Рысюхин, что ты пил⁈

Глава 1

Для упаковки вещей перед поездкой бабуля при помощи Лёньки и Семёныча выкатила откуда-то из недр дома натуральное чудовище из досок, кованой меди и толстой кожи. Как она назвала ЭТО — «настоящий коффер, таких уже не делают!». Конечно, не делают — такой расход древесины, это же реальная угроза существованию лесов в княжестве! Не знаю, где и как она прятала этот передвижной шкаф в нашем не таком уж и большом доме.

— Бабуля, я ЭТО с собой не повезу!

— Почему бы это? Отличная вещь — костюм будет висеть, как положено, а не валяться как попало, и прочие вещи все можно разложить аккуратно по полочкам или развесить на плечиках.

— Угу, вот только ОНО больше, чем всё купе!

— Не преувеличивай, не может он быть больше. В купе два спальных места, а в коффере — ни одного.

— Ну, такой же, не важно — важно, что он в дверь не пройдёт! Ни в вагон, ни в купе. Это при условии, что его до поезда дотащим.

— Я когда за деда твоего выходила, отлично его довезла до Дубового Лога, а потом и до Смолевичей!

— Так вот откуда сие чудовище появилось. Ты его, наверное, на крыше повозки везла? А на крышу вагона ЭТО мне засунуть не позволят!

— Это не «чудовище», а отличная вещь, и память о моей молодости, между прочим!

— Ну, вот и храни свою память. В общем, так. На поезде еду или я — или он. Я даже если напьюсь до беспамятства или головой ударюсь и соглашусь ЭТО взять — то брошу в Минске, потому как просто не дотащу от одного вокзала до другого.

И так добрых полчаса кряду, с вариациями, и потом ещё пару раз пресекал попытки. Наконец, бабушка сдалась:

— Ладно, с чемоданами поедешь! Но по приезде — сразу отнесёшь костюм в приличное ателье, чтобы его тебе в порядок привели.

— Во-первых, не «с чемоданами», а «с чемоданом» — я еду на три дня, не считая дороги. Пройду определитель, оплачу первый год и вернусь домой. Во-вторых, если ателье будет типа нашего — то «приводить в порядок» там костюм будут минимум неделю.

— Если один — то коффер!

— Чемодан и сумку.

Но это было накануне, сегодня, в день отъезда, бабуля решила накормить меня про запас, а что не съем — завернуть с собой. Помогла только угроза, что если съем ещё что-нибудь, то купленный в начале лета дорожный костюм не застегнётся и я поеду в прошлогоднем льняном.

Кто-нибудь действительно думает, что если бабушка уступила в споре, то это значит, что я в нём победил — или кроме меня таких наивных нет? Пришлось тащить с собой чемодан, сумку и портфель. Это ещё я баул, который предполагается носить на широкой лямке через плечо, как ружьё, перед самым отъездом обнаружил и незаметно выкинул в каретном сарае, сказав Семёнычу:

— Найдёшь, как только вернётесь домой. Если хоть словом про него вспомнишь раньше — введу в доме «сухой закон»!

Тем не менее, всё когда-либо кончается, закончились и сборы, и проводы, я загрузился в уже знакомый дачный поезд и отправился в дорогу — пока только в Минск. Там я при помощи извозчика перебрался с вокзала на вокзал. Пусть расстояние пешком было всего-то около версты, но тащить на себе чемодан и сумку было просто-напросто непозволительно, не сочеталось с костюмом и статусом, чтоб его.

Пристроил вещи в камеру хранения, получил у усатого отставника, который ею заведовал, номерной жетон и отправился погулять по городу. А то смешно сказать: столько раз бывал в Минске, работаю в этом городе, а кроме дороги от госпиталя до работы и от работы до вокзала нигде, считай, не был. Да, убил день на посещение «присутствий», но перед этим гулять не стал, решил — потом, а потом не было уже ни сил, ни настроения. Зато сейчас есть и то, и другое: на часах ещё нет шести вечера, в вагон надо попасть в половине десятого, не в ресторане же вокзальном сидеть три с половиной часа!

От вокзала и площади перед ним уходили четыре почти параллельные улицы и одна, справа, под углом к ним. Как будто кто-то положил на город сверху большую ладонь левой руки и пальцами продавил их. По крайней слева, Петербургской, которая на месте великанского мизинца, идти не хотелось: на её левой стороне было депо конки с конюшней и всеми сопутствующими обстоятельствами: толкотнёй, запахом и прочим. Это всё рассмотрел пока шёл вдоль путей через Бобруйский сквер, располагавшийся между железной дорогой и одноимённой улицей. Далеко вправо от здания вокзала уходить тоже не хотелось, потому пошёл по «безымянному пальцу», причём, повинуясь своей ассоциации, название улицы на табличках смотреть не стал, чтобы она и осталась для меня безымянной.

По этой улочке я вышел к небольшому скверу. Улица слева — «мизинчик» и улица справа — «средний палец» тоже выходили сюда, становясь краями маленького парка. Правая улица, изломавшись на перекрёстке за сквером, превращалась в так разочаровавшую меня когда-то Магазинную. Туда не хочу. На центральную Захарьевскую тоже не хочу — её я видел, особенно в этой части. Значит, пойду посерёдке. Улица называлась Подгорной, хотя на мой взгляд это имя было неточным: она шла словно по террасе примерно на середине склона холма, уходившего вправо к причудливым извивам Свислочи. Вдоль улицы стояли двух- и трёхэтажные каменные дома, на первых этажах которых часто располагались небольшие магазинчики или крошечные — на два-три стола — кофейни. В одной из таких я, поддавшись овладевшему мной какому-то лёгкому и поэтичному настроению, остановился выпить крохотную чашечку кофе с таким же крошечным, на один-два укуса, творожным пирожным. Рассчитываясь, я не удержался — мурлыкнул симпатичной официантке и, подмигнув, оставил «на чай» серебряный рубль. Она хихикнула мне вслед, и, когда я обернулся, подмигнула в ответ.

Подгорная улица вывела меня к ещё одному парку — Петровскому скверу, названному так в честь Императора Кречета. Вообще после «войны птиц» и подписания унии в городе, да и в Великом княжестве в целом появилось немало топонимов, связанных с именем тогдашнего царя. Тогдашнего.

И тут меня накрыло озарение — осознание вроде бы очевидного. Тот царь Пётр и нынешний Император — это один и тот же человек. Три. Сотни. Лет. На троне. Когда мой предок, хмельной от вина и осознания того, что выжил только-только получал благосклонность Рысюхи — Кречет правил страной уже пятьдесят два года, больше, чем продолжительность жизни большинства простолюдинов в те времена. Когда наш род отпраздновал своё столетие и переход из категории «новых» родов в «молодые» — Пётр Алексеевич правил более полутора веков. В полтора раза дольше, чем жили большинство слабых или средней силы (если это не сила Жизни или Природы) магов. Нашему роду скоро двести пятьдесят, переход из «молодых» в «средние», или «сталыя»[1] по местной классификации — а Кречет всё так же правит Империей и не собирается выпускать её из своих лап. Люди рождаются, взрослеют, заводят семью, передают наследие внукам и правнукам и уходят из жизни, а Империей всё это время правит один и тот же человек. От этого он воспринимается простым населением как нечто постоянное, наподобие земли под ногами или Солнца в небе, а его воля — как что-то сродни законам природы, неизбежным и подлежащим неукоснительному исполнению.

Ещё раз — этот человек правит на полвека дольше, чем существует весь мой род! Какой чудовищный опыт накопил он за это время, как развил своё дар и умение оперировать им⁈ Как вообще мыслит человек, привыкший строить планы на поколения простых людей вперёд — и лично следить за их исполнением? И какой жуткий груз воспоминаний и ответственности он несёт на себе…

Да уж, потрясение от осознания того, что знал всю сознательную жизнь, но, как выясняется не понимал по-настоящему. Ещё немного постоял, приводя себя и мысли в порядок. Услышал журчание воды, заинтересовался источником — оказался фонтан. Согласно табличке на ажурной ограде вокруг него — построен в честь открытия городского водопровода. Я ещё могу понять связь водопровода с жабками, сидящими по периметру фонтана, всё-таки водные жители[2]. Но как связан водопровод — и мальчик с лебедем⁈ Ладно, не буду придираться — главное, что красиво.

Настроение после мыслей о том, какой монстр (в хорошем смысле слова) сидит на престоле Империи изменилось — лёгкая и игривая бесшабашность ушла, осела, как пена на пиве. Гулять по улицам больше не хотелось, но времени до поезда было ещё много, проходил я чуть больше часа, потому назад к вокзалу я всё же пошёл пешком.

По дороге приглядывался к ассортименту спиртного на витринах. В большом казённом магазине на меня стали коситься неприязненно, я даже не сразу понял в чём дело, потом сообразил — возраст. В Смолевичах все знают меня и мой род занятий, потому подобный интерес воспринимают правильно, как профессиональный, здесь же я для окружающих — просто подросток, который слишком интересуется крепкой выпивкой. Цены на спиртное были выше процентов на пятнадцать-двадцать выше, чем мне помнилось по майской поездке. С другой стороны — ездили мы по провинции, а тут столица, может, это обычный уровень местных цен. Увидел ещё открытую небольшую лавочку, зашёл и сразу подошёл к продавцу с буклетом своей продукции, чтобы завязать разговор. Из осторожных расспросов выяснилось, что да — были перебои с поставкой, но недели через две всё начало налаживаться. Что ж, стало быть — вопрос так или иначе решён и переживать мне больше совсем не о чём и незачем.

Вернувшись на вокзал, в ожидании поезда купил несколько газет. «Бульварного листка» среди предлагаемых не было. Посидел, полистал, кое-где даже почитал. Тема очистных ещё время от времени всплывала (фу, ассоциации — брысь!) в местной прессе, но так, без огонька. Стороны, похоже, исчерпали все значимые и вменяемые аргументы и перешли на вялое обсуждение судьбы исторического района «Серебрянские мельницы» и двух последних полуразвалившихся строений данного назначения. Складывалось ощущение, что запас доводов и запал иссяк и все просто ждут решения властей, каким бы оно ни было. Набирало обороты обсуждение строительства короткой смычки двух пересекающихся в городе железных дорог — сейчас это была петля длиной более шести вёрст — и объединения всех пассажирских перевозок на одном вокзале, а грузовых — на другом. По-моему — интересная и здравая мысль, поездки с пересадкой станут намного удобнее.

Пока читал, объявили начало посадки в мой поезд — почти за час до отправления, надо же. Не торопясь, поймал носильщика, вместе с ним получил багаж (опять порадовался, что жуть жуткая под пугающим именем «коффер» осталась дома) и двинулся на поиски своего вагона.

Проводник уже открыл дверь в вагон, но не стоял около неё в ожидании пассажиров, а чем-то гремел не то в большом шкафу, не то в маленькой кладовке, но на наше появление тут же обернулся, вытирая руки ветошью. Принимая у меня билет, он привычно скользнул взглядом по родовому перстню, после чего сказал:

— Второе купе, место номер три — стало быть, диван по ходу движения, у передней стенки. Позвольте, я вас провожу.

В принципе, и сам бы не заблудился: на двери купе была крупная цифра «II». Открыв дверь и пропуская внутрь носильщика с вещами — чемоданом и сумкой, портфель с документами, деньгами, револьвером и несессером я нёс сам, это допускалось — проводник извиняющимся голосом произнёс:

— Так что прошу прощения, ваше благородие, кипяток для чая будет только после отправления, пока ещё даже уголь не подвезли, разгильдяи. И, извините, уборную тоже откроем после выезда из города, во время стоянки никак нельзя-с. Если что — то придётся, уж извините, прогуляться до вокзала, такие правила.

Правила эти были логичные и понятные, о чём я и сообщил проводнику. Тот заметно расслабился после моего ответа и увёл носильщика на выход из вагона, бдительно следя за ним. Я же принялся думать, как разместить вещи, чтобы было удобно и в то же время не мешать соседу. За работой невольно начал напевать очередной малоосмысленный куплет:

Она собака.

Она погибла.

Она восстала.

Она бухала!

После очередного повторения я со стыдом и ужасом услышал за спиной тихий смешок и бархатистый голос:

— Надо сказать, я понимаю вашу собаку, молодой человек. Сам, если бы восстал из мёртвых, на радостях в запой ушёл бы, на неделю как минимум!

[1] Сталы — взрослый (бел.)

[2] По-белорусски лягушка называется «жаба». А жаба — «рапуха». Эта «жаба, которая не жаба, а лягушка» порождает массу казусов, особенно у детей, выросших или проводивших много времени в деревнях, где царит «трасянка».

Глава 2

Я почувствовал, как пылают огнём уши и, уже оборачиваясь, выдавил из себя:

— Извините, пожалуйста! Дурацкая привычка в последнее время появилась — напевать всякую бессмыслицу, которая сама лезет в голову!

У входа в купе стоял начавший полнеть мужчина, по виду чуть старше пятидесяти, немного ниже среднего роста, с высоким лбом, который казался ещё выше из-за обширных залысин и длинными, ниже воротника, зачёсанными назад чёрными как смоль волосами. Он как раз пристраивал шляпу-федору на специальную полочку около двери, и, закончив с этим, сказал с улыбкой:

— Полноте, молодой человек! Я прекрасно знаю, что такое «рыба».

— Что, простите⁈ — он что, больной? При чём тут вообще какая-то рыба⁈

— Ну, «рыба», наброски к тексту песни.

Я уже начал было думать, как проскользнуть мимо и попросить проводника вызвать доктора, как в голове словно бы открылась шкатулка с кусочком памяти. И действительно — «рыба», случайный набор слов, лишь бы совпадало количество слогов и ударение.

— Ну, «рыба» это у серьёзных авторов, композиторов с поэтами, а я так, балуюсь…

— А вы думаете, что не серьёзные поэты с композиторами сочиняют иначе? Или сразу рождаются серьёзными и маститыми?

— Нет, но я же вообще не сочиняю…

— Что, это делает кто-то за вас?

Ну, не буду же я живописать ему всю историю с «прилипшими» ошмётками тонких тел, из которых и прорывается всякий горячечный бред? Тем временем мой собеседник сам дал мне время на размышления:

— Ой, простите, где мои манеры⁈ Доктор изящных искусств, профессор Лебединский, Валериан Елизарьевич. Чтобы язык с непривычки не заплетался — можно просто «профессор».

Я невольно подтянулся. Хм, а не из моей ли академии профессор?

— Шляхтич Минской губернии Рысюхин, Юрий Викентьевич, промышленник, абитуриент Могилёвской хозяйственной академии. Можно просто Юрий.

— Итак, Юрий, кто же сочиняет вам эту самую «рыбу» и на чьи мелодии?

— Никто. Оно само откуда-то приходит, стоит только отвлечься или сильно задуматься о чём-то. Просто на язык лезет, спасу нет.

— Ну, так тоже бывает. Кто-то вымучивает из себя каждую строчку и ноту, кому-то снится готовая партитура. И много у вас таких «назойливых обрывков»?

— Ну, как минимум десяток, только там по большей части именно что обрывки.

— Солидно, солидно. А по меньшей части?

— А по меньшей — цельный куплет, или припев, или один куплет с припевом…

— Ну, куплет с припевом — это, считай, почти вся песня, только повторить нужное количество раз, да добавить вступление и финал.

— Ага, только начать и кончить.

— Вот именно! — профессор не то не заметил сарказма, не то сделал вид, что его там не было. — А вы не могли бы напеть что-либо? Знаете, в вашей этой «собаке» что-то есть, какой-то вызов, что ли.

— Стыдно…

— За что, помилуйте⁈

— Там чушь же полная, а я её солидному человеку петь буду⁈ Тем более что у меня ни слуха, ни голоса…

— Во-первых, не «чушь», а «рыба», в ней и не должно быть никакого смысла. Во-вторых, голос у вас довольно приятный — если орать, конечно, не будете, как многие начинающие певцы-самоучки пытаются горлом взять.

К тому времени, как поезд тронулся, профессор уговорил меня «попробовать» и я спел ему про лося и морковку.

— Ну, это явно припев к какой-то лёгкой эстрадной песенке. Неужели нет ничего более крупного?

Преодолел себя и, постоянно красней и сбиваясь, спел тот куплет, который в своё время шокировал Евгения Мироновича — про «через час и два мгновенья».

— Вот, это уже что-то. Да, что-то. Тут гитара просится, с сопровождением… ну, аранжировку прорабатывать с нуля почти. Зато есть полноценный куплет. Только что же вы так смущаетесь, право слово⁈ У вас приятный баритон, в вашем возрасте и от парня вашей комплекции ждёшь голос выше, честно сказать. А что до смысла — тем более переживать не о чем, «рыба» она и есть «рыба».

Для иллюстрации Валериан Елизарьевич исполнил парочку заготовок, как он уверял — маститых и серьёзных, «как вы, молодой человек, любите», авторов.

Мы вместе посмеялись, потом я вспомнил бабушкин рассказ про её рифмы, потом профессор спохватился:

— А что это мы с вами на сухую сидим? У проводника уже давно кипяток поспел для чая, и к чаю у меня есть, что предложить.

— Да и у меня тоже…

— Конечно! Наш человек поездку по железной дороге без еды себе просто не представляет. Это словно какой-то дорожный ритуал получается. Если вас не затруднит, Юрочка, сходите к проводнику, закажите чайничек чёрного, сахар кусковой отдельно и лимончик, ладно? А я тем временем переоденусь в дорожное, потом и вам такую возможность предоставлю.

Разумеется, меня не затруднило — не гонять же за чаем целого профессора! Я немного задержался в коридоре и постучал в дверь только когда увидел несущего чай проводника.

Лебединский был в лёгком парусиновом костюме с брюками без стрелок, из-под расстёгнутого пиджака виднелся тонкий спортивный свитер. Когда он вслед за проводником вышел из купе я, недолго думая, надел свой привычный летний костюм, поддев под пиджак вместо свитера рубаху от кальсонной пары — вот совершенно не представляю, зачем бабушка мне её упаковала, летом-то!

Дальше пили чай с припасами — у профессора они были покупными, у меня — домашними. Разговаривали о музыке в целом и об эстраде в частности. Профессор, как оказалось, сам выступал на сцене и имел, по его словам, «определённый успех» с романтическими песнями и романсами, но потом на гастролях сильно простыл, перенёс «на ногах» (а точнее — «на колёсах») довольно жестокую пневмонию и ему стало не хватать дыхания. Пришлось перейти к преподавательской деятельности, музыкальной критике и сочинительству, причём во всех трёх областях был видимый результат.

Профессор требовал петь мои «нескладушки», по нескольку раз, разбирал их, предлагал другие варианты звучания. К двум часам ночи, под четвёртый (или пятый?) чайник, когда мы уже перешли на «дядя Валера» и «Юрка», но при этом всё ещё на «вы», а порой не только обсуждали музыку с песнями, но и спорили, он вспомнил:

— Юра, вы говорили, что есть одна песня полностью. Не жадничайте!

Пришлось петь, причём стыда за «редкостную чушь» я уже не испытывал, начиная с:

— Там где ёж парит

Над густой листвой

Там катались мы

На котах с тобой.

Облысел тот ёж,

Матом кроет мгла,

А любовь, как слон

По кустам прошла…

И заканчивая:

На семи углах

Белок килограмм…

Обернётся вновь

Злая зебра к нам!

Профессор заставил спеть трижды, слушал внимательно, записывал что-то, ставил свои пометки. И потом сказал:

— А вот это интересно. Это почти готовая баллада, в меру романтичная, в меру трагичная. Я уже даже представляю, где и что надо сделать с текстом. Знаешь, Юра… пожалуй, я возьму это в работу, с твоего позволения, разумеется, с указанием тебя в качестве соавтора.

— Да какого соавтора, о чём вы говорите! Во-первых, тут ещё работы непочатый край — текст нормальный, аранжировка, партитура, голоса… Эта «рыба» — это хорошо, если десять процентов от всей работы! А во-вторых, я не собирался ничего такого сочинять, оно само откуда-то пришло.

— Скажете тоже, «само». Вот так вот утром проснулись — и готово, есть песня?

— Не совсем. По кускам как-то в голову приходило, то самое начало, то концовка, но не сразу понял, что это другой куплет, потом середина. Порой две-три старый строки и одна новая после них или перед ними. Две недели меня эта мелодия мучала, пока, наконец, не спел её полностью — только тогда отпустило!

— А говорите — «не сочинял». Типичное описание, надо сказать. Вообще, если произведение решило родится, то мнение того, через кого оно рвётся в мир уже ни песню, или там роман, ни, возможно, даже самого Мироздания уже не интересует.

Профессор глотнул остывшего чаю, поморщился и хотел было очередной раз вызвать проводника, но зацепился взглядом за часы:

— Однако! Скоро уж светать начнёт. Надо бы хоть пару часов поспать, я уже не так молод, чтобы проводить в приятной компании ночь напролёт.

— Что же до десяти процентов, — продолжил он, пока сонный проводник возился с постелями, — вы не правы. Идея готовая, мелодия, в принципе, тоже — только аранжировка и осталась, вы мне даже инструменты почти все рассказали. Идея и новая, незатасканная мелодия — это не десятая часть работы, и даже не треть, а как минимум половина. И вообще — зачем вам пропадать во мхах?

— В каком мху⁈

— Не во мху, во мхах! Ваша Могилёвская хозяйственная — МХА, её так и называют между собой, ваши же студенты — «во мхах». Давайте лучше ко мне, в Могилёвскую Художественную академию имени Тарпанова? Уж на свою-то кафедру я вас возьму вообще без разговоров!

— Увы, семейное дело ни бросить нельзя, ни переложить не на кого.

— Ну, тогда хотя бы пообещайте не бросать сочинительство, хотя бы как досуг! Поверьте, некоторые из ваших заготовок вполне многообещающие. Да и «рыба» у вас получается сама по себе «вкусная». «Мы кудряву шерсть не смогли сберечь» — очень, знаете ли, актуально для многих!

Профессор заразительно засмеялся и провёл руками по своим залысинам.

— А вот пассаж про злую зебру Ольга Николаевна Зеброва, которая у вас «Общую теорию магии» вести будет, не поняла бы. У неё ещё сестра, тоже преподаёт какую-то муть где-то не то в Иркутске, не то в Благовещенске, там где-то. Шуток обе не понимают, в принципе.

Легли мы спать в итоге в начале четвёртого, уже в семь проводник поднял нас обоих, правда, предупредил, что поезд опаздывает минут на пятнадцать-двадцать. И снилась мне в эти четыре часа такая отборная чушь… Например, приснилась зебра в очках и с указкой, прилепленной к копыту, обернулась ко мне через плечо и с досадой произнесла мужским голосом:

— Какая гадость эта ваша заливная рыба!

Потом переложила голову на другое плечо и уже другим голосом добавила:

— Рысюхин, ты мне не шути, не шути, а то дошутисси! Ой, дошутисси! И сгинешь во мхах! Мха-ха-ха-ха-хах!!!

Зебра вытянула морду вперёд, начала быстро-быстро крутить хвостом, как вентилятором, поджала ноги и улетела в небо с криком:

— Ииги-иги-ро-ни-мооооо!!!

Рядом появился крупный, ростом мне по пояс, суслик и, глядя вслед зебре уверенным тоном заявил:

— На Байкал полетела. За омулем, для сестры.

После чего обернулся ко мне и назидательным тоном сказал:

— Омуль — это рыба такая. Ры-ба. — Затем вздохнул и добавил: — Я такое не ем. Мне это не-вку-сно.

И исчез.

Причём это ещё не самый большой бред из снившегося, просто наиболее запомнившийся.

В общем, проснулся я разбитым и с совершенно ничего не соображающей головой, но умывание холодной водой, лёгкая разминка в тамбуре и горячий чай позволили привести себя в относительный порядок. Профессор Лебединский (почему-то подсознание уверяло, что он должен говорить хриплым рычащим голосом) выглядел не в пример бодрее. Он ещё раз уверил, что доведёт до готовности мою «рыбу» и обязательно укажет меня в титрах, опять пытался уговорить меня поступать к нему во МХАТ и в завершение выдал визитку, с наказом «если что — то сразу же звонить». Я взамен давать буклет своего производства почему-то постеснялся.

Проводник ещё до полной остановки поезда открыл верхнюю половину двери и каким-то особым жестом подозвал сразу четверых носильщиков — в Могилёве из нашего вагона выходили не только мы с профессором. Попутчик, перед выходом из купе положил на столик трёхрублёвую купюру, придавив её пустым стаканом в подстаканнике — явно на чай. А вот я не подумал заранее, хоть загоняли мы ночью проводника здорово. Лезть в бумажник, упакованный в недрах портфеля, не хотелось, в карманах же должна быть только мелочь на извозчика. Но и уходить просто так казалось неправильным. К счастью, рука нащупала в кармане серебряный рубль, доставшийся мне с прочей сдачей при покупке газет — его я и оставил на столике, чтобы не чувствовать себя последним жлобом.

На перроне мы расстались с профессором: его ждал личный выезд и дорога на северо-восток города, мне же ещё предстояло ещё найти извозчика для поездки на юго-запад, в Буйничи.

Но искать не пришлось. Носильщик, дождавшись, пока я распрощаюсь с профессором, спросил:

— Вам куда дальше, вашбродь? — а узнав место назначения, вышел к краю улицы, заливисто свистнул и тоже показал над головой какую-то распальцовку, после чего к нам тут же подкатил лихач. Так что спустя час с небольшим я, став на два рубля с полтиной беднее (обдираловка, конечно, а куда деваться⁈) стоял возле входа на огороженный участок гостиницы для поступающих и думал, как дотащить все вещи до стойки регистратора, не растеряв ни их, ни достоинство.

Глава 3

Стоя у ворот, я сразу обратил внимание на нескольких сверстников и сверстниц, в сопровождении старших родственников волокущих чемоданы ко входу. Вряд ли все они простолюдины с проснувшимся даром, тем более, что блеск перстней у некоторых виден и отсюда, стало быть, на территории академии таскать свои вещи дворянам не зазорно. Ну, и ладно. Разве что три единицы груза в двух руках плохо помещаются — надо будет учесть, когда в конце месяца приеду заселяться для учёбы.

Я пристроился за парой будущих студенток — не то сестёр, не то подруг. Шли они слишком медленно, как с моей привычной скоростью сравнивать, но обгонять их никакого желания не было. Нет, поймите меня правильно — я молодой парень, впереди красивые, во всяком случае — с этого ракурса, девчонки, могу я хоть полюбоваться⁈ Мог и любуюсь, ещё бы груз как-то сделать чуть удобнее. Нужно было не баул «потерять», а этот вот мягкий чемодан, который бабушка решила назвать сумкой, только вещи переложить.

Вообще-то вопрос с девушками он такой, сложный, хоть и интересный. В гимназии что-то затевать — ни-ни, только «чисто эстетическое удовольствие» по выражению моего приятеля Сашки Поползнева. Нет, конечно, были и такие одноклассницы, что не против более близкого знакомства, но дело портил один существенный недостаток: они все очень хотели замуж. Наши же кумушки не упустили бы возможности распустить сплетни и раздуть до масштабов пожара любой намёк и любую искорку — вон, как про меня и Розу Брусникину наговорили, хотя мы ни сном, ни духом вообще.

В «весёлые дома» или к не менее «весёлым вдовушкам» гимназистам заход был категорически запрещён. Более того, даже по улице мимо пройти могло вызвать вопросы на тему: «А что гимназист делал в этом месте, да ещё и в вечернее время»? Так что предпочитали порой крюк сделать, но обойти «опасный район». Не успел закончить гимназию — начался траур по отцу. Да, я действительно горюю по нему, пусть стараниями Рысюхи, спасибо ей, боль ощущается как старая, уже пережитая, но она есть. Но — ни в каких увеселительных мероприятиях я не участвую (и не надо), даже на выпускной вечер в гимназию не явился. И походы к девочкам — тоже под строгим запретом. Нет, если бы у меня была официальная невеста (тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не накаркать), то отношения с ней прерывать никто бы не потребовал, но… Может, в Академии что-то сладится?

За размышлениями о девушках в целом и любованием двумя конкретными дошёл до стойки регистратора. Оказывается, мест уже не хватает, отдельные номера ещё не закончились, но каждая кровать на счету и снять одному двухместную комнату нельзя, только с подселением. Пришлось соглашаться жить с соседом — с другой стороны, в общежитии будет так же, можно считать это тренировкой. Заодно узнал, где и кому можно сдать костюм для приведения его в порядок.

Соседа по комнате на месте не оказалось. Оно и не удивительно — сам не собираюсь сидеть взаперти, тем более что дел много. Быстро разобрал вещи: чемодан — под кровать, сумку — на кровать, костюм в одну руку, саквояж — с другую и тоже убежал.

Выяснилось, что на услуги по приведению в подобающий вид одежды тоже спрос ажиотажный, но полтинник сверх обычной ставки позволил найти местечко в очереди. Думаю, если бы дал рубль, то забрать можно было бы уже сегодня вечером, край — завтра с утра, а не после обеда. Так или иначе, в гостинице пока что ничего больше не держит. Десять утра, ну, пара минут сверх того. Что мне нужно сделать сегодня?

Зайти в академию, уточнить время, место и порядок проведения церемонии зачисления, что иметь при себе, чего не иметь и так далее. Съездить в город, в местное управление Корпуса — по давешней договорённости, надо отметиться у Мурлыкина. Оно бы лучше, конечно, дождаться зачисления и заехать по дороге домой, но кто его знает, сколько у меня будет времени перед поездом и будет ли он сам на месте? Кстати, насчёт поезда — голова утром у меня явно не работала, как надо, не зашёл в кассу, даже с расписанием не ознакомился. Так что ещё одно дело в центре. Там же где-то надо будет найти место и пообедать.

В академии немного задержался — чуть было не забыл досдать документы — из гимназии табель, характеристики и прочее, чего в прошлый приезд на руках не было, потому как ещё не выдавалось, хоть я экзамены все и сдал досрочно. Пока узнал, что именно и кому сдавать, пока нашёл принимающих, пока сдал — полчаса как не бывало.

Перехватить пролётку, на которой приехал очередной поступающий с родственниками, труда не составило, сегодня здесь возчиков было больше, чем желающих уехать. Проблемой оказалось то, что я не знал адреса управления, пришлось пока ограничится простым «в город». Я, видимо, так до конца ещё и не проснулся, или беготня по кабинетам так меня пришибла, но минут двадцать, не меньше, сидел и гадал, где и как узнать адрес жандармерии, пока не понял, что я веду себя как дурак. У меня же перед носом извозчик, который просто обязан знать город!

— Любезный, вы случайно не знаете, где у вас в городе губернское управление отдельного корпуса жандармов расположено?

Возчик вздрогнул и как-то затвердел спиной.

— А вам туда зачем, вашбродь⁈

— Встреча у меня там рядом назначена.

— Аааа… Да, знаю, конечно! Вас там куда?

— Давай к главному входу, там разберусь.

Лихач выдохнул и успокоился, но время от времени всё-таки косился в мою сторону, а когда доехали назвал сумму меньше ранее запрошенной и мгновенно скрылся. Странный какой-то.

Внутри здания я подошёл к дежурному. Предъявив документы, включая удостоверение внештатника, спросил, где найти четвёртое отделение и конкретно старшего следователя Мурлыкина, Василия Васильевича. Тот внимательно проверил все бумаги, вписал меня в журнал посетителей, где пришлось расписаться, после чего рассказал куда пройти, где повернуть и как потом через внутренний дворик добраться до того крыла, где размещались коллеги Мурлыкина и он сам. Прошёл, повернул, вышел, даже нигде не заблудился. Но следователя на месте не оказалось: очередной дежурный, на входе уже в это здание, позвонил куда-то по телефону, с кем-то там поговорил и заявил:

— Оне вышедши, и когда вернутся не сказамши. Что-то передать их благородию?

— Передай, что заходил Рысюхин из Смолевичей по ранее оговорённому делу. Зайду снова часа через полтора-два.

Назад шёл другим путём: стоило только нырнуть в арку, чтобы попасть на тихую узкую улочку, по которой вышел на более оживлённую. Там поймал очередного лихача и попросил отвезти к вокзалу. Тот покосился странно, но повёз. Катал минут пятнадцать, пока высадил около уже знакомого здания. Когда он отъехал, я обернулся и над крышами домов буквально в полутора-двух сотнях метров увидел приметную башенку на том доме, около которого садился в коляску! Вот же прохиндей — увидел приезжего и решил на мне заработать. В расписании нашёл ещё один странный поезд, Могилёв — Рига, через Минск и Вильню. Немного смущало то, что в Минск он приходил за сорок минут до отправки последнего поезда на Смолевичи, если будет опоздание — придётся ночевать где-то в Минске или пытаться выдумать ещё что-то. Отправление в восемь утра, выехать из гостиницы придётся не позже половины седьмого — рановато, опять не высплюсь, но, может, в поезде удастся подремать?

Купив билет, решил пообедать в вокзальном ресторане, чтобы не бегать по городу в поисках источника пропитания. Ну, что сказать? Очень похоже на столовку в нашей гимназии, только ещё менее вкусно, как мне показалось, и при этом вдвое дороже, чем в минской ресторации, где обычно кормятся жандармы. Фу, короче, явно рассчитано на проезжих, которые поедят и уедут.

После обеда я немного передохнул на лавочке и сделал то, что давно хотел, но в пролётках было неудобно, в гостинице не подумал, а в жандармерии счёл неуместным. А именно: вынул из саквояжа свой револьвер с кобурой и пристроил его на бедро. Портфель разом стал как минимум вдвое легче и намного худее, так носить гораздо удобнее, без сомнений. Сойдёт за признак статуса, вместо клинка.

Обратно в жандармерию решил пройти пешком: и прогуляться, и начать изучение города. Свернул от вокзала направо и стал исследовать все проходы, ведущие в нужную сторону. Дважды заходил в глухие дворы, не имеющие иного выхода, один раз забрёл в тупик, воняющий собачьими испражнениями, откуда поспешил уйти как можно быстрее. С четвёртой попытки, наконец, вышел на параллельную улицу — ту, где ловил лихача для поездки на вокзал. А на подходе к нужному дому встретил Мурлыкина.

— Василий Васильевич, здравствуйте!

— О, Рысюхин! Добрый день! Вы здесь проездом, или как?

— Приехал поступать в хозакадемию, документы все там, зачисление послезавтра, пятого. Приехал сегодня, забросил вещи в гостиницу и решил к вам заехать, как договаривались.

— Сразу к нам? Похвально.

— Да ладно… Всё равно делать нечего: номер снял, документы сдал, костюм в чистку отдал. Города не знаю, знакомых, кроме вас, нет…

— Да уж, разные причины прийти к следователю слышал, но чтобы со скуки — первый раз! Ладно, не обижайся, помню, что договаривались. Шучу я так.

Что-то он расшутился — раньше такого за ним не замечал, наоборот, он Евгения Мироновича одёргивал, если тот излишне увлекался. Видимо, настроение у него хорошее, даже очень. За разговором дошли до входа в здание. Дежурный покосился на кобуру с револьвером, но сдавать оружие не потребовал — хватило присутствия сопровождающего и наличия у меня какого-никакого, а удостоверения сотрудника.

В кабинете Мурлыкин пригласил «располагаться», сам же зашёл за стол и вытащил из открытого большим ключом шкафа несколько укладок с документами.

— Минские коллеги прислали мне ваши документы. Кстати говоря, очень хвалят, с упором на аналитические способности. И последнее большое дело, что с вашей подачи закрутилось, тому доказательством. Кстати, за подсказку с солью и керосином отдельное спасибо. Правда, вы ещё спички упустили из списка «чувствительных» товаров. Но и так неплохо вышло, можно даже сказать, хорошо получилось.

Мурлыкин довольно зажмурился, став на какое-то мгновение до невозможности похожим на кота, настолько, что даже мелькнула шальная идея почесать за ушком. Но он сразу же открыл глаза, встрепенулся и наваждение мигом исчезло, как не бывало.

— Основные итоги будут подводиться ближе к концу месяца, но предварительные уже есть, и, могу сказать, они приятные, в том числе и для вас, разумеется. Нет, просто замечательно всё, благодаря вам вышло! Побегать, конечно, пришлось, но основная суета досталась СИБовцам, главные шишки — МВД, поскольку проспали полностью. А мы и выявили, и доложили, и участие приняли, со всех сторон красавцы.

Василий Васильевич хлопнул ладонями по столу и подытожил:

— Ладно, хватит мечтать и делить тот макр, что ещё по изнанке бегает. Вы, конечно, молодец, и высшие баллы по логике, математике и натурфилософии доказательством, что это не какое-то случайное, разовое озарение. Но давайте к делу. Сейчас давайте я вас познакомлю с руководителем и сотрудниками местной лаборатории, а пятого, после зачисления, к вам начальник службы безопасности академии или сам подойдёт, или вызовет невзначай через кого-то из сотрудников, для знакомства.

— Вы так всё планируете… А если я не поступлю?

— С чего бы? Успеваемость на уровне, даже выше требований. Характеристики хорошие. Ну, и мы заинтересованы в некоторой степени. Так что если ничего катастрофического или сверхъестественного не произойдёт, то переживать не о чем. Так, «дяди» уже все должны с обеда вернуться и даже послеобеденного чаю напились, пойдём.

Если минская лаборатория, при всём налёте лёгкого раздолбайства сотрудников, стараниями Пруссакова всё же выглядела как солидное казённое учреждение, то могилёвская обладала каким-то уютом, что ли? Заведовал лабораторией относительно молодой начальник, чуть старше тридцати, которого представили мне как Пескарского Сергея Михайловича. Выпроводив Мурлыкина (тут оба заведующих были на редкость похожи) он начал знакомство с коллективом и лабораторией:

— Коллектив у нас молодой, старшему, его сейчас нет на месте, в отпуске — тридцать четыре года, младшему, не считая вас — двадцать пять, остальным двадцать восемь — тридцать. То есть, все почти одногодки, все выпускники двух ВУЗов, все нетитулованные дворяне — поэтому обстановка у нас тут простая и своеобразная. Ещё нюанс: у нас тут четыре Сергея, пять Геннадиев и три, то есть — четыре, Светланы. Так вот совпало. По имени друг к другу обращаться — запутаешься, по фамилии — слишком официально, поэтому в ходу всякого рода прозвища. Поначалу непривычно и, возможно, даже шокировать может, но потом, наоборот, почти семейная обстановка получается. Может, поэтому, а может ещё из-за чего, никто уж не помнит, все называют друг друга, да и себя в третьем лице «дядями».

Как бы в подтверждение этому из-за приоткрытой двери раздалось раздосадованное:

— Дядя Гена, дядя Гена! Сундук ты с клопами, дядя Гена, а не химик-эксперт! Пробирки мыть надо, тщательно мыть, а не вот это вот всё! Ладно, образец ещё есть, повторим…

Заведующий аккуратно прикрыл дверь и повёл дальше:

— А вот тут у нас самое светлое помещение в городе!

Комната оказалась вотчиной трёх Светлан, из которых на месте была только одна, и тем источником, из которого по лаборатории расползались уют, зелень и всякие украшательства.

Я задал очень важный для меня вопрос:

— Скажите, насчёт оформления бумаг. В Минске есть специалист с помощниками, которому можно поручить за долю от стоимости экспертизы. А у вас с этим как? Просто я не понимаю, как можно выучить все эти правила и не свихнуться!

— У нас для этого есть Светлана Мефодьевна. Она числится у нас на полставки, вторые полставки у неё в бухгалтерии, там и размещается в отдельной комнатке. Дама монументальная во всех смыслах, с ней знакомиться надо отдельно. Зато и спорить с ней никто не рискует, не говоря уж о том, чтобы её документы на доработку возвращать.

После обхода Пескарский отвёл в «главное помещение лаборатории» — выделенную небольшую не то кухню, не то гостиную, с большим чайником, запасом чая нескольких видов, сахара, печенья и прочего. Сотрудники закупали это частично вскладчину, частично за счёт «представительских расходов», выделяемых на лабораторию. Нас там уже ждали все имеющиеся на месте сотрудники числом шесть человек.

— Так, предлагаю чуть-чуть отметить появление у нас нового человека, хоть и не Сергея, и даже не Геннадия! — это Пескарский. — Кто чем хочет, хоть даже чаем! А у меня есть коньячок, подарили на днях…

Сергей Михайлович вынул из одного шкафчика красивую плоскую бутылку и шесть разнокалиберных рюмок. Одновременно кто-то начал резать ранние яблоки, кто-то ломал шоколадку — все оказались при деле, кроме меня.

— Извините, мне так неловко… Я не думал ни о чём таком, не приготовился, с собой ничего нет… Может, я сбегаю куда-нибудь?

— Успокойтесь, ещё набегаетесь, как младший. Мы и не предупреждали, со своей стороны. Приедете в сентябре на постоянной основе — проставитесь, если так хотите.

В этот момент Заведующий вскрыл бутылку и стал разливать по рюмкам светло-коричневую жидкость. Я посмотрел на неё и не смог сдержаться:

— Извините, Сергей Михайлович, но вас, похоже, обманули. Это не коньяк.

— Ну, бренди, какая разница⁈

— И не бренди тоже, — я вздохнул. — Это, как-никак, моя работа, химанализ подобных образцов делать, плюс семейное дело. Это — самоделка. Самогон, но хороший, очищенный, как для себя сделанный, настояли на дубовых опилках для вкуса и луковой шелухе для цвета. Никакой отравы в составе нет, если спирт не считать, но при этом явная подделка, и довольно грубая: самогонка даже не ягодная, не говоря уж о том, чтобы виноградная.

— И что, вот так вот, на глаз⁈ — судя по голосу это тот же самый Гена, который именовал себя «сундук с клопами».

— Почти. Родовая способность, плюс ещё кое-что. Ну, и родовая же тайна, извините. Господину Пескарскому я расскажу то, что нужно для нормальной работы… — я виновато развёл руками.

— Никаких «господин Пескарский» чтобы я здесь, по крайней мере — без посторонних если, не слышал. Можно «Михалыч», можно «дядя Серёжа», как мои оболтусы меня за глаза называют — они сами расскажут. Нет, я-то знаю, но это как-то совсем уж дико будет!

Сергей Михайлович с сомнением понюхал рюмку:

— Говоришь, безопасно?

— Вполне, дубильных веществ и прочих примесей от описок и лука немного, ядовитых нет, основа — для самогонки вполне приличная. Крепость где-то сорок два — сорок пять.

— А что насчёт семейного дела?

Я достал из саквояжа несколько буклетов:

— Вот, через три года двести лет предприятию. Это официально, с момента получения лицензии и начала легальной работы.

Листовки пошли по рукам и вызвали искренний интерес. А затем началось «приветствие нового коллеги», которое затянулось часа на полтора, в конце которых я на самом деле начал чувствовать себя своим и даже не дёргался, услышав в свой адрес «дядя Юра».

Во время посиделок я улучил момент и рассказал Пескарскому о своих возможностях и ограничениях. В ответ он попросил завтра подъехать по возможности в первой половине дня, сказал, что есть для меня работа — планировал Гену «Сундука» нагрузить, но у того и так две экспертизы висят, с которыми он проводится дней пять.

В общем, в начале пятого я ловил извозчика для поездки в Буйничи будучи уже почти полноправным сотрудником Могилёвской лаборатории, разве что удостоверение менять не стали — сказали, что буду числиться тут «прикомандированным» из Минска.

Глава 4

Вечером я увидел своего соседа по комнате, но познакомиться с ним не удалось. Этот кадр вошёл в комнату без четверти десять вечера, ровно, как по рельсам, прошёл к кровати и также ровно рухнул на неё, животом вниз. И уснул, как бы ещё не в полёте. Запах не вызывал сомнений в причинах такого поведения: парень явно вырвался из-под надзора родителей и пустился во все тяжкие, считая, что надзор академии ещё не наступил. Для борьбы с перегаром можно и нужно открыть окошко, главное, чтобы он ночью не начал «раскрывать свой внутренний мир», особенно прямо в комнате. Или чтобы его через несколько часов не потянуло на подвиги, приключения и продолжение банкета — в любых сочетаниях.

Утром проснулся без четверти восемь. Тело рядом лежало на том же месте в той же позе и издавало храп, не позволяющий усомниться в том, что оно живо. Ну и ладно. Сходил в душ, быстро оделся, надеясь, что костюм не пропахнется тем, что было вчера выпито соседом и выскочил за дверь. Задержался только для того, чтобы вытащить уложенную в чемодан среди белья «на всякий случай» бутылку брусничной настойки. Решил таким образом пополнить растраченные вчера запасы на кухне лаборатории. Ещё кружку купить себе где-то. И ложечку чайную. И… понятно, перед лабораторией нужно по магазинам ехать.

Позавтракал в столовке на первом этаже гостиницы, над входом в которую для конспирации было написано «Ресторан». Цены тоже были конспиративные — ресторанные, а вот меню и вкус… Лучше, чем на могилёвском вокзале, то есть — примерно на уровне кормёжки в гимназии. Собственно, ужинал вчера здесь же, точнее — пил чай с выпечкой, но эти два блюда местным работникам кухни испортить не удалось, было действительно вкусно, так что я рассчитывал на хороший завтрак, но «не срослось».

Утренний поток абитуриентов, заезжающих в последний день, уже начался, поэтому с транспортом до города проблем не возникло. И возчика местом назначения пугать не стал: просто попросил отвезти туда, где можно купить всё по списку недорого. Как итог, в десять утра я зашёл в помещение лаборатории с посудой, чаем, печеньем кульком колотого сахара. При помощи одной из двух отсутствовавших вчера Свет, которая совершенно искренне выдохнула: «Слава богам, не Гена!» — я разложил всё, кроме настойки. Бутылку решил отдать Пескарскому, пусть сам определяет её судьбу.

Экспертиза была рутинной. Нужно было установить подлинность нескольких образцов спиртного, вопрос стоял по сути так: «Контрафакт или контрабанда». Вся процедура заняла от силы полчаса. Потом мы с «Премудрым Пескарём» ещё почти час составляли черновик отчёта, который затем понесли к «монументальной женщине» для приведения в соответствие с эстетическими предпочтениями неведомых бюрократов.

Светлана Мефодьевна Зубрицкая явно имела своим тотемом Зубра. Вот просто сомнений никаких не возникало, в принципе. Она похвалила мой почерк, немного поругала моего начальника за то, что он что-то там задерживает и величественно повелела приходить через два дня. Я хотел было возразить, что через два дня я должен быть уже в поезде, но Сергей Михайлович вытащил меня в коридор, делая попутно страшные глаза.

— Пришлю Гену к поезду, там поставите свою печать. Соответствующие документы Зубрицкая уже приучена делать первыми.

— Да, не женщина — мечта поэта! Прямо стихи наружу рвутся:

Есть женщины в русских селеньях,

Их бабами нежно зовут.

Слона на скаку остановят

И хобот ему оторвут!

Пескарский захохотал в голос и тут же об этом пожалел, поскольку дверь распахнулась, и та самая мечта поэта грозно вопросила:

— Над чем ржём, мальчики? Или над кем?

— Анекдот рассказал, только он… сомнительный.

— Пошлый, что ли?

— Нет, просто, такой… — я замялся, пытаясь одновременно и вспомнить какой-то «скользкий» анекдот и придумать ему эпитет.

— Рассказывай.

Это был приказ, способный стронуть с места эскадрон мамонтовой кавалерии. Я судорожно вздохнул и выдал очередную дичь, которая пришла в голову, ещё когда я первый раз ехал с вокзала в Буйничи.

— Речной трамвайчик, попал в плохую погоду, пассажиров начало укачивать. Но все держались, кроме одного. Стюард дал ему плотный бумажный пакет, чтобы «травить» туда, сам сразу побежал за лекарством от укачивания. Приходит — всех в салоне тошнит, только тот первый сидит довольный. Стюард спрашивает: «Что тут случилось⁈». А пассажир и говорит: «У меня в пакете место кончилось, а тошнить не переставало. Вот я и отхлебнул».

Пару секунд напряжённой тишины, после которых Мефодьевна расхохоталась гулким басом, хлопнула меня по плечу и сказала:

— Сработаемся.

После чего ушла к себе, всё ещё похохатывая. А вот Сергей Михайлович смеяться перестал и стоял со слегка бледным видом. Когда мы подходили к лаборатории, и начальник уже обрёл нормальный цвет лица, он спросил:

— Вот откуда вы взяли ЭТО и, главное, зачем рассказали? А если бы Света обиделась⁈

— Не поверите — с перепугу. Сам не знаю, откуда эта чушь в голову пришла, просто пытался вспомнить что-то сомнительное, но не пошлое, ну и…

— Насчёт испуга — верю сразу и без сомнений. Но, прошу — нашим Светам это не рассказывай. Иначе понадобятся пакетики, а у тебя появятся недоброжелатели.

— И в мыслях не было! Разве что Гене «Сундуку» про внимательность и брезгливость…

— Не хочу знать. Ему можешь рассказать, его не жалко, мне — не нужно.

Время перевалило за полдень, я был уже не против узнать, куда «дяди» ходят обедать, но спрашивать об этом у начальника не счёл удачным и своевременным вариантом. Но и ехать в гостиницу — не вариант: больше часа на дорогу, потом среднего качества кормёжка по ресторанной цене, да ещё в настоящей толпе. И, самое главное — что там делать после обеда? То-то и оно, что нечего, а Могилёв, как я выяснил, по численности населения не сильно уступает Минску, если уступает вообще, считают разные люди по-разному, должно быть много всего интересного. Река, опять же…

Самое обидное, что из майской поездки я про город не помню вообще ничего, всё стёрлось, кроме пары-тройки деталей. Помню, как выменивал копчёного судака на пиво, помню, как мы его ели. А вот где был этот обмен, где располагалась и как называлась гостиница — не помню, только интерьер номера. Даже в тех же Буйничах — помню, как обедали с паном Нутричиевским, а где мы это делали — как отрезало. Бесит неимоверно.

За размышлениями забрёл на кухню. Чаю, что ли, попить пока что? Колебания прервала одна из сотрудниц, которая пробегала мимо по каким-то своим делам, на этот раз — Света (это я шучу так).

— Юра, не перебивайте аппетит! Через пол часа на обед все пойдём.

Какие бы задачи ни стояли перед ней минуту назад, перед женским любопытством они не устояли. Светлана Васильевна решительно свернула в дверной проём, уселась напротив меня и, нарушая собственный совет, захрустела какой-то печенюшкой. И начала форменный допрос, куда там жандармам! Ей интересно было всё — и кто я, и откуда, и куда… Спасало только то, что нередко она, задав вопрос, тут же сама начинала рассказывать что-то своё, зачастую очень слабо связанное с темой вопроса. Это давало возможность подумать над ответом, а порой и увильнуть от него, если выразить заинтересованность и задать пару наводящих вопросов, или скорее — уводящих, от исходной темы.

Прервал допрос один из сотрудников, которого не было вчера во время знакомства — не то Сергей, не то Гена (да я просто титан юмора). Он заглянул на кухню и спросил:

— А что это вы тут сидите? Наши уже все собрались!

