шорохом листиков.

– Сдаем, я сказала! Первые парты, соберите работы каждый на своем ряду!

Оксана сунула свой листочек «сборщику» в руки и принялась укладывать пенал. Перед ней на парту бухнулась стильная школьная сумка. Оксана почувствовала острый укол зависти.

– Ладно, свожу я тебя в кино. – процедил Седов. – А дальше?

– Что – дальше? – сделала «большие глаза» Оксана.

– Ну… дальше чего будет? – Седов нервно облизнул верхнюю губу, намочив волоски пробивающихся усиков, посмотрел на обтянутую формой грудь Оксаны и тут же его взгляд испуганно метнулся к ее губам. – Потом… после?

– Посмотрим. – хладнокровно пожала плечами Оксана. – По-разному бывает.

– А… у тебя уже… бывало? – вдруг одновременно и взбодрился, и занервничал Алик. – Ну… после?

– Ну да. – легкомысленно пожала плечами Оксана. – Не волнуйся, разберемся.

Алик покраснел, побледнел, задышал хрипло, с усилием:

– Завтра… – наконец выдавил он. – В этот… «Красногвардеец» пойдем. Там… два зала «синий» и «розовый», фильмы классные, и кресла… такие… и этот… буфет.

– Хорошо. – невозмутимо кивнула Оксана и вслед по-заячьи дернувшему прочь Алику крикнула. – Колготки не забудь!

– Ты что, с ним… за колготки? – Мышь глядела на Оксану с почти священным ужасом, как средневековая монашка на ввалившегося в келью беса.

– Что – я с ним? – защелкивая замок на портфеле, поинтересовалась Оксана.

– Ты сама сказала! – чуть не плача, пропищала Мышь. – Что у тебя уже бывало! Ну это… которое бывает после кино… Значит, ты уже ЭТО делала? – нажимая на слово «это», пролепетала она.

Оксана поглядела на нее в упор:

– Я много раз бывала в кино. И всегда после него бывало какое-нибудь «после». – и глядя на вспыхнувшую мордочку Мыши, безжалостно добавила. – Например, домой шла, ужинать и спать! Веришь, вот ни единого раза не оставалась в кинотеатре навсегда. – и помахивая портфелем, направилась к двери.

– Ты знаешь, что я совсем про другое говорю! – крикнула ей вслед Мышь.

– Не знаю. А про какое?

– Коваленко! – взвыла Мышь, за спиной раздался грозный, совсем не мышиный топот… и тут же его перекрыл крик «англичанки»:

– А ну стоять! Иди сюда, будешь самостоятельную переписывать!

– Почему? – Мышь взвыла снова, но уже совсем в другой тональности.

– Потому что списывать не надо! Вот здесь у тебя что? Из всего вашего класса время Perfect Continuous знает только Коваленко, остальные написали бы или в Perfect или в Continuous! Думаешь, учителя такие дураки и ничего не понимают? Ты на самом деле половины слов не знаешь, которые тут написаны!

– Можно подумать, мне когда-нибудь с англичанами разговаривать придется! – пробурчала Мышь.

– Никакие знания не бывают лишние! – взвилась англичанка. – Еще Антон Павлович Чехов сказал: «Сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек!»[44] Быстро садишься писать другой вариант, если не хочешь двойку!

Оксана показала Мыши язык и выскочила из класса. Побежала вниз по лестнице к выходу: свобода, свобода!

– А Коваленко – голая, гы! – врезаясь в нее всей массой, пробубнил здоровяк Радченко, и его оплывшее, как непропеченный блин, лицо расплылось в глумливой ухмылке.

Оксана ловко, как кошка, цапнула его кончиками пальцев за губы и крепко сжала:

– Тупой, так помалкивай, будет шанс за умного сойти. – и с неожиданной силой отпихнула Радченко от себя. Здоровяк стукнулся спиной об стену, замычал… замычал снова… в глазах его отразился ужас и… он вцепился обеими руками себе в челюсти, пытаясь разлепить намертво склеившиеся губы!

– Что-что? – разглядывая его как энтомолог трепещущую на кончике булавки бабочку, с интересом спросила Оксана. – Что ты там говоришь? Расскажешь? Ну-ну, попробуй… – и с хохотом поднырнув под его кулаком, выскочила за дверь. С другой стороны в захлопнувшуюся створку врезалась тяжелая туша. – Он когда-нибудь говорить теперь сможет? – и сама себе ответила. – Понятия не имею! – и подпрыгивая от полноты чувств, направилась прочь со школьного двора.

***

Передняя дверца звучно хлопнула и с водительского сидения даже не вышел, а скорее «раскрылся», как складной метр, средних лет мужчина. Нелепая длинная фигура и грустная вытянутая физиономия делали его похожим на Дон Кихота, вместо бритвенного тазика напялившего сплющенную до состояния блина милицейскую фуражку. Старенькая форма, потрепанная, будто хозяин в ней регулярно через лес продирался, висела мешком и общий слегка затрапезный вид был вдвойне нелеп на фоне новехонькой, аж блестящей машины, из которой он вылез.

– Ого, дядька Мыкола, а серьезно вы прибарахлились! – майор с интересом разглядывая вытянутые обводы белоснежной «Волги». – Растет, растет благосостояние советских богатырей!

– Та отож, з месяц назад целый караван «контрабасов»[45] булавами приголубили. – ответил на рукопожатие приезжий. – Богатый хабар везли: берныклей мороженых два грузовика, яды жабий да кроличий, воду мертвую и живую в скляницах. Веришь, вовкулаче, до работорговли докатились: двух котят говорящих у батькив скрали да у нас тут запродать хотели!

– Вот же люди, чтоб им кот ученый и днем и ночь! – осуждающе покачал головой майор.

– Кабы люди! Абраксасы! Морды петушиные, а туда же! – дядька Мыкола неприязненно сплюнул. – Одна радость: котят возвернули, а з иншего конфиската авто для заставы и прикупили. Вольх Всеславич ци авто свого имени дюже поважает! – он ободряюще похлопал «Волгу» по крылу. – Ладно, давай вже до справы, вовче!

– Сейчас эксперт обещал подъехать, а пока прошу! – майор кивнул, жестом предлагая обойти кинотеатр. Вход во дворик был по-прежнему перекрыт: майор кивнул постовому. – Глядите, дядька Мыкола! – он остановился на краю зловещего багрового пятна. Кровь, еще недавно дымящаяся, теперь намертво присохла к асфальту и казалась скорее старой грязью, но ноздри Вовкулаки шевелились, безошибочно улавливая запах.

– З морской водой перемешалась, кажешь? – приезжий снял фуражку, и присев на корточки, поскреб асфальт пальцем. На широком желтоватом ногте остались бурые чешуйки крови.

– Совершенно точно. – сказали у него за спиной. – 3,5% солености, соответствующее содержания по хлору, натрию, магнию…

– Привет, одиночка! – хмыкнул майор. – Знакомься, дядька Мыкола, наш эксперт!

Мужчины пожали друг другу руки.

– З якого моря водица не определили?

– Вы от меня слишком уж много хотите! – пожал плечами эксперт. – Хотя если официальный запрос будет, можем у океанографов проконсультироваться.

– Наши океанографы знают состав их океанов? – негромко, чтоб его услышал только дядька Мыкола и не слышал эксперт, пробормотал майор. – Схватил он ее вот там – пастью схватил, кровь хлынула сразу, но она еще брыкалась, и он ее выронил… – палец майора сместился, показывая куда, по его мнению, свалилась несчастная добыча. – А сюда уже отлетело, что от нее осталось… куски из пасти. – угол его рта нервно дернулся и тут же лицо снова застыло маской невозмутимости.

– Ежели я тебе скажу, що за останни дни мы не лише визы никому с той стороны не давали, но и следов нелегалов на границе не обнаружено, ты мени, мабуть, не поверишь? – прищурился дядька. – Скажешь, якщо «контрабасы» шастают, так и хтось покрупнее мог за своей надобностью просочиться?

– Со всем уважением, Мыкола Змиевич. Случались уже… прецеденты. – кивнул майор.

– То когда было! – отмахнулся дядька. – То що ж выходыть: змеюкин водный границу перейшов, считай, пид самым носом у нашои заставы проповз, и першим делом в кино пошел? Ну то ладно, кино они дюже любят. И шо? Перекинулся да посередь города давай жрать? Он ее жрет, а она навить не вопит? На ее вереск сюды полгорода б сбежалось!

– Не знаю… – майор пожал плечами – то, что криков жертвы никто не услышал и его смущало. – Мало ли что он ей сразу перекусил.

– Майор, вы что думаете, ее сожрал дракон? – вдруг вмешался эксперт. – Я же вам сказал, это следы зубов динозавра!

– Ну, я так и понял…

– Динозавра, а не дракона! – оскалился эксперт и глаза его блеснули желтым.

– Ты, одиночка, на меня хвост не поднимай! – губа майора вздернулась в почти беззвучном рыке, а эксперт попятился. – Я тебя понял, вот потому с заставой и связался. – он кивнул на дядьку Мыколу.

– Не понял ты, вожак. – эксперт отвернул голову, почти уткнувшись лицом в собственное плечо, но говорил твердо. – Я говорил именно про динозавра. Что я, динозавра от дракона не отличу?

Опешивший майор растерянного уставился на эксперта. Дядька Мыкола тоже глядел с любопытством.

– Откуда тебе… – недоверчиво начал майор.

– Я по палеонтологии диссертацию защитил! На раскопы ездил! – разозленный его сомнениями эксперт тоже рыкнул. – А драконы…

– Я тэбэ знаю! – вдруг вмешался дядька Мыкола. – Секретный доклад по линии НКВД, як то… – он щелкнул пальцами. – «Внутренние органы драконов и способы их практического применения: исторические легенды и реальность». За те идейки насчет бессмертия, шо ты товарищу Сталину подкинул, Вольх Всеславич в 40-м с тебя шкуру хотив зняты!

– Я не говорил ничего про бессмертие, Иосиф Виссарионович сам додумал – хотелось ему сильно! Чего ж я в Сибири после войны с простыми волками десять лет бегал и до сих пор одиночка! – аж взвился эксперт, но дядька Мыкола только усмехнулся и повернулся к майору:

– Ты як хочешь, а цього хлопця я заберу.

– Шкуру снимать? – ощерился вожак, заслоняя одиночку – хоть и не из его стаи, а территория все равно его.

– Та кому его траченная шкура зараз потрибна, сколько лет прошло! – отмахнулся дядька Мыкола. – Ты теперь ценный специалист… з физиологии потенциального противника. Уволишься, скажешь, что женишься или там родню нашел, шоб без шуму… – продолжая говорить, дядька Мыкола двинулся прочь из дворика, эксперт, словно зачарованный, потянулся за ним. – Це я удачно до вас заехал… Ты, вовкулаче, проследи, шоб он у вас лишку не задерживался.

– У меня других дел нет? – майор выразительно чиркнул ребром ладони над головой. – Я вас вызвал, чтоб вы мне водного дракона сдали, а теперь что? По вот его милости, динозавра должен искать? Динозавров вообще не бывает!

– Бывает, то есть были, но вымерли. – педантично поправил эксперт.

– А теперь один воскрес и сразу бабу сожрал посреди города?

– Ну в дракона же, жрущего бабу, ты веришь!

– Потому что драконы – бывают! – заорал майор да так, что стоящий на посту милиционер вздрогнул и поглядел на вопящего странные вещи майора растерянно. – А динозавры – только в кино! – он ткнул пальцем в фасад кинотеатра, где на пестрой афише в синей рамке некто на лошади и с пистолетом гнался за каретой, а на другой, в розовой, усталые изможденные люди в военной форме смотрели вдаль.

– Тихо, разорався! – цыкнул на него дядька Мыкола. – Ты кому иншему скажи, що крылатые змии бывают – враз в психушку угодишь. Це я к тому, що ты в динозавров не веришь, а бильшисть людей и в драконов не верит, або там у видьом… а ось одна молоденька видьмочка прям перед нами на хлопца морок наводит и не соромно ей ани тришечки.

***

– А ты красивая. – Алик окинул взглядом Оксанину широкую юбку и рубашку с вышивкой. – Ты б знала, какие немки страшные! Зато одеваются хиппово.

– Как ты, что ли? – Оксана презрительно покосилась на его чуть расклешенные светлые брюки с цветными карманами и заправленную в них пеструю рубашку. Презрительная мина должна была скрыть беспокойство: сама она считала, что завязанная на животе в узел рубашка делает ее еще какой хипповой, но она-то в Германии не была!

– Хотя бы! – скорчив величественную мину, обронил Алик. – А… мы потом куда? Ко мне нельзя, у меня родители в любой момент прийти могут! А у тебя?

– У меня мама вообще на дому работает! – злорадно отрезала Оксана.

– Где ж тогда? – разочарованно протянул Алик.

– Мы же, вроде, в кино собрались. – обронила Оксана, глядя в сторону и смущенно водя пальцем по извивам вышивки на груди блузки. – Ты сам говорил, там какие-то кресла… необыкновенные.

– Чё, вот так прямо… в кино… – покраснел Алик, бросил быстрый смущенный и одновременно жадный взгляд на заканчивающуюся выше колен Оксанину юбку, поднял глаза к свободному узлу рубашки и… словно прикипел взглядом к ее пальцу, скользящему по груди вверх… вниз… завиток… лепесток… – Ладно… – с усилием расцепляя челюсти, глухо выдавил он. – Только тогда я тебе одну пару колготок отдам!

– Жлоб ты, Алик! – она вдруг вскинула глаза, уставившись на него пристальным, немигающим взглядом, в котором мелькнули зеленые огоньки, похожие на свет гнилушек на болоте. – А теперь быстро отдал все, что мне принес! – резко, словно хлыстом полоснула, скомандовала она, а ее палец продолжал все также неспешно и монотонно путешествовать по изгибам вышивки.

Не отрывая остановившегося взгляда от движений этого пальца, Алик запустил руку в сумку и вытащил похожую на толстенькую пачку сигарет упаковку – сквозь прозрачный целлофан просвечивали свернутые в плотный комок колготки. Упаковка весело захрустела между Оксаниных ладоней. Двигаясь как автомат, Алик вынул из кармана синий листочек из двух билетов в кино… и принялся аккуратно отрывать один.

– Не надо! – отмахнулась Оксана… пальцы парня замерли, муть в глазах вдруг дрогнула и принялась расползаться, он неуверенно моргнул. – А лучше давай! – Оксана выдернула билетик у него из рук. – А теперь иди! Ты же хотел в кино? Вот и иди, сейчас сеанс начнется… иди, иди…

Алик повернулся и механически переставляя ноги зашагал к кинотеатру. Пышный куст сирени у входа колыхнулся и из-за него, как из норки, высунулся острый носик Мыши, а потом выбралась и сама девчонка: как всегда, в серой кофточке и такой же юбке.

– Он тебе так все отдал? – она заворожено уставилась на колготки.

– Совсем не жадный парень оказался. И не приставучий. – небрежно дернула плечом Оксана, стараясь незаметно перевести дух – в висках ломило, а сердце колотилось часто-часто, словно хотело пробить грудь и выскочить вон. – Даже вот, билет в кино мне отдал. Хочешь?

– Так Алик же… с тобой хотел пойти. – пробормотала Мышь, но пальцы ее невольно потянулись к синенькому билетику.

– Но ушел-то без меня. – Оксана протянула билет. – Значит, не сильно и хотел. Он про меня вообще не вспомнит, спорим?

– Я просто «Черный тюльпан» хочу посмотреть. – Мышь бросила быстрый взгляд на афишу, выхватила билетик и со всех ног кинулась внутрь.

– Конечно, конечно. – серьезно покивала ей вслед Оксана. – Там же Ален Делон… и Алик… Хотя я бы, конечно, выбрала Делона. – она прижала колготки к груди и уже повернулась на пятках, собираясь уходить… – А этой что здесь надо? – она проводила взглядом еще одну девчонку, в точно такой же как на ней самой юбке и завязанной под грудью рубашке, вихрем выскочившей из касс кинотеатра и метнувшейся внутрь.

– Девушка! Да, вот ты, в короткой юбке! – вдруг окликнул ее хрипловатый, рычащий мужской голос. – А ну-ка иди сюда!

Оксана оглянулась… к ней, широким, размашистым шагом приближался кряжистый милиционер в форме с майорскими погонами! За его спиной стоял еще один дядька в милицейской фуражке и второй, в штатском, но тоже наверняка из милиции.

«Алик все-таки фарцует!» – мелькнуло в голове у Оксаны и она со всех ног кинулась прочь.

– Стой! Тебе говорю, ведьма малолетняя! – заорали сзади и Оксана услышала за спиной буханье ботинок. И припустила так, будто на сандалиях у нее выросли крылья.

Попавшаяся навстречу старушка метнулась в сторону и размашисто перекрестилась – Оксана успела увидеть ее искаженное ужасом лицо, будто та самого сатану увидела!

– Все одно поймают! – злорадно прокричала вслед толстая тетка с двумя туго набитыми кошелками.

– Держу, держу! Товарищ милиционер, я ее держу! – широко раскинув руки, мужичонка в мятом пиджаке и широкой кепке-аэродром бросился ей наперерез. Оксана поднырнула у него под локтем и помчалась дальше, твердя про себя: «Ты не видишь меня, меня тут нет!»

Обычно эта присказка отлично помогала экономить на проезде – контролеры в трамваях всегда проходили мимо, даже не пытаясь проверить талончик. Вот и сейчас – Оксана оглянулась – мужик в кепке растерянно крутился на месте, ловя руками воздух и только приговаривал:

– Где ж она? Была тут…

Прохожие с интересом глядели на него – их взгляды скользили мимо Оксаны, словно специально огибая бегущую девушку. Тяжело, с всхлипом дыша, Оксана замедлила бег… Из-за мечущегося по тротуару «кепки» вынырнул все тот же милицейский майор. Он бежал размеренно и неторопливо, но ясно было, что таким темпом он может двигаться часами, упорно настигая беглянку. И он осматривал улицу, как снайпер в военных фильмах, по секторам. Оксана сразу поняла – если он и не видит ее сейчас, то вот-вот увидит! Она отчаянно схватила ртом воздух – в груди остро закололо – и метнулась под арку дома.

Хорошо, когда с детства живешь в одном районе, особенно если игре в «дочки-матери» и «магазин» предпочитаешь «казаки-разбойники» с мальчишками – все проходные дворы знаешь наизусть! А здесь не просто двор проходной, тут еще и лаз за гаражом имеется! Бежала она так, что казалась сейчас из собственной одежды выпрыгнет. Проскочила открытое пространство, влетела на новенькую детскую площадку – от горки еще пахло смазкой, а от домика свежей стружкой – нырнула за широко разросшиеся кусты и оттуда, пригибаясь, к гаражам. Она едва успела шмыгнуть в узкий, только боком и проберешься, лаз. Мимо, все также размеренно, пробежал майор – только теперь ботинки его не топали, а ступали бесшумно. Оксана замерла, всем телом вжимаясь в стену, и тут же быстро-быстро начала протискиваться сквозь лаз. Прыжок через ветхий заборчик… Она выскочила в соседний двор, тоже проходной. Теперь бегом на улицу.

– Эй ты! Это наш двор, нечего сюда лазить! – двое парней примерно ее возраста поднялись с лавочки и угрожающе двинулись к ней.

– Купили вы его? У нас все дворы общественные! – Оксана зло обернулась к ним: указывать они ей вздумали!

– Сказано, вали отсюда, пока не огребла! – вызверился один.

Пальцы Оксаны мгновенно скрючились как когти и… из оставшегося за спиной лаза отчетливо слышался шорох и сопение, будто кто-то большой протискивался меж гаражей.

– Спокойно, мальчики, я уже ухожу! Можете и дальше играть в своей песочнице. – кивнула она.

– Ах ты ж… Эй, куда она делась?

«Нет меня, нет!» – Оксана рванула мимо карусели… прямо в распахнутую дверь подъезда. Дверь гулко бухнула за спиной, погружая подъезд в сумрак.

«Он наверняка подумает, что я выскочила на улицу! Должен подумать, да и мало ли во дворе подъездов…» – она стремительно взбежала на второй этаж и прижимаясь к стене, выглянула в запыленное окно лестничного пролета.

Милиционера во дворе не было. Вокруг замерших парней, носом в землю, кружила огромная лохматая собака. Оксана почувствовала, как во рту становится сухо, а язык дерет нёбо как наждаком. У нее все-таки была пятерка по зоологии: по двору бродила вовсе не собака, а волк.

Словно почувствовав ее взгляд, волк вскинул голову, сильно потянул воздух… и снова уткнувшись носом в землю двинулся к укрывшему Оксану парадному – прямо по ее следам. Прыгая через две ступеньки Оксана помчалась вверх – выкрашенные сине-белой краской стены неслись мимо, как во сне. Она почти взлетела на верхний этаж – железная лестница вела к чердачной двери, на железных скобах болтался навесной замок. Оксана с силой провела пальцем по острому краю на застежке сандалий. Дернуло болью, проступила капелька крови, и она прижала палец к замку.

Эту странную особенность она обнаружила год назад, когда пыталась выудить из запертого шкафа сшитую мамой для клиентки юбку – юбка была шикарная, а от клиентки не убудет, если Оксана один раз наденет ее на школьный вечер. Шпилька для волос, которой Оксана неумело ковырялась в замке, расцарапала палец, и дверца, тихо скрипнув, тут же открылась. Царапать пальцы Оксана ненавидела, но непонятная способность давала та-акие возможности! Например, добраться до школьного журнала и устроить сильно много об себе понимающей Остроумовой пару по литературе перед самым родительским собранием.

Навесной замок звякнул, падая в ладонь, Оксана ужом скользнула в приоткрывшийся чердачный люк…

Далеко внизу гулко бухнула дверь подъезда, и она услышала фырканье, будто кто-то принюхивался к ее следом, а потом снизу донесся хриплый мужской голос:

– Куда ты бежишь, дурочка, я тебе ничего не сделаю, честное слово! Мне нужно просто тебя допро… расспросить!

Оксана почувствовала как от этого голоса внутренности леденеют: что это… кто это? Фырканье… голос… Не может быть! Такого… просто не бывает!

– Зверь мне дышит в затылок – забудь! Средь следов городских растворился мой путь. – она побежала через чердак, бормоча сами собой складывающиеся рифмованные строчки. Кроме фокуса с кровью, Оксана давно уже заметила, что словами действительно можно решить любой конфликт… но не совсем так, как об рассказывают учителя!

– Девочка! Девочка, ты… где ты? Почему я тебя не чую? – снизу раздался тревожный, растерянный голос… и словно бы тяжелое тело ударило. Раздался грохот, будто бы кто-то метался внизу, врезаясь то в стены, то в двери квартир в напрасных попытках найти выход. А потом подъезд заполнил жуткий, тоскливый волчий вой!

Получилось! Оксана пробежала через пыльный чердак, мимо отопительного бака, к узкому окошку… край юбки набросила на уцелевшее стекло, ударила локтем… стекло хрустнуло, Оксана выбила осколки и вылезла на крышу. Юбку подхватил ветер, вытряхивая из ткани стеклянную крошку, но Оксана уже бежала, гулко топоча сандалиями по кровельному железу. Там, сзади, вверх по ступеньками поднимался чудовищный ужас: волк… Волк, который милиционер! Допрос в отделении, вызовут маму, сообщат в школу, прощай, золотая медаль, злорадная физиономия завучихи… Нет! Расстояние между домами не больше, чем канава, через которую приходится прыгать на физре, а высоты она никогда не боялась – какая разница, где прыгать! Железо бухало под сандалиями, скорость все нарастала, нарастала… Оксана сильно оттолкнулась, плеснула юбка… и она взвилась в прыжке над четырехэтажным провалом между крышами!

Ветер взвыл в ушах, лизнул ноги, словно на миг оборачиваясь обманчиво твердой опорой. Железо крыши ринулась ей навстречу… Бабах! Она приземлилась на крышу соседнего дома, больно ушибая локти и колени, вскочила и побежала к точно такому же чердачному оконцу. Снова чердак, вниз по лестнице, другой, совершенно незнакомый двор, улица… и никого, ни волков, ни милиции! Со всех ног Оксана кинулась к остановке.

«Успею запрыгнуть – за проезд заплачу!» – подумала она, подбегая к уже закрывающейся двери. Дверца хлопнула прямо перед ее носом… и тут же открылась обратно, давая возможность запрыгнуть в вагон. Оксана тяжело, со всхлипом перевела дух и приникла к окну, до рези в глазах вглядываясь в прохожих. Трамвай дернулся и дребезжа звонком, покатил вниз по улице. Оксана обвисла на поручне и шумно перевела дух – ушла! Сбежала! Все!

– Билетики! Предъявите билетик! – раздвигая пассажиров плечом, полная кондукторша продвигалась вдоль вагона.

Оксана привычно отстранилась с ее пути, зная, что ее не заметят и ни о чем не спросят, и только когда кондукторша ушла вперед, вспомнила свой зарок. Сунула руку в глубокий карман юбки – там только хрустко зашелестел целлофановый «кубик» упаковки колготок. И ни копейки денег у нее не оказалось!

***

Майор стоял у чердачного окна на недавно покинутой Оксаной крыше и вдумчиво и монотонно говорил: слово «ведьма» было единственным цензурным во всем его монологе. Наконец он выдохся, перевел дух и осторожно ступая по грохочущему кровельному железу, выбрался на крышу. Наклонился – нос его заходил туда-сюда, принюхиваясь к капельками крови, оставшимся на раме. Повернулся и медленно пошел вниз по лестнице. В том, что девчонка – ведьма, у него не было ни малейшего сомнения: иначе как наговором не объяснишь почему он в обыкновенном подъезде потерялся, как горожанин в лесу. Да и с крыши она могла только улететь… не спрыгнула же, в конце концов! Совсем безбашенная девка, средь бела дня на помеле!

А главное, чего удирать-то, или она не понимает, что даже в миллионном городе уж кого-кого, а ведьму, тем более молодую, найти не проблема? Он вышел во двор и покачал головой, ведя безмолвный разговор сам с собой: если… если именно эта девчонка учинила кошмар на заднем дворе кинотеатра, то она не безбашенная, она – безумная! Его передернуло при воспоминаниях о недоеденных кусках человечины возле мусорки.

Коридоры отделения встретили его обычной «неспешной суетой». Две очереди. Одна – длинная и скандальная – тянулась к паспортному столу. Другая – короткая и хмурая – на прием заявлений. Мимо пробежала молоденькая сотрудница в ладно сидящей форме, проволокли хрипящего невнятные угрозы забулдыгу.

– Майор! Эй, погоди, майор!

Майор обернулся. Следом за ним по лестнице торопливо поднимался высокий крепкий мужчина – только морщины на лице, да постукивающая в такт шагам трость показывали насколько этот человек уже не молод.

– Ох и быстро шагаешь, еле догнал! – старик похлопал по карманам, нашаривая в пиджаке валидол.

Майор только развел руками – дескать, окликнули б раньше, остановился.

– Это ты министерский, что ли? – поглядывая на майора с легкой насмешкой, чмокнул таблеткой старик.

– Я вообще-то местный. Тут неподалеку на хуторе народился. – неожиданно даже для себя обиделся тот. Чистую правду, между прочим, сказал, ну а что не уточняет, когда тот хутор в здешней степи стоял, так извините, никому оно не надо!

– В родные края, значит, вернулся? – покивал старик. – А я до самой пенсии вот в этом отделении: сперва опером, потом начальником, потом вроде как опять опером, хотя больше по бумажной работе, сам понимаешь, возраст.

– Понятно. – кивнул майор: не заметить, как со стариком здоровались пробегающие мимо сотрудники, было сложно. – Может, в кабинет пройдем?

– А давай! – с энтузиазмом согласился старик и двинулся по коридору, похоже, отлично зная, где этот кабинет располагается.

– Ничего не изменилось. – пробормотал старик, глядя, как майор набирает воду из-под крана и бросает в кувшин кипятильник. Помолчали, торопить отставника майор не собирался. Тот поерзал, вздохнул. – Я тут слыхал, вы к «Красногвардейцу» выезжали… будь другом, сдай старику тайну следствия – чего там случилось-то?

Майор посмотрел на отставника с сомнением, подумал…

– Женщину… убили. – обтекаемо сообщил он.

Старик снова помялся:

– Убили ее… ножом пырнули, или придушили или… или по-другому как-то?

– По-другому. – майор поглядел на отставника с интересом и решился. – Съели ее. Точнее, недоели.

– Опять! – вместо ожидаемого недоверия выпалил отставник и стиснул пальцы на набалдашнике своей палки.

– Что значит…

– А то и значит, что было у нас уже такое два года назад – аккурат у самого этого кинотеатра, чтоб ему пусто было! – жилы на шее старика напряглись, и майор понял, что того трясет от бешенства. – Только не баба, а мужик! Средних лет, крепкий такой – и не съели его, а всего зубищами распанахали! Тогда еще версия была, что зверь это…

– Зверь через два года не возвращается. – покачал головой майор. – Зверь, если бешенный, убивает, пока его не убьют.

– Во-во! – истово закивал старик. – И не топит! – и на недоуменный взгляд майора пояснил. – Там все в морской воде было – и в легких у мужика вода тоже. По большому счету его не загрызли, а утопили.

– Опять вода… – майор в задумчивости постукивал пальцами по столу. От кипятильника в кувшине уже поднимались струйки пузырьков, но мужчины не обращали внимания.

– Какая зверюга такое провернуть могла? Меня тогда слушать не стали, на пенсию выперли, так хоть ты сейчас послушай, майор. Может, и был там зверь, только на жертв его спускал человек – не иначе как нравится ему!

– Складная версия. – не стал спорить майор. Только динозавр в нее не укладывался. Даже если в районе орудует сумасшедший маньяк – динозавра ему взять неоткуда. – Экспертиза тогда что сказала?

– У них вышло, что рвал того мужика знаешь, кто? – отставник посмотрел на майора со значением, явно предвкушая его удивление. – Кит-касатка, вот кто!

– Не динозавр? – невольно выпалил майор и поймав изумленный взгляд старика, вздохнул. – Наверное, вы правы. Уж касатки на заднем дворе кинотеатра точно быть не могло.

– Почему на заднем? – хмыкнул отставник. – Прямо у передней колонны тело валялось, шибануло мужика об нее, будто кинули с силой. Хорошо, что дворник засветло его обнаружил, хоть и так слухи по городу ходили. – он только головой покрутил. – Человека, майор, ищи человека! Скорей всего, мужика – боль, кровь любит, иначе бы не устраивал такого.

– Человека… – закрывая за наконец-то выговорившемся отставником дверь кивнул сам себе майор и добавил. – Ну или не совсем человека… И уж точно не мужика.

Телефон местной ведьмы-хозяйки ему дали еще когда он после очередной гибели на боевом посту решил вернуться в город, где жил когда-то давно. Теперь жалел, что не представился сразу. Оборотни и ведьмы не слишком ладили, но хозяйка – дело особенное, к ней надо со всем уважением, а он непозволительно пренебрег и теперь она, как любая уважающая себя ведьма, ему за это кровушки попьет не хуже упыря. Ну не любил он ведьм, и встречаться с ними не торопился. Кто ж знал, что ее помощь вот так сразу понадобится!

– Елизавета Григорьевна? – обычно хриплый рычащий голос майора сейчас был таким почтительным, таким… трепетным, даже слегка поскуливающим, аж самому противно. Осталось вытащить из штанов хвост и повилять. – Искренне рад знакомству с вашим превосходительством! Вовкулака я, переведен в местное отделение милиции. Не имел еще чести представиться, закрутился, знаете ли.

– За хвостом гонялись? – ласково и даже задушевно поинтересовались у него в ответ. – И что же вас отвлекло от этого общественно полезного занятия, что впервые за неделю пребывания в городе у занятого оборотня нашлась минутка на маленькую незначительную меня? Не иначе как понадобилось что, господин ментовский вовкулака?

Майор понял, что все еще хуже, чем он предполагал.

– Что значит – такой нет? – уже положив трубку спросил в пустоту майор и вытер текущий по шее пот. Вот и поди пойми, то ли и правда хозяйка не знает молоденькую ведьмочку (кто-то из городских рóжденных втихую себе рóбленную сделал, а от хозяйки скрыл? От такой скроешь, как же!), то ли мстит так, власть свою показывает.

– Людей жрут, а она выделывается! – выскочившие на кончиках пальцев когти впились в крышку стола.

Телефон зазвонил, разозленный оборотень сдернул трубку.

– Слышь, вожак. – раздался голос эксперта и был он странный, очень странный. – Ты давай… к киношке тебе знакомой подъезжай… снова…

Майор открыл рот, закрыл и наконец хрипло выдавил:

– Опять… съели?

– Не съели… – пауза была такой длинной, что майору захотелось рыкнуть в трубку. – Парнишку… повесили. – наконец выдавил эксперт.

«Вот это называется: для бешеной собаки сорок верст – не крюк! Вроде старый, битый жизнью волчара, должен был соображать». Майор стоял там же, где начал свой утренний забег за ведьмой – на ступеньках перед кинотеатром. А нужно было не за девкой мчаться, как щенок-сеголеток за улетевшим листиком, а присмотреться к пареньку, на которого она морок кидала. Так хлопец же в кино пошел! В наполненный людьми зал, где ничего не могло, не должно было случиться. Только вот в киношке этой непрерывно что-то случается.

Майор тоскливо, с подвыванием вздохнул. На сей раз был не двор – тихий переулок у кинотеатра, засаженный развесистыми старыми деревьями. На ветке одного такого и раскачивалось тело: какое-то бесконечно длинное, словно бы смерть тяжелым грузом повисла на ногах парнишки, притянув его к земле. Коротко, по школьному стриженная голова свисала на грудь, а тонкую, еще по-детски «цыплячью» шею охватывала толстая затяжная петля.

А ведь достаточно было зайти в дирекцию, позвонить, и вызвать из отделения кого-нибудь, чтоб присмотрели за мальчишкой. А вместо этого он поддался инстинкту: гонись за тем, кто убегает. Догнать, завалить, вцепиться в горло, наполненное кровью и живым, таким сладким ужасом… Майор коротко тряхнул головой. Теперь ему говорить с матерью убитого мальчишки… которого он мог бы спасти. Если бы был умнее. Сообразительнее. Предусмотрительнее.

– Вы что себе позволяете?

Майор моргнул и понял, что, видимо, уже какое-то время смотрит прямо в пухлую и круглую, как плотно набитая диванная подушечка, физиономию некоего товарища в солидном костюме.

– Мало я себе позволяю. – очень серьезно и очень честно ответил майор. – Другие хоть закурить могут, а мне и того нельзя, нюх отбивает.

И с некоторым отстраненным интересом полюбовался как физиономия-подушка наливается красным.

– Вы соображаете, что творите? – лицо налилось краснотой до отказа. – Председатель отодвигает штору, а там… повешенный! Почему не сняли? Вы не понимаете, что будут говорить западные голоса? Что у нас граждане перед райисполкомами вешаются?

– А вы, значит, требуете снять? – майор отстранился, чтоб брызги слюны не попали в лицо. – До завершения следственных мероприятий, мешая работе экспертов… – он повернулся к топчущемуся неподалеку сотруднику. – Эй, капитан! А бери-ка ты людей и шуруй в наш замечательный райисполком, да выясни, каким это манером у них прямо под окнами средь бела дня школьника повесили, а никто даже в милицию не позвонил. Теперь еще всячески норовят задержать расследования. Давай-давай, не тушуйся, поговори с товарищами!

– Вы… вы за это ответите! Это дискредитация органов советской власти! – заорал чинуша, но майор только оскалился, да так, что чиновник подавился новым воплем.