Потом он ехидно усмехнулся и добавил:

— Или это такой план был? А я не вовремя? — после чего с привычной ловкостью увернулся от брошенного женской рукой кольца для салфеток и, радостно смеясь, убежал по направлению к выходу.

— Вот свинтус! Ладно, пойдём, пока этот оболтус там не наболтал не пойми чего. — Светлана вскочила со своего места, я даже дёрнуться не успел, чтобы стул отодвинуть. А она заочно представила убежавшего: — Это был Гена «Зубы», потому что постоянно их сушит. И когда-нибудь по ним получит! Зубоскал губернского разлива…

Эксперты обедали в довольно специфичном заведении. Здесь подавали только выпечку и напитки к ней, от чая до сбитня и от молока до компота. Правда, выпечка была самая разная, помимо сладкой сдобы — пироги закрытые и открытые, большие и маленькие, смажанки и прочее в том духе. Да, ещё можно было заказать бульон в чашке, куриный или рыбный. Под жареный пирожок с луком и яйцом — вообще замечательно получилось. Но если питаться тут каждый день — или растолстеешь, или язву заработаешь.

За едой все непринуждённо общались, при этом полностью исключив все темы, связанные с работой. Ну и естественно, одной из популярных тем для обсуждения оказался я. Причём Света щедро делилась полученными от меня перед обедом сведениями, обильно разбавляя их своими фантазиями и предположениями. На мои попытки возмутиться и поправить сосед по столу придержал меня за локоть и тихонько сказал на ухо:

— Не обращай внимания, Зайка у нас большая любительница «художественной доработки» полученных сведений, никто сказанное ею всерьёз не воспринимает. Зато документы и справки составляет — можно не проверять, каждая запятая, каждая закорючка строго на своём месте, как в исходном документе, даже если стоит не по правилам.

После обеда я распрощался с коллегами и отправился гулять по городу. Магазины, расположение которых вывалили женщины, едва узнав о моих планах, меня не интересовали. Зашёл только в оружейный — приценился к макрам и убедился ещё раз, что надо закупаться у Пырейниковых при каждом удобном случае. Шутка ли — разница больше, чем в полтора раза! Если в копейках считать, то может показаться, что разница не велика, а вот в разах — сразу все заблуждения исчезают.

Ходить по улицам быстро надоело — жарко. Осторожно спустился к реке, но, вопреки опасениям, запах от неё шёл обычный, речной — не то стоки сливали ниже по течению, не то они растворялись в более полноводной реке. Немного посидел на лавочке, глядя на воду и на деловито пыхтящие буксиры. Только над некоторыми поднимался дым, выдавая топку на твёрдом топливе, интересно, на чём работают остальные? На магии, на новых двигателях на жидком топливе, или ещё на чём-то? Представилась карикатурная картинка: кораблик, на нём огромное беличье колесо с парой сотен белок внутри и два присоединённых к нему гребных колеса по бокам. Похихикал про себя и решил двигать вниз по течению, пока не надоест. К сожалению, просто идти вдоль реки не получалось: улицы норовили отвернуть от берега, к воде то и дело выходили то какие-то сараи, то чьи-то заборы.

Проголодавшись, полез в саквояж, где лежала кое-какая выпечка, что я взял на вынос. Выбор пал на беляши. Конечно, есть на ходу, в общественном месте — это такой жуткий моветон, что бабушка бы от возмущения заикаться начала. Но, во-первых, меня тут никто не знает, а самое главное — никто не видит, улицы на удивление безлюдные в это время суток. А, нет — кое-кто всё же увидел. Пришлось переводить свидетеля в разряд подельников: поделился начинкой от беляша с вылезшим из зарослей крапивы пронзительно-рыжим лохматым котёнком. Он шёл, важный, как городской глава, высоко поднимая толстые короткие лапки. Зверь не выглядел худым или очень уж грязным, значит, хозяева у него есть, просто пушистый вышел погулять.

Посидел на подвернувшейся лавочке, немного поиграл с котёнком. Тот, расправившись с угощением, потёрся о ногу с урчанием, выпрашивая добавку, но как только убедился, что больше еды не будет — тут же утратил ко мне всякий интерес и шмыгнул обратно в крапиву — явно у него там лаз во двор. Эх, хорошо всё-таки, когда никуда не торопишься, никому ничего не должен и можешь позволить себе вот так посидеть на лавочке, погреться на солнышке…

Таким образом я добрёл-догулял до речного вокзала. Надо признаться, что прогулка мне давно уже надоела, но на тех улочках, по которым шёл, не было не только прохожих, но и извозчиков тоже, что логично: им там нечего делать. В порту запахи стояли далеко не благостные, временами прилично попахивало, но зато было оживлённо. В том числе и пара наёмных пролёток нашлась.

В гостинице я забрал приведённый в порядок парадный костюм на завтра, пристрастно проверил и его, и шёлковую сорочку, но не нашёл, к чему придраться. Правда, думаю, будь на моём месте бабуля — она бы из принципа нашла, по какому поводу проявить недовольство.

Соседа по комнате привычно не было на месте. Надеюсь, он не собирается сегодня заявиться как вчера: в такое же время и в таком же состоянии? Иначе страшно представить, как он пойдёт на церемонию. От скуки почистил и заново смазал свой револьвер: пусть и не стрелял из него в последние дни, но возня с оружейным железом меня умиротворяет. Вспомнился встреченный сегодня мелкий рыжий котёнок, и сам не заметил, как начал напевать себе под нос очередную навязчивую мелодию, пока без слов, только общее настроение чувствовал, что она про кошек и людей.

Промелькнуло мимолётное сожаление, что не владею музыкальной грамотой, чтобы записать эту странную рваную мелодию. Всё моё образование в этой области ограничивалось заучиванием дюжины гитарных аккордов и рифов, правда, играть я толком так и не научился: бабуля прервала процесс, назвав это «цыганщиной» и недостойным приличного человека занятием. Мол, вот если бы научился играть на рояле… Упоминания о том, что даже офицеры не чураются на званых вечерах петь романсы под собственный аккомпанемент ни к чему не привели — похоже, у бабушки был какой-то свой пунктик против гитар. Ну, а в этой мелодии я гитару не слышал — труба, или парочка, банджо или мандолина, вроде бы барабаны…

Закончив возню с оружием, я полистал купленные в городе местные газеты. Но не нашёл в них ничего, что зацепило бы или привлекло особое внимание, разве что огромное количество объявлений о сдаче дешёвого жилья. Подумав, пришёл к выводу, что это начинается охота на студентов, которые собираются или жить вне изнанки или иметь в городе не контролируемое администрацией учебного заведения место для романтических встреч или просто посиделок.

Часам к восьми вечера объявился сосед: почти трезвый, хоть и помятый со вчерашнего и с идеально выглаженным костюмом в чехле, на котором болталась бирка какого-то ателье. Он окинул меня нечитаемым взглядом и буркнул:

— О, сосед, что ли? Ты вроде нормальный, повезло. Спасибо, что не «сдал» вчера.

— Да ладно. Пришёл, дошёл, упал — никому не мешал, зачем кому-то «сдавать»? Минской губернии шляхтич, Рысюхин, Юрий Викентьевич. Поступаю на бродильные производства.

— Баронет[1] Вязовский, Герман Николаевич. Гомельская губерния. На управление предприятием.

Идею выпить горячего чая Герман поддержал, а вот на выпечку только покосился неприязненно, однако после третьего стакана передумал и утащил две ватрушки, отдарившись полукольцом домашней, высушенной до звона, колбасы. Он оказался вполне нормальным парнем, а вчерашнее состояние объяснялось тем, что у него здесь на третьем курсе учится старший брат, который невесть зачем сидел в академии во время каникул и устроил младшему «курс молодого студента», ознакомив за сутки со всеми злачными местами городка и окрестностей.

Перекусив в номере, что с учётом знакомства заняло больше часа, мы с соседом по очереди умылись и легли спать пораньше. Утром встали, не торопясь собрались, опять же, без каких-либо споров или неловкости, нарядились и выдвинулись заранее к плацу Академии. Правда, Герман почти сразу же убежал к каким-то своим приятелям, и к воротам я подходил один, а вот там тоже увидел знакомого.

— Пан Януш, доброе утро! Я Рысюхин, мы с папой к вам в мае…

Нутричиевский обернулся ко мне и окрысился, иначе не скажешь, злобно прошипев:

— А ты-то зачем припёрся, слабосилок? Нахрен ты тут нужен? Вали назад в свои Дёгтевичи, или как там твоя дыра называется, и не позорься, немочь!

[1] В данном случае — «титул вежливости», сын барона.

Глава 5

Я был, мягко говоря, ошеломлён и обескуражен — так, вроде, моё состояние на литературном языке называется. А бывший ранее столь любезным Нутричиевский продолжал источать яд:

— Что, слишком тупые у себя там, чтобы даже условия приёма узнать? Узнаю провинциальную шляхту, гонору много, а ни ума, ни денег нет! Что стоишь, чучело? Домой вали!

— Но вы же деньги взяли, и…

Он подскочил ко мне и, встав на цыпочки, зашипел в лицо:

— Заткнись, щенок! Только вякни про деньги — я на тебя в суд подам, за клевету! И выиграю, не первый раз!

Потом отскочил обратно и продолжил с обычной громкостью:

— Да, обещал, что документы примут. Подговорил знакомого, подшутить над деревенщиной, не спрашивать про уровень дара и не говорить, что нужно иметь минимум тройку в потенциале, чтобы здесь учиться. Минимум, ты понял, ущербный? Так что разворачивайся, и катись в свои Скипидаровичи, или как там, за кабанами лесными навоз собирать! Не позорься тут!

Нутричиевский явно получал какое-то своё удовольствие, аж глазёнки заблестели.

— Хотя, если хочешь тупость свою на всеобщее обозрение выставить — давай, иди, покажи себя, чучело лесное!

Януш удалился куда-то вглубь территории, довольно насвистывая под нос, а я стоял около ворот, как помоями облитый и не мог понять, что со мной вообще происходит и что дальше делать. Смутно видел, как мимо идёт всё возрастающий поток поступающих. Кто-то просто обходил меня, кто-то что-то говорил, некоторые даже пытались толкнуть, но я ничего не слышал и не понимал.

Как же так⁈ Столько планов, столько надежд, столько уже сделано — и всё зря, с позором ехать домой⁈ Поток поступающих начал редеть, когда меня словно толкнуло изнутри: Рысюха! Она говорила, что я должен и буду учиться здесь! Моя богиня верит в меня — неужели я не верю в неё и ей⁈ В конце концов, кому мне нужно доверять больше — своей Хранительнице рода, или какой-то посторонней крысе, которая прикидывалась человеком⁈

Возмущение и ярость смыли ступор и отстранённость, которые только и удержали меня от того, чтобы достать револьвер и пристрелить эту тварь. Я встряхнулся, как пёс после купания, и поспешил вместе с последними претендентами к месту общего сбора. Буквально минуты через три после того, как я занял понравившееся место началось выступление ректора. А ведь шёл с получасовым запасом — неплохо так меня приморозило!

Честно признаться, речь главы академии я пропустил. Какое там речь — я даже фамилию и имя ректора не запомнил! Меня бросало из крайности в крайность, от стремления сбежать отсюда до полной уверенности в своей богине и своих силах и к желанию найти и уничтожить эту крысу Януша. Наконец, он перешёл к церемонии определения уровня и направленности дара.

— Сейчас мы будем вызывать вас по списку. Каждый вызванный, не дожидаясь дополнительных указаний, проходит к артефакту, именуемому оракул и берутся за ручки, расположенные по бокам. Артефакт прочный, но не надо пытаться раздавить, оторвать или обломать ему выступающие части! От силы хвата его показания не зависят! Как только ассистент озвучит ваши направление дара и потенциал, вы, опять же — не дожидаясь дополнительных указаний, отпускаете оракул и отходите в сторону. В случае прохождения испытания — идёте к местам сбора ваших факультетов, отмеченным цветными флагами. Если же ваш потенциал окажется слишком низким для полноценного освоения академической программы — возвращаетесь к вашим сопровождающим лицам.

Затем он перечислил названия факультетов и цвета флагов, из всего этого я запомнил только свой (надеюсь, что он действительно будет для меня своим).

Поступающие один за другим подходили к оракулу, и меня опять начала бить нервная дрожь. Самым сильным ожидаемо оказался княжич Горностаев — уровень две целых и одна сотая (видимо, старался добиться «двоечки» к поступлению) и потенциал семь целых одна десятая. Двойной дар — магия Природы и стихия Ветра. Даже не завидно, честно говоря, просто слишком большой разрыв, чтобы завидовать. Второй шла пока графиня Поползнева — огонь и металл, уровень один и два десятых, потенциал шесть сорок восемь. Вообще титулованные показывали потенциал от четырёх с небольшим и выше, с уровнем освоения около единички — кроме тех, кому восемнадцать исполнилось совсем недавно. У не имеющих титула потенциал колебался от три-ноль четыре (девчонка аж расплакалась от облегчения) до четырёх целых и двух десятых, а уровень от нуля до пяти десятых. У моего соседа, кстати, оказался дар Приручителя потенциалом четыре и один с уровнем освоения ноль два. Судя по лицу, направление дара оказалось для него сюрпризом.

Пока шла самая длинная буква «П» — там ведь, кроме той же Поползневой или сестёр Плотвичкиных, тех самых двух девчуль, за которыми я шёл к гостинице, ещё всякие «про-», «при-» и «под-». Здесь, в Академии, ещё ничего, а вот в некоторых магучах, говорят, картотека на «П» едва ли не треть от всей вместе взятой. Потом ещё пришлось ждать почти всю букву «Р», от Ракитской до Рысакова. И вот, наконец…

— Рысюхин, Юрий Викентьевич.

На негнущихся ногах подхожу к похожему на низкую, по грудь высотой, колонну, кладу руки на ручки по бокам от неё. Пара мгновений паузы, за время которой сердце успевает рухнуть в пятки — и из верхней грани выскакивает серебристо блестящий гранёный не то штырь, не то штык. Стоящий рядом маг бормочет вслух:

— Металл? Или кристалл? Так-так-так… — И уже громко: — Стихия Металл, второе направление — Магия Кристаллов. Уровень ноль целых сорок шесть сотых, потенциал Дара — три целых четырнадцать сотых.

И уже тише, мне одному:

— Господин Рысюхин, поздравляю, вы приняты. Проходите, ваш факультет Пищевой промышленности отмечен серебристым флагом.

Облегчение накатило такой волной, что у меня чуть коленки не подогнулись. К своему (уже точно — своему!) декану шёл на ватных ногах, не чувствуя земли и внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться. К тому моменту, как я дошёл до флага помощница декана нашла в одной из укладок (для них был поставлен специальный стул) мои бумаги, я за спиной вызвали к оракулу некоего Рядовникова — судя по фамилии, простолюдин с пробудившимся даром.

— Так, что тут у нас? — заглянул в документы декан. — Бродильные производства? Хммм… Молодой человек, с вашим направлением дара вам больше подошла бы смежная специальность — проектирование и производство оборудования для пищевой промышленности. Не желаете перевестись? На данный момент, пока группы не сформированы, это можно сделать безо всякой бумажной волокиты.

— Пожалуй, откажусь. Я выбирал специальность исходя из потребностей семейного дела.

— Жаль, жаль — в данном направлении ваш дар не сможет полностью раскрыться. Вы могли бы разом работать и с металлоконструкциями, и с управляющими магическими кристаллами. Думаю, мы могли бы даже предоставить вам скидку на обучение. Впрочем, у вас ещё есть время подумать, моё предложение остаётся в силе до начала занятий.

Я отошёл к ранее прошедшим процедуру студентам нашего (нашего!) факультета и, повернувшись, увидел сияющего своим светом, в буквальном смысле слова, Рядовникова. Магия света, потенциал три целых и две сотых. Очень мощно для человека, не имеющего прочной связи с одним из богов — но, думаю, это ненадолго и вскоре он получит несколько предложений сменить фамилию.

Были и разочарования, и маленькие трагедии. Особенно запомнилась девчушка, Совушкина, у которой аппарат показал потенциал в две целых девяносто восемь сотых, и просто ручьи слёз, которые никак не могла остановить другая новость — она оказалась редким универсалом. Думаю, она тоже получит немало интересных предложений, да и потенциал, говорят, поднять можно. Не всем, не всегда, не на много — но уж на две сотых-то Сову расщедриться уговорить можно, я думаю.

Когда распределение закончилось отсеяно оказалось двенадцать человек с потенциалом от двух целых девяносто двух сотых. Дождавшись окончания процедуры, декан повернулся к толпе новоиспечённых студентов и позвонил в колокольчик чтобы все более-менее успокоились.

— Итак, господа студенты и сопровождающие их лица! Меня зовут Арсений Петрович, граф Быков-младший. Я — декан факультета Пищевой промышленности Могилёвской хозяйственной академии. Поздравляю вас с поступлением в нашу Академию!

Декан переждал вал аплодисментов.

— Начало занятий в этом учебном году будет третьего сентября, к этому времени будут сформированы группы, составлено расписание и распределены места в общежитиях. Соответственно, тогда же до вас и будет донесена вся эта информация, равно как и выданы правила внутреннего распорядка. Оставшееся время предоставляется для решения финансовых и организационных вопросов: определиться с формой обучения, источниками и суммой оплаты, со съёмом жилья, если кто-то хочет чего-то особенного.

Кто-то в толпе на этих словах захихикал.

— На сегодня у нас запланирована обзорная экскурсия по изнанке Академии. Там, конечно, установлен защитный купол, но из соображений безопасности — в конце концов, что построено одним человеком всегда может быть испорчено другим, не говоря уж о природных сюрпризах — так вот, исходя из соображений безопасности допущены будут лишь те, кто имеет родовой перстень и кому исполнилось полные восемнадцать лет, то есть магия пробудилась и божественная защита активирована. Остальных мой заместитель проведёт по лицевой стороне академии и снабдит информационными буклетами. Итак, все, кто удовлетворяет требованиям — прошу за мной. Ах, да — на входе будет проверка, не надо пытаться проскочить с толпой, всё равно не получится, а дисциплинарное взыскание заработаете.

Первый проход на изнанку не доставил, вопреки ожиданиям, никаких особых ощущений. Как пройти в дверь, занавешенную шторой от мух, только дверь большая и «штора» пропускает сквозь себя. Из-за воздействия защитного купола потока энергии или давления маны не чувствовалось. Единственное, что немного удивило — это перепрыгнувшее в другую часть неба солнце, но и это впечатление оказалось смазано из-за прохода через здание и бетонный коридор.

В конце экскурсии по общежитию — комнаты такие же, как в гостинице, но ванна с душем, туалет и небольшая кухонька одни на блок из четырёх комнат — ко мне незаметно подошёл человек, предъявивший удостоверение сотрудника службы охраны и пригласил к своему начальнику. Мурлыкин предупреждал об этом, потому я не удивился и был готов.

Кабинет главного безопасника (возможно — один из, как подсказало мне какое-то внутреннее чувство) располагался недалеко от каморки завхоза, буквально за углом от неё. «Удобно придумано — можно приглашать к себе на встречу агентов, не привлекая к ним излишнего внимания и с легендой» — вот откуда мне такое в голову лезет⁈

— Господин Рысюхин, Юрий Викентьевич?

— Так точно! — опять вылезло.

— Очень приятно! Жабицкий, Павел Сергеевич, начальник службы безопасности академии, а также ротмистр Третьего отделения Корпуса жандармов, могилёвское губернское управление. Мы, если не ошибаюсь, в какой-то мере коллеги?

Ага, так я и поверил, что он не получил на меня целую стопку документов в личное дело.

— Ну, только в какой-то, — я протянул ему удостоверение. Что и требовалось доказать — оно ротмистра не заинтересовало вообще.

— Ну что ж, вас характеризуют как очень умного молодого человека, надеюсь, это ваше качество проявится и в отношении поведения на территории академии. На случай, если вы не в курсе, поясню ситуацию. После определённых событий трёхлетней давности, структура моей службы в данном ВУЗе немного необычна. Внутренним порядком заведует собственная ведомственная охрана академии, как обычно. Охрана портала — отдельное специальное подразделение, работающее в оперативном подчинении администрации, тоже — как обычно. Но вот внешнюю безопасность академии обеспечивают специалисты Корпуса, также офицер корпуса, в данный момент это я, возглавляет службу. То есть, далеко не каждый охранник — служащий Корпуса, это стоит помнить. Что ещё? Когда приедете на учёбу — не затруднитесь заглянуть ко мне, когда вещи для комнаты получать будете, поставьте в известность. Ваша связь с местом службы также будет идти через меня, вызывать будем через деканат, во избежание ненужных кривотолков. На этом пока всё, если у вас нет ко мне вопросов — не смею вас задерживать.

— Вопросов пока нет. Возможно, появятся позже, когда ближе ознакомлюсь с жизнью академии.

— Как только появятся — милости прошу ко мне, чем смогу — помогу. Всего хорошего!

— И вам здравия желаю!

Абсолютно формальная встреча, непонятно даже, зачем она была нужна. Зато догнал экскурсию сравнительно легко.

Когда зашёл в финансовый отдел, чтобы оплатить учёбу — понял, что я ещё очень, очень наивный человек. Официально заявленная стоимость обучения не составит и половины всей платы! Нет, за учёбу нужно заплатить именно тысячу. Но дальше — нюансы. Общежитие предоставляется, да. Но кто сказал, что оно предоставляется бесплатно? Нет, если бы я учился в училище — было бы за счёт казны и обучение, и проживание. А если пошёл в заведение выше статусом, чем гарантированное — изволь платить за все «излишества».

Если бы я был бароном — и доплата за учёбу была бы меньше (или вовсе не было, при потенциале «хотя бы» четыре единицы), и общежитие тоже, доплата требовалась бы за отдельную комнату со своим душем. Ну, и так далее. Аналогично с оплатой питания, дополнительных учебных материалов (если испортишь выделенную заготовку во время учёбы), дополнительных занятий, кроме предложенных администрацией при наличии особых способностей. И так далее, и тому подобное.

Мою тысячу с меня взяли, документ об оплате учёбы выдали, но дали понять, что понадобится ещё столько же, и не факт, что хватит до конца учебного года. Придётся пересчитывать расходы и перераспределять доходы. Как бы опять в минусе не оказаться — вот же гадство какое!

Мелкие неприятности продолжились и в гостинице: оказалось, что сутки отсчитываются не от момента заселения, а с полудня, то есть с меня взяли от девяти утра до двенадцати, и начиная с двенадцати — за следующий день. Также и завтра: мне надо или выселиться до двенадцати или платить за новые сутки. Отдавать лишние деньги не хотелось из принципа, слоняться день по городу с чемоданами — тоже идея душу не грела. Пересидеть до поезда в лаборатории тоже не вариант — после определённого момента в помещении может быть только дежурная смена, в которую включаются только штатные, полноправные, сотрудники — это я ещё в первую неделю из нормативных документов запомнил. Может быть, вещи можно оставить в академии?

Побежал обратно, сперва обошёл лицевую сторону, потом пришлось лезть на изнанку. Оказалось, есть такая услуга — при общежитии можно арендовать кладовку на каникулы. Опять бежать в гостиницу, там заодно пообедал — пусть невкусно и дорого, а куда деваться? Посидел, подумал, запаковал так, перепаковал эдак — в итоге пришёл к выводу, что всё мне нужное в дороге удастся утрамбовать в саквояж плюс небольшой свёрток со сменной одеждой для купе.

Уставший и вспотевший от беготни и переживаний, я упал на кровать, чтобы немного перевести дух перед душем — и оказался туманном лесу. Богиня снова удостоила меня личной встречи⁈ Самой её на привычном месте не было, зато справа стоял какой-то пожилой мужчина, высокого роста, почти на голову выше меня, несколько грузный, бородатый и лысоватый, в странно выглядящей одежде. А это ещё кто⁈

— Ну же, вспоминай, можно! — услышал я у себя в голове знакомый голос Рысюхи и почувствовал увесистый подзатыльник мягкой, но тяжёлой лапой.

И я вспомнил…

Глава 6

Вспомнил и то, как Рысюха собирала меня из кусков, но и то, что рассказывал следователь про вселенцев, подселенцев и паразитов, после чего невольно вздрогнул и чуть-чуть отодвинулся от соседа.

Рысюха насмешливо фыркнула:

— Это даже в какой-то мере оскорбительно по отношению ко мне, но слишком забавно, чтобы обижаться.

И правда, что это я? Хранительница же не раз говорила, что мне ничего не грозит. В конце концов, она же знает и умеет несопоставимо больше, в сравнении с людьми.

— Я немного не так говорила. Я сказала, что тот, второй, тебе не сможет повредить, гарантировать отсутствие любых угроз я никак не могу. Может, тебе завтра ворона любимый костюм обгадит?

Рысь зевнула, потянувшись на своей лежанке.

— Ладно, шутки в сторону. Подходите поближе, разговор будет долгий. И не надо тут обиду строить — ну, повисел пару месяцев в стазисе, подумаешь, горе какое. Зато никто тебя не учуял, и глупостей вы двое почти не наделали.

— Два месяца в состоянии, как в начале тяжкого похмелья, когда не можешь понять, уснул ты или ещё нет, и что именно вокруг творится — это такая фигня, от которой и свихнуться можно! — пробасил дядька, подходя ближе.

Похоже, когда-то он был черноволосым, а потом начал седеть, но не начиная, скажем, с висков, или весь сразу, а словно каждый волос сам решал, быть ему чёрным или белым. В итоге он получился какой-то пегий, трудно определимой чёрно-белой масти, как дворовый кот, про которого так сразу и не скажешь, какого именно он цвета. От такого сравнения, пришедшего в голову, я невольно фыркнул, почти как Рысюха. И странным образом опасения мои в адрес мммм… соседа, что ли, окончательно развеялись с этим фырком.

Пегий покосился на меня недовольно — видимо, расценил моё фыркание как реакцию на свои слова, но промолчал.

— С момента нашей прошлой встречи кое-что изменилось, кое-что прояснилось и появились некоторые возможности. Во-первых, по вам двоим. Вариант, что заплатки «засохнут и отвалятся» как струпья — исключается, слишком вы двое похожи внутренне, слишком крепко поэтому ваши оболочки срослись и не отторгаются почти. Вариант слияния тоже не получается. Гость наш Юру слопать не сможет, не только из-за того, что я не позволю — у него нет ни возможности, ни активной воли, и то и другое — поскольку ядро души отсутствует. Юра гостя поглотить тоже не сможет из-за того, что сил души не хватает — там не только возраст втрое больше, но и опыта разнообразного тоже, даже не кратно, там о порядке речь идёт. Это как пытаться в стакане воды растворить ведро вина. Смешать-то можно, но результат немножко не тот будет. Только если наш гость сам решит прекратить имитацию существования и раствориться в основе.

— Что значит, «имитацию существования» и почему это «нет воли»⁈

— Как же с вами, смертными, трудно! Мало того, что ничего не знаете и не понимаете, так у вас нет даже возможности усвоить нужные понятия, более того — вам не передать без потери даже понятийный аппарат, при помощи которого можно осознать нужные смыслы! А ещё необходимость выражать всё словами! И при этом каждый — каждый! — требует объяснений и доказательств!

Рысюха раздражённо дёрнула ухом, но быстро успокоилась.

— Я же говорила: ядра души нет! Только внешние оболочки, и то не полностью. Ррррр… Воспоминания последнего перерождения, слепок личности — но только слепок, не она сама! Но этот слепок считает себя полноценным существом, причём искренне. И он… ммм… О, в понятиях гостя есть что-то отдалённо похожее! — похоже, богиня копалась в наших воспоминаниях, как бабуля в своём ридикюле, когда и как хотела.

— Этот слепок эмулирует эмоции и желания живого существа. Но действенной воли, которая идёт от ядра души, у него нет и быть не может. Слепок сумеет создать убедительную, для себя, имитацию желания что-то сделать, но исполнительный сигнал на реализацию желания не поступит — источника нет!

Я вообще потерял суть разговора, а вот сосед слушает внимательно и всё понимает, но, судя по лицу, соглашаться не хочет. Ха, ещё бы не понимал, если все эти ругательные слова из его памяти вытащили!

— Имитация или нет, но поскольку я разницы между работой встроенного эмулятора и реальностью не вижу и видеть не могу — то для меня это равноценно и равнозначно.

— Не совсем. Например, семья. Ты помнишь про них, помнишь их самих. Твой слепок сознания понимает, что должен испытывать грусть — и создаёт её, как может. Но она отстранённая, приглушенная и возникает только тогда, когда ты о ней вспоминаешь. То есть, «испытываешь» только те чувства, о которых думаешь в данный момент, что должен их испытывать.

— Да ну⁈ Когда кое-кто из здесь присутствующих приложил свои лапы к тому, чтобы из нас двоих один пельмень сделать и мял меня, как тесто — я не думал, что «вот сейчас должно быть больно», просто потому, что вообще не понимал, где я и что со мной. Мне просто было охренеть как больно!

Пегий перевёл дух.

— Как-то это не бьётся с твоей теорией.

— О, Мироздание, дай мне терпения! И заодно объясни — зачем я должна терпеть этих тупых и наглых смертных? Какое вообще отношение боль от травмы имеет к эмоциям⁈ Тем более, что тогда ещё ядро души на перерождение не улетело и было рядом. Всё, надоели! Дальше сами — знакомьтесь, разбирайтесь и договаривайтесь, раз вы такие!

— Погоди, красавица! Без тебя мы не справимся, не обижайся, пожалуйста!

— Ну, что ещё⁈ — Рысюха недовольно дёргала хвостом, но не уходила и нас не прогоняла.

— Пацан при встрече слишком громко думал, что-то я уловил такое, что с пришельцами из других миров тут не церемонятся?

— Да сжигают их, отправляя дальше по цепи перерождений, чтобы не портить работу механизма Мироздания.

— Да уж, простота неимоверная. Вот, чтобы нас с пацаном не сожгли, маскироваться надо.

— Я рада, что ты осилил столь сложный мыслительный процесс. Меня остановил, чтобы похвастаться?

— Язва ты, пушистая. Как моя младшая почти что, и такая же прелесть, так что и злиться не получается.

— Грубая лесть, грубая. Но — искренняя, так что мне нравится…

— Для маскировки нужно хоть немного этот мир понимать. Юрка, простите меня оба, пацан пацаном, он о половине того, что нужно знать вообще не слышал, а об оставшемся не задумывался. Типа, «это очевидно», или «это всегда так было», а ещё есть замечательное «все же знают». Особенно когда выясняется, что этих «всех» от силы человек десять.

— Согласна. Не трать время на слова, и так вижу твои основные вопросы и главное беспокойство. Никто так просто тебя не увидит и не заметит, если сам себя не выдашь — ну, кроме богов, разумеется. А они к тому, на ком моя метка просто так не полезут.

Тут мордочка Рысюхи удивлённо дёрнулась:

— Какие ещё «служители богов», что за?.. Ааа, вот ты о чём. Нет, такие у нас здесь не водятся. Да, богов у нас много, очень, практически каждому виду живых существ соответствует персонификация какого-то божества. И животным, и растениям, и даже грибам — но эти вообще странные.

— Погоди, если каждое животное и растение является отражением бога — то как тогда⁈

Рысюха рассмеялась. Нет, так-то рыси смеяться не умеют, но это же не какая-то там лесная кошка, а богиня, принявшая такой облик, так что… Материальное тело издавало кашляющие звуки, а в голове раздавался заливистый хохот.

— Нет, всё-таки смертные — это что-то! Нет, это не так работает! Если каждому виду живых существ соответствует свой бог — это не значит, что богу есть какое-то дело до каждой особи или экземпляра. Тем более — не каждый из тех, на кого это внимание будет обращено станет чем-то большим, че просто зверушка или растение. Так что сработавшая мышеловка не ослабит Мышь, к сожалению, и не сделает поставившего её врагом.

Уже успокоившаяся было Рысюха вновь развеселилась:

— Ага, а выпас коровы на лугу не сделает её саму, её хозяина и богиню кровными врагами полутора десятков травяных богов! Если бы всё было так, как ты подумал — всё бы давно уже с голоду вымерли или перебили друг дружку. Ограничения, конечно, есть. Ни под каким видом нельзя убивать своё тотемное животное или участвовать в этом, за исключением случая, когда это единственный способ прекратить мучение. Также нельзя допускать охоту на тотемного зверя на своей, родовой, территории. При выявлении попытки — имеете право и должны пресечь любыми доступными методами. Это прописано в законах всех стран мира, мы за таким следим. Для вас двоих, которые два в одном, любая рысь — под запретом. Ношение рысиного меха или что-то ещё в таком роде — тоже. Есть и обратная сторона: волки не нападут первыми на Волкова, а мыши не будут разорять амбары Мышкиных. Под запретом бессмысленные убийства для развлечения, а также полное истребление какого-либо вида. За это карать будут все боги, не только тот, кто лишился живого воплощения тотема.

— То есть, краснокнижных не трогать, это понятно, — прокомментировал бородатый.

— Каких-каких? Дай гляну… «Красная книга», надо же. Интересная концепция, надо будет подсказать старшим. Думаю, им идея понравится, особенно некоторым. И нам с этого тоже перепадёт, не жадничай, даже если реализовывать будут другие. Так, о чём я?

Рысюха демонстративно задумалась, изображая простую смертную, которая может что-то забыть.

— Да, это насчёт животных. С растениями всё и проще, и сложнее, там своя специфика. Например, если Грушевские разводят грушевый сад и продают хоть сами груши, хоть грушевое варенье — это ни им, ни Груше не только не вредит, но и на пользу, поскольку деревья-то высаживаются, плюс вспоминают чаще, причём добром. Грибы — это вообще что-то с чем-то. Понять их не стоит даже пытаться.

— Теперь по вам двоим. Главная личность в теле — конечно же, Юра. И тело изначально его, и мир, и душа у него хоть и потрёпанная, но с ядром. Второй всегда будет рядом, если его сознательно не заблокировать или если он сам не «отвернётся». Перехватить управление телом тоже может, если Юра сам уступит или будет не в состоянии это делать. Да-да, можно и так сказать — аварийный автопилот. Запас знаний и опыта у вас на двоих колоссальный, правда, многое в этом мире бесполезно, а кое-что — опасно. Плюс если заподозрят существование в Юрином теле иномирной души — будет очень плохо. Даже если я вмешаюсь и развею слепок — всё равно Юра останется до конца жизни под гласным надзором в специальном поселении, которое от тюрьмы мало отличается. Причём получит гарантированную инвалидность от такого воздействия. И это лучший, можно сказать — идеальный вариант. Так что чертежи ОТРК для царя рисовать не надо.

— И не собирался, тем более — не совсем мой профиль, — недовольно буркнул басом сосед.

— Так, теперь о тебе, — богиня сосредоточила внимание на мне. — Дар я тебе усилила, как ты мог заметить. Я тебе, кстати, об этом уже говорила, что усилила связь между нами, мог бы и догадаться. Но дала меньше единички, так надо было — не спрашивай! Просто — молчи, слушай и больше думай об услышанном! В последнее время сил у меня добавилось — граф Рысев молодой замечательную картину нарисовал недавно, Рысь от этого немало получила — ну и нам, младшим, перепало. Плюс из-за одного сорняка лапы у меня развязаны. Но много не дам — так надо и так лучше будет! Выдавать по пять способностей на одну душу, или молодняк стадами в питомцы выдавать — это нам не по карману, так сказать. Однако если будешь себя правильно вести и дашь хороший повод — может, и потенциал немного подниму. Не сразу, и не сильно. Плюс я тебе усилила твою способность — по части детализации и по части распознания знакомых вам обоим веществ и соединений. Кстати, не брезгуй с соседом общаться и советоваться, полезно будет. Всё дальше сами разбирайтесь, утомили вы меня!

Рысюха махнула лапой, и я очнулся на кровати в своём номере. Как обычно, общение с богиней на заняло много времени в реальном мире — может, несколько секунд прошло. Надо же — я нервно хихикнул — общение с богиней для меня уже «как обычно»! В иных родах патриархи не то, что не каждый год — не каждое поколение такой чести удостаиваются!

«Если ты говоришь с богом — это молитва, а если он с тобой — шизофрения» — пробасил задумчивым голосом мой… Вот как его назвать-то⁈

«Сосед по черепу».

«Ты меня слышишь?»

«Когда думаешь адресно — да, внутренний монолог твой — не всегда, только когда он более-менее внятный».

«А что не так с тем, если бог тебе отвечает?»

«Да всё так. Вот только в моём мире реально существующих, хоть сколько-то убедительно доказуемых в своём существовании, богов не было. Поэтому люди их себе понапридумывали. И увлечённо резали глотки соседям за то, что те неправильно обращаются к их общему воображаемому другу. Или, правильнее сказать, хозяину» — грустно произнёс сосед. — «Захочешь — сам у меня в памяти посмотришь, если я правильно Рысюху понял, она у нас теперь общая. Только осторожно, чтоб аппетит не отбило. На пару лет вперёд…»

Остаток дня мы провели в разговоре друг с другом. В процессе знакомства как-то так получилось, что я стал звать своего попутчика дедом, а он меня то иронично «внучком», то ещё как.

Память у нас, действительно, оказалась общая, но с особенностями. Если представить её как склад, или библиотеку, то доступ у нас туда был равный. Но картотека, с перечнем того, что там есть и где оно лежит — у каждого своя. И мне, чтобы узнать что-то новое из памяти «деда» сперва нужно было как-то выяснить, что именно узнавать, и что оно вообще существует. Например, чтоб узнать, кто такой «папа Римский» требовалось хотя бы услышать про этого «папу», которому и детей-то иметь нельзя было. Понапридумывают же люди — права была Рысюха, свихнуться можно от таких придумок.

Я тренировался в поиске и просмотре кусков знаний из памяти деда в душе. Как он сам сказал:

— Я за тобой в душе и… кхм… в прочие интимные моменты подсматривать не буду — не извращенец всё-таки. Так что сейчас отключаюсь, по рысюхиному лесу поброжу. Освободишься — позови.

Ну и замечательно. Просто груз с души — я очень стеснялся и того, что у всех, просто буквально — всех моих действий и мыслей будет свидетель, и того, чтобы просить «отвернуться», если что. Хотя бы от того, что пришлось бы говорить про это самое «если что»!

В общем, проболтали с дедом до ночи, при этом только и узнали, что различий между мирами хватит не на один день сравнений, а если копнуть поглубже — то и не на один год. Хотя бы взять такой жанр, как басня — когда вместо людей иносказательно вводят животных, присваивая им людские характеры и те или иные пороки. У нас за такие аллегории, если боги соответствующих тотемов обидятся, можно отхватить настолько эпических неприятностей, что подобный вид литературы или не появится вовсе или вскоре вымрет, вместе с авторами.

Хотя «мультики» у них были забавные, например, про смешных зверюшек в виде шариков. Причём эти истории нарисовали так, что вряд ли бы они обидели кого-то из богов, разве что Медведь какой-то излишне травоядный получился.

Утром дед разбудил меня раньше, чем я планировал. Однако он смог убедить меня, что при отправлении поезда в восемь на перроне надо быть не позже, чем за полчаса, оставив это время на возможные в пути неожиданности и задержки. Он ворчал, что по-хорошему стоило бы рассчитывать на приезд за час, и насчёт «черепашьих» скоростей местного транспорта — мол, на «нормальном такси» тут от силы минут пятнадцать добираться. Я мстительно предвкушал, как разбужу регистратора в половину шестого утра, однако перед его стойкой была настоящая очередь из уезжающих, семьи три так точно. Наверное, у них тоже поезда утром.

Два-три дня назад извозчики задирали цену на поездку из Могилёва в Буйничи, объясняя это тем, что на обратную дорогу седока не найдут и придётся ехать порожняком «себе в убыток». При этом когда я ехал именно что «обратно» никакой скидки с учётом того, что часть расходов им уже компенсирована, мне ни разу не дали. Сейчас же они подняли цену в город. Я не удержался и спросил, с ехидством в голосе:

— Что, на могилёвском вокзале седока на обратную дорогу не найти, да?

Лихач даже не почесался, лениво ответив:

— Сюда порожняком ехал, коняшку зря мучал. Коли цена не по карману — можете пешком прогуляться, или вскладчину с кем договориться.

Вот же скотина! По морде видно, что он тут, в Буйничах, ночевал! Ещё и обхамил, своим заявлением насчёт «не по карману»! Накал эмоций сбил Дед:

«Спокойно, он специально злит и подначивает, чтобы ты полез доказывать свою состоятельность. Он такого пацана „на слабо“ развести может на цену вдвое выше даже заявленной. Таксисты — они и в Африке таксисты, и в другом мире тоже. Главное, вне работы — хорошие люди, а на смене…»

И то правда — вон как зыркает искоса, имитируя лень и расслабленность. Но и просто так уйти я не мог, могла пострадать репутация:

— Любезнейший, здесь академия, а не начальная школа. Попробуй на слабо там половить, авось найдётся кто, ещё глупей тебя!

Теперь главное уйти гордо и не к следующей коляске, а вроде как утратив интерес по своим делам отправиться. Кстати, насчёт того, чтобы вскладчину поехать мысль хорошая, надо ещё одного-двух студентов без взрослого сопровождения выловить и договориться. Оглядевшись по сторонам, заметил группу молодёжи, которая деловито направлялась куда-то в сторону от площади с извозчиками, причём судя по наличию и характеру поклажи шли явно не на прогулку.

«Давай за ними — кажется, тут есть другой транспорт» — проявил себя Дед.

Оказалось — да, есть иной способ добраться в город, хоть придётся пройтись. Как объяснял мне один парень из компании, эмоционально размахивая руками:

— Тут пройти чуть меньше версты, будет пристань. Оттуда речным трамвайчиком вверх по течению три с половиной километра до грузового порта, что на левом, восточном берегу, около пяти до пассажирского на правом и что-то около семи до набережной в городском саду. Этот кораблик тут вместо дачного поезда, три копейки за километр — сравни с тем, что эти жлобы конные требуют?

— К восьми на вокзал успею?

— По времени что на извозчике, что на кораблике то на то, если в город против течения идти, из города даже быстрее. Разве что дойти и тут, и там надо. Ну, и расписание выучить, да.

Прибившись к компании дошёл с ними до пристани, а потом и до городской набережной доехал. Более того, трое из компании тоже спешили на вокзал, хоть и на другой поезд, так что и в этом повезло. Оказалось, вместе с новыми знакомыми будет учиться местный парень, от него-то остальные про водный путь и узнали. Жаль, что все они оказались с другого факультета, с производства пищевого сырья, пятеро с растениеводства и три будущих животновода. Немного поколебавшись, подначиваемый дедом, рассказал им анекдот про «отхлебнул», благо антураж соответствовал. Вопреки моим опасениям, смеялись все, даже трое девчат, хоть те и сделали, по словам всё того же деда, «ритуальное фу». А вот у одного из случайных попутчиков оказалось то ли слишком буйное воображение, то ли слабый желудок, или просто укачало, а мой рассказ стал последней каплей, что переполнила его чашу терпения, и он побежал на палубу, «водяного пугать». А нечего греть уши на чужом разговоре!

Ох, и полезли из меня дедовские словечки и шуточки, надо его и себя контролировать старательнее. Да и ему бы не помешало — мало ли, что его никто не слышит, а если я не успею сообразить и повторю что-нибудь лишнее⁈

Кстати, сомнительная шуточка про «пугать водяного» студентам тоже понравилась.

Глава 7

На набережной всё же пришлось брать лихача, но на компанию даже с учётом доплаты за скорость оказалось совсем не дорого. В итоге я даже успел купить в дорогу газет и пирожков, поскольку в гостинице не завтракал, предпочтя поспать на полчаса дольше. Дед, правда, бухтел (его словечко, кстати) насчёт качества вокзальной еды, но другого надёжного варианта завтрака предложить не смог.

Не то речная прогулка возбудила аппетит, не то просто организм проснулся, но в ожидании одного из Ген с документами было очень трудно игнорировать запахи из саквояжа и не попытаться слопать пирожок прямо тут, на перроне. Благо, долго ждать не пришлось. Гена, не «Сундук» и не «Зубы», а ещё один, появился буквально минут через пять, отчаянно зевая. На него глядя и сам чуть челюсть не вывихнул. Наскоро просмотрел подготовленные бумаги, явных ошибок в фактической части не нашёл и заверил их своей личной печатью. У наблюдавшего за этим проводника явно повысился уровень уважения во взгляде.

За пятнадцать минут до отправки поезда я зашёл в купе, однако мой спутник был уже там, причём складывалось такое ощущение, что он тут с вечера. Вся его полка и весь столик были завалены укладками, сшитыми тетрадями и просто бумагами, сам он, вооружившись счётами и «вечным» пером что-то в них сверял, делал выписки, ставил пометки, словом, был весь в работе, словно это не купе, а комната в конторе. То, что общий столик весь завален макулатурой, конечно, невежливо, мягко говоря — задача «выпить чаю с пирожками» резко усложняется, не говоря уж про задачу со звёздочкой «пообедать». Но, с другой стороны, человек не развлекается, а работает…

Забегая вперёд, скажу, что он всю дорогу до Минска так и просидел, не вставая, не прерываясь и не реагируя почти ни на что. Только когда я немного сдвигал одну из укладок, чтобы поставить на угол столика стакан с чаем, он недовольно вскидывал голову, но ничего не говорил. А потом передвигал укладку ровно на то же место, где она была раньше. Как какой-то канцелярский голем, если бы такие существовали. Дед его обозвал «киборгом» и я, покопавшись в его памяти, согласился. Правда, в процессе нашёл пару «художественных фильмов» про таких тварей и на какое-то время выпал из реального мира в мир чужих воспоминаний. Кстати, по словам деда, та часть памяти, которая уцелела радовала его такой полнотой, что даже удивляла. Например, он, по его словам, вообще не подозревал, что помнит такие детали и подробности «этой старой киношки».

Но это было позже. Пока же дед попросил доступ к моей личной способности, посмотреть, что там и как работает — просто для этого нужен был хотя бы частичный контроль над телом. Способность сама по себе его восхитила, а вот над способом визуализации результатов, которым я гордился, он только поморщился. Потом заявил:

— Ладно, я понимаю, информатика как наука ещё даже не возникла. Понятия о базах данных и о работе с ними, о структурировании и визуализации также никто толком не имеет, в системном смысле. Придётся брать дело в свои руки. Ты пока развлекайся, а я поиграюсь с «настройкой экселевских табличек». И над подключением библиотек.

И отключился. В общем, какое-то время мы с дедом провели врозь. Я выпил чаю с пирожками, посмотрел в окошко, пересмотрел ещё раз вчерашние газеты. Даже немного вздремнул сидя. Потом, часа через два, дед похвастался тем, как сейчас выглядит отчёт от работы моей способности. И разница была ошеломительная! Даже не знаю, из-за чего больше — из-за данного Рысюхой усиления или благодаря вмешательству «соседа». Во-первых, это была большая, расчерченная таблица — сразу подумал, что вырисовывать такое для отчёта займёт кучу времени. Во-вторых — её содержимое. Вещества делились на типы, сгруппированный вместе и имели два, а где и три названия — разговорное, научное из мира деда и такое же местное, если я его знал, и оно отличалось от иномирного. Напротив названия каждого вещества в столбцах шли: общее количество в образце, в граммах и миллилитрах; процентное содержание в пробе и три колонки, помеченные как ПДК.

«Что такое ПДК?»

«Предельно допустимая концентрация, для тех веществ, что я знаю. Первая цифра будет — то количество вещества, после которого наступают необратимые последствия, вторая — число таких доз в образце, третья — сколько нужно съесть или выпить представленной смеси, чтобы получить предельную дозу».

Дальше мы с дедом долго обсуждали эту таблицу, даже внесли кое-какие изменения, названия химических веществ, а потом и химию как науку в целом. Нашли полтора десятка различий в терминах, главным образом — в наименованиях величин, происходивших от фамилий известных людей, поскольку в разных мирах знаменитости, закономерно, были разными. Так, таблица элементов и периодический закон, которые в мире деда носили имя неизвестного мне Менделеева у нас были открыты на двенадцать лет позже Михаилом Кречетовым, дальним родственником Императора из побочной ветви младшего рода, который рос слабым, болезненным и в довесок был обделён даром, имея «жалкие» для такой семьи две единички, но зато в менталистике. Он не сдался, не опустил руки, а посвятил себя науке, сделав ряд фундаментальных открытий. У деда он вообще вызвал восторг и восхищение, он, покопавшись в моей памяти относительно этого человека, долго сыпал именами и фамилиями тех, кто открыл то же самое в его мире и обзывал Михаила «долбаным универсальным гением».

Также закономерно оказались «за бортом» все названия, связанные с религией, в том числе со всякого рода «греческими и римскими богами». А это, помимо прочего, все планеты Солнечной системы скопом, на минуточку. То есть, «вселенец» из мира деда, попавший в тело гимназиста сохранит в тайне своё происхождение ровно до первого опроса по астрономии.

За разговорами доехали до Бобруйска. Дед долго ржал (не смеялся, а именно ржал, как артиллерийский конь) с истории моего посещения зверинца и повторял непонятную мне фразу «В Бобруйск, животное!», проверять которую по дедовой памяти было лень. Всю историю он подытожил фразой, которая, на мой взгляд, вполне достойна была стать афоризмом:

«Всякого профессионального защитника животных отличает истовая, звериная ненависть к людям».

В Бобруйске мы вышли размяться на перрон, где дед вынудил (от слова «нудить») меня отказаться от покупки копчёной курицы с рук. Правда, живописал он достаточно ярко и убедительно:

«Вот сожрёте вы, молодой человек, сию птицу, которая последние три дня предлагалась как отварная, а нынче ночью была помещена в дымовуху, дабы вонь отбить. И, выражаясь возвышенно, продрищете, не слезая с горшка, не только Минск, но и Вильню. Балтийские курорты летом — это, конечно, тема, но вам же будет не до них. Да и бабушка дома будет ждать одного засранца, не зная, что с ним и где он».

Короче, курицу я так и не купил, вокзальные пирожки кончились, а ехать до Минска было ещё около четырёх часов со стоянками по десять-пятнадцать минут в каждом встречном городишке. Может, стоило всё же на скором поезде ехать? На четверть дороже, конечно, но зато не надо на каждом столбе останавливаться… Так вот, есть хочется, а нечего. Единственное, что «сосед по черепу» (он сам себя так называет, если что) позволил купить, это лукошко яблок недавно выведенного сорта «Белый налив», который у него в мире считался старым и «бестолковым».

Однако яблоками «душу не обманешь» — ещё одно выражение деда — придётся идти в вагон-ресторан, о возможности существования которого я узнал из всё того же секретного источника. Проводник подтвердил, что такой есть, и даже сказал, в какую сторону идти. Дед же всю дорогу рассказывал, что можно брать в этом вагоне, а что не стоит. Возникло иррациональное желание из принципа заказать именно то, что он брать запрещает. Дед уловил это моё желание, буркнул обиженно: «Для тебя же, дурака, стараюсь. И для общего организма!». Видят боги, мне даже стыдно на пару мгновений стало.