– Вы, товарищ заведующий советской властью, идите гражданский долг свой выполнять, а кто кого дискредитирует мы с городским комитетом обсудим! – напутствовал его майор, а капитан впервые посмотрел на приезжее начальство доброжелательно и гулко пророкотал:

– Пройдемте, товарищ! – поволок попискивающего от возмущения чинушу к дверям райисполкома.

– Ты бы поосторожнее, вожак, а то ведь эти сожрут – хоть волк тут ты. – неслышно возникший у него за спиной эксперт проводил буйно жестикулирующего чинушу взглядом:

– Подавятся. Ты по делу давай.

– По делу… – кивнул эксперт. – Мальчишке… – голос его на мгновение пресекся, он шумно выдохнул, и тут же заговорил размеренно, с профессиональной педантичной холодностью. – Руки связаны, так что самоубийство исключено. Подставили какой-то чурбак, а потом выбили у парня из-под ног.

– Он сопротивлялся?

– Защитных ран на запястьях нет. Когда связывали, не отбивался, убежать не пытался. Как под дулом пистолета.

– Или под ведьмовским мороком. – задумчиво пробормотал майор. Эксперт в ответ только пожал плечами:

– На чурбак залезть ему помогли, сам бы он со связанными руками не справился.

– Кто помог? – криво усмехнулся майор.

– Никто. – кивнул эксперт.

– Вот то-то и оно. Никем, кроме хлопца, бедолаги, тут и не пахнет. – вздохнул майор, невольно поглаживая нос. – Не было никого, как и рядом с недогрызенной бабой.

Девчонке, что была вместе с жертвой, сейчас лет пятнадцать-шестнадцать, но Дар мог пробудиться и раньше, и если так – два года назад убийство ей тоже было по Силам! В версию ведьмовского морока укладывалась и покорность парня, и связанные руки, и накинутая на ветку петля – мало ли кого еще девчонка заморочила! Ходит где-то несчастный мужик (у бабы сил бы не хватило) и знать не знает, что парнишку убил. А-вау, и запах у этого неизвестного мужика пропал – потому как, хвост на отсечение, не пахнет на месте происшествия никаким вторым. Ведьмы умеют обманывать людское зрение – но обмануть нюх оборотня? Хм…

Продолжая раздумывать, майор зашел в кинотеатр: снова придется занимать директорский кабинет, чтоб побеседовать с местными работниками. Кивнул буфетчице за стойкой, прошел мимо билетеров: молоденькая девчонка выглянула из розового зала, а средних лет мужчина на пороге «синего» проводил его тревожным взглядом.

Все можно объяснить, пока речь идет о последнем убийстве. Но где, когтем ее дери, колдовка малолетняя два года назад взяла кита-убийцу? А сейчас – динозавра?

– Динозавр! – ошалело выдохнул майор.

Динозавр смотрел прямо на него. Древняя рептилия воздвигалась из моря, его широко раззявленная клыкастая пасть нависала над крохотной лодчонкой с отчаянно орущей девицей! Динозавр… море… женщина… Майор с рычанием вцепился в динозавра и пинком распахнул дверь директорского кабинета.

– Что… это? – прохрипел он опешившему мужчине за директорским столом.

Тот вынул из рук майора измочаленную афишу и недоуменно пожал плечами:

– «Легенда о динозавре». Производство Японии. Динозавр ожил и давай людей жрать. В синем зале шел, билеты нарасхват – особенно молодежь любит попугаться. – и вдруг застыл с открытым ртом, глядя то на афишу, то на майора. – Не думаете же вы, что это… из-за этого… что кто-то из зрителей… Мы уже поменяли фильм! Показ закончен, два дня назад! – закричал он.

– Успела, значит. На последний день показа. – проскрипел майор, думая о женщине на заднем дворе. – А скажите, товарищ директор… В тех фильмах, что сейчас идут… там повешенных, случаем, нет?

– В синем зале «Черный тюльпан». – потерянно пробормотал директор. – С Ален Делоном. Брата-близнеца главного героя казнят вместо него… Девушки млеют…

***

– Как в кино сходили? – прикрываясь учебником, прошептала Оксана.

Хмурая Мышь бросила в ее сторону косой взгляд и уткнулась в тетрадь, будто и не слыша.

– Ты чего… такая? – Оксана даже подпихнула ее локтем, Мышь снова не ответила, только отодвинулась. Казалось, они поменялись местами: еще вчера Мышь сама лезла с вопросами, настойчиво заглядывала в глаза, а сегодня из нее слова не выдавишь. И не давила бы – больно надо! Вот уж что Оксану не интересовало, так это подробности свидания Алика с Мышью. Ей нужен был сам Алик – и пусть расскажет, где он взял проклятые колготки, из-за которых за ней милиция гонялась! Но тот как назло не явился в школу! То ли почуял, что Оксана собирается с ним сделать, то ли… Мышь его так запугала. Губы Оксаны дернулись злой усмешкой, но она тут же изобразила на лице заинтересованность, снова подталкивая Мышь локтем. – Правда, ну расскажи! Что у вас было?

– Ничего! – огрызнулась Мышь. И жалобно добавила. – Ну совсем ничего! – и торопливо оглянувшись, прикрылась учебником. – Я только прибежала, уже «журнал» начался. Села рядом с ним, а он посмотрел на меня так… будто я на него с луны свалилась! А ты говорила, что он про тебя даже не вспомнит!

«Но не говорила же, что тебе обрадуется.» – мысленно хмыкнула Оксана, а сама лишь пожала плечами. Мышь тем временем зашептала:

– А тут – бац! С другой стороны к нему знаешь кто подсаживается? Остроумова! Ты знала? Что Алик ее тоже в кино позвал? Поэтому меня и отправила? – губы Мыши от обиды стянулись в тонкую полосочку.

– Позвал в кино и меня и Остроумову? – медленно и раздельно повторила Оксана, чувствуя, как внутри становиться аж горячо от злости. Ну если только он посмел… Нет! Вспомнилась знакомая фигура, мелькнувшая у касс кинотеатра. Точно, выследила!

– Тебя ж Алик не интересовал, ты на Ален Делона шла смотреть. – прошипела она в ответ на обвиняющий взгляд Мыши.

– Никакого Делона не было! – возмущенно вскинулась Мышь.

– Четвертая парта! Коваленко с подружкой, что за разговоры? – оглянулась от доски «математичка».

Дверь в класс неожиданно распахнулась. Вошедший директор горбился, будто на спину ему свалился тяжелый груз, а лицо его побелело, словно он всю кровь разом сдал на донорском пункте. Следом в класс шагнули двое мужчин в форме.

– Извините, что прерываю урок. – голос директора нервно подрагивал. – Я… Должен сообщить вам… Ваш одноклассник, Алик Седов… Алика… убили.

Вскрик! Вскрик! Вскрик! Первой ахнула «математичка», прижала ладони ко рту, не замечая, что пачкает лицо мелом. Вскрикнула одна девчонка, вторая… Остроумова смертельно побледнела, а из горла Мыши вырвался придушенный писк, как никогда похожий на стон пойманной котом мыши. Только Оксана сидела неподвижно, так и прикрывая лицо учебником, не в силах пошевелиться.

– Ребята, наша задача помочь правоохранительным органам… Если вы разговаривали с Аликом, знаете, куда и с кем он ходил, не молчите, пожалуйста.

– Первым делом я хотел бы поговорить вот с этой девочкой! – раздался хрипловатый голос, на учебник лег палец с широким ногтем, и над Оксаной навис милиционер в форме с майорскими погонами. Жуткие желтые глаза уставились на нее, майор оскалил крупные острые зубы и едва слышно прошептал. – Вот я и нашел тебя, ведьма!

– Товарищ майор, успокойтесь! Я уверен, это недоразумение! – директор чуть ли не бегом торопился за молча вышагивающим по коридору майором. Оксана также молча пыталась выкрутить из его пальцев свое запястье, но это было бессмысленно, как пытаться отогнуть трамвайные поручни.

– Я вам говорила, Виктор Сергеевич! – завуч задыхалась, но ее залитое потом лицо лучилось довольством. – Вы меня не слушали, а я ее сразу раскусила! И вот закономерный итог – милиция в нашей образцово-показательной школе!

– Помолчите, Любовь Владимировна! Товарищ майор! Оксана – хорошая девочка! Отличница, кандидатка на золотую медаль! В художественной самодеятельности от нашей школы выступает, второе место по области.

– Что делает? – скрипучим, как несмазанный механизм, голосом спросил майор.

– Танцует. Народные танцы. – растерянно ответил директор, замирая на пороге собственного кабинета.

Майор толкнул девушку внутрь… и дверь директорского кабинета захлопнулась прямо перед носом у его хозяина. Щелкнул замок.

–Товарищ майор! – директор ударил кулаком в мягкий дерматин. – Вы не имеете права допрашивать девочку в отсутствие родителей или школьных работников! Вы слышите? Откройте немедленно, вы за это ответите!

– Все-то мной нынче недовольны! – не обращая внимание на ходящую ходуном дверь, рыкнул майор, швыряя девчонку в кресло. Оксана коротко пискнула:

– Я ничего плохого не сделала! Я его не просила, Алик мне сам эти колготки подарил! Я не знала, что он фарцует!

– Колготки? – рык клокотал у майора в груди, съежившаяся в кресле Оксана заворожено смотрела как глаза его наполняются хищной желтизной, зрачок стягивается в точку, а верхняя губа приподнимается, будто у него вдруг стали… ну очень большие зубы! – Ты его за колготки убила? А бабу за что – за юбку? За кофту? А мужика два года назад?

– Какую… бабу? Какого… мужика? – сползая по сидению кресла просипела Оксана. – Я никого не убивала! Как бы я могла… я и с Аликом в кино не пошла! И потом его не видела! Даже близко не была!

– Ах ты ж тварррррь! – оглушительный рев заставил Оксану сползти на пол, обеими руками зажимая уши. На нее вдруг дохнуло резким запахом – как у большого пса из пасти. – Сказки мне будешь рассказывать, что этот ваш Алик фарцевал и его свои прибили? Выдуриваешься, будто я вас, ведьм, не знаю? Да я сам видел как ты на парня морок клала!

Из-под верхней губы майора высунулись клыки, лицо скомкалось, и как раскладной пластиковый стаканчик принялось вытягиваться в жуткую лохматую морду… и Оксана почувствовала как сознание уплывает, не в силах справиться с открывшимся ей зрелищем.

– Эй! Ты что, ведьма, оборотней не видела? – прорычало чудовище, нависая над ней.

– Ведьм… не бывает… – простонала Оксана. Сверкнули оскаленные волчьи клыки и она попыталась заорать: не потому, что надеялась на спасение, а потому, что видеть это и не кричать было невозможно.

Когтистая лапа запечатала ей рот, заставляя давиться жесткой шерстью, вторая лапа бесцеремонно задрала юбку, Оксана отчаянно забилась, беспорядочно размахивая руками во все стороны. Ладоням стало горячо, что-то сверкнуло, в нос ударил острый запах паленой шерсти и оплавленной синтетики. Над головой у нее сдавленно выругались и ее с силой швырнули в угол. Оксана взвыла и кажется, на мгновение потеряла сознание.

Она лежала, привалившись к директорскому сейфу, и как павшего бойца ее укрывало вывалившее из угла знамя. Паркет-елочка обуглился, будто посреди директорского кабинета взорвалась шаровая молния. Чудовища нигде не было, а майор резко сорвал трубку, быстро и зло набрал номер… палец его несколько раз срывался, будто ему что-то мешало:

– Елизавета Григорьевна? – со злобной любезностью прорычал он в трубку. – Передо мной сейчас сидит… – он посмотрел на лежащую на полу Оксану, но исправляться не стал. – Та самая малолетняя ведьма, которой нет! Какая рóбленная, когда у нее хвост! Натуральный, ваш, ведьмовской хвост!

Оксана застонала. Ее позор, ее ужас, то из-за чего она всегда прислонялась к стене, когда переодевалась на физкультуру и не отрывала глаз от парты, когда на биологии рассказывали о рудиментах и показывали картинку хвостатого мальчика. Островок темного пушка на копчике и прячущийся в нем крохотный хвостик! Он… знал?

– Да, проверил! А она в меня огнем шибанула! Ах, так и надо? А то, что она трех человек убила, тоже так и надо? – от рыка майора задрожали кубки на сейфе. – А вот это уже националистический выпад, гражданочка. Оборотни – нет, не национальность, а вот всех под одну гребенку в людоеды записывать – явный национализм! Ладно… Ладно… – голос его постепенно стихал, клокочущее рычание успокаивалось. – И вы меня тоже извините, Елизавета Григорьевна. Да… Конечно, привезу… Но вы же сами понимаете… – голос его начал повышаться. – …что прикрыть убийства я не позволю! Хорошо… Хорошо… Приятно было с вами побеседовать, ваше превосходительство! – в последних словах снова прорезался рык. Он явно хотел шарахнуть трубкой, но потом сдержался и просто положил ее на рычаги. Один длинным текучим шагом преодолел расстояние до Оксаны и ухватив девушку за лямки школьного фартука, вздернул с пола.

– Поедем… – многообещающе прорычал он ей в лицо. – Разбираться!

Поедем? Они выйдут за дверь… и кто-нибудь остановит этого сумасшедшего! Директор или мама, мама же должна приехать… Мамочка!

Вместо того, чтоб шагнуть к двери, он метнулся к окну – и распахнул створку. Теплый ветерок ворвался внутрь, подбросил штору… Майор втащил Оксану на подоконник…

– Куда? Куда вы меня… Не надо! – она отчаянно вцепилась в раму. – Я разобьюсь, не надо, пожалуйста!

– А ты лети! – рыкнул майор, оскаливая в улыбке клыки… и выкинул Оксану из окна.

– А-а-а! – размахивая руками, она полетела вниз с высоты четвертого этажа…

Наверху удивленно рыкнули, хрястнула рама…

– Аа-а-а! – кирпичная стена скользила мимо как во сне, серый асфальт несся навстречу. Даже ужаса не было, его словно смахнул вьющийся вокруг ветер и ощущение запутанного, тягостного сна. – Агх! – потом был удар… и Оксана свалилась на что-то мягкое, живое, судорожно вцепилась в жесткую шерсть…

В загроможденном досками и старыми железяками закутке у школы встряхнулся громадный волк, точно мешок подбрасывая повисшую на нем девушку, одним махом взвился на крышу школьных мастерских, прогрохотал по кровле и пропал.

В мастерских трудовик оторвал глаза от окна, аккуратно закупорил стоящую перед ним бутылку и двигаясь заторможено, как сломанный механизм, отнес ее в мусорный бак.

***

Темнота дышала. В глубине ее загорелся огонек и медленно поплыл навстречу, то множась, как в бесчисленных зеркалах, то снова стягиваясь в один: слабый, трепещущий, живой… Дохнуло воском и ладаном.

– Вам назначено? – едва слышно прошелестело из мрака.

– Вам звонили… – буркнул майор.

– Следуйте за мной! – и огонек поплыл впереди.

Вовкулака дернул Оксану за руку, девушка чуть не кубарем перелетела через высокий порог. Дверь позади нее захлопнулась. Майор снова нетерпеливо потянул, и она пошла сквозь мрак, уже не пытаясь вырваться, и невольно сама цепляясь за его плечо. Тьма вокруг колыхалась, что-то невесомое коснулось ее лица, чуть не заставив Оксану завизжать. Огонек остановился перед тихо позвякивающей завесой, словно сотканной из струй.

– Хозяйка ждет вас. – прошелестело из тьмы, Оксана успела заметить как мелькнул совершенно белый, невесомый локон и яркий блестящий глаз, а потом смутная фигура истаяла, будто слившись с тьмой, и огонек тоже погас. – Поторопитесь, у вас мало времени.

Майор только рыкнул, нетерпеливо отбрасывая завесу – та застучала как градины – и они шагнули в совсем кромешную, непроницаемую тьму.

– То на горе не огни горять, то дивоньки ходять, белую лозу ложать… – тихий, жуткий, дребезжащий шепот налетел, как ветер, оттолкнулся от невидимой стены и ринулся обратно, окутывая Оксану как толстой периной. Банг! – басовито пропела струна. – Колы б я знала, хто на ту лозу ляжет, постелила бы ему шипы под боки, каминня в головах… Не будет вам счастья, дурни диты! – каркнул пронзительный, точно птичий голос. – Не быть вам разом!

– Ты очумела, ведьма старая! – вдруг рыкнул майор. – Какое «разом», она несовершеннолетняя!

В темноте что-то грохнуло, лязгнуло, задребезжало… и комнату залил свет. Оксана успела закрыть глаза… а когда медленно приоткрыла веки…

– Тю, ну и де я ошиблася? – склочно поджала губы восседающая в старом скрипучем кресле тетеха в плюшевой жакетке, цветастой юбке и калошах на толстых ножищах, затянутых в нитяные чулки. – Кажу ж – не быть, а з якои причины – то дело десятое. Та за тебя жодна нормальна девка не пойдет!

– Я женат! – рыкнул майор.

– Нормальна не пойдет, лише така ж мохната та зубата. – словно ее и не перебивали, подхватила тетеха. – Я все-е-е вижу! – она наставительно подняла кривой палец, украшенный широким золотым кольцом с рубином размером с фалангу пальца.

Не может же такой камень быть настоящим? Оксана огляделась… То, что колыхалось во мраке, оказалось застиранными линялыми шторками на дверях, струйчатая завеса – закрывающими проем длинными, до пола цветными бусами. На стене над головой хозяйки висела гитара с пышным бантом на деке. Такой же бант украшал висящие рядом старинные… гусли? Как в учебнике истории!

– Хозяйка, что у вас тут? – в комнату, размахивая еще дымящейся свечой, ворвалась закутанная в черный балахон старушонка – в одном из ее совершенно седых локонов болталось забытое бигуди. – Я милицию вызову! – увидела форму майора, ойкнула и исчезла.

– Готовим паспорт на проверку, гражданочка! – крикнул ей вслед майор. – Прописку, трудовую книжку…

– А вот тебе, не подловишь! – тетеха с явным удовольствием скрутила майору дулю. – Все мои рóбленные на тутошней жилплощади прописаны честь по чести, и тунеядство не пришьешь, пенсионерки все… заслуженные.

– Заслуженные антисоциальные элементы! Нетрудовые доходы, гражданочка, караются лишением свободы…

– Ой-ой, а ты мои грóши не считай! Та що ж це таке робыться, та хиба так милиция моя меня бережет? Тебя ж родное наше советское государство на должность поставило, шоб ты людей защищал, а не старухам беспомощным тюрьмою грозил!

Тетеха причитала, а глаза у нее были острые, как два буравчика, и пальцы шевелились совершенно не в лад истеричным воплям, словно выплетая невидимую сеть… и тут Оксана увидела как сеть, самая настоящая сеть, только прозрачная, будто из осенних паутинок, медленно поплыла к майору. Девушка аккуратно попятилась, чтобы не попасть под эту сетку: предупреждать майора она не собиралась – с чего вдруг?

Сильно рванули за локоть – и майор притиснул ее к себе, даже наклонил голову, точно пытаясь спрятаться за девушкой. Невидимая сеть была совсем рядом и тянуло от нее такой жутью, что Оксана пронзительно взвизгнула, брыкнула ногой, пытаясь оттолкнуть наползающую паутину и вместе с майором рухнула на пол. Сеть пролетела над ними и распласталась по стене. Старенькие обои в цветочек почернели и принялись облезать клочьями. Причитания тетехи смолкли, будто ей рот запечатали, она поглядела Оксану и совершенно спокойным, «здравым» голосом поинтересовалась:

– Она шо, насправди бачить? Ты дывысь, нова рóждена! Хиба тут без тебя нас мало було?!

«Какая еще новорожденная, мне пятнадцать!» – подумала Оксана.

– Ты не ведьма-хозяйка. – поднимаясь с пола, рыкнул майор.

– Ото будет сама Лизавета Григорьевна з кожным волчиной позорным тары-бары растабаривать! – фыркнула тетеха. – Стеллой меня звать. Ее превосходительство доручила мне подывыться, що то за шум: ведьма… трех человек убила… – явно передразнила толстуха.

– Ну понятно. Цену себе набивает… а в городе людей убивают! – рыкнул майор.

– Та колы ж це було, щоб в этом городе – и не вбывалы? – искренне удивилась Стелла.

– Ведьма убила!

– А хиба ж ведьмы – не люди? – снова удивилась Стелла. – Подумаешь, вбыла, мабуть же не зъила!

– Вы будете сильно смеяться, дамочка! – ощерился майор.

– Та ты шо? – тетеха поглядела на Оксану с явным интересом. – То ты якось, дивчина… занадто. Хиба тебя дома не кормят?

– Вы ненормальные, оба! – выкрикнула Оксана. – Я никого не убивала! Людей не едят! Ведьм не бывает!

– Стока дуростей за раз! – кресло затрещало, Стелла с кряхтением выбралась из него и пошаркала к Оксане. – А захистным узорам тебя учителька труда навчила? – она окольцованным пальцем подцепила край Оксаниного фартука.

– Вас в детстве не учили, что пальцами показывать некрасиво? – Оксана выдернула у нее фартук. – А вышивала я сама. По книжке. «Фольклорные мотивы в украинской вышивке».

– Ач, и це вже пропечатали! – возмутилась Стелла.

– Советские ученые, хвостом их по голове! – с подвыванием вздохнул майор, и тетеха впервые согласно кивнула:

– Звидки ж ты така взялася, ведьма образованная?

– Как все, от мамы. – отрезала Оксана.

– Та якщо б от мамы, мы б про тебя знали! – развеселилась вдруг Стелла. – Може, дареная? – склонив голову к плечу, она разглядывала Оксану будто курицу на прилавке. – Якусь помираючую старушку за руку держала, а потом жарко стало, плохо так?

– Если б я начала умирающих старух за руки хватать, значит, точно плохо – с головой!

– Або сестричек у тебя багато – шесть, якщо все живые, а ты седьмая? – словно не слыша, Стелла побрела вокруг, оглядывая Оксану со всех сторон.

– Моя мама – не крольчиха! – Оксана поворачивала голову, ни на миг не выпуская тетеху из виду.

– Не крольчиха, кажешь? Але ж безмужняя, так? – Стелла вдруг щелкнула пальцами и засмеялась, глядя Оксане в лицо. – Бачу, що так! И бабка твоя безмужней была – небось, в войну солдатика повстречала, а пожениться не судьба вышла, в той час много таких было. А про прадеда казала чего или тож: ни памятки, ни фотографий?

– Бабушкин отец был героем гражданской войны! – вскинулась Оксана.

– Все они с бабами герои! – усмехнулась Стелла и торжествующе повернулась к майору. – Девкина дочка она, девкина внучка, да девкина правнучка… Якщо шесть поколений подряд девки безмужние в подоле приносили, седьмая ведьмой народжуется.

– Мне все равно, как она такая получилась! – возмутился майор. – У меня повешенный пацанчик, съеденная баба и висяк двухлетней давности… а там понадкусанный мужик тоже под эту серию подходит!

– Насправди повесила хлопца? – Стелла плюхнулась обратно в кресло и с любопытством поглядела на Оксану. – Помню, я теж панского сына того… – она выразительно полоснула ребром ладони по горлу. – Больно до девок охоч был: и до меня чиплявся, бо я ж молодая – гарная була, страсть! – она кокетливым жестом толстых пальцев заправила серо-седую прядь за ухо. – Казала я ему: не лезь, самому хуже будет, паныч, бо я ж ведьма. А он як ты, теж образованный оказался, в ведьм не верил вовсе. – она с легким сожалением покачала головой. – Довелось втопыты. Оно и лучше вышло, бо водяницы хлопцев полюбляют не меньш ниж паныч – девок. Може, он бы мне и спасибо сказал… якщо б всплыл. – живот у нее запрыгал от смеха. – А остальных ты за що?

– Вы меня совсем не слушаете? Я никого не убивала. – устало повторила Оксана. – В ведьм я все равно не верю, чтоб вы там про всяких утопленных панычей не намекали! – она повернулась к майору. – Вон, она вам только что призналась, что человека утопила! – она ткнула в Стеллу.

– Ты дывысь, яка! – возмутилась та. – Я з нею тут… наставничаю, делюсь опытом з молодежью, а она на меня станового[46]… тобто, майора милицейского натравила! А ну, держи ее, вовкулаче, зараз она тебе все расскажет! – с неожиданной легкостью и быстротой толстуха подскочила к Оксане – у руках у нее оказалась старинная склянка с узким горлышком.

Майор обхватил за плечи, стиснул – Стеллины пальцы больно впились в щеки, заставляя открыть рот, глаза-буравчики оказались близко-близко, а склянка с мутной коричневой жидкостью прижалась к самым губам…

Оксана завизжала – пронзительно, как пойманная летучая мышь. Склянка в руках Стеллы дрогнула – и разлетелась, плеснув во все стороны стеклянной пылью и враз вскипевшей коричневой жижей. Под кожей полыхнуло жаром… и жар этот хлынул наружу! Мир заволокло прозрачной бледно-зеленой кисеей, он пошел рябью… и Оксана завизжала снова – она стояла в костре из бледно-зеленого пламени! Прыжок, Оксана рванула прочь… и костер прыгнул вместе с ней. Она стояла и визжала, голос поднимался выше, становился тоньше… а пламя полыхало сильнее. Огненная завеса раздалась в стороны, мелькнуло ведро… и поток чего-то белого с размаху выплеснулся Оксане в лицо, прямо в раскрытый в крике рот. Ведро нахлобучили ей на голову, и Стелла звучно приложила кулаком по донышку.

Девчонка с ведром вместо головы на мгновение замерла, растопырив руки в стороны как кукла… гулко икнула под ведром… и плюхнулась на попу, прямо в растекшуюся по старому паркету белую лужу. И только тогда яростно рвануло ведро, отшвыривая его в сторону. Ведро загрохотало.

– Вы… что вы… сделали? – она уставилась на белые потеки на пальцах. Принюхалась… лизнула ладонь – и снова завопила. – Это что, молоко? Вы с ума сошли, я молоко терпеть не могу!

– Ще пожалуйся, що оно з пенками! Це ты що зробыла? Дывысь, дывысь! – Стелла принялась тыкать толстым пальцем во все стороны.

Веселенькие обои покрывала жирная копоть. Занавешивающие проем бусики почернели и омерзительно воняли горелой пластмассой, а пол под молочной лужей был прожжен насквозь.

– Подумаешь, евшан-зельем я ее напоиты хотила! – продолжала разоряться Стелла. – Не отравой якой! Хоче вовкулака знать кого и за що ты вбыла, ну и рассказала б ему правду – жилплощадь то зачем жечь? Психованная! Ось тепер верю, що ты когось зъила! Такая на що завгодно способная!

– Не ела я никого! И это не я! Не я! – вскочила Оксана… и снова звучно икнула, безумными глазами уставившись на собственную ладонь. Там, как последний язычок пламени в погасшем костре, то разгорался, то затухал слабенький зеленый огонек.

Стоящая за спиной у Стеллы бабулька в черном балахоне сунула той в руки банку со сметаной.

– Це нащо? – растерянно уставилась на сметану толстуха.

– Так молоко кончилось. – развела руками та. – А ничем другим колдовской огонь не потушишь!

– Не надо… сметаной. – слабо пробормотала Оксана.

– Ще як надо! Загасила вогник, швиденько!

Здоровенный волк мягко, шаг за шагом подбирался к девушке, в глотке его клокотало рычание, а громадные клыки скалились из-под приподнятой верхней губы… Оксана взвизгнула и пламя над ладонью взметнулось выше. Банка со сметаной свистнула в воздухе… и врезалась волку в нос! Серый сдавленно рявкнул… и скакнул в сторону, в прыжке разворачиваясь к новому врагу.

– Зовсим з глузду зъихав, волчина позорный! – упирая руки в бока, гаркнула Стелла. – Кончай девку пугать. За свой счет мени ремонт робыты будешь!

– А куда у него форма девается, когда он… превращается? – Оксана заворожено глядела на вовкулака сквозь пляшущее на ладони зеленое пламя.

Волк звучно чихнул, почти как кот потер лапой ушибленный нос, встряхнулся… и шкура медленно, будто скатываясь, принялась сползать с него, втягиваясь куда-то подмышку.

– Под шкуру уходит. – майор поднялся с четверенек.

– А шкура… как комбинезон? – заторможено спросила Оксана – почему-то именно этот вопрос казался ей сейчас жизненно важным.

– Вроде того. – угрюмо буркнул майор.

– Дытынка, ты ладошку-от закрой! – ласково-ласково просюсюкала Стелла. – Злый вовк тебя бильше не тронет. Не тронет! – прикрикнула она на вовкулака, устало возвращаясь в кресло. Старушонка в черном балахоне немедленно возникла рядом со здоровенным, похожим на бомбу, металлическим сифоном и толстым граненым стаканом. Зашипела пенная струя и Стелла принялась глотать газировку так жадно, что Оксана облизнула пересохшие губы. – Аааах! – тетеха со вкусом выдохнула и уже живее затараторила. – Бо не слипый же ты, вовкулаче, сам бачишь: ведьма она, може, и давно, а узнала про свою Силу лише зараз!

– Но ведьм же не бывает? – жалобно проныла Оксана.

– Звичайно ж не бувае. Насправди мы уси тут инопланетяне з Марса, а тебя мы потеряли при посадке. Маленькая була, з иллюминатора выпала.

– Правда? – еще жалобней спросила Оксана.

– Тю, дурна! – захохотала Стелла. – В инопланетян веришь, а в ведьм – не? Слышь, вовче, ну кого така кулёма вбыты могла?

Оксана обиделась. Одну толстую тетку в калошах она бы, кажется, с удовольствием прибила. Если безнаказанно, конечно.

– Парень, который с ней в кино был, найден повешенным возле «Красногвардейца»… – мрачно начал майор.

– Я же вам говорю – не ходила я с ним! Я свой билет Мыши отдала… мы с ней за одной партой сидим. А Катька Остроумова вообще сама приперлась: решила, что я с Аликом гуляю, и сразу он ей понадобился! Она мне всегда завидовала.

– Це правильно. Нам, ведьмам, завжды завидують, бо мы найкращи! Ось помню, у нас на селе була така Одарка, теж от зависти хиба що не лопалась. Каже: Стешка, и чого ж ты така гарна… тобто, Стелла… – тетеха сбилась, бросила быстрый вороватый взгляд на слушателей и не сбавляя темпа, затарахтела. – А який кинотеатр, кажешь? «Красногвардеец»? Це той, де в шестьдесят седьмом мужика распяли?

– Какого… мужика? – медленно и раздельно спросил майор.

– А, я и забула зовсим, ты ж не местный! – отмахнулась Стелла. – Було тут дило, почитай, двенадцать або тринадцать лет назад: там забор деревянный поблизу був, от прям к нему мужика и приколотили! Почитай, голого, одни сподники на нем и остались. Он ще живой был, когда скорая приехала, в реанимации помер.

– Ничего такого в наших архивах… – начала майор.

– Це дило по линии НКВД… – перебила его Стелла. – Чи як там воны зараз называются – КГБ? По их линии шло: думали, що це якась секта, та и паника в городе була б, якщо б хто узнав. А меня Лизавета Григорьевна послала, бо теж боялася, що це якись бовдуры чертей вызывают, або жертвы приносят, або ще щось.

– И что? – напряженно спросил майор.

– Та ничого! – пожала плечами Стелла. – Ни рисунков, ни свечек, ни цих… пентаграмм. – она презрительно скривилась. – Та и не случилось потом ничего: ани черти з Пекла не полезли, ани ядерна война не почалася.

– ВАЗ строить начали. – механически пробурчал майор, вспомнив машину, на которой прикатил дядька Мыкола.

– Де Волга, а де – мы? Та и заради ВАЗа давить треба було, а не распинать. – подумав, добавила ведьма.

Майор прошелся по комнате туда-сюда: под ногами хлюпало молоко, потрескивали обгоревшие паркетины.

– Телефон где? – наконец спросил он. Стелла ткнула пальцем в столик у продавленного дивана, густо, будто конфетти, усыпанного разноцветными подушечками.

– В КГБ у нас кто? – листая записную книжку, спросил он.

– З ваших – никого, була одна лиска, так на повышение пишла, вся курячья та яечная торговля зараз под нею. О, вспомнила, русалка есть, из оседлых!

– Как это? – оторвался от блокнота майор.

– Мужику на шею села, та й сидит! – отмахнулась Стелла. – Ось вин як раз в КГБ и работает, пользуйся, поки она его ще не заела.

Майор принялся мрачно накручивать диск телефона.

– Из милиции беспокоят… Мне бы подполковника… – читая с подсунутой Стеллой бумажки, проворчал он. – Товарищ подполковник? Извиняюсь, конечно, но я вашей супруги, как бы это сказать… коллега, что ли… Или даже скорее родственник… по хвосту. – вовкулака поморщился. – Очень-очень дальний родственник. Поговорить бы надо, товарищ подполковник? По делу, исключительно по делу. Скорее даже по делам: у нас – свежим, у вас – десятилетней давности. Да, еду, заказывайте пропуск! – он бросил трубку на рычаг. – Никуда! – он устремил на Оксану палец. – Сидеть тут – и ни шагу: никуда не звонить, ни с кем не разговаривать… ну кроме вот нее. – он кивнула на Стеллу. Видно было, что он бы и со старой ведьмой общаться запретил, но понимает, что не выйдет.

– Почему? – вскинулась Оксана. – Вы же поняли, что я тут не причем. В шестьдесят седьмом мне два года было.

– Сидеть, я сказал! Только попробуй высунуться – сгною! Не за убийство, так за фарцовку, поняла? – и тяжело ступая, двинулся на выход.

– С вас тридцать рублей. – прошелестело у него за спиной. – Хозяйкино время дорогого стоит.

Вовкулака развернулся и глухо рыкнул, скаля мгновенно отросшие клыки. Старушка в балахоне испуганно шарахнулась в сторону, но тут же выпрямилась и подрагивающим голосом пробормотала:

– Так бы сразу и сказали, что вы свой. Тогда, конечно, по двадцать.

Майор рыкнул снова, рванул дверь и выскочил на площадку.

***

– Надо будет сказать ведьме-хозяйке, чтоб приструнила русалку, а то ведь полезнейший человек этот кгбешник, жалко будет, ежели помрет.

Майор сидел в своем кабинете, опасливо глядя на лежащий перед ним список. Узнав, в чем дело, подполковник КГБ, русалкин муж, чуть не лобызал майора как родного, мгновенно завалив списком странных «висяков», болтающихся в архиве без малейшей надежды на разгадку. Еще несколько, вроде бы обычных, но случившихся совсем рядом с кинотеатром дел добавились из архивов отделения – и в результате, вот! 1958 – убита девушка, обыкновенный удар ножом. Ограбление. И дальше ничего, тишина и спокойствие, аж до 65-го, когда рядом с кинотеатром снова находят женский труп. Блондинку застрелили в упор в темном переулке рядом с кинотеатром. Из маузера времен гражданской войны.

– Не удивительно, что связи не заметили – семь лет прошло. Потом перерыв в два года… А, нет, если по датам посчитать, почти три набегает… Вот он, Стеллин распятый мужик… Да, его было трудно не заметить. И опять ничего… – водя карандашом, продолжал бормотать майор. – Семидесятый год… Как весело! Можно сказать, чем дальше, тем веселее.

Семидесятый год «порадовал» уже двумя трупами, снова женскими: на сей раз пожилой и молодой женщины. Обе были зарублены топором. Семьдесят второй – опять мужчина, застрелен из охотничьего ружья. Зато семьдесят четвертый потрясал! Трупы. Несколько. Мужчины. Застрелены и… побиты камнями. Множественные переломы, раздавленные ребра – будто в землетрясении побывали.