В вагон-ресторане солянка, по определению деда — «из позавчерашней колбасы» — пахла столь одуряюще, что даже и мой «напарник» сдался, мысленно махнув рукой и заявив:

«Какой только гадости я сам не жрал в молодости, не каждая собака согласилась бы. Особенно в девяностые. Но выжил же как-то, и до пенсии дожил бы, если бы не коллективный приступ маразма, включая мой собственный».

Зато второе взяли «правильное» — отбивную из цельного куска мяса, никакого фарша, и овощи на пару. Ну, и чай, куда же без него, родимого. Дед развеселился:

«Спроси пива, но непременно „Рысюхинского“. Проведи рекламу в стиле Шустова!» — после чего пересказал апокриф про первую рекламу шустовского коньяка в его варианте России. Забавная байка, но неправдоподобная, на мой взгляд.

На обед, с дорогой в оба конца, ожиданием заказа и вдумчивым его поеданием потратили час. Как же тоскливо ездить одному, без нормального напарника! Дед предложил мне «мультики посмотреть», пока он почитает прессу — ему, мол, все наши новости интересны, в плане проведения сравнительного анализа. И, как он выразился, «практического семинара по альтистории на фоне ранее прочитанных теорий». Если бы не уверения Рысюхи — мог бы заподозрить его в попытке постепенного оттеснения меня от управления телом с целью дальнейшего поглощения: как-никак, за одну поездку второй раз просится «порулить». Дед включил мне «Смешариков», при этом сделав так, чтобы я одновременно осознавал и окружающее, а сам зарылся в газеты.

В Минск мы приехали по расписанию, я взял извозчика и успел на дачный поезд даже с некоторым запасом. Если бы не бумажный пакет с летним костюмом, который так и не понадобился в дороге — не было смысла переодеваться — вообще бы хорошо было.

В Смолевичи приехали около шести вечера. Нас, разумеется, никто не встречал — как бы я предупредил о своём приезде?

«Да, с мобильника не позвонишь, не та эпоха»,

«Ты про мобилет? Думаешь, стоящая вещь?»

Дед заинтересовался, а потом впал в шоковое состояние:

«Вот как⁈ Как так⁈ Радиосвязи нормальной нет ещё в помине, а мобильная связь, которая у нас в более-менее пристойном виде в конце восьмидесятых появилась, уже вовсю развивается! Компов ещё близко нет, даже уровня „Спектрума“, а смартфоны уже продаются! Как такое может быть⁈»

Под удивлённое возмущение деда и обсуждение возможностей и перспектив мобильной связи мы добрались до дома. Я из всего разговора сделал один вывод: если удастся заработать достаточно денег — куплю обязательно, и себе, и бабушке. И пусть «общество» хоть обсерется вприсядку. Нет, с дедовыми выражениями надо бороться! Лезут и в голову, и в речь как осот в огород!

«Я тебя ещё мемасикам обучу!»

«Сгинь, нечисть! Сейчас с бабушкой разговаривать буду, тут бдительность нужна, больше, чем на допросе у жандармов!»

Бабушка встретила, радостно всплеснув руками, но при этом оставалась напряжённой, пока я не сказал:

— Всё нормально, поступил, даже есть варианты получить или скидку, или дополнительную специальность! И дар узнал — металл и кристалл, потенциал три целых, четырнадцать сотых!

— Сколько⁈ Да у Рысюхиных сроду столько не было, больше двух только у двоих! Про Морковкиных и Мышеватовых и вовсе говорить нечего! Да ещё два направления! Юра, ты просто чудо какое-то!!!

Поддерживая улучшившееся настроение бабушки, я старался рассказывать ей только хорошие новости, про мокрую крысу Нутричиевского вообще не упоминал, ну его. Бабушка требовала деталей и подробностей, на которые я вообще не обращал внимания, а потому и не запомнил, что её немного злило. Так и проговорили до самого отхода ко сну. При этом «дед» вообще никак себя не проявлял, словно его и не было.

Глава 8

До отъезда на учёбу оставалось чуть меньше месяца, за это время предстояло сделать ещё многое, да ещё и обдумать неожиданное предложение насчёт смены специальности. Может, с дедом об этом посоветоваться? Кстати, сам не заметил, как начал называть его дедом безо всяких кавычек и оговорок. Может даже до того, как говорить бабушке.

«Дед, а ты в своей первоначальной жизни кем был вообще?»

«Инженер-конструктор. В основном электроникой занимался, которой у вас ещё нет, только если в зародыше. И механикой, но в меньшей степени. Чего только не проектировал, от бытовой техники до промышленного оборудования и военной техники».

«Оборудование⁈ Ха! Ты же слышал, что мне декан предлагал?»

«Слышал. А зачем тебе именно бродильное? А то в твоей памяти, извини, такой бардак… Грубо говоря, ношеные носки в холодильнике, на пачке с маслом».

Я объяснил деду, почему мы с батей выбрали именно эту специальность и из-за этого — именно этот ВУЗ.

«Я тебе скажу так. Оборудование стоит или дорого, или очень дорого. Но сделать его в одиночку невозможно. Это нужен если не завод, то хорошо оборудованная большая мастерская. Плюс, скорее всего, куча лицензий».

«Не думал так. И что тогда делать⁈»

«Скорее всего, придётся устраиваться куда-то на работу, наёмным сотрудником. Оно тебе надо? Если же работать для себя — оборудование нужно не каждый год, и даже не каждое десятилетие, а грамотный технолог необходим на производстве ежедневно».

«Работать на кого-то неизвестно где не хочется, особенно когда своё дело. И да, для семейного дела новое оборудование себе сделать было бы здорово, но это один раз. Значит, отказываемся?»

«Не торопись. Предприятием руководить можно оставить управляющего, а самому проектировать под заказ. У меня получалось такими сторонними проектами неплохо подработать. Но это нужны знакомства и репутация».

«О что буем делать?»

«Думать будем. И в любом случае — торговаться с администрацией. С упором в том числе и на то, что проектированию оборудования можно и в Минске учиться, ближе к дому».

После этого и подобных ему разговоров с дедом ясность не наступила, но и сумбур в мыслях уменьшился. Бабушка тоже ничего толком не посоветовала. Если подытожить её слова, то мне нужно ни в коем случае не отказываться, при этом не соглашаясь на перевод. И учить оборудование, при этом изучая бродильное производство в обязательном порядке.

Дед близко к сердцу принял вопрос повышения выручки с семейного дела. И даже сразу набросал несколько идей, едва осмотрев (через меня, разумеется) магазинчик в Смолевичах.

«Так, у меня есть три вопроса. Первое: в городе есть реклама нашего магазинчика? То есть, про него вообще могут узнать кто-то, кроме соседей или знакомых? Например, объявления наподобие афиш, хотя бы на въездах в город и около вокзала? На дороге ещё можно стрелки нарисовать с подписью „Свежее пиво — там“ или как-то так ещё?»

«Нет, никто так не делает».

«Тем более, если никто не делает — надо делать первыми, если закон не запрещает».

«Второй вопрос: почему не продаём разливное пиво? Если в кружки для питья на месте нельзя, другой тип заведения, то в тару заказчика: в банки, кувшины и тому подобное? Поверь, свежего пива взять в кувшинчик по дороге на пляж мало кто откажется. Плюс экономия на бутылках, этикетках, разливе. И доставка ста литров в бочке проще, чем двухсот бутылок».

«Не думал, что будет разница».

«И третий вопрос: закусь. Почему не продаёте закуску, хоть какую-нибудь, а лучше всего что-то копчёное или солёное?»

«А зачем⁈»

«Затем, что, во-первых, выручка, во-вторых, под это дело и пива будут брать больше. Проверено в моём мире не одну сотню раз. Для начала хотя бы орешков солёных и жареных, и рыбы сушёной. На местном озере есть рыбаки — не те, что для развлечения с удочками сидят, а нормальные добытчики?»

«Есть, конечно. И на одном, и на втором артели имеются».

«Вот и заказать у них вяленую мелочь, покупать на вес пудами оптом, продавать или поштучно, или тоже на вес, но ценник ставить за кило, а то и за сто граммов, чтобы меньше казалось. Плюс поставить за домом на берегу речки коптильню, я чертежи нарисую запросто, или парочку и коптить ту же рыбу или курицу. Опилки и щепки на лесопилках можно вообще за копейки купить, а рыба копчёная будет минимум вдвое дороже свежей. Плюс увеличение сбыта пива. По простой логике, что под такую закусь да пивка не взять — боги не поймут».

Вот вроде как простые вещи, очевидные даже в чём-то, почему мы сами не додумались? И почему никто из знакомых тоже не додумался и не делает?

Девятого августа меня вызвали в Минск, в лабораторию. Билет я купил за свой счёт: уж очень как-то странно косился на меня кассир, когда я в прошлый раз брал очередной «служебный» по телеграмме. Не то, чтобы я так уж сильно скрывал работу на Корпус, но ведь слухи пойдут самые дикие из всех возможных, а оно мне надо? Дед подсказал спросить у завлаба (ещё одно его словечко) нельзя ли просто сдавать купленные билеты вместе с телеграммой в финчасть? Оказалось, что можно, только лучше билет брать сразу «туда и обратно», или сохранять обратные до следующего приезда в Минск.

На следующий день после возвращения из столицы Великого княжества я решил съездить, проверить, как идут дела на разборке руин в поместье. Так как самому управлять Воронком было уже «невместно», и «маскировка» в виде поднятого тента не работала, пришлось брать с собой ещё и Семёныча. Как непонятно пошутил дед: «Третьим будет. Заедем по дороге, пивка возьмём!» Потом он свою шутку долго объяснял. А потом оказалось, что мы и на самом деле заедем по дороге на бровар — проверить по пути, как там обстоят дела. В Алёшкино дед выдал ещё одну идею заработка: пивные дрожжи выделять из осадка, промывать, сушить и прессовать в таблетки, которые продавать через аптеки как витаминную добавку к пище. Обещал воспроизвести по памяти рекламные буклеты из его мира, где эти самые дрожжи на полном серьёзе выписывались врачами при ряде заболеваний.

Заглянули, как устроился Егор Фомич, снявший всё же дом в Алёшкино. Семейство Пробеляковых нашло добротное хозяйство буквально через пяток домов от бровара, с большим домом, садом, огородом и дворовыми постройками, где уже разместились три поросёнка, десяток кур и несколько кроликов. Управляющий попросился присоединиться ко мне в коляске, чтобы по дороге решить накопившиеся вопросы. Ну, и я его озадачил новой темой — таблетками из дрожжей. Он же похвастался тем, как идёт дело с изготовлением виски. Я же передал полученные от деда дополнительные тонкости производства этого напитка, в первую очередь о температурных режимах выдержки сусла перед началом брожения. Ну, и коснулся оборудования:

— Во-первых, это именно что продукт перегонки, ректификатором пользоваться нельзя. В оригинале используется специальный, хитрой формы медный сосуд, якобы именно медь стимулирует некие загадочные «особые химические реакции», плюс форме сосуда приписывается некое чуть ли не мистическое значение. На практике ни один из «ценителей и знатоков» так и не смог на слепой дегустации отличить друг от друга виски, полученные на меди и на нержавеющей стали. Плюс в оригинальном рецепте перегоняют дважды, поскольку на их «колокольчиках» с первого раза получается крепость около тридцати градусов, а нужно примерно семьдесят. Потом ещё выдерживать надо в бочках из-под вина, хотя и новые тоже используют.

Пробеляков записывал всё в блокнот, уже не удивляясь и не спрашивая, откуда я всё это знаю.

— Головы и хвосты отсекайте, как обычно — и на малый ректификатор их, спирт делать, для производства настоек. Да, вызревать в бочках эта самогонка должна минимум год, лучше — три. Если тяга к экспериментам не пропадёт, можно будет сделать пробную партию того же, но на кукурузе — выдерживать в новых, но обожжённых изнутри бочках. И скандинавскую аквавиту, в простом варианте, разумеется.

— А это ещё что такое, и почему только в простом⁈

— Если по сути дела и без всяких красивостей — картофельная водка, настоянная на куче специй. Там белорусская «священная троица» — кмін, кроп, каляндра[1], плюс анис, можжевельник, лаврушка и прочее, числом трав не меньше одиннадцати. А простой вариант, потому как для «особого» эту настойку полагается упаковывать в бочонки, грузить на корабль и отправлять в кругосветку, причём уверяют, что есть разница, плыть с запада на восток или наоборот, причём стреляйте — не помню, какая сторона считается «правильной». Вроде как ещё число пересечений экватора должно быть определённым. По легенде, после такого путешествия напиток приобретает вообще фантастические свойства, как по мне, так выдумки это всё, чтобы цену задрать. Ну, и сами понимаете: кругосветку вокруг Смолевичей мы не проведём.

Глаза у Егора Фомича горели, пальцы дрожали. Да уж, кажется, этот — мой. Весь. А если что-то из этого получится и будет иметь спрос — можно подумать и о серийном производстве. Только что оборудование нужно будет ставить отдельное, ну так в самогонном аппарате ничего сложного и дорогого нет, даже с водяной баней.

Работа в поместье не кипела, конечно, но и не стояла. Руководивший процессом бригадир пояснил суть главных сложностей:

— Тут ведь оно как? Заросло всё за столько лет, и не только травой, тут тебе и кусты, и даже деревца кое-где. И оно так получается: чтобы обломки разбирать, надо всё это скосить, заросли мешают. А чтобы косить — надобно убрать мусор. Приходится серпами и топорами, понемногу, как прокосы кладут.

Тем не менее, территорию вокруг дома они уже почти полностью расчистили. Дед заинтересовался чем-то, заставил несколько раз обойти дом, заглянуть внутрь, там постучать, здесь покачать и резюмировал:

«Во-первых, работы на высоте запрети! Леса они ставить не умеют, работать со страховкой тем более, понятия о технике безопасности никакого… Короче, чего ни коснись, ничего не умеют. Навернётся кто-то с верхотуры — будут если не трупы, то калеки. Оно тебе надо? Во-вторых, я хоть и не строитель, но сопромат — он и в Африке сопромат, плюс траекторный анализ немного понимаю. Короче, не похоже, что это твоё чудище сознательно крушило дом. Выглядит скорее так, будто ему лень было сворачивать и обходить угол, потому оно и снесло его, мимоходом, не задерживаясь».

«Такие разрушения мимоходом⁈»

«Не такие уж и большие они изначально были, разве что крышу своротило. А так основной ущерб — это годы, погода и мародёры. Потому как те же ставни с окон явно ни чудищу, ни ливням с грозами ни к чему. В отличие от людей».

«Вот почему бы этой скотине в лесу не сдохнуть, а⁈»

«Что-то его явно привлекало. Такое, к чему оно ломилось по прямой, не отклоняясь ни на метр, не обходя ни деревья, ни здания. Если прямую оттуда сюда продолжить дальше — там ничего нет интересного?»

«Нет, проходит мимо деревни и упирается в болото.»

«А в болоте никаких аномалий, легенд местных и прочего?»

«Только озеро, как большущее окно чистой воды посреди болота, у него ещё один берег песчаный, и вокруг змей просто неимоверное количество, потому туда не ходит никто почти. И омут бездонный, но озеро немного правее, а омут ещё дальше вправо, между Клёновым и Брусничным, недалеко от гати».

«Значит, в сарайчике что-то было. Тем более, у тебя в памяти есть, что оно не упало с разбегу и сдохло, а остановилось и на месте топталось. Стало быть, достигло места назначения. Что твои предки могли в нём хранить такого интересного для тварей?»

«Понятия не имею, что их вообще привлекать может! Но и у нас тоже ничего такого „особенного“ не было никогда».

«Что-то всё же было, явно. Возможно, твои и сами не знали, что это „что-то“ такой притягательностью для монстров обладает».

«Ну, только если так».

Выдав указания бригадиру относительно работ на высоте, точнее, запретив их, кроме выноса вещей по уцелевшим лестницам, и разрешив использовать отложенные в сторону интересные работникам материалы, поехал домой.

Вернувшись в Смолевичи узнал, что приходили люди ставить телефон. Меня это сильно удивило: зачем, если я большую часть времени всё равно буду в Могилёве⁈ Но дед развеял мои сомнения:

«Просто разные службы, у каждой — свои задачи, своя отчётность и своё начальство. Есть заявка, есть сотрудник. Тебя же в Могилёв не перевели, так?»

«Так, числюсь „откомандированным в распоряжение“ могилёвского управления».

«Ну, а всем прочим дела нет до того, почему, зачем и на сколько тебя отправили. Командировка же дело по определению временное, а заявка по постоянному месту жительства и постоянному же месту работы».

«Ну, глупо же получается!»

«Обычное дело в достаточно большой и бюрократизированной организации».

Приходившие телефон, разумеется, не поставили, они только определяли потребность в материалах и трудозатраты. И сильно обрадовались, что столбы по улице стоят, только кабель пробросить осталось. Завтра обещали сделать.

Бабушка была сильно воодушевлена и устроила обсуждение того, где ставить аппарат. Мой кабинет забраковали из-за того, что в моё отсутствие его там не услышат. На первом этаже — не слышно будет из кабинета. В итоге ставить решили на втором этаже, недалеко от лестницы. Бабуля под это дело выделила из своих запасников туалетный столик, кресло и настольную лампу, а также письменный прибор — «записывать телефонограммы». Работы по установке специалисты закончили часам к четырём дня, после чего оставили инструкции по пользованию, сказали наш номер и уехали в Минск на автомобиле. Этот агрегат, стоя на улице перед домом, привлекал огромное внимание, но поскольку пялиться просто так было невежливо и вообще не в рамках приличий, то большинству зрителей пришлось зайти в наш магазин, чтобы оправдать своё здесь присутствие. И хоть идеи с орешками и рыбой ещё не были реализованы, но в этот день выручка оказалась втрое больше обычной.

Надо ли говорить, что за следующие сутки в доме перебывали все хоть сколько-то знакомые жители города, чтобы лично убедиться в наличии у нас такой статусной вещи? Некоторым дозволялось посидеть в кресле рядом с ним. А одной из бабушкиных знакомых — жене начальника пожарной станции — даже позвонить по нему на работу мужу, узнать, будет ли тот к обеду и что ему приготовить. В ходе разговора было упомянуто, что звонит она «из гостей, от Рысюхиных», установку телефона которым «выслужил» где-то «молодой Юрий Викентьевич» — именно так, по имени-отчеству. Дед внутри меня «угорал» по его выражению с этих «менуэтов».

Кстати, один раз меня по этому телефону даже вызвали на работу, действительно — удобная вещь. Тогда же и билет до Могилёва купил, на тот же ночной поезд, понравился он мне. Если вдруг, вопреки обыкновению, попадётся обычный, нормальный попутчик — то ещё и поспать получится. Но это вряд ли, не с моим счастьем.

[1] То есть, тмин, укроп и кориандр. Травы, которые могут быть выращены на месте и идут едва ли не во все блюда белорусской кухни.

Глава 9

Случай с автомобилем у входа показал силу рекламы, но, к сожалению, простой путь оказался закрыт. Как выяснила бабушка через свои знакомства — жену участкового и иных чинов — объявления и афиши разрешалось расклеивать строго в отведённых для этого местах. В противном случае, как цитируя Уложение довёл нам участковый, расклейщик и его заказчик «подвергаются арестованию с последующим непременным оштрафованием». Отведёнными же местами были афишные тумбы, на которых можно было вывешивать лишь анонсы разрешённых развлекательных и просветительных мероприятий и доски объявлений около организаций и присутственных мест, где дозволялось вывешивать объявления, касающиеся работы этих учреждений. То есть единственное место, где мы могли бы легально повесить рекламный плакат — это на доске объявлений, установленной около магазина, где с него толку было бы «как с козла молока».

Насчёт стрелок на дорожном покрытии (где оно было) он оказался в растерянности. Мол, с одной стороны, статей в Уложении, прямо запрещающих такие художества вроде бы и нет, с другой — можно рассматривать как загрязнение улицы и препятствование движению (в момент рисования). Так что такая реклама могла бы получиться, но один раз и изрядно скандальной.

Тогда дед выдал ещё одну идею: если объявление нельзя наклеить, его надо показывать с рук. Это не запрещено? Оказалось, что нет — если не навязываться потенциальному клиенту, не хватать его за руки и иные члены либо одежду, не шуметь, не кричать и не требовать просмотра. Тогда он, моими, разумеется, руками соорудил своего рода жилетку из двух тонких фанерок, соединённых широкими брезентовыми лямками. На фанерки он предложил наклеить рекламу и выдать эти накидки местным пацанам, чтобы они, за почасовую плату, крутились в этих «одёжках» около вокзала, возле обеих гостиниц и в центре города. Жалел, что эту идею вряд ли удастся запатентовать, а по весне трудно будет найти в городе пацана, не имеющего такой подработки.

Управляющий выгнал-таки что-то, похожее на виски, заложил небольшой бочонок для созревания, но, вопреки первоначальным своим ожиданиям, не успокоился на этом, а запустил прорастать сразу три новых порции солода, планируя поэкспериментировать с составом — процентным соотношением ячменя и ржи, а также временем выдерживания сусла на разных температурах перед добавлением дрожжей. Также этот экспериментатор с нетерпением ждал сезона уборки кукурузы на юге и картошки у нас, чтобы испытать и два других упомянутых мной (точнее — дедом) напитка. Дед же переживал, что пропустил сезон массового созревания слив, и обещал в следующем году научить как делать сливовицу и, отдельно от того, «сливовое вино по китайскому рецепту», специально для женской части покупателей.

Также до отъезда успел и сумел уговорить старого Пырейникова изготовить ещё два холодильных шкафа для магазина. Заинтересовал его двумя интересными задачами: обеспечить плотное прилегание дверки, которая при этом легко бы открывалась, и сделать так, чтобы помещённый в шкаф предмет охлаждался как можно быстрее, не перемораживая то, что там уже лежит и с приемлемым расходом энергии. Теперь стоят и урчат моторчиками два шкафа с подсветкой, в одном лежат копчёности «на закусь», в другом стоят бутылки с холодным пивом. Летом это очень сильно привлекает покупателей, многие из которых приходят просто посмотреть на диковинку, но вот зимой придётся, скорее всего, их выключать.

Сушёную рыбу к пиву люди распробовали быстро, правда, заплевали шелухой и костями всю округу, за что и они, и мы получили нагоняй от участкового. А вот к копчёной пока принюхивались, простите за каламбур. Излишки этого продукта, когда срок хранения подходил к концу, с удовольствием утаскивали в качестве своеобразной премии пацаны, таскавшие на себе нашу рекламу, а также Семёныч. Этот употреблял закусь «как положено» — с пивом, едва ли не напоказ, но без нарушения норм благонравия, да ещё и угощая время от времени кого-то из приятелей. Делал личную рекламу, так сказать. Дед уверял, что такая вот персонализированная более эффективна, но пока особого результат не вижу. В целом по рыбе были не в убытке, даже вышли в небольшой плюс, и это с учётом штрафа за шелуху.

Арахис, который дед планировал делать закуской под названием «орешки», хоть это и бобы, продавался нелущенным мешками. Лущить его вручную было долго и муторно, потом ещё мыть, бланшировать, обжаривать… В общем, сделав около двух килограммов жареного солёного арахиса мы с дедом оба, по очередному его выражению, «задолбались» — он морально, а я ещё и физически. Надо какую-то машину для этого приспособить, дед даже начал что-то там конструировать, с лущильными валками и веялкой на мощном вентиляторе. Потом вспомнил, что тут нет нужных электромоторов и контроллеров к ним, обругал себя «Джулио Балбесини» и начал пересчитывать всё под ручной привод. Подожду, пока закончит и расскажу про стандартные макры преобразования энергии в движение и про «ветродуй» на тех же кристаллах. Может, ещё каких-нибудь новых ругательств и обзывалок узнать получится.

Но «орешки» получились вкусные. Только пить от них хотелось страшно, но дед сказал, что для того они и придуманы. Также предупредил, что изредка встречаются люди, у которых аллергия на арахис.

Идея с ходячей рекламой дала результат — выручка городского магазина выросла раза в полтора, он понемногу превращался из «бесплатного аттракциона для бабули» в приносящее прибыль предприятие. Правда, и тут не обошлось без сюрпризов. Правда, только для меня — дед что-то такое ожидал изначально. Некоторые решили быть хитрыми: брали у нас задание и фанерную накидку, потом прятали её в укромном месте и отправлялись по своим делам, а после приходили к нам за расчётом. Но их вычислили очень быстро и просто не платили за пропущенный день, пригрозив на будущее ещё и оштрафовать за то, что реклама не работала, будучи спрятанной. Другие же оказались ещё хитрее, или изначально были подосланы конкурентами. Эти брали нашу накидку, потом вешали поверх нашей рекламы чужую и ходили с ней, пытаясь при этом получить плату с обоих. С этими поступили жёстче: их самих, а также всех знавших об афере приятелей малолетних мошенников занесли в «чёрный список», что не позволяло им в дальнейшем работать у нас любым способом.

С продажей пива на разлив всё оказалось не так просто. В мире у деда для этого использовалась специальная тара — какие-то металлические бочки, именуемые странным словом «кеги» и особое разливочное оборудование. Нам же пришлось заказывать и размещать сооружения, позволяющие закатить на них бочку с пивом и вбить в крышку специальный кран. Звучит вроде бы просто, а на деле пришлось трижды переделывать, чтобы приказчик магазина мог бы сменить бочку при помощи Семёныча, а то и сам, если маленькую. Плюс пригодные для вбивания краны тоже оказалось нужно ждать.

Семёныч смотрел на эти приготовления, втихаря облизываясь: явно рассчитывал, что нераспроданные остатки, как и в случае с копчёностями, отойдут ему. Пришлось отзывать в сторонку и намекать, чтобы особо не мечтал, потому как спившийся он нам не нужен.

Лёнька, приказчик из магазина, тоже пытался намекать, что работы стало больше и «надо бы прибавить». В ответ намекнул ему, что магазин это бабушкин, так что со всеми вопросами и предложениями — к ней.

Ещё как-то раз дед спросил:

«А почему вы вашу богиню не рекламируете? Вроде бы нужно, чтобы как можно больше народу о ней знало?»

«Что ты имеешь в виду⁈»

«Да хотя бы на этикетках».

«У нас там герб нарисован!»

«И что? Кто рассмотрит на мелкой картинке (даже если рассмотрит), кто там нарисован? А рассмотрев, как поймёт, что это именно Рысюха, а не просто Рысь?»

«И что ты предлагаешь?»

«Печатать такую картинку, чтобы всем было понятно».

«И как собираешься сделать именно Рысюху, а не Рысь, нарисовать?»

«Есть идеи. На крайний случай, можно ещё и подписать. А так — главное, что приходит в голову, когда слышишь такое имя — это то, что там должна быть милота настоящая. Попробую чибик нарисовать».

«Кого⁈ Зачем нам Чибис⁈»

«Не чибис, а чибик. Стиль такой, японский. Я, правда, рисую так себе, корявенько, но, во-первых, на бумагу из общей головы переносить будешь ты, а во-вторых, надо будет найти художника, который из нашего черновика сделает то, что нужно».

С этим, правда, не задалось — видимо, не было художественного таланта ни у меня, ни у деда. Поначалу у него выходили слишком смутные образы, так что у меня при попытке их зарисовать получалось сплошные пародии на осьминога, но — с ушками. Потом у меня карандаш выводил совсем не то, что показывал мне на воображаемом листке дед. Только дня за три до отъезда наконец получилось что-то, что дед обозвал «похожее на пародию на черновик эскиза». Однако с этим уже можно было работать, точнее — передавать профессионалу. Но ему же постоянно нужно будет объяснять, что именно нам нужно, спорить, править… Может быть, обратиться в МХАТ? Но профессора, знакомство с которым не более, чем шапочное, тревожить не хочется. В итоге всё решилось само собой — я просто не успел найти художника в Смолевичах, пришлось брать наброски с собой.

Ещё из приятных неожиданностей было появление гонца из Борисова. Он привёз не только заказ от офицерского собрания полка, но и, внезапно, запечатанный конверт от майора. Вот ведь жук! По моим подсчётам, сорока бочек водки ему должно было хватить больше, чем на год, даже если делиться с коллегами! Похоже, он воспользовался ситуацией и выгодно пристроил большую часть купленного у меня.

«Разумеется. В гарнизоне много частей и подразделений. И главное, что он заработал — это не деньги, а репутация и, скажем так, моральный долг от коллег».

«Слушай, дед, я давно хотел у кого-то спросить — а зачем вообще гарнизон в Борисове и других тыловых городах? Офицеры мне что-то рассказывали, но я толком не понял, а переспрашивать не стал, не к месту было».

В ответ я получил целую лекцию о том, как и зачем размещаются войска. И части прикрытия, и стратегические эшелоны, и позиционные районы…

«Слушай, а откуда ты столько знаешь об этом? Ты офицер, что ли?»

«Нет, увы. В армию не призвали по здоровью, и это, в принципе, не „увы“, тем более что там офицером не стал бы. А военной кафедры в моём ВУЗе не было, точнее, для моей специальности. Да если бы и была — опять же, зрение».

«Тогда откуда?»

«Школьный курс НВП, плюс много интересовался военной историей. Ну, а потом работа на „оборонку“, с массой офицеров запаса в числе коллег, а также общение с заказчиками».

«НВП⁈ Что за курс такой⁈»

«Начальная военная подготовка. Базовые военные знания уровня рядового бойца и, частично, сержанта: знаки различия, сборка-разборка автомата, устройство и метание ручной гранаты, базовые представления об инженерном деле, защите от оружия массового поражения, структуре и тактике стрелкового отделения своей армии и армий вероятных противников — в общем, почти ничего толкового, так, общее знакомство с темой, чтобы в учебке сержантам проще было».

«Ничего себе — „почти ничего“! Звучит как программа как минимум унтер-офицерских курсов!»

В общем, на тему допризывной подготовки и различий в школьной программе в целом мы с дедом ещё долго проговорили и не раз потом к этому вопросу возвращались.

Гонцу, пока его по моему распоряжению и под бабушкины контролем кормили на кухне, подготовил два письма. В том, что для офицеров полка подтвердил получение заказа и сообщил срок отправки. О деньгах упоминать было бы категорически невежливо, при отсутствии особых уточнений они рассчитаются по факту поставки банковским переводом по ценам из буклета. Майору же сообщил о наличии телефона, по которому можно обсуждать не секретную часть наших договорённостей, сразу же оговорившись, что уезжаю в Могилёв и во время учебного года вместо меня будет бабушка. Также передал ему имя моего управляющего, который и будет производить отгрузку. Ну, и время этой самой отгрузки на тех же условиях, что и в первый раз.

Кстати возникла необходимость поездки в Алёшкино, к этому самому управляющему, которому следовало пересказать все тонкости дела и наличные для передачи майору. Дед назвал это на удивление ёмким словом «откат».

В общем, дел в этот месяц навалилось почти столько же, как и в июне, когда приходилось и учиться, и осваивать управление семейным делом. Ну, и бабушка подкинула нервотрёпки, загнав меня в самое жуткое место города — в ателье Якова Наумовича. Выяснилось, что мне, оказывается, просто-таки необходимо срочно приобретать тёплый костюм на осень (а лучше не один) и пальто. Там я сделал «ход конём» и «финт ушами»: стоило деду проявить минимальную заинтересованность фасоном, как я с радостью свалил на него и управление телом, и общение с кровопийцей, отправившись смотреть мультики из другого мира. Правда, после ателье по уже сложившейся традиции на стрельбище всё равно поехал, хоть и не было того стресса, который требовалось бы снять. И дед не спорил — как выяснилось, он тоже был неравнодушен к оружию и любил пострелять.

Кстати говоря, закончить «строительство» очередных своих «шедевров» Шпиннерман не успел, но клятвенно обещал передать бабушке для пересылки в самое ближайшее время. Отчасти благодаря этому удалось исполнить свой план насчёт багажа: один не слишком большой чемодан, баул на плечо и саквояж с деньгами, документами и боеприпасами. Канцелярские товары и бельё я решил покупать на месте, в Могилёве, зато между одеждой в чемодане уложил, просто на всякий случай, кое-какие другие «боеприпасы», в стеклянной таре. Они даже не звенели при перевозке, когда бабуля провожала меня на последний вечерний поезд в Минск.

Глава 10

На сей раз по Минску гулять не стал — и приехал позже, разорившись на три рубля вместо двух, но воспользовавшись проходящим пассажирским поездом, и настроения того не было. Закупился газетами, и минскими, и общеимперскими, с расчётом чтоб, если что, до Могилёва хватило. Вокзальными беляшами в этот раз деда смущать не стал — бабушка еды упаковала столько, что хватило бы на двоих и ещё осталось.

Когда вошёл в купе, мой сосед уже деловито и как бы не демонстративно готовился ко сну. Меня такая перспектива порадовала, но демонстрацию я проигнорировал: час от Смолевичей до Минска, два с лишним часа здесь, пирожки домашние, мои любимые, с луком и яйцом, прямо пищат из саквояжа, напрашиваясь на съедение. Только чаю им не хватает для компании. Так что, попросив проводника принести постель, включил ночник над своей полкой и спокойно поужинал, не прислушиваясь к ворчанию спутника. Затем, вспоминая предыдущую поездку и то, насколько непохожие попутчики мне достались, лёг спать, переодевшись в пижаму. Да, в этот раз бабушка упаковала мне и её тоже. Дед тоже подключился к воспоминаниям:

«Местному профессору Лебединскому только усов характерных не хватает, а так внешне был бы вылитый Мулявин. Только голос пониже и тембр совсем другой».

Меня что-то так потянуло в сон, что я даже не стал спрашивать, кто такой этот Мулявин и где дед видел ещё какого-то Лебединского. Уснул сразу, но снилась какая-то муть: лебеди, точнее — гуси-лебеди, нападали на какого-то звероватого вида мужика, который, криво ухмыляясь, отмахивался от них веслом. При этом откуда-то звучал хриплый голос: «Это Лодочник! Убейте Лодочника!» Проснувшись, я послушал стук колёс, подумал: «Да ну нафиг!» и повернулся на другой бок, почти сразу уснув опять. До утра мне снился смешной круглый пингвин из дедовских мультиков, который объяснял мне, что «нужно просто сделайт робот», который «будет делать лучший водка в Фатерлянде».

Несмотря на сны, я за время пути на удивление хорошо выспался к тому времени, когда проводник зашёл будить меня утром.

Погода в Могилёве была пасмурная, порывистый ветер, того и гляди грозящий пойти дождь — обстановка никоим образом не располагала к речным прогулкам. Так что я, наплевав на всякие обходные схемы, самым примитивным образом поймал извозчика и поехал в Академию. Придётся ещё возвращаться в город, если не сегодня, то завтра, смотря по погоде, отметиться в лаборатории и зайти к Мурлыкину — мне в Минске намекали, что у него есть кое-что для меня.

Поездка была уже рутинной. Возница, по виду не то татарин, не то ещё какой-то кочевник, что-то напевал себе под нос всю дорогу, монотонно и заунывно. Дед пытался было подбить на «песенную битву» — затянуть что-то из его репертуара, но так, без энтузиазма, для галочки. Развлекались тем, что он вспоминал песни своего мира, и мы вдвоём пытались выявить все несуразности и несовпадения с миром моим. Получалась картина пугающая: практически в каждой песне, даже самой невинной и бестолковой, было к чему придраться! А некоторые так и вовсе — исполнение любого куплета можно было считать явкой с повинной. В общем, час прошёл не скучно, а очень даже захватывающе, порой до жути. Правда, аппетит не отбило — я увлечённо пытался добить бабушкины запасы. Вотще! Осталось ещё как минимум на обед и на ужин.

В Буйничах вся разница с предыдущими приездами была в том, что к гостинице я даже не сунулся, сразу двинувшись на территорию Академии и там — ко входу на изнанку. Были некоторые опасения, что до начала учебного года туда не пустят, на что дед резонно возражал:

«Ага, конечно, вся толпа бросится заселяться прямо с торжественного построения, где будут стоять с чемоданами и узлами».

Картина, действительно, была неправдоподобная. В худшем случае — оставлю вещи, или большую их часть, в своей арендованной кладовке. Приближаясь к комнате коменданта общежития, я с удивлением услышал знакомую, в первую очередь — деду, мелодию. Только слова были чуть иные:

Там, где дуб стоит, над речной водой —

Там встречались мы десять дней с тобой…

«А профессор хват! Неужели уже пластинку записал? Или это он по радио выступает?»

«Не знаю, но сейчас выясним».

Подойдя к двери увидели, что комендант, женщина лет пятидесяти, сидит перед проигрывателем и слушает внимательно, подперев щёку кулаком.

«Не мешай, дай дослушать!» — вмешался дед, не дав мне постучать в дверь.

«А что такого? Это же не радио, можно остановить, потом дослушать?»

«Дубина ты, Юрка. Не Рысюхин, а Пнюхин, прости, пушистая. Испорченное удовольствие обратно не включишь!»

Так и стоял, пока песня не дошла до последних слов:

Я семи ветрам грусть-печаль раздам,

Пусть вернётся вновь радость встречи к нам!

Комендант вздохнула могучей грудью, сняла пластинку, внимательно её осмотрела и стала прятать в конверт. Я решил, что пора.

— Доброе утро! — и, не удержавшись, спросил: — Валериан Елизарьевич уже успел записать эту песню?

— Доброе. А вы знаете Валериана Лебединского и узнаёте его голос⁈ Я думала, это голос моей молодости, сейчас молодёжь интересуется немного другими исполнителями.

— Да, немного знакомы. Он даже уговаривал поступать к нему во МХАТ.

— Ой, не старайтесь подлизаться и хвастаться, это вас не красит! — отмахнулась женщина, но без злобы.

— Почему сразу врать⁈ У меня и визитка его есть, могу показать!

— Да⁈ Ну, ладно, ладно, верю. — Она ещё раз осмотрела пластинку, смахнула с неё невидимую пыль и отложила в сторонку. — Вы насчёт заселения?

— Да, если можно.

— Отчего же нельзя. Если вы, конечно, студент и договор на проживание заключили.

— Студент, договор заключил, только ещё не оплатил.

— Никто ещё не оплатил, счёт выставят после пятого сентября, когда все вопросы с заселением окончательно решены будут. Давайте документы.

Я вынул из саквояжа картонную обложку, в которую заранее были отложены все бумаги, касающиеся общежития, и протянул коменданту, присовокупив удостоверение личности.

— Аккуратный и предусмотрительный молодой человек, что редкость. Или родители собирали?

— Нет у меня родителей… — сердце рванула мимолётная тупая боль.

Комендант мазнула глазами по перстню и тяжко вздохнула:

— Извините.

— Не за что, вы же не знали.

Комендант взяла мои бумаги.

— Рысюхин, Юрий Викентьевич. Ры… Хм… Где-то я вашу фамилию недавно видела. У вас родственники или однофамильцы у нас в городе есть?

— Нет ни однофамильцев, ни родственников, ни в Могилёве, ни где-то вообще. Даже бабушка на своей девичьей фамилии.

— Но где-то же я видела, у меня память профессиональная. Рысюхин Ю… Да ладно!

Она схватила пластинку и впилась глазами в наклеенную в середине этикетку, после чего ткнула пальцем:

— А ну-ка, смотрите сюда! Это кто?

Над пальцем виднелось: «Авторы: д. и. и. проф. В. Е. Лебединский, Ю. В. Рысюхин»

— Это мы с профессором. Я же говорил, что знаком с ним.

— Ну надо же!

— Я почему и удивился, что пластинка уже вышла — мы с ним меньше месяца назад только сочиняли, как раз по дороге из Минска в Могилёв, всю ночь сидели…

— Так она только сегодня в продажу поступает, это я по знакомству до открытия выкупила, и уже третий раз слушаю.

Комендант ещё раз глубоко вздохнула, на этот раз мечтательно. Но тут же спохватилась:

— Ой, вы же по делу! Что я держу! Так, вижу — молодой человек вы аккуратный, организованный. Песни замечательные сочиняете. Эх, будь вы бароном, такую комнату бы выделила!..

Она задумалась на несколько секунд, потом сказала сама себе: «Так!» и потянулась к одной из укладок.

— Посмотрим, посмотрим… Вот, хороший вариант. И соседа подберу хорошего.

Она раскрыла сразу три укладки с бумагами, что-то с чем-то сверила и пришла к выводу:

— Да, так и сделаем. Вот, смотрите. Комната на отшибе, в конце коридора, на первый взгляд неудобно. Но это только так кажется. Во-первых, там тихо, никто не будет мешать ни уроки делать, ни сочинять. Во-вторых, там в ходе последнего ремонта перенесли стенку с соседним крылом, в результате душ с уборной и кухонька оказалась у нас, причём об этом мало кто знает. И ваша комната, и эти помещения — за поворотом коридора, туда наобум никто и не сунется, знать нужно, что там есть. Так что, считайте, это всё вам на одну комнату будет, а не на четыре, как обычно. Разве плохо?

«Шикарный вариант!» — проявил себя дед. — «Берём, не глядя! И для учёбы хорошо, и если в гости кого пригласить без лишнего шума».

— Просто замечательно!

— Ах, да, ещё и в-третьих есть: там после ремонта мебель новая.

— Даже не знаю, чем и как с вами рассчитываться за такой подарок, эээ…

— Пробыкова, Надежда Николаевна.

Дед всё это время восторженно причитал о том, какая это удача подружиться с «комендой», что это знакомство непременно нужно укреплять и углублять. Вопил, что это настоящий «рояль в кустах», что звучало абсолютной бессмыслицей, но очень эмоционально. Но как надо «обаять её немедленно в полный рост» я себе не представлял, потому стал ретранслировать слова деда.

— Надежда! Какое многообещающее и прекрасное имя!

— Многообещающее⁈ — аж поперхнулась та. Дед, ты что, кадришь её⁈ Мною⁈ Мне же только восемнадцать!!!

— Конечно! В моём случае оно дарит надежду на покой, уют и обретение нового дома, вдали от своего! Для чего-либо другого я, увы, возмутительно молод!

— Льстец, подлиза и бабник! — Припечатала комендант. — Но обаятельный. С другой стороны — что ждать от молодого кота! Связь с тотемом, небось, очень сильная? Нет-нет, я не в коем случае не лезу, просто видно.

— Даже встречались, — подтвердил я, добавив про себя «несколько раз».

— Не удивлена. Кошак натуральный, что внешне, что внутренне! — несмотря на вроде как неприязненные слова ни в интонациях, ни в лице коменданта никакого негатива не было заметно, даже наоборот. Тон был примерно таким, каким хозяева называют своего кота «ленивой лохматой задницей» перед тем, как почесать за ушком и угостить вкусняшкой.

Так, за странной беседой, состоящей из дедовских комплиментов и язвительных ответов главной по общежитию мы добрались до моего будущего жилья.

— Комната уединённая, как я и говорила. Итак, правила распорядка — вот, — она вручила мне тонкую книжицу. — От себя конкретизирую: в комнате не стрелять, в том числе из окна, свинец не плавить. Да, ещё: шумных гулянок не устраивать, баб помногу не водить!

«Богиня!!!» — натурально взвыл внутри меня дед. И уже вслух:

— Нет, вы не Надежда! Вы уже полностью готовое и состоявшееся Сокровище! Чудо! Живой восторг и абсолютное Восхищение!

Комендант неожиданно зарделась — видимо, подействовали искренность и экспрессия деда, мне не совсем понятные.

«Дед, ты чего⁈»

«Дурень ты, Юрка! Она же, считай, открытым текстом дала разрешение устраивать пьянки и водить девиц! Лишь бы не нарываться! Коменда, которая призвана бдить и не допущать именно этого вот всего, через что — злейший враг большинства студентов! Это просто фантастика!»

Пока я распаковывал вещи, дед продолжал восхищаться произошедшим.

«Надо обязательно закрепиться на достигнутом рубеже, а то и продвинуться дальше, наработать некий кредит доверия, чтобы не скатиться до общего уровня после первого же „залёта“. Нужно подарить что-то, какой-то гостинец по случаю».

«Спрошу у соседей, что она любит».

«Юра, не пугай меня! Спросили кошку, что любит собака! Я тебе что говорил? Для большинства она — враг! Они тебе такого наговорят! Плюс решат, что если ты к ней подлизываешься, то и „стучать“ будешь, и потом заманаешься доказывать, что это не так!»

«Ой, и правда…»

«Ладно, в городе придумаем, есть пара мыслей, надо их отшлифовать».

Понадобилось ещё сходить на склад, отменить аренду ячейки и затащить всё, что там лежало в новую комнату. Интересно, кто будет моим соседом и когда он появится?

«Если хорошо угодим комендантше, то, возможно, никто и не появится — просто будет свободное место, „случайно“ не попадающееся на глаза кому не надо».

«Да ладно! Одноместный номер, как у барона?»

«Баронов тут, как баранов в горах. А вот авторов понравившихся песен не густо совсем».

«Ты только вслух такое не ляпни, по баранов!»

«Кхм… Я⁈ Вслух⁈ Юрка, ты что, опух⁈»

«Ой…»

«Чтоб ты знал, „ой“ — самое страшное слово в ядерной энергетике и хирургии. А вообще, с тобой сегодня явно что-то не то творится».

«Ядерной энергетике⁈»

Да уж, очередной раз случайная оговорка раскрывает такой огромный пласт информации о другом мире, что голова кругом. Или от того, что есть хочется? Доел, наконец, то, что бабушка собирала в дорогу и отправился в город под жизнеутверждающую фразу деда:

«Вообще, ядерная энергетика в условиях моего мира — вещь крайне полезная и абсолютно незаменимая. Главное, следить за ними, чтоб не выполнили пятилетний план за полторы секунды!»

Дел в городе было много, но все они не были официальными визитами или чем-то ещё в таком роде, так что хватит, пожалуй, «дорожной» пары. Но с галстуком. Так, стоп, я что — всерьёз размышляю над тем, что надеть⁈ Куда я качусь… Фоном этой мысли прозвучал смех деда.

Задумался, не проставиться ли в лаборатории «клюковкой» в честь начала постоянной работы в городе? Но решил не повторяться, да и Светлан обижать не следует — так что взял «Бруснику» и «Пшеничную».

«Главное, чтоб не звякало, когда мимо коменды идти будешь. У неё ухо натренированное, правда, привыкла за вносом следить, а не за выносом. Нет, её мы тоже угостим, но позже, когда репутацию укрепим».

Ловить извозчика или пойти на пристань? И там, и там неведомо, сколько ждать придётся — первые тут только если привезут кого, у второго расписание, но я его не знаю.

«Надежда — наш компас земной! Возвращайся к Петровне, спроси у неё — если местная, то расписание речных судов знать должна».

«Дед, ты голова! Вот честное слово — не додумался бы сам, наверное».

«Опыт, „внучок“, опыт. Шестьдесят лет за плечами. Две страны, три общественных формации — и всё это не выезжая из Минска».

Надежда Петровна к моему вопросу отнеслась одобрительно:

— Оно и правильно, на лихачах не наездишься, деньги дерут нещадно! Копеечка к копеечке — а лишними не будут! А зачем в город, если не секрет?

— Да какие там секреты! Знакомого навестить нужно, и насчёт подработки уточнить. Ну, ещё прикупить кое-что из канцелярщины, что глупо было на себе тащить через половину княжества.

— Это хорошо, это правильно. Точно знакомого — или, может, знакомую?

— Да боги с вами! Василия Васильевича с барышней никак не перепутать!

За этой пикировкой комендант достала листок с расписанием речных судов, причём следующих и вниз, и вверх по течению, и отсортированных отдельно для поездок из Буйнич и в них. Я вынул из саквояжа блокнот на пружинке с прикреплённым к нему карандашом и под одобрительным взглядом «коменды» переписал всё полностью — мало ли, что когда пригодится?

— Вот молодец, аккуратный и организованный парень. Не то, что некоторые: запишут на каком-то огрызке парочку рейсов, и всё. А иные и вовсе: глянут ближайший рейс — и бежать, а через неделю опять ко мне: «Петровна, на вас одна надежда», тьфу.

— Ой, Надежда Петровна, как вы вовремя про «бежать» вспомнили! До ближайшего трамвайчика меньше двадцати минут, а тут идти как минимум десять, если не бегать, да ещё с изнанки выбираться!

— И правда, заболтала я вас, молодой человек! Бегите уж, вам, как студенту, позволительно — только без озорства!

Добрался без приключений и до пристани, и до Могилёва и даже до Корпуса жандармов. И даже Мурлыкин был на месте, как ни удивительно — а начать я решил с него: в лаборатории скорее всего придётся задержаться, у следователя же ко мне никаких особых дел вроде не должно быть. Постучавшись, я вошёл в кабинет:

— Василий Васильевич, к вам можно?

— О, Рысюхин! Заходите, конечно. Скажите, как у вас со временем?

— В принципе — свободен, а что?

— Да, съездить кое-куда надо. Вступить в право собственности.

Глава 11

— К-какой ещё с-собственности⁈

Не знаю, отчего, но начал заикаться, услышав такую новость.

— Присуждённой вам в качестве компенсации.

— В каком это смысле — «присуждённой»⁈ Не помню я никакого суда!

— Ну, разумеется! — Мурлыкин осёкся и потёр лицо руками. — Извините, совсем закрутился, забываю, кто что знает. По поводу того взрыва, от которого вы пострадали, было возбуждено расследование — это вы помнить должны?

— Да, конечно. Вы в госпиталь с Минске приезжали допрашивать.

— Вот именно. Вы тогда, помимо прочего, подписали несколько документов, а именно согласие на предоставление государственного защитника и доверенность ему на ведение дел.

— Что-то такое было, — припомнил я. — Подробностей не помню, сами же в курсе, в каком я тогда состоянии был.

— Помню, и это ещё диво, насколько вы были адекватны, гораздо лучше, чем ожидалось.

— Спасибо Рысюхе, она помогла.

— Даже так? Ладно, это не моё дело. Так вот, часть действие требовали вашего участия — мы давали поручение нашим коллегам в Минске, вас должны были вызывать?

— Да, два раза.

— Два⁈ Ах, да, ещё ТОТ вопрос. Ну вот, а большинство рутинных вопросов за вас по доверенности решал адвокат. Надо сказать, работы ему хватало, родственники покойного Конопельченко чего только не вытворяли, как только ни пробовали вывернуть дело. И пострадавшей стороной представлялись, и в обвиняемые вас пытались записать — то был вообще шедевр логики, если это можно так назвать: мол, до вашего приезда ничего не взрывалось, а как вы приехали — то сразу, значит, это вы и взорвали. Каково? Потом на проявление и волю высших сил списать хотели. В общем, юлили, как могли. Но в итоге следствие однозначно доказало, что непосредственной причиной трагедии стало преступное небрежение и необъяснимые странности в поведении главы рода, Конопельченко Артура Олеговича. Вы, таким образом, пострадавшая сторона. Соответственно, согласно закону, вам положена компенсация, плюс на момент событий вы были несовершеннолетним, так что в расчёт компенсации пошла ещё и потеря кормильца, простите за неприятные детали.

— Вам не за что просить прощения, Василий Васильевич. Официальные формулировки — они и есть официальные, обязательные для использования в таких ситуациях.