– Ладно, маузер времен Гражданки… Где они эти-то револьверы взяли? – майор представил себе компанию маньяков-антикваров, засевших за колоннами кинотеатра и расстреливающих оттуда прохожих из «ковбойских» кольтов.

– Потом, получается, не раз в два года, а каждый год? Зарезанная цыганка в семьдесят пятом и застреленный священник в семьдесят шестом… – майор постукивал карандашом по списку. – Священника увязали не с кинотеатром, а с церковью, которая поблизости, а цыганка – она цыганка и есть, никто не удивился. Только вот священника опять из оружия девятнадцатого века убили. Ага, покусанный китом мужик в семьдесят седьмом, про которого отставник говорил… семьдесят восьмой… Да они шутят! На бандитские разборки списали, что ли?

Семьдесят восьмой год «радовал» горой мужских трупов: застреленных, взорванных…

– А это что? Теперь уже два раза в год?

В списке оказался отравленный милиционер. Майор перелистал страницы дела и презрительно фыркнул: разгадку убийства искали в работе милиционера, тем, что умер он на ступенях кинотеатра, никто не заинтересовался.

– После большой бойни – чаще становится? – прикушенный враз отросшими клыками карандаш разлетелся на щепки, майор зло сплюнул. – А теперь, значит, вообще подряд: одна съеденная, и сразу повешенный… Ох, не нравится мне это! – он потянулся к телефону. – Товарищ директор? Снова милиция беспокоит. Скажите, вы в курсе, что в вашем кинотеатре в предыдущие годы шло?

– Да я тут только полгода работаю! – ответили ему. – Часто, знаете ли, директора меняются, говорят, район неспокойный. Простите, это я не в упрек…

– Я даже и не подумал, что в упрек. – сухо ответил майор и почувствовал, как занервничал его собеседник.

– Кое в чем я помочь смогу, давно, знаете ли, в системе кинопоказа работаю, или у работников спрошу. – промямлил директор.

– Не надо пока у работников. – строго отрезал майор. – Не знаете, случайно, в каком фильме человека кит-касатка убивает?

– Знаю, конечно! – неожиданно откликнулся тот. – Знаменитый фильм, на моем прошлом месте работы мы на нем такую кассу сделали! «Смерть среди айсбергов» называется.

Майор медленно прикрыл глаза, с хрипом выдохнул.

– А вот много трупов, кого-то застрелили, кого-то взорвали, задавили… Возможно, в прошлом году шел…

– Не знаю. – с сомнением пробормотал директор.

– А распя… – начал майор и осекся. – Ох ты, да это ж американский «Спартак»! Где его казнят на кресте!

– Простите, не понял? – переспросил директор.

– Сейчас… – майор лихорадочно вел пальцем вдоль списка. Зарубленные топором женщины… – Скажите, фильм «Преступление и наказание» есть?

– А как же! С Тараторкиным, со Смоктуновским, с Басовым… Неужели не видели?

– Как-то пропустил… А фильм с зарезанной цыганкой?

– «Табор уходит в небо»! – азартно, словно участвуя в викторине, подхватил директор. – Знаете, я кажется сообразил насчет того, где много трупов. Это французская «Вендетта по-корсикански», только там скорее приключенческая комедия, вроде бы и трупов полно, но так… любому понятно, что это не всерьез.

– Ага… не всерьез. – майор покосился на длинный столбец фамилий жертв в своем списке. Похоже, кто-то… некто… нечто… приняло приключенческую комедию очень даже всерьез. Он уже сам сообразил откуда взялись «жертвы землетрясения» – не иначе как из «Золота Маккены». Наверняка если покопаться, можно сообразить и про священника, расстрелянного из старинного ружья, и про первых убитых женщин: какие там детективы шли в пятьдесят восьмом и шестьдесят пятом? Но это уже не имело значения, и так все понятно.

– Из кинотеатра ни ногой. – предупредил майор. – Работники ваши тоже. Ждите меня.

– Так… мы и без того никуда, вечерние сеансы скоро. Самая работа, днем-то зрителей немного. Правда, сейчас и вечером немного, слухи поползли. Говорят даже, что у нас в кинотеатре… – директор принужденно хмыкнул. – …нечисто. Я не в смысле санитарии и гигиены, я в смысле… антинаучных суеверий. А вы что скажете, товарищ майор? Неужели наш кинотеатр в самом деле связан, с чем-то таким… нехорошим? Я не в смысле суеверий, я в смысле… Неужели кто-то из сотрудников… замешан?

– Когда мне будет, что сказать, товарищ директор, вы непременно услышите. – майор бросил трубку на рычаги. Схватил ее снова, торопливо набрал номер, путаясь когтями в диске телефонного аппарата. – Передайте этой, молодой ведьме… – он неприязненно скривился. – …чтоб вызванивала своих подружек, которые в кино с жертвой ходили… с Аликом… и пусть немедленно едут в кинотеатр! И сама тоже чтоб явилась, понятно?

В одном повезло: в этом самом «Черном тюльпане» всего один повешенный, так что побывавшие на сеансе девчонки – свидетельницы, а не потенциальные жертвы.

***

– А кроме ведьм, вовкулаков и русалок еще кто-нибудь есть?

– А як же! В першу голову чорты…

– Черти? Как… как в «Вие»? Черти существуют?!

– А ты як думала? – Стелла принялась неторопливо снимать с протянутой поперек кухни веревки стиранные целлофановые пакеты. – Русалки да водяники – в реках, исчезники – в скалах, повитрули с ветром летают, мавки по лугам-полонинам цветы сажают, полесуны – вовкив пасут, не таких, як тот майор, а справжних. Везде свои твари водятся.

– Вроде как природные духи? – сосредоточенно помешивая варево в котелке, уточнила Оксана. Про русалок и мавок хоть на литературе рассказывали, и про всяких наяд и дриад по истории.

– Можно и так назвать, а только при человеке ихнего брата навить прибавилось. А шо ты думаешь? Человек – така тварюка, вечно щось удумает, от с годами навколо всякое и заводится. По домам – домовики-хозяева: когда за домом смотрят, а когда так и хозяев придавят. Подполянники девок сквозь пол утягивают, овинники, случается, людей в снопах жгут, банники детей крадут.

– Какие-то они все… жуткие. – Оксана передернула плечами.

– Та хиба ж люди шибко добрые? А вся нечисть, она… так соби кажучи, з людского вторсырья. Ось наприклад, банник заводится только писля того як баба в бане дитё народит – в старые времена ж не в роддомах, а в банях рожали. А писля родов младенчика з мамкой до хаты ведут, а в бане сама розумиешь, чего остается…

Оксана сделала понимающее лицо, хотя на самом деле не понимала. Биологичка у них была молодая и стеснительная: на уровне человеческих костей – еще так-сяк, а как только речь заходила про всякие внутренние, а тем более внешние органы – сразу начинала краснеть, мямлить и настороженно коситься на мальчишек. Хотя казалось бы, скелет – это совсем голый человек, голее некуда!

Сегодня же вечером надо почитать медицинскую энциклопедию.

– Не боись, девка! Для кожнои нечисти есть свое… доброе Слово! – Стелла наставительно подняла палец. – Якщо с разумением, так и от нечисти польза немалая, той же банник тебе долю твою покажет. А якщо вдруг Слов не понимает, або нахальничает, людей почем зря паром давит, так ведь можно и баньку по бревнышку раскатать, тут ему и конец. – она заглянула в Оксане через плечо. – Ну ось ты и перше зелье сварила! Нехай теперь полчасика на маленькому вогныку покипит – и готово.

– Вот так? – Оксана прикрутила вентиль на газовой печке.

– Сойдет! – Стелла благосклонно кивнула. – От удобства нынче для молодых ведьм – обзавидоваться можно! В моей-то молодости поди-попробуй в деревенской печи зелье уварить, да так, шоб кипело да не выкипало! А зараз – тьфу, делать нечего, а молодежь все ворчит: то им довго, то пахнет не так, то ще щось.

Оксана прикрыла булькающий на огне чугунный казан крышкой и вытерла слезящиеся от вони глаза.

– Ничего-ничего! – пробурчала Стелла. – Зато якщо три капли приворотного зелья на стакан воды подлить – любой хлопец твой! По пятам за тобой гоняться будет!

– А-апчхи! А как догонит – убьет. Я б точно убила. Апчхи! – Оксана зажала нос, и попыталась дышать исключительно ртом.

– Ты дывы на нее! – немедленно насупилась Стелла. – Хиба це мени треба? Для меня чим меньше видьм, тим краще! На горло собственной песне наступаю: тебя, дурепу, учу, а ты чимось ще незадоволенная, га? Не хочешь – не вчись, хиба я заставляю?

Зазвонил телефон, послышались мелкие торопливые шажочки и голос старушки в балахоне. Через мгновение старушенция появилась на кухне.

– Товарищ майор велел чтоб молодая… – глядя только на Стеллу и полностью игнорируя Оксану принялась докладывать она. – …ехала к кинотеатру и подружек своих привезла, тех, которые в кино с жертвой ходили!

– Чула? Иди звони, я выключу. – Стелла шагнула к плите. Оксана не пошевелилась, перекрывая доступ к кипящему чугунку.

– Почему она так меня называет? – глядя в упор на старушенцию, холодно спросила она. Что эта старушонка каким-то странным и пока не вполне понятным образом стоит ниже ее, Оксаны, она уже поняла (она знала, всегда знала: возраст – еще не повод для уважения!), но что это значит и как себя правильно вести, пока не понимала.

– Молодая, чи шо? А хиба ж ты старая? – хмыкнула Стелла.

– Мне показалось или это звучит неуважительно?

– Меня-то она поважаты обязана, бо моя рóбленная моей Силой живет, а ты ей хто? Аж нихто, хиба що рóжденная, от она смотрит на тебя и думает: и чому цей писюхе неграмотной – тебе, тобто – надурняк досталося то, за що она свою волю отдала?

Оксана задумчиво кивнула, будто соглашаясь… и одним движением вывернула котелок с зельем в кухонную раковину.

– Ты що зробыла? Ты… навищо? – глядя на стекающее в кухонный отвор коричневое варево, заорала Стелла. – Мстишь, чи шо? Шо моя рóбленная тебя не уважила? Ты до уважения ще дорасти, поки що она чаклует вдвичи кращая за тебя!

Старушонка немедленно приосанилась, презрительно поглядывая на Оксану.

– Я в любом случае собиралась вылить. – пожала плечами та. – Мне приворотное зелье не нужно, а вы себе сварите. Или там было вовсе не приворотное? – она демонстративно помахала перед носом. – А что-то такое, что вы сами варить не хотели?

– А як ты думала за науку расплачуваться? – зло прищурилась Стелла. – Я на тебя за так время тратить не стану, и не надейся даже!

– Я предпочитаю знать, чему именно меня учат. – сквозь зубы процедила Оксана. Так и школу ценить начнешь: там хотя бы на лабораторке по химии тебе не предложат смешать яд, который потом «химичка» неизвестно куда использует – может, всё ЦК Компартии перетравит, а ты виноватой останешься?

– Мамки – дочерей учат, рóжденные хозяйки – своих рóбленных, а ты кому сдалася, приблудная ведьма? Не нравится щось – от и иди соби! – Стелла выразительно махнула толстой пятерней в сторону двери. Старушонка в балахоне радостно скалилась.

– И пойду… – тщательно вытирая полотенцем обсыпанные травяной трухой пальцы, согласилась Оксана и закончила. – Прямиком к Елизавете Григорьевне!

– Ото станет с тобой сама наднепрянская ведьма-хозяйка размовляты! Та ты и где шукать ее не знаешь!

– Ну, допустим, у майора-оборотня ее номер есть, он ей из кабинета звонил. Поплáчу, как он меня перед всей школой без вины опозорил – даст! – усмехнулась Оксана. – А можно даже не искать, а сварить еще раз то единственное зелье, которому вы меня научили и попробовать выяснить, для чего оно: напоить кого-нибудь… или намазать… Что-то мне кажется, она после этого меня быстро сама найдет: если уж она такая… хозяйка. А я и расскажу, кто меня научил.

Стелла помрачнела, а усмешка старушонки пропала, будто ее стерли тряпкой, как мел с доски.

– Ото молодежь пошла… шустрая. – процедила Стелла, и дернула кухонный ящик. Резко запахло чесноком, посыпалась старая луковая шелуха, семечковые лушпайки, ореховая скорлупа… Подняв облако муки и пыли Стелла шмякнула перед Оксаной две стопки разлинованных листов, сшитых вручную грубой ниткой.

– Вот… самой Елизаветы Григорьевны учебные тетрадки, когда она еще девочкой была. – проворчала Стелла. – Велела тебе передать, якщо окажется, що тебя не учил никто. Прочитаешь – вернешь!

– Откуда она узнала, что не учили? – Оксана кончиками пальцев погладила пожелтевшую бумагу, старую даже на ощупь. – Вы ж только тут поняли, что я ведьма, а мама моя – нет. – завучиха еще гадости про маму говорила, что та Оксану без мужа родила, а у них в семье это оказывается, традиция такая, чтоб без мужа, а сама Оксана – ведьма! Главное, чтоб не узнал никто, а то неизвестно как это скажется на школьной характеристике.

– Якщо я б знала стильки, скильки она, так я б была наднепрянською ведьмою! – фыркнула Стелла и в голосе ее прозвучала откровенная зависть. – Взяла тетрадки? От и иди звидси, подывымося, чого ты сама научишься, лише читаючи.

– Практику мне обеспечите вы. – все еще поглаживая листки, хмыкнула Оксана. – Иначе я расскажу Елизавете Григорьевне, что вы пытались спрятать от меня ее конспекты.

Стелла расхохоталась, и Оксана поняла, что вот тут она промахнулась.

– Ведьма-хозяйка – не воспитателька в детскому садочку! «Злая титка Стелла тетрадочку дивчинке не отдала, поставьте ее в угол!» – издевательски проблеяла старая ведьма. – Що ты за ведьма, якщо свое захищаты не умеешь, або з иншими договориться не можешь, колы щось треба? Иди себе! – Стелла снова махнула рукой на выход. – Тебя наш вовчик-братик заждався, а не допомогты милиции з убийством – ось за таке Лизавета Григорьевна и впрямь не помилует.

Оксана даже не стала комментировать насчет того, что милиции надо помогать не с убийством, а с его расследованием – толстуха все равно бы не поняла таких тонкостей. Она просто сунула шитые тетради подмышку и встала:

– Могу я позвонить от вас? – холодно спросила она.

– А звони! Щоб не казала потом Лизавете Григорьевне, що це я милиции мешаю. Проводи ее. – скомандовала она старушонке.

– Обязательно провожу, хозяйка… а то еще сопрет чего. – прошептала та, а заметив одобрительный взгляд Стеллы, издевательски покосилась на Оксану.

Девушка только сжала губы и двинулась следом за старушонкой.

– Зараз мабудь думает: вот стану самой сильной ведьмой, може даже, самой ведьмой-хозяйкой – все вам припомню! – бросила ей в спину Стелла.

Оксана только выпрямилась, будто палку проглотила – потому что именно так она и думала.

– Бодливой корове бог рог не даеееет! – издевательски протянула вслед толстуха.

– Звони. – старушка в балахоне демонстративно уселась на табуретке рядом с телефоном.

– Подслушивать будете? – недобро покосилась на нее Оксана.

– Контролировать. – поджала губы старушонка. – Телефон небось денег стоит.

Оксана замешкалась на мгновение: что мешает ей повернуться и уйти? Майор уже понял, что она не имеет никакого отношения к убийству Алика, а с толстой тетехой и ее старушонкой она не желает иметь дела. А с кем желает? Глупо выпендриваться там, где ничего не знаешь и не понимаешь, а она ничего не знает ни про ведьм, ни про оборотней (сегодня утром она вообще не знала об их существовании, неужели они и правда есть и это все не сон?). С оборотнем она ссориться не будет, иначе не видать ей телефона загадочной Елизаветы Григорьевны. Да и надо сперва разобраться, с кем можно ссориться, а с кем – не стоит, поэтому она позвонит Мыши и даже Остроумовой, хотя какие они ей подружки. Ладно, начнем с чего попроще.

– Здравствуйте, а Мышу… ой, Машу можно? Это Оксана…

– Машенька очень устала и легла спать. Даже уроки не доделала. А у тебя, говорят, какие-то неприятности с милицией? – голос в трубке стал строже – мать Мыши Оксану не одобряла, считая, что Оксана подружкой пользуется. Конечно, пользуется, а она думала с ее дочуркой, мышью серой, кто-то просто так дружить будет?

– Все уже выяснилось. Я звоню домашку спросить, я ведь пропустила.

– Из-за твоей домашки я точно Машу будить не стану, позвони кому-нибудь другому. – отрезала мама Мыши и положила трубку

Не перезванивать же ей? Оксана набрала другой номер:

– Здравствуйте, это Оксана, можно мне…

– Ты знаешь, где Катя? Она с тобой? Немедленно дай ей трубку! Что за глупости, уходить из дому на ночь глядя, да еще через окно!

– Катя сбежала через окно? – изумленно переспросила Оксана.

– Ну да, у нас второй этаж… То есть, она не с тобой? – голос мамы Остроумовой словно погас. – А ты не знаешь, куда она могла пойти? Вы же, вроде, подружки.

И с чего такая глупость пришла Катькиной маме в голову?

– Вы в кино вместе ходили, она говорила. На «Черный тюльпан», с тобой и с Машей.

– Нет, я не ходила… – начала Оксана и осеклась – кому это интересно? – Когда Катя ушла?

– Я не знаю! – голос в трубке зазвенел. – Сказала, что устала, спать очень хочет, я померила ей температуру, боялась, что простыла. Температура нормальная, ну я ей сказала, чтоб ложилась, потом заглянула в комнату, а там окно нараспашку и… и Кати нет. Ну вот куда она могла пойти?

– Я не знаю. Извините. – пробормотала Оксана, опуская трубку на рычаг.

– Позвонила? – недобро поинтересовалась старушонка.

Оксана схватила трубку и снова набрала номер Мыши.

– Это Оксана, извините, пожалуйста, а вы не могли бы посмотреть, Маша дома?

– Конечно, она дома, в своей кровати! – возмущенно начала мамы Мыши. – А тебе, девочка, следовало бы…

– Пойдите и посмотрите. – невольно надавила голосом Оксана… и в трубке вдруг наступила тишина, послышался стук, как если бы трубку положили на стол, отдаленные шаги… Шаги вернулись, снова стук – трубку взяли. Оксана стиснула пальцы на пластике – она уже догадывалась, что сейчас услышит.

– Я же сказала, что она дома! – раздался раздраженный голос мамы Мыши. – Спит как убитая! А ты, девочка, чем лезть в Машины дела, занялась бы своими!

– Да, конечно, извините… До свиданья. – Оксана снова уставилась на телефон. Майор подозревал ее не только в убийстве Алика, он говорил еще про какую-то женщину, и мужчину два года назад. Стелла упоминала распятого у кинотеатра. Алик, Мышь и Остроумова ходили на «Черный тюльпан» – а там Ален Делона вешают! И Алика – повесили! Остроумова и Мышь вдруг дружно, в одно время захотели спать… и Остроумова выскочила в окно второго этажа? Но с Мышью же ничего не произошло, спит и все, и если вспомнить «Черный тюльпан», там с другими персонажами никаких… неприятностей, вроде повешенья, не происходит, сплошная любовь. Остроумова на свидание сбежала? Вот еще не хватало! А ведь Мышь на уроке говорила… Оксана вдруг перевела отсутствующий взгляд на старушонку.

– Она говорила… что никакого Делона не было! А что тогда было?

Она еще мгновение подумала… и шагнула обратно к кухне. Слетевшая с табуретки старушонка заступила ей дорогу. Оксана молча попыталась ее обойти – старуха заступила дорогу снова.

– Хозяйка велела тебе уходить. – прошелестела она.

Оксана поглядела на нее, губы ее дрогнули… повернулась на пятках и направилась к выходу. Звучно хлопнула дверь.

Из-за дверного косяка, точно белка из дупла, выглянула Стелла:

– Ушла?

– Ушла, хозяюшка, ушла, такая наглая девчонка, у-у-у-у! – часто-часто, как китайский болванчик у Стеллы на комоде, закивала рóбленная. – Вернуться хотела, надо же! Снова хозяюшку-красотулечку беспокоить, времечко бесценное отнимать, клиентиков лишать…

– Помовчь, дурепа. – рассеяно обронила Стелла и торопливый говорок старухи как отрезало. Девчонка звонила подружкам: одна, сдается, пропала, а со второй все благополучно. – И шо мени до того? Не мое дило! – ведьма нервно сжимала и разжимала толстые пальцы. Не ее-то не ее, а как узнает Лизавета Григорьевна, что в почитай, десятилетней давности истории с распятым мужиком хвостик появился, а Стелла за него не ухватилась… Она еще тогда была недовольна Стеллиной неудачей и всячески это демонстрировала: на большие шабаши не звала, к общему ведьмовскому котлу не кликала… – Та она ж с меня шкуру спустит! А ты не лыбься! – увидев блеснувшие любопытством глаза рóбленной, прикрикнула она. – Кто с меня шкуру спустит, тебя и вовсе на порох пустит! Ой, не хóчу я в це лезть, ой, не хóчу… – прижав руки к груди и раскачиваясь всем телом, забормотала Стелла. – Бо хто его зна, що там в том кинотеатре засело? Номеры, за якими она звонила, помнишь? – вдруг резко повернулась она к рóбленной.

– А как же, все до циферки подсмотрела! – снова закивала старушонка.

– Это хорошо-о-о… Пиши номер той подружки, которая зараз дома. – если Лизавета Григорьевна спросит, чего Стелла к кинотеатру не поехала, ответит, что не захотела мешаться под лапами у настоящего милицейского вовкулаки. А если за это время у треклятой киношки снова что случится – не Стеллина вина, занята она была, другую линию расследования вела! Стелла сама себе важно покивала и простерла пухлую длань за написанным на клочке старой газеты номером. – Выясним, где та дивчинка живет.

– Карты раскинете, хозяюшка? – трепетно поинтересовалась старушонка.

– Тю, дурна! Клиентке позвоню, которой недавно мужа нашла – она в абонентской службе работает, нехай мне по номеру адрес достанет. От на все у вас заклятья да карты, а головой подумать… – ворчащая ведьма взялась за телефонную трубку.

***

Майор торопливо взбежал по ступеням кинотеатра.

– Рррразрешите… – рычащий требовательный голос заставил молодую парочку шарахнуться от входа – из двух высоких деревянных створок открыта была только одна, да и ту наполовину перекрывала массивная туша контролерши:

– Ваш биле…

Майор взмахнул удостоверением.

– Я б в милицию пошел, пусть меня научат, ей всегда и ей везде без билетов можно[47]! – насмешливо прошептал сзади молодой голос.

Майор поморщился, приподнимая верхнюю губу: есть местечки, куда я б тебя, парень, вперед пропустил, так ведь ты не пойдешь! Холл был почти пуст – до начала сеансов оставалось еще время. Пока немногочисленные зрители, в основном, парочки, сбивались к буфету: парни покупали своим девицам лимонад и пирожные на маслянистой от крема бумаге. Из карманов их подклешенных брюк торчали билетики: розовые для красного зала и голубенькие – для синего. В сами залы еще никто не совался: обслуживающая красный зал очкатая девица вообще читала, заняв крайнее кресло в ближайшем от входа ряду. Только грузноватый пожилой мужик, отвечающий за синий зал, навытяжку застыл снаружи у дверей, всем видом показывая, что готов пускать или наоборот, не допускать, в зависимости от билетов.

– Старая гвардия. – майор зашагал по лестнице к директорскому кабинету.

– Ну как? Выяснили что-нибудь, товарищ майор!? Нам можно проводить сеанс или… – директор шумно вздохнул. – Билеты уже проданы, не хотелось бы отменять.

Майор привычно уселся за письменный стол, даже не подумав, что занимает место самого директора, и рассеяно погладил облупившуюся лаковую столешницу. Его молчание почему-то заставило директора побледнеть:

– Я позвонил коллегам, которые тут раньше работали. В общем, теперь я знаю, почему часто меняются директора. Я все понимаю, убийства, конечно, замалчивают, чтоб не было паники. Но скажите – здесь… орудует сумасшедший? Он убивает людей… как в кино?

– Если понимаете насчет паники – чего болтаете? – тяжело обронил майор, заставив стоящего навытяжку директора побледнеть еще больше. Сумасшедший, свихнувшийся на фильмах – хорошая идея. Здравая такая, как раз в духе исторического материализма. Даже старинное оружие псих мог найти… и распять мог… и повесить… а землетрясение, следы зубов кита и динозавра? М-да… Ну и кого же мы тут ловим двадцать лет подряд?

– Я хотел бы снова поговорить с работниками синего зала. – задумчиво попросил майор. Не знаешь, что делать – делай что-нибудь, не знаешь, что искать – перебирай факты как пуговицы в старой шкатулке, авось на что-нибудь наткнешься. – Кто там: киномеханик и билетер?

Директор украдкой глянул на часы, но к его чести возражать не стал.

– Я их к вам по одному… – только и пробормотал он.

Майор задумчиво поглядел на телефон: позвонить толстой ведьме, чтоб девчонку поторопила? Хотя девчонка ему больше не нужна, раз она даже в зале не была, нужны лишь ее подружки. Или набрать Елизавету Григорьевну – без приказа ведьмы-хозяйки толстуха Стелла и пальцем не шевельнет, а осмотр синего зала ведьмой пригодился бы… Хотя десять лет назад Стелла ничего не нашла.

Дверь распахнулась и в кабинет ввалился парень в клетчатой рубашке, вытирающий руки тряпкой настолько грязной, что непонятно было: пытается он отчистить ладони или наоборот, измазать.

– Что такое, у меня еще пленка в аппарат не вставлена… – начал он. – О, здрасти, товарищ майор! Опять разговаривать будем? Я ж, вроде, все, что знал, рассказал?

– Да вы присаживайтесь. – разглядывая собственные руки, кивнул майор – кончики пальцев зудели, когти просились наружу, и сердце билось часто-часто… как всегда во время погони. Или бегства. Раньше он здесь такого не чувствовал. – Еще буквально пара вопросов. Во время сеансов, на которых присутствовали жертвы, вы ничего… странного не видели?

– Какого – странного? – механик опустился в кресло, настороженно косясь на майора.

– В зале, например: странных людей, странные происшествия, поведение у зрителей странное?

– Да мне ж зал практически не видно! – хмыкнул механик. – Я ж вам еще в прошлые разы говорил.

Майор покивал головой:

– Крики, шум?

– Когда «Легенда о динозавре» шла, еще какие крики были! Динозавр людей жрет, девчонки визжат, парни потом развлекаться начали – сами как рявкнут над ухом в самый жуткий момент, девки снова в визг…

– Понятно. А на «Черном тюльпане», когда Делона вешали, было что-нибудь?

– Так «Тюльпана» ж не было!

– Что значит – не было?

– Такая ерунда вышла… – механик расстроено сморщился и снова ухватив свою тряпку, принялся мусолить ладони. – Красный зал днем не работал – там «Восхождение» шло, на него люди постарше вечером ходят, иногда с детьми, ну, в воспитательных целях, чтоб про войну знали. А в синий на «Тюльпана» школота после уроков бегает. Иногда и вместо уроков… Во-от…

Майор стиснул зубы, чтоб не рявкнуть, и сжал кулаки, пряча блеснувшие когти.

– Я ленту в проектор заранее заправил, а как аппарат запустил, там не «Тюльпан», а «Восхождение». Небось вечером коробки перепутал, ленту не туда положил. И как назло коробку с «Тюльпаном» не нашел. То есть, нашел, конечно, но уже потом. Народу в зале немного было, вот я и оставил как есть. Школота посвистела, конечно, а потом притихла. Ничего, им полезно, чем про французов, лучше пусть про партизан…

– Полезно. – повторил майор. – А этих партизан в фильме… вешают?

Механик покосился на него дико, нервно сглотнул и пробормотал:

– Ну так в конце. Фашисты…

– А… женщины среди них есть?

– Среди фашистов? А, партизан… Ну как, они там не партизанки, там девочка-еврейка и тетка, у которой в хате партизан поймали…

Раздавшийся рев заставил механика шарахнуться, так что старое кресло у директорского стола перевернулось, он кувыркнулся через спинку и оказался на полу.

– Что ж ты раньше молчал? – желтые глаза майора уставились на него.

Механик долго потом гадала, почему единственной мелькнувшей у него мыслью была: «Щас сожрет!». Милиция, вроде, людей пока не ест.

– Я думал… не важно. – отползая по щербатому паркету, прохрипел он.

– Никогда больше не делай такую глупость! Не думай! Не твое! – дверь хлопнула, и майор исчез из кабинета.

Чувствуя как челюсть так и норовит вытянуться, майор выскочил на лестницу. Холл уже заполнялся: кто-то прогуливался, а кто-то уже неспешно направлялся в зал, предъявляя разноцветные билетики. У дверей «красного» суетилась девушка: проверяла, заходила внутрь, показывая посетителям их места, вот вынырнула обратно, снова заняв свое место у дверей. Пожилой мужчина у входа в «синий» застыл как статуя: казалось, его ноги просто прикипели к полу, двигалась только верхняя половина туловища. Взять билет, поднести к глазам, кивнуть на вход… Из синего зала выглянула женщина, начала что-то быстро и горячо говорить, указывая внутрь. Наконец, потеряв терпение, подергала билетера за рукав легкой «шведки», и попыталась потянуть за собой в зал. Лицо билетера исказилось диким, неконтролируемым ужасом, и он… отчаянно шарахнулся назад, подальше от входа!

И с размаху врезался во что-то… в кого-то…

– Что это вы, уважаемый, скачете как заяц от волчьей пасти? – раздался у него над ухом хриплый рычащий голос.

С придушенным вскриком билетер рванулся… и затрепыхался, крепко пойманный за воротник.

– Товарищ майор? Вы с нашим механиком закончили? А что вы… – директор остановился рядом, переводя растерянный взгляд с майора на пытающегося выкрутиться из хватки билетера. – Что вы с дядей Гришей делаете? Вы же с ним уже разговаривали, у вас не было никаких претензий!

– У меня и сейчас нет. Пока. – откликнулся майор. – Я всего лишь хочу узнать, почему ваш сотрудник боится заходить во вверенный ему зал.

– Ой, это вы что, из-за меня? Что он с двойными местами не захотел разобраться? – испуганно пискнула обратившаяся к билетеру женщина. – Спасибо, конечно, товарищ майор, но зачем же так жестко, ведь ничего особенного не случилось.

– Еще как случилось, гражданочка! Двойные места – это ж настоящее расхищение социалистической собственности. Дело серьезное! – и майор поволок упирающегося билетера к дверям зала.

– Нет… Нет-нет-нет… – по лицу билетера катились крупные капли пота. – Не-е-ет! – заорал он, растопыриваясь в дверях как морская звезда, и отчаянно упираясь руками и ногами в косяки.

– Нет? – вопросительно повторил майор.

– Только не это, нет, не заставляйте меня, нет… – хватая ртом воздух, лепетал билетер – белки его глаз были красны от проступившей сеточки сосудов.

– Дядя Гриша, разве можно так кричать, вы же граждан напугаете! – тараторил и сам насмерть испуганный директор. – Что там такого ужасного в зале? – директор отпихнул билетера в сторону, шагнул внутрь, огляделся… – Все нормально! Может, ему скорую вызвать, товарищ майор?

– Сейчас разберемся, кого ему вызывать. – майор подтолкнул обмякшего билетера к лестнице. – Я снова ваш кабинет займу.

– Да-да, конечно. Не волнуйтесь, товарищи, подходите, сейчас всех пропустим. – заняв место у дверей, директор потянулся к билетам в руках молодой парочки. Парень вдруг попятился, оттаскивая девушку за собой:

– Давай лучше погуляем, смотри, вечер какой. Я сейчас билеты сдам, может и в кафе посидим.

– Товарищи, ну что за глупости! Человек болен, у него приступ, а вы… – донесся до майора расстроенный голос директора.

Грузный билетер обвис на руках мешком, словно специально цепляясь носками ботинок за ступеньки. Прикрыв собственной спиной от взглядов, майор вздернул своего пленника на весу и протащил вверх по лестнице до самого директорского кабинета. Швырнул в кресло… полузадушенный билетер захрипел, дергая впившийся в шею воротничок шведки. А когда наконец продышался и открыл глаза – майор нависал над ними, пялясь в лицо жуткими желтыми глазищами. Человеческий нос раздувался, точно милиционер совершенно по-звериному принюхивался.

– Что вы себе… позволяете? Я… жаловаться буду! – с трудом выдавил билетер.

– Не в первый раз на таких как ты натыкаюсь – все ррравно каждый ррраз удивляюсь. – словно не слыша, начал майор – в горле его отчетливо клокотало рычание. – Везет вам… или не везет, тут как посмотреть, отыскать такое… что в материалистическое мировоззрение не помещается. Даже к выгоде своей использовать умудряетесь: поимел же ты чего-то с твари, что у вас в синем зале обитает? Не ври, поимел, по глазам вижу. Только с чего все вы думаете, что оно – которое вам попалось – такое одно в нашем мире, а, мужик?

Майор ухмыльнулся… и над билетером нависла волчья морда с оскаленными клыками. Тяжелый запах из пасти обдал лицо – билетер пронзительно взвизгнул. Громадная лапища запечатала ему рот, билетер почувствовал острую боль… и скосив глаза, увидел впившиеся ему в щеку когти.

– Говори быстро, кто зрителей убивает? – выдохнул клыкастый ужас, прикидывающийся работником милиции. – Кто фильм велел поменять? Колись, тварюка – загрызу!

Глаза билетера стали вовсе безумные, он замычал, задергался… майор медленно убрал волчью лапищу, особенно жутко выглядящую в рукаве мундира, и предостерегающе пошевелил когтями у самых глаз билетера.

– Это не я! Я не хотел! Я ее боюсь! – отплевываясь набившейся в рот шерстью, прохрипел билетер.

– Кого, убогий?

– Ее! Синюю даму!

***

Тяжеленный, смахивающий на бронепоезд трамвайный вагон с лязгом и грохотом катил по рельсам. Оксана глядела сквозь стекло на прохожих, на мелькающие за окном каштаны с белоснежными «свечками» соцветий, и крепче прижимала к груди тетрадки загадочной Елизаветы Григорьевны. Надо обязательно поговорить с майором: пусть хоть про оборотней расскажет… если он вообще согласится разговаривать! Его дурацкие расследования интересуют, когда ей так нужны хоть какие-нибудь сведения: ничего не зная о ведьмах, она может так влипнуть! Вон, Стелла уже пыталась обмануть. Оксана досадливо скривилась. Ничего, пока идет расследование, она покрутится рядом, а там, глядишь, и удастся майора разговорить. Хотя неизвестно, как он среагирует на пропажу Остроумовой. Оксана бросила быстрый взгляд в окно – всего одна остановка до кинотеатра… Тянущийся вдоль рельсов бульвар был широким и тенистым, но почти пустым – совсем неподалеку начиналась заводская зона, и гулять предпочитали не здесь, а в центре. За окном мелькали редкие собачники, да парочки, торопящиеся к все тому же кинотеатру. Тонкую девчоночью фигурку неуклюже и как-то… обреченно бредущую посреди бульвара, Оксана заметила сразу.

– Остроумова? – Оксана прильнула к окну. Трамвай с грохотом остановился, цельнолитая, словно бронированная, дверь поползла в сторону. Едва не сбив с ног какую-то тетку, Оксана выскочила на улицу. Пробежала мимо кинотеатра: там шло странное шевеление – часть зрителей пыталась попасть внутрь, но застревала, блокированная у единственной открытой створки небольшой, но шумной толпой, пробивающейся наружу. Те, кому удавалось выбраться, быстрым шагом направлялись в кассу.

Она успела вернуться на половину квартала – когда увидела ее. Это действительно была Остроумова… в пижаме с мишками. Совершенно детской, с фигурным карманчиком и круглым воротничком. И босиком! Она шла, неловко и в то же время бережно ставя босые ступни на асфальт, словно надеясь избежать боли, но понимая бессмысленность этой надежды – после каждого шага на тротуаре оставался темно-бордовый след. Руки она держала скрещенными перед собой – будто запястья схватывала невидимая веревка, а глаза ее отчаянно и в то же время слепо шарили по сторонам – она смотрела сквозь прохожих, сквозь весенние каштаны, сквозь здания, точно видя вместо них нечто иное. А самое главное – никто из прохожих не видел Остроумову! Люди шли по бульвару, то делая шаг в сторону, то отступая, чтоб разминуться с девочкой в пижаме, но при этом не замечали ее, скользили мимо невидящими взглядами.

– Остроумова! – негромко окликнула Оксана.

Остроумова не ответила. На неподвижном, бледном лице жили одни глаза – они метались, то озаряясь надеждой, то вновь наливаясь свинцовым, стылым отчаянием и ужасом, а потом усталостью, под давящей тяжестью которой гас даже страх. Медленно, пошатываясь, она прошла мимо Оксаны, едва не задев ее плечом, и двинулась дальше. Оксана невольно сморщилось – от чистенькой пижамки Остроумовой, от ее свежевымытых волос дохнуло старым потом, свежей кровью, землей и застарелой грязью давно не стиранных вещей.

– Катя! – снова окликнула Оксана. Та не оглянулась. Сделав над собой усилие, Оксана догнала девчонку и коснулась ее плеча. Пожилой прохожий уставился на Оксану и даже открыл рот, собираясь что-то спросить.

«Нечего на меня пялиться!» – зло подумала Оксана… прохожий пару раз растерянно моргнул, пытаясь понять, что он такое видел и куда оно делось… покачал головой и пошел дальше, потирая глаза. Оксана пошла рядом с Катей, то и дело заглядывая ей в лицо, но уже не пытаясь окликнуть. Они поравнялись с кинотеатром. Майор, который волк, должен быть там! Оксана оглянулось на здание – заскочить внутрь, быстренько позвать… Она ведь сделала, что он просил, привела Остроумову… ну или не привела… или не она… как бы то ни было, Остроумова здесь! Оксана торопливо оглянулась на девчонку… той не было! Только кровавые отпечатки ног сворачивали за угол – и таяли, впитываясь в асфальт.

Оксана шагнула следом – и остановилась, чувствуя будто ледяную глыбу, намерзшую в желудке. Никто ей не рассказывал, где именно повесили Алика, но она была уверена, что Остроумова идет именно туда.

– Я ей не мама и не сестра. Даже не подружка! – Оксана невольно попятилась, едва не упав. – Еще не хватало, чтоб меня там тоже… – она обернулась на кинотеатр. Достаточно, что она сбегает за майором… если он вообще тут! Нужна ему Остроумова, вот и вышел бы сейчас: угадал, почуял… а то пока он там прохлаждается, Остроумову как раз и… того… – А обвинят меня – почему не остановила, если видела!

Люди – странные существа, если кто-то погибает у тебя на глазах, почему-то считают, что ты в этом виноват! А что майор из таких, она не сомневалась, и глупо будет рассчитывать, что он ей хоть как-то поможет.

– Я только посмотрю. Если опасно – сразу назад. – Оксана неуверенно шагнула вперед. – Так, решила – делай! – и бегом кинулась за исчезающей цепочкой следов.

Улочку за кинотеатром затянуло маревом. Странное, зыбкое, оно дрожало, как дрожит воздух в жаркий летний полдень, плыло – плотное, мутное – и все предметы в нем теряли очертания: приземистые, еще дореволюционные дома, яркое пятно новехонького здания райисполкома, деревья, прохожие… среди которых не было девочки в пижаме. Только быстро исчезающая цепочка кровавых следов обрывалась точно у границы марева. Оксана мгновение озадаченно смотрела на тающие следы – и потянула уголок глаза: близорукие девчонки в классе говорили, что так доску лучше видно – все вокруг расплывается, а то, что хочешь увидеть, становится четким. Короткий возглас вырвался из ее груди, она отдернула руку…

– Четко! Даже слишком… – и зачем она только сюда пошла! Бежать за майором поздно – а он точно унюхает, что она тут была, у самой кромки стояла. И отчаянно надеясь в душе, что марево ее не пропустит, Оксана пошла по исчезающим кровавым следам. – Остроумова, стой! Совсем сдурела?

Марево колыхнулось – точно отлетела в сторону тюлевая занавеска. Городская улочка исчезла. Оксана стояла внутри куба, выгороженного прямо посреди улицы мутно-прозрачными стенами, мерцающими расплывчатыми картинками: снег вместо зелени, деревенские хаты вместо старинных домов переулка, тусклый холодный рассвет вместо теплого вечера. Все это было там, в мареве, а здесь… здесь была только толстая ветка – гладкая, и почти прямая, как перекладина виселицы. И свисающая с нее веревочная петля. Остроумова, не размыкая сцепленных в запястьях рук, пыталась подняться на заботливо выставленный под петлю деревянный чурбачок.

– Стой, говорю! – подскочившая Оксана без церемоний схватила ее за ворот пижамы, дернула назад… пальцы прошли сквозь ткань, по ним побежали блики – как бывает, когда проскакиваешь перед лучом киноаппарата. За спиной у Оксаны кто-то хихикнул.

– Кто здесь? – Оксана обернулась… позади никого не было. – Стой, тебе говорю! – Остроумова тем временем подняла ногу… Оксана с размаху пнула по чурбаку – нога прошла насквозь. Попытки остановить Остроумову оказались такими же бессмысленными как ловить бегущего к пропасти киношного коня или предупреждать идущего в засаду киношного разведчика.

– Хи-хи-хи! – заливались у Оксаны за спиной – похоже, кого-то очень развлекали ее напрасные метания.

– Весело тебе, дура старая? – заорала Оксана, вертясь на месте как юла: смех был жеманно-девичий, как смеются дамочки в возрасте, старательно делающие вид, что они еще девочки.

Смех сменился негодующим вздохом – за спиной у Оксаны словно что-то пронеслось и… она обнаружила что стоит на коленях у самой границы марева, а Остроумова лезет на проклятый чурбак, будто кто-то невидимый поддержает ее под локти.

– Да я тебя лучше сама убью, Остроумова! – Оксана вскочила… и приложила одноклассницу тетрадками Елизаветы Григорьевны. Бомкнуло, как бывает, когда шмякнешь кого из пацанов книжкой по голове, потерявшая равновесие Остроумова шмякнулась задом на асфальт и растерянно захлопала глазами.

Свисающая с ветки петля начала медленно таять в воздухе.

– Коваленко? Что ты делаешь в моей комна… – Остроумова заозиралась по сторонам, пытаясь понять, где же она.

– Посторонние на площадке! – завопил жеманный голос. – Вы мешаете! Мешаете мне творить! Прочь, прочь!

Конус света, как из киноаппарата, ударил Оксане в лицо. Словно ледяной пятерней толкнули. Оксану отшвырнуло в сторону. Хихиканье зашлось с новой силой.

– Дубль два! – прокричал из пустоты жеманный голосок.

– Не смей! – непонятно кому заорала Оксана, стряхивая завернувшийся на голову школьный фартук.

Остроумова была уже на ногах. Глаза ее снова смотрели куда угодно, но только не в реальность, все также неловко она поковыляла к чурбаку. Над ее головой стала медленно проступать петля.

– А я сказала – стоять! – подскочившая Оксана с искренним наслаждением – когда еще представится случай! – съездила Остроумову тетрадками по физиономии. Девчонку отшвырнуло на мутную стену, прямо в проступающую сквозь марево мрачную толпу оборванных людей под охраной зловещих фигур в черных мундирах. Казалось, толпа шарахнулась от пролетевшей мимо них девушки… и тут же снова сомкнулась – Остроумову выбросило обратно, как от толчка батута.

– Бей Остроумову! – Оксана снова замахнулась тетрадками.

Ветер, визжа, как примадонна, нашедшая в гримерке букет с подписью «Для Вашей прелестной дублерши», налетел, завертел волчком… Острые ногти прошли Оксане по щекам и сомкнулись на шее, у вышитого воротничка школьной формы. Раздался новый пронзительный вопль и невидимые пальцы отдернулись, как обжегшись. Световые конусы хлестали по глазам, ветер рвал волосы, трепал подол. С рычанием вцепился в тетрадки и принялся выдирать их из рук.

– Не тронь, мое! – Оксана прижала тетрадки к груди и повернулась спиной к ветру. И тут же поняла, что это ошибка – вихрь толкал ее в спину, гнал изо всех сил, выпихивал. Обернуться не удавалось. Подошвы заскребли по асфальту, когда Оксана попыталась упереться, но расцвеченная мелькающими картинками стена, отделяющая обычную, реальную улицу, все приближалась. И тогда Оксана сдалась.

– Ладно! Хорошо! Ты сильнее! – прокричала она и тихо добавила. – Я попыталась. Теперь хотя бы ко мне никаких претензий. – и обвисла, перестав сопротивляться напору ветра.

Ветер радостно взвыл… и толкнул ее в спину как бодливый бычок. Расслабившаяся Оксана скользнула вниз, как соскальзывают по ледяной горке – и кубарем покатилась по асфальту. Ветер просвистел над ней, с размаху влепившись в цветное марево картинок на стене – картинки замельтешили, как при ускоренной перемотке пленки. Оксана вскочила – и метнулась между Остроумовой и чурбаком под петлей.

– Сильнее, как же! – Вышитой манжетой зажала кровоточащую ноздрю. – Не может быть сильнее меня дура, которая тратит силы, чтоб угрохоть… пхе… Остроумову!

Оглушающий стрекот сотен, нет, тысяч киноаппаратов налетел со всех сторон, заставляя с криком зажать уши ладонями. Мутная стена колыхнулась, снова вспыхивая калейдоскопом цветных картинок, а Остроумова потопталась… и принялась обходить неожиданное препятствие, пытаясь подобраться к чурбаку и петле. Оксана метнулась ей наперерез – вновь налетевший ветер стегнул по лицу, как плетью, подбил под коленки. Остроумова попыталась перепрыгнуть через нее – Оксанины пальцы сомкнулись на щиколотке, дернули, Остроумова грохнулась рядом, приложившись лбом об асфальт. Оксана навалилась ей на плечи. Бьющие из цветного марева конусы света скрестились, ловя их обеих в фокус световых кругов, Остроумова отчаянно забилась.

– Тупоумова ты, а не Остроумова – сама в петлю лезешь, аж из трусов выпрыгиваешь! – охаживая ее тетрадками по голове, прохрипела Оксана и заглушая, хотя бы для себя самой, вой ветра и стрекот киноаппаратов, забормотала. – Ты за край, за окоем, не ходи, не ходи…

– Ходи! – передразнил жеманный голосок и Остроумова снова рванулась.

– За последний горизонт не гляди, не гляди…

– Гляди! – пронзительно взвизгнули в ответ, и раскачивающаяся над головой петля стала наливаться силой и какой-то… жизненностью – каждое волоконце можно было разглядеть!

– Там никто тебя не ждет – не печалится, не зовет тебя, не отчаивается… – тараторила Оксана.

– Ждет! – завизжало вокруг. – Ждет-ждет-ждет!

– Ты борись, подерись – ты не трусь!

– Трусь-трусь! – передразнил жеманный голосок, а налетевший ветер вдруг тараном ударил в грудь, заставляя приникнуть к спине Остроумовой. С хрипом и стоном, извиваясь по-змеиному и волоча Оксану за собой, Остроумова ползла к месту своей казни.

«Нет! Нельзя говорить «не»!»

– Ты гони-ка прочь эту гнусь! – прямо в ухо Остроумовой прокричала Оксана. – Шейку тощую ей сверни…

Картинки на сотканных из цветного марева стен вдруг застыли, а бушующий на пятачке вихрь словно сдавленно хрюкнул… и опал на мгновение…

– Глаз на корпус натяни! – радостно завопила Оксана.

– Этого нет в тексте! Прекратите отсебятину! – провизжал жеманный голосок, а изогнувшаяся, как полураздавленный червяк Остроумова вдруг замерла, не пытаясь больше ползти.

– Намотай кишки на забор, чтоб не смела выступать с этих пор! – немедленно добавила Оксана.

– Смела, смела! – истерично завизжали вокруг…

– Дай ты в рожу ей смело… – согласилась Оксана. – …не за так, а за дело!

– Коваленко! – придавленная ее тяжестью к асфальту Остроумова вдруг приподняла голову, шаря вокруг мутным взглядом. – Ты чего… Слезь с меня! Это ты меня связала? – она задергала запястьями, пытаясь освободиться.

– Прекратить! Актерам занять свои места! Мотор, хлопушка… – раздался новый визг.

– Бежим! – завопила Оксана, за ворот вздергивая Остроумову с асфальта и… всем телом ударилась в цветное марево – будто хотела прошибить стену. За ее спиной застрекотали бесчисленные киноаппараты. Она ощутила, как тает под пальцами, словно растворяясь, ворот Катькиной пижамы… мутная стена чвякнула, будто кисель, из которого с силой выдернули ложку… и они обе с размаху грохнулись на асфальт по другую ее сторону!

– Аииии! – Остроумову рвануло у Оксаны из рук… и поволокло обратно, в перекрывающее улочку марево.

– Арррр! – в загривок Остроумовой тут же вцепился громадный волк.

– Ааааа! – Остроумову вздернуло в воздух – ноги ее прятались в мутной стене, так что казалось, у девчонки нет половины туловища, а голова свисала из пасти волка. Подскочившая толстуха шмякнула пухлую ладонь Остроумовой на лоб и зачастила:

– Соколины очи, орлови крыла, ведмежача сила – крылами одмахаюся, очима оддывлюся, Силою отобьюся, ничего не боюся! Народжену-хрещену… Як цю дурищу зваты? – рявкнула она Оксане.

– Дурищей и зовите. – пытаясь даже не подняться, а собрать в кучу дрожащие руки-ноги простонала Оксана. – Катя она!

– …Катерину видпусти, назад отойди…

В ответ – взревело! Улочку накрыл гул множества голосов: они кричали, возмущались, трепетали в любовной истоме, бросали резкие, злые слова. Издалека забухала артиллерийская канонада, сухо застрекотал пулемет и отрывисто пролаяли револьверы, загудел самолетный мотор и заскрежетали автомобильные шины в отчаянной погоне, заржала лошадь, послышалось пение: задорное, трагичное, пафосное. По мареву побежали сполохи: распахнув пасть, ревел динозавр, рассек морскую гладь плавник кита-убийцы, изрыгнул огонь ружейный ствол. И нарастал, все усиливаясь, пронзительный, до звона в зубах, стрекот киноаппарата.

– Навики-викив сгинь-пропади! – выкрикнула Стелла.

Стрекот заполонил улицу, сшибал с ног, волок прочь растопырившего лапы волка. Муть посреди проулка вскипела: окрасилась алым, черным, засеяла рассеянным золотым светом, струящимся из будки оператора… и с хлопком исчезла.

– Аааа! – Остроумова с размаху грянулась оземь – и заверещала снова, завидев нависшую над ней волчью морду.

На опустевший тротуар смачно хлопнулись две вручную сшитые тетрадки. Изодранные. Измочаленные. С разлохматившимися краями.

– Отак доверь тебе хорошую вещь! – брезгливо поднимая тетрадку за краешек, буркнула Стелла. С тетради текло.

– Ничего себе у вас тут дела творятся! – изумленно донеслось сверху. – Это Остроумову что – собака покусала? А куда потом делась?

– Переоделась! – прохрипела Оксана, приподнимаясь на локтях и одаривая недобрым взглядом то и дело вытирающего рот майора – ладонь его была измазана кровью. Не мог пораньше явиться, сссыскарь? Нюхач. – Ты откуда тут… – начала она, поднимая взгляд на перепуганную (глаза размером в пять копеек) Мышь. В коротких пижамных шортиках и длинной застиранной футболке.

– Тетка эта приволокла… то есть, тетя Стелла, конечно же, тетя Стелла… – заискивающе улыбаясь, Мышь заглянула Стелле в лицо. И быстрым шепотом добавила – Растолкала меня и велела, чтоб я с ней ехала! А мама только вокруг суетилась и поддакивала!

Оксана покосилась на ухмыляющуюся Стеллу: мама Мыши, конечно, женщина-кремень, но Стелла заморочит хоть кремень, хоть булыжник.

– А с Катькой что? – Мышь настороженно разглядывала скорчившуюся на асфальте Остроумову. Руки та по-прежнему держала перед собой, как связанные.

– А она через окошко по всяким… нечистым местам швендяла, пока ось ця твоя подружка соби спала, як младенчик у люльке. Твоя работа? – Стелла вопросительно ткнула Оксану пальцем в бок. Рукава и грудь футболки, заменившей Мыши пижаму, покрывала изрядно полинявшая вышивка.

– Самая первая моя вышивка. – проворчала Оксана. Не рассказывать же, что вышивка получилась кривовата и футболка разонравилась Оксане настолько, что хоть выкидывай. А тут у Мыши как раз был день рожденья, и вообще, дорог не подарок, дорого внимание.

– А вышивать потянуло як раз колы навколо тэбэ вселякие странные дела твориться почалы, га? Замки там сами собою видчынялыся, ще щось… – Стелла вдруг мелко захохотала, тряся грудью и животом. – Ось твоя перша вышивка ей жизнь и спасла!

– Не спасла! Никого не спасла… Она придет, она возьмет! – раздался хриплый голос, и поднимающаяся с асфальта Оксана замерла, как бегун на старте, разглядывая еще одного человека в переулке. У дерева навытяжку торчал незнакомый пожилой дядька. Только через мгновение Оксана поняла, что руки у дядьки заведены назад, так что охватывают тонкий ствол, и скованы наручниками. – Я тоже думал, что от нее ушел. Я первый ее встретил! В пятьдесят восьмом! «Дело «пестрых»! Детектив, советский, самый первый! С девушкой был… она сзади села… – он задергался, словно хотел выдернуть дерево, к которому был прикован и удрать вместе с ним.

– Девушка? – переспросил майор.

– Нет! Она! Синяя дама! Девушка рядом сидела, а она… от нее могилой пахло! Я еще шутил тогда… шутил, что она как из того детектива выскочила. А она возьми, да и скажи, тихим таким шепотом, жутким: «Все так и будет. Смотрите внимательно, это ведь ваш последний фильм». А я девушке своей: «Слышь, это она тебе!» Там же, в детективе девушку убили, не парня! Я шутил, слышите! Я же не знал, что ее через день мертвой найдут! Девушки вообще стойкие – мужики после ее слов сразу же, а женщины еще держатся день… иногда два…

Стелла с Оксаной переглянулись и посмотрели на Остроумову.

– Ой, а к нам тоже такая тетенька подсаживалась! – вдруг вскинулась Мышь. – Только она сбоку села: в пальто синеньком, и шляпке старинной, с вуалькой, тоже синенькой. Как тех вешать повели, она и говорит: «Все так и будет. Смотрите внимательно, дети, это ваш последний фильм». Алик еще ее ненормальной обозвал! Ничего себе, шуточки!

– Она не шутила! – взвыл билетер. – Вот она – не шутила!

– Поэтому когда тебе понадобилось от кого-то избавиться, ты ее нашел. – задумчиво сказал майор.

– Я просто вспомнил! Меня с работы выгнали, в кинотеатр билетером только и взяли. Слухи ходили, что тут нечисто, вот никто и не хотел. А я как синий зал увидел… А она… почуяла. В первый же день она за спиной, за спиной! И запах! И шепот! Только я ее слушать не стал! Я сам, сам ей предложил, что приведу его! Он был плохой человек! Бандит! Он… он угрожал… не только мне! Он молодежь заманивал своими картами!

– Играл ты, значит, и проигрался. – подвел итог майор. – Зато сообразил, как от кредитора избавиться. Какой это год был? Семьдесят второй? Жертва убита из охотничьего ружья?

– «Пропавший свидетель». С Золотухиным. – мужик отвернулся. – Я ничего не делал! Только пленки менял. В синем зале только комедии… или детские фильмы… словно чуяли, что нельзя… Я менял… Я не мог ей отказать! Она бы меня достала! Она всех, кого пометила, достает! – он запрокинул голову и завыл. – Она не любит… когда не по сценарию!

– Я боюсь! – вдруг тихо и жалобно выдохнула Мышь и посмотрела на Оксану. Та отвернулась: она и так сделала достаточно. А дамами в синем с их странными заявочками пусть специальные люди занимаются. Хоть та же Елизавета Григорьевна, или вон Стелла. Оксана наклонилась отряхнуть подол…

– Шо вы все на меня дывытесь, нибы я у вас сто рублив копийкамы заняла та не виддаю? Хиба я знаю, хто ця синяя погань така? Може, неупокоенная: шукать треба, звидки она взялась, може, бида якась тут с нею случилась, ось она и мстит?

– Какая беда: лишний билетик в кино не продали, так она по гроб жизни обиделась? – рыкнул майор. – Нету в архивах ничего! А эта тварь убивает людей!

– А я що можу? Як я з нею справлюся, якщо ничего про нее не знаю? Чи она ведьма, чи привид, чи шо…

– Как с банником. – вдруг перебила Оксана. Она так и стояла, согнувшись – и глядела на свои коленки… зияющие сквозь здоровенные дырки… в так дорого обошедшихся ей капроновых колготках!

– Чего? – опешила Стелла.

– Вы ж сами говорили – вокруг людей постоянно что-нибудь заводится: то в доме, то в овине. Почему в кино не может? – она ткнула пальцем в кинотеатр. – И чем она лучше банника? – аж вздрагивая от злости процедила Оксана и, ухватив Мышь под локоть, поволокла за собой.

– Куда… зачем… – рванулась Мышь, но Оксана держала цепко.

– Стой, оглашенная! – Стелла вцепилась в Оксану с другой стороны. – Сдурела? Кинотеатр развалить – це тоби не баньку разобрать!

Волна лютой, убийственной ярости гнала Оксану вперед. Один единственный день она эти колготки поносила, всего один день!

– Я ничего разваливать не буду! – у Оксаны голова кружилась от злости.

Оксану догнал майор – Остроумова болталась у него на плече, за собой он волок отчаянно вырывающегося билетера. Тяжелая дверь кинотеатра отлетела в сторону и бухнула в стену, выбивая ямку в розовой штукатурке.

– Вы разобрались? Что теперь будет? – навстречу им кинулся полный дядечка в мокром от пота костюме.

– Сдается мне, ужас, что будет, товарищ директор! – нагруженный билетером и Остроумовой майор ухмыльнулся совершенно по волчьи. – В синем зале люди есть?

– Всего несколько человек, и из красного многие ушли, но мы не стали сеанс отменять.

– Замечательно! – останавливаясь у синей портьеры, процедила Оксана. – Спорим, кой-кому не понравится, что мы испортили ее чудесный сценарий? Спорим, она захочет это исправить? – и прежде чем Мышь успела пикнуть, Оксана втолкнула ее в полную движений и звуков темноту – и прыгнула следом.

На них смотрели все. В мутном, призрачном свете экрана видны были людские лица – белые бесформенные блины, лишенные черт, темные ямины глаз. А на экране скакали лошади, метались человеческие фигуры – яркие, насыщенные, более реальные, чем живые люди в зале. Оксана вцепилась Мыши в плечо и поволокла по пустому центральному ряду, почти впечатав в свободное кресло, и плюхнувшись рядом. Следом влетел майор – швырнул в кресло извивающуюся Остроумову, приткнул рядом билетера…

– Нет-нет-нет! – шептал тот. – Пожалуйста, нет! Она меня убьет!

– Думаешь, я тебя выпущу? – рявкнул вовкулака, и его глаза сверкнули во мраке.

– А хлопчик-то який гарнесенький! – умилилась Стелла, глядя как Ален Делон на лихом скакуне гонится за каретой. – Ось, помьятаю, був у нас на селе теж хранцузик один – при барчуке в гувернерах…

Сзади дохнуло смрадом: отвратительным, удушливым, вызывающим тошноту. Так пахнут вывороченные наизнанку могилы на оскверненном кладбище.

– Смотрите-смотрите. – прошептал жеманно-кокетливый, неестественный, как в старом кино, голос. – Как я сказала, так и будет… Так и будет…

Медленно, словно голова двигалась на заржавленных шарнирах, Оксана заставила себя обернуться. Женщина, закутанная в синее пальто старинного кроя сидела у нее за спиной. Затянутые в синие перчатки руки сжимали крохотный синий ридикюль. С круглой синей шапочки свисала плотная синяя вуаль, так что черт лица не было видно, только два неподвижных мертвенно-синих огня сияли сквозь вуаль. Оксана почувствовала, как тело под этим взглядом словно наполнили мелкие, острые, колючие осколки льда. Лед, синий лед, от пяток и до лба… Холод… Боль…

– Так и будет! – ледяной талой водой скользнули слова из-под синей вуали. – Это ваш последний фильм…

А еще Оксана из-за нее порвала колготки. Единственные свои капроновые колготки! И новых не достать, потому что эта тварь повесила Алика!

– Последний фильм… – шелестела синяя дама.

– В этом кинотеатре! – вполне логично закончила Оксана.

Плевать, кто эта тетка такая, но за порванные колготки… она ей все сценарии перекроит, ведь сценарий – это только слова!

– Пропади ты по Слову моему, нечисть экранная! – разнесся по залу пронзительный крик. – Как сказала – так и будет!

Движение фигур на экране вдруг замедлилось. Как сквозь кисель, вращались колеса кареты. Долго-долго сгибались ноги лихого скакуна… А потом изображение на экране пошло волнами, словно скомканное невидимой рукой, замельтешило, стремительно понеслось назад, также стремительно рвануло вперед, рассыпалось разноцветными черточками… и погасло.

– Уууууууу! – зал наполнился гудением сотни сломанных микрофонов. – Ууууу! – текло из-под вуали синей дамы. Она вскочила… и полыхнула, как луч кинопроектора. – Уууууу! – в столбе света плясали пылинки и корчилась, извивалась синяя фигура. – Ууууууу!

– Ааааааа! – заорали зрители в зале.

– Вшшшшш! – в столбе света закружились синие хлопья – дама словно распадалась и… со стен полетела синяя штукатурка. – Дзззз! – как под невидимой пилой осыпалась позолота с карнизов. Мелко-мелко задрожали роскошные люстры под потолком.

– Ууу-бух! – звук поломанного микрофона бешено хлестнул по ушам, заставляя присесть, оглушающе кракнуло… и с выломанными кусками потолка люстры ухнули вниз.

– Ложись! – успел гаркнуть вовкулака, сдергивая с кресла Остроумову.

– Неееет! – билетер зачем-то вскочил… Звенящая люстра врезалась ему точно в макушку. Билетер рухнул как подкошенный, прямо на забившихся под откидные кресла Оксану и Мышь. А сверху их накрыла люстра.

– Дза-дзанг! – звякнули подвески, рассыпаясь между проходами. – Тррррр! Трррр! – по тянущемуся к потолку кабелю побежал рой искр, резко запахло озоном.

– Ползи! – рявкнула Оксана, подпихивая Мышь в тощий зад. На четвереньках они рванули по проходу и выскочили из него как раз в тот момент, когда складные стулья звонко кракнули, раскалываясь на щепу. Бабах! – громадный обломок потолка рухнул сверху. Бабах! Бабах! Бабах! – пласты потолка обрушивались один за другим.

– Ааааа! – немногочисленные зрители бежали к дверям – первым на светлом фоне мелькнул приземистый силуэт Стеллы.

– Сюда! Скорее! – майор с Остроумовой на плече приплясывал у двери. Девчонки мчались к нему… Потолок ходил ходуном, кирпичи падали за спиной, словно выцеливая бегущих. Майор всем телом, и кажется, головой Остроумовой шарахнулся в закрытую створку – бабах! Створка рухнула. Врезавшиеся в него девушки кубарем выкатились наружу и… Ба-бабах-бух! – кирпичи посыпались градом, полностью блокируя опустевший дверной проем. Вместо синего зала за дверью громоздилась груда штукатурки.

Оксана встала, и не обращая ни на кого внимания пошла через пустой холл к дверям. Вышла на лестницу и остановилась под фонарем, вдыхая слегка пахнущий бензином воздух. Встряхнула волосами, подняв облако штукатурки. Вокруг бродили такие же обсыпанные штукатуркой люди, издалека слышался вой сирен. На ступеньках рыдала Остроумова:

– Я маме… и папе… и директору… Я всем расскажу!

– А что, что расскажешь? – суетилась рядом Мышь. – Я бы тоже рассказала, только я ничего толком не поняла! А ты?

– Не знаю я! – истерично завопила Остроумова. – Знаю, что это Коваленко виновата! Точно она!

Оксана усмехнулась. Рядом встал майор.

– Билетер под завалом остался. – точно как Оксана разглядывая немногочисленную толпу, устало пробурчал он. – Удобно: теперь у нас есть тот, кто во всем виноват.

– А вы мне теперь должны. – хмыкнула Оксана.

– Зайду я завтра в вашу школу, скажу, что ты не при чем. Даже благодарность вынесу.

– В школу вы зайдете, потому что ложно меня обвинили. А за синюю даму потом рассчитаетесь, когда мне что-нибудь понадобится. Я вообще-то не обязана была с ней справляться. Я вчера еще не знала, что такие бывают.

– Я так и зовсим ничего не обязанная! Никому! – тут же влезла Стелла. – А ты мени оберег вышьешь! – ткнула она пальцем в Оксану. – Раз твои обереги так диють, так мне теж надо один, а то всякие бывают клиенты. А я тебя зелья варить навчу.

– На порчу, как в прошлый раз? – покосилась на нее Оксана. – Между прочим, я пока в трамвае ехала, тетрадки Елизаветы Григорьевны полистать успела, и все там нашла.

Тем более, что и найти было несложно, в раздел «Запретное» она полезла сразу, проигнорировав разделы «От болезней», «От несчастий» и даже «От подростковых прыщей». А вот то, что он был большой, подробный, да и слово «Запретное» было написано над зачеркнутым «От врагов», наводило на определенные размышления. Надо, кстати, подобрать тетрадки – даже изодранные они представляли немалую ценность.

– Ой, ну подумаешь, схитрувала! Но теперь-то все по-честному будет: ты – мне, я – тебе! – заверила Стелла и глаза у нее были искренние-искренние.

Оксана подумал и кивнула. Стелле она не верила ни на грош, но она ведь тоже может посидеть над книжкой с узорами и вышить вторым слоем что-нибудь этакое, на добрую, а главное, долгую память. Кажется, ей понравится быть ведьмой. Может даже, и МГИМО не понадобится.

Конвент у черта на рогах

Серая «шкода» сбросила скорость и остановилась возле скучающих у машины ДПСников. Окно со стороны пассажира опустилось… Пожилой ДПСник замер, так и держа в одной руке свинченную с термоса чашку, а в другой – сам термос, и не обращая внимания на темные капли кофе, падающего на асфальт. Из окошка выглянуло женское лицо, покрытое сложным макияжем: фигурные зеленые тени на веках, искусно нарисованная на щеке цветущая ветвь. В белокурые волосы были вплетены цветы и… торчали острые кончики ушей!

– Не подскажите, где тут поворот на турбазу, а то навигатор нас совсем запутал!

– Вы чуть-чуть не доехали. – раздался голос напарника и тот совершенно спокойно наклонился над окошком, из которого выглядывало ушастое чудо. – Если карта есть, могу показать.

– Вот спасибо! – дверца водителя распахнулась и оттуда с некоторым трудом вывалился сам водитель. Поверх рубашки с пышными кружевными манжетами он был облачен в темный камзол, стянутые шнурами под коленками темные панталоны переходили в белоснежные чулки и туфли с пряжками! Этот старинный кавалер совершенно спокойно вынул iPhone, видимо с открытой картой, и напарник принялся тыкать в экран также невозмутимо и обыденно, как если бы водитель был одет в обычную куртку и джинсы:

– Вам еще километров пять, а потом будет такой отнорок вправо, не пропустите, его проскочить легко…

Растерянный пожилой ДПСник подобрался поближе к машине. Кроме «женщины с ушами» там был еще мальчик – разглядеть, какие у него уши, не получалось, мальчишка дрых, закутавшись в серый неприметный плащ с глубоким капюшоном. ДПСник почувствовал как у него лезут глаза на лоб: на заднем стекле насыпом лежали шпага в ножнах, парочка кинжалов, перевязь с метательными ножами… Ощущение дурдома на выезде почему-то только усиливалось при виде забившейся в угол девчонки лет пятнадцати в обыкновенных ветровке и джинсах.

– Понял, спасибо! – поблагодарил странный водитель и поспешил обратно в машину.

– Извините! – вдруг окликнул напарник. – Ну она – эльфийка, а вы кто?

– Королевский инженер Гийом Левассер де Боплан[48]! – водитель лихо отсалютовал iPhone-ом, уселся за руль и машина тронулась.

– Надо было у него документы проверить… у этого… Биплана. А то там у них холодное оружие. – растерянно глядя вслед, пробормотал пожилой ДПСник.

– Не биплана, а Боплана. Может еще эльфийку за уши подергаешь и про национальность спросишь: из темных она или из светлых? – напарник поглядел на него насмешливо. – Она б тебе стрелу в лоб за оскорбление перворожденной влепила, так лук у нее наверняка в багажнике.

– У них еще и лук в багажнике? – взвился пожилой.

– Ага, и чеснок. И арбалет. Это что, за час до них старый пират Флинт проезжал, а с ним два гнома, так у них на троих четыре топора: один абордажный, два гномских и один кухонный. Гномские-то ладно, а вот кухонный я бы конфисковал – опасная же вещь! – напарник демонстративно покачал головой.

– Ты чё, офонарел? Ты чего несешь?

– Это ты, Коля, совсем от жизни отстал! Конвент у ролевиков тут, что непонятного? Эти… мастер-классы, чемпионаты по стрельбе из лука, историческое фехтование, игра, то-сё… Пока ты на заднем сидении дрых, уже четвертая их машина мимо проезжает!

– Ролевики? – ДПСник еще постоял, осмысливая, потом смачно сплюнул. – Тьфу, пропасть, взрослые же люди. Делать им нечего. – и полез обратно на заднее сидение.

– А? Чего? – «шкоду» встряхнуло на повороте, спящий мальчишка дернулся от толчка и сел, ладонями потирая заспанное лицо.

– Мы нашли дорогу на турбазу. – бегло улыбнулась ему эльфийка.

– Долго еще? – сквозь зевок провыл мальчишка. – А то я себе всё отсидел… можно сказать, всего себя отсидел!

– Ты год дома, считай, безвылазно сидел – ничего не отсидел, нет? – ехидно поинтересовался королевский инженер.

– Игорь! – предостерегающе начала эльфийка.

– Что – Игорь? – раздражено бросил тот. – Когда он в последний раз с нами ездил? На Толкиеновский фестиваль прошлым летом? С тех пор то в сети сидит, то просто по улицам шарится. Что ты на этих улицах не видел – гопников?

– Я ездил с Иркой и Танькой на квест в Каменец-Подольский. – набычился мальчишка. – А если вы хотели куда-то, могли бы и без меня, вдвоем съездить!

– Вот именно! Год назад ты в турнирах участвовал, а теперь, похоже, с девчонками в куклы… – начал все больше заводиться королевский инженер.