— Спасибо за понимание. Ну так вот. «Живыми» деньгами определённую судом сумму компенсации стребовать было признано делом сложным, потому адвокат добился выплаты в натуральном виде, причём наиболее близком к вашему делу. А именно — вам отходит тот самый винокуренный завод, где и произошёл вышеуказанный взрыв. Оборудование пострадало незначительно, здание тоже требует разве что капитального ремонта.

— Это что же получается, придётся ехать туда, в леса под Осиповичами⁈

— Когда захотите лично осмотреть уже своё имущество, если, конечно, такое желание возникнет — несомненно, пока же в губернский суд по делам благородных лиц и в Управление казённых имуществ, к которому отходят права на выморочное имущество и, временно, на передаваемое судом новому владельцу до его вступления в права. Обе организации находятся в Могилёве. Сейчас возьмём служебную пролётку и, думаю, к обеду управимся.

Я был ошарашен, дед тоже пребывал в задумчивости и восторга не выказывал. Потом, когда он поделился своими размышлениями, а мы к тому времени уже подъехали к зданию суда, посвятив дорогу светскому разговору. Так что, поднимаясь на крыльцо, я в сердцах озвучил его приговор:

— Чемодан без ручки.

— Что, простите?

— Да имущество это. Представьте себе: у вас есть большой, тяжёлый чемодан, с острыми углами и с оторвавшейся ручкой, причём даже верёвки нет, чтобы обвязать. И тащить мучительно трудно, и бросить жалко, либо вовсе нельзя. Хоть и ценность содержимого неизвестна, а то и просто сомнительна.

— Да уж, образ яркий. Но почему вы так о ценности?

— Расположение, в первую очередь. Что от Могилёва, что от Смолевич — пока доедешь, забудешь, зачем ехал. Управлять дистанционно, путём телеграмм — тоже сомнительная затея. Ремонт, опять же — ехать проводить оценку, заказывать проект, оплачивать запчасти и работы. И самое главное — кому там работать?

— То есть — кому? А до этого, кто работал?

— Отсудили же только сам завод?

— Да, а что?

— У Конопельченко там был большой арендованный участок. На котором возникло полу-стихийное поселение, которое он затем собирался легализовать, Получив на этом некие преференции за «освоение диких мест». Там жил и управляющий с семьёй, и часть работников, для остальных был «общинный дом», где те могли жить по нескольку дней, от выходного до выходного, не мотаясь ежедневно туда-назад за пятнадцать вёрст. Кому достался участок — вернулся к владельцу, то есть в казну, или остался у семьи покойного? В последнем случае — есть ли вообще проезд к почти моему заводу? Или каждый раз нужно будет испрашивать разрешение семьи Конопельченко на проезд по их землям? И что с хутором: снесён, заброшен, остался жилым? Вопросов много, ответов нет, и приятными они быть вряд ли могут, когда появятся.

— Да уж, с такой точки зрения я это не рассматривал. Хм, похоже, комплименты в ваш адрес вполне заслужены.

— Это вы о чём?

— Да о вашей службе и её результатах. — И сделал загадочное выражение… так и хочется сказать — «морды». Стало очевидно, что он что-то может рассказать, но не хочет. — А про арендованные земли можно будет узнать в следующем присутствии.

В суде получение нужных бумаг много времени не отняло. Не то у них эта рутинная процедура отработана до совершенства, не то их стимулировало к скорейшему выполнению всех действий присутствие жандарма «при исполнении». Дед с уверенностью заявлял, что имеет место второй вариант. Я, вспоминая визиты в Минск при регистрации своего вступления в права главы рода, был с ним согласен.

По пути к Управлению казённых имуществ, что располагалось буквально в сотне метров, Мурлыкин был задумчив и порой мельком бросал на меня нечитаемые взгляды.

В этом заведении Мурлыкин остался курить на крыльце, и это сразу сказалось на скорости прохождения «полосы препятствий» совсем не в сторону её увеличения. Вдруг понадобились зачем-то какие-то справки с моего места жительства, лицензии на ведение деятельности и что-то ещё, я не успел уточнить. Не успел, потому что в кабинете появился Мурлыкин:

— Ну, что, скоро ты тут? Сколько ещё ждать?

Вместо меня ответила хозяйка кабинета, дородная дама неопределимого возраста:

— Сколько надо, столько и ждать! Кто вы вообще такой и по какому праву врываетесь в кабинет без приглашения⁈

Потом переключилась на меня:

— После того, как предоставите необходимые документы, в течение десяти рабочих дней будет принято решение о порядке передачи…

— Стоп-стоп-стоп. Юрий Викентьевич, вы что, до сих пор не отдали бумаги из суда?

— Отдал, ещё два кабинета назад.

— Тогда какие ещё вопросы, не понимаю?

— Вот и не лезьте в вопросы, которых не понимаете! Не мешайте работать, пока я охрану не вызвала!

— А вот это интересное предложение! Только не охрану, а сразу полицию. А лучше моих коллег, из Надзора.

— Да кто вы такой⁈ Что вы себе позволяете⁈

— Я? Старший следователь Могилёвского управления отдельного корпуса жандармов. И позволяю я себе узнать, что за бардак здесь творится, и какой такой «порядок передачи» вы собираетесь тут назначать, если он давно определён законом, в том числе именным рескриптом Государя Императора за номером семьсот четырнадцать дробь девяносто шесть, разделом четвёртым⁈ Или вы считаете себя самовластной правительницей, не подчинённой Империи⁈

Под конец речи Василий Васильевич перешёл на натуральный рык. Присутствовавшая в комнате вторая особа ещё после слова «следователь» исчезла за внутренней дверью, а сейчас вернулась в сопровождении какого-то напомаженного субъекта, который тут же взял всё в свои руки:

— Приношу свои извинения, Алевтина Сергеевна недавно переведена на эту должность, ещё не освоилась на новом месте. — Глубокое и искреннее изумление на лицах обеих служительниц никак не позволяло поверить услышанному. — Сейчас я разберусь и лично проинструктирую сотрудников. Извольте подождать в холле, не более десяти минут. Вам принесут свежую прэссу.

«Прэсса», действительно, лежала на журнальном столике, но изучать её настроения не было. Да и Мурлыкин не успокаивался:

— Вот же гниды, прости Кошка, какие! Это они специально всякую чушь выдумывают и затягивают процесс, чтобы или взятку вытребовать, или с использования — противозаконного, замечу — чужого имущества себе доход получить! Нет, я этого так не оставлю! Три года назад их тут гоняли, навели порядок, год заведение работало, даже поверили, что и дальше всё так будет! Нет, я на них надзорные органы натравлю, на паразитов!

Стимулируемые не слишком тихо рычащим, как тигр в клетке Мурлыкиным местные «гнидопаразиты» даже перекрыли озвученный напомаженным норматив, вынеся картонную обложку с документами уже через восемь минут. Ещё три ушло на то, чтобы выяснить, что арендованные земли вокруг уже моего завода вернулись в казну, с поселением никто ничего не делал — его просто так и не зарегистрировали, в документах никакого хутора или деревни около предприятия не значилось. Ну, и не надо. Кстати, земля под заводом тоже была в аренде, которую требовалось выплачивать каждый год не позже начала весны за начавшийся год. И оставалось срока аренды восемь лет с остатком текущего.

На крыльце жандарм как-то замялся, перед тем, как начать прощаться.

— Василий Васильевич, не подскажете, где тут рядом пообедать можно, как местный житель? В Минске жандармы ходят в определённое заведение, здесь сотрудники лаборатории тоже, там я уже был — а вот где любимое мосто оставшихся?

Смущение Мурлыкина усилилось:

— Видите ли… Я обычно обедать домой хожу, если есть возможность, на вызове или в целом «в поле» — где и как придётся, так что не могу ничего подсказать конкретно.

«Похоже, в гости пригласить по какой-то причине не хочет или не может, но опасается, что будешь напрашиваться» — высказал своё мнение дед. Похоже, так оно и есть. Мало ли, какие у человека причины — может, ремонт дома затеял. Да и не было у меня в планах столь тесное знакомство сводить.

— Ну, нет, так нет. Как раз успею перехватить своих «дядь» с «тётями» в их любимом заведении! Если у вас ко мне иных дел нет…

— Пока ничего, — с очевидным облегчением сказал Мурлыкин. — Если что — я дам вам знать или через Жабицкого, или через администрацию.

«Да уж, без мобильника неудобно».

«Не знаю, не пробовал».

Я немного лукавил, прощаясь со следователем: обедать пирожками не очень хотелось, больше душа лежала к нормальному обеду, с первым, вторым, с горячим гарниром… Решил: пойду к пирожковой, а по дороге буду высматривать (и вынюхивать) альтернативные варианты. Шёл-шёл, а вариантов всё не попадалось: или продуктовые лавки, или булочные, или кофейня. Попалась ещё какая-то забегаловка, но там речь не шла про «Поесть» вообще, а только про «закусить». Было ещё что-то вроде трактира, у которого стояло множество пролёток и ломовых телег, видимо, там собирались извозчики, и заходить туда было несовместимо со статусом.

Уж думал, что придётся всё-таки обедать пирожками, что после коллег останутся, но повезло, нашёл всё же что-то иное. Формально это называлось «Немецкая пивная», но кроме пива были и горячие закуски к нему, из немецкой кухни. Правда, дед, который, по его словам, «пару раз бывал в Германии» сказал, что это даже не имитация, а так — что-то отдалённо похожее и потому так обозванное. Взял немецкий салат, айнтопф и сосиски с горошком. Получилось вкусно и не очень дорого — дешевле, чем сомнительный обед на вокзале. Дед, правда, бухтел, что поданный гороховый суп с настоящим айнтопфом ничего общего, кроме гороха, не имел, зато замену «баварских сосисок» на обычную домашнюю колбасу одобрил, хоть и обсмеял. От предложенного пива отказался при помощи интересного финта, подсказанного дедом: заявил, что пью только своё, с собственного бровара, что разом отсекло все привычные заходы полового, назвавшегося «кельнером» (под искренний смех деда).

К могилёвской лаборатории подходил сытый и довольный, обсуждая с дедом сравнительные достоинства и недостатки белорусской и немецкой кухонь: тот оказался любителем не только поесть, но и готовить умел, пусть нечасто этим занимался. «Дяди» меня узнали и высказали идею отметить разом мои поступление, приезд и последний день лета. Когда начальник, поколебавшись, разрешил это действо, но с условиями «закончить текущие работы» и «без шума и излишеств» коллеги стали решать, кого и куда послать гонцом. Вроде как традиции предписывают посылать младшего, но этот младший (то есть я) не знает ни нужных мест, ни дороги. Но коллизию я разрешил сразу, достав из саквояжа изрядно оттянувшие за день руку две бутылки, после чего был назван «наш человек» и «пацан с пониманием». Закуску же три Светы взяли на себя, заявив, что «мужикам в этом вопросе доверять нельзя, опять принесут одну селёдку и пачку печенья на всех». Слово «опять» интриговало, скрывая за собой какую-то историю, но расспрашивать прямо сейчас не стал, вместо этого вызвавшись помочь, чем смогу.

В итоге сперва начальник полтора часа эксплуатировал мой почерк, получивший похвалу от самоё Мефодьевны, «великой и ужасной», затем одна из Свет привлекла в помощь при переноске покупок (будущей закуски), а под конец две другие Светы задействовали в подготовке стола — не в нарезке или раскладке, а исключительно в подаче и переноске. Заодно узнавал новости и слухи из жизни города, управления и лаборатории. Куча незнакомых имён и названий, конечно, мешали воспринимать всё серьёзно, но польза была несомненной, что и дед подтверждал.

При удобном случае, сразу после рассказа про то, как перестаравшиеся с празднованием выпуска экс-студенты «художки» ночью раскрасили во все цвета радуги городскую администрацию, решив «ударить яркостью красок по серости бытия», спросил:

— А что такое было три года назад в Хозяйственной академии? А то все такие: «после того случая», «после известных событий», а что за случай и кому известны те события — непонятно совсем?

— Ах, это… У них там что-то с защитным куполом на изнанке случилось, выключился почти сразу после того, как поступившие студенты с родственниками и прочими сопровождающими начали туда на экскурсию заходить. Причём на лице здесь не знали, что что-то случилось, продолжали идти, а те кинулись назад… Пускали тогда всех, а там и несовершеннолетние, как родственники, так и студенты, и слуги без перстней. В общем, тут тебе и давка, тут и воздействие изнанки — хорошо хоть тварей почти не было, их студенты на подработке хорошо повыбили, а те, что и ворвались сделали это далеко от входа. Но всё равно — хватило и погибших, и тех, кому дар выжгло. Жуть, короче. После этого наше управление расследование проводило, которое вроде как так и не закончилось, там до сих пор ротмистр в охране сидит с десятком нижних чинов и парой корнетов.

Я сделал себе зарубку в памяти, что при случае надо будет попробовать узнать подробности, или у Мурлыкина, или у того же Жабицкого (хоть с ним контакт и не сложился), или у Надежды Петровны.

Тем временем посиделки начались. Пескарский, задав старт мероприятия, ушёл ко входу лаборатории с целью перехватить возможных нежданных визитёров, прихватив с собой ещё рюмочку брусничной настойки и тарелку с закусками, которую ему заранее собрали «девочки». Я позволил себе две небольшие, миллилитров по двадцать пять, рюмочки водки, которая мне не понравилась, если честно, хоть в голове приятно зашумело. Потом шёпотом договорился с сидящей рядом Светланой (старшей из всех, кстати), которая с большим одобрением помогла мне увиливать от дальнейшего участия, подливая в рюмку какой-то компот, делая вид, что это настойка.

Бутылка водки на шестерых мужчин (плюс суммарно три рюмки мне и заведующему) разошлась быстро и практически бесследно. «Дяди» начали обсуждать поход за добавкой, я же под шумок решил уходить: не хотелось в первый же вечер возвращаться слишком поздно, чтобы не портить впечатление о себе у коменданта, да и озвученные ей покупки не сделал ещё.

Отпроситься удалось довольно легко, но перед уходом, по совету деда, поучаствовал в складчине, чтобы уход не выглядел проявлением жадности.

На улицу я вышел в шестом часу вечера. В принципе, ещё можно успеть закупиться, если, конечно, знать — где именно. Я шёл по направлению к вокзалу, размышляя о методике поиска нужного магазина, когда услышал за спиной удивлённый голос:

— Рысюхин? Юра? Вы то мне и нужны!

Глава 12

Я обернулся. Из остановившейся неподалёку коляски мне махал рукой никто иной, как неоднократно поминаемый сегодня профессор Лебединский. Вздохнув, понял, что канцелярщину я сегодня не куплю. Зато завтра не придётся ехать в город, чтобы найти этого самого Валериана Елизарьевича, на встрече с которым настаивал дед.

— Здравствуйте, профессор!

— Юра, вы сегодня не сильно заняты? Можете составить мне компанию?

— Нет, в принципе — свободен. Но насчёт компании — боюсь.

— Боитесь чего именно, если не секрет⁈ А то как-то даже немножко обидно.

— Боюсь, что если дело пойдёт так же, как при прошлой встрече — а оно, думаю, именно так и пойдёт — то я в общежитие к закрытию не успею. А нарушать правила в первый же день — немного рановато, не правда ли?

Профессор хохотнул.

— Ну, думаю, это не проблема! В крайнем случае — найдём вам ночлег в городе, хотя бы даже у меня в гостях!

За разговором я подошёл к экипажу и, пожав руку «дяде Валере», устроился рядом с ним. Фоном слушал возмущение деда:

«Ну, ничего общего у этого Лебединского с нашим! Вообще, в принципе! Это какая-то незаконная смесь Валерия Ободзинского с Владимиром Мулявиным! От первого голос, от второго внешность! Только что без усов!»

«А что за ваш Лебединский такой?»

«Да это псевдоним такой был у одного деятеля. Большинство тех, кто про него вообще слышал, знают только одно, с позволения сказать, произведение — „Я убью тебя, лодочник!“ Зато оно звучало некоторое время из всего, что вообще может звучать».

«Так, стоп! Значит, тот идиотский сон про лебедей и мужика с веслом, с криками „убейте лодочника!“ — это от тебя⁈»

«Возможно, я твоих снов не вижу. И что именно туда прорывается — не в курсе».

— Соблазнительно, но меня там, в Буйничах, ждать будет одна особа, волноваться.

— Симпатичная, небось, особа? — Лебединский подмигнул и улыбнулся.

— Возможно, но я для неё возмутительно молод: это комендант нашего общежития, Надежда Петровна. Кстати, большая ваша поклонница. Помнит ещё, как под первые ваши песни на танцы бегала и познакомиться мечтала. Вполне вероятно, что и сейчас мечтает — по крайней мере новый диск приобрела в первый же день с самого утра, и сразу же слушать бросилась!

Профессор вроде бы даже немного смутился — вот уж не подозревал, что он умеет это делать.

— Да, насчёт диска, я из-за него-то вас и хотел найти. Вот, лихача взял, в академию ехать вашу… Кстати, нам же туда сейчас не надо! Милейший!

Лебединский постучал по плечу извозчика и назвал ему адрес, который мне лично ни о чём не сказал.

— Так вот, насчёт пластинки… Я понимаю, что допустил своевольство, не согласовав условия и самовольно определив доли, но… Понимаете, у меня уже несколько лет, с момента болезни, не появлялось ничего нового, ни как у исполнителя, ни как у автора — не то слишком ушёл в преподавание, не то просто вдохновения не было. Не удержался.

— Да боги с вами, было бы на что обижаться! Я же вам сам разрешил делать с этой «рыбой» что угодно! Меня только удивило, как быстро всё произошло. И что кто-то согласился на печать диска с одной-единственной песней.

— Ну, сроки и меня удивили. Я, грешным делом, готов был сам оплатить печать тиража, но, похоже, торговцы и слушатели скучали по мне не меньше, чем я по ним, так что взяли в работу сразу.

Дед не скупился на ехидные комментарии, но во многом это было в виде хмыканий и хихиканий.

— Так вот, по самовольству. Я установил вашу долю в размере трети, но если вы считаете, что это не справедливо…

— Конечно считаю! Я же сразу сказал, что моя «рыба» — это от силы процентов десять работы! Да ещё и ваши усилия по продвижению — сам я вообще не издал бы, даже в том невероятном случае, если бы смог довести песню до приемлемого вида! Так что вы мне выделили слишком много!

— Молодой человек, не спорьте с профессионалом! Треть как минимум!

Или мне показалось, или возчик внаглую слушал наш разговор и хихикал над ним. Профессор же продолжал:

— Сейчас мы подъедем в агентство, подпишете вашу часть документов, а уже оттуда — ко мне. У меня есть кое-какие наброски по некоторым вашим «рыбам» — а, может быть, у вас и что-то новое есть?

«Нет уж, хватит. Таскать песни из старого мира — это настолько затасканный ход, что просто противно даже думать в подобном участвовать!»

Мне тоже такая сомнительная слава за счёт чужой работы особо не нужна была, но не успел я сформулировать мысль, как ощутил что-то подобное удару по голове тяжёлой и твёрдой подушкой. Меня выбило на полянку к Рысюхе, но на этот раз именно выбило, и я чувствовал себя, как половик, из которого пыль выколачивают. Рядом стоял такой же колыхающийся на ветру дед. А напротив стояла злая, как демон, Хранительница. Она только что не рычала в голос, раздражённо дёргая своим хвостом.

— Что значит «противно»⁈ Какой ещё «затасканный ход»⁈ А ты? Слава «сомнительная» ему не нужна! А силы богине нужны? А себе прибавку к дару и усиление способностей — или будешь гордо отказываться⁈ Так я могу откатить всё обратно! Если бы Рысев-младший своей картиной Рыси не дал столько сил, что и нам, младшим, досталось — я бы половины сделанного не осилила! Чтобы я такой чуши больше не слышала вообще! Повышать известность и славу мою через славу своей фамилии — ваша главная обязанность! Всем всё понятно⁈

Я впервые видел Рысюху в таком виде — и, честно признаться, предпочёл бы такого опыта не иметь, и уж точно не хочу пережить подобное повторно. Потому что каждое её слово, каждый звук были как когтями по душе. Брррр…

Дед перевёл дух, криво ухмыльнулся и почти мгновенно переключился, даже вроде бы развеселился:

— Ладно. Раз уж командирский патрон с промежуточной башенкой тут внедрять некому, незачем и некуда — только и остаётся, что песни тырить! Благо, Владимир Семёнович в безопасности — уж очень его творчество прочно к тому миру привязано.

Абсолютно непонятно, откуда у патрона башенка, да и всё остальное. Удивила и быстрая смена настроения, но потом я вспомнил, что говорила Рысюха про слепок сознания и эмуляцию эмоций, и всё встало на свои места.

Тем временем богиня, не ожидая ответа, махнула лапой и выбросила меня обратно в реальный мир, в котором за это время прошло едва ли несколько секунд.

«Ну, раз пошла такая пьянка… Дадим профу ещё одну песню, заодно и коменде подгон сделаем мощный — такой, что она сама тебе будет девок водить и за пивом бегать! Слушай, что сказать профессору, а потом — песню, и готовься аккорды записывать — ты же вроде как учился этому?»

— Юра, с вами всё в порядке?

— Да, конечно, задумался просто. Да, у меня есть песня, на сей раз я её вроде как полностью сделал, правда, исключительно под гитару. Но все материалы лежат в портфеле, придётся воспроизводить по памяти. Вот, думал, как это лучше сделать.

— Вообще не проблема! У меня есть домашняя студия, там имеется всё нужное!

Тем временем добрались до агентства. К моему удивлению, несмотря на вечернее время там вовсю кипела работа. Вся процедура заняла буквально минут пятнадцать. Помимо подписей понадобились ещё и реквизиты моего банковского счёта для зачисления роялти. Ну, может быть, на тетрадки хватит. Работник агентства заинтересованно косился на меня и на прощание бросил дежурную фразу:

— Если будет что-то ещё — обязательно заходите!

Вместо меня ответил Лебединский:

— Всенепременно зайдём, причём в ближайшее время и не с пустыми руками!

Эти слова вызвали искренний и живой интерес работников агентства и их призывы заходить и возвращаться стали намного более искренними и многочисленными.

Дед решил уточнить несколько моментов, связанных с песней:

«У вас такое понятие, как „аэродром“ есть?»

«Гавань для воздушных кораблей? Есть, конечно!»

«Тогда слушай, запоминай и готовься записывать, я попробую несколько вариантов исполнения вспомнить!»

По пути из агентства в домашнюю студию Валериана Елизарьевича мы обсуждали нашу общую песню, точнее то, что из неё сделал Лебединский.

— То, что нужно духовые ввести, мы обсуждали, но вот это «куа-куа»…

— Саксофон. Что, не понравился?

— Наоборот! Он на лирику кладётся, как сыр на масло, как горчичка на сало! Как будто одно для другого создано! Замечательно!

— Экие у вас сравнения вкусные! Прямо перекусить захотелось! Кстати, во многом, действительно, именно одно для другого и создавалось.

— Это ладно, это мы обсуждали. Но вот скрипка! Я вообще не думал, что она там может понадобиться и не представлял для неё места — вы же её так замечательно вписали! Ненавязчиво, но так лирично…

— Ой, ладно вам… Обычная аранжировка!

— Не «обычная», а великолепная!

Профессор нехотя отбивался от явно нравившихся ему комплиментов, млел, но при этом очевидно пребывал в ожидании. В студии же, едва предложив для соблюдения приличий чаю, тут же потащил к гитаре. Я сел, ещё раз послушал начало в понравившейся мне версии и стал перебирать струны, подбирая аккорды к мелодии для вступления. Профессор замер и не торопил. Через минуту-полторы я определился с аккомпанементом и неспешно запел:

Светит незнакомая звезда,

Снова мы оторваны от дома.

Снова между нами города,

Взлётные огни аэродрома… [1]

Профессор слушал молча и неподвижно, но и мне было не до того, чтобы отвлекаться на него. Закончив проигрыш, я посидел несколько секунд и спросил:

— Ну, как? Стоит того, чтобы записывать?

Лебединский встрепенулся:

— Да-да, конечно, всенепременно! Отличная, великолепная работа!

Пока я писал, профессор бегал вокруг с блокнотом и карандашом в руках, что-то себе помечая, записывая и чёркая. Наконец, я закончил.

— Вот, пожалуйста. Правда, аккорды «школярские», не сомневаюсь, что профессионал сделает мелодию намного богаче. Ну, и ввести другие инструменты, конечно.

— Да-да, концертную версию сделать можно и нужно, однако и так — вполне, вполне. Для камерного исполнения, например. Нет, слушайте, восхитительная вещь! А уж как от неё заверещат некоторые «коллеги», ммм… Мы как раз недавно обсуждали возможности нового звучания классических жанров, хе-хе…

«Дядя Валера» закатил глаза, на губах его появилась блуждающая улыбка.

— Формально вроде как классический романс, во всяком случае, его можно сделать в камерной версии. При этом стандартная тема «страдания в разлуке» вывернута наизнанку, тут скорее катарсис в разлуке, расставание, как повод и возможность для переосмысления и восстановления отношений. Уже взвоют! А герой! Это же просто антитеза классическому романтическому герою, страдающему по салонам! Нет, песня и в народе будет популярна, и всяких разных забегать заставит! Запустим им!..

— Муравьёв в штаны? — подсказал я запнувшемуся на секунду профессору.

— Как-как⁈ Муравьёв в штаны⁈ Очаровательно! Нет, кое-что в песне требует шлифовки, несомненно. Та же концовка — «памятник надежде» будет многими воспринято как то, что надежда умерла. Хорошо бы было поправить. Но в крайнем случае и так оставить можно.

«Ну надо же! Великого поэта-песенника Добронравова он править собрался! Самомнения-то сколько!»

«Ну, мы с тобой тоже поправили — „московские метели“ на „февральские“, например».

«Ты не путай, это другое!»

Тем временем профессор просматривал мои записи и что-то правил на ходу в аккордах.

— А кому, извините, вы хотели бы отдать для исполнения? — задал он неожиданный вопрос.

— Если это не будет с моей стороны наглостью, замахиваться на такого известного певца… Я бы хотел, чтобы её спели вы.

— Ой, полноте, известным я был лет десять назад. Но — польщён и с удовольствием начну репетировать. Здесь, как я вижу, слишком длинных периодов нет, кое-где можно втихаря перевести дух. В принципе, моих больных лёгких должно хватить, после пройденного лечения.

Мы посидели ещё, обсуждая варианты аранжировки и исполнения, вспомнили кое-что и из прошлой встречи, чаю, кстати, тоже попили. Наконец я спохватился, глянув на настенные часы:

— Половина девятого! Мне к десяти надо быть уже в общежитии, а тут только ехать больше часа, даже на лихаче!

— Да-да, собирайтесь, конечно! Или всё же заночуете у меня?

— Польщён, и работа только начинается интересная, но я обещал вернуться, человек переживать будет… Кстати…

— Да-да?

— А у вас не найдётся одной новой пластинки? Я бы выкупил, или в счёт моей доли?

— Для коллекции, как первая изданная работа? Понимаю, понимаю. Можно, кстати, в агентстве до десяти экземпляров забрать.

— Да, для коллекции возьму, спасибо за совет. Но я хотел бы с вашим автографом для коменданта — тогда она, возможно, и на опоздание не обидится.

— Да вы, Юра, хват! Конечно, подпишу! Что напишем?

— Пишите: «Главной Надежде МХА от автора и исполнителя».

— Хороший текст. Вот, пожалуйста, только не от автора, а от авторов. Давайте-ка и вы вот тут распишитесь.

— Я⁈

— Конечно! Не скромничайте, не надо! Вот, отлично! Сейчас запечатаем. — Лебединский прижал к ярлыку пластинки какой-то артефакт, после чего бумага начала тускло блестеть. — Вот, теперь не сотрётся, не размокнет и никто ничего не допишет!

Профессор проводил меня до крыльца и даже сам подозвал извозчика, залихватски свистнув, и напутствовал его фразой:

— Отвезите, милейший, моего юного друга в общежитие — ему нужно быть там, на изнанке всенепременно до десяти вечера.

Всю дорогу мы с дедом выбирали, какую следующую песню и когда предложить Лебединскому. Рысюху и её недовольство мы по молчаливому согласию старались не вспоминать. Страшно было.

Я вбежал в здание общежития без десяти десять. Перевёл дух и с деловым видом пошёл к своей комнате. Встречи с комендантом не опасался, даже ждал: всё же у меня в саквояже был пропуск! И эта встреча состоялась. Точнее, я увидел Пробыкову, когда та сворачивала за угол метрах в двадцати впереди меня и окликнул:

— Надежда Петровна!

— Рысюхин? Почему вы так поздно?

— Надежда Петровна, а я всё бегаю, вас ищу!

— Зачем же это?

— У меня для вас есть кое-что в подарок, в честь знакомства!

Я протянул конверт. Комендант взяла с сомнениями, которые превратились в удивление и даже недовольство:

— Но у меня такая есть! И вы, если бы были внимательнее, могли бы это заметить утром!

— Не-е-ет, такой (я выделил это слово) точно ни у кого не имеется! Вы из конверта достаньте и посмотрите на середину внимательнее!

Надежда Петровна с сомнением потянула пластинку из конверта. Потом, по мере осознания того, что именно она видит, выражение лица разительно изменилось: удивление, радость, растерянность…

— Юра! Как⁈

— Ну, я же говорил, что немножко знаком с профессором. Следующую тоже обязательно вам подарю, с автографами авторов и исполнителя!

— Ой, скажете тоже…

— Конечно! Мы сегодня с Валерианом Елизарьевичем засиделись над ней, в итоге чуть не опоздал вернуться в общежитие! Боялся, что придётся стучаться и виниться, и это в первый же день!

— Пустое, Юрочка! Это же не с гулянки или пьянки, а по делу!

Надежда Петровна прижимала пластинку к груди и ей явно не терпелось скорее отнести её в своё жилище. Так что я распрощался с ней и ушёл к себе в комнату. Уже через минуту вспомнил, что не спросил о своём соседе — появился ли он и кто это. Однако соседа не оказалось, душевая была свободна, так что ничто не могло помешать подготовиться ко сну и спокойно лечь спать. И в эту ночь никакая чушь из дедовой памяти или его мыслей мне во сны не лезла. Я вообще не запомнил, снилось мне что-то или нет.

[1] «Надежда» (1971 год) — музыка Александры Пахмутовой, слова Николая Добронравова. Наиболее известно исполнение Анны Герман, но у Юры вариант исполнения ближе всего к тому, как пел Лев Лещенко

Глава 13

За оставшиеся до начала занятий два дня ничего такого особенного не произошло. Первого сентября, предварительно расспросив комендата об адресах и дороге (или «о явках и паролях» в терминологии деда) сдал парадный костюм на глажку, после чего не торопясь и вдумчиво закупился всем необходимым для учёбы прямо в Буйничах.

Опять же — если бы дед не ткнул носом в очевидное, сам бы не догадался. Ведь стоит только подумать: большая академия, в общей сложности около двух тысяч студентов и всем постоянно нужны тетради, бумага, карандаши, перья и ещё целая прорва наименований «расходных материалов». И такой спрос, причём платёжеспособный, никак не мог остаться без предложения. И это не вспоминая про то, что в самих Буйничах ещё имеется школа, ремесленное училище для неодарённых и магическое училище, готовящее каких-то специалистов для речного флота. Эти, последние в списке, арендовали участок изнанки у академии, имея, однако, свой выход на лицо и свой купол на берегу изнаночной реки. Да, разумеется, все нужные лавки были на территории академии, на изнанке, в том числе и прямо в общежитии, но наценка там была такая, что при попытке потянуться к бумажнику рука сама норовила отвесить «леща».

Дело шло к обеду, ехать к Лебединскому на вечер глядя чревато опозданием в общежитие. Возникла мысль заехать за авторскими экземплярами пластинок, чтобы переслать часть из них бабушке, пусть порадуется, но переться в Могилёв и обратно только ради этого, при том, что завтра всё равно нужно к профессору⁈ Нет уж, не то это развлечение, трястись порядка двух с половиной часов туда и обратно. Тут пожалеешь, что соседа нет — вдвоём проще найти, чем заняться. С другой стороны — смотря какой сосед.

«Ага, соседка гораздо лучше! И время с ней провести тоже можно интереснее!»

«Тьфу на тебя, охальник старый! Кто ж так подселит-то⁈ Разве что жену, и то вряд ли!»

Книжку какую-нибудь почитать, что ли?

«Ага, четвёртую!» — дед заржал самым конским образом.

«В смысле⁈ Я одних учебников перечитал сколько!»

«Да так, анекдот был старый. Персонаж один рассказывает: 'Я прочитал три книги — букварь, синюю и другую!»

Я фыркнул.

«Хорошего же ты обо мне мнения, с такими персонажами сравнивать!»

«Ты когда последний раз книгу в руки брал вообще? На моей памяти так ни разу!»

«Зато до твоей памяти, когда учил и документооборот, и аспекты семейного дела разом — начитался до мушек в глазах!»

«Ну ты сравнил тёплое с мягким!»

«Ай, всё равно читать нечего, кроме позавчерашних газет!»

«Есть мысль. Помнишь, Света говорила, что при случае с куполом тварей почти не было, поскольку студенты на подработке всех выбили? Давай сходим, узнаем, что за подработка такая, с охотой на тварей связанная?»

«Точно! И тренировка, и деньги лишними не будут! Плюс, убивая тварей можно дар усилить. Да и делать всё равно нечего…»

Как ни хотелось решить вопрос с заработком побыстрее, но на голодный желудок нестись на изнанку было попросту глупо. Пообедал в посёлке, в той самой ресторации, в которой сидели после подачи документов с папой и этой облезлой крысой. Нет, я не вспомнил — всё та же незаменимая Надежда Петровна упомянула в перечне «приличных и не очень дорогих» мест в городке, и именно это оказалось ближайшим.

Поскольку мы с дедом решили не портить своё реноме как «хорошего мальчика» в глазах у Петровны, то спрашивать её про эту подработку не стали — мало ли, она Охотников к хулиганам приравнивает? Явная перестраховка, признаюсь. Может, просто дед хотел, чтобы я сделал хоть что-то без неё, выяснил самостоятельно? В любом случае, обойти купол по периметру не слишком долго, спросить на первом же найденном объекте — язык не отвалится.

Так и сделали. И оказалось, что подработки, вот прямо сейчас, не много, а очень много, но при этом мне ничего не светит. Как так? Чрезвычайно просто. У академии обширное подсобное хозяйство — для отработки навыков и получения знаний студентами со специальностей, связанных с производством сельскохозяйственной продукции. Это и поля для выращивания растений, и загоны для животных. Причём большая часть хозяйства вне купола. И, разумеется, всё это требовалось постоянно охранять от изнаночных тварей — и растения, и животных, и студентов. Плюс сейчас была в разгаре уборочная страда: убирали первый урожай ранних овощей и зелени.

Да, на изнанке время года не совпадало с лицом, и климат позволял собрать два урожая. Причём первая посевная приходилась на конец учебного года, вторая — на сентябрь, сбор второго урожая — на каникулы между семестрами. Собственно, такой удачный климат и стал причиной размещения здесь именно нашего учебного заведения.

Да, работы было много, но для неё требовалось иметь студенческий билет, а выдавать их будут в первый день занятий, то есть — послезавтра.

Зато обошёл, пожалуй, все места для работы, узнал условия труда, требования к соискателям, включая порой специальность, по которой проходишь обучение и уровень оплаты. В принципе, будущему агроному или зоотехнику можно покрыть все дополнительные расходы, кроме собственно оплаты учёбы, и даже осталось бы немного сверху, но с учётом учебной нагрузки на сон, по расчётам деда, оставалось не больше шести часов в сутки. Тем, кто охранял поля оклад платили маленький, но они имели долю от продажи трофеев, так что заработать могли и очень много, и почти ничего. То есть в буквальном смысле, можно было за неделю патрулирования не встретить ни одной твари и остаться с голой репутацией, а другая смена за ту же неделю набивала по полторы тысячи на каждого.

А могли получить ранение, и потом раскошеливаться на целителя. В общем, можно было как прилично заработать, так и уйти в глубокие минуса по всем статьям.

В глубокой задумчивости вернулся я в свою комнату. Соседа у меня всё ещё не было. До ужина мы с дедом перебирали возможности подработки, за которую, кроме денег шли ещё и какие-то «баллы», сравнивали варианты исходя из количества потребного времени, расхода сил и получаемой прибыли. После посещения столовой помедитировал над чисткой оружия, попробовал воздействовать на металл, раз уж это моя стихия, и вылепить из свинца пулю без его плавления на огне. Удалось только отделить кусок от прутка и сформировать из него кривой комок. Так себе результат.

Второго утром, сдав ключ от комнаты Петровне и предупредив, что я в Могилёв к профессору, скорее всего — на весь день, ушёл к речному вокзалу. Пароходик был переполнен — возвращались в город закрывшие сезон дачники самого разного достатка и общественного положения, ехали в город на заработки местные жители, плюс ещё куча народу, который вообще непонятно откуда, куда и зачем добирался с утра пораньше. Несмотря на купленный билет второго класса в соответствующий салон протолкаться не смог, да и не очень-то старался, если честно. Плюнув, поднялся на верхнюю палубу. В конце концов, если бы размер и статус кораблика предполагал наличие первого класса, то он где-то здесь бы и располагался, наверное. Погода хорошая, а пассажиров немного. И вроде как качка усилилась?

«Ты физику с геометрией вообще прогуливал, что ли?»

«При чём тут?..»

«Расстояние от оси, относительно которой качается кораблик, больше, а это радиус колебаний. Значит, и длина дуги, она же амплитуда движения, тоже увеличивается пропорционально».

От набережной к агентству пришлось брать извозчика, потому как адрес я помнил, но как туда добраться не представлял себе в принципе.

«Карту города купи, деревня!» — это дед влез.

Совет хороший, но вот форма и тон…

«Стоп-стоп, не обижайся! Это цитата из очень известного фильма, привык, что у нас её все сразу узнают!»

Я почувствовал, что дед не врёт и сам он растерялся от моей реакции. Это ещё раз напомнило, как тщательно нужно следить за каждым словом, особенно тем, что идёт от деда.

Десять пластинок мне неохотно, но отдали, зато оживились, когда я спросил про ту печатку, которой профессор «закреплял» автографы.

— Желаете приобрести? Очень, очень полезный артефакт! Им можно не только автографы фиксировать, а вообще любые расписки и небольшие по площади документы. Это вообще-то и есть модификация заклинания, которое нотариусы используют для фиксации документов, только зона действия намного меньше. Зато работает на любых поверхностях, где можно оставить подпись, кроме живой кожи.

Продавец не то смутился, не то артистично сделал вид:

— Ну, знаете, некоторые любят писать посвящения дамам на… эээм… на самих дамах — ну, там, на запястье, на плечике, на… кхм… В общем — там не сработает, да. А так — хоть на бумаге, хоть на металле.

— И сколько такая игрушка стоит?

— Почему «игрушка»? Очень полезный инструмент! Опять же — вексель закрепить, чтоб никто там лишнюю циферку к сумме долга или проценту не дорисовал.

— Так сколько?

— Пятьдесят рублей сам артефакт. И к нему можно приобрести разблокированный макр, заряда хватит на пятьсот подписей при площади фиксации размером со стандартную визитку.

— Сколько за макр, и что делать, если он закончится не вовремя?

— Макр, официально полностью разблокированный, — приказчик выделил эти слова тоном и не то попытался подмигнуть, не то просто дёрнул глазом — стоит всего сто рублей. Если заряд иссякнет — не беда, артефакт может питаться напрямую силой владельца, точка подачи силы расположена очень удобно на торце.

— Тогда давайте пока без макра. Может, когда и окупится покупка на пластинках.

Приказчик недовольно поморщился от первой моей фразы, и дробно рассмеялся над второй, как будто услышал хорошую шутку. Странный какой-то, ну да ладно. Заодно спросил у него, где тут ближайшая почта и где купить карту города с окрестностями. Почта была в пяти минутах хода, за картой же, после долгих размышлений, получил совет попробовать зайти в книжную лавку.

На почте долго примеривался, как написать на этикетке текст посвящения бабушке, чтобы при этом не закрыть напечатанных типографским способом авторов. Лебединский вчера вообще не задумываясь подмахнул — сразу видно, опыт! Возникла мыслишка даже перенести подпись на конверт, благо там места — хоть сочинение пиши. На что дед среагировал так:

«Правильно! Только не вместо, а вместе — и на пластинке, и на конверте! Бабушке в два раза приятнее будет — и в несколько раз проще хвастаться. Особенно когда таких пластинок станет несколько — можно выставить в ряд на полке конверты, и пусть все смотрят!»

Так в итоге и сделал, на пластинке подпись покороче, на конверте — крупнее и длиннее.

Потом упаковывал так, чтобы удовлетворить требованиям деда и умаял этим работников почты. Но и их вариант — сложить всё в холщовый мешок и запечатать — не выдерживал простейшей критики. По крайней мере, вопроса:

— А если на этот мешок кто-то ящик углом поставит, или вовсе наступит?

После него почтальоны только вздохнули — и пошли искать ящик, а потом ещё распорки, чтобы вставить между пластинками и наполнитель, в роли которого выступила мятая бумага, чтобы заполнить пространство между пластинками и торцами ящика. В итоге вес посылки оказался многократно больше веса содержимого, но зато была, по выражению деда «определённая доля робкой надежды», что пластинки доедут целыми.

Я, кстати говоря, отправил шесть штук — одну подписанную для бабушки и ещё на пяти в последний момент решил по дедовской подсказке просто расписаться, без указания адресата. Четыре оставил себе, хотя изначально хотел ограничиться одной. Дед это прокомментировал одновременно и одобрительно, и с ехидством:

«Правильно, цыпочек охмурять — самое оно!»

И захихикал, зараза бородатая.

В книжном пришлось долго отбиваться от попыток продавца всучить мне подарочное издание атласа города и окрестностей: на веленевой бумаге, в кожаном переплёте, размером в полметра по короткой стороне и весом хорошей гири. Владелец лавки токовал, как глухарь, расхваливая качество материалов и печати, просто не давая вставить ни слова в его монолог, и только когда я уже хотел плюнуть и уйти искать другую лавку немного выдохся. Потом, кстати, на меня же обижался за то, что его усилия были не по адресу. Следом мною были последовательно отвергнуты три разных туристических путеводителя, где один разворот занимала схема города с указанием основных маршрутов между достопримечательностями и ещё пять-шесть разворотов посвящались описанию последних. И только после этого, устав от долгого выступления, продавец наконец-то позволил сказать, что именно мне нужно.

Что самое смешное — искомый план, размером в разложенном виде метр на метр, лежал прямо возле кассы, в одном ящике с почтовыми открытками и прочими сувенирами. В итоге мы с дедом так до конца и не поняли логику продавца: ладно, попытка всучить дорогущий атлас, но зачем было так яростно навязывать более дешёвые, чем нормальная карта, путеводители⁈

У профессора Лебединского я пробыл до семи часов вечера. Он представил черновик своего варианта исполнения, который был где-то на четверть медленнее, чем пели артисты в мире деда. Плюс Валериан Елизарьевич добавил туда массу гитарных переборов, характерных именно для романса. Дед внутри бушевал, ругался и плевался, обзывая профессора нехорошими словами (я постарался запомнить несколько наиболее впечатляющих оборотов) и требовал спросить у «этого эстетствующего декадента и деграданта» (одно из самых мягких определений): «В какой момент должны появиться цыгане с медведем?» и отобрать у него гитару. Я же помнил желание профессора подразнить коллег именно «новым прочтением романса», потому был более терпимым. Только попросил помимо этого варианта поработать и над «более близким к оригиналу». В конце концов — найду другого исполнителя.

За костюмом идти не пришлось: Надежда Петровна, встретив меня на входе, где регулировала поток студентов, предупредила, что впустила посыльного под своим приглядом. Сосед в моей комнате так и не появился, что подтверждало дедовы предположения и вызывало у него бурное одобрение.

В столовой за ужином студентов оказалось в разы больше, чем накануне — видимо, большинство старшекурсников заселялось буквально в последний день. Большинство сидели по группкам и что-то бурно обсуждали между собой, в том числе и некоторые первокурсники. Не то они были знакомы до поступления, не то успели познакомиться, пока я бегал по делам.

Утром третьего сентября я, наряженный и напряжённый, явился на площадку для торжественных построений за полчаса до начала, но был тут далеко не первым. Площадь почти такая же, как на лице, только здания с трёх сторон от неё, и по этой площадке бродило уже десятка два нервничающих студентов. Ещё один с мрачным видом сидел на какой-то тумбе, и в нём я узнал своего знакомого, с которым делил гостиничный номер при поступлении.

— Баронет, доброго утра!

— Привет. Какое же оно доброе, если брат вчера на лице опять набухал, а похмелиться нечем?

— Почему нечем? Не оставили вчера на утро, что ли?

— Нечего оставлять было. Комендантшу нашу видел? Знаешь, какое у неё прозвище?

— Нет, откуда.

— Безнадёга Каменная, во! Ничего не пронесёшь мимо, сущий детектор!

Я на мгновение растерялся — почему именно каменная? Потом дошло: с древнегреческого «петрос» — «камень». Дед внутри меня потешался и радовался, мысленно тыкая меня локтем в бок:

«А у нас — есть, у будет, главное, с Наденькой отношения поддерживать! А кто помог, кто советы правильные давал? Вот так-то, внучок!»

Глядя на страдальческий вид единственного знакомого из студентов, я не выдержал:

— Зайди потом в гости, подлечу. У меня есть немного, собственного производства. Но только сам, без друзей — не пали контору!

Вязовский ожил от одного только обещания:

— Обязательно! А ты где живёшь-то, я тебя ни разу не видел в коридоре?

— За углом, комната триста шестьдесят девять. Да и не бывал я почти на месте — куча дел в городе, считай, только ночевать приезжал.

Потом появились служители, стали разгонять прибывающих студентов по курсам и факультетам. И вот, наконец, построение. Всё шло по накатанной, скука от речей убивала волнение. Все уже готовились к окончанию общей части, когда ректор вновь взял слово.

— Сегодня есть небольшое отличие от обычного порядка дел. Я прошу выйти сюда студента первого курса факультета Технологии пищевого производства Рысюхина, Юрия Викентьевича.

Глава 14

Меня как мешком с чем-то мягким, но тяжёлым по голове ударило. Я? Куда? Зачем? За что⁈ Первокурсники нашего факультета начали переглядываться в поисках вызываемого. Я с трудом подавил детское желание спрятаться в толпе и на несгибающихся ногах шагнул вперёд. Заметив движение, сокурсники стали расступаться, глядя на меня кто с любопытством, кто с сочувствием, а кто и с ехидством.

За спиной у ректора, в толпе сотрудников академии мелькнул, как мне показалось, Нутричиевский. Неужели это его происки? Но что он мог придумать и сделать⁈

— Ну же, господин Рысюхин, смелее! Думаю, что летом вам смелости было не занимать! — подбодрил меня ректор.

В толпе послышались отдельные смешки. Что я такого мог натворить летом? Когда? Где⁈ Тем временем я доковылял до руководства академией и не увидел на лицах неприязни. Ректор указал рукой, куда мне встать и взял со стоявшего рядом столика официального вида документ, начав зачитывать:

— Сим рескриптом от двадцать девятаго числа августа месяца сего… года дворянин Минской губернии Рысюхин, Юрий Викентьевич, волей богов глава Рода, за деяния, приведшие к сохранению жизни и имущества множества подданных наших, награждается Серебряной медалью «За рвение» второй степени с жезлами. За своевременность и бескорыстие действий выражаем вышеуказанному дворянину Высочайшее благоволение.

Если я надеялся, что после выступления ректора всё так или иначе разрешится, то — зря. Растерянность только усилилась. Медаль сама по себе награда не из высоких, правда, с жезлами — как бы не самый редкий вариант, и сразу вторая степень? Да, статут позволяет по представлению особ не ниже третьего класса награждать через степень, но… И Высочайшее благоволение — это же само по себе награда? Две награды сразу? Как? За что⁈

Тем временем, скользя взглядом по аплодирующим, кто — искренне, кто — с ленцой, студентам, я наткнулся на улыбающегося «шире морды» Мурлыкина. Вот кто мне ответит на все вопросы! Если, конечно, не смоется незаметно — он кот хоть и не Чеширский, но появляться и исчезать уметь должен профессионально, просто по должности.

Глава академии изволил лично закрепить на моём пиджаке награду. После этого он левой рукой передал мне бумажную книжечку Свидетельства о награждении одновременно с рукопожатием. Я как-то поблагодарил, на что Быков дежурно возразил:

— Что вы! Благодарить нужно не меня. Сегодня я благодарю вас от лица Его Императорского Величества!

В этот момент полыхнули вспышки фотокамер. Сомневаюсь, что это газетчики — скорее, собственные фотографы академии. Надо будет попросить снимок.

Ректор вернул меня в толпу сокурсников и задвинул ещё одну небольшую речь минут на десять о патриотизме и гражданском долге. Речь была хорошая и, наверное, правильная, но мне такое ещё в гимназии надоело хуже икоты: наш классный наставник мог распрягаться таким образом часами, длинными, велеречивыми оборотами и нудным, заунывным голосом. Всё тот же Сашка, автор сентенции про «чисто эстетическое удовольствие», называл эти его выступления «курсы обучения сну с открытыми глазами». В итоге у меня выработалась привычка отключаться, едва услышав некоторые характерные обороты и при этом сохранять сосредоточенное выражение лица.

За эти минуты успел переговорить с дедом и благодаря этому немного привести мысли в порядок. Первым делом рассказал ему, что это за медаль — то, что знал, а поскольку в роду армейская служба была в почёте, то знал достаточно.

Медаль, скажем так, далеко не высшая, но для простолюдинов весьма привлекательная, поскольку полный кавалер серебряной медали (он же «серебряный кавалер»), или получивший «большую» медаль при награждении через ступень получал право на возведение в дворянское достоинство. Пусть дворянство было личное и ненаследуемое, а также «получить право» и «реализовать» его разные вещи, но это был шанс. Собственно, разговор с этого и начался, с того, что дед спросил:

«Чем наградили-то? Стоящая награда или так, на уровне лауреата собачьей выставки?»

«Не „Звезда Империи“, понятно. Смотри, есть медаль „За усердие“, для солдат и унтер-офицеров, а также гражданских служащих без классного чина. Эта статусом выше, для унтер- и штаб-офицеров. Теоретически. На практике младший унтер или даже унтер получат скорее „Усердие“, если не имеют полного комплекта. А для штабс-капитана или порой даже поручика это скорее намёк на неполное соответствие званию, чем награда. Исключая, разумеется, награждения за выслугу лет — там регламент».

«Ага, в стиле 'Наградить тебя положено, но не за что — так что на, чего не жалко?»

«Примерно так. То есть, по факту награждают старших унтеров, прапорщиков всех сортов и видов, подпоручиков и вольноопределяющихся до сдачи экзамена на офицерский чин».

«Это само по себе ещё ни о чём не говорит. У нас медаль „За отвагу“ и орден „Славы“ тоже были солдатскими, но очень уважаемыми».