– Игорь! Богдан! Папа всего лишь хотел сказать, что нам гораздо приятнее ездить с тобой. – торопливо перебила эльфийка. – А что Таня с нами поехала, вообще замечательно! – эльфийка обернулась. – Тань, ты как? Есть еще не хочешь?

– Спасибо, Инна Владимировна, все прекрасно. – девчонка чуть склонила голову. – Я никогда так рано не завтракаю.

– Ну… замечательно. Скоро приедем, там и поедим. – эльфийка покосилась на мужа, увидела, как тот скривился, и вздохнула.

Решение Богдана, наконец, выбраться на конвент ее обрадовало, а вот заявление, что его подружка едет с ними, не то чтоб огорчило, скорее – насторожило. Она и сама не понимала как относиться к этой девочке. Блондиночка по имени Таня появилась на их горизонте около года назад. Вроде бы ее с Богданом познакомила Ирка, еще детсадовская подружка сына. Но если Ирка была девочка привычная и насквозь понятная, то эта… ох и непростая барышня! Из состоятельных, даже весьма. Эдакий союз социальных слоев городской балки: Ирка из развалюхи с самого дна, Таня, наоборот, с самого верха, где роскошные особняки еще прячутся в тени густых деревьев, а до шумного проспекта уже рукой подать, ну и Богдан как раз посредине. Но ладно бы эта Таня оказалась мажористой хамкой из нуворишей, каких сейчас много, или наоборот, веселой простой девчонкой, не придающей значения папочкиным деньгам. Нет, Таня была именно что… барышней. С осанкой, походкой и манерами, будто она из какого-нибудь английского замка сбежала. Ну или из дореволюционной барской усадьбы. Именно по ней Богданова мама поняла, что означает «современная принцесса». У нее даже подростковый сленг звучит, будто она… рукопись Гаврилы Романовича Державина императрице вслух читает! Ну и как относиться к девочке, с появлением которой Богдан забросил все прежние дела, и теперь проводит время только с ней и с Иркой?

– О, глядите, указатель! – Папа Богдана радостно вдавил педаль газа, и машина наконец вкатила в ворота из спаянных труб, некогда выкрашенных в веселенькие красно-сине-зеленые цвета, а теперь изрядно подернутые ржавчиной. За воротами открывалась типичная старая советская турбаза: дощатые домики с верандочками, умывальники над длинным желобом, и душевые кабинки без крыш рядом с единственным кирпичным зданием – общественным туалетом.

Впрочем, прямо на глазах обычная турбаза пыталась превратиться в необычную. Компания обычно одетых парней, переругиваясь, приколачивала на кухонный «ангар» с рядами старых электроплит монументальную вывеску «Трактир «У Одноглазого». А рядом лихой пират в камзоле, треуголке и с зловещей повязкой на глазу – видно, сам Одноглазый – и парочка фигуристых девиц в корсажах и полотняных фартуках поверх полосатых юбок вытаскивали из кухни столы. Девушки в рубашках и джинсах, зато со сложным макияжем, высокими прическами придворных дам и острыми ушами эльфиек, позевывая, оплетали гирляндами веранды. Хотя развешанные тут же, на перилах, наряды, и выставленные под ними туфельки, позволяли думать, что вскоре все несоответсвия в облике исчезнет. На футбольном поле разношерстая компания из наших современников, пары полуодетых рыцарей и тройки полураздетых орков орали друг на друга над кучей досок, из которых они пытались соорудить что-то вроде трибуны.

Машина въехала между домиками, только что прибитая вывеска обвалилась на гордо взирающих на нее работников, а куча досок на футболном поле с грохотом рухнула под ноги воителя в пурпурном плаще и княжеском венце. Падение вывески громко и выразительно прокомментировал пират. Воитель гордо промолчал.

– Как всегда. – меланхолично объявил Богданов папа, отстегивая ремень безопасности и пристегивая вместо него перевязь со шпагой. – Богдан, шляпу подай. – вышел из машины, нахлобучил шляпу и картинно бросил ладонь на эфес. Эльфийка резко нажала на клаксон.

Над базой воцарилась тишина, и все головы одна за другой повернулись к вновь прибывшим. Воцарилось минутное молчание… а потом разверзся ад!

– Игорь Денисович! Игоряха! Мастер-инженер приехал! Мастер! – и пестрая толпа ринулась к машине со всех сторон, вопя дурными голосами. Впереди всех, потрясая пучком шампуров, мчался Одноглазый, а за ним, припадая на одну ногу, скакал ушибленный князь-воитель.

Толпа налетела на красующегося у машины отца Богдана…

– Если мне сейчас же, сию минуту не притащат мешки с углем, можете на завтрак не рассчитывать! – Одноглазый орал отцу Богдана прямо в ухо, и размахивал шампурами в опасной близости. – Я их за углем гоню, а они даже вывеску приколотить не могут!

– И за углем не можем: мы же рыцари, а все настоящие рыцари – благородные негодяи, и ни за что не потащат уголь вместо служанок!

Одна из девиц в полосатых юбках в нарушение всех сословных различий огрела неосмотрительного рыцаря полотенцем.

– Нам нужен трон! В первую очередь нам нужен трон – прибудет королева, а трона-то и нет! – в другое ухо вопил князь.

– Стрелковое поле! Ночной костер! Мастер-классы – тут даже сесть негде! Площадка для игры! – от выкриков звенело в ушах. Богданов папа терпеливо ждал. Выкрики превратились в дружный сплошной вопль, потом начали рассыпаться на отдельные возгласы и наконец стихли. – В туалет с дырками шлейфы проваливаются! И кринолин об стенки трется, а там грязно очень! – наконец пролепетала единственная полностью наряженная прекрасная дама, видно, испытавшая все трудности посещения туалета на себе. Покраснела и скрылась за спинами – только кринолин торчал.

– О! Это проблема! – дождавшись тишины, Богданов папа кивнул и эффектным движением стряхнул с плеч камзол. В рубашке с кружевным жабо он тоже был весьма импозантен: настоящий королевкий инженер на строительстве могучей крепости (пусть даже из досок и фанеры). – Благородным рыцарям назначается великое испытание: те, кто еще не переодевался идут за углем, остальные таскают скамейки для мастер-класса и прилавки для ярмарки. Пока носят уголь, грозный Одноглазый берет не менее грозного вождя Ыргыха… – Игорь Денисович кивнул на полуголого громилу с черными узорами на груди и татуировкой скалящегося тигра на плече (расположенный ниже парашют с надписью «За ВДВ!» и группой крови маскировали кожаные наручи). – …идут к местному обслуживающему персоналу… кто тут есть, сторож? И проследят, чтоб тот взял швабру, хлорку и много воды и убрал в туалете. Если заартачится…

– Куда он денется? – нежно поглаживая топор, хмыкнул вождь Ыргых. – Тут кроме него и нас никого нет.

– А мы возьмем мой ящик с инструментами и посмотрим, что там с троном. – закончил Богданов папа.

– Виват королевскому инженеру! – дружно заорала толпа.

– А вывеска? – уже торопясь следом за орком прокричал Одноглазый.

– Ах да! – королевский инженер плавно взмахнул рукой. – Богдан, приколоти вывеску.

Богдан кивнул и вылез из машины, отряхивая плащ.

– Богдан! О, Богдан приехал! Сто лет тебя не видели, привет, Богданчик, где пропадал?

– В турнире-то участвуешь или совсем ослаб? – насмешливо поинтересовался князь-воитель.

– Не знаю еще… – промямлил Богдан, искоса поглядывая на Таньку.

Богданова мама почувствовала как ее губы сами собой сжимаются в узкую злую щель. Теперь ее сын косится на эту девочку, чтоб узнать, можно ли ему участвовать в турнире!

– Ты же сам понимаешь, что историческое фехтование, как любой другой спорт: не участвуешь в соревнованиях, очень быстро теряешь навыки. – обронила мама.

– Я подумаю. – Богдан нырнул в багажник за инструментами.

– Только не слишком долго. – мама отвернулась. Он должен решать сам. Он должен совершать свои ошибки. Только не срываться в нравоучения. Только не показывать враждебность. Она старательно улыбнулась Тане. – Мне еще нужно стрельбище организовать, так что я пойду, а ты, Танечка, можешь пока к девочкам… – она кивнула на все также меланхолично возящуюся с гирляндами компанию. – Скоро приедет моя подруга, она будет вести мастер-класс по созданию костюмов для касплеев и игр, у нее наверняка найдется костюм для тебя.

– Спасибо, Инна Владимировна, не стоит. – Танька холодно улыбнулась в ответ. – Я с гораздо большим удовольствием посмотрю.

– Как угодно. – чопорно согласилась мама Богдана, выдергивая из багажника лук. За луком последовал арбалет, потом малый татарский лук. – Только не называй меня, пожалуйста, сейчас Инной Владимировной. Здесь я леди Илэйн.

– Конечно, леди Илэйн, простите. Я понимаю, здесь свой этикет. – немедленно согласилась девчонка.

– Этикет… – повторила та и взвалив оружие на плечо широким шагом двинулась в сторону будущего стрельбища. – Надо же – этикет.

Танька огляделась по сторонам, усмехнулась при виде искоса поглядывающих на нее девушек, удивленно приподняла брови, увидев как еще недавно беспорядочная куча досок под руководством папы Богдана начинает обретать очертания то ли трона, то ли судейской трибуны – и двинулась на звук взвывшей дрели.

Богдан удовлетворенно оглядел вывеску: фиг его знает, как предки цепляли свои деревянные вывески на деревянные же трактиры, а на турбазовский профиль – только на саморезах!

– Надеюсь, ты не собираешься тратить время на всякие турниры? – прошипели ему прямо в ухо.

Богдан шарахнулся, едва не опрокинув на себя стремянку, и шумно выдохнул, глядя на возмущенную Танькину физиономию.

– А почему, собственно? – он уложил дрель в чемоданчик и принялся расцеплять гирлянду из собранных по всей базе удлинителей, тянущихся к розетке на другой стороне кухни.

– Потому что мы не за тем сюда приехали! – шепотом возмутилась Танька. – Где этот кузнец?

– «Зачем нам кузнец, нам кузнец не нужен»[49]. – складывая стремянку, пробормотал Богдан.

– Кузнец нам как раз нужен. – фыркнула Танька. – Нам турнир не нужен!

– Тебе не нужен, мне – нужен. – Богдан подхватил в одну руку чемоданчик с дрелью, в другую – стремянку и зашагал дальше. – А кузнецов нет пока, не приехали еще.

– Он точно будет? – Танька увернулась от стремянки. – Уверен, что мы не просто так сюда тащились? Не потому что тебе мечом помахать захотелось?

– Дай подумать… – Богдан всадил стремянку в присыпанную старой хвоей землю. – Все, кто подходят к Иркиному описанию, вроде бы, едут сюда, во всяком случае в «VK» у них так написано. Так что если «наш» кузнец не потеряется по дороге – приедет. Если вообще кто-то из них именно тот кузнец, который подковывал чертов транспорт[50].

– Ты сказал, что тот! – возмутилась Танька.

– Я предположил. Меня в чертовой кузнице не было, его только Ирка видела. – пожал плечами Богдан. – И да. – он поднял стремянку и пошел дальше.

– Что – да? – догнала его Танька.

– Мне хочется помахать мечом. – Богдан раскрыл стремянку под фонарным столбом и направился к рулону с полотнищами, украшенными причудливыми геральдическими зверями.

– Нашел время! – Танька сперва протопала за ним, а потом вместе с ним обратно, когда Богдан поволок рулон к фонарю.

– Нашел. – с полотнищем в руке Богдан полез на стремянку. Пару раз хряпнул здоровенный степлер и на легком ветерке затрепетал флаг с грифоном. – На турнире по историческому фехтованию самое время помахать мечом.

– Богдан! Ты соображаешь? – Танька уставилась на него с искренним возмущением. – У Ирки ее ведьмовское совершеннолетие вот-вот! От ритуала на русалиях, может быть, судьба всего мира зависит, а уж наднепрянских земель так точно – а ты собрался ерундой заниматься?[51]

– Обидно слышать сие, о юная дева! – пробегающий мимо князь-воитель, со сковородкой подмышкой и мотком веревки на шее, остановился и воззрился на Таньку укоризненно. – Знайте, что призом победителю турнира станет не только право избрать королеву любви и красоты, но и Великий Артефакт, чья сила поможет сотворить любой ритуал! А вы говорите – ерунда! Богдан, скажи отцу, что приз, в смысле, Артефакт, мы все-таки забыли, если он по-быстрому не сотворит какую-нибудь Великую Фиговину, вручать победителю будет нечего. А вы уже отыгрываете, что ли? Гейм-мастер же еще не приехал… С игрой в этот раз сильно заморочиваться не стали. – доверительно поделился он с Богданом и на вопросительный взгляд пояснил. – Считай, с «Однажды в сказке» идею стырили: персонажи сказок и мифов покидают свои миры и попадают на Вселенский Перекресток. Сценария, в сущности, нет, свободное взаимодействие в соответствии с легендой. Персонажа тянешь по жребию, разве что пол выбрать можно, а то окажешься еще Красной Шапочкой с мечом. Зато кто без костюмов тоже играть смогут. – он пошагал дальше, небрежно помахивая сковородкой.

Богдан ухмыльнулся:

– Здесь единственное место, где можно спокойно говорить хоть о чертях, хоть о ритуалах. – и понес стремянку дальше.

– Тебе не кажется, что ты путаешь выдумку и реальность?

– Ага, выдуманный турнир с реальными русалиями. – меланхолично прокомментировал Богдан.

– Вот как бы это выглядело, если б я, вместо того чтоб помогать Ирке, пошла бы… здешние виды рисовать? – еще больше возмутилась Танька.

– Озеро там, мрачняк прям как на васнецовской «Аленушке». – Богдан показал в одну сторону. – В лесу развалины старой часовни. Бери планшет – иди рисуй, кто тебе не дает? Уймись, Тань! Ирка сейчас в городе носится как в попу укушенная, подгоняет школьные «хвосты», чтоб быть свободной на русалии…

– Вот именно!

– Ты за нее ее проблемы не решишь: так хочешь тут побегать? Толку никакого, зато сразу видно, что вся при деле? Кузнецы еще не съехались! Вот когда они приедут, надо будет выявить того кузнеца, который нам нужен. А когда выявим, с ним еще надо поговорить, все объяснить и доказать, что мы не врем.

– Что там доказывать, если человек видел чертей?

– …И не сошел с ума, то сейчас он уже убедил себя, что был пьян или его разыграли. – подхватил Богдан. – Но даже если все нормально, кузнец найдется и нам поверит: ты правда думаешь, что он бросит все и на низком старте рванет ковать нарукавья для наднепрянской ведьмы-хозяйки? У него тут договоренности, заказы, клиенты, ярмарка. Пока конвент не закончится, никуда он не поедет!

Танька растерялась: она была уверена, что так и будет – бросит и рванет.

– Так что я могу спокойно участвовать в турнире, а то и правда, скоро год без соревнований – совсем можно форму потерять. – подвел итог Богдан.

– Бои с нечистью не считаются? Возвращаемся к тому, с чего начали – тебе просто хочется поразвлечься. – продолжала гнуть свое Танька. Ну правда: она будет нервничать, дергаться… а Богдан заниматься своими игрушками?

– Ашшшш! – Богдан шумно выпустил воздух сквозь зубы. – Знаешь, Тань… я вообще-то не разрешения у тебя спрашивал, и что-то тебе объяснять и доказывать не обязан! – забрал стремянку, мешок с флагами и просто-напросто ушел.

Танька ошеломленно смотрела ему вслед. Как он… может? Ведь они всегда вместе: она, он и Ирка, а ведьмовство – самое главное в их жизни, разве можно от него отвлекаться ради… Она огляделась по сторонам: ради вот этого?

База стремительно менялась. Футбольное поле окончательно превратилось в турнирное, сколоченный из досок трон накрыли ковром и обвили гирляндами, вокруг развесили флаги. Под окрики Богдановой мамы на краю поля устанавливали мишени и кто-то уже дергал тетиву ростового лука – лук не сгибался, стрела срывалась, падая на песок. Сторож с ведром и шваброй понуро проследовал в туалет под охраной вооруженных топорами Одноглазого и Ыргыха, возле «Трактира» разбитные служаночки уже разожгли мангал: от туалета резко потянуло хлоркой, а от мангала – жаренной рыбой. Манекены с причудливыми нарядами – от средневековых до стимпанковских – помогали поверить, что рассохшийся домик и в самом деле «Салон для Золушек», а пестрая афиша на стене приглашала на мастер-класс «Как соорудить наряд для игры или касплея, если у вас ни туфелек, ни крысы, ни тыквы». Танька невольно опустила взгляд на свои джинсы: она, наверное, скоро останется единственной в обычной одежде, вон, даже те, кто особо с костюмом не заморочивались то плащ набросят, то тюрбан какой-нибудь накрутят.

Раздался резкий сигнал клаксона и в ворота въехало зеленое вольво. По лагерю снова прокатился восторженный вопль. Правда, от приветствий в адрес королевского инженера нынешняя встреча отличалась хотя бы тем, что толпа разделилась: кто-то побежал навстречу, зато оставшиеся продолжали заниматься своими делами с каким-то даже остервенением. Словно демонстративно пытались показать как заняты и ничего вокруг не видят и не замечают.

– Кузнецы? – сама себя спросила Танька. Скорее всего: навстречу приехавшей машине спешили, в основном, парни, а старательно отворачивались девушки. Наверное, девушкам оружие не интересно, хотя вот мама Богдана… Мама Богдана изучала свой лук с таким вниманием, будто стрелять в приехавших собралась. А сам Богдан… Танька поискала взглядом и обнаружила его на очередном фонаре, невозмутимо вывешивающим очередной флаг. Это он так показывает, что обиделся, и больше кузнецами не интересуется? Нет, этот конвент – будто отравляющий газ, ни одной здравой мысли в голове не оставляет, а если там и раньше здравых мыслей было немного… Танька заторопилась к «вольво».

Водительская дверца распахнулась… и оттуда выбрался молодой парень, пухлый, как купидон со старинных полотен.

– Приветствуйте вашу королеву, люди! – вскидывая руки над головой, проорал он.

Задняя дверца медленно открылась… первым показался сапожок, сплошь покрытый вышивкой и завязанный на кокетливые бантики, потом край отделанного кружевом подола… и наконец наружу выбралась высокая шатенка лет двадцати трех, уже наряженная в стилизованное под средневековье платье с зашнурованным лифом и широченными рукавами и в черненом серебряном венце на зачесанных в высокую придворную прическу волосах.

– Ва-а-а! – сбежавшиеся со всех сторон парни заголосили, вскидывая кто обнаженные мечи, кто сжатые кулаки. Князь-воитель салютовал сковородкой.

Вновь прибывшая окинула собравшихся смеющимся взглядом и звонко отчеканила:

– Приветствую вас, мой добрый народ!

– Приперлась… королева… – вздохнули сзади. – А я так надеялась… Ну да, в каждой бочке меда должна быть своя ложка дегтя, чтоб жизнь малиной не казалась.

– Туалет с дыркой вы «ложкой дегтя» не считаете? – не отводя глаз от принимающей поклонения девицы, поинтересовалась Танька.

Сзади хмыкнули:

– Большей проблемой, чем королева, мог бы стать разве что туалет совсем без дырки. А ты, похоже, из тех кому она нравится, вон, глаз с нее не сводишь?

– Мне нравится ее венец. – Танька наконец обернулась к собеседнице. Это оказалась девушка постарше Таньки, но моложе этой самой королевы. Точный возраст определить было сложно из-за геометрической росписи вокруг глаз. И да, туалет для нее большой проблемой не был: вместо шлейфа и кринолина на девушке были облегающие бриджи и бархатный колет.

– Венец ей Влад ковал. Королеве всегда подавай все самое лучшее. – ехидно добавила девушка.

Влад… Жалко, что они не знают имени… чертова кузнеца. Не представился он Ирке, такое вот упущение. Хотя им все равно нужен не самый лучший кузнец, а тот, которого уже выбрали черти. Тот, кто умеет видеть. Хотя часто именно они оказываются самыми лучшими мастерами. И не менее часто – самыми худшими. Танька снова задумчиво уставилась на скованный неведомым Владом венец.

Королева вдруг выдернула у князя-воителя протянутую для поцелуя руку, и растерянно потерла лоб.

– Царственность зачесалась, что ли? – снова захихикала Танькина соседка.

– Здравствуйте-здравствуйте, мои верные подданные! – королева кивала направо и налево, одаривая милостью не только толпящихся вокруг фанов, но дотягиваясь и до тех, кто явно ее сторонился. Например, у Богдановой мамы выражение лица было… скажем так, интересным.

– Если она так многим не нравится, почему ее не выживут? – спросила Танька.

– Выживешь ее, как же! – фыркнула девушка. – Видала, сколько поклонников? Я приезжаю когда время есть и деньги, и когда недалеко – работать-то надо. – она словно извинялась. – А она всегда и во всем участвует: и в играх, и в конвентах, и в турнирах, даже в Прагу и в Венгрию с командой по историческому фехтованию ездила, их прекрасную даму там изображала. Ну они с тех пор и стараются. Кто б турнир не выиграл – ее королевой любви и красоты избирают уже лет пять подряд!

– Если дальше так продолжится, придется Богданову отцу пандус к трону пристраивать. – кивнула Танька.

– Зачем?

– Чтоб она в старости на инвалидной коляске смогла туда въехать.

Девушка сперва сделала большие глаза – а потом захохотала:

– Ну, ты даешь! – и протянула Таньке руку. – Я Света aka Бриенна, дева-воительница.

– Таня.

– А на игре?

– Пусть будет ведьма Танька.

– Я-асно, новенькая. – усмехнулась Света-Бриенна. – Я тоже сперва просто смотрела, потом уже и костюм пошила и легенду проработала. Правда, на нынешней игре моя легенда ни к чему, приедет гейм-мастер, привезет…

– А кого я вам привезла! – вскричала королева. – Пухлик, ну что ты встал, помоги. – скомандовала она своему пухлощекому рыцарю. Тот на мгновение растерялся, потом покраснел… и кинулся к машине, открывать заднюю дверь. – Что ж вы, мастер? – подождав с минуту, укоризненно протянула королева. – Выходите, все вас ждут! – и только тогда наружу полез человек.

Танька невольно кивнула: этого самого мастера она понимала, сама бы попыталась отсидеться, чтоб не участвовать в шоу одной актрисы.

– Ну вот, королева гейм-мастера привезла! – хмыкнула Бриенна, кивая на выбравшегося из машины крупного, даже скорее толстого, немолодого мужика. – Со всеми организаторами она вроде как дружит, у кузнецов постоянно украшения заказывает, у Феи-Крестной… – она кивнула на «Салон для Золушки». – …платья. Ее даже родители Богдана… ты ж его знаешь, да? – и в ответ на Танькин кивок продолжила. – Даже они терпят: в стрелковый клуб Богдановой мамы через нее неплохие заказы попадают – корпоративы, детские дни рождения. Так что она сама кого угодно при желании выживет.

– Связи и знакомства – великая сила. – пожала плечами Танька. Надо же, и в игре – старый добрый блат, он же кумовство, он же протекция. Не слишком ли жизненно играют?

Королева царственно плыла сквозь раздвигающуюся при ее приближении толпу, не переставая благосклонно кивать во все стороны:

– Леди Илэйн, счастлива видеть… Фея-Крестная, я к вам обязательно загляну, у меня через месяц бал в стиле ретро! Ой! Вождь Ыргых! Вот не ожидала… В турнире участвовать будете? Но мы же можем обсудить пару заказов на будущее?

Полуголый орк равнодушно пожал плечами: ему явно было все равно – обсуждать, не обсуждать. Но королева уже переключилась на Одноглазого:

– Эй, трактирщик! Готовь завтрак и побыстрее, не то не сносить тебе головы!

– Воля вашего величества – закон!

– Не могу видеть… это величество. Ее ж даже еще не выбрали… хотя выберут, конечно. – скривилась Бриенна. – Пойду к гейм-мастеру, возьму себе роль – хотя спорю на что угодно, пока ехали, королева все самое интересное для своих растаскала. Ты со мной?

Танька в ответ только покачала головой.

– Бриенна! – похоже, у королевы были глаза на затылке. – Ты не меняешься: этот камзол я видела и два… и три года назад. Мало кому удается хранить верность одному образу. – и с милой улыбочкой пай-девочки склонила головку к плечу. Бриенна налилась краской, что-то пробормотала в ответ и поспешно ретировалась. Королева отчетливо хмыкнула ей вслед, огляделась, явно выискивая новую мишень. И вдруг взвизгнула и со всех ног кинулась к фонарному столбу, на котором Богдан расправлял только что вывешенный флаг.

– Богданчик! Ну наконец-то! А я уже думала ты меня совсем бросил и забыл!

Богдан поглядел вниз, на стоящую под стремянкой королеву… и торопливо забрался ступенькой выше.

– Слезай сейчас же, противный мальчишка! – королева потрясла стремянку, так что Богдан обеими руками ухватился за фонарь. – Я хочу с тобой поздороваться!

Богдан опасливо посмотрел в запрокинутое к нему лицо королевы: кажется, он подозревал, что простым «здравствуй» дело не ограничится.

Танька шагнула вперед и остановилась. Он выступал, что ничего ей не обязан? Ну, и она не обязана. Тем более, защищать от его же собственных старых друзей… и подруг, в компанию которых он так рвется! Рвался – нарвался.

– Богдаа-а-н! – королева снова потрясла стремянку. – В конце концов, ты ведешь себя невежливо!

Богдан с тяжким вздохом полез вниз.

– Вот он, мой верный юный паж! – с хищным блеском в глазах королева протянула к Богдану наманикюренные когти… ухватила его за уши, как кастрюлю за ручки, и поворачивая его голову туда-сюда, звучно расцеловала в обе щеки. – Мне по-настоящему не хватало тебя все это время! – она отстранилась, глядя на Богдана очень серьезно и искренне.

– Хорошо быть ребенком! – вздохнул князь-воитель. – Везет тебе, Богдан, нам она такого не скажет.

– Потому что вы не заслуживаете! А он умный и серьезный мальчик, главное, честный! – королева обняла Богдана за плечи и прижала к себе. – Когда он говорит, что я красавица, значит, так и есть! Потому что ему от меня ничего не надо. Будешь со мной на игре, Богдан! Подберем тебе роль поинтереснее.

– Извините… – промямлил красный, как рак, Богдан. – Я собирался в турнире участвовать.

– Что за глупости! – снисходительно обронила королева. – Как можно заниматься такой ерундой, когда я приглашаю тебя в свою свиту?

– Вы что… сговорились? – Богдан резким движением вырвал свое плечо из-под пальцев королевы и пошел прочь, резко отмахивая рукой и что-то гневно бормоча себе под нос.

Что значит – сговорились? – Танька возмущенно уставилась ему вслед. Он хочет сказать, что она ведет себя также как эта противная девица? Но она же не такая и… Да между ними вообще ничего общего! Она глянула на королеву… увидела возмущенную физиономию той и резко отвернулась. Ничего общего.

– Правда? Можно? И-и-хуу! – от машины донесся восторженный вопль Бриенны, она выдернула у гейм-мастера папку из-под мышки, шлепнула ее на капот и принялась лихорадочно рыться, перебирая какие-то листочки.

– Что у вас тут? – вокруг засуетился народ.

– Гейм-мастер разрешил самим выбирать себе роли! Какие понравятся! – Бриенна выхватила что-то из папки. – Маленькая Разбойница, чур, моя! К костюму подходит.

– Мастер, ну что ж вы? – королева заторопилась обратно к машине. – Вы не должны раздавать роли какую кому хочется! Мы же еще до конвента договаривались распределять по жребию!

– Я думал, мы… передумали. – голос гейм-мастера звучал хрипло и невнятно, будто тому было тяжело ворочать языком, а взгляд запавших, как бывает при простуде, глаз вильнул в сторону. Зато лицо сохраняло полнейшую, просто каменную невозмутимость – ни один мускул не дрогнул. – Когда в машине вы начали отбирать понравившиеся роли для себя и приятелей.

Бриенна на миг застыла с приоткрытым ртом – и расхохоталась. Танька одобрительно усмехнулась: похоже, организаторы все-таки не готовы спустить королеве что угодно. Или она этого конкретного организатора за дорогу так достала?

Гейм-мастер вдруг как-то неловко повел шеей – точно ворот свитера ему тер – и уставился прямо на Таньку.

– Что вы такое говорите, мастер? – королева подхватила под руку князя-воителя и торопливо пробормотала. – Пойдем мой трон посмотрим. – тесная группка ее смущенных поклонников двинулась следом, разделяя Таньку и гейм-мастера, а когда они прошли, тот уже шел прочь раскачивающейся, «деревянной» походкой.

– Дзооонг! Дзонг! – тонкий звук проплыл в воздухе… Танька замерла на полушаге… – Дзонг-даги-донг-даги-данг!

Это же… стук молоточков по переносной наковальне, такой Танька слышала на фольклорных ярмарках. Пока она тут разглядывала Богданову «королеву» – кузнецы уже приехали! Танька вихрем пронеслась мимо Богдановой мамы, мимо турнирного поля, выглядящего будто на нем взорвалась машина времени, выбросив воителей всех времен и народов: от вооруженных тонкими блестящими мечами темных эльфов до варяжских дружинников. Разношерстая воинственная толпа дисциплинированно выстроилась перед столом, за которым сидел Богданов отец, и дожидалась, пока их внесут в списки. Шагнувший было из середины очереди Богдан проводил Таньку тревожным взглядом, потом пожал плечами… и вернулся обратно. Танька оббежал кухню-трактир…

На закатанном асфальтом пятачке разгорался переносной горн и выставлялись наковальни, прилавки с подковами, амулетами, украшениями и прочей мелочевкой… и отдельно выкладывались клинки и развешивались детали доспехов. Кузнецы действительно приехали и было их трое. То есть, на самом деле шестеро, но одному оказалось хорошо за шестьдесят, другой был горбоносым кавказцем с темными кудрями и под Иркино описание никак не подходил, а третий вообще не кузнец, а кузнечиха: невысокая, мускулистая женщина, наряженная под гномку. Зато остальные трое – не старые, высокие, русоволосые, без особых примет, кроме разве что накачанных плеч, так тут у всех такие, включая гномку, то есть, кузнечиху. Ну и как узнать, кто из них чертов кузнец? Подойти, поздороваться – и спросить, кто знаком с чертями? М-м-мда… Хотя первые два пункта можно попробовать.

– Здравствуйте…

– Привет! – первый из «подозреваемых» широко ей улыбнулся и продолжил курсировать между набитым коробками грузовым минивэном и прилавками. Быстро и привычно прилавок заполнялся всякой кованной мелочевкой. – Хочешь чего? Амулет или подкову? Только, умоляю, не говори: что я, лошадь? У меня от этого прикола уже зубы сводит. Подкова не на лошадь, а на счастье. – строго объявил кузнец.

– Чтоб счастье было подкованное? – слабо улыбнулась Танька.

Кузнец поглядел на нее с печальной укоризной и высыпал из коробки на прилавок… целую горку кованных чертей! Танька сдавленно охнула и протянула к ним чуть задрожавшие пальцы. Черт! Черт! Черт! Вот этот, с мягким отвисшим пузиком и выщербленными рогами – таки чертовски похож на патриарха наднепрянских чертей, чертова дедушку. А этот, в плаще и широкополой шляпе с дырками для рогов – на мамуна-соблазнителя. А вот этот… Танька нервно передернула плечами: не то чтоб один в один, но определенно смахивал на Тео, Иркиного отчима, спроваженного наднепрянской ведьмой в Пекло. Танька напряженно покосилась на кузнеца – тот улыбался. А Богдан еще говорил, что кузнец будет в шоке, убедит себя, что все ему привиделось – а он с чертей скульптурные портреты делает!

– Нравится? – продолжая улыбаться, спросил кузнец.

– Очень… реалистично. – шумно сглотнула Танька, отдергивая руку от рогов миниатюрного чертового дедушки. – А вы знаете, что по древним поверьям мельники и кузнецы связаны с чертями? Говорят, даже кузнечному ремеслу вы учитесь у черта.

А если и этот – тоже? В смысле, связан с чертями добровольно? Тогда, во-первых, он не годится в кузнецы наднепрянской ведьме-хозяйке – кто ж допустит к тайнам приближающихся русалий чертова помощника? А во-вторых, чертям такое преимущество как свой кузнец тоже оставлять нельзя… и что же делать?

– Интересуешься, не с натуры ли я их ковал? – кузнец поднял фигурку – рогатая голова чертова дедушки торчала у него из кулака. – А зачем тебе? Ищешь силы тьмы?

– Я ищу кузнеца, способного подковать черта. – Танька ответила ему пристальным взглядом. Сейчас все станет ясно.

– Так ты обратилась по адресу, искательница! – подавшись через прилавок, кузнец понизил голос. – Однажды, в страшную грозовую ночь, я ковал вон тот кинжал – и тут из моего горна… Вылетел демон! Он был огромного роста, его глаза вращались…

– Какой еще демон? – Танька отпрянула, тяжело дыша и не отрывая глаз от загадочно-многозначительной физиономии кузнеца. – Демонов не бывает! То есть, бывают, конечно – но не у нас!

– Чё, серьезно? – удивился кузнец… вытащил из заднего кармана брезентовых штанов уже слегка засаленную распечатку, и уставился в нее, торопливо бормоча под нос. – «На Вселенском Перекрестке Миров турнир в честь королевы эльфов. Туда съехались рыцари из орочьих степей, эльфийских лесов, королевств людей и зловещих княжеств некромантов. Турнир перерастает в полномасштабное противостояние Тьмы и Света, в котором у каждого своя роль…» Не сказано, что демонов нельзя! – вскинул на Таньку глаза кузнец. – Что ты мне голову морочишь?

– А… вы это по игре… – пробормотала Танька.

– Девушка, я даже боюсь спросить, от чего в вашем возрасте можно видеть чертей по жизни! – очень серьезно сообщил кузнец.

– Да… Конечно… – Танька попятилась. – Извините… – и торопливо пошла прочь.

– Девушка! Так кинжал с демоном брать будете? На все время игры он считается артефактом! – прокричал ей вслед кузнец, но Танька только юркнула за кухню и скрывшись от глаз кузнеца, устало привалилась к стене.

Мимо, держась за руки, пробежали парень, судя по кимоно и катане, изображающий японского демона, и девушка в облике хорошенькой чертовки с кокетливым хвостиком – сдвинутые на лоб рогатые-клыкастые маски у них были почти одинаковыми. Танька тихо взвыла и рванула за ворота: надо хоть чуть-чуть передохнуть от этого места, где не только разговоры о чертях и демонах, но даже их появление никого не удивляет! Только вот непонятно как тут искать настоящего чертового кузнеца?

Лесок был обычный, как все лески вокруг турбаз – высокие стройные сосны, сквозь которые просвечивались домики соседней турбазы. Узкая тропинка вывела к маленькому озерцу, о котором говорил Богдан. Озерцо действительно напоминало пейзаж с картины Васнецова: непроницаемо-черная вода, стена зелени вокруг и валуны у берега. Хоть примеряй на себя роль Аленушки. А на Богдана, соответственно, козла.

Задерживаться у озерка Танька не стала: попахивало от него, будто весь предыдущий конвент ролевиков утонул тут в полном составе. К часовне Танька вышла через пять минут: неизвестно, насколько та была древней, но остались от нее две полуосыпавшиеся стены и кусок свода. А вот про притулившееся рядом кладбище Богдан упомянуть не удосужился.

Кладбища Танька не любила. Настолько, что на мамины предложения съездить на могилу к бабушке всегда слегка бледнела и отшатывалась, заставляя маму гадать, как ее ребенок заполучил такую ярко-выраженную фобию. Ну не рассказывать же, в самом деле, маме о поднятых мертвецах, чуть меньше года назад пытавшихся затолкать ее в могилу живьем[52]. Хорошо, Ирка тогда ее отбила. Но с тех пор Танька глядела на любое кладбище подозрительно, как участковый на пивнушки: если прямо сейчас там и не происходит ничего противозаконного, это не значит, что и завтра все останется тихо и спокойно.

А здешнее кладбище выглядит… скажем так, рискованно. Ограда развалилась: Танька неприязненно оглядела полурассыпавшиеся кирпичные столбики, отмечающие место, где некогда были ворота. Преодолевая собственное нежелание (давай, иди, лучше знать точно, чем гадать!) она ступила на едва просматривающуюся под слоем молодой травы дорожку. Трава и вьюнки захлестнули старое кладбище полностью, лишь между золотыми звездочками одуванчиков и белыми шариками «кашки» проглядывали навершия серых каменных крестов, да виднелись прямоугольные островки, отмечая провалившиеся могилы.

– Много. – Танька невольно облизнула враз пересохшие губы. Провалившиеся могилы – самые простые, и самые опасные ворота из мира живых в мир мертвых: ступивший в такую могилу рискует очень быстро покинуть этот свет. А для некоторых, особых мертвецов провалившаяся могила – путь обратно. Хотя если кладбище достаточно старое, и никто «с той стороны» не караулит жертву у открывшихся проходов, чтоб напитаться жизненной силой – то ничего. Она просто обязана проверить! Танька напряженно прикусила губу, и протянула руку над ближайшей могилой.

Ощущение устремленного ей в затылок взгляда было таким сильным, словно булавку с размаху вогнали. Танька стремительно обернулась. Между осыпавшимися столбиками давно исчезнувших ворот стоял гейм-мастер. Его грузная фигура занимала весь проем целиком, а длинная-длинная, будто растянутая тень падала на заросшую травой тропинку. Танька попятилась – почему–то сама мысль, что эта тень коснется ее, была отвратительной. Гейм-мастер шагнул следом – и тень снова потянулась к Таньке.

– Э… здравствуйте. – пробормотала та.

Гейм-мастер молчал и только смотрел на Таньку. Выглядел он хуже, чем по приезде: глаза, обведенные темными кругами, запали еще глубже, щетина, кажется, выросла и стала неопрятной, а щеки обвисли.

– Я… могу чем-то помочь? – заставила себя улыбнуться Танька и… снова попятилась.

И снова гейм-мастер шагнул вперед, не отрывая от Таньки темных, точно утонувших в глазницах, зрачков. Танька шагнула в сторону, пытаясь обойти тянущуюся к ней тень. Гейм-мастер тоже ступил вбок – и его тень метнулась вслед за Танькой.

– Что вам нужно?

Он не ответил, и на его лице, точно на неподвижной резиновой маске, не шевельнулся ни один мускул. Тень все вытягивалась, вытягивалась, подползая к Танькиным ногам… Танька прыгнула. Она перескочила через растянувшуюся на траве тень, замерла, балансируя на самом краешке тропинки. Подошва заскользила по мокрой траве… Танька судорожно отдернула ногу, пошатнулась и припала на одно колено – она чуть не ступила в просевшую могилу!

Отчаянно огляделась. Могилы вокруг: сзади и по бокам. Можно бы пробежать по надгробным плитам… только вот плит тут нет, лишь трава вокруг, и сколько провалившихся могил прячется под ней, неизвестно! Рвануть вперед? День на дворе, база в двух шагах… только гейм-мастер перекрывает выход и схватит ее, если она попытается проскочить мимо. Танька посмотрела на его руки: они были крупные, мясистые, словно бы припухшие, с коротко обрезанными ногтями – один сильно потемнел, будто его когда-то ушибли… и ее вдруг резко и сильно затошнило от одной мысли, что эти руки могут к ней прикоснуться.

Гейм-мастер снова шагнул… и тень опять надвинулась на замершую на краю тропинки Таньку. Та сунула руки в карманы ветровки, стискивая в кулаке шарики разрыв-травы…

Топот и голоса раздались из-за спины гейм-мастера и на тропинке… появилась королева. Во всем блеске: венец, трепещущий на ветру плащ, скипетр. Почетной стражей вышагивали чертовка и японский демон с катаной наголо, за ними – пухлый кавалер королевы, упакованный в помесь кирасы и доспеха – круглые щеки торчали из шлема. Следом шествовала шеренга разноплеменных и разновременных придворных дам и такая же шеренга рыцарей. В самом конце мыкалась Света-Бриенна, пытаясь сообразить к какой же шеренге примкнуть.

– Я говорила, ритуал надо здесь проводить – вот же гейм-мастер! – радостно объявила королева и тут же сменила тон на отстраненно-величественный. – А она что здесь делает? – и указала скипетром на Таньку.

Гейм-мастер медленно и странно – точно упражнение на скручивание выполнял – повернулся к ней всем корпусом.

Мелко дрожащая Танька обхватила себя руками за плечи и часто, с всхлипом задышала: чего бы ни хотел этот странный человек – он ничего не станет делать на глазах целой толпы. Она поглядела на королеву даже с невольной благодарностью… и наткнулась на брезгливую гримаску.

– Я поняла задумку, мастер! – вдруг обрадовалась королева. – Девушка, одетая по-мужски!

Застигнутая на очередной перебежке Бриенна замерла на одной ноге.

– Одна… На кладбище… – королева хищно уставилась на Таньку и вдруг пронзительно вскричала. – Ведьма!

– Как только догадалась? – пробормотала Танька.

– О доблестные воители, прекрасные дамы, и могущественные маги, уж не явилась ли она потревожить покой великих предков, в тот самый час, когда мы пред Храмом Древних призываем благословение на предстоящий турнир? И не обернется ли бедой ее ворожба? – продолжала распинаться королева, то и дело искоса поглядывая на гейм-мастера. – Хватайте ее, мои верные рыцари, и не бойтесь ее чар – моя благая Сила защитит вас! – и королева застыла, нацелив скипетр на Таньку, точно клинок.

Гейм-мастер вдруг повернулся и зашагал прочь.

– Мастер, куда же вы? – жалобно воззвала ему вслед королева. – Мы же только начали! А вы чего встали? Сказано же – хватайте! Долго я так стоять буду?

Чертовка и японский демон переглянулись – демон ухмыльнулся и шагнул к Таньке, примериваясь цапнуть ее за плечо. Танька болезненно прикусила губу. Из ситуации непонятно-опасной во вполне понятную… но тоже опасную. Вреда не причинят, но… судя по улыбочке королевы, она позаботится, чтобы свое участие в игре новенькая никогда не забыла. У Таньки уже были такие одноклассницы, даром что моложе королевы лет на десять. То ли у королевы синдром «вечной девочки», то ли страсть забавляться живыми игрушками с возрастом не проходит. А жертвам приходится терпеть. Стоит показать обиду и жди новых издевательств: мы же шутим, ты что, дурочка, шуток не понимаешь?

Только жизнь сложилась так, что Танька давно не чувствовала себя ребенком. К сожалению. А уж жертвой она точно не будет, никогда!

– Не играю! – отрезала она.

– Да ладно, все играют…

– Мне больно. – она выразительно поглядела на сомкнувшиеся на ее предплечье пальцы демона. – Очень больно.

Демон торопливо разжал руку, и Танька высвободилась.

– Детский сад, штаны на лямках! – она укоризненно покачала головой. – Вы еще меня погремушкой стукните, чтоб играть заставить.

Демон обижено покосился на свою катану:

– А штанов у меня вообще нет! – и одернул кимоно.

– У меня работы – вот так! – Танька чиркнула пальцем над головой, и зашагала по тропинке мимо королевы.

– Проклятый демон, ты позволил ведьме уйти, вы с ней заодно! – взвизгнула королева.

– Не, ну если она не хочет… – пробубнил демон.

– Нечего было тогда приезжать! – раздраженно бросила королева. – Вперед, о воины света – кто не выполнит мой приказ, будет казнен!

– Повинуюсь, моя королева! – пухлощекий рыцарь с грохотом и лязгом ринулся за Танькой…

– Не получится: ведьма растаяла в воздухе! – не оглядываясь, бросила Танька и… сделала крохотный шажок в сторону.

Пухлощекий с топотом пронесся мимо… затормозил, едва не впилившись в сосну, повернулся… и недоуменно зашарил руками:

– А где… только что ж была здесь?

– Ни фига себе! – присвистнула дева-воительница Бриенна. – В самом деле – растаяла!

– Не городи чепухи! – оборвала королева. Недоуменно покрутила головой, пожала плечами. – Ты бы, Пухлик, лучше не лез! Там, где появляешься ты, все идет черти как! Будем считать, что я развеяла ее своим волшебством. Давайте проводить ритуал.

«Меня тут нет, нет меня тут.» – на цыпочках Танька пробралась мимо и под отводом глаз дернула к базе.

«Есть все шансы поиграть в героиню малобюджетного ужастика: отгонять от себя «недобрые предчувствия» и бурно ссориться с парнем, когда в дверь уже зомби скребутся. Как-то не вдохновляет.» – она ворвалась на базу и со всех ног кинулась к турнирному полю.

– Богдан! Богда-ан!

– Что? – тусующийся в окружении взрослых «поединщиков» Богдан ужом вывернулся из толпы. Танька едва не рухнула ему на руки.

– Э, откуда она взялась? – удивился вождь Ыргых.

– Как откуда? Прибежала. – совершенно честно сказал Богдан, подхватывая Таньку под локоть.

Ыргых встряхнул чубом. Девчонка словно вынырнула из пустоты и… и быть такого, конечно, не могло. Не в сказке ведь, всего лишь на конвенте. Может, не стоит ему поединки судить, раз теперь он целых девочек у себя под носом не замечает?

– Нам… надо поговорить. – цепляясь за руки Богдана, выдохнула Танька.

– Все это как-то… – похоже, Богдан уже не слушал ее сбивчивый рассказ, то и дело нетерпеливо поглядывая в сторону турнирного поля.

– Ты мне что – не веришь? – Танька даже привстала со скамейки. Кажется, теперь Богдан решил поиграть в малобюджетный боевик в роли рационального парня, который утверждает, что никаких зомби не бывает, когда те уже отъедают ему ногу.

– Как тебе сказать… – протянул он, поглаживая лежащий на коленях затупленный меч в ножнах. – Насчет кладбища ты и сама не поняла, есть там что-то или нет, а насчет гейм-мастера… – он скептически пожал плечами. – Я с ним в прошлом году встречался, и в позапрошлом, и дома у нас он пару раз был… Как-то сложно заподозрить в знакомом тебе человеке что-то… колдовское. – Богдан пошарил взглядом, отыскивая гейм-мастера в толпе у турнирного поля – не нашел и снова пожал плечами.

– С Иркой ты и в детсадике был знаком, и в школе знаком, и что: даже отбирая у нее ведерко и совочек, уже подозревал в ней будущую наднепрянскую ведьму-хозяйку?

– У нее отберешь, как же! – насупился Богдан, и наконец кивнул. – А вообще уела. Ла-адно… – Богдан встал, потянулся. – Давай действовать последовательно. Еще пара минут… и попробуем разобраться с кузнецом.

– А почему пара минут? – поинтересовалась Танька.

– Потому что быстрее стенды с турнирным оружием они сюда не перетащат. – Богдан кивнул на выдвигающуюся из-за кухни процессию – уже знакомый Таньке кузнец и гномка-кузнечиха волокли сколоченный из фанеры и реек стенд. Поставили, снова исчезли за кухней, опять появились разом со стянутыми, как вязанки хвороста, мечами и шпагами в руках. Следом подоспели остальные кузнецы, транспортируя арсенал к турнирному полю.

– Пошли. – скомандовал Богдан, быстрым шагом направляясь навстречу кузнецам.

– Богдан! Ты куда? – помахивая луком, от стрелкового поля к ним спешила Богданова мама. – Ты ж хотел участвовать в боях? Передумал? – и неодобрительно посмотрела на Таньку, будто подозревала, что именно из-за нее Богдан мог передумать.

– Ничего не передумал. – Богдан прикрыл Таньку плечом, а его мама нахмурилась еще больше. – Будет в чем участвовать – буду участвовать. – он кивнул на поле, где все еще продолжалось непрерывное и хаотичное движение.

– Не опоздай только…

– Мама! – Богдан демонстративно закатил глаза. – У нас тут не чемпионат мира! Кто будет свободен – с тем и схлестнусь.

– Ыргых будет свободен, почти сразу. Всех перебьет и освободится. Подходящий противник? – ядовито фыркнула мама.

– Ма-ам! Ты чего склочничаешь? – невинно поинтересовался Богдан.

– Да ничего… – Богданова мама вдруг устало выдохнула. – Стрелять никто не хочет, сижу там одна рядом с мишенями, и отойти нельзя. Может, хоть ты постреляешь, авось народ подтянется?

– Хорошо. – легко согласился Богдан. – Меч мой возьми, а я через пять минут приду. Только Таньке у кузнецов кой чего покажу.

Богданова мама снова поджала губы: ну конечно, мама может и подождать, главное, эту самую Таньку сопроводить. И тут же заставила себя улыбнуться:

– Не скучаешь, Танечка? Приехала графиня Кавальери… – мама кивнула на открытую полянку под деревьями, где суетилась пухленькая дама в шали и широченной юбке на кринолине: прямо на деревьях развешивались веера, накидки, раскладывались маски и лорнеты с цветными стеклами.

– Тетя Маша. Она балы организовывает, исторические. – посмеиваясь, пояснил Богдан. – В прошлом году был средневековый…

– А на игре, на которую ты не поехал – эпохи Возрождения. – перебила его мама. – В этом году у нее «Котильон в имении графа Канкрина».

– В Григоровке или в Веселянке? – нервно поинтересовалась Танька. – И какого графа: гвардии капитана Александра Егоровича, гвардии полковника Виктора Егоровича или действительного статского советника Ивана Викторовича?

– Не знаю. – Богданова мама выглядела растерянно. – Я думаю и Маша… графиня Кавальери не знает.

– Просто эти трое были предводителями уездного дворянства в Александровске[53] и жили тут подолгу, а остальные больше в курляндских и польских имениях или в Петербурге… – начала пояснять Танька… и смолкла, заметив как глаза Богдановой мамы распахиваются все шире. И уже смущенно пробормотала. – И котильон – это вообще–то не танец, а… времяпрепровождение. В него больше играют, чем танцуют. Хотя и танцуют, конечно, тоже… Но я странно буду выглядеть в котильоне с веером и в джинсах. – и уже почти неслышно добавила. – А еще более странно буду себя чувствовать среди людей, которые играют… в меня.

– Танькина фамилия – Канкрина. – небрежно пояснил Богдан. – Она в прошлой жизни графиней была[54]. – он ухватив Таньку за руку. – Мы скоро придем! – чуть не врезался в шагающего мимо кузнеца, извинился и поволок Таньку дальше.

– Ты совсем не помнишь… прошлую жизнь? – вдруг спросила его Танька.

– Когда я цыганом-то был? Кое-что помню… – Богдан взбежал на веранду домика неподалеку от «кузнечного» уголка с наковальнями и горном. Быстро, настороженно огляделся… и вытащив из кармана ключи, начал отпирать замок. – Внутрь, быстро! – втолкнул Таньку и шмыгнул следом.

– Куда ты меня притащил? – озираясь в полутемном из-за плотно закрытого окна домике, невольно перешла на шепот Танька.

– Тут кузнецы вещи складывают.

– А ключи ты где взял?

– У того кузнеца из кармана вытащил. – Богдан демонстративно звякнул ключиком на колечке и белозубо ухмыльнулся, как никогда напоминая лихого таборного рома Богданку, на пару с вампиршей явившегося в усадьбу маленькой графини.

– Богдан! – шепотом застонала Танька, увидев как Богдан ловко и бесшумно, как настоящий воришка, шарит по рюкзакам. – Мы будем их вещи обыскивать?

– А тебе графинские принципы не позволяют? – переставляя Таньку с места на место, будто табуретку, фыркнул он и продолжил обыск.

– Графинские принципы – это принципы графина! – огрызнулась Танька. Помолчала, глядя как он переходит к следующему рюкзаку. – Что ты рассчитываешь найти?

– Хотя бы подтверждение того, что Иркин кузнец вообще здесь. – аккуратно, двумя пальцами Богдан вытянул из рюкзака плотно закупоренный флакончик с крестом и молитвой на наклеенной на стекло этикетке. И покачал им у Таньки перед носом.

– И что? – пожала плечами та. – Эта ваша местная королева только что пыталась втянуть меня в игру в роли ведьмы на костре. Может, и святой водой бы облила. Я читала, если хотели, чтоб ведьма помучилась, жгли на мокрых дровах.

– Может, и облила бы. – согласился Богдан. – Только вот настоящая, церковная святая вода ей бы не понадобилась. А вот тому, кто видел черта… – Богдан не закончил, снова запустив пальцы в карман рюкзака. – И еще вот! – на ладони у него лежали упаковки разноцветных таблеток. – Знаешь, что это?

– Успокоительное. – немедленно сообразила Танька – все-таки кое что ей мама-врач объясняла. – А вот это – снотворное, сильное. Занятное сочетание. – переводя взгляд со святой воды на таблетки, протянула она. Очень подходящее для того, кто пытается одновременно и защититься от чертей и убедить себя, что никаких чертей не существует! – Чей рюкзак?

– Не подписан. – Богдан досадливо повертел рюкзак в поисках хоть каких-то бирок. – Придется караулить.

– Незачем. – мотнула головой Танька и вытащила из кармана плотно скатанный шарик – от любимых ею шариков разрыв-травы этот отличался ярко-малиновым цветом. Вернула Богданову добычу обратно, застегнула рюкзак и аккуратно закрепила шарик на язычке замка. – Не волнуйся, хозяина этого рюкзака мы не пропустим. Меня больше волнует гейм-мастер. Зачем он ходил за мной на кладбище?

– С чего ты решила, что за тобой? Он мог просто площадку под игру смотреть! – двигаясь мягко, как кот, Богдан выглянул в щелку двери – и метнулся наружу, выдернув следом Таньку. Щелк – замок захлопнулся. Скрип-скрип – чуть слышно скрипнули доски веранды под ногами, и прежде чем Танька успела хоть охнуть, они уже шли по тропинке мимо наковален… а из-за кухни выруливали двое кузнецов, торопясь за оставшимся оружием. Богдан кивнул им, проходя мимо… и что-то звякнуло.

Кузнец остановился, схватился за карман брезентовых штанов, покачал головой и нагнулся за валяющимся в пыли ключом. Богдан довольно ухмыльнулся.

– Поверь мне! – очень серьезно сказала Танька. – Этот самый гейм-мастер смотрел исключительно на меня и совершенно точно пытался загнать в одну из провалившихся могил. А значит, или кладбище неспокойно, или он сам – совсем не простой организатор игры. А скорее всего…

– И то, и другое. – закончил вместо нее Богдан. – Есть несколько вариантов. Первый… Кем бы ни был наш гейм-мастер, он тут по своим собственным делам, и на нас ему плевать. – поднял ладонь, останавливая Танькины возражения. – Но его появление на кладбище с этой идеей не монтируется.

– Хорошо хоть ты это понимаешь. – привычно проворчала Танька.

– Второй вариант – это кузнец. А чего? – в ответ на Танькин удивленный взгляд он пожал плечами. – Чертям понадобился этот кузнец. Нам нужен этот кузнец именно потому, что он понадобился чертям. Может, он еще кому нужен – потому что понадобился им, или нам, или еще по какой причине?

– Это наш кузнец. – непререкаемо объявила Танька. – Мы его вторые нашли…

– Пока не нашли…

– А когда найдем, будем первыми! Потому что тех, кто его в самом деле нашел первыми, теперь уже никто и никогда не отыщет. Короче, лапы прочь, нам нужнее!

– Ведьма. – усмехнулся Богдан. – Ладно, кузнецом мы не делимся, это понятно. Ну и третий вариант: кому-то понадобились мы с тобой.

– Зачем? – удивилась Танька.

– Объявятся – спросим. – меланхолично ответил он.

– Как у тебя все просто! – фыркнула Танька. – А если… А вдруг… – она задумалась, явно перебирая в уме ситуации одна страшнее другой, наконец беспомощно поглядела на Богдана и шепотом спросила. – Может, Ирку вызовем?

– Зачем? – теперь уже удивился Богдан.

– Ну-у… – протянула Танька. – Мы же всегда все делаем вместе… – и когда Ирка рядом можно строить хитрые комбинации, просчитывать последствия, прикидывать сильные и слабые стороны противника – и делать это спокойно, сознавая, насколько серьезная Сила на твоей стороне. А без Ирки… конечно, мозги – это наше все, знание – сила, и так далее… но просто с Силой все равно как-то… надежнее.

– Тань… – очень серьезно сказал Богдан. – А ты понимаешь, что мы не сможем делать вместе все и всегда?

– Ты о чем?

– Хотя бы о том, что прилетает Айт!

– Что ты привязался к этому Айту!

– Не привязывался я к нему! – Богдан раздражено запустил пятерню в волосы. – Это ты… никак отвязаться не можешь! Или Айтом мы тоже будем все вместе заниматься?

– Если ему что-то понадобится, а Ирка будет занята…

– Танька! – взвыл Богдан. – Я к тому, что Ирка, конечно, с нами вместе… но что-то свое, отдельное от нас, у нее уже есть! У каждого человека есть! Мы про рисование говорить начали… Ты совсем рисовать перестала?

– При чем тут..

– При том! – отрезал Богдан. – Ты раньше классно рисовала, я мимо портрета Иркиного кота у вас в гостиной до сих пор спокойно пройти не могу, так и хочется за ухом почесать. Только это была последняя твоя картина. Ну ладно, надоело тебе – твое дело. Если, конечно, надоело именно тебе, а не… ты подчинила всю свою жизни Иркиному чаклунству.

– Богдан! – Танька посмотрела на него строго. – Как ты можешь сравнивать какое-то там рисование с Иркиной… миссией! – слово было чересчур пафосное, но ничего лучше в голову не пришло. – Я не собираюсь тратить время на детские глупости, когда мы реально можем… спасти мир!

Никак без дешевого пафоса не выходит!

– А я собираюсь. – отрезал Богдан. – То, что я здухач, мою жизнь изменило… да я и не против. Но я не хочу делать вид, что до превращения у меня вообще никакой жизни не было, и от всего отказываться. Родители огорчаются, что раньше у нас были общие увлечения, а теперь я, вроде как, сам по себе. Да мне самому интересно, как мы связаны: здухач и я!

– Здухач и есть ты. – дернула плечом Танька.

– Ты хорошо помнишь как колдуешь? – усмехнулся Богдан.

– Конечно!

– Я все, что делаю здухачем, тоже помню… только как сон. Яркий, детальный, запоминающийся… но все равно сон. – Богдан пожал плечами. – Я даже толком не понимаю: действительно я и здухач – один… одно… или нас двое в моем теле? Но если я и воин сновидений – одно и то же, у меня сейчас должен быть та-акой опыт! Да у них ни у кого такого нет! – он махнул в сторону турнирного поля, куда уже подтягивались последние участники турнира. – После боя с Костеем Бездушным я здесь самый крутой фехтовальщик[55]! – Богдан застыл в позиции, как будто в одной руке у него шпага, а в другой – кинжал. – И я их всех – всех-всех-всех! – отступая, наступая и размахивая воображаемым оружием, повторял он. – Подшаг… ремиз… выпад…

– Что ж… – с легким холодком ответила Танька. – Если ваше решение твердо, Богдан Игоревич, ступайте, а я буду молиться за вас.

– Графиня? – Богдан вдруг шумно сглотнул, вглядываясь в серьезное лицо девочки. Джинсы и ветровка словно растаяли, обернувшись платьем в стиле ампир и пушистой шалью на плечах, а сколоченные из досок домики турбазы – старым особняком с пузатыми колоннами.

– Хочешь – делай. Время и правда есть. – девчонка в джинсах и ветровке улыбнулась ему. Он кивнул и пошел к турнирному полю. Оглянулся…

– Ты придешь посмотреть?

– Конечно. – легко согласилась Танька. – Только сделаю кое-что и приду.

Танька осталась, задумчиво глядя Богдану вслед. Ведь и правда, если она и рисовала последннее время, то только заклинательные ромбы и пентаграммы – они превосходно удавались! Зато мольберт пылился в углу комнаты, и давно задубели брошенные кисти. Родители, вроде, даже спрашивали, в чем дело, но она не обрашала внимания, полностью уйдя в Иркины дела. Неужели она больше не живет своей жизнью, а только Иркиной? И что делать? Пойти рисовать заброшенное кладбище, и не думать, что может скрываться в провалившихся могилах?

– Глупости какие, пусть Богдан в игрушки играет! – Танька решительно зашагала к кухне. Базу отгораживает сетка-рабица, ворота тоже железные, а у одноглазого трактирщика должен быть изрядный запас соли.

– Ну кто так строит! – Танька с трудом разогнула саднящую спину и скомкала опустевший пакет. С солью ей повезло: похоже, каждый обитатель базы за все годы ее существования обязательно привозил с собой полный пакет, но ленился тащить неизрасходованные остатки обратно, оставляя для грядущих поколений. Те, в свою очередь, не ждали милости от предшественников и тоже привозили соль… в общем, в рассохшемся буфете полупустые и едва начатые пакеты стояли стройными рядами – в некоторых соль за годы слежалась так, что ее пришлось растаптывать подошвой. Но вот сама база, казавшаяся не слишком большой, по периметру оказалась… огромной! Танька с неодобрением посмотрела на тоненькую, как веревочка, полоску соли под железной сеткой-рабицей: конечно, лучше, чем ничего… да ладно, что себя обманывать, почти ничего, учитывая, что стабильно работающий соляной круг должен быть хотя бы в два пальца толщиной. А варианты? Нет вариантов, и соли тоже больше нет. Танька тяжко вздохнула и растирая натруженные плечи, полезла сквозь разросшиеся вдоль забора заросли крапивы. И с крапивы этой никакого толку, прошлогодняя она: пробирающуюся вдоль сетки Таньку не обожгла, но и никого другого тоже не остановит. Вытаскивая из волос сухие веточки и комки старой паутины она вывалилась к широко распахнутым воротам, взвесила последний пакет соли на руке: сейчас насыпать или вечера подождать, заодно и ворота запереть. Подумала – и тонкой серебристой полоской соли перечеркнула проезд, тихонько бормоча:

– Ни прохода, ни проезда, ни конному, ни пешему, ни домовому, ни лешему, водяницам, купальницам, всякой навье, водной-подземной-земной силе злой – железный замок, соляной порог, Слово мое крепко-лепко, закройся-затворись, от худого оборонись!

Вот так! А к вечеру соли можно и подсыпать. Она удовлетворенно отряхнула руки и зашагала к турнирному полю: теперь можно и поглядеть, сделал ли опыт здухача великого фехтовальщика из Богдана.

Первый, кого увидела Танька, вынырнув из-за кухни… в том-то и дело, что никого она не увидела. Рядом с дымящимся мангалом на столе лежали уже нанизанные на шампуры, но так и не отправленные на огонь шашлыки, и над мясом уже лениво кружила сонная весенняя муха. Ни одноглазого трактирщика, ни его веселых подавальщиц не было. Одиноко трепетали на манекенах старинные юбки и шали, оставленные без внимания валялись веера для котильона.

Пропавший народ Танька нашла быстро: все столпились вокруг турнирного поля и висела над этим полем какая-то странная, совершенно несообразная тишина. В тишине отчетливо было слышно, как за плотной стеной людей кто-то откашлялся и громко нервно прокричал:

– Победил Богдан Порогов aka халфлинг Дронко! – и непонятно добавил. – Как-то так…

Что? Танька на миг остановилась и тут же со всех ног рванула вдоль окружившей ристалище людской стены, пытаясь отыскать зазор.

– Следующая схватка: шевалье де Мертон, шпага и дага, и воительница Бриенна, меч из валерийской стали! – продолжали надрывать голос на поле.

Танька ткнулась туда… сюда…

– Извините, вы позволите… – ноль реакции. – Простите… – подерганный за рукав дружинник в кожаной рубахе просто убрал руку, даже не оглянувшись. Танька пробежала еще пару шагов – попытка протиснуться между двумя девчонками в бальных платьях тоже не увенчалась успехом: намертво сомкнутые кринолины успешно сопротивлялись вторжению. – Видит бог, я хотела по-хорошему… – прячущаяся под отворотом куртки булавка зловеще клацнула, раскрываясь.

– Ай! – римский легионер, синий от апрельской прохлады во всех неприкрытых туникой местах, дернулся и завертелся, хлопая себя по спине и плечам. – Что за тварь кусается?

– Оводы, наверное. – невозмутимо сообщила Танька, протискиваясь мимо него в середину толпы.

– Так рано еще! – возмутился легионер.

– Спешат жить. – откликнулась Танька, протискиваясь дальше. В середине толпы дело пошло веселее. Еще рывок, пара вращательных движений плечом и Танька до половины пробурилась в первый ряд – в смысле, просунула голову между плечом варяжского дружинника и подмышкой орочьего вождя Ыргыха.

Вынырнула она у верхнего края турнирного поля. Совсем недалеко на подпорках был растянут брезентовый навес, под которым стояла стойка с оружием, рядом крутилась вся шестерка кузнецов, и готовились к схватке бойцы. Там же был Богдан: сидел на раскладном стуле, свесив руки между колен, а один из «подозреваемых» кузнецов что-то быстро и оживленно говорил, то и дело указывая на Богданов меч.

На ристалище кружились двое – невысокий изящный шевалье в кружевах парусящей рубахи и Света-Бриенна в вихре разлетающихся волос – и было это красиво. Словно ожившее мушкетерское кино. Ноги в ботфортах взрывали песок. Сталь пела, выплетая в воздухе сложную вязь ударов, а финты и уходы напоминали сложный танец. Танька поняла, на кого же мечтал походить Богдан: эти двое были истинными мастерам! Удар, нырок, подскок… Шевалье пластается в длинном и глубоком, у самой земли, выпаде, Бриенна прыгает, пропуская его шпагу и тут же кидается в атаку, удар кинжала сбивает атакующую шпагу с ее смертоносного пути, Бриенна юлой проносится мимо клинка шевалье, пытаясь дотянуться до его горла клинком… Народ вокруг ожил и заорал:

– Бри-ен-на! Бри-ен-на! Мер-тон! Мер-тон!

Со звонким лязгом сталь ударилась об сталь, противники замерли на миг глаза в глаза – и их руки снова замелькали атакуя, отбивая, прощупывая оборону противника. Толпа орала, Танька на миг вообще перестала видеть и понимать, что происходит на турнирном поле. А потом вдруг противники замерли… у горла Бриенны застыло острие даги. Девушка медленно и аккуратно развела руки, давая понять, что сдается. Зрители заорали снова, Танька пискнула и вжала голову в плечи, уворачиваясь от потрясающего топором Ыргыха.

– В нелегком бою победил шевалье де Мертон! Слава победителю! – с будущего трона королевы прокричал Богданов отец. Впрочем, сама королева тоже там обнаружилась: стояла слева от трона в окружении пухленькой организаторши балов, и худущей, словно манекенщица, хозяйки «Салона для Золушек», и еще пары-тройки девиц, одетых в кринолины девятнадцатого века и средневековые остроконечные шляпы с вуалями.

Победитель отсалютовал шпагой, давая понять, что его победа посвящена именно королеве, та лишь чуть склонила голову, принимая ожидаемую дань. Зато Богданов отец покосился на нее неприязненно и тут же громогласно возвестил:

– Слава и честь даме Бриенне, она сражалась искусно и отважно!

Народ вокруг снова заорал, а спохватившийся шевалье отсалютовал своей противнице. Королева недовольно сдвинула бровки.

– Угодно ли шевалье отдохнуть, прежде чем сойтись в бою с… э-э-э… победителем предыдущей схватки? – Богданов отец неожиданно замялся и точно такое же, словно мгновенное смущение, накрыло толпу – даже разговоры смолкли и все с жадным любопытством уставились на шевалье.

Тот неловко поежился – то ли от вопроса, то ли от взглядов – явно заколебался и тут же вскинул голову:

– Конечно, сразу же! Моя усталость хоть как-то уравновесит молодость и неопытность моего противника!

– Как угодно, шевалье. – голос Игоря Денисовича прозвучал сухо и холодно. – В таком случае… Шевалье де Мертон, шпага и дага, против Богдана Порогова аka Дронко, меч!

Богдан принял меч из рук кузнеца и неспешно двинулся к полю.

– Я тебе не неуклюжий гном, со мной фокус не удастся! – вдруг выпалил шевалье, становясь в позицию.

Богдан ответил ему сонным взглядом и поднял меч. Над полем повисла выжидательная тишина.

«Ну что ж… – через пару мгновений вздохнула Танька. – Великим фехтовальщиком Богдан не стал. Но связь между ним и здухачем несомненна».

Противники замерли друг напротив друга: невысокий мужчина с двумя клинками и мальчишка с мечом. На губах у шевалье блуждала снисходительная улыбка, но глаза смотрели настороженно, зато физиономия Богдана становилась все более сонной и безмятежной, как у дремлющего ребенка. Наконец он просто опустил веки и обнял меч как плюшевого мишку: будто заснул стоя!

– Да ты издеваешься! – рявкнул шевалье и прыгнул вперед, вытягивая шпагу для укола.

Богдан кувыркнулся вниз, будто шпага срезала мальчишку. Толпа ахнула. Споткнувшийся о Богдана шевалье полетел носом вперед. Богдан подскочил, как резиновый шарик-попрыгунчик – Танька успела увидеть его умиротворенно-сонное лицо, только вот глаза были открыт и напряженно прищурены. Запрыгнул шевалье на спину, всей тяжестью прижимая того к турнирному полю. Шевалье попытался рвануться… рука Богдана безжалостно ухватила его за волосы и вдавила лицом в землю.

– Лежать. – отрезал он и рукоять – рукоять, не острие меча! – нацелилось шевалье в затылок, готовая в любой момент приложить со всей силы.

– Нечест… Нечестно! – елозя лицом об землю, прохрипел шевалье и снова попытался сбросить с себя Богдана. Мальчишка стиснул колени, удерживаясь на извивающемся шевалье как на необъезженной лошади.

Стоящий рядом с Танькой дружинник гулко загоготал. Толпа взорвалась криками:

– Молодец парень! Ура Богдану! – приветственные крики утонули в свисте, реве и возмущенном девчоночьем визге.

– Нечестно! Не по правилам! Гнать с поля! – заверещала одна из «кринолинистых» девушек в окружении королевы. Лицо Богдана стало обиженным. Танька приподнялась на носки: надо же знать, как выглядит девушка, которой весь остаток конвента придется провести в том самом пресловутом туалете с дыркой. Чтоб не перепутать.

– А ну заткнулись все! – рявкнул вождь Ыргых, и все и впрямь заткнулись. Татуированный здоровяк выбрался на поле, посмотрел на сидящего на поверженном противнике Богдане, ухмыльнулся и подал парню руку. Повернулся к почтительно ожидающим его соратникам – осклабился, открывая зачерненные передние зубы. – Честно все. – утробно проворчал орк. – Если разным оружием можно, то и драться по-разному можно.

Толпа снова ответила жуткой какофонией из одобрительных и негодующих воплей. Впечатанный в турнирную площадку шевалье поднялся, отплевываясь, посмотрел Богдану в спину оч-чень недобро и метнулся к трибуне.

– Это что ж получается, господин королевский инженер? Из-за вашего сыночка я даже в полуфинал не пройду?