«Тут сложнее. „Голая“ медаль даётся за выслугу лет. Третья степень — пять лет беспорочной службы, вторая — ещё десять, первая — ещё десять. Не за всякую службу и не во всякой должности наградной стаж начисляется».

«Получается, выслужить все три степени усидчивостью не выйдет — иметь такую выслугу без нареканий и остаться в лейтенантских чинах довольно сложно».

«Всё так — минимум одну нужно брать с мечами или жезлами. Так вот, „с мечами“ — за рвение на воинской службе. Не обязательно на поле боя — тут засчитывается и освоение новой техники, и успехи в учёбе — закончить училище „с отличием“ и в первой тройке рейтинга. Ну, и тому подобное. Причём при наличии „голой“ медали можно получить мечи к ней, а не следующую ступень, правда, при этом и наградной стаж резко увеличивается».

«С жезлами — то же самое, но на гражданской службе?»

«Не совсем. По статуту — за действия, направленные на укрепление Империи и имперской государственности, а также на благо государственного устройства. Жезлы тут представляют символы власти, типа мэрского жезла или гетманской булавы. Пожалуй, самый редкий вариант. Ну, и то, что делает медаль неоднозначной — это одна из двух наград, которую можно официально купить. Сто тысяч на специальный благотворительный счёт — и к ближайшему государственному празднику губернатор вручит медаль третьей степени с бантом. Но „покупки“ не чаще раза в три года, и стоимость растёт нелинейно».

«Небось, главные покупатели — купцы из простолюдинов?»

«Да, конечно! Некоторые лепят бант такого размера, что под ним не видно ни колодки, ни самоё медали и так ходят».

«Так, а Высочайшее благоволение? У нас это когда-то тоже было наградой».

«У нас тоже. Сразу плюс год ко всем видам выслуги, автоматическое снятие всех обвинений и прекращение всех расследований, кроме особо тяжких преступлений. Ну, и ещё всякое разное по мелочи. Хотя освобождение от налогов за текущий год не такая уж и мелочь, даже для нашего предприятия».

«Две награды сразу?»

«Да! В том-то и дело — за одно и то же дважды не наказывают и дважды не награждают!»

Дальнейший разговор прервало начавшееся распределение по потокам — то есть, специальностям и группам. Ко мне подошёл декан:

— Поздравляю с наградами. И должен ещё раз спросить: принимаете ли вы моё предложение о переводе?

— Благодарю сердечно и за поздравление, и за предложение. Но, видите ли, для семейного дела выбранная мной специальность более полезна, менять же направление работы семьи, бросать дело, которому две сотни лет? Однако я был бы благодарен за возможность посещать факультативы по работе с металлом и кристаллами.

— Это я могу организовать. Более того — вам, как кавалеру государственных наград положены определённые преференции. В частности, если продемонстрируете должное усердие и явные успехи, то факультативы для вас станут бесплатными. Также вам будет предоставлена скидка пятнадцать процентов на оплату питания в академии.

— Сердечно вам благодарен!

Распределение по потокам и группам было на самом деле проведено заранее, нам просто огласили списки, кто где учится, после чего развели по аудиториям согласно специальностям. Там быстро раздали студенческие билеты и зачётные книжки и стали рассаживать народ для вводной лекции. С неё-то меня и вызвал Мурлыкин через служителя, который пригласил меня якобы в администрацию, что не вызвало особого удивления.

Василий Васильевич ждал меня в небольшом кабинете и вышел навстречу, протянув обе руки.

— Поздравляю! Искренне поздравляю и благодарю, потому как и мне тоже перепало от щедрот Государя!

— Спасибо. Но я не понимаю — почему сразу вторая ступень, и как получились две награды за одно и то же?

— На награждении через ступень настоял, как ни странно, глава СИБ, князь Медведев. Он вообще в последнее время интересуется необычно мыслящей молодёжью и собирает их под своё крыло. Боюсь, что и вас будет охмурять для перехода в своё ведомство.

— Нет-нет-нет, в регулярной службе я совсем не заинтересован! У меня есть и дело, и обязательства, и способ приносить пользу государству!

— Вот так и отвечайте! Теперь же про вторую награду — Высочайшее благоволение. Помните формулировку из Рескрипта?

— К стыду моему — нет, я очень уж был растерян. А ведь вы всё знали ещё при прошлой встрече!

— Конечно, знал. Но не хотел портить согласованный сюрприз. Так вот, формулировка — «своевременность и бескорыстие». Императора впечатлило то, что вы, во-первых, сразу подали рапорт, не пытаясь успеть сделать что-то для себя. И, самое главное, оказались единственным из всех, осведомлённых об афере, кто не увеличил ни цену, ни объём производства и вообще никак не пытался нажиться на ситуации. Распродажа складских запасов, пусть их и оказалось чуть больше ожидаемого, не может быть поставлена в вину никем, кто находится в здравом уме.

Я немного смутился — собственно, я хотел посмотреть уровень цен на спиртное и если будет расти — то тоже начать продавать дороже. Но закрутился, отвлёкся и попросту забыл. А оно вон как обернулось. Ну и, кроме того, оказывается, про мою маленькую аферу с майором из Борисова знают все, кому это нужно. Но — криминала в ней не видят, что хорошо. И в любом случае — даже если бы я и натворил что-то этим летом, теперь у меня Высочайшее прощение всех грехов! Хоть оно мне и не нужно.

Мурлыкин терпеливо ожидал, пока у меня схлынет первый вал эмоций.

— Василий Васильевич, а вообще, что это было? Нет, общий смысл я, как мне кажется уловил, но в целом? Если не секрет, конечно.

— Думаю, слишком многие знают детали, чтобы надеяться удержать это в секрете, тем более — от причастных. Шла подготовка ещё одного польского бунта.

— Польского? У нас⁈

— Прежние заканчивались чем? Войска на границе занимали позиции по тревоге, чтобы не допустить вторжения «под шумок», подходила армия из глубины территории, и вся агентура, которая мутила воду… — Тут Мурлыкин с чувством приложился кулаком правой руки к ладони левой и сделал растирающее движение. — На сей раз они решили дать себе больше времени…

— И сделать прилегающие к месту событий губернии непроходимыми для войск? Просто выиграть время для развёртывания своих планов?

— Примерно так. Заблокировать размещённые в Великом княжестве гарнизоны и проходящие через него дороги как минимум, как максимум — втянуть войска в открытые бои с местными. Уже готовились провокации и начиналась работа по созданию нужного настроения среди наиболее маргинальных слоёв. Именно в расчёте на них, в первую очередь, и начали с дефицита спиртного.

— Вот же…

— Согласен. Ну, а пока бы власть пыталась разобраться с тем, что происходит здесь, пока бы пробивались чуть ли не пешим порядком через бурлящие территории — там, западнее, появились бы войска заинтересованной стороны, замаскированные под повстанцев, чтобы пробить окно на границе. Ну, а дальше — много вариантов, и среди них ни одного хорошего для Империи. Так что дело, благодаря тебе, раскрыли большое и очень вовремя. По масштабу предотвращённых бедствий медали «За рвение» как-бы даже и маловато, может быть. Ну, да то не нам решать.

— Разумеется. Тем более, что мой вклад — минимальный, всё же на поверхности лежало.

— Может, и лежало, да не видно было. Ну да ладно, так или иначе — на данный момент опасность устранена.

— А что потом будет?

— В каком смысле? А, ты про возможное продолжение и организаторов? Да ничего не будет — спишут убытки, тем более, что особо сильно вложиться людьми и ресурсами не успели, и активируются где-то в другом месте. Такие планы и заходы почти не прекращаются, не на западе, так на юге. Разве что среди белых медведей английской агентуры ещё нет.

— Зато среди шведов с норвежцами, наверное, хоть отбавляй.

— Это да.

Мурлыкин немного помолчал в задумчивости, затем спросил:

— Вас ещё что-то интересует?

— Если можно. По событиям трёхлетней давности здесь, в академии — какие-то не секретные подробности, что именно заставило начинать расследование, почему вообще заподозрили, что это не несчастный случай?

Жандарм несколько секунд колебался, потом всё же решился.

— Поскольку вы в каком-то смысле наш сотрудник, вам здесь учиться, и вы доказали умение видеть детали… В-общем, две детали не дают поверить в случайность. Во-первых, защитный купол питается от конструкции, в которую помещаются сразу три макра: один питающий и два запасных. И вот эти два оказались подменены на крашеные стекляшки, что не могло случиться само по себе. При этом неизвестно, когда именно произошла подмена: она могла быть совершена и за час до трагедии, и за месяц. Главный же кристалл был повреждён, причём при полном заряде увидеть это невооружённым глазом было очень сложно, а после подключения энергию он терял очень быстро. Ну, и во-вторых, время аварии. Если бы не заминка, связанная с переносом ритуала в помещение из-за внезапного грозового шквала, то на момент падения купола вся экскурсия была бы в дальней от входа точке. Добежать оттуда никто не успел бы, единственное убежище могло вместить едва ли каждого пятого из нуждающихся, что могло спровоцировать драки за место, с последующей длительной враждой между родами и кланами.

— Если по отдельности можно было бы списать первое — на кражу, второе — на случайность, то всё вместе…

Мурлыкин вздохнул.

— Да, именно так. И ваши способности к быстрому анализу для вашего возраста действительно впечатляют.

— Не льстите, Василий Васильевич, тут не требуется никакой особой глубины мысли. — Я не набивал себе цену и не жеманничал, в конце концов, я всего лишь озвучил вывод, сделанный дедом.

— В общем, расследование ведётся, подменять собой следствие я вас не только не прошу, но и предостерегаю от этого. Но присматривайте за происходящим со своей стороны, и если что-то заметите — не побрезгуйте поделиться со мною или с ротмистром Жабицким.

— Всенепременно. Разоблачить того, кто покушался на массовое убийство одних и превращение в калек других — это дело благое и нужное.

— Эх, жаль, что не все дворяне, особенно молодые, разделяют эту точку зрения.

Мне в голову пришла неожиданная мысль.

— Василий Васильевич, у вас найдётся ещё пятнадцать-двадцать минут, пока я сбегаю к себе в комнату? У меня есть для вас кое-что, правда, ещё не знаю, понравится ли.

— Заинтриговали. Пожалуй, я даже провожу вас как минимум до входа в общежитие — нужно кое о чём переговорить с некоторыми людьми.

А я просто решил подарить Мурлыкину одну пластинку. Да, отчасти и тщеславие, но ему, может быть, понравится, а если не самому — то жене или ещё кому-то из родни. Не решил только, подписывать или нет.

К моменту моего возвращения ко входу Василий Васильевич о чём-то тихонько разговаривал с Петровной, которой в момент нашего входа в общежитие не было в выгородке, там сидел замещавший её коридорный надзиратель. Я подождал в стороне, пока они закончат разговор, чтобы ни у кого даже подозрения не было, что я услышал что-то лишнее.

— Василий Васильевич, как вы относитесь к творчеству Валериана Лебединского?

— Положительно, хотя особым восторгом, в отличие от дам, не пылаю. А в чём дело?

— Вот, новая пластинка с новой песней, к появлению которой я имею некоторое отношение.

— Да? И какое же, интересно?

Мурлыкин взял пластинку и начал читать надпись на ярлыке. И, наконец, дошёл до нужного момента.

— Да ладно⁈ Соавтор⁈

— Профессор был достаточно вежлив, чтобы так оценить мой вклад. Вам ваш минский коллега рассказывал про мою привычку напевать всякую чушь?

— Да, было дело. Даже отдельные примеры приводил, уверяя, что мелодии очень прилипчивые.

— Вот. Профессор случайно услышал кое-что в поезде, заинтересовался и сделал из одной из таких диких песенок нормальную. А сейчас мы, кстати, над ещё одной работаем — вроде бы, неплохо получается.

«Должно было вообще хорошо получиться, если один лишенец не испортит своими завываниями!»

— Раз так… Можно попросить подписать диск? Потом буду хвастаться, что у меня в коллекции первая работа начинающего тогда автора.

Ломаться я не стал, написал просто: «Господину Мурлыкину с благодарностью», подписал и зафиксировал подпись печатью. Артефакт, кстати, заметно заинтересовал следователя, который детально расспросил о его цене, возможностях и месте приобретения.

Ну, а затем пришлось бежать обратно в учебный корпус, на начавшиеся нормальные занятия.

Глава 15

В первый день, помимо торжественного построения и вводного занятия, большую часть которого я пропустил, было ещё два сдвоенных урока с небольшим перерывом между ними, которые назывались «парой» и были основным способом организации учебного времени. Причём обе пары были по тем же предметам, что и в гимназии. И большую часть времени преподаватели потратили на знакомство: рассказывали о том, что мы будем изучать, сколько времени, когда будут зачёты и когда — экзамены. Затем выясняли кому из студентов знакомы те или иные термины, и уже на втором уроке читали первую вводную лекцию.

Начало учёбы меня разочаровало, но дед «утешил», сказав, что и в его мире во всех ВУЗах первый семестр, как правило, посвящён по большей части «созданию базы», то есть — подтягиванию знаний студентов по общеобразовательным предметам до нужного уровня. Ну, и заодно это своего рода «последний экзамен» — проверка, могут ли и хотят ли они учиться при иной, чем в школе, организации процесса. Специальные предметы в первые полгода если и даются, то ознакомительно.

Кроме знакомства с преподавателями и учебным процессом на переменах (а заодно и немного на лекциях) я знакомился с одногруппниками и сокурсниками. Как итог дневных событий, в первую очередь — награждения, к общежитию я шёл с целой толпой новых знакомых. Встреченного страждущего баронета Вязовского пришлось приглашать к себе «отметить награждение» вместе со студентами моей группы. На тринадцать человек мои оставшиеся запасы были невелики — может, оно и к лучшему, злоупотреблять хорошим отношением Петровны не стоило. Но и не так, чтобы «только понюхать» — вышло по четыре маленьких рюмочки, двадцать пять граммов каждая, если наливать полную. Правда, рюмок у меня было только четыре, так что каждый тост поднимался на три раза — сам я себе отмерял по чуть-чуть в чайную чашку.

Дед в процессе делился опытом о том, что, из какой тары и в какой компании доводилось пить ему. То, что студенты при посиделках в общаге приходят обычно со своей тарой я даже озвучил, после чего пришлось пресекать попытки некоторых «сбегать» — мол, незачем внимание привлекать. Идея с рюмками из огурцов тоже понравилась, в том числе и тем, что посуду после гулянки мыть не надо. Но всё перекрыла, конечно, история с бутылкой коньяка[1], которую распили на четверых из яичной скорлупки, причём отварное яйцо было с особой аккуратностью выскоблено прямо там при помощи вырезанной из веточки лопатки.

Ещё дед подсказал не хвастаться наличием здесь, за углом, почти своих собственных «санузла» (некоторые его словечки на редкость удобны) и кухни. Как он сказал: «Слишком козырное место получается. Трудно будет отбиться от того, чтобы сокурсники попытались превратить твою комнату в постоянное место для пьянок и при этом не поругаться. Если ещё заметят отсутствие соседа… Одна надежда на невнимательность».

Кстати, о невнимательности: никто не обратил внимание на этикетку на бутылках, кроме Вязовского, который и так был в курсе. После того, как одна сокурсница, увидев пластинку Лебединского протянула:

— Фууу… Лебединский… Старьё такое! — Хвастаться соавторством расхотелось. Как и уточнять, что это самое что ни на есть новьё.

Труднее всего оказалось увиливать от расспросов о том, за что мне дали медаль. Из-за «сюрприза» заранее подготовиться не мог, от рассказа о сотрудничестве с Корпусом дед отговорил исходя из оговорок жандармов о «разном отношении» к этой организации и воспоминаний о собственном мире. Если и раскрывать свою причастность, то так, чтобы не было кривотолков. Благо, что дед предвидел подобную ситуацию и размышлял об этом во время лекций, но из-за плохого знания мира ничего достаточно убедительного придумать не смог, только намётки. Пришлось отговариваться тем, что удалось предотвратить диверсию, а о подробностях просили пока не рассказывать. Но долго такая версия не продержится.

Из-за дефицита посуды посиделки затянулись до самого ужина, куда все и отправились «закусывать». Обед все пропустили, завтрак был давно и некоторым из-за волнения кусок в горло не лез, так что по сто граммов без закуси привели большинство в весьма приподнятое настроение. Как сказал дед, «тот самый критический момент, когда посиделки могут превратиться с крепкую пьянку, если у кого-то найдётся добавка». Благо, поводов для веселья сегодня хватало, так что никто не заметил, что наша группа «навеселе». А если и заметили, то проявили тактичность и не стали обращать внимание.

За ужином подумал, что хорошо бы сообщить бабушке про награждение и всё с ним связанное, но идти искать почту уже поздно, да и всё равно потом вдогонку придётся отправлять ещё одно письмо — с фотографией.

«И с копиями наградных документов — удостоверения к медали и выписки из рескрипта. А ещё, Юра, ты всё-таки медленно соображаешь порой. Ну, ничего — тормоз тоже механизм».

«Ээээ?»

«Вот-вот, тот самый звук, тот самый эффект… У кого дома телефон поставили не так давно? Позвони, блин, бабушке!»

«А можно? Он же служебный».

«И что? Думаешь, в нём звонки кончатся? Или кто-то будет бабуле по работе звонить, в твоё отсутствие, и дозвониться не сможет из-за твоего звонка?»

«Нет, не думаю. А откуда звонить?»

«Ну, у нас раньше междугородние звонки шли по более высокому тарифу и не со всех аппаратов можно было выйти на межгород. От Мурлыкина или Жабицкого точно можно дозвониться, но стоит ли? В администрацию обратиться можно — так-то не стоит, разумеется, но сегодня есть повод. Вот только будет ли ещё там кто-то на рабочем месте вечерней порой? Да уж, не такая простая в реализации идея получается».

«Так что, к Жабицкому?»

«Стоп, отпадает жандарм — его кабинет на изнанке, а отсюда на лицо вряд ли телефонная связь есть. Завтра-то можно и в администрацию обратиться, и на почту в Буйничах сходить. Как всё сложно-то… Так, стоп опять! Что ты там говорил про Благоволение и налоги?»

«В этот год платить не нужно».

«И велика экономия?»

«Откуда же мне по памяти знать⁈ Свериться с книгами надо, плюс конца года дождаться…»

«Мне до копейки точность не нужна. И даже до рубля. На мобильник, тьфу ты, мобилет экономии хватит?»

«Самый дешёвый пятьсот сорок рублей, самый дорогой, что видел — две тысячи восемьсот. А ты знаешь, наверное, на любой хватит! Хотя, говорят, в столице есть модели и по восемь тысяч»

«Это по восемь, с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента, отличаются от моделей по восемьсот почти исключительно корпусом из драгметаллов и инкрустациями не менее драгоценных камней. Значит, при первой возможности — в Могилёв, заехать в банк, снять денег с налогового счёта — только бабушку предупредить заранее! — и купить мобильник. Вышел бы сейчас на лицо и позвонил, пусть с мобилета на стационарный аппарат и дороже будет, как у нас когда-то».

«Ну, это когда ещё будет! А с бабушкой сейчас поговорить хочется!» — во мне и правда с каждой минутой всё больше крепло такое желание.

«С изнанки — без вариантов, на лице сегодня… О! Гостиница! Если она работает не в сезон — то там должен быть телефон. Но мне страшно подумать, сколько эти деятели слупят с тебя за пользование им».

На выходе с изнанки меня ждал ещё один не самый приятный сюрприз: в связи с началом занятий менялся режим прохода: выпускали на лицо до семи вечера, впускали назад до восьми, причём в некоторые дни могли и вовсе перекрыть ворота. В гостинице, которая всё же работала, портье нагловато заявил, что телефон у них «только для господ постояльцев».

— И сколько стоит стать постояльцем минут на пятнадцать?

— Цена номера — три рубля-с…

«Вот же сука прилизанная!» — прокомментировал это дед. — «Помяни моё слово — он ещё за телефон слупит. Оно тебе надо — именно сегодня звонить? Может, до завтра дотерпишь? Кстати, не забудь уточнить, есть ли у них выход на межгород ДО того, как брать номер».

В общем, звонок мне обошёлся в четыре рубля с полтиной, причём деятель за стойкой даже не пытался делать вид, что выделяет мне тот самый номер в гостинице, а на разговор отвёл пять минут, не считая времени на установку связи. Ну и ладно — самое главное я удивлённой и обрадованной бабуле передал, хоть и без особых подробностей из-за маячившего рядом портье, пообещав детали в письме, «которое будет после посылки».

Второй учебный день копировал первый, за исключением того, что не было торжественных мероприятий и вводных лекций, только три пары — видимо, нам решили давать нагрузку постепенно. Так что к половине третьего я успел и пообедать, и забежать в общежитие и добраться до причала. А в четыре часа дня уже выходил из банка, в недоумении от некоторых движений средств. Чувствую, придётся звонить Лебединскому.

В лавке, торговавшей мобилетами пришлось выдержать настоящий бой с приказчиком, так и норовившим всучить мне устройство подороже, хотя дед был прав — отличия носили в основном внешний характер, характеристики отличались очень незначительно. Итогом боя стало то, что от аппаратов дороже тысячи я отбился, но и согласился с тем, что телефон за пятьсот — это «не по статусу». Купил аппарат за семьсот сорок и первым звонком, прямо с крыльца лавки, стал вызов Елизарьевича с просьбой о встрече.

Профессор согласился сразу и без раздумий, а по дороге дед делился впечатлениями о покупке:

«Зря я решил, что у вас тут смартфоны в ходу. Оказывается, только внешний вид похож, а по сути — самая примитивная звонилка с минимальным функционалом. Разве что кнопки сенсорные. Но даже такой мобильник на общем техническом фоне выглядит заимствованием из совершенно другого мира. Интересно, как тот коллега по попаданию, что его внедрил, казни избежал?»

Лебединский открыл мне дверь в студию лично — кстати говоря, я вообще не видел тут у него прислуги. Или она приходит для уборки в строго отведённые часы, или он вообще не допускает посторонних в своё логово.

— Судя по голосу, Юра, вас что-то встревожило?

— Да, я сегодня был в банке, по своим делам, и увидел сумму перечислений за пластинку…

— Кхм… Да, конечно… Видите ли, я уже говорил, что торопился с выпуском, для фабрики это тоже было неожиданностью, так что первоначально пластинку выпустили тиражом только в тысячу экземпляров, плюс немного на особые цели — авторские экземпляры, рецензентам, цензорам… Вам с каждой проданной пластинки причитается пятьдесят копеек, но из-за малого тиража вышло всего пятьсот рублей. Однако не переживайте: новый тираж уже печатается, и даже начал поступать в продажу.

— Всего⁈ Извините, профессор, я удивился тому, что пришло так много! Честно сказать, рассчитывал на существенно меньшую сумму. Не был уверен даже, что обобью расходы на печатку.

— Юра, Юра… Разве же это много? Помимо денег за пластинку идут ещё отчисления с исполнений песни на официальных концертах и иных мероприятиях, от трансляций по радио и так далее. Так что это — только начало, дальше будет много больше.

— Да⁈ Это настолько выгодное дело⁈

— Ну, как вам сказать, Юра… Смотря что для вас значит «настолько». За мою карьеру именно как автор песен я работал около двадцати лет, из них, правда, только пятнадцать — активно. За это время вышло в свет, то есть — издавалось и исполнялось с большой сцены, причём не только мною, около полусотни песен, не считая переделок и перепевок уже известных вещей в новой аранжировке. Из этой полусотни где-то два десятка продолжают более-менее регулярно исполняться по сей день, десяток — время от времени, про остальные помнят только составители альманахов. И доход от этих песен превысил доходы от выступлений, хотя публика знает меня в основном как певца.

Лебединский непритворно вздохнул, и продолжил:

— Так вот, полученных и продолжающих поступать средств мне хватило на безбедную жизнь, пусть и без купеческих безумств или княжеского шика, но смог купить дома и в Могилёве, и в Москве, и в Питере, имеется что оставить в наследство и при этом зарплата профессора — не то, что держит меня на работе, лишение её пройдёт для меня безболезненно. Вот и считайте сами, настолько или не настолько…

Мои золотые грёзы прервал голос деда:

«Вот, мотай на ус, и Рысюхе потом перемотать поможешь: полста песен за полтора-два десятка лет, то есть, около трёх песен в год. А не каждые две недели новую!»

«Так что, на этот год только одна осталась⁈»

«Я сказал, „в среднем“. На самом деле, большинство авторов, если они же и исполнители, выпускают песни так называемыми альбомами, от пяти-шести до двенадцати или чуть больше песен в каждом, но делают это раз в два-три года».

Профессор терпеливо переждал мой внутренний диалог, после чего продолжил:

— Теперь насчёт «Незнакомой звезды»…

— «Надежда». Песня называется «Надежда».

— Пусть так. С её записью, наверное, придётся немного обождать.

— Знаете, профессор, а может, её вообще не стоит записывать?

— Записывать в том виде, в каком вы слышали её в прошлый раз? — Лебединский расхохотался. — Право слово, трудно было не заметить, как вас перекашивало и внутренне трясло от моих романсовых экспериментов! Уж простите мне это хулиганство, жертвой его планировались не вы! Но, надо сказать, я даже удивился, что вы сумели промолчать, хоть недовольство можно было из воздуха ложкой черпать и на хлеб намазывать!

Я опять начал краснеть, а профессор, продолжая хихикать, сказал:

— В этом одна из причин задержки, хочется сделать качественную инструментальную раскладку. Ну, и две пластинки подряд по одной песне публика примет с недовольством. Кстати, как у вас со временем? Поработаем над аранжировкой — или, может быть, у вас есть что-то ещё?

«Рысюха требует песню про рысь. Но я таких не знаю, или не помню. Но согласна на кошек в целом».

«Может, „Люди и кошки“, как думаешь?»

«Вроде бы там ничего такого нет страшного… У вас же домино и шашки есть? Игры такие настольные?»

«Есть, конечно».

— Я узнаю эту задумчивость! У вас точно что-то есть!

— Есть, но… Песня необычная. Во-первых, структура: там нет как таковых куплетов и припева, просто три четырёхстишия, которые повторяются после длительного проигрыша. Во-вторых, стиль. Песня довольно быстрая, для неё хорошо подойдут тот же саксофон, труба, контрабас, на котором играть только щипками, пара гитар. Можно ещё и фортепьяно, конечно…

— То есть — что-то джазовое? Жанр, конечно, не назвать академическим, но я с ним немного знаком. Если так, то это действительно будет молодёжно.

— Ну, тогда слушайте.

Кошки не похожи на людей,

Кошки — это кошки.

Люди носят шляпы и пальто —

Кошки часто ходят без одёжки[2].

Во время проигрышей я старался голосом имитировать то саксофон, то контрабас, то просто вокализ — получалось с переменным успехом.

— Как вы понимаете, все эти мои дикие звуки очень слабо передают задумку, но уж как могу. Между повторами текста мне видится свободная импровизация на заданную мелодию силами или саксофониста, или гитариста — или даже баяниста, если угодно!

— Баян — не знаю, аккордеон тут может и войти в ансамбль. И — да, вещь получается заводная, очень молодёжная и также очень джазовая. И, раз так… Вы не будете против, если я буду использовать эту композицию как учебный материал?

— В каком смысле⁈

— Третий курс, курсовая работа — будут делать разные варианты оркестровки и аранжировки, возможно с попыткой поменять стиль. Разумеется, их варианты в запись не пойдут, останутся максимум для студенческих концертов.

— Если считаете, что композиция того стоит, и если это принесёт пользу — почему бы и нет?

— Отлично! И спасибо вам большое за отзывчивость. Кстати, наиболее интересные варианты можно будет на нашем ансамбле обкатать. Думаю, где-то через месяц уже можно будет пригласить вас на репетицию — познакомить исполнителей с автором.

— Ой, да какой из меня автор — соавтор разве что. Тут ещё работы непочатый край!

— Початый, Юра, ещё как початый! Осталась, считай, доводка и шлифовка, а это просто ремесло, ничего большего. Вот создать основу для этой самой доводки — это уже акт творения, пусть и в малом, так что — не прибедняйтесь.

После ещё нескольких минут обмена любезностями, что становилось уже дежурным действом в нашем с профессором общении, мы ещё обсудили перспективы использования «Кошек», а затем перешли к работе над «Надеждой». Правда, я предупредил профессора о новых правилах прохода на изнанку в моей академии, и он завёл будильник, так как мы, увлёкшись работой, за временем следить забывали. Спохватившись, заодно передал профессору данные своего мобилета для оперативной связи, если оба будем на лицевой стороне мира.

Механизм не подвёл, я спокойно добрался до общежития без четверти восемь и ещё несколько минут пообщался с Надеждой Петровной, рассказав её, что работа над новой песней в самом разгаре, и что эта песня ей обязательно понравится. На том и отправился к себе.

[1] Случай, которому автор лично был свидетелем в детстве.

[2] Текст — Уильям Джей Смит в переводе Бориса Заходера, музыка — Евгений Хавтан. Наиболее известное исполнение — группа «Браво» с Жанной Агузаровой.

Глава 16

Занятия потянулись своим чередом, времени на личные дела оставалось всё меньше и меньше.

Я за первую неделю дважды выходил на лицо, чтобы позвонить бабушке и один раз — чтобы отправить бандероль с фотографиями с награждения и копиями наградных документов. Также поговорил и с управляющим, которого заранее через бабулю попросил быть в определённое время у аппарата. К сожалению, связь получалась односторонняя: с домашнего телефона позвонить на карманный было невозможно, или телефонистка в Смолевичах не знала, как это сделать. В любом случае, для разговора требовалось выйти на лицевую сторону мира, так что большую часть времени дорогущий аппарат лежал мёртвым грузом. Нет, я, конечно, взял контакты у тех студентов своей группы, кто имел подобное устройство, но смысла звонить пока не было, поскольку большую часть времени находились если не в прямой видимости друг от друга, то на таком расстоянии, что быстрее дойти, чем дозвониться. Ну, или, как дед сказал, пользование мобилетом просто ещё не вошло у нас в привычку.

При разговоре с управляющим я сделал ему заказ на спиртное на адрес могилёвской лаборатории, где добавил несколько позиций для себя — заказывать на свой адрес в общежитии счёл слишком большой наглостью, да и бабуля бы не одобрила. В лаборатории, кстати, я также побывал — вызвали по телефону через администрацию на срочный анализ. Точнее, анализов было два: сперва спешный, следователь аж приплясывал под дверью лаборатории, качественный, на наличие определённых веществ, а потом, когда заказчик убежал с черновиком отчёта — уже и количественный. Опять пришлось старательно не думать о происхождении образцов, но на этот раз, слава Рысюхе и огромное спасибо её же, фантомный вкус почти не ощущался.

Пока оформлял с двумя Светами черновики документов, пока относил их Мефодьевне, пока подписывал чистовые варианты первой экспертизы, которые нужны были «вот прямо сейчас» время незаметно перевалило за девять часов вечера. Однако Премудрый Пескарь заранее озаботился официальным документом на бланке Корпуса, который объяснял моё нарушение режима соображениями государственной необходимости. Кстати, Мефодьевна за срочную работу во внеурочное время потребовала с меня «ещё один свежий анекдот», явно ожидая чего-то такого же, на грани приличий, как и предыдущий. Дед подсказал историю про извиняющегося извозчика[1], Мефодьевна немного хохотнула — и всё. Но вот когда она нашла в черновике ошибку и я, исправляя её, машинально брякнул:

— Звиняйте, барышня… — смеялась искренне и довольно долго. Вот пойми этих женщин.

На входе на изнанку меня ждал лично Жабицкий. Дождавшись, пока я предъявлю полученные от Пескарского документы, он дал отмашку охране и те впустили меня внутрь. По дороге ротмистр решил поговорить, но разговор получился какой-то странный.

— И стоит оно того, чтобы аж в Могилёв мотаться?

— А куда деваться, если надо?

Жабицкий хмыкнул.

— Можно и здесь, у меня свои «экспертизы» сдавать. — Он как-то странно выделил голосом предпоследнее слово.

— Может быть… Если организовать доставку образцов… Хотя — нет, не выйдет. Мне ещё консультации коллег порой требуются, да и оформление документов, без Светланы Мефодьевны я вряд ли справлюсь. Отправлять черновики, потом подписывать финальные вариант… Суеты много, а езды не меньше. Нет, не стоит оно того.

— Да было б там что оформлять, в вольной форме, на имя начальника отдела.

— Ну, что вы! Там целая пачка, начиная от приёмки образцов и до итогового акта регистрации протоколов. И везде свои правила! Где-то инициалы перед фамилией ставятся, где-то — после.

— Ну-ну, продолжай и дальше кататься, если не лень. Но помни, что лучше дружить с теми, кто рядом.

«Дед, а, дед? О чём он вообще?»

«Да кто ж его знает? Хотя… Есть один вариант, но он тебе не понравится».

«Не тяни!»

«Кажется, он решил, что ты просто информатор, в просторечии — „стукач“, а должность эксперта — легенда, объясняющая визиты в жандармерию».

«Как он мог⁈»

«Да запросто. Документы читал не внимательно, прикинул, что эксперт — это как минимум человек, имеющий образование и опыт, а откуда они у тебя? Посмотреть, что дело в дарованной богиней способности уже не осилил, или в его экземпляре дела этого нет».

«И что теперь делать?»

«А что тут сделаешь? Если будет приставать — пожаловаться Мурлыкину, чтобы тот объяснил этой жабе что к чему. А нет — так нет».

К Лебединскому попасть возможность появилась только в выходной, причём даже не в первый. Однако, поговорив по телефону, решили, что в личной встрече пока особой необходимости нет, работа над «Надеждой» продолжается, но послушать не получится — это нужно ехать на общую репетицию или ждать пробную запись. «Люди и кошки» тоже пошли в работу, но от студентов ждать скорого результата не приходилось. Таким образом, на выходных я отсыпался, делал уроки (опять, как в школе) и общался с одногруппниками, но в меру и без выпивки.

Вопреки предсказаниям деда специальные дисциплины начались почти сразу, со второй недели. Правда, не по специальности, а по развитию Дара. На первом же теоретическом занятии по общей магии преподаватель обозначил отсутствие политесов, заявив:

— Каждый год, в каждом наборе обязательно находятся идиоты, которые хотят кого-то впечатлить и стараются к началу учёбы показать какие-то «достижения» в развитии дара. Я не беру людей, наподобие княжича Горностаева, которые развиваются под присмотром опытных родичей и грамотных наставников. Речь о тех, кто пытается сам что-то выдумать, или хуже того — находит какие-то «самоучители» и «пособия», написанные в лучшем случае дураками, а в худшем — вредителями. А нам потом выправлять перекошенные и изуродованные энергосистемы. В этой группе есть придурки, разогнавшие уровень выше единицы без контроля специалистов?

Такое вот бодрящее начало первой лекции. Вскоре началась и практика, но не разучивание заклинаний или ещё чего-то такого, что то ли всерьёз предполагал, то ли глумился таким образом дед, а развитие раналов, медитации и прочее.

Кроме занятий по общей магии, которые кроме магического развития предполагали освоение той самой «общей», не зависящей от направленности дара, магии был ещё курс по стихийной магии, на котором нас перемешали в пределах факультета, не взирая на специальность и номер группы, разбив по направлению дара и, отчасти, по его уровню — отдельно с потенциалом до пяти и отдельно тех, у кого он выше. Преподаватель начал с того, что подзывал каждого студента, определял уровень и проводил короткий опрос.

— Так, уровень ноль — пятьдесят два. Какие методики развития использовали?

— Никаких.

Скептический хмык.

— На изнанке бывали? На изнаночных тварей охотились?

— До совершеннолетия только — в мае нарвались в лесу на группу крысолюдов.

— Работа с металлом, с кристаллами?

— Только трофеи с крысюков таскал при себе долго, они за это время сильно поменяли цвет на более насыщенный. И стрелял много, нравится мне это. Под конец стал вроде как ощущать процессы в револьвере, типа деформации пули и прочее, или это мне только казалось.

— Похоже, что не казалось. Спонтанная медитация с проявлением стихии? Возможно — там и макр, пусть растительный, и металл…

Преподаватель задумался, постукивая карандашом по зубам и бормоча под нос: «туру-туру, туру-туру…»

— Контакты с Хранителем рода были? — И, не дожидаясь ответа, поставил прочерк в бланке.

— Были.

— Сколько?..

— Три раза. Или четыре?

— Кхм… Я имел в виду, сколько минут, вообще-то.

— У меня было сильное повреждение тонких тел, Рысюха помогала устранить их, заодно контролировала отсутствие… Нежелательных последствий.

— Что ж, это многое объясняет. Свободен пока, зови следующего.

Вскоре на практическом занятии посвящённом магии кристаллов мне выдали небольшой, с горошинку, разблокированный макр с заданием «прочувствовать его» за счёт пропускания через него своей энергии. Я сидел, гонял энергию туда-сюда, при этом когда забирал возникало ощущение сродни лёгкому опьянению. И вот в какой-то момент я словно провалился внутрь кристалла. Осмотрелся внутри, и тут дед начал комментировать то, что мы прочувствовали. А я не сдержался и стал пересказывать многое услышанное вслух — возможно, опьянение было не таким и лёгким.

— Но ведь это вообще не кристалл!

— Поясните, что вы имеете в виду? Не макр, что ли?

— Нет, макр. Но кристаллом он не является!

— Так-так, с чего такие выводы?

— Кристаллической решётки нет! Вообще, не только первичной, как в псевдокристаллах, а вообще никакой! На этом фоне степень симметрии семь — сущая мелочь, хотя классическая кристаллография такое тоже запрещает! Такое ощущение, что это аморфное тело, огранённое в форме кристалла — или, скорее, псевдокристалла!

— Ага, значит, слияние с кристаллом произошло! Кстати, знания по геммологии — это правильно!

Лёгкие смешки, раздававшиеся во время моего выступления от кого-то из пяти соучеников (направление дара оказалось не слишком распространённым) прекратились.

— Запомните: изучая свою стихию, её проявления, законы, которым подчиняется её физическое воплощение вы повышаете своё понимание стихии, уровень слияния с нею. А это, в свою очередь, может привести к росту не только текущего уровня, но и потенциала! Точнее, не может привести, а обязательно приведёт, при должной настойчивости.

Студенты заинтересованно зашумели.

— Конечно, с тройки на шестёрку так не поднимешься, но половину балла можно добавить почти гарантированно, при хорошем прилежании и понимании сути процессов и больше. Вот у вас, Рысюхин, при поступлении сколько было?

— Три целых, четырнадцать сотых — число «пи», легко запомнить.

— Вот, к третьему курсу, скорее даже к его концу, вполне можете раскачать до твёрдой четвёрки — если продолжите учить кристаллографию и металлургию, да хоть кузнечное дело! Но учить не голую теорию, а, что называется, на кончиках пальцев! Но вернёмся к уроку. Да, макр имеет специфичную структуру и не имеет решётки в классическом понимании. Собственно, это не так и удивительно если вспомнить, что он и веществом-то является не в полной мере. Это, скорее, особым образом проявленная и стабилизированная энергия. Однако у него есть два свойства, которые роднят это псевдовещество именно с кристаллами, а не с аморфными веществами. Итак, какие свойства кристаллов мы ещё не рассмотрели, что есть у макра?

— Ну, явно не температура плавления. Ммм… Кристаллографические оси? Но откуда они возьмутся, без решётки-то.

— Тем не менее! Именно — оси! Точнее, линии силы, которые их заменяют и играют ту же роль. Позже вас будем учить определять эти линии, будем изучать, от чего зависит их количество и расположение, а также что зависит от них. Может, и второе свойство определите?

— Если есть оси… Дайте попробую кое-что.

Я, повинуясь командам деда, покрутил кристалл в пальцах, меняя точки заливки и снятия энергии.

— О! Точно! Анизотропность?

— Да! Отлично! Это, кстати, ваша оценка за сегодняшнее занятие. Для тех, кто учился не в гимназиях и с древними языками не очень дружит, поясню: анизотропность — это неравномерность свойств в объёме кристалла, в данном случае — в зависимости от направления силовых линий.

Далее макр у меня отобрали, выдав для осознания кристалл какого-то минерала, в отношении которого у деда было несколько предположений, но никакой уверенности. И способность моя на нём спасовала, поскольку я изначально заведомо знал, что этот кристалл — несъедобен. Тем временем преподаватель обратился ко всей группе:

— Вы все, должно быть, заметили изменения в своём состоянии и самочувствии. Это эффект от получения энергии из макра. Он есть почти у всех магов. У подавляющего большинства — это приятное чувство разной степени интенсивности, от лёгкого удовольствия до эффекта столь сильного, что может лишить сознания. Очень редко получение энергии от макра может вызывать неприятные или даже болезненные ощущения, но это, как правило, связано с повреждениями энергетической структуры тела. И есть редкие счастливцы, которые почти не испытывают никаких ощущений от подзарядки. Почему счастливцы? Да потому, что могут неоднократно в течение короткого времени восполнить свой запас энергии — при наличии, разумеется достаточного количества накопителей. Чаще всего это маги Тверди или универсалы.

Лектор перевёл дух.

— Что-то я отвлёкся. Так вот, об удовольствии. Для многих магов энергия из накопителя подобна спиртному — пьянит и вызывает эйфорию. У многих она вызывает удовольствие… кхм… иного рода. Но почти всем нам грозит одна опасность: получение энергии из накопителя может сформировать своего рода зависимость, как психологическую, так и физическую, сродни тому, какую тягу испытывает алкоголик к бутылке. Именно поэтому оборот разблокированных для отдачи энергии человеку накопителей находится под особым контролем и подлежит лицензированию. Ваши учебные макры обработаны и настроены так, чтобы скорость и объём передачи энергии вызвали максимум эффект лёгкого опьянения и ни в коем случае не привели к формированию зависимости. Кстати говоря, у нас с вами риск заработать эту самую зависимость существенно выше: многие маги Тверди, почти все универсалы и вообще все маги кристаллов могут как заряжать, так и опустошать макры без необходимости их разблокирования, даже сырые, только что добытые из тварей, хоть это и ОЧЕНЬ опасно. Знаю, сейчас вы не воспринимаете мои слова всерьёз, поскольку находитесь в состоянии лёгкой эйфории, как после нескольких глотков водки, поэтому макры я у вас сейчас просто заберу, а вы приходите в себя, благо это последнее занятие на сегодня, и подумайте о сказанном позже, на трезвую голову.

В комнате дед продолжал бухтеть:

«Эти кристаллы, которые не кристаллы вообще, но при этом всё равно — кристаллы. Бесит, честно говоря. В принципе, в жизни полно таких условностей — тот же арахис, который все согласились считать орехом, хотя он на самом деле — бобовое, и в этом может убедиться с лёгкостью кто угодно. Но самое удивительное и бесячее не в этом».

«А в чём же?»

«Что с ними работает именно магия кристаллов. То есть, с точки зрения местной магии — если к ней вообще можно применять такое выражение — этот самый макр объективно всё-таки кристалл! Осталось понять — почему, а как раз это и не получается!»

«А не может быть так, что структура есть — но мы её не видим просто?»

«Препод признал, что нет там структуры! И явно не своё личное мнение выражал, а научного сообщества. Там явно проверяли „монстры“ с высоким уровнем и огромным опытом».

«Кстати, я, кажется, понял — почему тот работник студии, что нам печатку продал, так подмигивал, когда говорил о том, что макр для неё разблокирован».

«Тоже мне, сложности: это же, считай, бесконечная бутылка для желающих — знай только, гоняй силу туда-назад. Пока не сторчишься в ноль».

«Но это же неправильно — продавать такие макры тем, кто не в силах противостоять им!»

«Успокойся. Околотворческая публика всегда и везде сидит на „веществах“ — не на спирте, то на каком-нибудь кокаине, не на „коксе“ — так на „кислоте“. Их не переделаешь. А сколько талантливых людей загубили и себя, и талант из-за того, что их поклонники угощали!»

Под впечатлением от мелькавших в сознании деда образов ещё раз подтвердил сам себе свой зарок перед папой: не злоупотреблять, а по возможности и вовсе избегать.

[1] Дама с молодой барышней садятся в пролётку. Извозчик, погоняя лошадь, говорит:

— Но, жопа ленивая!

Дама возмущается:

— Как вы смеете! Здесь юная барышня, а вы такими словами выражаетесь! Извинитесь немедленно!

Извозчик поворачивается и говорит:

— Звиняйте, барышня, х…ню спорол — б…я буду, не хотел!

Глава 17

Дед бушевал. Дед ярился, метался, орал и возмущался.

«Как так⁈ Вот как вообще такое безобразие может существовать и прекрасно себя чувствовать⁈ Ладно это ваши „магические кристаллы“, которые вообще не кристаллы, но считаются кристаллами, потому что на них действует магия кристаллов, рррр!!!» — он натуральным образом зарычал, сторожевой собаке на зависть.

«Но работа с этими вашими макрами — это же вообще за гранью добра и зла! Огранка! Огранка, мать её! Изменение внутренней сути и функционала за счёт обработки внешней поверхности⁉»

Дед метался внутри меня, я же только пожал плечами — да, функция растительных макров так и задаётся. Что тут такого? Все всегда так делают.

«Мало того — никакой же закономерности! Как вообще можно так жить, скажите пожалуйста! Вот, наглядно! Два растительных макра, разные, хоть и похожие. С разной, мать их, огранкой! А функция у них — одна и та же, метательный заряд! И даже мощность у обоих одна и та же!»

Ну, да — два средних ружейных макра. С чего бы им быть разной мощности?

«Потому и огранка разная, что мощность нужна одна и та же».

«Ты что, издеваешься⁈»

'Нет.

«Точно — издеваешься!»

«Да нет же! Макры немножко разные, потому и огранка тоже отличается, чтобы подогнать под общий стандарт».

«Да⁈ Тогда почему у этих вот двух — форма одинаковая, огранка одинаковая, но один из них — метательный заряд, а второй — батарейка⁈ Причём батарейка — тот, что меньше! Как их вообще различать⁈»

«Ну, сам же говоришь — один меньше. Значит, они разные. Поэтому, наверное, при одинаковой огранке работают по-разному. Насчёт того, как различать… А ты сам сейчас как различил?»

«Что значит — я? Я информацию о мире через тебя получаю, это ты знаешь, где что!»

«Делать мне больше нечего, помнить каждый макр в багаже! Кстати, о том, что среди ружейных накопитель попался я только сейчас и узнал».

«И как именно узнал?»

«Как обычно — взял в руки и понял».

«А как быть тем, у кого нет магии кристаллов?»

«Да тут вообще магия не нужна, насколько я знаю. На патронных фабриках работники вообще неодарённые, за исключением разве что одного-двух с „единичкой“, и те скорее среди начальства. Гранильщики сплошь „нулёвки“, но из какого макра что можно сделать и как определяют».

«И как они это делают?»

«Не знаю. Опыт, обучение…»

«Для обучения нужен какой-то набор формальных признаков и стандартных действий, какой-то сравнительно простой алгоритм. А я пока никакой системы не вижу!»

«Ну, а я откуда знаю, как это получается? Берёшь в руки макр — и понимаешь, какой он».

«Итс мэйджик, Гарри! Как же меня бесят такие „объяснения“, которые ничего не объясняют по сути своей».

«Потерпи немного — нас же тоже обучают. Дойдём и до распознания „сырых“ кристаллов».

Это у меня начался выпрошенный у декана факультатив по магии кристаллов, и после первого же занятия деда «накрыло». Настолько сильно, что до сих пор успокоиться не может, заставил даже показать ему ружейные макры из моих запасов, после чего взбесился ещё сильнее. А мне, между прочим, бежать на лицо нужно — забрать с почты посылку из дома.

Бабушка прислала тёплый, осенний костюм наконец-то «достроенный» Шпиннерманом и пальто из того же источника. На изнанке-то мне оно вообще не нужно, и до последнего месяца зимы, по календарю лица, не понадобится, здесь вторая посевная в разгаре. Здесь у нас осень, зима и весна вместе занимают чуть больше трёх месяцев, всё остальное время — нежаркое лето. А вот при выходе на лицо уже не комфортно — конец сентября в Могилёве время довольно прохладное. Говорят, в некоторых учебных заведениях есть почта прямо на изнанке, но это там, где построены настоящие городки, в которых и форт с гарнизоном, и несколько ВУЗов или училищ, и производство — алхимия и артефакторика.

У нас здесь форт для охраны тоже есть, но небольшой, на роту бойцов. Просто изнанка не слишком глубокая — в теории можно пробиться до четвёртого уровня, но никто теорию не проверял, поскольку третий уровень — это озеро жидкой лавы, у которого берегов не видно. Искать там точку перехода и строить каким-то образом стабильный остров желающих не нашлось, тем более что по оценкам портальщиков пробиться глубже было бы довольно сложно. Никаких фантастических тварей в лаве не плавало, во всяком случае при пробоях с третьего на нулевой уровень из них ничего, кроме той самой лавы, и то редко, не вываливалось. А для борьбы с монстрами первого-второго уровней роты солдат с охраной академии и ополчением из старшекурсников хватало с лихвой.

Кстати, химический анализ лавы тоже не показал значимого наличия каких-либо редких или ценных элементов. Просто расплавленный камень. Ископаемых макров растительного происхождения, или «копных», как их называют в Могилёве, которые обычно добываются на втором и третьем слое в нашей изнанке тоже не было. В общем, кроме земледельцев и немножко речников это место никого особо не интересовало. Время от времени возникали проекты расширения посевных площадей и номенклатуры выращиваемой продукции, но что-то как-то дело особо не двигалось. Закрывать поля куполом — дорого, и нет смысла: такие поля мало чем отличаются от лицевых, нанимать для работы за куполом сплошь одарённых тоже удовольствие не из дешёвых, как и индивидуальные защитные амулеты.

За всеми этими размышлениями добрался до почты. А тут — сюрприз: вместо одного костюма и пальто, судя по описи — ещё два таких костюма, как на мне, к ним ещё трое брюк и дюжина рубашек из разных материалов, которые в ателье Якова Наумовича по бабушкиному заказу пошили по имевшимся меркам. А также две пары туфель — летние и осенние. Нет, конечно, я благодарен бабушке за заботу, но можно же было предупредить! Мы же как минимум два раза в неделю созваниваемся! Вот как мне теперь этот тюк на себе переть? Знал бы — взял с собой баул и в него перепаковался.

Пришлось проигнорировать совет деда — проверить соответствие посылки описания, поскольку как потом всё это упаковывать я себе вообще не представлял. Кстати, при входе на изнанку это мне сэкономило некоторое количество времени и нервов — охранники, со ссылкой на Жабицкого, проверяли вносимые студентами вещи на предмет «контрабанды», однако опечатанный сургучными печатями тюк вскрывать не стали, ограничившись изучением сопроводительных документов. А уже внутри, в своей комнате, мы с дедом сильно обрадовались, что всё произошло именно так. Оказалось, что Пробеляков с Семёнычем, которые и занимались непосредственно отправкой посылки, вложили внутрь кое-что помимо описи, а именно: две бутылки «Брусничной» и одну бутылку пробной новинки, которую мы обсуждали с управляющим с подачи деда — настойки на голубике. Для соблюдения «фирменного стиля» требовался второй компонент. Дед сокрушался, что для идеальных «компаньонов» — малины или клубники — был не сезон, а яблоки, которые отлично сочетаются с голубикой в варенье не подходили для настойки. В итоге решили сделать на пробу два варианта, малыми партиями: с апельсином, точнее — апельсиновой цедрой и с тархуном. Оба компонента были не местные, правда, дед уверял, что тархун, он же эстрагон, который по сути разновидность полыни, можно выращивать и у нас, при желании. Он, мол, и под Архангельском себя неплохо чувствует. В посылке был вариант «Голубика с апельсином».

«Голубика-то с апельсином, а если бы эти гостинцы на входе обнаружили, то кисло бы тебе, Юрка, было. Налимонили бы тебе, Юрик, не скажу, что именно».

И не поспоришь.

Кстати, с Жабицким отношения окончательно не сложились. После моего второго вызова в Могилёв он чуть ли не прямым текстом потребовал «не страдать ерундой» и вместо этого «передавать материал» ему, а уж он, мол, перешлёт дальше «по принадлежности». Уверения, что езжу я именно что проводить экспертизу он, отмахнувшись, пропустил мимо ушей, на личную печать эксперта даже смотреть не стал. Зато, похоже, обиделся и начал строить мелкие козни. Но Надежда Петровна предупредила заранее, правда, не прямым текстом, а намёками, большую часть которых я без деда не понял бы.

«Слушай, дед. Может, угостить Петровну брусничной с нового урожая?»

«Ну ты даёшь. Сразу после ужесточения режима притащить ответственной за этот режим вещественное доказательство того, что ты этот самый режим на центральной оси вертел? Молодец, что сказать!»

«Да уж, точно. Спорол, да, как тот извозчик».

«А насчёт благодарности — надо подумать. Кстати, как там с песней? Когда, говоришь, запись будет?»

«А то ты не то же самое, что и я знаешь! В субботу к Лебединскому едем, на репетицию же звал. Там и переговорим, в том числе насчёт этого».

Репетиций оказалось две, в разных залах. На первой профессор был участником — пел «Надежду» в сопровождении оркестра. Не симфонического, конечно, но полтора десятка солидного вида суровых дядек и тётушек внушали некоторую оторопь. Поначалу они на меня косились немного, а когда Валериан Елизарьевич представил меня как автора песни — коситься стали намного сильнее. Песня получилась немного не такая, как в воспоминаниях деда — например, не было трубного призыва в конце каждой строки, хоть духовые и присутствовали. Зато присутствовал рояль, как дань памяти романсу, который профессор изначально пытался сделать из песни. Правда, услышать песню в более-менее складном виде получилось только под конец репетиции, до того репетировали разные партии, то отдельные инструменты, то несколько в сочетании. То начинали играть все вместе, но не с начала, а «с пятой цифры, пожалуйста» или что-то подобное. Я успел и устать, и заскучать. Но завершилась репетиция тем, что назвали «генеральным прогоном» — то есть, песню наконец-то сыграли и спели полностью.

А в конце Лебединский сделал сюрприз — вынес странного вида, мягкую на ощупь, но настоящую пластинку! Оказывается, есть артефакт, позволяющий делать записи, пригодные для проигрывания на обычной бытовой аппаратуре. Правда, имелись ограничения, помимо стоимости таких записывающих приборов. В частности, мягкая пластинка долго не жила, ресурс был ограниченный. Да и качество звука ценители поругивали. Но лучше уж так, чем никак.

— Вот, Юра, держите! Это, понятное дело, ещё сырой материал, но недели через две уже будет готова для концерта. Сольный концерт я не потяну, но пару номеров отыграю, в том числе и обе наши новинки. Контрамарку пришлю, даже не сомневайтесь, на двоих, сможете с дамой прийти.

— Осталось ещё эту самую даму найти.

— Неужели в хозяйственной академии нет девушек⁈

— Есть, хоть и не так много. Но там та же беда, что и в гимназии: или очень хотят замуж, а мне туда пока не интересно, или же им ищут кого-то поинтереснее: познатнее, побогаче, посильнее. Я для них добыча далеко не первого сорта: без титула, слабосилок, по меркам академии — еле-еле отбор прошёл, без состояния.

— Ладно, сейчас на второй репетиции увидите наших девушек, из МХАТа. Они, наш ансамбль, ваших «Кошек» репетируют, в рамках курсового проекта. Сделали уже три варианта, но самим явно только один нравится, его в основном и гоняют, хотят на новогоднем концерте исполнить, при разрешении автора, разумеется.

— Да они там как минимум соавторы уже, получается.

— Не-не-не, это учебный процесс, это другое. Хотя порой из учебных заданий и получаются проекты, что выходят на сцену, но это редкость, и делаются они иначе.

Студенческая репетиция понравилась больше, чем консерваторская. Она была более шумная, более безалаберная, но и более понятная, что ли. Здесь профессор был уже не одним из артистов, а руководителем, причём тоже действовал живее, чем его коллега. А может, всё дело в двух участницах ансамбля? Одна из них в узком длинном платье и с саксофоном явно была в образе кошки, и ей в нём нравилось. Вторая, не «пышка», но крепко сбитая, играла на аккордеоне, причём делала это самозабвенно, с переливами и импровизациями. Из-за последних профессор несколько раз останавливал исполнение, когда та или слишком затягивала партию или уходила далеко от общей мелодии. Очень увлекающаяся натура, похоже.

«Красиво получается. Очень похоже на классический джаз, если у вас тут есть такой жанр. Никто не кривляется, как Агузарова, хотя в этой песне она ещё не особо выделывалась. Но в целом интересно, в том числе и пение на два голоса. И кошка эта с саксофоном… Просто „мур“, знаешь ли».

«Деда!»

«Что „деда“? Классная девчонка! Не бойся, я подсматривать не буду».

«Да ну тебя!»

В общем, когда профессор представил меня участника команды, я не удивился, услышав, что девушку с саксофоном называют «Мурка». А на вопрос о впечатлениях пересказал в основном то, что мне наговорил дед — разумеется, опустив сравнения с исполнителями из его мира.

Прощаясь, попросил профессора расписаться на диске — сказал, что пойдёт в подарок, той же самой Надежде Петровне. Писать на материале пластинки было неудобно, бумажной же этикетки не предусматривалось. Выручили студенты — принесли от художников какой-то хитрый чернильный карандаш. Написали просто: «Автор — Юрий Рысюхин, исполнитель — проф. Лебединский» и расписались оба, после чего я зафиксировал печатью. Профессор дёрнулся было остановить, но не успел. Печать хапнула намного больше энергии, чем обычно, но сработала.

— Интересно, Юра, что у вас из этого получится. Как-то ни разу не пытался фиксировать написанное на пробной пластинке. Как бы не испортить её.

— А давайте проверим!

Проверили, причём студенты слушали с большим интересом. Кое-кто даже пытался учить слова «на лету», что было странным образом приятно.

— Как вы думаете, дядя Валера, не может печать продлить срок службы пластинки?

— Думаю, что вполне даже может. Хм, интересный эффект получается…

Проход на изнанку я проскочил до крайнего срока, причём был с пустыми руками — револьвер в набедренной кобуре не в счёт, бумажник во внутреннем кармане тем более, а конверт с пластинкой я спрятал под полу пиджака.

Надежда Петровна, получив по выражению деда «эксклюзив» — экземпляр ещё не вышедшей в продажу пластинки с песней, которую никто, кроме исполнителей ещё не слышал, была растрогана и обрадована, а когда прослушала, то даже прослезилась.

— Ох, Юра, спасибо тебе! Даже не знаю, чем обязана такому подарку, и как отдариваться!

— Надежда Петровна, тут, если честно, вас надо было третьей строкой вписывать, как музу!

— Ох, Юрка, ой, ловелас малолетний! Иди, давай, сверстниц охмуряй! Главное — меру знай!

— Да я от чистого сердца! Кстати, тут побочный эффект от артефакта, сохраняющего подпись, получился. По нашим с профессором прикидкам пластинка выдержит намного больше обычного количества проигрываний. И, да — второй такой в мире нет, это первая и единственная запись с первой генеральной репетиции.

Да, повысил ценность подарка в глазах получательницы, указав на уникальность и неповторимость. И нет, не стыдно.

Вот тоже удивительно — никакого «греческого пантеона», в смысле — «богов Олимпа» в моём мире и близко не было, в отличие от мира деда, а музы из той же Древней Греции — были, причём в том же качестве. Только если у него они считались свитой одного из богов, то у нас были просто духами вдохновения и считались покровителями не людей, связанных с творчеством, а самого творчества, как явления.

Ночью снилась Мурка — девушка из студенческого ансамбля, с саксофоном, но без того узкого платья, что было на ней во время репетиции. Точнее сказать — в момент, когда она пропела «Кошки часто ходят без одёжки», я увидел, что она вообще без платья и какой-либо другой одежды. Правда, девушка так держала инструмент и так поворачивалась ко мне, что прикрывала то рукой, то саксофоном, то поворотом тела всё «самое важное». Она танцевала, пела, играла на саксофоне, смеялась и уворачивалась от моих попыток обнять её. Во сне я не задавался вопросом и не удивлялся тому, как она может петь и играть одновременно. Где-то фоном звучал аккордеон…

Глава 18

В разгар посевной, когда множество студентов было задействовано на полевых работах, для пробы записался один раз в патруль. Даже встретили изнаночных тварей, и я тремя выстрелами завалил двух крыс. Не крысолюдов полуразумных, а местное зверьё: с виду обычная крыса, только с куцым хвостом и шестилапая, причём передние лапы не то от крота, не то от медведки. В семи тварях нашли один мелкий и блеклый макр — академия такие по двадцать пять рублей выкупает, в Могилёве при удаче можно продать за тридцать — и тот не в моих зверюшках. Осенью, ближе к зиме, у них в хвостах что-то там копится вместе с жиром, алхимики покупают такие «курдюки» по три рубля штука, но летние никому не нужны. Даже с учётом того, что боеприпасы у меня по специальной цене, патрулирование принесло мне десять копеек чистой прибыли. Как-то идея зарабатывать охотой потускнела в моих глазах.

Учёба шла ровно, я уверенно держался в середняках: не блистал ни в чём, знания деда в естественных науках требовали переосмысления и замены всех фамилий, названий многих констант с физическими величинами. Да что там говорить — названия химических элементов, и те таили в себе подводные камни. Пусть до урана с плутонием мы пока не докопались — по мнению деда в основном от того, что «рыли в другую сторону», хотя первый из металлов мы нашли — назывался он Трансильваний, в честь родины первооткрывателя, и это вызвало очередной приступ нездорового веселья у деда. Правда, никто не интересовался никакими его особыми свойствами, кроме способности красиво окрашивать стекло. Ладно, богов Луны и Солнца у нас не было, потому селен и гелий в честь них никто не называл. С этими четырьмя элементами всё было хотя бы очевидно и заранее понятно. Палладий и титан — тоже долго думать не надо, чтобы понять связь с «божественным». Прометий, торий и ещё кучу всего «божественного» и нет пока не открыли. Но вот от металлов, известных деду как «никель» и «кобальт» подвоха он не ожидал, однако же — нет их у нас! Точнее, совсем не так называются. В общем, почти всю химию и большую часть физики мы с дедом учили заново на двоих: я — всё подряд, он — отличия от ранее выученного. Но в любом случае — пользоваться его подсказками для ответов было очень опасно.

Так вот, всё шло ровно, пока не началась череда мелких неприятностей: то у меня пробирка окажется треснувшей, то реагент просроченным, то шаблон гнутым. Началась вырабатываться привычка внимательно изучать все выдаваемые инструменты и материалы по возможности, не прикасаясь руками и не отходя от выдачи. Сокурсников эта моя медлительность раздражала, конечно, но когда я заметил и пресёк третью подряд попытку выдачи мне негодного инвентаря — стали относиться с пониманием. Так бы и ломал голову над затянувшейся полосой невезения, если бы не Надежда свет Петровна.

— Юрочка, а чем это ты так нашего складского крысюка, Нутричиевского, обидел?

— Я⁈ Его⁈

— Ну, судя по тому, что он пытался на твою комнату вместо постельного белья выдать — сильно обидел.

— Скорее, это он меня обидеть пытался, но до конца не смог. Ой, а что там с бельём⁈

— Нормально всё с бельём. Не на моей территории он свои шашни устраивать будет!

Комендант ещё какое-то время возмущалась происками Нутричиевского, но как мне показалось, главным образом из-за того, что он без спросу залез в её заведование.

«А Наденька-то у нас зверушка территориальная. И если на то, что она своим считает, покуситься — мало не покажется! Какой вывод?»

«Надо стать для неё своим?»

«Хорошая мысль. А ещё — не гадить, где живёшь!»

Ну, Нутричиевский, ну, гнида водоплавающая! Я ведь искренне хотел забыть и про него, и про те триста рублей, что он у папы выманил, и даже про его оскорбления у ворот! Но если он сам не хочет мира — будет ему война! Заодно, может, и Жабицкий поуспокоится. В конце концов, меня же в даче взятки не обвинишь, даже в соучастии! Во-первых, я на тот момент был несовершеннолетним, во-вторых, Высочайшее благоволение закрывает всё, что было до него.

Я подготовился: вспомнив канцелярские премудрости, подготовил обстоятельную докладную записку на имя Жабицкого со всеми, как мне казалось, требуемыми тонкостями в оформлении. Улучив момент, когда в коридоре перед поворотом к норе жандарма никого не было, юркнул туда.

— Добрый вечер. К вам можно?

— Ко мне всегда можно, если по делу.

— По делу.

— Ну, наконец-то! Надоело Ваньку валять, господин «эксперт»?

— Я. Ничего. Не. Валяю.

— И зачем тогда ко мне?

— По делу. Мошенничество, вымогательство, получение взяток. Интересует?

— Так, значит? Ну, берите перо, бумагу…

— У меня всё готово.

— Сразу видно профессиональный подход.

Эту шпильку я решил оставить без ответа, иначе так и будем гавкаться безо всякого толку, пока у одного из нас не закончится либо свободное время, либо терпение.

— Давайте своими словами, потом почитаю — глаза устали.

Я обстоятельно начал рассказ — с майского приезда, и по мере продвижения истории Жабицкий всё мрачнел. Наконец, посреди нашего столкновения с Нутричиевским в августе, он хлопнул ладонью по столу:

— Так, хватит!

— Что именно?

— Пересказывать мне старые сплетни!

— Я ничего не пересказываю, и это…

— Это очередной пересказ бредней какого-то дружка-неудачника, которого вы взялись выгораживать!

— Это то, чему я сам был свидетелем и участником!

— Я сказал — хватит врать!

— Хватит мне хамить! Я не имею привычки врать!

— Не хочешь, значит, по-хорошему⁈ Ещё два года назад я лично проверял такой же бред! Лично допрашивал господина Нутричиевского и он при свидетелях поклялся своей богиней, что не брал денег у заявителя! Так что или ты сейчас же пойдёшь, извинишься перед господином Нутричиевским за распространение слухов и принесёшь мне настоящую информацию, ты понял меня, щенок обнаглевший⁈

Тут уж и у меня сорвало тормоза.

— Охамевшую морду я вижу перед собой! И только ваше служебное положение не даёт мне немедленно вызвать вас и пристрелить на месте за все те оскорбления и хамство, что вы здесь и сейчас продемонстрировали!

— Что⁈ Вон отсюда!!!

Я встал и не слушая дальше несущихся в спину воплей пошёл на выход. Внутри всё клокотало, и я понимал, что если хоть ненадолго прислушаюсь к смыслу того, что несёт эта жаба, то просто развернусь и пристрелю на месте, невзирая на последствия. На всякий случай я схватил своё правое запястье левой рукой, чтобы помешать себе схватиться за револьвер.

Повернув из коридорчика, ведущего к логову Жабицкого, ко входу в гнездовье начальника Нутричиевского я увидел там целую компанию студентов разных курсов. Все они с интересом прислушивались к раздающимся мне вслед воплям. Один из них спросил:

— Что это жандарм разорался?

— На дуэль его хотел вызвать.

— Почему⁈

— Потому что есть вещи, которые прощать нельзя. За хамство, оскорбления и неприемлемые требования, не сочетающиеся с дворянской честью.

— Сурово…

— Разрешите — пройду? Просто если я начну слушать, что именно он там орёт — то вернусь и пристрелю эту жабу прямо в норе!

Студенты молча расступились, и парочка даже сделали руками приглашающий жест.

Пока я дошёл до общежития и своей комнаты в нём, ярость начала уступать место недоумению. Как так? Я же точно знаю, что эта крыса брала деньги, и не только с моего папы! И в то же время — он поклялся богиней, что не брал!

«Ну, поклялся, и что? Джентльменам принято верить на слово?»

«Не просто поклялся, я поклялся своим богом!»

«А есть разница?»

Я аж подавился воздухом — благо, для ответа деду голос и дыхание были не нужны.

«Клятва богом — нерушима! И абсолютно достоверна! Бог сам слушает клятву, и если там что-то не так — немедленно карает отступника!»

«Понос насылает?»

«Не шути с этим, дед. Может лишить Дара и перстня, как пример. Или убить на месте. Или навесить божественное проклятие, неисцелимое. Или совместить».

«Тогда зачем вообще суды и следствия? Вызвали стороны, все поклялись, и кто соврал — того унесли».

«Не всё так просто. Очень важно правильно подбирать формулировки, плюс боги не любят, если их дёргают по мелочам».

«Формулировки, говоришь? Ну, в таком случае я могу назвать минимум два… Нет, даже три способа, как Нутричиевский мог соврать под клятвой. Но для проверки нужно увидеть протоколы того допроса, если они есть».

«Кто нам их покажет-то⁈ И какие целых три способа⁈»

«Покажет, кто покажет… К Мурлыкину нам с тобой дорога, завтра же с утра, вплоть до прогула занятий. Потому что жаба с крысой на двоих тебя съедят. А сегодня надо срочно, прямо сейчас, убрать из комнаты весь компромат! В первую очередь — всю выпивку, хоть в окно выкинуть! Жаба проорётся — и сразу затеет какую-то гадость. А первая и главная гадость, что он может сотворить — это прийти с досмотром и найти нарушение режима. Заодно и Надежде будет выговор — отомстит за то, как она его приятеля отшила».

«Почему ты говоришь про приятеля?»

«Требование прямо сейчас идти и извиняться — оно вне рамок его компетенции и здравого смысла вообще: ты свои обвинения выдвигал один на один, не распространяя слухов и не в присутствии самого обвиняемого. Формально Жабицкий не мог и не должен был подобного требовать, если, конечно, это не что-то личное».

Тем временем я, признавая опыт деда, вынул все три бутылки настоек и сунул их в свой саквояж. Осталось придумать, куда девать — хоть правда выбрасывай в парке. И тут меня осенило.

«Знаю! К Вязовскому занесу! Он сам практически не пьёт, вопреки сложившейся репутации, которая возникла из-за постоянных попыток старшего брата напоить его по любому поводу. Плюс он с другого факультета вообще, и наше знакомство не на поверхности. Ну, и титул — к нему Жабицкий просто так не вломится, без каких-либо конкретных обвинений и доказательств к ним!»

«Согласен! Хорошая идея — если, конечно, будущий барон согласится».

Герман согласился, особенно когда узнал, что это из-за конфликта с Жабицким.

— Хамло он и нахал, который прикрывается своей должностью от того, чтобы его призвали к ответу. Даже если ко мне припрётся — скажу, что купил в подарок брату, у него день рождения скоро.

— Голубику не купишь — её только пробную партию сделали, в двух вариантах. Разослали в адреса для оценки и выбора варианта.

— Так, значит, я знаю, что потребую в уплату за помощь: пробовать будем вместе!

— Согласен. Но только по значимому поводу. И попробую второй вариант достать, если ещё осталось — там голубика с эстрагоном, он же тархун.

За беготнёй и разговорами я начал успокаиваться. Дед посоветовал зайти к Надежде Петровне — предупредить её о том, что кроме Нутричиевского гадости может начать делать и Жабицкий, чтобы не подставить женщину.

Комендант подтвердила, что зашёл к ней я не зря. После моего рассказа, предельно краткого, она воскликнула:

— Так вот куда он попёрся!

— Кто?

— Жабицкий с парочкой ручных старшекурсников! Зыркнул только на меня — и внутрь. Так, давай-ка я с тобой подойду. Если он без моего ведома комнату вскрыл — я ему дам! Заодно присмотрю, чтобы «понятые» ничего с собой не принесли. Лучше бы делом занялся, вместо того, чтобы приличным людям нервы трепать!

Жабицкий с сопровождающими ожидаемо оказались около моей комнаты, но пока ещё в коридоре. Один из них при этом долбил кулаком в дверь и требовательно повторял:

— Рысюхин, откройте немедленно! Дисциплинарная комиссия!

Да уж, быстро уроды прибежали. Без деда уже влип бы.

— Обязательно открою, если к двери пропустите, конечно.

— Рысюхин? Где вы шляетесь⁈

— Господин Жабицкий? — я выделил первое слово голосом. — Я ограничен в свободе перемещений? Не имею права погулять на свежем воздухе, успокоиться после чужого беспричинного хамства. На которое не мог ответить должным образом⁈

— Пока не ограничены. — Он тоже артикулировал первое слово, после чего переключил внимание на мою спутницу: — Надежда Петровна? А вы что здесь делаете? Мы вас не вызывали!

— Во-первых, я здесь, — она обвела руками всё вокруг, — работаю, если вам вдруг неизвестно. Во-вторых, очень странно, что вы меня не вызывали! По Уставу Академии все — я повторяю, ВСЕ действия дисциплинарной комиссии, на которую ваши спутники тут ссылались, в МОЁМ общежитии проводятся ТОЛЬКО с моего ведома и в моём присутствии! Или, возможно, у вас есть приказ ректора о моём отстранении с должности?

— Нет, такого приказа у меня нет. Ладно, можете присутствовать, только не мешайте работать.

— Чтооооо⁈ Это Я могу ВАМ разрешить присутствие здесь, а могу и НЕ разрешить, поскольку вы не просто нарушили процедуру, а сделали это особо наглым и циничным способом, вступив в противоречие сразу с тремя регламентирующими документами! И я буду внимательно следить за тем, чтобы больше никаких нарушений не было!

Жабицкий скрипнул зубами, но ничего возражать не стал, вместо этого обернувшись ко мне:

— Рысюхин, открывайте дверь немедленно, хватит уже время терять!

— Зачем?

— Что «зачем»⁈

— Зачем мне немедленно открывать дверь в присутствии нескольких враждебно настроенных лиц?

— Рысюхин, вы совсем охамели? Медные трубы в голову ударили⁈ Здесь перед вами начальник службы безопасности и представители дисциплинарной комиссии!

Надо сказать, что когда Надежда Петровна заговорила про Устав мы с дедом выяснили ещё одну возможность, дарованную нашим тандемом. Дед произнёс что-то наподобие: «Устав хорошо бы перечитать ещё раз» и, к его удивлению, Устав оказался у него в руках, так что он мог просто зачитывать оттуда нужные фрагменты, диктуя их мне.

— Во-первых, я не вижу никаких оснований считать этих двух молодых людей членами той самой комиссии. Я не вижу на них ни нарукавных повязок, ни нагрудных знаков, ни, тем более, удостоверений в развёрнутом виде. Для меня это просто двое посторонних, предположительно — старшекурсников. Ваша должность также не предусматривает свободного посещения любой комнаты в любое время суток.

— Зато моя должность даёт право и вменяет в обязанность пресекать нарушения режима безопасности на всей территории Академии, как лицевой, так и изнаночной, включая личные помещения.

— Да, конечно. Согласно Уставу, — я под диктовку деда назвал номера статей, — вы для проведения досмотра личного помещения — досмотра, а не обыска, на всякий случай отмечаю этот момент, вы ведь знаете разницу, да? Так вот, вы обязаны предъявить либо надлежащим образом оформленный ордер, либо конкретное обвинение, если речь идёт о веском основании подозревать в совершении противоправного деяния в настоящий момент. Какое деяние я могу совершать в комнате, стоя в коридоре?

Жабицкий, кажется, уверился в том, что мне есть что скрывать, раз уж я так не хочу пускать его в комнату.

— Уведомляю, что я имею веские основания считать, что в данном помещении хранятся предметы, нарушающие внутренний распорядок Академии. И требую обеспечить доступ для их обнаружения и изъятия.

— Во-первых, для начала вы должны предложить сдать запрещённые вещи с освобождением от ответственности за их хранение. Во-вторых, не «обнаружение», а досмотр! Ну, и сущая мелочь: если у вас действительно есть конкретные сведения о конкретном нарушении, вы обязаны сказать, что именно вы ищете. Потому как если вы понятия не имеете, что ищете — то, значит, никаких конкретных сведений о нарушении у вас нет.

Если все остальные столпились за поворотом коридора, то мне там места не хватило, да и не хотел я подходить слишком близко — во избежание. И оставшись на углу видел, что происходящее вызывает большой интерес студентов, которые приоткрыли двери, а некоторые даже высунулись в коридор. Я решил показать им, что на хама есть управа, и что знание Устава может в этом помочь. Потому и озвучивал всё громко, чётко, подробно, с указанием конкретных ссылок на документы.

— Служба безопасности в моём лице располагает данными, что в вашей комнате находится запас крепких спиртных напитков, которыми вы торгуете среди студентов. Предлагаю добровольно, — тут он ухмыльнулся, — сдать предметы противозаконного промысла и готовиться к отчислению за нелицензированную торговлю спиртными напитками.

Глава 19

Я с размаху приложил ладонь к лицу. Жест этот подсмотрел в памяти у деда, и он мне понравился.

— Вы бы хоть для порядка моё личное дело полистали. У меня есть лицензия на производство и продажу спиртных напитков. Другое дело, что заниматься подпольной торговлей по мелочи я бы точно не стал — проще официально открыть ещё одну совершенно легальную лавку на лице, неподалёку от академии. Поэтому предлагаю вторую часть «обвинения» снять сразу, чтобы не смешить людей и не позориться. Что же до «запасов» — увы, сегодня у вас выпить не получится, во всяком случае — не за мой счёт, поскольку мне вас угостить нечем.

«Разве что пинком под зад» — продолжил я мысленно.

— Хватит ломать комедию! Немедленно открывайте дверь, или я обвиню в препятствовании силам правопорядка!

— Повторяю ещё раз: открою сразу, как только меня к этой двери пропустят. Я не собираюсь ни толкаться, ни обниматься с вашей свитой.

— Может, им вообще из коридора выйти?

— Не надо. Достаточно будет сделать два-три шага назад.

Жандарм уже убедил себя в том, что у меня там явно есть запрещёнка и он сейчас прихватит меня на «горячем». И чем дольше я не пускал его внутрь, тем больше он убеждал себя в своей правоте. Надежда Петровна же наблюдала за всем происходящим с большим интересом, готовая вмешаться в любой момент. И какое же разочарование испытал Павел наш Сергеевич, когда ничего найти так и не удалось! Под конец один из его так и не представившихся спутников (дрессировку на тему подбора понятых я решил отложить на следующий раз, если он будет) протянул руку к пакетам с пластинками.

— Руки убрал! Во-первых, сам ничего не хапаешь! Во-вторых, что — считаешь, что у меня там сверхплоская фляжка?

— Там может быть рецепт какой-нибудь самогонки!

— Господин ротмистр! Он у вас идиот, или вы его слишком часто по голове бьёте? Ещё раз — я глава рода, который две сотни лет официально занимается производством и продажей спиртных напитков. Я и сейчас продолжаю руководить фамильным делом посредством телефона. Конечно, у меня просто должны быть и рецепты, и технологические карты, и детальные описания процесса, причём часть из них — секрет рода. Вы закончили поиски выпивки в моей комнате?

— Да! Так, все на выход.

— Постойте, господин ротмистр!

— Что ещё?

— А извиниться?

«А поцеловать?» — заржал дед.

«Ты что, старый⁈ На кой мне его поцелуи⁈»

«Это анекдот, потом расскажу[1]».

— Приношу свои извинения за доставленные неудобства! — выдавил из себя Жабицкий и исчез за дверью.

Надежда Петровна покачала головой, глядя ему вслед:

— Вот же человек! Даже извинился не за то, за что следовало!

Я решил сменить тему:

— Извините, я, кажется, у вас саквояж свой оставил. Может, спустимся?

В кабинете комменданта я, едва взяв в руки саквояж, по совету деда, тут же его раскрыл.

— Во избежание кривотолков, Надежда Петровна, смотрите: здесь тоже ничего запрещённого нет. На самом деле — забыл его у вас, да и не хотелось бы рассказывать, что человек и с саквояжем гулять может.

Комендант вроде как отмахнулась — но внутрь всё же заглянула, после чего как будто сбросила некоторое внутреннее напряжение.

— Это чтобы ни у кого даже подозрений не было, что я вас как прикрытие использовал и «запрещёнку» у вас спрятал. Поверьте — я не могу обмануть надежду!

— Вот поросёнок! — вопреки словам, неприятия в голосе Надежды Петровны не было. — Опять подлизываешься! А самое главное: я и сама подозреваю, что у тебя есть кое-что из продукции фамильного предприятия. Но вот где и когда ты умудрился спрятать? — она внимательно посмотрела на меня, как будто ожидала, что начну хвастаться.

— Как появится — сразу к вам!

— Чтоооо⁈ Первый раз вижу такого наглого студента, что обещает коменданту общежития похвастаться нарушением режима!

— Я не это имел в виду — просто у нас новая настойка появилась, точнее, в продаже только со следующего года будет, сейчас выбираем между двумя рецептами. Я сегодня или завтра позвоню бабушке, чтобы на ваше имя прислали на пробу оба варианта, вашего совета спросить хочу.

— Поделиться, значит, решил⁈

— Да нет, на ваше имя придёт, всё официально, я вообще не при делах буду!

— Да я шучу, Юра. Но ты смотри — Жабицкий после сегодняшнего на тебя зуб иметь будет.

— Если бы вы слышали, что он мне наговорил — точнее, наорал, вы бы не сомневались, что нам с ним рядом не жить в любом случае. Я это повторять не буду — только-только успокаиваться начал и подавил желание пристрелить его, как тварь изнаночную.

— Всё так серьёзно⁈

— На мой взгляд — более чем. Но не будем про него больше, ладно? В худшем случае — переведусь в МХАТ, к профессору Лебединскому, он меня уже раза три звал.

Мы с Надеждой Петровной одновременно вздохнули.

— Вы знаете, я всё же вынужден признаться вам в нарушении правил распорядка. Нарушение состоится завтра, и будет наглым, а в чём-то, возможно, и циничным.

— Юра, ты меня пугаешь!

— Я завтра вместо лекций — всё равно там ничего интересного не будет — поеду в Могилёв, поднимать знакомства, искать управу на Жабицкого. Потому что в нашу академию я не просто так поступал, а по необходимости.

— Юра, я надеюсь — ничего противозаконного⁈

— Не переживайте, Петровна, — после того, как она незаметно перешла на «ты», я тоже решил уменьшить уровень формальности в общении. — Наоборот, к его коллегам обращусь. Вменяемым коллегам, с которыми у нас есть общие интересы.

Петровна ещё минут пять поохала, после чего отпустила меня восвояси. По дороге «включился» давно молчавший дед:

«Знаешь, Юрик, а ведь это у нас пиррова победа получилась».

«Какая⁈»

«Был в моём мире в древности в Малой Азии такой царь Пирр. Воевал часто. И вот один раз, штурмуя вражеский город, он его взял, но потерял почти всю армию, после чего его соседи и добили ко всеобщему облегчению. Так что пиррова победа — это победа за неприемлемо высокую цену, которая грозит полным поражением».

«И какую цену ты имеешь в виду⁈»

«Мы победили, задавив Уставом. А это оружие обоюдоострое. Уставщина — это едва ли не худший вариант службы. Самый простой способ сделат невыносимой жизнь подчинённого или бойцов — это устроить им жизнь строго по Уставу, с жёстким и неукоснительным соблюдением буквы абсолютно всех положений и требований. Именно буквы. Высший пилотаж, пожалуй — это при скрупулёзном соблюдении формы полностью извратить суть требований, так, чтобы вся деятельность подчинённого стала не только максимально затруднённой, но и очевидно бессмысленной».

«И что теперь делать⁈»

«Ехать в город, искать управу на него, как ты и сказал. И учить устав академии и прочую нормативную документацию. Причём не просто зубрить наизусть, хотя и это надо, но изучать — что, почему, зачем, когда и по какому поводу введено. Кто лучше знает и понимает правила — тот и победит».

«Йёоооо… Это я что, дни изучения делопроизводства буду вспоминать с ностальгией, как лёгкие и приятные⁈»

«Возможно, возможно…»

По пути из почти личного душа в комнату я стал невольным свидетелем разговора двух студентов, свернувших из общего коридора ко мне за угол. Подслушивать, конечно, нехорошо, но речь-то, как оказалось, обо мне! Обсуждать за глаза тоже моветон, так что — то на то выходит. Потому я и затаился за приоткрытой дверью, чего из-за скудного освещения видно не было.

— И что тут, за поворотом?

— А здесь один первокур живёт, вообще отмороженный. Его, наверное, потому одного и поселили.

— Что, буйный, что ли?

— Да в том-то и дело, что так вроде и нет. Тихий такой. А сегодня вечером ему Жабицкий в осведомители идти предложил — так он Жабу чуть не пристрелил на месте. На дуэль, говорят, вызвать хотел.

— Да ладно! Так вот прямо — один вербовать, а второй стрелять? С чего вообще это взяли?

— Люди слышали, как Жаба орал. А этот вышел весь красно-белый пятнами, и всё к револьверу тянется. И на вопрос, что случилось задвинул про «непристойное предложение, несовместимое с честью». Вот сам думаешь, что ему предлагали?

— Ну, не замуж уж точно! — и оба заржали.

— Потом Жаба с двумя жабятами сюда прискакал, так этот первокур их полчаса в коридоре держал, статьи Устава цитировал, которые жандарм нарушает и по которым он его имеет право не пускать. Издевался, пока уже Жаб не стал револьвер хватать.

— Забавно. И всё-таки, меня ты сюда зачем привёл?

— Секрет один открыть хочу. Тут, за углом, ещё и душевая есть, про которую никто не знает.

Я тихонько юркнул к себе, печально вздыхая: через неделю про мою душевую будет знать «по секрету» весь коридор, и в ней будет такая же очередь, как везде.

«Зато репутация у тебя образуется — ух! После сегодняшнего если даже кто и попытается слухи про тебя и жандармов распускать — никто не поверит!»

«Ага, главное, чтобы всякие заговорщики с бунтовщиками не потянулись косяком, к себе вербовать».

«Пусть тянутся — а ты их Мурлыкину, оптом и в розницу. Всё равно никто не поверит, что это ты сдал!» — и дед опять заржал.

«Фу на тебя».

Я подготовился к завтрашней поездке: во-первых, повторил по памяти те бумаги, что остались у Жабицкого, только в шапке документа оставил пустые строки на месте адресата. Во-вторых, описал вчерашний неудачный поход к местному жандарму, как мог детально, за исключением содержания его воплей. Зафиксировал написанное печаткой — из-за уменьшенной «мощности» пришлось на каждом листе прикладывать по четыре раза и возникло опасение, не порвётся ли бумага по стыку укреплённых мест.

Утром хотел проскочить пораньше, до того, как сокурсники массово повалят на учёбу, но не получилось — попался на глаза группке студентов, среди которых были и знакомые. И те, к сожалению, меня заметили:

— О, Юра, Рысюхин! Слушай, что ты пил такое, для храбрости? Что за эликсир?

— Ну, рецепт простой, — дед решил порезвиться, а я согласился поработать передатчиком. — Берём лом. Стальной, кованый, квадратного сечения. Охлаждаем до минус сорока градусов. Устанавливаем над тазом или ванночкой под углом тридцать градусов к горизонту и тонкой струйкой выливаем на верхнюю часть лома пол литра тормозной жидкости, желательно — авиационной. Лом с тем, что на него намёрзло — откладываем в сторону для повторного использования. Оставшуюся жидкость смешиваем в пропорции два к одному с лосьоном «Огуречным» и чаркой одеколона. Тщательно перемешиваем, но не взбалтываем. Принимать три раза в день натощак по семнадцать капель на чайную ложку петеярового масла.

В начале студенты слышали внимательно, кто-то вроде даже записывать хотел. Потом на лицах стало появляться недоумение, переходящее в улыбки. В конце уже все хохотали хором.

— Вот зараза, а⁈ И, главное, чешет, как по писанному! Ты стихи писать не пробовал?

— Пробовал, такая чушь выходит… Давайте лучше рысюхинскую народную мудрость, хотите?

— Ну-ну. Излагай, давай!

— Кхм. Вот. «Сколько волка ни корми — а у коня всё равно больше!»

На фоне смешков послышалось ожидаемое:

— Фу, Юрка, как ты можешь такое вслух и при дамах⁈

— А что такого? Что неприличного в конской морде⁈

— Морде?

— Ну, да — чем лучше кормишь, тем шире морда, всё логично. А вот о чём вы, дамы, думаете с утра пораньше?..

Уходил я под дружный смех всей компании, включая тех самых дам. И отвлёк, не дав задать по-настоящему неприятные вопросы, и не позволил помешать моему «побегу», связав разговором.

При выходе на лицо никаких проблем или вопросов не возникло, хотя я уже готовился к тому, что Жабицкий выдаст на счёт меня какие-нибудь ущемляющие распоряжения и был готов в крайнем случае предъявить своё жандармское удостоверение, сославшись на служебную надобность. Не пригодилось. На этой мысли дед оживился, вроде как хотел ещё какой-то странный анекдот задвинуть, но я от него отмахнулся. А вот от идеи провести тренировку в перемещении по условно-враждебной территории отмахиваться не стал. Потому и в город по воде поехал не просто так, а потому, что судно, в отличие от извозчика, труднее остановить по дороге и в переулок оно внезапно не свернёт. Про «скрытное перемещение к объекту» вспоминать и смешно, и стыдно. Одна надежда — никто не видел.

Мурлыкина на месте не оказалось. Но и у меня уже другие возможности, так что я оставил у дежурного данные своего мобилета и попросил передать Василию Васильевичу, что мне нужно попасть к нему на приём, потребуется около получаса, и пусть он позвонит, когда сможет выделить время. А сам спокойно пошёл в лабораторию — чайку попить, деньги на карманные расходы получить, просто пообщаться в приятной компании — а коллектив подобрался на редкость уютный. Так всё и получилось: и чаю попил, и позвонил в то заведение, где «дяди» столовались — заказал, «как взрослый» выпечку с доставкой. Рассказал обе шуточки: про коня и волка, а ещё про извинявшегося извозчика — раньше как-то к слову не приходилось. Упомянул, что Мефодьевне анекдот понравился, а потому простое «звиняйте, барышня» в общении с ней вполне уместно. Но что-то коллеги дружно замялись и сказали, что с ЭТОЙ Светой они шутить не рискуют.

В лаборатории оказалось и ещё одно дело, про которое я как-то забыл: пришёл их заказ, высланный Пробеляковым, с добавками для меня. Вот совсем не актуально — в общежитие не понесёшь, в Могилёве пить не с кем. Разве что профессора угостить, или его студенток? Помнится, «рыбные братья» из Борисова упоминали в качестве одной из причин популярности брусничной настойки, что ею «хорошо дамочек угощать». В общем, попросил пока оставить на сохранение. С условием, что если вдруг очень понадобится — то они используют, но предупредят и потом компенсируют.

А там и Мурлыкин позвонил.

После дежурных приветствий я перешёл к делу и изложил его минут за двадцать, может, чуть больше, завершив вопросом:

— И вот как мне теперь жить дальше, если эти двое жизни давать не будут?

— Да, Юрий Викентьевич, умеете вы прийти и озадачить. Жабицкий нарушил целый ряд инструкций и циркуляров, из основного: заявление он принять был обязан, прав высказывать своё мнение по содержанию до расследования не имел, и прецедент двухлетней давности основанием для отказа быть не может. В конце концов: тогда не брал — сейчас начал, ничего удивительного. Все взяточники до первой взятки остаются честными людьми. Однако я с этим сделать ничего не могу, не в моей компетенции давать оценку квалификации и действиям другого сотрудника, если это не мой подчинённый. Однако есть и такое, за что можно зацепиться. Он счёл вас агентом-информатором, дурость, конечно, но его право. А вот то, что он начал сманивать чужого агента (как он думал), да ещё и принуждать к смене куратора — это уже огромное нарушение корпоративной этики. Достаточное, чтобы мой начальник мог пойти к его начальнику и не просто высказать своё «фе», но и по столу кулаком постучать. Тот, разумеется, этот стук усилит и передаст виновнику, так что он от тебя на какое-то время вынужден будет отцепиться. Но рано или поздно мелкие гадости втихаря делать опять начнёт. Взяточники тоже не по моей части.

— А если не просто взяточник?

— Что, очередная нестандартная идея? Выслушаю с удовольствием, мне ваша подсказка насчёт соли хорошую прибавку принесла. Афера на самом деле была, причём наглая и масштабная, а я их, голубчиков, прямо на старте взял с поличным, да и раскрутил цепочку, м-да.

Я изложил дедовы размышления о способах врать под присягой. А потом добавил:

— Если первый вариант, со спектаклем, ничего не добавляет и ничего нам не даёт, то вот два других… Если он сам себя убедил, что «триста рублей не деньги» или что «я не брал — он их сам оставил» настолько, чтобы даже бог подвоха не заметил — то что такой артист делает на скромной хозяйственной должности? А если под чужой фамилией живёт, и на перстне у него не Нутрия, которой он клался, а, скажем, Ондатра или какая-нибудь Выхухоль, кто там разберёт мелкую картинку-то? Тогда вопрос ещё интереснее: от кого он тут прячется или, наоборот, куда пролезть хочет? Хоть это и маловероятно, по сравнению с моим первым вариантом, или вашим, что начал брать позже, но…

[1] Ферма, искусственное осеменение коров. Ветеринар отработал смену, снимает перчатки, идёт к машине, садится — не может уехать, коровы собрались вокруг, не пускают. Он и газовал, и сигналил — не расходятся. Открыл дверь и кричит:

— Ну, что вы встали-то? Уйдите с дороги!

Коровы:

— А поцеловать?

Глава 20

— Хм, очередная странная идея? А, знаете, Юра — прежняя ваша идея принесла мне немалые преференции, поэтому я, пожалуй, проверю кое-что. Для начала — подниму протоколы двухлетней давности и изучу формулировки вопросов и ответов, и если окажется, что ваши подозрения совпадают с тем, что найду… Ну, а заодно и биографию пана Нутричиевского изучу чуть подробнее. Думаю, это с расследованием ротмистра никак не пересечётся и ему не помешает, тем более, что работать буду у себя в кабинете и в архивах.

— Насчёт бумаг. У Жабицкого осталось моё заявление — я листы так же закрыл той, упрощённой нотариальной печатью, так что порвать их запросто не получится, выкидывать подобное, чтобы его кто-нибудь нашёл — тем более не будет, чтобы приятеля не поставить в неловкое положение.

— Приятеля?

Я изложил дедовы соображения, только более «причёсанные», и ещё кое-что, что вспомнил по дороге.

— Возможно, возможно, хотя и не факт…

Выйдя из здания жандармерии, я решил — раз уж занятия всё равно пропустил, гулять, так гулять!

«Официант, ведро воды и вилки на всех!» — как обычно непонятным образом развеселился дед. Его шуточки (которые зачастую шутками кажутся только ему) меня когда-нибудь доведут до нервного тика.

«Какой официант, какой воды⁈»

«Это анекдот, про бедных студентов в ресторане».

«А причём тут вилки⁈»

«До утра сидеть будут!» — заржал дед.

«Тьфу на тебя!»

За время этой пикировки я достал мобилет и дозвонился до профессора Лебединского с целью напроситься на репетицию к студентам, если она сегодня есть. Оказалось, что через полчаса начинается, и мне будут рады. Ну, посмотрим, рады или нет.

Девушки (а их, кроме памятных Мурки-саксофонистки и не представившейся баянистки было ещё три — одна из них пела «вторым голосом», ещё две занимались хореографией номера, что бы это ни значило) обозначили ритуальный поцелуй в щёку, парни пожали руку и выглядели все приветливо.

Потом я сидел в уголочке и смотрел, как студенты репетируют свои учебные номера. Иногда было довольно мило, порой предельно наивно. Забавным показалось, когда стали пытаться положить на музыку стихотворение из школьной программы, причём жанр, на мой взгляд, совершенно не соответствовал настроению стихотворения.

«Ага, как некрасовское „Однажды в студёную…“ на мотив „Варшавянки“. Хотя „Варшавянка“ такая зараза, что на её мелодию вообще почти всё кладётся, максимум — с минимальными переделками. Школьная программа так вообще вся, по-моему. Великая, в каком-то смысле, мелодия. За что школьники над ней и издевались от души».

«Хм… Говоришь, универсальная мелодия?»

«Не-не-не! Не дай боги, здесь она тоже есть — дело даже не в том, что в плагиате обвинят, а в том, что песенка настолько революционная, что Мурлыкин лично ласты завернёт нам, если услышит. Сначала надо убедиться, что здесь, в этом мире, такого не поют, потом проверить, потом уточнить проверку и перепроверить уточнение».

Тем временем дошли и до «Кошек». Саксофонистка демонстрировала по-настоящему кошачью пластику, аккордеонистка заставляла свой инструмент то петь, то мяукать. В проигрыше между первым и вторым заходами девчата опять увлеклись, устроили что-то вроде соревнования между собой, которое затянулось минуты на три, и могло, наверное, тянуться дольше, если бы не многозначительный хмык профессора.

После исполнения песни девушки, саксофонистка и аккордеонистка, подошли ко мне с вопросом:

— Ну, и как у нас получается, с точки зрения автора?

— Просто замечательно, на мой взгляд!

— А на слух? — Обе захихикали.

— И на слух замечательно. А если бы ещё узнать, как зовут таких красавиц. Познакомиться, так сказать, чуть ближе.

Мурка фыркнула, точно как кошка.

— А оно надо, знакомиться ближе со всеми подряд?

— Ну, совсем уж со всеми не стоит, согласен. Но мы-то вроде как уже не совсем чужие, можем и подружиться?

В ответ на это получил ещё один фырк. Ситуацию разрядила вторая подружка:

— Это Мурка, — сказала более полненькая, или, скорее, плотная девушка. — То есть, Маша М…

— Маша!!! — перебила её подруга. Похоже, официального представления она не хотела. И продолжила: — А это — Ульяна.

— Очень приятно! И имена красивые, почти как их хозяйки. Ну, моё имя во, наверное, знаете — я Юра.

— Ага, очень юркий, похоже, — Маша всё никак не могла успокоиться.

Тем не менее, несмотря на периодическое фырчание Мурки, мы довольно мило пообщались следующие минут пятнадцать, и порой даже начинали переходить от песни к чему-то более общему, а то и личному. Причём Ульяна казалась более расположенной к общению, в итоге даже не выдержала и возмутилась:

— Мурка, ну что ты топорщишься! Вроде же неплохо вместе общаемся!

— Может, ещё и продолжим где-нибудь? — рискнул я поддаться на подзуживания деда.

— Вот ещё! Я и сама по себе могу найти, чем заняться!

— Сама по себе, сама по себе… — дед начал транслировать мне песенку, которую я бездумно начал напевать. — Так, девочки, подождите минутку!

Я вытащил из саквояжа блокнот и карандаш, после чего начал набрасывать слова, причём немного видоизменяя то, что слышал от деда. Заодно обдумывал варианты исполнения — то, что слышал, казалось мне каким-то пресным, беззубым. Как будто выдрано из чего-то большего.

«Ага, это из детской звуковой сказки, потом ещё вроде мультик был по её мотивам. Про кошку, которая гуляла сама по себе».

Размышления о мелодии (дед пытался помогать напевая, но получалось у него не очень) и внутренний диалог вполне себе выглядели задумчивостью в процессе творчества. Неведомо почему, но к нам подтянулись и остальные студенты, окружив нас троих.

— Так, я тут из услышанного и увиденного кое-что слепил. Стихи получились предельно простенькие, но зато из-за этого хорошо кладутся чуть ли не на любую мелодию. Можно в манерном, салонном стиле, а можно и что-то более бодрое зарядить. Сейчас подберу варианты, подождите немного.

Я попросил гитару и пару минут перебирал струны, компонуя аккорды и рифы. Вроде что-то начало получаться.

— Но прошу учесть, что это так, черновик наброска, не более.

Я Мурка, кошка, кошка,

Знакомы мы немножко,

А близкого знакомства

Ни с кем я не ищу —

Ведь я сама по себе, сама по себе, сама по себе гуляю!

Сама по себе, сама по себе, сама по себе брожу![1]

Первый куплет я пел нарочито томным и манерным голосом, медленно лениво. Во втором добавил бодрости, в третьем даже пытался выдать в конце каждой строчки что-то джазовое.

— Вот, как-то так.

— А знаете — неплохо! — внезапно раздался голос Лебединского, про которого мы все как-то умудрились забыть. — Только «Мурку» я бы, наверное, убрал — просто тройное повторение «кошка» стилистически лучше будет сочетаться с тройными повторами в припеве. Но работать ещё нужно, да. Причём согласен с тем, что аранжировок можно сделать множество. Знаете, Юра, я бы и эту вашу работу попросил одолжить на некоторое время для тренировок моих лоботрясов.

Раздались возмущённые голоса, опровергающие такую характеристику и уверяющие, что они работают.

— Вот Юра — работает, хоть и вообще не у нас учится, а на технолога пищевой промышленности, но уже четвёртая работа с лета, которую можно людям показать, и ещё несколько довольно интересных «рыб» есть. А у вас на всю банду две с половиной композиции, которые не вызывают острого желания немедленно сжечь и текст, и ноты! — профессор не упустил момента пройтись по педагогике.

— Я не против, с ребятами и девчатами порепетировать.

Профессор вместе с большей частью присутствующих отошли к его столу, обсуждая между собой аспекты работы над разными проектами. Рядом со мной остались только Маша и Ульяна. Последняя и начала новый разговор:

— Вот, видишь, Мурка — ты шипела и фырчала, а он тебе песню написал.

— Так уж прямо и мне!

— Ну так, на половину из твоих сегодняшних фырков состоит, явно про тебя — а, значит, и для тебя! Юра, вот скажи, что я права?

— Что про Машу — это вроде бы очевидно. А насчёт того, чтобы для вас — я не против, конечно. Вопрос только, какой стиль вам больше понравится — салонный или эстрадный? А, может, вообще дадим джазу?

Выражение, похоже, понравилось, по крайней мере — Ульяне.

— Да! Дадим джазу!

— А тебе, Ненасыть, только бы дать! — неожиданно разозлилась Мурка.

— Враньё! Я и взять могу, причём не подавившись внезапно! — ехидным голосом ответила подруга.

«Ого! Какие плюхи полетели, вперемешку с авансами!»

«В смысле?»