Танька оглянулась на растерянного Богданова отца, вывернулась из толпы и рванула к перебравшемуся в шатер Богдану.

– Я одного не пойму. – держа Богданов меч на ладонях, проникновенно вещал один из двух оставшихся «подозреваемых» кузнецов. Второй на пару с гномкой-кузнечихой возился с чьим-то доспехом, тоже то и дело с любопытством поглядывая на Богдана. – Это ж меч! Ты рубить им не пробовал?

– Он тупой. – ответил Богдан с таким непередаваемым выражением, что кузнец на мгновение подвис, обдумывая, о ком это было сказано: о мече, или о том, кто такие вопросы задает.

– Богдан! – проникновенно сказал кузнец. – Все мечи, которые мы куем для турниров – тупые. И как бы ничего, раньше ты им распрекрасно дрался: с сияющими глазищами и неземным восторгом на лице!

Богдан поглядел сперва на кузнеца, потом перевел взгляд на Таньку и вдруг усмехнулся устало и грустно:

– Нет.

– Что – нет? – удивился кузнец.

– Оказывается, раньше я и не дрался, а так… играл.

– А теперь ты знаешь как… драться? – настороженно спросил Ыргых и нахмурился.

– Теперь он вообще непонятно что творит! – чуть не упираясь пером шляпы в брезент шатра, рядом с Богданом встал отец. Мама выглядывала у него из-за спины. – Богдан, ты хоть понимаешь, в какое положение меня ставишь? Ко мне приходят люди со всего турнира, возмущаются…

– Дорогие друзья, пока наш многоуважаемый королевский инженер поздравляет сына с победой, турнир веду я, воительница Бриенна, и объявляю бой на топорах между Кипящим Чайником из племени синих гоблинов и Могучим Барсиком… простите, Барсом, из гепардов-оборотней.

Так и застывший с открытым ртом отец шумно выдохнул… и рот закрыл. Плюхнулся на куль со снаряжением – куль под его тяжестью жалобно кракнул.

– Так чем там возмущаются? – не глядя на отца, протянул Богдан.

– Ну… Одни – что теперь в полуфинал не выйдут, другие – что ты тому гному в первой схватке нос расквасил, а шевалье по земле повозил…

Танька немедленно пожалела, что не успела на первую схватку.

– …третьи – что смотреть не интересно, шевалье дерется красиво, а ты… ну как я сказал: непонятно что творишь. – папа невольно отвел взгляд. – Все-таки ж это турнир, тут не как в спорте: лишь бы правила не нарушали, тут…

Богданова мама, еще недавно утверждавшая, что «историческое фехтование – это такой же спорт», ткнула мужа локтем и стрельнула глазами на Таньку. Та старательно хранила невозмутимость.

– А чего конкретно хотят? – с любопытством осведомился Богдан.

– А черт их знает, чего они хотят! – мгновение подумал Богданов папа и кажется, сам искренне удивился. – Наверное, чтоб все было не так?

Вождь Ыргых и один из кузнецов дружно хмыкнули, зато возившийся у стойки со снаряжением второй кузнец вдруг глухо пробормотал:

– Не чертыхайся.

Танька немедленно впилась в него взглядом: под описание подходит вполне – и начала аккуратно перемещаться в его сторону.

– Могу вообще больше не участвовать. – равнодушно обронил Богдан.

– То есть как – не участвовать? – вскинулась мама.

– Да так… – пожал плечами Богдан. – Скучно и… неправильно все как-то.

Ыргых снова поглядел на него испытывающе.

– Знаешь, дорогой, если тебе скучно, о победе можешь забыть! – возмутилась мама.

– Хорошо. – покладисто согласился Богдан. – Забудем. Зачем мне ссориться с родителями из-за какой-то там победы?

Танька перестала подбираться к кузнецу и с тревогой обернулась на Богдана: ох нехороший это признак, когда у него голос такой становится!

Родители уставились на Богдана растерянно:

– Мы… ссоримся вовсе не из-за твоей победы.

– А из-за чего? – с детски-невинным любопытством поинтересовался Богдан.

Родители переглянулись, Богданов папа стянул широкополую шляпу и обеими ладонями потер лицо.

– Мы как-то не привыкли, что ты… раньше ты не выигрывал… у взрослых мужиков! – пробормотала мама. – Да еще так… жестко…

– Хорошо, больше не буду. – равнодушие в Богдановом голосе стало ледяным и всеобъемлющим. – Все как вы захотите: ехать на конвент – еду! Не торчать в сети, не шариться по улицам и не играться с девчонками как маленький мальчик – будет исполнено! Не бить взрослых дяденек и не портить вам отношения с вашими приятелями – да конечно, как мама с папой скажут!

– Мы… не из-за приятелей! – запротестовал отец, и виноватые нотки в его голосе говорили, что правда в словах Богдана была и теперь отцу стыдно.

– Мы просто хотели… – наконец начала мама. – Чтобы ты нашел что-то свое в жизни… и занимался этим с успехом… и удовольствием.

Физиономия Богдана слегка «отморозилась» и стала ехидной:

– Верите, родители, вот именно этим и именно так я и занимался!

Мама посмотрела почему-то на Таньку, на Богдана, снова на Таньку и пояснила мужу:

– Он имеет в виду – пока мы не влезли, и не начали наводить свои порядки.

– Но ты можешь хотя бы, чтоб следующий бой, ну хоть походил на историческое фехтование, а не… на черт знает что! – жалобно попросил отец.

– Просил же – не чертыхайся! – напомнил второй кузнец, снова заставив Таньку уставиться на него подозрительно.

– Ты хочешь взять с меня обещание не бить больно… кого там? – Богдан выглянул из-за края шатра на ристалище, где уже готовился следующий противник. – Не, ну Пухлика еще ладно… если не считать, что он меня на десять лет старше и килограмм на тридцать тяжелее. А вот что я буду делать, если до финала дойду и встречусь там с князем-воителем?

– Когда дойдешь. – наставительно поправила мама. – Всегда надо…

– …нацеливаться на победу, именно так ты стала мастером спорта в стрельбе из лука. – меланхолично подхватил Богдан, явно сто раз слышанное наставление.

Отец опять открыл рот, обнаружил острую нехватку слов, махнул рукой и вышел. Зато мама вдруг искренне улыбнулась – почему-то Таньке, потрепала Богдана по волосам, похоже, удивилась, что тот не уклоняется от ласки, и отправилась следом. Танька села рядом с Богданом.

– Отличные у тебя родители. – наконец прервала молчание она.

Богдан в ответ только дернул плечом.

– Отличные, отличные! – не приняла его молчаливых возражений Танька. – Они просто еще не привыкли к тому, что их маленький мальчик стремительно… покрутел и только что отчитал их… как маленьких. Не были бы отличные – они б это просто так не проглотили. А когда еще и переварят – вообще все будет замечательно.

– Можно подумать, твои не такие же. – пробурчал Богдан – то ли недовольно, то ли наоборот – польщено, не поймешь.

– И мои. – согласилась Танька. – Повезло нам.

Друг на друга они не смотрели: недавнее, а оттого живое и отчетливое знание, каково это – когда родителей нет, нет совсем, навсегда – вернулось, дернуло когтями по сердцу и схлынуло.

– А ты слышал: вон тот кузнец не любит, когда чертыхаются. – Танька одними глазами указала на «подозреваемого».

– Он и раньше не любил. – хмыкнул Богдан.

– Может, сам предложишь, как нам кузнеца найти? – Танька насупилась.

– Нечего мне предлагать, я их уже сфотографировал. – пожал плечами Богдан и на Танькин вопросительный взгляд ответил. – Отправил фотки Ирке на мобилу, она посмотрит и скажет, который, наконец, «наш». А пока – расслабься. – и оставив Таньку, потрясенную простотой и элегантностью решения проблемы, шагнул на турнирное поле.

Ыргых вышел за ним.

– Сговорились они, что ли? – задумчиво глядя им вслед, проворчал первый кузнец. – Богдан дерется тупым мечом как… как тупым мечом! Влад тоже заладил: сколько можно ковать тупые мечи для ненастоящих рыцарей и венцы для ненастоящих королев.

– Во-во. Бросил нас тут одних… – начищая имитацию скифского акинака, буркнула гномка.

– Одних вшестером? – усмехнулся второй кузнец.

– В следующий раз сам с Владовыми клиентами объясняться будешь! – обозлилась гномка.

То есть, получается, лучшего кузнеца, ковавшего венец королеве, тут и нет? И Богданов расчет, что Ирка просто опознает чертова кузнеца может не сработать? Хоть бы она скорее позвонила!

На турнирном поле все было просто. Тот самый рыцарь Пухлик, пытавшийся отловить Таньку по приказу королевы, вышел, вооруженный алебардой и долго салютовал своей прекрасной даме, пока та не начала закатывать глаза и пренебрежительно морщиться. Озверевшая от этого спектакля Бриенна пронзительно завопила:

– К бою!

И в ту же секунду… Богдан метнул свой меч. Тупое острие врезалось в грудь едва успевшего повернуться Пухлика, металлический нагрудник громко лязгнул. С грохотом падающей статуи Пухлик завалился на спину, только и успев поднять алебарду на вытянутых руках. Богдан неспешно подошел, выдернул алебарду у него из рук, перевернул и нацелил конец деревянного древка в торчащий из-под отлетевшего забрала нос.

– Это ж надо, как он загремел. – задумчиво сказали из притихшей толпы.

Воительница Бриенна завизжала и запрыгала, исполняя на деревянном помосте танец диких.

– Эта коровища мне трон провалит! – громко возмутилась королева, но Бриенна ее даже не услышала.

– Богдан Порогов, также известный как халфлинг Дронко, одерживает третью победу и проходит в завтрашний полуфинал! – надсаживая горло, завопила Бриенна и только тогда зрители разразились пронзительным свистом, причем восторженно шумят или осуждающе, понять было совершенно невозможно.

– Это никуда не годится! – вдруг громко и расстроено сказали рядом с шатром. Танька выглянула и увидела удаляющегося прочь вождя Ыргыха – даже походка выдавала владевшее им раздражение.

Он же защищал Богдана, неужели теперь скажет, что тот победил нечестно? Но вождь только поглядел на Богдана внимательно, почему-то потирая прячущуюся под кожаным налокотником десантную татуировку – и пошел дальше. Танька сорвалась с места и помчалась к уходящему на другую сторону турнирного поля Богдану.

– Ну ты дал! Офигеть можно! – зрители то и дело похлопывали Богдана по плечу.

– Вот именно! – появляясь рядом, пробормотал Богданов отец. – Даже не знаю, что сказать… Пухлик, вон, стонет, что ты его совсем прибил.

– У Пухлика доспехи Владовы! – японский демон на мгновение задержался рядом. – Пусть не выдумывает. А вообще мне не понравилось. – сообщил он Богдану. – Турнир – для фехтования, а не вот так, раз-два и готово. – и двинулся дальше.

– Так куда ты пошел? – крикнул ему вслед отец. – Сейчас снова Бриенна попытается третью победу сделать, потом князь-воитель… Фехтования будет – во! – и он чиркнул ладонью над головой.

– Да что я там не видел – я на них каждый год смотрю. – обернулся демон. – Я тут и торчал столько, чтоб поглядеть, чего ваш мелкий еще выкинет.

– Точно-точно! А теперь все на котильон! – налетевшая сзади пухлая организаторша балов сгребла за талию караулящую Богдана Таньку, другой рукой ухватила самого Богдана. – А то обижусь!

– У графа Канкрина? – безнадежно переспросила Танька, поглядывая на приспособленную под «имение» полянку.

– Я не умею! – Богдан попытался высвободиться.

– А я зачем? – танцовщица и не думала его отпускать. – И расскажу и покажу как, прорепетируем, а как стемнеет и зажгут Большой Костер, тут и проведем.

– Так нет костра! – перебил ее Богданов папа, явно желающий еще поговорить с сыном, хотя столь же явно не знающий, о чем именно.

– Без костра? Почему? Что за нововведения? – танцовщица удивилась так явно, что даже отпустила Богдана.

– Гейм-мастер просил не делать! – пожал плечами отец.

– Он… попросил, чтоб не было живого огня? – Танька сама вцепилась в руку Богдану. Для игровиков в ее вопросе нет ничего особо странного, а Богдан поймет!

– Действительно, пап, что за дела? Как мы вечером будем? – подхватил Богдан.

– Так фонари…

Все дружно запрокинули головы. Фонари были. Над входом в каждый домик лампочки под металлической сеткой, точно арестанты. Еще по одной над туалетом и кухней и наконец гордо возвышающийся у турнирного, бывшего футбольного, поля фонарный столб с разбитым стеклом самого фонаря.

– Вместо песен у костра у нас будут песни у фонаря. – заключил Богдан.

– Но гейм-мастер просил… – Богданов отец огляделся, пытаясь высмотреть гейм-мастера среди мелькающих по дорожкам игроков, но того нигде не было. – И сам где-то шастает, и мобилку не берет, небось, в машине бросил. – Богданов папа ловким движением выудил мобильник из-под ленты широкополой шляпы. Нажал, досадливо послушал гудки и отключился.

– Не нужен гейм-мастеру костер, пусть не пользуется. Сейчас подготовим, а зажжем попозже. – что-то эльфийское, кроме накладных ушей и настоящего лука, в Богдановой маме, безусловно, было – подкрадывалась она совершенно бесшумно.

– Великолепно! А то как же без костра? Ну, пойдемте, детки, пойдемте! – возрадовалась танцовщица, подпихивая Богдана и Таньку в спины.

– А если я гейм-мастеру все планы испорчу? – Танька еще успела услышать вопрос Богданова отца.

– Третья мировая из-за этого все равно не начнется. – отрезала мама. – Игра – не квартальный отчет, главное, чтоб все получали удовольствие. Хочет наш ребенок костер – пусть будет костер!

– …во времена Луи XIV котильон был торжественным танцем, с фигурами, но нас сейчас интересует совсем другой котильон, XIX века. Вы спросите меня, в чем разница? А я вам расскажу…

«Даже если мы не спросим». – мысленно добавила Танька.

Пухленькая организаторша балов кружила деловитой пчелой, загоняя на полянку под деревьями всех, до кого успевала дотянуться, и ни на мгновение не переставая рассказывать:

– Котильон XIX века – это уже не танец! Это – целая… если хотите, связка танцев: польский, венгерский, мазурка, вальс… Но! – она наставительно подняла палец. – Это еще и возможность для влюбленных свободно, без светских преград пообщаться с предметом своей страсти нежной.

– Выиграла я свой третий поединок. – рядом нарисовалась тяжело дышащая Бриенна. – Так что встретимся с тобой завтра в полуфиналах. – поверх Танькиной головы кинула она Богдану. – Легких побед тебе больше не обломится!

– Может, ты и победишь! – хмыкнул Богдан – хотел иронично, а получилось – вполне искренне. Выиграть турнир когда-то было его мечтой заветной и тайной (потому что неисполнимой). Почему же теперь ему не то чтобы все равно, а как-то так… не очень азартно, что ли? На первой схватке азарт еще был и… куда-то делся.

– Для котильонов готовили специальные аксессуары, проводились салонные игры, вроде, найти даму с такого же цвета бантом – и дальше танцевать именно с этой дамой. – продолжала вещать танцовщица, демонстрируя то веера, то ленты, то специальные, котильонные, ордена. Она все время словно пританцовывала, и концы завязанной на талии шали азартно подпрыгивали.

Танька невольно улыбнулась. Хорошая могла бы картина получиться: пухленькая тетушка в шали, дирижирующая танцем крохотных цветочных эльфов. А действительно, почему она бросила рисовать? Рисование колдовству не помеха.

– Даже в жмурки играли во время котильонов: конечно же, дамы старались попасться приятным им кавалерам. Весь котильон мог превратиться в охоту кавалеров – на дам, и дам – на кавалеров.

– Своего я уже нашла! – прошелестел на ухо Богдану мягкий голос, зашуршал шелк, его обдало слабым ароматом духов… и королева взяла его под руку с другой стороны. – Богданчик, милый, ты сегодня был таким… необычным, таким… потрясающим! Скажи, ты рассчитываешь завтра победить?

– Это совершенно невозможно, моя королева – он всего лишь мальчишка! – за спиной горячо затараторил ломкий, подрагивающий от острой ненависти голос.

– Инициативу следовало проявлять на турнирном поле, а сейчас помолчи, Пухлик! – не оборачиваясь, обронила она. – Забавно будет, если в этот раз королевой турнира меня выберет такой милый, юный мальчик!

– …но начинался котильон всегда с кадрили! Сейчас я покажу основные движения…

– Как замечательно! Пойдем! Научу тебя танцевать кадриль! – и королева потянула Богдана за руку.

Танька вцепилась в Богдана с другой стороны. Королева, не оглядываясь и не отпуская Богдана, перла на танцевальный «пятачок». Богдан завис, растянутый за руки. Вокруг захихикали.

– Лошадьми в Средние века разрывали, но чтоб бабами… хм, девушками? – изумился кто-то.

– Что такое? – королева обернулась, посмотрела на Богдана – и тут же устремила гневный взгляд на Таньку.

«Воспитанная барышня никогда не станет цепляться за кавалера. Воспитанная барышня не учинит скандал в бальной зале. – в панике подумала Танька. – А вот фиг вам! Здесь не зала, и я больше не графиня!» – и только стиснула пальцы сильнее.

– Спасибо, конечно… – пропыхтел Богдан, безуспешно пытаясь выкрутить ладонь из хватки королевы. – У меня это… есть уже партнерша!

– О, она не хочет! – небрежно отмахнулась королева. – Не понимаю, зачем ты вообще привез сюда эту скучную девочку? Ни в чем не участвует: позвали ее в игру, так она истерику закатила, просто безобразную!

– В моих балах участвуют все! – громогласно возвестила танцовщица. – Даже те, кто раньше никогда не танцевал! Иди сюда, милая, я покажу первую фигуру. – танцовщица ухватила в Таньку и поволокла за собой.

Королева проводила Таньку торжествующим взглядом.

– Так, милая, я буду кавалер, кавалер подает правую руку, ты, соответственно, левую, на счет шесть… Раз-два-три-четыре… О боже, да ты умеешь! Какая прелесть! Тогда помогай! Возьми кого-нибудь… – танцовщица огляделась. – Нет-нет, моя дорогая, все не так, все неправильно! – и она кинулась к королеве. – Это вам не торжественные вышагивания давних времен, кадриль танец быстрый, энергичный! Вот так, прыг-скок! – она выдернула руку Богдана у королевы, схватилась сама и действительно запрыгала.

Метнувшаяся наперерез Танька в мгновение ока ухватила Богдана – и втащила в цепочку танцующих.

– Насчет охоты на кавалеров я понял, только чё ж она про котильонные женские бои не рассказала, чтоб вы меня по всем правилам делили. – пробормотал Богдан, приноравливаясь к мелкой цепочке танцевальных шажков.

Танька совершенно не светски хрюкнула: ага, что-то вроде… «отпустите графа, профурсетка нетитулованная, а то я вам кринолин-то пообломаю!» – и прямой выпад веером в глаз.

– А теперь в кружок – и перемена партнера, раз-два!

Богдан даже вполне светски поклонился, делая шаг в сторону – и на его месте оказалась танцующая за кавалера Бриенна.

– Ты не обращай внимания! – подавая Таньке руку, тихонько шепнула она. – Королева всегда до новичков докапывается – чтоб знали, значит, что она тут главная. – она нервно покосилась на танцующую рядом королеву и тут же отвернулась, попав под косой королевский взгляд. – Я вот тоже никогда не знала, что ей ответить.

– Отвечать? Зачем? – изумилась Танька, не понижая и не повышая голос. – Если тебя облает собака, ты же не встанешь на четвереньки, чтобы тявкать на нее в ответ!

У Бриенны стало ошеломленное лицо – а потом она расхохоталась в голос, спутав очередную фигуру кадрили.

– Ах вот как! Собака, значит? – прозвенел дрожащий от бешенства голос королевы. – Я это запомню! Пухлик, за мной! – и выломившись из кружка танцующих зашагала прочь так широко и размашисто, что едва не растянулась, наступив на собственный подол.

– Куда же вы? – переполошилась танцовщица. – Еще две фигуры!

– В первый раз вижу, чтоб кто-то заставил королеву свалить! – задумчиво сообщила Бриенна.

– Мы, наверное, тоже пойдем. Тут фонарей нет, а темнеет, ничего не видно. – извинилась Танька.

– Ага, пошли, на поле скоро народ петь будет! – Богдан подхватил ее под руку и поволок прочь.

– Не стоило мне так… – она неловко покосилась на Богдана. – Мы сюда приехали не для того, чтоб местных «королев» на место ставить.

– Но тебе же хотелось ее обломать, правда? – хмыкнул Богдан. – Зачем отказывать себе в удовольствии?

– Чтобы не привлекать внимание и спокойно заниматься своими колдовскими делами. – строго отрезала Танька. Потому что если бы не колдовство, она бы смолчала и уступила, как когда-то уступала дочкам папиных деловых партнеров – тем еще ведьмам, как оказалось! Самым настоящим, рóбленным[56].

– Ирка не писала?

– Не-а. – Богдан мотнул головой. – Ты, кстати, свой мобильный проверяй тоже, вдруг она тебе ответит. – тень от домика, мимо которого они проходили, сделала подступающие сумерки совсем густыми. – Надо было по дорожке пойти, а то тут ноги переломаешь. Ох ты! – словно в подтверждение его слов носок кроссовка зацепился за похожий на растрепанную веревку древесный корень и отпустив руку Таньки, он полетел носом в землю.

«Вот те трое, которых я уложил, посмеются!» – успел подумать Богдан… и взлетел. Вверх. И с размаху приложился об стенку деревянного домика.

– Не дергайся! – рыкнул вождь Ыргых, держа Богдана на весу. – А теперь быстро говори, во что ты вляпался?

– А во что я вляпался? – Богдан брыкнулся, пытаясь достать неожиданного противника по коленке, но сразу понял, что бывший десантник – это не шевалье, и тем более не Пухлик. Стоял Ыргых так, что не достанешь. А держал – не вывернешься.

– Во-во, вот в это самое! – процедил Ыргых, моментально засекший цель Богдановых трепыханий. – Ты мне-то голову морочить не пытайся! Это матушка у тебя спортсменка, а папаня – гений стройбата… в хорошем смысле слова. Они, может, и поверят, что сыночек вырос-заматерел-натренировался. А я по-настоящему воевал! И убивал! Рассказывай, как это произошло? Когда? Где? И… куда тело дели?

– Вы чего? – опять задергался Богдан. – Какое тело?

– Парень, прекрати! – Ыргых слегка стукнул Богданом об стену домика. Загудело. – Ты дерешься… рационально. И эффективно. Как… как я когда-то: минимальные средства и усилия для нанесение максимального вреда живой силе противника. Думаешь, почему я в турнирах так редко участвую? Не могу под игровые драки перестроиться: так и тянет решить все… жестко и быстро, а не тупым топором эффектно размахивать. Я с ролевиками после армии связался потому что только здесь бой – это игра! И то, сам знаешь, больше стараюсь по мирной профессии… хотя все равно не помогло, с этой стороны и достали. – вдруг пробормотал он и тут же встряхнулся, отгоняя лишние, не касающиеся дела мысли и эмоции. – Вот я и спрашиваю: на чем тебя прихватили – на угрозе родителям? Да не бойся ты: понятно же, что организация какая-то, иначе б тебя так не натренировали. Но у меня старых связей осталось – ого-го! Сослуживцев свистну – любую организацию под асфальт закатаем и не просто скажем, что так и было – даже документы на это оформим!

– Вы думаете… я какой-то… киллер мафии? – Богдан сперва хихикнул – и тут же зашелся хохотом, болтаясь в руках у Ыргыха.

– А что мне думать, когда был ты пацан как пацан, я тебя год не видел – а тут ты такое вытворяешь. – слегка потерял уверенность бывший десантник.

В кармане у Богдана звонко блямкнула пришедшая смс-ка.

– Вы меня на землю поставьте – это важно может быть. – попросил Богдан и вытащил из кармана мобилку. – Я еще ни одного живого человека не убил!

– Как будто можно убивать мертвых! – фыркнул Ыргых.

Богдан одарил его непроницаемым взглядом – и уткнулся в мобилку, выводя смс-ку на экран.

– А насчет вляпаться… – он уставился на открытую смс-ку… и вдруг глухо закончил. – Так похоже, мы все тут вляпались! Я на телефон гейм-мастеру дозвонился…

– И что? – непонимающе спросил Ыргых.

– А то, что его мобилка – дома, жена ответила. Умер гейм-мастер. Вчера вечером, в больнице, от инфаркта. А сегодня утром его тело пропало из морга. Слышь, Танька? – он оглянулся.

Таньки не было. Мгновенным движением Богдан сунул руку за спину, под хоббитскую кожаную рубашку, выхватил электрошокер, и прижал его Ыргыху так, что тот изумленно выкатил глаза.

– Быстро, куда Танька делась, пока вы меня тут отвлекали?

– Ведьма! – донесся со стороны турнирного поля пронзительный, кликушеский визг, и множество голосов принялись скандировать. – Ведьма! Ведьма!

Все произошло стремительно. Богдан начал падать, выпустил ее руку, но что-то выскочившее из сгущающихся сумерек большое и страшное подхватило его подмышки, подняло и стукнуло об стенку домика. Что «большое и страшное» – это Ыргых, Танька сообразила на пару мгновение позже, чем выхватила из кармана горсть шариков разрыв-травы. Отведенную для броска руку захлестнула петля. Таньку швырнуло вперед, плечо едва не выдернуло из сустава, обе руки заломили за спину, намертво стягивая запястья, а рот сильно и больно запечатала крепкая и… потная ладонь. Танька изо всех сил лягнулась – ботинок на толстой подошве смачно вмазал кому-то по коленке, раздалось злобное шипение, но рука только сильнее прижалась ко рту, точно пытаясь вдавить зубы прямо в горло.

– Не дергайся, ведьма поганая! Сейчас мы с тобой немножко поиграем! – прошипели ей в ухо.

Кто? Откуда знают? Что с ней хотят сделать? Брыкающуюся Таньку сжали как в тисках и выволокли из сумрака… на свет.

– Ага, вот и она! – застывшая в величественной позе королева простерла руку, обвиняющее указывая на Таньку. – Ведьма!

– Ведьма! Ведьма! – тут же принялась скандировать собравшаяся вокруг толпа… и захлопала. Стоящая с краю Бриенна даже рукой помахала.

Ее и в самом деле притащили на игру? Только вот игру эту ведет королева и… раздвигая толпу, в первый ряд выдвинулся гейм-мастер – и застыл у королевы за спиной. А та торжествующе вскинула руки – ее тень зловещей черной птицей легла на землю.

– Проклятая ведьма бежала, затуманив разум моим рыцарям черным колдовством! Но святые отцы-инквизиторы выследили чернокнижницу и притащили ее на мой, королевский, священный суд! – скипетр в руке королевы уткнулся в небеса.

– Во славу королевы! – рявкнули у Таньки прямо над ухом.

Ясно, значит держит ее этот, как его… рыцарь Пухлик – кто б еще орал с таким энтузиазмом? Жаждущая мести королева все-таки втянула ее в свои «поигрульки». Неприятно, может, даже унизительно, но не страшно.

За спиной королевы гейм-мастер поднял голову – в глубоко запавших глазах не было зрачков. Вместо них в черноте колебались желтые огоньки горящих свечей!

Танька яростно рванулась.

– Эй, она не играет!

Танька шумно, с облегчением выдохнула – у вылетевшего из-за домика Богдана меч уже был в руке, а прицельный настороженный взгляд буравил… гейм-мастера! Следом за ним из-за домика выскочил Ыргых – но от Богдана явно старался держаться подальше и поглядывал на него дико.

– Точно, на кладбище не хотела! – согласился японский демон.

Танька замычала и затрясла головой, давая понять, что да-да… в смысле, нет-нет, не хотела и сейчас не хочет!

– На кладбище – не хотела, а потом мы с ней договорились! – не моргнув глазом сообщила королева. – Вон, она даже колдовской обряд уже провела! – королева выудила из-за широкого пояса мобильник, нажала… на широком экране смартфона было отлично видно как Танька сыплет соль у ворот и чертит палочкой в пыли, что-то приговаривая.

– Э-э… – Богдан растерялся: можно было ринуться в бой, дать по голове Пухлику… прямо на глазах у любопытного народа. А дальше все решат, что он с ума сошел: перепутал игру и реальность. На турнире начал, а тут окончательно крышей отъехал. Навалятся скопом, скрутят и психиатричку вызовут!

– Если суд, доказательства должны быть! – вмешалась Бриенна.

Королева метнула на нее злобный взгляд и процедила сквозь зубы:

– Этого недостаточно? – она потрясла мобилкой.

– Запись на мобильнике как доказательство на суде инквизиции? – удивилась Бриенна.

– Это запись на волшебный кристалл! – немедленно парировала королева. – Совсем фантазии нет, что ли? А ее одежду вы видели? Ни один народ в королевствах не носит ничего подобного!

– Не носит. – печально хмыкнул кто-то в задних рядах. – Хотя от джинсов Армани и я бы не отказалась!

– Так может она попаданка! – влезла сидящая рядом с демоном чертовка.

– Думаешь, попаданку бы инквизиция не сожгла? Еще как, в первых рядах! – ответили ей.

– А давайте ее взвесим! – предложил князь-воитель. – Ведьма должна весить меньше пятидесяти кило, иначе она летать не сможет!

«Выдумают тоже: как бы тогда Стелла летала?» – мелькнуло в голове у Таньки.

– Не-ет! – зловеще протянула королева и одарила Таньку многообещающим взглядом. – Мы прибегнем к самому точному испытанию: водой! – и выставила вперед колченогий стул с прорванной обивкой. – Привяжите ведьму к стулу!

– С ума сошли? – наконец очухался Богдан.

– Ну что ты, Богдан, это ж не по-настоящему! – прогудел Ыргых, получил от Богдана яростный взгляд и как-то призадумался.

– А где мы воду найдем? – поинтересовались из толпы.

– На озеро пойдем. – ответила королева и на губах ее расцвела самая что ни на есть злорадная улыбка.

Танька поняла, что попала. Никто не станет топить ее по-настоящему… а вот случайно уронить привязанную к стулу ведьму в вонючее озеро – это запросто. Бывает. Извините. Заигрались.

– Не стоило тебе оскорблять королеву! – словно прочитав ее мысли, прошипел над ухом Пухлик. – Ща покатаешься… – и как ребенка усадил Таньку на подставленный стул.

Собственноручно стянутые цепью железные створки ворот оказались у Таньки прямо перед глазами. За воротами стоял туман. Густой, белый, непроницаемый как вата туман – стоял. За воротами. Сквозь облупившиеся от краски трубы, составляющие похожую на бабочку решетку не просачивалась ни единая белесая струйка. Сплошной туманный кисель окружал базу, клубился за забором, жадно приникал к дырам в сетке-рабице и тут же откатывался прочь, и снова льнул, ощупывая сетку похожими на щупальца отростками.

Танька со всей силы прикусила кожу на зажимающей ей рот ладони.

– А-ай! – пронзительно завопил Пухлик, отдергивая руку.

– Не открывайте ворота! – успела выкрикнуть Танька и попыталась вскочить.

– Ах ты ж… – зарычавший от злости Пухлик навалился на нее, прижимая к стулу, и припечатал ладонь ко рту с такой силой, что Танька стукнулась затылком об спинку.

Богдан сорвался с места.

– Эй, а вы не увлеклись? – крикнула Бриенна. – Почему вы ей рот затыкаете?

– Тебя не спросили! – бросаясь наперерез Богдану, огрызнулась королева. Богдан с разбега врезался в королеву. Она отлетела в сторону, стукнувшись спиной об дерево, Богдан испуганно притормозил, обернулся. – Видели? – немедленно заверещала королева. – Нет, вы видели? Он на меня бросился! Он…

– По-моему, это ты на него бросилась. – ошалело пробормотал Ыргых.

Королева пробежала взглядом по ошарашенным, недоуменным, кое у кого уже нахмуренным физиономиям и затараторила:

– Я его удержать хотела! Если освободить ведьме рот, она наложит на всех заклятие и такое начнется! По сценарию так, правда же, гейм-мастер?

– Уррр! – как-то странно, по-звериному проурчал тот.

– А мне такой вариант нравится! – бесшумно возникшая на краю поляны Богданова мама натянула лук. Затупленная, но по-прежнему меткая эльфйская стрела свистнула над головами и… банг! Пухлика отшвырнуло от Таньки, и он грохнулся на землю:

– За что, леди Илэйн! – хватаясь то за лоб, то за зад, проскулил он.

Танька вихрем слетела со стула, отскочила… обхвативший ее за плечи Богданов отец принялся распутывать стягивающую запястья веревку:

– Ничего себе, заигрался кое-кто… – начал он.

– Я признаюсь! – выдергивая руку из петли вдруг звонко выкрикнула Танька.

– В чем? – опешил Богданов папа.

– Как, в чем? В колдовстве. – пожала плечами Танька. – Не надо никуда ходить на ночь глядя, давайте сразу сжигаться.

– Что? – теперь уже опешила королева.

– Сжигаться, говорю, будем, вон и костер готов. – Танька кивнула.

Богданов папа выполнил пожелание сына: ветки были составлены шалашиком, и аккуратно обкопаны канавкой, чтоб шальная искра не вылетела. Рядом лежал запас дров и стояли ведра: надежность и безопасность в действии.

Гейм-мастер развернулся: рывком, скручиваясь в талии как пустой мешок – и уставился на костер.

– Но… по сценарию дальше не так! – возмутилась королева.

– А мне сценария никто не дал! – пожала плечами Танька. – И вообще, я за импровизацию: если это суд над ведьмой, то кто тут первая звезда? Конечно, я! Вот и буду гореть!

Народ веселился. Королева застыла. В ее украшенной венцом голове мысль, что кто-то другой – другая! – может быть звездой, просто не держалась, как резиновая уточка на дне ванны: бульк, и обратно, на поверхность!

– Зажигайте! – скомандовала Танька и облегченно вздохнула, когда и Бриенна, и японский демон, дружно хмыкнув, потянули из карманов зажигалки. Вспыхнул подготовленный факел, Бриенна ткнула им в конус из веток… Еще раз ткнула… В третий…

– Они мокрые насквозь! – крикнул демон, ощупывая ветки.

– Как это – мокрые? – возмутился Богданов отец. – Сухие были! Это ж не первый костер в моей жизни. – оставив Таньку, он рванул к костру.

Королева мелко, ехидно захихикала:

– Ты с самого начала хотела все испортить, ведьма! Только не получится! Они уже идут! Инквизиторы здесь!

Туман у ворот дрогнул и начал словно стекать. Потоки белой мути струились, сползали, позволяя четырем темным фигурам проступить из толщи тумана. Вот появились черные шары голов – туман плыл, изгибался, размазывая черты и превращая лица пришельцев в плоские блины. Тек дальше, обвисая мутными серыми плащами на плечах. Соскальзывал вдоль груди, открывая скрещенные руки. Четыре силуэта, похожих на ростовые мишени в тире – такие же темные и плоские – неподвижно застыли, а туман колыхался вокруг них, то заставляя полностью пропадать в белесой мути, то опускаясь к самым ногам.

Туман точно моргнул… четыре фигуры вдруг пропали – и появились снова, замерев уже у самых ворот.

– Аффф! – не размыкая скрещенных на груди рук, одна за другой они начали наклоняться, будто переламываясь в поясе. – Аффф! – четыре плоских физиономии вжались в отверстия между трубами, из которых были сделаны ворота. Прорезавшиеся на плоских блинах дырки ноздрей тянули и тянули воздух, принюхиваясь к запаху живой крови в человечьих жилах.