«Ох, Юрка… Иногда ты своей наивностью просто вымораживаешь, а порой я даже рад, что ты такой по-хорошему наивный и чистый мальчик! Твоя искренне недоумённая мордашка сейчас самое то, что нужно».

«Кому и для чего нужно?»

«Для того, чтобы ситуацию без скандала разрешить. Если девочки сейчас не остановятся — наговорят такого, после чего не то, что о дружбе речи не зайдёт, а как бы до вражды не докатились на ровном месте. То, что ты выглядишь полным валенком и ничего не понял — даёт им возможность при желании сделать вид, что ничего не было».

Я, если честно, действительно не понял, о чём они все трое. Девочки покосились на меня, после чего опять же Ульяна вновь захватила инициативу:

— Мурка, не дури! Кроме курсового, который с первой Юркиной песней у нас уже, можно сказать, готов, смотри что получается! Песен уже две, выдоим из нашего Юрочки ещё три-четыре…

— Что значит, «выдоим»⁈

— Что значит, «нашего»⁈

Мы с Машей возмутились хором, хотя и по разному поводу. Ульяна, которую обозвали Ненасыть, умудрилась и ответить двоим одновременно. Поворачиваясь в мою сторону, она махнула рукой в сторону подруги:

— Ай, не жадничай! — при этом подмигнула мне и облизнулась, причём сделала это так, что у меня ухи покраснели. И, кажется, я начал понимать, о каких таких намёках и «авансах» говорил дед.

«Не обольщайся, Юрка. На самом деле, ты сейчас не нужен сам по себе ни одной, ни другой. Первая увидела в тебе возможный источник песен, вторая же действует исключительно по принципу „если её нужен, то и мне пригодится“. Сколько глупостей и не только совершено исходя из этого варианта, уму не постижимо! Потому как остановиться вовремя при таком развитии событий очень сложно».

Тем временем Ульяна продолжала:

— Добавим ещё несколько общеизвестных композиций, свяжем вместе — и получится готовый концерт! Если правильно подойти к делу, это целый концерт получится, с которым и на дипломный проект замахнуться можно!

— Или музыкальный спектакль, — подбросил я вариант, вытащенный из общей с дедом памяти.

— Музыкальный спектакль? Как это⁈

— Да-да, мне тоже интересно? — профессор опять подкрался незаметно.

Я, как мог, объяснил.

— Получается что-то вроде оперетты, но в другом музыкальном стиле?

— Ещё с танцами, которые должны нести самостоятельную сюжетную роль, не как в балете, но тем не менее…

— Смесь балета с опереттой, в современной музыкальной аранжировке? Хм… Может получиться или жуткое месиво, или очень интересный опыт. И, да — при удачном исходе зачитаю за дипломный проект не сомневаясь, причём тут работы и режиссёру, и хореографу, и… В общем, групповая работа, и длительная.

Тем временем дед развеселился не на шутку:

«Мюзикл „Кошки“ — премьера на могилёвском Бродвее! Так коллеги-попаданцы над историей, искусством и здравым смыслом ещё не издевались!»

«Йооо… Дед! Вечернее занятие! Забыли⁈»

«Етить! Сколько времени⁈»

— Профессор, извините, пожалуйста, но не подскажете — сколько времени⁈ Совсем из головы вылетело — сегодня вечером надо быть в академии обязательно!

Мы успевали. Впритык, бегом, не заходя в комнату — но успевали и успели, несмотря на тщательный досмотр при входе на территорию. А я уже и забыл про козни Жабицкого, точнее, не учёл, что обещанное Мурлыкиным частичное «усмирение» оного займёт ещё какое-то время.

Успел. На занятие, курс которых начался только через месяц после старта всей учёбы. И это было фехтование, точнее — владение холодным оружием, что не только считалось обязательным для дворян, но и имело реальную практическую ценность. Твари с изнанки по каким-то причинам, по мере увеличения силы, получали устойчивость против огнестрельного оружия. Твари нулевого уровня ложились под пулями практически как животные с лица, с первого уже убивались труднее. Твари со второго уровня изнанки были последними, кого можно было пронять огнестрелом, при этом на мелочь, которую, казалось бы, должна была первая же пуля прибить с гарантией их, пуль, приходилось тратить две-три. Третий уровень был почти неуязвим для ружей и пистолетов. Вроде как род графов Рысевых владел секретом, позволявшим уверенно отстреливать тварей третьего уровня, но остальные такого способа не знали. Так что холодное оружие было единственным эффективным способом уничтожения монстров второго и далее уровней, хотя армейцы не гнушались обработать прорыв артиллерией, чтобы пусть не уничтожить, но хотя бы контузить противника и расстроить «боевые порядки». Дед по этому поводу высказался задумчиво и, как обычно, непонятно:

«Концепция „Оружие в руке“, значит? Знакомо, но не ожидал, что будет прямо вот так, явно. Забавное смешение архетипов в основе этого мира».

Так вот — преподаватель фехтования запрещал приходить на его занятия в какой-либо особой форме, за исключением защитного снаряжения, которое он для тренировочных поединков, когда до них дойдёт дело, обещал выдавать на месте. Причём обосновывал он своё требование просто и понятно:

— Если придётся вступить в бой — вы не сможете сбегать домой и переодеться в специальный комбинезон или трико. Сражаться придётся в том, в чём будете, а при внезапной тревоге это почти наверняка будет повседневная одежда. И если вы не сможете фехтовать в ней — это будет означать, что я вас не научил владеть оружием вовсе. Если будет время и возможность надеть доспехи или ещё что-то, более пригодное для боя — хорошо, но и без того вы должны быть готовы к нему.

Девушки занимались по отдельной программе, парней на некоторых специальностях был очень мало, так что нас собирали в группы с разных потоков, почти как на практику по стихийной магии, потому и занятие наше было вечером, когда все заведомо свободны от иных занятий. Хотя собственно к фехтованию мы ещё и не приступали — занятия были посвящены подбору оружия и общему укреплению тела, но ограничено. Потому как, по словам всё того же преподавателя:

— Для владения разными видами оружия нужно развитие разных групп мышц. Тренировать бойца с рапирой так же, как того, кому достанется глефа не просто глупо, а по-настоящему преступно. Так что пока что — только упражнения на выносливость, она одинаково нужна всем.

По поводу выбора тоже не всё оказалось так просто. Цитируя тот же источник:

— Мне плевать, что вы там вообразили, начитавшись романов или насмотревшись иллюзий. Подбор оружия, помимо желания, которое здесь на предпоследнем месте, зависит от комплекции, скорости и типа реакции, темперамента и склада характера, да даже от направленности Дара, как ни странным это может кому-то показаться. Так оружие будем подбирать не по чьему-то желанию, а наиболее подходящее.

Исключение делалось только для тех, у кого родовое оружие было не просто чем-то, передаваемым по наследству, а тесно связанным с Даром или Способностью.

«Дед, а у тебя там какое оружие было?»

«Эх, Юрка… У нас там холодное оружие осталось в основном в качестве церемониального, за исключением разве что штыков у пехоты и разного рода ножей у разведчиков и диверсантов. Да и то, штыки гораздо чаще использовались в хозяйственных целях, чем для боя. По работе я занимался оружием с дальностью применения, исчисляемой десятками километров».

«То есть, совсем ничего не можешь подсказать?»

«Ну, пытался к ролевикам и реконструкторам присоединиться — это люди, которые отыгрывают либо персонажей фантастических произведений, либо исторические события. Но не хватило времени и желания для того, чтобы влиться всерьёз. Однако кое-какой опыт приобрёл, но вряд ли он пригодится».

«Почему?»

«У меня был рост метр девяносто при весе сто двадцать кило, считай, на полголовы или больше выше тебя и чуть не вдвое тяжелее. Моим оружием для строя были боевой топор и щит, для одиночных отыгрышей — один из вариантов гибрида копья с мечом, типа ассегая, глефы или, простите за выражение, нагинаты. В общем, древковое оружие общей длиной около полутора метров с клинком, пригодным и для колющего, и для рубящего удара. Если второе тебе ещё может подойти, то первое — не вариант точно».

Короче говоря, и это занятие прошло так же, как и предыдущее: преподаватель вручал то один, то другой тип учебного оружия, выдавал задание и отправлял к манекенам, потом морщился и выдавал что-то другое. Причём я не мог уловить логики в чередовании оружия: после шпаги мог достаться двуручный топор-лабрисс, за которым следовала сулица и так далее. Но он делал для себя какие-то выводы и что-то помечал в тетрадке, и на следующем уроке обещал закончить подбор «в первом приближении».

«Слушай, я всё понимаю: опасность прорывов и всё остальное, но не слишком ли серьёзный подход для ХОЗЯЙСТВЕННОЙ академии? Не военной или там ещё какой?»

«Не знаю. Может, это, как ты, дед, выражаешься — личные тараканы преподавателя. А может — наоборот, в военных училищах и академиях курсанты лучше подготовлены изначально и сами знают, какое оружие им подходит, а тут — увальни тыловые, которым что кочерга, что шпага?»

По дороге от фехтовального зала до своей комнаты дважды попадал на проверку соответствия формы одежды, причём никого другого проверяющие не трогали. Внимание Жабикого становится слишком назойливым, дед же подливал керосина в огонь, приговаривая: «То ли ещё будет, если его не приструнят сверху или не переведут куда-нибудь».

[1] Песня кошки. Музыка А. Рыбникова, слова А. Санина, Аудио-сказка «Кошка, гулявшая сама по себе», 1974 год. С некоторыми изменениями от Юрика. При этом Интернет приписывает авторство текста кому угодно, от Маршака и Агнии Барто до, внезапно, Киплинга. Если взять исполнение Ирины Муравьёвой, то как раз из него и можно сделать «салонный» вариант.

Глава 21

Ещё два дня прошли под знаком мелких, но назойливых неприятностей, а затем — как отрезало. Видимо, до Жабицкого достучались. При этом и количество попыток сделать, а точнее — всучить, гадость со стороны хозчасти тоже резко сократилось, что ещё раз подтвердило для меня, что эти двое — ротмистр и Нутричиевский — явно как-то между собой связаны. Дед же призывал не обольщаться и не расслабляться:

«Вместо кучи мелких гадостей сделать одну большую, причём подгадать момент, когда клиент расслабится — такую возможность ни одна сволочь не упустит. Особенно если обставить как выполнение служебных обязанностей, объективное и беспристрастное».

Некоторая определённость образовалась и в занятиях фехтованием. Преподаватель, правда, был недоволен:

— У вас, Юрий, налицо противоречие между складом характера и телосложением. По характеру вы прямой, как копьё. Вам бы боевой топор, или молот, или клевец, или двуручник типа клеймора. Но телосложение — фехтовальщика. С тем же топором вас просто унесёт на замахе. Но и сделать хорошего, скажем, шпажиста не получится, не с вашим характером, а плохого делать не хочется. Можно было бы вручить древковое оружие — но с направленностью вашего дара древко нужно цельнометаллическое, то есть, опять же — слишком тяжёлое. Пришлось идти на компромисс. Вы же знаете, что такое компромисс?

— Решение, одинаково не устраивающее все стороны.

— Интересное определение, и на редкость подходящее к ситуации. В общем, давайте попробуем риттершверт, поздний, разумеется — должен подойти. Этот клинок не столько для фехтования, сколько для силовой рубки. Если ещё сможете усилить металл даром во время удара, будет совсем замечательно.

«А вот это интересно! — Оживился дед. Это оружие имеет несколько названий, с поправкой на диалект. А также существовало несколько видов оружия под одним названием. Этот похож на тот, который в моём мире возник на исходе эпохи меча, в семнадцатом веке, как оружие рейтар, а потом и драгун. Не смотря на название — „рыцарский меч“, если дословно, это скорее палаш или тяжёлая шпага. Пригоден для рубки с седла пехоты, силовой рубки с вражескими кавалеристами или в пешем бою — для пробивания доспехов двуручным хватом, как копьём».

Тем временем преподаватель рассказывал почти то же самое, что и дед, о множестве разновидностей и прочем.

— У этого клинка, как можно видеть, зональная заточка. Верхняя треть — острая двухсторонняя, пригодная для резания и укола. Средняя треть — топорная заточка, для проламывания доспехов. Нижняя треть, около рукояти — вообще слабо точится, предназначена для блокирования вражеского оружия или для хвата второй рукой при жёстких блоках или усилении колющего удара. А сейчас, если налюбовались, давайте клинок сюда. Пока будем работать учебным муляжом, потом уже перейдём на железо. Если остановимся на этом виде — буду рекомендовать вам приобрести себе свой клинок, подогнанный по руке.

Сказать, что после выбора, а точнее — назначения, оружия занятия стали увлекательными было бы бессовестным враньём. К занятиям на выносливость добавилось разучивание стоек и стандартных положений тела с оружием. Кстати, удерживать эти самые стойки тоже было тем ещё упражнением, и на выносливость в том числе. В дальнейшем обещано было изучение стандартных переходов из одного положения в другое, пока же перемещаться, например, из первой стойки в третью запрещалось, только через «начальное положение»:

— Научитесь неправильным переходам, потом придётся долго и мучительно переучивать!

Затем случилась «средняя пакость» по хозяйственной части: форму из стирки пытались выдать не мою, хоть и с моими нашивками: один комплект был на два размера меньше, в другой же можно было помимо меня запихнуть ещё и Мурку. Удалось решить при помощи незаменимой и восхитительной Надежды Петровны. Мои комплекты, не стиранные, нашлись со споротыми метками в мешках с тряпьём, предназначенным на ветошь — оттуда же, кстати, была взята и замена, из имущества выпустившихся либо отчисленных студентов, поскольку никто на пропажу не жаловался. Если бы не Петровна, устроившая по случаю глобальный обыск в подвальном хозяйстве, который дал много интересных находок, в жизни бы не нашёл концов. До чего же прав был дед, когда радовался её благорасположению!

Заодно и работники прачечной, получившие массу неожиданных приключений, вряд ли согласятся ещё раз делать мне подобную гадость — по крайней мере, в ближайшее время. Так думал я, пока не нашёл буквально через неделю в кармане полученной из стирки формы ношеные женские трусики. Причём стоило только незаметно выкинуть их — просто забросил через приоткрытую дверь на лестницу чёрного хода — как тут же встретил патруль с очередной проверкой формы, причём один из патрульных очень интересовался именно тем самым карманом, при этом предвкушающе, как мне казалось, косился на свою напарницу. Но извлечённый оттуда носовой платок его сильно разочаровал. Интересно, это Жабицкий решил, что гроза миновала или Нутричиевский сам договорился?

Дед на эту историю отреагировал, как обычно — странным образом. Вроде как и правильно по сути, но форма подачи…

«Чему учит нас эта история? Тому, что нужна… ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ, ГАРРИ!!!» — последние три слова он, после небольшой паузы, проорал диким голосом, после чего заржал.

«Какой ещё Гарри, ты что, дед, рехнулся там совсем⁈»

«Один чересчур известный мальчик-волшебник из моего мира».

«Ты же говорил, у вас там нет магии⁈»

«Нет. Но ему это не помешало».

«Дед, ты меня пугаешь!»

«Да литературный персонаж это, блин! Переоценённый, как по мне».

Кстати, насчёт формы. Ношение её на территории академии было обязательным, в городе — рекомендованным. Заказывать можно было в собственном ателье, расположенном прямо здесь, на изнанке, которое напоминало скорее мануфактуру, где быстро подгонялись под размер заготовки стандартного размерного ряда. Тем не менее для эстетов допускалось изготовление под заказ в городе: например, из более дорогих материалов, хотя наличие драгметаллов и вышивка, пусть даже «невидимая», чёрным по чёрному и белым по белому, строго регламентировались. Исходя из этого, бабушкина инициатива с дополнительными костюмами выглядела ещё более бессмысленной, но ведь она старалась. С другой стороны — надо всё-таки донести до неё мысль больше так не делать, а то она ещё и тёплых костюмов штуки три пришлёт.

Из регулярных телефонных разговоров выяснил, что бабушка сняла копии с наградных документов и фотографий, вывесив их не только в гостиной, но и в помещении лавки в доме, а собиралась ещё и во всех наших заведениях. Но эту инициативу удалось пресечь простым вопросом:

— Ты что, бабуль, хочешь, чтобы общество решило, будто мы зазнались и мои портреты в присутственных местах вместо Государя Императора вешаем? Это же можно и так расценить, а тут не только слухами, что возгордились не по чину попахивает, а и обвинениями в… — я многозначительно промолчал, а бабушка, сама себе додумав больше, чем я мог бы сказать, испуганно ойкнула и больше к этой идее не возвращалась.

Тем не менее, моя ценность на районном рынке женихов (опять дедово выражение, которое я неосторожно употребил в разговоре и, кажется, оно пошло в массы) резко выросла. И неожиданный рост потенциала, и направленность дара, открывающая дорогу сразу в несколько прибыльных отраслей (если бы я захотел туда пойти), и награды — всё работало в мою пользу. Соседи Пырейниковы, узнав о силе и направленности дара, только сокрушённо вздыхали: я выглядел почти идеальным кандидатом в мужья младшей внучке, и разница в возрасте тут бы не помешала, для «улучшения породы», так сказать. Но всё портило то, что я последний в роду и уйти в род жены никак не мог бы, даже если бы вдруг захотел. А отдать внучку мне — не давало выгод их роду. Нет, в теории возможны хитрые варианты брачных контрактов, когда будущие дети заранее делятся по родам, типа того, что «первенец отходит в род отца, второй ребёнок — в род матери, если же это будет девочка…» и тому подобное. Но в наших краях таким никто никогда не занимался, считая это пережитком прошлого, свойственным некогда титулованным родам, причём в основном — польским.

Тем не менее, добрая половина каждого разговора уходила на перечисление того, мамы каких дочек заходили внезапно в гости, о чём спрашивали и какие намёки делали. Становится страшно ехать домой на каникулы — как бы не вернуться на занятия, оставив дома жену, а то и не одну!

«У вас тут что, многожёнство, что ли⁈»

«Да, порой практикуется, а что такого? Особенно, когда род надо восстанавливать».

«Как у тебя, да?»

«Ага».

«Несчастные…»

«Почему вдруг?»

«Потому что мозг выносить будут в два или три ствола. И выедать в несколько ложечек сразу!»

На это оставалось только вздохнуть.

«У нас подобное только у мусульман было, и то — у соседей с юга. Вроде ещё в Индии, не уверен. Ну, это не считая всяких разных племён, разумеется».

Для психологической разгрузки ходил на стрельбище академии, где жёг макры для своего револьвера. Здесь были и движущиеся мишени, и возможность стрелять на разное расстояние, зато не представлялось возможным стрелять в движении — каждому выделялось определённое, отгороженное от соседей, место у стрелкового барьера. Заведующий стрельбищем, услышав мой очередной разочарованный вздох, решил поинтересоваться, что меня так расстраивает, ведь результаты у меня были неплохие если не сказать — хорошие. А услышав — задумался. В результате во время следующего посещения деду пришлось напрячься и вспоминать всё, что он когда-то как-то слышал про «практическую стрельбу» и «стрелковый городок». Причём всё рассказать не получилось, и главный по тиру, записывавший и зарисовывавший наиболее интересные ему моменты, это явно понял. Так что подобные беседы могли стать регулярными.

Уже перед моим уходом отставной штабс-капитан Мошкин спросил:

— Извините, если вдруг не в своё дело лезу, но где вы, господин Рысюхин, боеприпас пополняете? В нашу ружейную лавку не заходите, хоть стреляете и немало. Неужели с собой привезли так много? Не подумайте дурного, я не из любопытства, просто если вдруг прорыв — не останетесь ли с одним барабаном?

— Что вы, господин капитан, какие обиды! Вопрос по существу. Макров у меня, действительно, запас приличный — закупил оптом со скидкой у соседа, который их производит официально. А пули сам делаю, не велика наука, свинец же в прутках куда дешевле выходит. Со временем, возможно, и макры для себя сам готовить научусь.

А буквально через полчаса после моего возвращения в комнату после следующего посещения стрельбища в дверь заколотили. На пороге стояли недовольная Надежда Петровна, целеустремлённый Жабицкий и мнущиеся в смеси смущения и любопытства «понятые». Ротмистр на сей раз подготовился, и начал влёт:

— У меня есть основания полагать, что вы, господин Рысюхин, неоднократно и грубо нарушаете правила противопожарной безопасности, несмотря на полученный при заселении инструктаж — он кивнул в сторону коменданта. — Нам необходимо осмотреть вашу комнату на предмет проверки и обнаружения улик.

— Проходите, пожалуйста. Если всё в рамках правил, то я всегда готов к сотрудничеству. А в чём выражается моё, якобы, нарушение?

— У вас есть оснастка к вашему оружию, в частности — пулелейка?

— Да, конечно!

— Потрудитесь предъявить к осмотру!

— Сейчас, найду только. Ни разу не доставал ещё с приезда, где-то глубоко лежит.

— Ничего, мы подождём!

Я вытащил чемодан и, порывшись в нём, извлёк искомое устройство. Жабицкий потребовал:

— Откройте! — и недоумённо уставился на обнаружившийся внутри слой пыли, но быстро взял себя в руки и выдал следующее требование:

— Какие ещё есть приспособления для плавления и литья металла? Предъявите их немедленно!

— Больше ничего нет.

— Не увиливайте! У нас есть достоверные сведения, что вы занимаетесь изготовлением пуль и картечи к своему револьверу, причём мастерские не посещали ни разу!

Я демонстративно вздохнул, затем взял пруток свинца, отщипнул от него кусок голыми пальцами, прикатал в руках защип. Затем зажал между ладонями и пустил силу, после чего показал заготовку, которая приняла нужный размер и форму. Потом ещё в два приёма сформировал внутреннюю полость и внешнюю поверхность с кольцевыми проточками. Остатки металла прилепил, как глину, обратно к прутку.

— Как-то так. У меня в стихии металла уже ноль семь из трёх целых и двух десятых. Это позволяет хоть и с некоторыми усилиями, но достаточно уверенно работать с таким пластичным и податливым, во всех смыслах, металлом, как свинец. Плюс тренировка в магии. Я ответил на ваши претензии?

— Да, вполне. Извините за беспокойство!

Недовольный Жабицкий развернулся и выскочил за дверь прежде, чем я мог потребовать от него извинений ещё и за беспочвенные обвинения. Я же, закрыв дверь, сел вспоминать, кто мог слышать наш разговор с заведующим стрельбищем, и кто из слышавших «стучит» ротмистру. А ещё — когда, наконец, Жабицкий всё-таки прочитает моё личное дело и перестанет совершать такие откровенные глупости. Ведь не может же он быть таким дураком, каким кажется, если до не самого малого чина дослужился? Конечно, ротмистр ротмистру рознь, в зависимости от рода войск и прочих обстоятельств, но это в любом случае как минимум эквивалент армейского штабс-капитана, как максимум — полковника. А у нас в роду, напомню, только один человек до «штабса» дослужился, и то — получил это чин при выходе в отставку.

Ещё за это время комендант получила посылку от бабушки, где помимо оговорённых двух бутылок с вариантами голубичной настойки лежала бабушкина самодельная вишнёвая настойка, баночка смородинового варенья и письмо, о содержании которого Петровна ничего не сказала. Похоже, я сделал ошибку, познакомив родную бабушку с той, которая вполне может посчитать себя «приёмной». Если они снюхаются, это может быть «ой». От таких перспектив даже дед притих. Я же, пользуясь случаем, рассказал об особенности используемых родом этикеток, что ни в коем случае ничего нельзя вливать в бутылку, даже возвращать только что налитую настойку, иначе бумажка отвалится. Да, на этих бутылках красовались большие надписи «Особая партия» и «Не для продажи», но функционал этикеток был полный.

Управляющий по телефону отчитался мне, что в адреса постоянных покупателей и оптовых торговцев разослали «на пробу» и в качестве гостинца по сто пятьдесят бутылок, ещё по тридцать были в моём личном запасе и по двадцать — в «обменном фонде» у управляющего. Вся партия официально была проведена по документам как изготовленная «для рекламных целей и изучения сбыта», а потому даже акцизами не снабжалась, однако дед был уверен, что часть подаренного будет всё же продана. Также он отчитался о том, что поставил бродить сусло на кукурузном и картофельном солоде и заготовил дубовые бочки, обожжённые и нет, для «правильной» выдержки будущих продуктов перегонки. Дед уверен, что с этим экспериментатором мы «кашу сварим» и вообще нам с ним очень повезло.

Ещё я поймал себя на мысли, что после моего поступления дела рода вроде как стали налаживаться, но при этом моя учёба напрямую никак на них не повлияла, и повлиять не могла. Но если бы я не поехал в Могилёв, то как минимум половины возможностей даже не увидел бы. Мистика какая-то. Сказал бы, что игры богов, но почти уверен, что Рысюха свою лапу если и приложила, то косвенно.

Глава 22

«То густо, по пусто» — так прокомментировал дед третий за неделю вызов в лабораторию для проведения экспертизы при том, что до этого больше двух недель я не был востребован. В лаборатории всё было привычно-душевно. Сотрудники приветствовали, делились соображениями по поводу голубичной настойки и интересовались ходом учёбы, заодно делились историями из своего студенческого прошлого. Гена «Зубы» особенно старался подколоть, выдавая советы насчёт того, каким именно зубом лучше грызть гранит науки, за что и поплатился. Я в ответ выдвинул тезис о важности внимательности в работе, с чем у Гены были определённые проблемы, а потом проиллюстрировал это анекдотом из дедовской коллекции, который готовил вообще-то на своеобразную «дань» Светлане Мефодьевне. Только заменил студентов-медиков и профессора на молодых лаборантов и заведующего[1]. Ладно, ладно — я ещё в первый день знакомства эту историю Пескарскому обещал. И вот, наконец, дождался более-менее подходящего случая.

На вопрос об увеличившемся количестве вызовов наш Премудрый Пескарь усмехнулся и сказал:

— Узнали, распробовали и поверили. Сперва информацию о появившейся возможности развёрнутые химанализы делать, причём быстро, большинство следователей пропустили мимо ушей. А кто и запомнил, не понимали всех возможностей, а то и не верили в нас. Но после парочки успешно раскрытых дел — взбодрились и возбудились, сейчас вообще вал пойдёт, какое-то время будут слать всё подряд, надо или нет. Я, пожалуй, буду группировать по нескольку заявок в один вызов, иначе вам тут поселиться придётся. Потом привыкнут, станут назначать только действительно нужные экспертизы.

С одной стороны, востребованность греет душу, как и приносимая польза, с другой — количество суеты и беготни совсем не радуют.

На этом же выезде в город меня «поймал» по телефону профессор Лебединский, пригласил приехать, забрать пригласительный билет на концерт, где будет исполняться в том числе и «Надежда». Слово за слово, зашёл разговор и о коммерческих перспективах нашей совместной деятельности.

— Диск с «Дубом» уже напечатали партией в двадцать тысяч экземпляров, вот-вот начинают рассылать по магазинам, в ходе продаж свои десять тысяч вы получите, даже не сомневайтесь. Обычно тираж десять тысяч делается, но по результатам продаж пробной партии фирма решила рискнуть. А, между прочим, двадцать пять тысяч проданных пластинок — это «Серебряный диск», вполне себе уважаемая награда! Дебютировать сразу в «серебре» — дорогого стоит!

Профессор многозначительно поднял указательный палец вверх и сделал кистью замысловатый и неописуемый жест.

— Теперь по «Надежде», она же «Незнакомая звезда». После концерта будет выпущена пластинка с «Надеждой», «Дубом» и парой моих старых, но недавно переделанных романсов. Если публика их хорошо примет, разумеется, иначе в запись пойдёт старый, проверенный вариант. Этот диск планируется сразу тиражом двадцать пять тысяч, это будет большой диск, стоит такой дороже, ваша доля составит, по предварительным расчётам, около восьмидесяти копеек с экземпляра, подробнее можно и нужно узнать в студии. Если пустить дело на самотёк — они наглеют-съ и норовят обжулить, даже при всём уважении.

Я быстро посчитал в уме, не поверил себе, пересчитал ещё раз. Получается, если оба тиража будут распроданы — мне хватит денег на реставрацию имения⁈ С двух песенок⁈

«А ты налог учёл?»

«Какой ещё налог? Налог судия платит, гонорар не считается коммерческой деятельностью, я узнавал».

«А подоходный?»

«В смысле? Какой ещё подоходный⁈»

Далее выяснилась поразительная вещь — в мире деда во всех странах, во всяком случае — во всех, известных ему, правительства брали определённый процент с почти любого дохода всех своих граждан! Доходило до маразма: государственные служащие, получающие жалование напрямую из бюджета, отдавали часть его обратно в бюджет в качестве налога! Получается, часть жалования была «понарошку», которую давали «только подержать»? Вот какой смысл перекладывать из одного кармана в другой через руки служащего? Чтобы дать банкам заработать на перечислении денег туда-назад⁈ Если государство такое жадное — кто мешает просто уменьшить жалование на сумму этого непонятного «налога»⁈ Главное, чтобы князь Мышкин про эту идею не прознал как-то[2].

Поприсутствовал и на репетициях. Мурка всё так же фыркала — но вроде уже меньше, как сказал дед — «ещё недели две и можно рискнуть погладить, может и не укусит». Ульяна продолжала рассыпать авансы и намёки, но тот же дед обозвал её непонятно «спортсменка из общества 'Динамо» и посоветовал не обращать внимания на её слова и не рассчитывать на «сладкое». Песню «Я кошка» студенты прорабатывали. «Дать джазу» на неё всё же не вышло — нет, «для зачёта» сделали несколько аранжировок в разных стилях, но «для души» остался только один, довольно близкий к тому, что был в мире деда, даже немножко более медленный и томный, хоть и не настолько, как это пытался изображать я.

С пригласительным возникла неожиданная проблема. Дед сначала её не увидел, потом недооценил, но в итоге проникся. Слушайте и ужасайтесь: билет был на две персоны! Вот кого мне с собой брать⁈

Надежда Петровна, как не то сдуру, не то всерьёз предложил дед, несмотря на то, что я звал её музой песни, вообще не могла рассматриваться как вариант, ни при каких обстоятельствах! Разница в возрасте, в социальном положении, наши должностные взаимоотношения и ещё куча факторов! Это сделало бы посмешищем на многие годы нас обоих. Нет, будь мы в родстве — всё бы развернулось в обратную сторону, пригласить старшую родственницу, пусть и дальнюю, однозначно было бы воспринято как достойный пример уважения и почтительности. А так — жуть жуткая.

Пригласить Мурку — обидеть Ульяну, и наоборот. Не приглашать никого и прийти одному — выставить на посмешище уже себя, расписаться в своей полной изолированности от общества и в неспособности заводить знакомства. К сокурсницам после реакции одной из них на пластинку я подходить просто боялся. И вот что делать⁈ Хоть ты Мефодьевну пригласи, честное слово. В определённом смысле — фурор будет обеспечен. И потом отправить её к сцене с букетом…

«Кактусов!» — влез дед.

«Где, какие кактусы⁈»

«С букетом кактусов. С ней хорошо будет сочетаться стилистически».

«Порой я думаю: какое счастье, что тебя никто кроме меня не слышит!»

Самое главное, что просто не пойти или отдать билет кому-то другому — тоже нельзя, это уже будет означать обидеть профессора. В такие моменты закрадывается пугающая мысль, что, может быть, и правда — приятнее дарить, чем получать подарки? Да не, глупость какая-то! Шучу. Этакий смех сквозь слёзы.

Нет, правда, смех смехом, а как мне быть⁈

Махнул рукой на гордость и решил взвалить проблему на плечи того, кто мне её подкинул — а именно, спросить совет у самого профессора.

Тот выслушал, улыбнулся и сказал:

— Юра, относитесь к этому чуть проще! Я понимаю, — поднял он ладони, защищаясь от моего возмущения, — вас так учили. И это всё правильно — для светского раута или официального приглашения на какое-либо официальное же мероприятие. В артистической среде, как и в студенческой, к этим дело обстоит много легче, даже, я бы сказа, легкомысленнее. Бывает и по трое приходят по одному «парному» пригласительному, и в одиночку. В крайнем случае — около входа всегда будет минимум полтора десятка желающих составить формальную пару на вечер. Причём порою и с возможностью продолжения знакомства! — Профессор подмигнул.

А подумав несколько секунд, добавил:

— Более того, пригласить даму в театр на премьеру менее, чем за две-три недели — это получить массу проблем и неприятностей, из-за того, что она просто не будет успевать собраться!

— Что там собираться! — ляпнул я и тут же осёкся. — Ой, что это я…

— Вот-вот! — засмеялся профессор. — Это нам, мужчинам, просто: костюм не сильно мятый и без пятен нашёл — хорошо, ботинки почистил — замечательно, а если ещё и побриться не забыл — то вообще красавчик! Они же… Это вечное метание между «такое вообще никто не носит» и «в этом полгорода ходит», поиски особо модного в этом сезоне оттенка, боевая раскраска, в зависимости от времени суток, фасон, зависящий от сезона, характера мероприятия и ещё пёс знает чего, вплоть до фазы Луны…

Мы минут десять потратили на обмен примерами женской придури в одежде, после чего пожали руки и разошлись полностью довольные друг другом.

Время до конца недели пролетело быстро и было отмечено разве что только очередным возмущением деда на тему того, что магия у нас неправильная и «криво настроена».

«Вот кто и как это придумал — отдельно магия металла и отдельно — кристаллов? А ничего, что металлы сами по себе — кристаллические вещества⁈ Каждый кусок металла по сути своей — поликристаллическая структура, соединение массы разноразмерных кристаллов! Самое смешное, что это всем давно и хорошо известно — всем, кто хоть как-то касается металлургии. Для разных видов кристаллов, образующихся в стали, даже отдельные названия придуманы. Диаграммы плавкости рисуются, люди продумывают режимы нагревания и охлаждения, чтобы добиться нужного соотношения и размера зёрен, все эти перлиты, аустениты и мартенситы, или как они у вас тут называются. Очевидно же, что металл должен быть подразделом кристальной магии! Так ведь нет! И то, и другое — вторичные стихии, входящие в стихию Тверди, или земли! Как, почему, зачем⁈»

Дед долго возмущался — на него порой находит, когда накапливается достаточно отличий от его мира и он е понимает причину и логику отличий. Приводил массу каких-то доводов, примеров, логических умозаключений. Я же ответил ему просто:

«Дед, всё то, что ты неделю уже мне рассказываешь, опровергается одним: магия работает, и работает именно так, как есть, а не как должно быть по твоему мнению. Объективная реальность, как ты сам выражаешься».

«Это да, факт не переспоришь. Грёбаные эгрегоры! Когда-то кто-то, не обладая ни знаниями, ни инструментами для их получения придумал чушь, а потом миллиарды разумных за тысячи лет своей искренней верой и убеждённостью, что так оно и есть, прогнули реальность и продолжают удерживать её в таком положении. Иного объяснения у меня нет».

Накануне концерта я, хоть в целом и был согласен с Лебединским насчёт сборов, решил перестраховаться и посоветоваться насчёт внешнего вида с комендантом общежития.

— Надежда Петровна! Нужны ваши совет и помощь!

— Да, конечно. И в чём же?

— Скажу сразу: будь такая возможность, я бы или пригласил вас составить компанию, или просто отдал этот билет вам, но первого не примет общество, слухи непонятные так точно пойдут, а второе не могу себе позволить, поскольку там будет ещё и деловая встреча, на которой мне нужно присутствовать.

— Юра, Юра, стой, остановись. Какой билет, какая встреча⁈

— Ах, да. Билет — вот. — Я положил на стол пригласительный. — А встреча трёхсторонняя, с профессором и представителями звукозаписи, для обсуждения условий и подписания договоров на переиздание первой пластинки и издание новой.

Петровна посмотрела на билет и с чувством вздохнула.

— Так в чём совет-то нужен? Кого с собой пригласить?

— Не-не-не! — Я от избытка чувств замахал руками. — В чём пойти. Я боюсь и недостаточно солидно одеться и, наоборот, чересчур официально. Например, понимаю, что костюм-визитка будет, пожалуй, перебором. Будь это премьера оперы… И то, скорее фрак нужен, а не визитка. Форма академии — наоборот, не дотягивает до уровня. Может, глянете мой гардероб и подскажете что-нибудь?

— Ну, пойдём, горе моё, посмотрим, что там выбирать. Обычно у вашего брата-первокурсника кроме формы и запасной формы — одни штаны да две рубашки, из которых одна ношеная, а вторая — рваная.

Ха, думаю, мой гардероб её удивит! Хотя и удивительно — она же присутствовала при двух досмотрах в моей комнате. Неужели не видела, что в шкафу? Я задумался и осознал — а ведь не видела! Она демонстративно не входила в комнату и в шкаф не заглядывала!

Петровна, действительно, открыв шкаф хмыкнула:

— Да, тут хоть есть из чего выбрать, хотя, конечно, выбор весьма скудный. Я бы сказала — аскетичный.

Она постояла, подумала, потом минут пятнадцать заставляла меня сперва прикладывать к себе ту или иную вещь, а потом и мерять. Куда-то сходила ненадолго, принесла большой тонкий кусок ткани, который оказался шейным платком. Наконец, скомбинировав костюм-двойку с жилеткой от визитки и пышным бантом на шее, она добавила к этому чёрную фетровую шляпу, что я купил буквально на днях и не застёгнутое пальто на плечах. Посоветовала ещё сбегать к полям, указав, куда именно, добыть белый цветок в петлицу пальто, а в кармашек пиджака поместить шёлковый платочек, белый же.

На выходе с изнанки ко мне пытались придраться за нарушение формы одежды, но мы с дедом заранее подготовились, так что я просто вручил лист бумаги, на котором были выписаны соответствующие пункты устава академии, которые давали мне право на такую «вольность» в данном конкретном случае. Ожидаемая пакость уже и не пакость, а так, мелкая шероховатость. Правда, такое рахолаживает, что опасно.

На подходе к театру я увидел довольно большое скопление людей, хоть и приехал заранее. И, да — многие искали «лишний билетик». Я, по совету деда, который тот подал в своей фирменной ехидной манере, не стал привлекать внимания страждущих. Решил обойти площадь по кругу, присмотреть себе пару поинтереснее. Но стоило сделать буквально три десятка шагов…

«Как ты там говорил, дед? Мысли материальны, да?»

«Ага — мечты сбываются!»

На площади, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, что для её габаритов смотрелось довольно странно, топталась никто иная, как Светлана Мефодьевна собственной величественной персоной. С букетом. Правда, слава всем богам, не кактусов, а хризантем.

«Ты же понимаешь, дед, что если она на концерт, то пройти мимо будет как минимум невежливо, как максимум — подло. Коллеги, как-никак».

«Это понятно, внучек, не считай меня совсем уж тундрой непроходимой. Но, знаешь — хочется надеяться на лучшее. Вдруг она здесь просто так стоит, по своим делам? Надо проверить!»

Я подошёл к монументальной мадам Зубрицкой.

— Светлана Мефодьевна, здравствуйте!

— О, Юра! Вы тоже на концерт попасть хотите?

«Всё, вопрос снят, надежда скончалась в конвульсиях».

«Иронично, с учётом премьеры песни именно с таким названием».

— Да. Идём.

— Куда? Билетов давно уже нет.

— У меня есть. На двоих. А вот пары нет.

— Ю-у-у-ра… Вы?.. Меня?..

— Да, я вас приглашаю составить компанию. Идём уже, Светлана Мефодьевна, пока конкурентки не налетели.

Упоминание конкуренток взбодрило коллегу, она ухватила меня за локоть и строго сказала:

— Света.

— Простите⁈

— Раз уж идём в театр вместе — то сегодня просто «Света», безо всяких «Мефодьевн»!

— Как пожелае…шь, Света, как пожелаешь…

[1] Профессор читает лекцию:

— Для врача важны отсутствие брезгливости и внимательность. Вот, например, в этом стакане — моча больного с подозрением на диабет.

Он опускает в стакан палец, встряхивает кистью, облизывает палец и говорит:

— Да, сахара многовато. Кто рискнёт повторить?

Аудитория в шоке, наконец, находится доброволец, повторяет, садится. Профессор:

— Да, решительность есть, брезгливость тоже подавить сумели, но я же не зря говорил про внимательность! Я окунул безымянный палец, но облизал указательный! А вы что сделали?

[2] В Российской Империи подоходного налога на граждан тоже не было. Была подушная подать (отменённая к началу ХХ века и фактически, и официально), был поземельный налог и налог на коммерческую деятельность, плюс акцизы и местные сборы, и некоторые другие. Причём дворяне и духовенство от большинства налогов были освобождены. Тем не менее введение подоходного налога планировалось и прорабатывалось как минимум с 1870-х годов. Проект закона был окончательно принят в 1916-м, но ввести его не успели. Так что скорее всего Мышкин про идею знает, и, возможно, «зловещие» планы вынашивает. J

Глава 23

Светлана косилась на меня, явно хотела что-то сказать, но не решалась, чем меня сильно удивила — уж чего-чего, а скромности и застенчивости за ней раньше не замечалось, даже заподозрить её в таком «грехе» не могли бы. Я тоже не знал, как начать разговор. В результате мы то и дело переглядывались, открывали рот, чтобы что-то сказать — и тут же закрывали. Нет, так дело не пойдёт, на рыбьем языке разговаривать.

— Светла… Света. Хочу сразу сказать — моё приглашение ни к чему тебя не обязывает. Я сам предложил тебе составить компанию, просто потому, что счёл неэтичным искать кого-то ещё.

— Спасибо. Я примерно то же самое хотела сказать. Спасибо, что пригласил, я благодарна уже за то, что попаду внутрь. И, соответственно, не жду от тебя каких-либо знаков внимания и прочего, можешь вообще не обращать на меня внимания или сразу после входа уйти в сторону.

— Ну, во-первых, места у нас всё равно рядом получатся. И вот так вот бросать у дверей… Свинство получится. Даже если не вспоминать о правилах приличия.

— Вот их-то я и имела в виду, эти правила! Учти, я не претендую на их соблюдение в части внимания в мою сторону.

— Значит, заключаем неприличный союз на вечер без обязательств?

Зубрицкая коротко хохотнула.

— Неприличный вечер без обязательств — это звучит настолько двусмысленно и неприлично само по себе, что я просто не могу отказаться!

«Отлично! Теперь разворачиваемся и вместо театра идём в гостиницу!»

«Дед, окстись! Ты что несёшь⁈ Тем более, что договор касается концерта!»

«Ну, у многих видов животных самка намного крупнее самца, но это им не мешает. Да и я могу подсказать пару-тройку вариантов. Или пару десятков? Тем более, что слова „концерт“ в вашей договорённости не было!»

«Вот кто из нас двоих „озабоченный подросток“, а, дед?»

«Так я же не для себя стараюсь, а исключительно в рассуждении твоего физического и психического здоровья!»

Если бы воспринимал этого своего «соседа по черепу» всегда всерьёз — уже бы или свихнулся, или попросил Рысюху усыпить, если выселить нельзя. Но я уже привык, что у него через слово если не шуточка — то сарказм, не сарказм, так ирония. Хотя и серьёзен бывает предельно.

Под прицелом завистливых и ждущих глаз мы со Светланой прошли до входной двери, где дежурил сурового вида бородатый дядька в расшитом галунами мундире:

— Господа, разрешите ваши билеты?

Взяв в руки мой пригласительный, он приподнял бровь, окинул меня взглядом, но словесно никак не отреагировал. Через секунду ожидания он ещё раз взглянул на билет и произнёс:

— Ложа нумер два, прошу вас! — и посторонился, пропуская внутрь.

— Ого! Ложа! — прокомментировала Света, когда мы отошли от привратника в направлении гардероба. Требовалось сдать пальто и оружие: оставить при себе разрешалось только кортик, если он являлся частью формы. Необходимость расстаться с револьвером вызывала чувство дискомфорта. Надо будет для собственного спокойствия озаботится каким-нибудь коротким клинком.

«Или наплечной кобурой скрытого ношения» — дед показал мне, что он имеет в виду.

«Интересно! Вопрос только — законно ли?»

«Спроси у Мурлыкина. Но чтобы не было неправильного понимания — лучше показать, чем пытаться рассказать. То есть, надо пошить одну».

Тем временем Светлана продолжала восторгаться:

— Я и на партер-то не особо рассчитывала, думала, на галёрке пристроимся. И где только достал такой билет?

— Профессор подарил.

— Неплохо! Чем ты ему так угодил?

— Сегодня увидишь и услышишь.

Света покосилась на меня со странным выражением лица, но ничего не сказала. Мы тем временем сдали верхнюю одежду и теперь прогуливались по коридорам, рассматривая развешанные по стенам портреты и регалии, а также публику. Светлана, в отличие от меня, время от времени раскланивалась со знакомыми, которых у меня в этом городе не было. Тем временем моя спутница сменила тему:

— Эх, сегодня Лебединский новые песни исполнять будет. Вот бы его лично увидеть…

— Конечно увидишь.

— Нет, я не про то, что на сцене увидеть, а вот так, накоротке. Может, попробовать на сцену выйти с букетом? Хоть мельком…

— Зачем? После концерта увидимся, у нас с ним встреча запланирована.

— Ты что, хочешь сказать, что знаком с ним лично⁈

— Так я же… Стоп. Профессор, который дал билет — это профессор Лебединский. Я с ним в первую очередь как с преподавателем МХАТ знаком, мы работаем вместе над некоторыми проектами. Он меня к себе на учёбу звал даже.

— Ты это серьёзно⁈

И тут я вдруг осознал, что именно в лаборатории эту тему особо не поднимал, и тем более — не обсуждал это со Светланой! Я просто не думал, что она такая романтичная особа, романсы слушает.

— Я тебе, если хочешь, пластинку подарю, «Там, где дуб стоит», с автографом автора. Или чуть позже — большую, с «Дубом», «Надеждой» и ещё парой романсов — как раз её состав сегодня обсуждать и будем.

— «Будем»? А ты тут причём, к обсуждению?

— Узнаешь. — Я подмигнул и старательно игнорировал возмущение моим коварством.

Тем временем раздался второй звонок, и мы пошли искать вход в свою ложу. Там, у подножия лестницы, стоял ещё один театральный служитель, которому также пришлось предъявлять приглашение.

Я первый раз был в ложе концертного зала, дед в такой, как эта — тоже. Здесь, помимо кресел, стояли два дивана и столик, на нём — ведёрко с шампанским и комплект бокалов, а при нём — официант. В качестве закуски предлагались какие-то малюсенькие бутерброды и несколько шоколадных конфет. А, нет, ошибся — официантов оказалось два, второй стоял в уголке, но при виде букета в руках у Светы мгновенно вышел из тени («Всем выйти из сумрака!» — непонятно пошутил, судя по хихиканью, дед) и предложил поставить цветы в вазу.

После того, как цветы были сданы на попечение профессионала, мы со Светланой устроились на креслах, с которых лучше видна была сцена. Я, вспомнив уроки этикета, взял шампанское, хоть и не собирался пить. Света на нервах махнула первый бокал сразу, правда, ей это было что слону дробина, но позволило собраться с мыслями и добавку уже цедила медленно, как и полагалось.

Кроме нас в ложе было двое представителей фирмы звукозаписи и незнакомая мне пара, которую мне никто не представил, как и меня им. Так что мы просто раскланялись.

Наконец начался концерт. Но вместо ожидаемого многими профессора на сцену вышел какой-то незнакомый хмырь, которого, конечно, представили: какой-то там артист губернской филармонии, и прочее, но Света была разочарована. Однако дед начал рассказывать мне, а я — ей кое-что про тонкости организации таких вот сборных концертов. В частности, что выступать первым на них не то, что не почётно, а задача для «смертников». О том, что такое «разогрев публики», и что проф, скорее всего, будет закрывать концерт. Так оно и получилось.

Больше часа мы слушали других певцов и целые их группы. Не хочу сказать, что были плохие исполнители, но как-то оно всё получалось… однообразно, что ли? Заунывно и печально, нагоняли тоску наперегонки с осенней погодой. А то разнообразие, что всё же было — так лучше бы его не было. Песня про блоху, например. Нет, я знаю, что есть, например, вокализы — песни без слов, и дед ещё накидал вариаций, когда голос выступает как ещё один музыкальный инструмент. Однако это…

«В моём мире тоже было что-то, до боли похожее. „Блоха, ха-ха“. К счастью, вымерло ещё век назад. С другой стороны — эту гнусь всё ещё помнят, и не только узкие специалисты».

Света тоже особого восторга не испытывала, но удовольствие получала много большее, чем я. Наконец, на сцену под перечисление всех достижений и регалий, а также рукоплескание публики вышел Валериан Елизарьевич.

— Добрый вечер, уважаемая публика! Как давно я не произносил этих слов! И как же рад снова сказать это! — Профессор переждал возникший в зале шум ободрения. — Но эти годы не были потеряны. Занявшись преподавательской деятельностью, общаясь с молодёжью, я углубил своё понимание музыки, расширил палитру приёмов и методов, обогатился жанрово — и хочу предоставить всё это вам, для оценки и, надеюсь, удовольствия.

— Вот, учись, Света — ещё ни ноты не спел, а уже овации!

— Завидуй молча! — усмехнулась Светлана. Ладно-ладно, недолго осталось до сюрприза.

Начал профессор с «обновлённого» старого романса — по всей видимости известного, поскольку Света шевелила губами, но явно не попадала в изменившуюся мелодию. На моё взгляд, исполнение Лебединского выгодно отличалось от предшественников отсутствием протяжных завываний, «как собака на луну», по выражению деда. Заодно и дыхание экономит, как сообразил я. Чуть более быстрый темп пения создавал, при сохранении длительности песни, более длинные проигрыши между куплетами, также позволяя перевести дыхание. А профессор молодец — здорово совмещает «новизну стиля» с возможностью снизить влияние проблем со здоровьем.

Кстати, о здоровье — дед вылез с очевидным, казалось бы, вопросом:

«А почему он, кстати говоря, у магов не вылечится? Мы же с тобой обсуждали — у вас есть маги, занимающиеся лечением, которые хоть ногу новую вырастить могут. Деньги у профессора есть, связи — тоже. Почему не лечится⁈»

«Не знаю, честно говоря. Может, ждёт, пока конкретный специалист освободится? Или подготовка к лечению особая нужна? Знаешь, дед, мне самому интересно — надо будет спросить при случае».

Между песнями Лебединский делал довольно большие паузы для общения с залом — и чтобы перевести дух. При этом умудрялся не только не снижать интерес публики, но даже подогревать его. Наконец, после второго романса и вопросов в зал насчёт того, понравилось ли, он заговорил и о нашей совместной работе.

— Когда я упоминал, что общение с молодёжью обогатило меня в части репертуара — я не лукавил и не пытался приукрасить реальность. Именно такое общение уже расширило мой репертуар, в том числе — жанрово, и я надеюсь, расширит ещё больше. Этим летом я буквально познакомился в поезде с одним замечательным молодым человеком. Он любезно передал мне черновик песни мелодию, строй, заготовку текста, просто под честное слово. После доработки мною — получилась песня, которую вы уже могли слышать на вышедшей в начале осени сигнальным тиражом пластинке. Итак, впервые на этой сцене — принимайте!