– Пришшшли… – губы больше не слушались гейм-мастера – шлепали одна об другую как полуоторванная резиновая подошва, превращая слова в невнятную мешанину звуков. Неся собственное тело как неуклюжий и тяжелый доспех, гейм-мастер заковылял к воротам.

– Зажги костер! – рявкнул Богдан, прыгая ему на спину.

– Не пускайте этих инквизиторов! – завизжала Танька.

– Опа! Костер инквизиторам обычно нужен. – слегка обалдел демон.

– У нас тут не канон! – гаркнула Танька, разжимая ладони… и швыряя клуб огня в костер. Бабахнуло, зашипело, от мокрых дров повалил густой пар – и они вспыхнули враз, точно политые бензином. К темным небесам ударил столб искристого… сине-зеленого пламени.

–Ох, ну ни фига себе! – охнул кто-то.

Богдан навалился гейм-мастеру на плечи. У того подогнулись колени, и он рухнул на землю. Его спина была твердой, как доска, и холодной – холод чувствовался даже сквозь куртку. Богдан уперся коленями ему в спину, замахнулся мечом, собираясь врезать рукоятью по затылку… Локоть копошащегося на земле гейм-мастера хрустнул, будто сломалась толстая ветка, и рука вывернулась в обратную сторону. Звучно лопнула туго натянувшаяся кожа и отвратительные, раздутые пальцы сомкнулись у Богдана на горле.

– Стой, я сказала! – Танька успела вцепиться в развевающийся плащ королевы, рвануть… застежка на груди лопнула и освободившаяся королева со всех ног кинулась к воротам. – Ты что, ослепла? – Танька бросилась за ней. – Это не настоящие инквизиторы!

– Вот идиотка! Конечно, не настоящие! – королева дернула стягивающую створки цепь.

– У них зубы железные! – кричала Танька.

– Не у всех на керамику хватает. – хмыкнула королева.

Врезавшаяся в нее с разгону Танька прижала королеву к воротам, створки глухо загремели. Наполовину размотанная цепь соскользнула и створки начали медленно расходиться. Темные фигуры прыгнули: не размыкая ни плотно сомкнутых, будто связанных ног, ни скрещенных на груди рук, они ударили в воротный проем.

Скачущее первым существо распахнуло пасть – будто черный провал раскрылся. Из него выдвинулись здоровенные железные челюсти. Тварь прыгнула к королеве и… вцепилась зубами в высокую прическу. Королева с воплем рванулась… В пасти твари остался серебряный венец и выдранный с мясом клок волос. Кованное серебро в пасти у твари вспыхнуло огнем, железные зубы потекли струей расплавленного металла.

– Что? – королева схватилась за окровавленную голову. – Это что такое?

– Это мертвецы, дура! Из провалившихся могил! – Танька швырнула в ворота новый клубок огня. – Они не должны были через соль пройти!

– Я велела Пухлику ее смести. Сыплешь всякую гадость… – пробормотала королева.

– Беги же, ненормальная! – толкнула ее Танька. – Все бегите! – она швырнула в мертвецов один клубок колдовского пламени, второй…

Не побежал никто.

Дружинники, князья, варяги, демоны с недоверчивым изумлением смотрели как скачущие будто на связанных ногах мертвецы врываются на базу.

Задыхающийся в хватке гейм-мастера Богдан страшно захрипел.

– А ну пусти моего сына немедленно! – подскочивший отец навалился на вцепившуюся в горло Богдана руку… Гейм-мастер утробно заревел и как-то совершенно чудовищно вывернулся – перекрученная штопором вторая рука схватила за горло отца Богдана.

– Эй, мастер, ты чего, офигел? Не слишком ли? – над гейм-мастером воздвигся Ыргых. В свете колдовского пламени сверкнул выхваченный из-за спины топор. – Сейчас врежу! Отпустил быстро!

Гейм-мастер продолжал душить своих пленников.

– Да что ж это такое! – тупое лезвие топора обрушилось гейм-мастеру на руку. Крак! Сломанная рука громко хрустнула… и не разжалась. Только еще сильнее стиснули горло Богдана ледяные пальцы. Крак! Второй удар саданул гейм-мастера по предплечью. Рука провисла – пальцы не разжались все равно.

– Шокер! Шок… – прохрипел Богдана, перед глазами его плыли красные круги.

– Чего? А, точно! – Ыргых выхватил из-за пояса отобранный у Богдана электрошокер – и короткая трескучая молния впилась в руку гейм-мастера.

Пальцы разжались, гейм-мастер засучил ногами, выламываясь в чудовищных судорогах.

– Ага, подействовало! – Ыргых всадил в него вторую «молнию».

– Нет! Два раза нельзя! – прохрипел корчащийся на земле Богдан.

Поздно. Гейм-мастер скрутился как пружина – и вскочил. Переломанные руки болтались плетьми, человеческая кожа обвисла на нем как перекосившаяся одежда, лицо свисало складками на одну сторону, одна глазница сбилась на ухо, а выпученный глаз торчал из второй как плохо вкрученная лампочка!

– Умные больно! – пялясь на судорожно кашляющего Богдана, глухо проревел гейм-мастер сквозь кожу сползшей на рот щеки. – Сейчас мы вас, умных, приберем, а потом и до подружки вашей, Хортицы, доберемся! – кожа на пальцах хрустнула и обвисла лохмотьями, вспоротая изнутри похожими на крючья когтями. Затрещал скальп и сквозь волосы пробились загнутые рога.

И вот тогда вождь Ыргых заорал – грозно и в то же время жалко:

– Опять! Я ж не пил! Совсем не пил! Пошел на фиг, глюк поганый! – и швырнул в надвигающее на него чудище топором.

Ему ответил пронзительный визг королевы. Скачущий мертвец прыгнул к ней, и полурасплавленные железные зубы вцепились ей в плечо. Королева кричала, кричала, кричала…

– Пусти ее! – налетевший сзади Пухлик обрушил алебарду на спину мертвецу. Мертвец переломился пополам – ветхий позвоночник хрустнул как сухая веточка. Королева хлопнулась на попу, зажимая измочаленное железными зубами плечо – по ее пальцам бежала кровь. Перешибленный пополам мертвец изогнулся – и вонзил зубы в ногу Пухлику. Нашитые на сапог металлические пластины хрустнули. Пухлик отчаянно заорал и принялся молотить алебардой по мертвецу. Пухлик – бил, мертвец – вгрызался.

Три других мертвеца врезались в толпу игроков.

– Боевка, что ли? – изумленно глядя на королеву и Пухлика, охнул князь-воитель.

– Да! – завопила Танька, бросаясь к ближайшему мертвяку. – Еще какая! Бейте их! – и швырнула сгусток пламени мертвяку в морду.

Башка мертвяка вспыхнула как факел, синее-зеленое пламя веселыми струйками прокатилась от головы до ног, мертвяк заполыхал… но это ему нисколечко не помешало!

В десятке метров от воюющей с мертвяком Таньки гейм-мастер полоснул Ыргыха когтями по груди и ринулся на Богдана. Отец врезался во врага головой, как регбист, обхватил обеими руками и рухнул вместе с ним на землю.

Богдан подскочил к сидящему на земле Ыргыху, с силой провел ладонью по его груди – и сунул окровавленные пальцы ему под нос:

– Они не глюк, дядя Влад! Они настоящие!

– Влад? – услышавшая это имя Танька оглянулась…

– Настоящие? – ошалело пробормотал Ыргых, оказавшийся Владом. И с диким воинственным воплем вскочил на ноги. – Чуть с ума меня не свели, крокодилы рогатые! Ну ща я вас! Игоряха, держись! – и ринулся на помощь Богданову отцу, только успев проорать:

– Беги, Богдан! Беги!

Богдан побежал. Со всех ног ринулся прочь и скрылся за домиком.

«Да где же он?!» – Танька дернула карман куртки… ткань треснула и на землю посыпались шарики разрыв-травы, пакетики с травами, крохотные кулечки сушеных цветов.

– Нет! – отчаянно выкрикнула Танька, падая на колени.

На миг стало жарко, собственное пламя безвредно лизнуло по спине – охваченный ведьмовским огнем мертвяк в прыжке перемахнул через Таньку, сделал сальто в воздухе, оборачиваясь к своей жертве…

– Вот! – Танька подхватила с земли обыкновенный пакетик из супермаркета. Горящий мертвец ринулся на нее, Танька с визгом метнулась в сторону, рванула пакетик – маковые зерна сыпанули мертвецу навстречу. Тот прыгнул… и словно шарахнулся всем телом о невидимую преграду. Опрокинулся навзничь как сбитая кегля, вскочил снова… Танька уже бежала вокруг него, вытряхивая из пакета маковые зерна. – Ага, попался!

Мертвец прыгал на месте – скок, скок! – не в состоянии ступить за очерченные маком границы. Прыгал и горел, темная плоть отваливалась, обнажая такой же темный, древний скелет.

Танька оглянулась. Толпа игроков напоминала то ли плохо обученных средневековых пехотинцев, то ли лохматого железного ежа, ощетинившегося мечами, топорами, даже копьем. На это копье наскочивший мертвец себя и насадил – тупой наконечник с хрустом пробил грудную клетку, копьеносец в ужасе заорал и выпустил древко из рук. Второй мертвец немедленно прыгнул в образовавшуюся брешь, Бриенна отчаянно отмахнулась клинком… только вот клинок тоже был тупым, он всего лишь стукнул мертвеца по носу. Раззявленная пасть ринулась на Бриенну…

Единственный острый топор на весь конвент – кухонный топорик Одноглазого – врубился мертвецу в шею.

Банг! Пылающая эльфийская стрела вошла в распахнутую пасть. Мертвец вспыхнул изнутри. Вторая стрела воткнулась в того, что корчился на копье. Богданова мама совала в костер стрелу за стрелой, подпаливая их от колдовского огня и методично палила по мертвякам.

– Держи его! – впихивая древко копья в руки хозяину, скомандовала Танька.

Копьеносец послушно навалился на древко, пришпиливая пылающего мертвяка к земле. Тот ворочался и пытался встать, но еще парочка кузнецов вцепились в копье, а подскочившая гномка с размаху шарахнула мертвяка по голове кузнечным молотом.

– Ты ж его убьешь! – завопил копьеносец.

– У него в груди копье торчит, он по-любому неживой! – еще раз охаживая молотом продолжающего рваться мертвяка, огрызнулась гномка.

Рогатое чудовище, в ободранной, как лохмотья нищего, человеческой коже вскинуло над головой папу Богдана – и со всей силы швырнуло его в пылающий костер. Танька пронзительно закричала…

Метнувшееся наперерез серебряное облако подхватило бесчувственного отца и мягко опустило на землю. Взмыло в воздух и сгустилось в полупрозрачную фигуру мальчишки, как две капли воды похожего на Богдана: если не считать, что вместо хоббитской кожаной рубахи со штанами и неприметного серого плаща на нем были обычные джинсы с кроссовками и футболка. Зато за плечами трепетал кроваво-алый плащ, а лоб схватывал сверкающий серебром обруч. Пламя яростно полыхающего меча освещало безмятежное лицо с плотно закрытыми глазами.

Мальчишка взлетел – и ринулся на рогатое чудище.

Подожженный Богдановой мамой мертвец как раз попытался прыгнуть… проносящийся мимо полупрозрачный воин срубил его на лету. Мертвец развалился: ноги запрыгали по базе, а верхняя половина пыталась ползти к людям. Освободившийся топорик Одноглазого упал на землю.

– Ну наконец-то, оздухачился! – воскликнула Танька. – Этого в костер пихайте! Скорее! – скомандовала она.

– Двинули! – игроки уперлись в пылающего мертвеца мечами – и принялись толкать к костру. Скачущие по всей базе ноги им отчаянно мешали.

– Помогите кто-нибудь, он мне сейчас ногу отгрызет! – вопил Пухлик – «его» мертвец смачно сплюнул металлическую накладку с сапога и попытался вгрызться снова.

Спикировавший сверху здухач легко снес мертвецу голову. Срубленная голова заскакала мячиком, то и дело стукаясь об прыгающие по базе ноги. Мгновенно удлинившиеся когти рогатого чудовища врезались здухачу в бок. Того перевернуло в воздухе от удара, завертело – из-за домиков донесся пронзительный болезненный вскрик. Кричал Богдан.

Рогатое чудище радостно взвыло. Выровнявшийся здухач просвистел у него над головой, полоснув мечом промеж рогов. Выстрелившие вверх когти располосовали алый плащ, здухач взмыл, атаковал снова, заметался из стороны в сторону, заставляя утробно ревущего рогача вертеться на месте, молотя когтистыми лапами воздух. Прижимая руку к окровавленной груди Ыргых смотрел на эту битву, то и дело закрывая глаза и встряхивая головой, будто надеясь, что и натянувшее на себя человека рогатое чудище и мерцающий как лунный блик летающий воин просто исчезнут.

Здухач кувыркнулся через рога противника, меч ударил чудищу в затылок, но тот извернулся, подставил рог, а когти вонзил здухачу в ногу. Издалека снова донесся вскрик.

– Твоим мечиком меня убить нельзя! – захохотало рогатое чудище. – Ты у меня кровью истечешь, а потом и до девок твоих доберусь!

Ыргых шагнул вперед – надо найти топор… или тот шокер… или хоть что-нибудь…

– Влад, значит? – его решительно ухватили за руку и Танька жестко вопросила. – Почему сразу не сказали, что чертей видели?

– Потому что чертей не бывает! Это глюки! А может, «белочка»! – автоматически ответил Ыргых-Влад.

– Не бывает? А это, по-вашему, что? – она ткнула пальцем в рогатое чудище. – На белочку точно не похоже! – и поволокла Ыргыха за собой. – А всё вы – зачем было скрывать, что кузнец?

– Так все знают! Я просто не мог ехать кузнецом… после тех глюков… или не глюков… отвлечься хотел… – Влад покорно перебирал ногами. – Стоп, куда мы идем? Ему же надо помочь! – и попытался рвануть обратно к схватке.

– Вот сейчас и поможете – как кузнец. – Танька ткнула пальцем в висящую рядом с кухней железную коробку. – Это распределительный щиток?

Ыргых кивнул.

– Ломайте! – скомандовала она. – И побыстрее! – и с тревогой посмотрела туда, где здухач дрался с чертом.

Рогач торжествующе ревел. Взмах когтей – здухач увернулся, метнулся туда-сюда… Лапы черта ощетинились жуткими лезвиями, длинными, как мечи игроков, и не в пример им, острыми! Искрящийся меч принял удар этих клинков, скрежетнуло, когти черта соскользнули по лезвию – вторая когтистая лапа ударила здухача с другой стороны, заставив отчаянно отпрянуть назад. Черт рванулся, в длинном выпаде пытаясь достать отступающего здухача. Натянутая сверху человеческая кожа с треском лопнула и сползла как разодранный комбинезон, запуталась у черта в лапах, позволяя воину сновидений разорвать дистанцию. Черт взревел снова и вырвался из человечьей кожи: с треском расправились прижатые к спине куцые крылья. Он подлетел в воздух и понесся на здухача, загребая когтистыми лапами.

Удар слева, удар справа, когти целят воину сновидений в лицо, со свистом полосуют воздух. Здухач уже не может нападать, едва успевая отмахиваться мечом. Он резко нырнул в строну, пытаясь оторваться от преследователя. Черт оттолкнулся копытами от земли и снова бросился в погоню. Очередной пропущенный удар когтей полоснул воина сновидений по груди. Танька судорожно прикусила губу, представляя, что сейчас происходит с принимающим на себя раны здухача Богданом. Очень, мучительно хотелось поторопить кузнеца, но Танька заставила себя даже не оглядываться на возящегося с замком Ыргыха. Она не будет ему мешать, она не станет истерить как клуша… Ну сколько же можно!

За спиной скрежетнул металл и Ыргых пропыхтел:

– Готово!

– Свистните, пожалуйста, а то я не умею! – попросила Танька – и базу огласил пронзительный разбойничий свист и боевой клич орков-уругхаев заодно.

Здухач кувыркнулся в воздухе, въехав ногами черту под челюсть. Рогатая голова дернулась, здухач круто взмыл вверх и рванул от противника прочь.

– Не уйдешь, человечек! – черт кинулся в погоню: он бежал, работая крыльями и отталкиваясь копытами от земли, каждый раз взлетая в высоком прыжке. Чертовы когти вцепились в промелькнувший под самым пятаком алый плащ, черт рванул здухача на себя, крутанул. Воин сновидений с размаху шарахнулся об стенку кухни, отскочил от нее как от батута и забарахтался в воздухе. Черт выставил когти и с ревом кинулся на беспомощного здухача…

Здухач метнулся в сторону… и перед чертом возник ящик с проводами и рубильниками. Мгновение понадобилось понять, что это такое – черт отчаянно врылся копытами в землю, пытаясь остановиться. Рухнувший на голову здухач вмазал ему рукоятью меча по затылку. С клинка взвился рой серебряных искр и расплескался над базой. Черт споткнулся… и с размаху влетел башкой в металлический шкаф. Острые рога пробили распределительный щит насквозь.

Вспыхнуло. Фонтан золотисто-голубоватых искр шарахнул из щитка.

Сверкающее торнадо закружилось, накручиваясь на застрявшего рогами черта как нить на катушку. Яростно сияющая петля взвилась в темное небо и с треском осыпалась на землю. Облако жирной черной золы разлетелось во все стороны – а распределительный щит с двумя дырками от рогов остался, и по нему плясали извилистые вольтовые дуги. Фонари принялись лопаться один за другим, сыпля осколками. База наполнилась криками – и свет погас.

С неба прямо в костер свалилась прыгающая по базе голова – взвился сноп искр. Рядом гулко обрушились ноги. Запертый Танькой в маковой ловушке скелет пошатнулся и осыпался грудой костей – но и они продолжали гореть. Вцепившиеся в копье кузнецы еще некоторое время постояли…

– Чё-то у меня пальцы не разжимаются, ребята. – пробормотал один – проткнутое копьем тело не шевелилось.

Люди безмолвно замерли во мраке, и только огонь продолжал гудеть, взвиваясь длинными сине-зелеными языками пламени, от которых тьма казалась только гуще. А потом в темноте и тишине раздалось громкое, отчетливое: шлеп… шлеп… Придерживаясь за стену из-за домиков вывалился Богдан.

– Богдан! Игорь! – Богданова мама сбросила стрелу с тетивы и со всех ног помчалась к сыну и к мужу.

– Что это… такое было? – дрожащим голосом спросил во мраке князь-воитель.

– А ты не понял? – раздался в ответ голос Ыргыха. – Подсыпали нам чего-то! Огонь-то зеленый! Надышались!

Стоящая рядом с ним Танька торопливо закивала.

– Так ментов вызвать… – промямлил кто-то.

– С ума сошел? – немедленно вызверился Ыргых. – Нас и так за ненормальных держат, а если еще окажется, что у нас тут наркотой балуются, ни конвента, ни игры больше провести не сможем. Сами разберемся!

– А спорим, это королева? – вдруг звонко отчеканила Бриенна. – Не зря ж она привезла вот этого, который точно не наш гейм-мастер! И в сценарий она постоянно лезла!

– Это все потом! – вмешалась демоница. – Надо убраться подальше от этого костра. Одноглазый, вы как? Если ничего, вскипятите воды.

– Так электричества нет! – брезгливо, носком сапога забрасывя в огонь валяющийся на земле топорик, откликнулся тот.

– На мангале вскипятите, а я посмотрю, какие у нас есть лекарства! Пострадавших перенести в дальние домики!

– Да, доктор! – покорно откликнулись из темноты и все засуетились.

Чертовка сдернула мешающие ей крылья, опустилась на колени рядом с Богдановой мамой и принялась осматривать отца. Сидящий рядом Богдан поднялся и поковылял к Таньке.

– Доктор сказала нормально все будет. – устало пробормотал он, плюхаясь рядом на скамейку. – Ушиб сильный, а так ничего. Эх! Не хотел я, чтоб родители в наши дела вляпались. И в вашу историю про наркотики они не поверят. – Богдан мрачно нахохлился.

– Никто не поверит. – вздохнул Ыргых.

– Ничего, сами себя убедят. Вы же убедили. – криво усмехнулся Богдан. – А даже если кто расскажет, что им ответят?

– «Совсем сдурели со своими ролевками: выдумку от реальности не отличаете». – вздохнул Ыргых.

– Меня остальные вообще мало волнуют, я на конвенты больше не поеду. Права Танька, с моей… – он помолчал и твердо закончил. – …с мой работой это глупо. Все равно, что следователю играть в детектив. А вот родители…

Отца, может, и удастся обмануть, он сознание потерял и хотя бы здухача не видел, а вот маму… Мама станет задавать вопросы и глядеть испытывающим взглядом, а он –молчать и врать, врать и молчать. Пока родители не убедятся окончательно, что все события сегодняшнего вечера – это голографические технологии/дурацкая шутка/наркота в костре (нужное подчеркнуть). И сын их вовсе не летал по небу прозрачным мальчиком. Потому что если он расскажет правду, а они не поверят – его отправят к психиатру. Детскому. И сами пойдут, к взрослому. Каяться, что ролевыми играми сместили ребенку чувство реальности. А если поверят… У-у, тут совсем худо. Его продвинутые родители позволят поехать на игровой квест и выйти на турнирное поле… игрового турнира. Но стоит им узнать, что в его жизни все по-настоящему – и нечисть, и бои, и опасности – вся их продвинутость закончится. Они сразу вспомнят, что он – их маленький мальчик, единственный сын, и… вся их жизнь. Отец его запрет. И у двери сядет. А мама под окном ляжет. И Танька с Иркой будут сражаться вдвоем.

А вдвоем они не справятся.

Поэтому он будет молчать и ловить на себе вопросительные взгляды, чувствуя себя последним подоноком.

Таньку мама, небось, опять невзлюбит. А ведь только все налаживаться начало!

Танька проскочила за спиной у возящихся с ранеными игроков, метнула зеленую искру в не попавшие в костер останки и плюхнулась рядом.

– Ты понял, что этот самый черт явился нас убрать? – азартно спросила она. – Потому что без нас Ирка гораздо слабее! Да еще перед русальной неделей. Глядишь, и потеснить ее можно из правления нашей… чертовой компании. А ты говоришь, только ее миссия! Придется мне, пожалуй, провести внеочередное заседание правления. И поставить вопрос о… скажем так, увольнении некоторых… не вполне лояльных к руководству сотрудников.

– Она имеет в виду, что вернемся в город и чертям рога пообломаем, Касьян их побери! – пояснил Богдан. – Участвуете?

– В обламывании рогов чертям? – слегка заторможенно ответил Влад. – Это… в буквальном, что ли, смысле?

– Можно еще копыта оторвать и хвост узлом завязать. – с ехидной любезностью пояснила Танька. – А выбора у вас все равно нет. Мы ведь специально ехали, чтоб вас найти. Именно потому, что с чертями вы уже познакомились. А некоторые даже не соизволили сообщить, что вы тоже кузнец! – едко напомнила она. Скандалить с Богданом было жалко: заживает-то на нем как на оборотне, а болит – как у человека. Но совсем не высказать свое «фе!» – это ж лопнуть можно!

– Все знают, не сообразил, что ты не знаешь. – хмыкнул Богдан.

– Ну да, ты ж в турнире участвовал, вот голова и занята была… звоном от удара. – сочувственно покивала Танька.

– Она всегда у тебя такая ведьма? – принужденно улыбнулся Ыргых, явно не очень понимая как реагировать на вычитывающую то Богдана, то его самого девчонку.

– Что значит – такая? У меня для моего возраста очень солидный уровень Силы и я, в конце концов, еще расту! – возмутилась Танька.

– Ага. Понял. Я теперь живу в мире, где «Ну ты и ведьма!» означает ведьму высокой квалификации. – совсем убито кивнул Ыргых.

– А «оборотни в погонах» – оборотней, которые служат в полиции. – согласился Богдан. – Отличные дядьки, вы с ними точно поладите. – Богдан выставил большой палец.

– Ладно. Это лучше, чем думать, что до чертиков ты допился.

Они проводил глазами королеву, испуганно оглядывающуюся и отчаянно цепляющуюся за руку своего пухлого рыцаря – оба спешили к машине, явно не собираясь оставаться на базе ни одной лишней минуты. Танька ехидно ухмыльнулась: где пояляются ведьмы, там королевы – персоны весьма незначительные. Особенно если ведьмы настоящие, а королевы – вот такие вот.

– Поехали и мы. – кузнец тоже поднялся. – Нечего тут до утра сидеть. Я вас отвезу, заодно заедем в больницу, пусть твоему отцу рентген сделают. – он направился к домику, где кузнецы держали свои вещи.

Танька обеспокоенно уставилась ему вслед. Что-то было с этим домиком связано…

– А красиво. – вдруг сказал Богдан, разглядывая освещенную зелеными сполохами картинку: чертовку, склонившуюся над раненым рыцарем. – Настоящее героическое фэнтези.

– Да. – согласилась Танька. – Мне даже захотелось нарисовать. Или луше – бой. Только как показать, что рыцари – это ролевики, а вот напавшие на них мертвецы – самые настоящие?

– Меня не рисуй. В настоящего прозрачного меня с мечом никто не поверит. – хмыкнул Богдан. – Я пойду маму предупрежу, что Влад нас отвезет.

Объяснения с родителями откладывались, а там и впечатления поутихнут, и дядя Влад по дороге веское слово скажет.

Богдан рысью умчался к родителям, Танька неуверенно пошла за ним, потом свернула к домику. Какая-то мысль шастала на заднем плане, никак не желая оформиться. Что-то она забыла…

– Представляешь, я забыл совсем! – появляясь на веранде домика, возвестил Влад. – Я же после того раза, хоть и думал, что черти – глюк, а бутылочку со святой водой таскаю!

– Нет! – отчаянно завопила Танька…

Но Влад уже дернул застежку своего рюкзака. Прикрепленный к «молнии» шарик глухо хлопнул и… облако ярко-малинового цвета разлетелось, оседая на груди и физиономии кузнеца.

В кармане у Таньке зазвонил мобильник и голос Ирки из динамика взволновано затараторил:

– Извини, не могла раньше позвонить! Я посмотрела фотки, что Богдан прислал: ты знаешь, я не уверена… Я ж его видела только мельком, а похожих несколько!

– Не волнуйся, Ир! – перебила ее Танька. – Утром будем. Мы нашли кузнеца. – она посмотрела на застывшего на веранде домика ярко-малинового Влада и хмыкнула. – Он заметно… выделяется.

Кузнеца она тоже рисовать не будет. Такой мощной колористики ни одно полотно не выдержит!

Отключила мобильник и пошла извиняться.

Примечания

1

Когда вверху не названо небо,

А суша внизу была безымянна,

Апсу первородный, всесотворитель,

Праматерь Тиамат, что все породила.

Воды свои воедино мешали…

«Энума элиш» («Когда вверху») – вавилоно-аккадский эпос о сотворении мира, 2 тыс. до н.э. Перевод В.К. Шилейко.

2

Уникальные земляные оборонительные сооружения дорюриковской Руси (остатки сохранились на правом берегу Днепра).

3

Каменная Могила, историко-природный заповедник, Запорожская обл.

4

Есть на Каменной Могиле такой петроглиф (рисунок на камне)

5

24 февраля 1525 года – ключевое сражение в ходе Итальянских войн (1494—1559) между испанцами и французами за власть на территории Италии.

6

Моя вина! Моя большая вина! (лат.)

7

Господня воля! (нем.)

8

Ныне Львов. С 1772 по 1914 входил в состав Австрийской империи, был столицей австрийской провинции – формально независимого Королевства Галиции и Лодомерии.

9

Василий Алексеевич Чертков (1726 – 1793) генерал-губернатор Воронежского, Харьковского, Саратовского наместничеств. С 27 июля 1775 года – губернатор Азовской губернии. В 1776 г. в месте слияния рек Кильчень и Самара основал Екатеринослав (т.н. «первый Екатеринослав») и руководил его строительством.

10

Течение протестантизма, в основе лежат идеи неприменения силы и непротивленчества: меннониты отказываются брать в руки оружие. Каждый раз, когда государственные власти пытались заставить меннонитов проходить службу в армии, те отправлялись в массовую эмиграцию. Во второй половине XVIII века группы меннонитов прибыли в Российскую империю по приглашению Екатерины II. Им была обещана свобода вероисповедания и свобода от военной и гражданской службы, дана льгота от податей на 10 лет, и каждому семейству отведено по 65 десятин земли и по 500 рублей на проезд и обзаведение. Первые меннонитские колонии возникли в Хортицкой волости Екатеринославской губернии.

11

Крупное хозяйство, использующее наемный труд и сельхозмашины

12

Поль Александр Николаевич (1832 – 1890) – первый почётный гражданин г. Екатеринослава, родоначальник местной геологии, археологии и металлургической промышленности

13

Карпас Моисей Юдович (1852–1917) – переселившись в Екатеринослав в 1881 г., к 1917 г. был его богатейшим купцом. Инвестировал капиталы в «Южно-Русское Днепровское металлургическое общество», «Русское товарищество торговли цементом», Варшавское страховое общество, Боковский антрацитовый карьер и др. Был гласным Городской Думы, финансировал создание Высшего горного училища, Коммерческого училища, Высших женских курсов, Еврейского Политехнического института. Один из основателей гос-ва Израиль.

14

1877 – 1878 гг. Война между Российской империей и союзными ей балканскими государствами с одной стороны, и Османской империей – с другой. По ее результатам Болгария стала автономным княжеством, были признаны независимость Черногории, Сербии и Румынии, Австро-Венгрия заняла Боснию и Герцеговину, Англия – Кипр, Россия вернула южную часть Бессарабии, потерянную после Крымской войны, присоединила Карскую область, населённую армянами и грузинами, и заняла Батумскую область. Дунай стал свободен для судоходства.

15

Свобода, равенство, братство (фр.), лозунг Великой Французской революции 1789 – 1799 гг.

16

По аналогии с «сен-симонизмом», французским течением утопического социализма XIX в. Народнический кружок «сен-жебунистов», возглавляемый молодыми дворянами братьями Николаем, Владимиром и Сергеем Жебуновыми, возник в Павлоградском уезде Екатеринославской губернии. Его члены стремились к «народному благу» через просвещение крестьян и развитие сельских общин. Отрицали необходимость капиталистического (финансового и индустриального) развития страны.

17

Убийство Александра II в 1881 г.

18

– Этот город, река, проклятье и эта странная женщин, твоя тетушка! Куда я тебя завезла, дитя мое!

– Не бойтесь, фройляйн! Это лучший город на свете!

19

Указ Екатерины II от 1785 г., регламентирующий права городских обывателей

20

После гибели отца Александр III (1845 – 1894) проводил политику контрреформ, главным идеологом которой был обер-прокурор Синода (фактически, светский руководитель православной церкви) Константин Петрович Победоносцев (1827 – 1907)

21

Практичность (нем.)

22

В 4-м классе учились примерно лет в 16-ть, если конечно, не оставались на второй год.

23

Николай Гаврилович Чернышевский (1828 – 1889) – философ-материалист, революционер-демократ, теоретик утопического социализма, публицист и писатель

24

Пассатижи (фр.)

25

Эдвард Бульвер-Литтон, 1-й барон Литтон (1803 – 1873) – английский мистический и приключенческий романист

26

Производился с 1870 до конца XIX века австрийской фирмой Rast & Gasser, был на вооружении австро-венгерской армии

27

В наше время – Малая Хортица или о-в Байды, островок рядом с о. Хортица на Днепре

28

Проклятье! Что это такое? (нем.)

29

Ищите! (нем.)

30

Где вы? (нем.)

31

Ночная ведьма (нем.)

32

Тревога, господа офицеры! Русские самолеты по курсу!

Клянусь честью, Гюнтер! Эти русские ведут себя как дома!

Они считают, что они дома, Хейнц!

Я постараюсь их переубедить! (нем.)

33

Средний бомбардировщик, один из основных бомбардировщиков люфтваффе во Второй мировой войне (существовали также модификации торпедоносцев и штурмовиков). Кроме бомбового запас нес на борту пять пулеметов MG 15, 17: на носу, сверху, снизу и по бортам.

34

Самолет Н.Н. Поликарпова, на самом деле учебный биплан У-2 с открытыми кабинами и управлением у пилота и штурмана.

35

К концу войны – 46-й гвардейский ночной бомбардировочный авиационный Таманский Краснознамённый ордена Суворова полк, один из трех женских авиаполков, единственный, полностью укомплектованный женским составом.

36

«Готенкопф» («Голова гота») – условное наименование рубежей обороны немецких войск на краснодарско-таманском направлении (январь-февраль 1943 года), где воевали «ночные ведьмы».

37

Дети, кухня, церковь – добродетели немецкой женщины. Высказывание кайзера Вильгельма II (1859 – 1941), часто ошибочно приписываемое канцлеру Германии Отто фон Бисмарку (1815 – 1898).

38

Унтерменш – в нацистской идеологии «недочеловек» (евреи, цыгане, славяне).

39

Hochdeutsch – верхненемцкий диалект, ставший основой немецкого литературного языка.

40

По командиру полка Евдокии Давыдовне Бершанской-Бочаровой (1913 – 1982)

41

Лев Давидович Ландау (1908 – 1968) – советский физик-теоретик, основатель научной школы, академик АН СССР (1946). Лауреат Нобелевской премии по физике 1962 года, Герой Социалистического Труда (1954). Лауреат медали имени Макса Планка (ФРГ) (1960), премии Фрица Лондона (1960), Ленинской (1962) и трёх Государственных премий (1946, 1949, 1953). В 1937, возглавляя теоретический отдел Украинского физико-технического института в Харькове, был арестован. Отпущен по личной просьбе академика Петра Капицы. После отъезда Ландау в Москву институт, фактически, разгромлен органами областного НКВД, арестованы иностранные специалисты А. Вайсберг, Ф. Хоутерманс, расстреляны физики Л. В. Розенкевич (соавтор Ландау), Л. В. Шубников, В.С. Горский. Дело против Ландау закрыто только в 1990 году «за отсутствием состава преступления».

42

Первое название Южного машиностроительного завода по производству ракетной техники

43

– Ты опоздала, Коваленко.

– Я прошу прощения.

– Садись, у нас письменный тест.

– Спасибо. (англ.)

44

На самом деле точное авторство афоризма не установлено. Его также приписывают Карлу V и Наполеону.

45

контрабандистов

46

Станово́й пристав – полицейское должностное лицо в Российской империи, возглавляющее стан – полицейско-административный округ из нескольких волостей.

47

Парафраз стихотворении В. Маяковского «Кем быть?»

48

Гийом Левассёр де Боплан (1595—1673) – французский военный инженер и картограф, с начала 1630-х до 1648 года находился на польско-литовской службе. По его проектам построены крепости Бар, Броды, Кременчуг, восстановлена крепость Кодак. Оставил подробные карты Речи Посполитой, и сочинение «Description d’Ukranie»

49

Фильм «Формула любви», цитата.

50

И. Волынская, К. Кащеев «Гость из пекла»

51

О предстоящих героям русалиях и связанных с ними событиях см. И. Волынская, К. Кащеев «День рожденья ведьмы»

52

И. Волынская, К. Кащеев Фан-клуб колдовства

53

Ныне – г. Запорожье

54

И. Волынская, К. Кащеев Колдовской квест

55

И. Волынская, К. Кащеев «Воин сновидений»

56

И. Волынская, К. Кащеев «Фан-клуб колдовства»

Content

Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Ирка Хортица и компания

По Слову моему

До царя Гороха

Как на Велесовой на улице…

То Фелико Терас

Новая хозяйка

Кино Голубой Дамы

Конвент у черта на рогах

Примечания