Раздались знакомые аккорды и зазвучала песня, которая в мире у деда начиналась словами «Там, где клён шумит», у нас же клён превратился в дуб и шуметь перестал. Светлана слушала, прикрыв глаза, но губами не шевелила — значит, слов не знала и, стало быть, пластинки у неё нет.

Переждав очередные овации, профессор умело их усугубил, произнеся:

— Радость встречи с вами, дорогая моя публика, я уже вернул — во многом благодаря этой песне, которая подтолкнула меня к возвращению на сцену.

«Да уж, судя по реакции публики после такого анонса пластинку точно раскупят, в ближайшие же дни. Умеет продавать, чертяка!» — это дед, разумеется.

— Спасибо, спасибо! Так вот, этот молодой человек, которого я не оставляю надежд уговорить перейти учиться в МХАТ, на мою кафедру, ухитряется совмещать учёбу в одном из ВУЗов города, серьёзную работу и создание новых песен. Да-да, он не остановился на содеянном, а только вошёл во вкус. Сейчас ещё две его песни репетирует студенческий ансамбль нашей академии, а одну я хочу представить вам сейчас. Причём на этот раз он принёс уже готовое произведение, в котором мне оставалось только сделать аркестровку и отрепетировать. Премьера песни! Слова и музыка студента Могилёвской хозяйственно академии Рысюхина Юрия Викентьевича — запомните это имя, поверьте моему опыту, вы ещё не раз услышите его. Исполняет инструментальный ансамбль губернской филармонии, солист — Валериан Лебединский! «Надежда!»

В момент, когда профессор назвал имя автора, Мефодьевна повернулась ко мне, глядя на меня огромными, застывшими лазами в огромном удивлении и отчасти даже ступоре. В каковом и пребывала до момента, когда Лебединский начал петь, после чего встрепенулась, повернулась лицом к сцене и застыла уже так.

«А профессор умеет зажечь зал!» — заявил дед.

Да уж. Даже переделанные романсы уже звучали иначе, «Клёнодуб» хоть и ложился в общую канву романтических страданий, но обладал совсем иной ритмикой — всё же изначально танцевальная мелодия, сейчас же все слушали произведение явно иного уровня и жанра. Лебединский сел на стул, в красивой позе, обняв гитару, на которой даже не пытался играть, чисто для красоты. И запел — медленно, заметно медленнее, чем тот же Лещенко, задумчиво, словно бы размышляя или сочиняя письмо. Но постепенно, очень плавно, темп нарастал, и последнее повторение припева профессор выдал уже в достаточно бодром ритме, хоть это и было для него тяжеловато.

Смолк голос певца, закончил играть оркестр, в зале повисла тишина, которая уже через секунду сменилась овациями. Они волнами накатывались на сцену, где купающийся в этих волнах профессор просто цвёл. Главное, чтобы он в эйфории не забыл о нашей договорённости: о том, что сообщать широкой публике о моём присутствии в зале не нужно. Всё же у меня официально траур, посещение подобного заведения в деловых целях, для подписания того же контракта с фирмой звукозаписи, ещё можно оправдать, но вот присутствие на концерте уже может вызвать кривотолки, если кто докопается.

Валериан Елизарьевич ещё довольно долго раскланивался, благодарил публику, благодарил оркестр — и вытащил их всех на сцену, благодарил других участников концерта, и тоже вывел их на сцену… Я испытал желание спрятаться, отсесть на диванчик — так, на всякий случай, особенно когда он начал благодарить автора последних песен, но профессор закруглил тему пассажем «который, к сожалению, по ряду причин не может сейчас выйти на эту сцену». При этих словах Света снова удивлённо обернулась ко мне. Я тихонько шепнул ей на ушко:

— У меня официально траур.

Она на секунду задумалась, и понимающе кивнула. Тем временем профессор закончил раскланиваться и ушёл со сцены. Света тяжело вздохнула и тоже начала вставать с кресла.

— Света, ты куда? Ты же хотела познакомиться с профессором Лебединским?

— Да, хотела бы…

— Тогда подожди немного, он скоро должен прийти сюда, в ложу.

— Правда⁈

— Конечно, зачем мне врать, да ещё так, что это вот-вот вскроется⁈

Оставшееся время я провёл, отвечая на многочисленные Светины вопросы о её, как выяснилось, кумире. При этом не кривя душой описывал его исключительно в лестных словах и выражениях. Наконец, минут через пять открылась неприметная дверка в ближнем к сцене торце ложи и в неё протиснулся сам Лебединский. Поздоровавшись за руку с присутствующими мужчинами (за исключением официантов, разумеется) и приложившись к ручке дамам, Света при этом чуть не лишилась сознания, особенно когда я представил её профессору, он поинтересовался впечатлениями.

Несколько минут было посвящено обсуждению концерта и впечатлений от него. Под конец даже Светлана, которую я представил как коллегу по работе в лаборатории, набралась смелости чтобы вставить пару своих восторженных реплик. Также она вспомнила о цветах и вручила их профессору, который принял букет с дежурной благодарностью и, пару секунд побаюкав в руках, пристроил в ту же самую вазу. Но вскоре, выпив по бокалу игристого за успех сегодняшнего выступления, перешли к делу.

Неизвестная пара оказалась директором концертного зала и его супругой, а ложа, собственно, директорской. За номером один числилась ложа Императорская, в которой ни сам Государь, ни его наследники никогда не были и вряд ли будут, но — «так положено». Я испытал лёгкую неловкость от того, что весь концерт игнорировал хозяина ложи, но именно лёгкую — нас ведь не представили друг другу, поэтому я и не имел представления, кто это и не мог заговорить первым со старшими.

Так вот, супруга директора тактично удалилась, уведя за собой и Светлану, чтобы «показать наше заведение изнутри», дабы не мешать своим присутствием. Сам директор остался представлять интересы оркестра, что будет задействован при записи. Содержание пластинки — четыре последних песни концерта — утвердили быстро, затем пошло долгое обсуждение и торг по части тиража, долей, цен и прочего. Я уже на середине «поплыл» от обилия незнакомых терминов и выражений, но профессор бился, как лев и за себя, и за меня. И именно он выбил-таки мне те самые восемьдесят копеек с диска, хотя партнёры начинали с сорока и сам я не выбил бы больше пятидесяти. Насчёт тиража фирмачи признались, что просто физически не могут выдать больше двадцати пяти тысяч в приемлемые сроки — тут и другие заказы, срыв которых чреват штрафами, и необходимость профилактического ремонта части оборудования, и даже дефицит некоторых материалов.

Расходились затемно — хотя это не показатель, темнеет в конце октября рано, перед уходом выпив вместе с вернувшимися дамами ещё по бокалу вина, уже за заключённые соглашения. Света, которую профессор при прощании осыпал комплиментами и вновь облобызал ручку, «цвела и пахла» по выражению деда, пребывая в возвышенных чувствах. Пришлось провожать её до дома, где разрумянившаяся, несмотря на погоду, дама при расставании неожиданно схватила меня за виски и одарила отнюдь не братским поцелуем. Однако!

Встроенные в мобилет часы однозначно свидетельствовали, что до закрытия проходной я на изнанку академии попасть не успею. Устав требовал от студентов ночевать строго на территории академии, и в этом была некоторая проблема, которую мог бы проигнорировать любой другой студент, но не я — учитывая мои взаимоотношения с Жабицким. Однако план решения этой задачи у меня был. Так что, выйдя к центру города, я поймал извозчика и спокойно поехал в Буйничи.

Глава 24

По дороге позвонил домой. Поговорил с бабушкой, обрадовал её, без лишних подробностей, которые не стоило слышать извозчику, новым подписанным контрактом, денег с которого «хватит на долгожданный ремонт». Она поняла, о чём я, но не сразу поверила услышанному:

— Ты про поместье? Про Дубовый Лог⁈

— Да, бабуль, именно об этом.

— Но это же…

— Да, я знаю. Думаю, что хватит, с учётом прежних накоплений.

— Ох, вот бы Викеша порадовался… — бабушка вздохнула.

Узнал, что крестьяне, закончив со сбором урожая, завершили и работы по расчистке участка. Всё обкосили, хоть к осени трава и сама полегла, но требовалось убрать и её, и бурьян, вырубили и выкорчевали кусты и лишние деревца. В бывшем доме сумели убрать перекрытия с остатками полов и снять крышу, от дома осталась коробка в три стены (две целых и две половинки), что делать с нею — пока не ясно, нужно вызывать специалистов.

Также наш управляющий добрался всё же до переданной нам по суду компенсации — винокуренного заводика, ранее принадлежавшего Конопельченко. Он там всё осмотрел, поговорил с людьми и сейчас, оказавшись в Смолевичах, настойчиво уговаривал меня восстановить производство. Дело было в отличии оборудования от нашего Курганского заводика. У нас производство шло на упрощённых ректификаторах: колонны содержали малое количество «тарелок» и только три сливных патрубка, с двух из которых отсекались слишком лёгкие и слишком тяжёлые фракции. Также стоял новый, лет пять как установленный, малый ректификатор, с баком на сорок литров, но с полноценной, хоть и небольшой колонной. На нём мы разбирали на компоненты «головы», «хвосты» и фракции, сброшенные с больших колонн, а также получали чистый спирт для вытяжек под настойки. Был и малый перегонный аппарат на водяной бане, именно на нём Егор Фомич и ставил все эксперименты.

Под Осиповичами же стоял один упрощённый ректификатор, подобный нашим, но на пять выходов и два больших перегонных куба с медными змеевиками, один из которых и взорвался, но там пострадала только труба от котла к охладителю. Пробеляков уверял, что именно на этом оборудовании лучше будет гнать новые виды продукции, которые сейчас настаивались в подвалах, частично в Алёшкино, а частично и в Смолевичах.

— Вы поймите, — горячился управляющий, — этот виски — это всё же продукт прямой перегонки, через колонну будет совсем не то, суррогат получится, пусть не все у нас в Великом княжестве распознать смогут. «Сахарная» наша на тот ректификаторе тоже лучше получится, чуть-чуть упадёт выход, но качество можно будет поднять.

— Насчёт качества «Сахарной» — вопрос спорный и чреватый волнениями, поэтому ну его. Насчёт виски — согласен, лучше там. Но вопрос: кто там будет работать, на каких условиях и что будет следить за работами?

Как выяснилось из дальнейшего разговора, стихийное поселение отнюдь не было заброшено. Семейные работники закрывшегося заводика продолжали жить там, пробавляясь продуктами с огородов и дарами леса. Также они, по мнению Егора Фомича и деда, втихаря использовали малый перегонный куб, такой же, как у нас, и, скорее всего, понемногу растаскивали оставшиеся запасы сырья. Наказывать их за это я запретил, да Фомич и сам не горел особым желанием. Не был заброшен и общий дом, где ранее жили работавшие посменно. Кто и зачем использовал его сейчас — неведомо, но он не выглядел пустующим.

— Я поговорил — большинство готовы вернуться к работе на нового хозяина. В том числе и управляющий — он хоть и немного пострадал от взрыва, точнее — от разлетавшихся обломков, но готов вернуться к работе.

— И вы готовы довериться этому управляющему, в том числе — в вопросе сохранения секретов новых рецептур?

— Это вряд ли…

— Вот видите. Плюс там нужен человек, который сможет провести всю подготовку, то есть — будет знать все детали и тонкости. Если, конечно, не страдать такой ерундой, чтобы возить брагу с Курганского завода на этот, как его назвать-то, трофейный.

— Племянник у меня есть, толковый парень, с фантазией. Пока не женат, так что на подъём лёгок. Выгородить ему квартирку в общинном доме, потом отдельный поставить.

— С этим тоже не всё просто. Хутор-то — незаконный, строго говоря. И сейчас он не на арендованной земле, как раньше, а на казённой, точнее — на великокняжеской. Самовольный захват казённых земель получается. Если сейчас ответственность за постройки лежит на покойном Конопельченко, то постройка нового дома — уже будет на нас.

— Неприятно, конечно. Но неужели нельзя ничего сделать, чтобы узаконить поселение?

— Вроде как можно, Конопельченко хотел на этом даже новый лен основать. Но там куча сложностей, да и очень зависит от того, кто будет прошение подавать. Но это так, из третьих рук, сам я не интересовался.

— А если я всё узнаю, и окажется, что всё можно сделать, вы от своего имени прошение напишете?

— Если не будет требовать слишком много денег и времени — напишу. Вопрос, что сейчас с людьми и оборудованием делать.

— На колонке можно запустить ту же «Сахарную», бураки в районе вроде бы есть в продаже, местные справятся со всем процессом. Особой прибыли не будет, но расходы на себя окупят, и на ремонт испорченного аппарата заработают. Племянник пока в общем доме поживёт, пару комнат ему обустроим.

— Ну, если так пока. — Я выслушал совет деда и продолжил: — Заодно узнай, во сколько обойдётся возобновить аренду. Если будут повышать цену, ссылаясь на то, что земли заселены и обустроены — упирай, наоборот, на то, что скидка нужна, с учётом расходов по сносу незаконных построек. Хотя понятно всем, что ничего мы сносить не будем.

Потом я немного помолчал, посоветовался с дедом и решил переиграть:

— Так, стоп. «Бураковку» мы на новом месте запускать не будем. Мы входим на новый рынок, мои продажи в лабораторию — не в счёт. И не хотелось бы сразу создать себе репутацию производителей дешёвого пойла. Никогда не будет второго шанса создать первое впечатление.

— Как-как вы говорите? Я это, пожалуй, запишу.

— Да богини ради. Так вот. Там стоит хорошая колонна, на которой можно делать «Пшеничную» высшего качества, а потом — возможно, и чистый спирт получать для настоек. С ягодами в лесу тоже проблем быть не должно. Будем на новом месте для нового рынка делать сразу качественные и редкие, соответственно — дорогие, напитки.

— Согласен. Мудро.

— Не подлизывайтесь, Егор Фомич.

— Да я от чистого сердца!

Обсуждение оставшихся деловых вопросов заняло ещё некоторое время, потом управляющий спохватился:

— Да, чуть не забыл. Когда останки мебели из поместья разбирали — нашли в одном из шкафов тайник, там какие-то бумаги лежали, ленточкой перевязанные, их вашей бабушке отдали. Те, кто нашли — в них не заглядывали, это могу гарантировать. Я им выделил премию — за находку и за честность, утверждаете?

— Само собой.

После этого трубку опять захватила бабуля. Пришлось отбить ещё одну попытку выслать мне тёплые вещи, в очередной раз напомнив, что на изнанке у нас пока что тепло, второе лето, так сказать, плюс обязательно ношение формы. Ещё раз рассказал, как питаюсь и что подружку пока не завёл. На мой вопрос, что за бумаги нашлись в старом шкафу, она сперва замялась, потом всё же ответила:

— Прадед твой, мой свёкор, тот ещё был кот мартовский. Состоял в переписке, и не только, с одной дамой — на тот момент уже замужней и титулованной. Вот, письма и хранил, на память. Чтобы не компрометировать память дамы, и не вносить смуту в дружественный всё же род — я это всё уничтожила. И всё об этом — считай, никто ничего не находил!

Бабуля воспользовалась удобным случаем, чтобы опять свернуть на важность наличия семьи и правильного выбора будущей супруги. Пришлось прослушать и эту лекцию. Ну, и выслушал новости обо всех соседях, как уж без этого.

Как-то мимоходом бабуля упомянула, что пластинка осталась только одна, и она боится её заездить, с плавным переходом на вопрос, нет ли у меня ещё парочки, а то купить невозможно? На мой вопрос, где же остальные четыре ответ я получил, но он меня не сильно обрадовал. Одну пластинку бабушка отжалела семье моей мамы, Мышеватовым. Одну передала в дар гимназии — не знаю, может, рассчитывала, что её там под стеклом на «Доске почёта», которую специально для этого сделают, повесят — в итоге та уехала домой к директору. А ещё две… Ещё две она отдала, как я заподозрил, а дед уверил, что никаких подозрений — всё верно, потенциальным невестам. Которых всё же присмотрела, несмотря ни на что. Ну, а как ещё понимать слова о «хороших девочках», которым «очень понравилась и твоя песня, и вообще они о тебе много спрашивали»? Причём вполне возможно, что интерес там не столько самих «хороших девочек», имён которых мне эта интриганка так и не сказала, сколько родительниц, с которыми бабуля о чём-то там сговорилась. Поневоле порадуешься, что бабушка так и не стала Рысюхиной, а потому никак не может оформить мою официальную помолвку и вообще говорить от имени рода! А неофициальные авансы я всегда могу дезавуировать и вернуть, причём даже почти без скандала, хоть обида может и возникнуть.

Прямо страшно на каникулы зимние домой ехать! Или я про это уже думал раньше? За размышлениями о бабушкиных интригах доехал до Буйнич, где велел править ко всё той же гостинице. Она принадлежала академии, и в Уставе была сносочка, в редко читаемом студентами разделе о структуре ВУЗа, что территория гостиницы считается академической территорией — упоминалось об этом в контексте обоснования причин, по которым в ней на студентов распространяются все те же правила, что и в общежитии. Но мне для того, чтобы избежать претензий — самое оно.

Осталось только как-то определить, сложил ли Жабицкий два и три, и получил ли при этом что-то, не сильно отличающееся от пяти. Считать жандармского ротмистра круглым дураком, который тупо ждёт меня на проходе с лица на изнанку, потирая в вожделении потные ладошки и не подумал про обходные варианты я всё ещё не хотел. И если он настропалил персонал, то может внезапно оказаться, что в гостинице «нет свободных мест». Тогда придётся переходить к запасному плану, который мне самому очень не нравится. Как назвал его дед — «План „Г“, на случай, если всё будет совсем плохо».

По пути от ворот к крыльцу (вспомнил, как любовался здесь в августе тылами сестёр Плотвичкиных) я услышал от конюшен голос, который показался мне знакомым. Хотя — откуда у меня здесь быть знакомым? И тут понял: это же наш проводник по коротким путям, пан Подрепейницкий! Вряд ли он, даже если опять изображает бедного однодворца, будет ночевать на конюшне — значит, или на сей раз он со своим транспортом, и теперь пристраивает его на ночлег, или решает какие-то свои дела. В любом случае туда лезть не стоит, а вот подождать его на дорожке, в месте, которого не видно ни с крылечка, ни через окна с места регистратора — стоит. Потому что уж про него-то Жабицкий явно не знает, и учитывать в своих планах не мог в принципе. Если не впадать в совсем уж клиническую паранойю и не считать, что наш чичероне — человек ротмистра, и поджидает меня здесь специально. Осталось вспомнить, как его звали…

— Пан Юзеф! Добрый вечер! Я Юра Рысюхин, вы с нами в мае ехали отсюда в Барановичи по короткой дороге.

— А, пан Юрась, как же, помню, и вашего отца, и ваш замечательный экипаж с не менее замечательным холодильным шкафом! Как отец, как сам, какими судьбами здесь?

Сейчас Подрепейницкий отнюдь не выглядел полунищим оборванцем, что только подтверждало наши с папой рассуждения по его поводу. Сейчас он был одет как бы не лучше, чем мы с отцом при прошлой встрече, ну, или как я сейчас.

— Отец погиб вскоре после нашей встречи. А здесь я учусь, как и планировал.

— Мои соболезнования! — Или он был великолепным актёром, что при его роде деятельности необходимо, или сочувствовал искренне.

— Так вот, на изнанку я попасть не успел, а ночевать, согласно правилам, обязан на территории академии — например, в гостинице. Но с этим есть проблема…

— Неужели нет денег на номер⁈ — Юзеф с удивлением посмотрел на меня.

— Нет-нет, что вы! И дебоша в номере с последующим некомплектом стен тоже не было. Просто возник личностный конфликт с одним из местных служащих (а что — Жабицкого вполне можно считать местным, академическим, служащим), на почве моего желания пощупать его морду вследствие вопиющего хамства и непомерной жадности мордовладельца. И теперь, боюсь, если дежурит «нужная» смена, то номера для меня не найдётся, независимо от их количества в наличии. Потому — не могли бы вы…

— Всё, понял, ни слова больше! Долг, как говорится, платежом красен, да и не стоит эта услуга отдельного упоминания. Вас устроит номер на двоих? В таком случае и дать задний ход регистратору будет труднее, да и, признаться, провести вечер в компании представляется интереснее, чем одному.

— Безусловно! — я протянул свой удостоверение личности. Надо бы, кстати говоря, для солидности озаботиться паспортом, оно и по статусу главы рода рекомендуется, но тратить время на минских бюрократов нет ни желания, ни возможности. Хм, а если поверенного на это дело подрядить, по доверенности? Нет, понятное дело, что получать надо будет ехать самому, а вот всю подготовку провести? Надо будет при следующем звонке бабушке попросить её узнать номер Сребренникова, или, если он без телефона, зайти к нему лично.

При виде меня стоявший за стойкой регистрации парнишка (тот самый, что мне телефонный звонок продавал, кстати говоря) сморщился, подтверждая мои подозрения. А Подрепейницкий по дороге в номер открыто усмехался:

— Это ещё что, видел бы ты, как его передёрнуло, когда он твои документы увидел! Будто собачью какашку на бумажке подсунули, а уже всё, уже двухместный номер выписал! Ой, ничего, что я на «ты»?

— Да нет, нормально.

— Отлично, тогда и ты мне тоже особо не «выкай» и без лишнего официоза, ладно?

«Деда!»

«Что случилось, „внучек“, соскучился?»

«Я-то не очень, а вот ты… Тут, похоже, посиделки намечаются, мне это не интересно. Если хочешь — давай местами махнёмся, ты с паном Юзиком побухаешь, а я мультики посмотрю?»

«А вот не вижу причин отказаться! Спасибо, Юра! Тут так скучно, если бы ты знал. И только смотреть кино про тебя, без возможности управления — не особо помогает. Не был бы слепком — наверное, уже бы свихнулся».

«Всё, меняемся! Только не забудь, что это тело вдвое легче и втрое моложе твоего старого — соразмеряй градус с реальными возможностями!»

«Не учи отца — и баста!»

Что бы сегодня посмотреть такого? О, «Остров сокровищ», две серии, интересно, глянем…

Дед «разбудил» меня уже на подходе к переходу.

«Так, слушай. Посидели вчера хорошо, но без излишеств. Тело я накормил и грамотно опохмелил. Пан Юзик пришёл к выводу, что ты „классный парень“ и приглашал в гости в Вишнёвку, но адрес точный так и не сказал, шельма. Зато утром помог выбить из гостиничного персонала квитанцию об оплате номера, которая послужит документальным свидетельством твоей ночёвки в гостинице. Всё, бери штурвал, а я спать».

На входе на изнанку меня ждал злой и не выспавшийся, в отличие от меня, Жабицкий.

— Так-так-так, а кто это у нас тут такой красивый нарушает с утра пораньше?

— А что это у нас тут за тон, и что за невнятные претензии с утра пораньше?

— Вы, студент — пока ещё студент — Рысюхин обвиняетесь в нарушении дисциплинарных норм Устава, предписывающих студентам ночевать в своём, выделенном им академией, жилье. Так достаточно внятно? Или будете утверждать, что ночевали, как положено, в своей комнате?

— Врёте вы всё, господин хороший. Во-первых, ночевать положено на территории Академии, а не «в своём жилье». Иначе все обитатели больницы, гауптвахты или дальних угодий каждый раз становились бы нарушителями. Во-вторых, территория гостиницы «Академическая», согласно разделу первому, параграфу седьмому, пункту три-точка-два, является территорией академии. И для студентов приравнивается к общежитию. Вот квитанция из гостиницы об оплате мною номера на эту ночь.

Жабицкий выхватил у меня квитанцию, внимательно осмотрел и не прощаясь ушёл куда-то вглубь караулки, пробормотав только что-то вроде «ничего нельзя доверить». Я же «бодрым кабанчиком», по ещё одному выражению деда, побежал в общежитие — пока Жаба не вернулась и не стала душить на тему нарушения формы одежды.

Забежал к Петровне, взять ключ от комнаты и перекинуться парой слов. Рассказал ей, что ночевал в гостинице — встретил старого знакомого отца. Ну, а что? Пан Юзеф и с отцом тоже знаком был, и не молод он. А что встреча не была причиной ночёвки — это вообще никому не нужные подробности.

Благодаря деду, который позавтракал в гостинице, я успел без лишней спешки и ополоснуться, и переодеться и успеть на занятия. А домашнее задание я повторил ещё «во внутреннем мире» между «Островом сокровищ» и серией историй про маленьких кристаллических элементалей со странным именем «Фиксики».

Глава 25

Следующий вызов в лабораторию состоялся уже в среду. Точнее, уже во вторник вечером Петровна сама зашла ко мне и предупредила, что на завтра на меня уже оформлены документы в деканате и прямо с утра нужно быть в Могилёве. Она вообще была одной из немногих, кто знали, где именно я работаю, но это только добавила её ко мне уважения.

Переоделся в «штатское», собрал саквояж, уложив туда помимо прочего две пластинки, и отправился к утреннему пароходику. Эх, скоро навигация закрывается — рейсов уже стало втрое меньше, чем летом, придётся добираться как-то иначе. По дороге до выхода в город никто, как ни странно, до моей формы одежды не докопался.

В лаборатории сходу, даже не поднимаясь к себе на этаж, зашёл к Светлане Мефодьевне и подарил ей обещанную пластику с автографом — правда, только со своим. Но и этого хватило, чтобы Света с радостным визгом схватила меня за уши и расцеловала, ввергнув в натуральный ступор всех случайных и не очень свидетелей. Вторую я вручил Пескарскому, сопроводив это словами:

— Я до этого вроде как скромничал, не хотел хвастаться. Но на выходных мне было поставлено на вид, что фу таким быть — так что вот, исправляюсь. В качестве извинений — обещаю, что следующая пластинка, там будет четыре песни, включая «Дуб» и «Надежду», сразу поступит в фонд лаборатории, с автографами и моим, и профессора Лебединского.

Реакция меня немного удивила:

— Ага, так, значит, это всё же про вас в газетах пишут! А то наши уже спорят — родственник то или просто однофамилец!

— В каких газетах⁈

— Да почти во всех городских и почти во всех губернских. Не исключаю, что сегодня уже и в Минских что-то появится. Ладно, пока будете ждать чистовики протоколов ознакомитесь. Сейчас, наверное, лучше к приступить к работе — сегодня для вас целых шесть заявок, причём одна на сравнительный анализ четырёх образцов, некто Мурлыкин отличился.

— Василий Васильевич, знаю его, а он — меня, потому и задание такое даёт, что понимает пределы моих возможностей и хочет выжать из них по полной.

Всё оказалось не так страшно. Два анализа были, исходя из буквы запроса, качественными — требовалось только ответить, есть ли в образце определённый яд. Но я, понимая, что сам себе добавляю забот в будущем, сделал не как написано, а как лучше для дела. В одном случае, где искомый яд был, указал его содержание — и, справочно, максимально безопасную и гарантированно летальную дозы. В другом искомого яда не было, но присутствовал другой — этот другой я также расписал, аналогично первому случаю. Был один анализ предположительно контрабандного коньяка — оказался подлинный, и «дяди Гены» радостно уволокли его куда-то в недра лаборатории «для подготовки к более углублённому исследованию». Один анализ какой-то самогонки на предмет степени соответствия нормам качества и один обезличенный анализ на детальный состав. Ну, и задачка со звёздочкой от Мурлыкина, где пришлось проявлять фантазию, чтобы по составу примесей доказать, что два образца из четырёх имеют общее происхождение, а один из двух оставшихся не то прибыл по морю, не то хранился в морском порту.

Протоколы, заключения, аналитическая записка для Мурлыкина — всё это затянулось до обеда, где меня усиленно пытали на тему песен и вообще, как я докатился до жизни такой, что посторонние люди про меня в газетах пишут, а родные коллеги только из газет и узнают про поросёнка эдакого. Рассказывал, извинялся, каялся и обещал, что больше не буду — всё это под беззлобные шуточки, смех и куриный бульон с пирожками.

Газеты, кстати, я изучить так и не успел — просто заведующий организовал настоящий конвейер: черновики документов утаскивались прямо из моих рук на правку, оттуда приносились ко мне на рецензирование — не повлияло ли исправление формы на суть, и сразу утаскивались на чистовое оформление. В общем, работа шла — аж гул стоял, к тому времени, как я дописал последний черновик, четыре экспертизы уже были полностью оформлены, подписаны, скопированы и подшиты в папки. Всем не терпелось узнать подробности субботнего концерта, который, как оказалось, произвёл немалый шум в городе, а Пескарский решил изобразить деспота и заявил — любые разговоры не о работе только после того, как я всё сделаю. Только и успел до начала обеда собрать эти самые газеты и упаковать их в саквояж, который я настолько привык таскать с собой, что наравне с пистолетом даже не акцентирую на этом внимание.

На изнанку художественной академии меня впустили привычно, даже без сопровождения и не спрашивая документы, как своего. В репетиционном зале царили разброд и шатание. Причём в буквальном смысле слова: вместо репетиций участники ансамбля разбрелись по углам и шатались сами по себе в задумчивости. Благодаря этому странному поветрию я смог выловить Мурку одну, без обычного сопровождения.

— Маша, радость моя, что у вас тут случилось, что за мрак накрыл округу?

Она привычно фыркнула, но без особого запала:

— Вон, к Ненасыти иди, она тебя порадует. А случилось у нас то, что объявили тему новогоднего вечера и оказалось, что у нас к нему ничего нет, вообще!

— Ой, я тебя умоляю — Ульяна если чем и порадует, то только очередными обещаниями! А что за тема, и почему ничего нет?

— Тема «Пиратская вечеринка», а кроме всем давно надоевших вариаций «матросского танца» ничего нет. Точнее, есть — но оно ещё когда моя бабушка училась было! А что, неужели обломался на Ульянке? Как-то это не типично для неё!

Я посмотрел внимательно. И не только я, но и дед, похоже:

«Юра, а ведь она ревнует! Вот честное пионерское — ревнует, киса!»

— Машенька, солнышко, неужели ты думаешь, что хотя бы десятая часть того образа, что она строит, имеет под собой какое-то основание?

— А то нет! Парней вон, как перчатки меняет, я их и по именам-то запомнить не всегда успеваю!

— Она меняет — или они понимают, что кроме обещаний им ничего не обломится и сваливают в туман? — Маша задумалась, а я продолжил: — давай эксперимент поставим? У меня, так уж получилось, есть кое-что для вашей вечеринки, причём несколько композиций, и даже намётки сценариев к сценкам.

— Ты серьёзно⁈ — Мурка обрадованно подпрыгнула и намерилась куда-то бежать, делиться новостью.

— Стоять-бояться! — Я прихватил её за руку. — Дослушай. Так вот — я выдам одну песенку, потом намекну, что есть ещё, а когда Ульяна начнёт просить следующую — обозначу намерение получить обещанное, а ты мне подыграй.

— Какой мне интерес смотреть на ваши брачные игры?

— Да не будет никаких брачных игр, Маша! Она всеми четырьмя будет упираться и отпираться, а потом и вовсе попытается смыться! Да и в любом случае — не стал бы я заниматься ничем таким при свидетелях.

— Что, стесняешься? — ехидно попыталась подколоть Мурка.

— Нет, боюсь, что советами задолбают! Короче, предлагаю спор: ставлю… эээ… мой револьвер против твоей заколки, что ничего мне от неё не обломится, даже с твоей помощью, ни прямо сейчас ни в ближайшей перспективе!

— Зачем мне твоя железяка⁈ Песню. Когда проиграешь — напишешь песню, для меня и под меня, как компенсацию.

— Договорились! Но не «когда», а «если». Пошли ловить твою подружку.

— Вот ещё — бегать, искать кого-то! Сейчас сами прибегут! — И, обернувшись к залу закричала: — Народ! У Юры есть песня для новогодней вечеринки!

Пока взбодрившийся народ сперва сбегался, потом разбегался в поисках гитары, потом опять сбегался и успокаивался, я успел переговорить с дедом насчёт адаптации некоторых вещей из мультика «Острова сокровищ». И речь даже не о замене упоминания дьявола на Морского Демона, в которого верили многие моряки, а именно о сценарной обработке. Захотелось заодно пройтись по «нагличанам» — так сказать, за всё «хорошее».

— Вот представьте: английский клуб, за столом сидят три таких из себя, простите за выражение, джентльмена. Происходит короткий диалог, который превращается в песню. Ну, как «песню» — там в куплетах скорее речитатив под музыку. В припев вступают выбегающие из-за кулис «пираты», а «лорды» сбрасывают фраки и цилиндры, под которыми оказываются такие же пиратские костюмы. Потому что пираты они и есть, по сути своей. Итак, сцена, диалог:

— Сэры, а ведь Новый год на носу.

— Да, новые времена настают, не те, что прежде.

— А помните, как оно было раньше? Давайте выпьем за молодость!

Лорды, сэры, пэры!

Знайте чувство меры —

Избегайте пьянства

Вы, как западни…

Слушавшие песню[1] студенты развеселились — кажется, особенно их веселила идея исполнить на новогодней вечеринке песню о вреде пьянства. Но последний припев, про «Йо-хо-хо и бутылка рома!» горланили уже все хором.

— Так, кажется я уже знаю, какая песня будет самой популярной на всех студенческих пьянках города в следующем году! — профессор по своему обыкновению возник за спиной собравшихся совершенно незаметно.

— Профессор, считаете, подойдёт? Вам понравилось? — студенты привыкли к его манере и нисколько не смутились внезапному появлению начальства.

— Ну, тут, конечно, работы ещё вагон и маленькая тележка — но это как минимум свежо и интересно.

Я подмигнул Маше и мы, оставив остальных обсуждать сценографию, оркестровку и делить партии, отошли в сторонку.

— Маша, куда ты меня тащишь? Там сейчас все роли разделят, а мы останемся «пиратами в третьем ряду подтанцовки»!

— Спокойно, Ненасыть, у Юры есть ещё кое-что, так что не переживай так сильно.

— Правда⁈ Ура-ура-ура! Юрочка, лапочка, а там ведь для нас, да? А покажи, что у тебя есть?

— Знаешь, Уля… У нас был такой случай. Приехал в деревню молодой барин, унаследовавший имение. Походил по округе пару дней, посмотрел, и говорит: «Я знаю, как повысить доход от поместья. Вот вы сейчас коров кормите четыре раза в день, а доите три. Надо делать наоборот — кормить два-три раза, а доить четыре!»

— Смешно. Но при чём тут?..

— Я, конечно, не корова. Но ты не находишь, что перед тем, как продолжить «доить» неплохо бы немного «покормить», а? — Я подмигнул ей, точно так же, как она когда-то, когда впервые упомянула про намерение «выдоить из меня» несколько композиций. Ещё и облизнулся многозначительно.

Ульяна явно не ожидала такой контратаки и поэтому дала слабину, пусть и ненадолго, но глаза у неё забегали, она стала озираться по сторонам и невольно отступила от меня на пару маленьких шажочков. Мурка заметила это и явственно взбодрилась. Более того — подобралась, точно как кошка при охоте на воробья.

— Да-да, Уляьночка! Ты вроде как обещала, что можешь… Многое можешь, да.

Ульяна не покраснела, но порозовела.

— Н-но… Не здесь же! Не прямо сейчас!

— Конечно, не здесь! Толпа народу, антисанитария! Куда поедем — к тебе, ко мне? Или номер в гостинице снимем? Маш, тут есть гостиницы, где можно снять пару смежных номеров, для конспирации?

— Н-но… Я-а-а… Н-не сегодня, ладно? И вообще, я тут вспомнила…

Ульяна начала бочком-бочком отходить по стеночке, но не тут-то было: Мурка вышла на охоту:

— Стоять-бояться! — Гляди-ка, запомнила выражение и включила в оборот. — Ах ты, зараза пернатая! Это ты всё это время пудрила мозги не только парням, но и мне, да⁈ Это называется подруга, да⁈

— Ч-ч-что значит, «и тебе»? Я-а-а-а т-тебе вообще никогда ничего!!! Я вообще не по девочкам!!! — Ульяна окончательно «поплыла», уж чего-чего, а «атаки с тыла» она точно не ожидала.

— Не ори ты, дура! Я тут рядом с ней вся комплексами обрастаю, как пень мхом! А она издевается и корчит из себя не пойми что! А я страдаю!!! А она отбивает парней — и, главное, впустую! Собака ты, Ульяна, а не Неясыть, как есть собака на сене! Сама не гам и другому не дам!

— Машенька, милая! Ты что, тоже повелась, что ли⁈ Да я же и не думала…

— Вот-вот — не думала, засранка!!!

Маша вроде как даже всхлипнула и повернулась ко мне:

— Вот почему так, а⁈ Я с этой совой недоощипанной с детства знакома, росли вместе, учились вместе, гуляли вместе! Ты знаком от силы два месяца — но почему раскусил её ты, а не я⁈

В ответ я не придумал, что сказать, потому воспроизвёл реплику деда, прямо с тем диким акцентом, что он изображал у меня в голове (а этот деятель, кстати, искренне веселился во время всей сцены):

— Патаму шта ясамэц! Я раждён штоби дамыныравать! Смырысь, жэншчына, и пакарыс!

— ЗасранЕц ты, а не «самэц»! — Маша кинулась на меня с кулачками, но настолько явно не всерьёз, что это было очевидно даже портретам на стенах. Я так же напоказ возмутился:

— Что значит, «не самэц»⁈ Что я, по-твоему, самка, что ли⁈

Пока я отбивался от Мурки и словом и делом — успокоившаяся Ульяна стояла рядом и хихикала. И как-то так получилось, что Маша внезапно оказалась у меня в руках, прижатой к груди и смотрела на меня глаза в глаза с предельно близкого расстояния, такого, что ближе уже никак. А какие они у неё красивые…

Момент испортила Ульяна — ну, или спасла нас от лишних слухов.

— Я, конечно, рада, что вы определились, что у вас с самцами и самками — но, может, отложите свои брачные игры до более укромного места?

Маша встрепенулась, вздрогнула и повернула лицо к подруге:

— Я сейчас одной птице весь хвост выщипаю. — Потом повернулась ко мне: — Юр, отпусти, люди кругом.

— То есть, наличие людей — это единственная или главная причина?

Маша ничего не ответила, только ушки покраснели. Что ж, это тоже можно считать ответом. Я нехотя разжал объятия, а она так же неохотно сделала шаг назад.

«Да уж, никогда не знаешь — где найдёшь, где потеряешь».

Ломая неловкость момента, я хлопнул в ладоши и перевёл тему:

— Итак, второй номер. Нужна шарманка, или её макет, звук можно заменить на скрипку или виолончель и гармошку, к примеру. Также нужен либо барабан с педалью и тарелками, или хоть бубен с этими, с бренчалками, чтобы делать «бум-ца-ца».

— «Бренчалками», «Бум-ца-ца» — Юра, что за выражения?

— Это ваша специальность, вам лучше знать. Так вот, сейчас набросаю текст. Поёт или тот, кто стоит около шарманщика с бубном или третий в труппе. За спиной у них — толпа пиратов, которые вступают хором в припеве. В конце каждой строчки должно быть три «бум-ца-ца» и один «бум». За это время шарманщик произносит свой комментарий к строчке, их, кстати, можно не учить, а импровизировать на тему. Ещё пару минут, я закончу писать…

Кто-то из студентов заметил, чем занята наша группа, подтянулся поближе, за ним — все остальные, включая профессора.

— Итак, начнём, Маша, вот тебе текст, будешь петь, я покажу, как примерно я слышу эту песню у себя в голове. Кто-то будет делать «бум-ца-ца», я буду комментировать от лица шарманщика, поехали.

— Стой-стой! Дай хоть пару раз прочитать, нельзя же так — прямо с листа!

— Я лучше посижу — войду в образ и подберу аккорды.

Наконец, мы начали:

С рождения Бобби пай-мальчиком был!

(хороший был мальчик, наверное)

Имел Бобби хобби — он деньги любил!

(хорошее хобби, полезное)

Любил и копил!

(да, действительно, хороший мальчик)

После завершающего «Дребе-бе-бе-день!» я заорал:

— Бобби, отдавай наш сундук! — и имитировал выстрел вверх из своего револьвера: — Бабах!

— Да уж, коллектив коллег по хобби! — веселился профессор.

Потом ещё были «Песня о жадности» и «Шанс». Во второй песне дед немного нервничал по поводу выражения «бог подаст», но я его успокоил — мало ли, какой бог имеется в виду? Все четыре песни мы еле-еле успели прогнать по одному разу, вчерне, под мою гитару и отдельные попытки некоторых студентов подобрать мелодию на своих инструментах — и так я чуть не опоздал к закрытию входа на изнанку.

Профессор стал посматривать с подозрением — видимо, удивлялся, откуда столько нового? Пришлось невзначай упомянуть, что сочинял это ещё в гимназии, но не рискнул никому показать, стеснялся. А сейчас — поправил, переделал и решился предъявить публике. Вроде как прокатило, удивление в глазах не исчезло, но уменьшилось. Наверное, надо пока притормозить с новинками.

Освещение, тряска и висевшая в воздухе морось были тремя причинами, которые не дали мне почитать газеты в пути, причём хватило бы даже любой одной из них. Значит, это будет развлечение на вечер. Помимо тех развлечений, что подготовили преподаватели в виде домашних заданий.

[1] Здесь и далее в главе Рысюхин безжалостно перелицовывает песни из замечательного мультфильма «Остров сокровищ». В итоге они довольно сильно отличаются от оригинала.

Глава 26

Газеты бурлили. Видимо, осенняя тоска, помноженная на провинциальную скуку, сильно давила на людей, а тут что-то, похожее на событие. Вот журналисты и ухватились за, как назвал это дед, «инфоповод». Могилёвские в первом после концерта выпуске вообще вытащили статью о нём на первую страницу. Конечно, большая часть материалов была посвящена профессору Лебединскому, причём одна так и называлась: «Прощай, Валериан Лебединский — здравствуй, профессор Лебединский?» — именно так, с вопросительным знаком в конце. Задавались журналисты и другими вопросами, например, «Неороманс или неоромантика?» прочитав который дед запел какую-то странную песню про «прогулку романтика», которой ничто не станет помехой. Большинство статей были в диапазоне от хвалебного до восторженного, журналисты старшего поколения радовались «возвращению легенды», молодые удивлённо замечали, что «старики ещё что-то могут».

Были и ругательные статьи. Например, какой-то листок в один разворот, четыре странички размером чуть больше стандартного листа пищей бумаги каждая, называвшийся «Новое искусство» выдал статейку про «замшелое ископаемое», которое «вылезло на сцену со студенческими частушками». Там прямо со страниц капали желчь и концентрированная зависть. Другие газеты, правда, на следующий день разнесли и статью, и газету, и автора на клочки, а заодно заинтересовались личностью «таинственного нового автора» про которого «уважаемый профессор рассказал столько всего лестного». Самый дотошный раскопал, что я учусь в хозяйственной академии и работаю «химиком-аналитиком» в «одной из исследовательских лабораторий». Близко подошли, очень близко.

В целом моя фамилия упоминалась многократно реже, чем фамилия Лебединского, но в каждой, буквально — в каждой газете находил от трёх до десяти раз. Особенно понравилась статья, тоже озаглавленная с вопросом: «Новая надежда?», в которой журналист задавался вопросом, действительно ли Лебединскому удалось найти нового перспективного автора, или я так и останусь в истории создателем одной песни, каковых было и будет не одна сотня. И, если вдруг из меня выйдет толк — даст ли возможность профессор возможность работать со мной другим исполнителям, или подомнёт под себя? Эх, знал бы он, сколько работы в «мои» песни вкладывает Лебединский — такими вопросами не страдал бы. Ох, попадут газеты в общагу — что тут будет…

«Не можешь предотвратить — возглавь. Чтобы не потерять контроль над ситуацией».

«Красиво сказано, а по сути?»

«Отдай газеты Петровне, с возвратом. Она доведёт до персонала, да и бабушку, возможно, предупредит. Потом газеты бабуле и отошлёшь».

«Персонал — ладно, хотя Петровна на педагогов влияние вряд ли имеет. А студенты?»

«Да, это зверьки такие, трудноуправляемые. Тут уж остаётся уповать на то, что тебя не многие знают, а в группе такими газетами вроде как никто ен интересуется. Если что — придётся отбиваться по ситуации».

Вопреки опасениям, особого ажиотажа среди студентов не было. Кое-кто всё же читал газеты и смог сопоставить написанное там со мною. Пару раз подходили и спрашивали, нет ли у меня старшего родственника или однофамильца, а узнав, что я такой в мире один — отходили в сомнениях. Это было даже немного обидно. Шушукались, поглядывая на меня, иногда стали здороваться незнакомые мне люди, но на этом и всё. Никакие толпы поклонников (и поклонниц) за мной следом не ходили, экзальтированные девицы в комнату за автографом не прорывались. Всё же, пожалуй, и сам профессор Лебединский и наши песни ориентированы на аудиторию постарше.

А вот Надежда Петровна прониклась, окончательно убедила себя в том, что я «хороший мальчик». Возвращая газеты для пересылки их бабушке вместе с некоторыми, докупленными позже, она даже угостила меня моей же, присланной от бабули, голубичной настойкой — той, что с апельсином. А ничего так получилось, интересно! Смешно получается, но я, автор рецепта (ладно, ладно — дед автор, но мы же с ним «два в одном»), до сих пор ещё его не пробовал. А в комнате у меня появились новые занавески и новые ночные шторы, даже с кистями.

Жабицкий с Нутричиевским опять затихли, даже попытки выдать мне на практикум дефектные материалы прекратились, но я не снижал бдительности. Как-то меня это затишье напрягает.

В пятницу вечером получил второй за неделю вызов в лабораторию. Выяснилось, кстати, что установленный у Петровны в кабинете проводной телефон посредством какой-то хитрой схемы имеет выход на телефонную сеть лица мира — на него-то и позвонили из администрации ректора. Говорят, что просиди приехать завтра, с оплатой сверхурочных.

В лаборатории меня встретили несколько странно, с загадочными улыбками и похихикиванием. Ситуацию прояснил Пескарский:

— Ну, привет, неучтённое оборудование!

— В каком смысле⁈

— Да тут на днях история была. Из-за твоей аналитической записки Мурлыкину, где ты расписал про «реперные примеси», что их концентрация разная в двух образцах из-за разного разбавления, но соотносится между собой в одной пропорции и так далее — помнишь?

— Конечно, а что не так⁈

— Всё так, просто кое-кто не так интерпретировал, возбудился и прибежал сюда. С запросами и требованиями. Мол, откуда у нас тут оборудование, которого нет даже в вышестоящей организации, на какие средства закуплено и почему оно как следует не поставлено на учёт. Потребовали предъявить, отчитаться и сдать «для должной постановки на учёт». Даже грузовик пригнали с грузчиками, придурки. Пришлось объяснять, кто у нас является «оборудованием», а потом ещё доказывать это. Пол дня пришлось дурью маяться.

— Ну, простите. Я не нарочно.

— Да ладно! Во-первых, вы тут никак не виноваты, что у некоторых голова наискось работает. Во-вторых, я ещё и поразвлёкся за счёт столичных придурков. Ну, и безнаказанным вы точно не останетесь: сегодня заявок уже девять, при том, что ещё три, какие попроще, отдал Гене. Слухи разнеслись широко, вместе с воплями, народ возбудился и заинтересовался. Среди этой дюжины запросов не только Могилёвские. Боюсь, что на следующей неделе подвезут пробы с просьбами со всей губернии.

— Вот ведь! И когда учиться⁈

— Хе-хе. Это я ещё отбил несколько совершенно странных запросов, наподобие требования «определить химически» где именно был изготовлен подсвечник. Как они это вообще себе представляют⁈

«Ну, вообще-то — вполне реализуемо, в моём мире. Спектроскопия, для металла — лазерная, изотопный анализ, можно точно определить происхождение металла с точностью до месторождения. Плюс микроследы на поверхности…»

«Давай только дяде Серёже Михайловичу не будем всё это рассказывать, ладно? Хотя бы потому, что я не смогу ответить ему на законный вопрос — что такое „лазерная“, а что именно лазерное — я, пожалуй, с первой попытки не выговорю».

Работа заняла почти весь день, сегодня толпы помощников, способных организовать конвейер, не было, пришлось бегать самому. Мефодьевна вернулась в своё обычное состояние и стребовала с меня обычную «плату». Рассказал ей про жизненный тонус[1].

После работы наудачу сунулся к изнанке «художки» — и удача была на моей стороне: прямо у двери встретил уходившую домой Мурку. Пока я думал, как ловчей пригласить её на прогулку, Маша стала действовать так, словно мы заранее договорились встретиться здесь.

— Привет! — Она подхватила меня под руку, пристроившись слева и чмокнув в щёку. Я ответил тем же, а дед отметил:

«Палится, девочка! Явно или выросла в семье военных, или её бывший был при погонах».

«Почему ты так решил?»

«Потому что она слева встала, а не справа, как обычно. Чтобы правая рука кавалера была свободна для отдания воинского приветствия!»

«А ведь точно!»

Наши внутренние разговоры не заняли и секунды, Маша паузы не заметила.

— Ты ещё помнишь, что должен мне песню?

Дед противным гнусавым голосом завыл:

«Мурка, ты мой мурёночек! Мурка, ты мой котёночек!»

— Когда это я успел задолжать⁈ Речь шла о том, что буду должен, если проиграю спор. Я его выиграл, так что это ты мне должна заколку. Но я её тебе, так и быть, дарю!

Я посмотрел на Машу и осёкся.

— Ммм…Маша, что у тебя с лицом⁈

— Ничего! — буркнула та и отвернулась, покраснев немного.

«Она пыталась тебе глазки строить! Но не умеет, вообще, от слова „совсем“! Вот её и перекосило с непривычки!»

— Машуля, радость моя. Поверь — одной Ульяны этому городу вполне достаточно. У тебя природного обаяния более чем достаточно — по крайней мере, для меня!

Она вновь фыркнула — интересно, у неё есть свой язык, состоящий из шипений и фырканий, или это просто эмоции? Но попыток вырваться не предприняла. Гулять под руку с Муркой было невыразимо приятно. Мой локоть прижимался к её боку — тёплому и мягкому. Однако мне казалось, что Маше прогулка доставляет намного меньше удовольствия. Поэтому наклонился к её восхитительно розовому и ужасно аппетитному ушку:

— Машенька. У меня два вопроса: где мы можем посидеть вдвоём, и какие у тебя есть пожелания насчёт песни?

— Ты хочешь⁈

— Я хочу, — чуть не сказал «быть рядом с тобой» — провести с тобой этот вечер. И подарить тебе песню — не из-за спора, не из-за каких-то расчётов. Просто потому что ты… — Я не смог выговорить «мне нравишься», и неловко закончил: потому что ты — это ты.

И вот почему у меня такое чувство, как будто она услышала гораздо больше, чем я сказал?

«Дед, что мы можем подобрать ей ПРИЛИЧНОГО?»

«Вот, так всегда! Девчонку тискать будет один, а работать для этого должен другой!»

Маша отвела меня в тихое и уютное кафе, где можно было уединиться в небольших нишах, рассчитанных на два человека. Сидели и общались до закрытия заведения, о чём говорили даже не могу толком вспомнить, но о будущей песне даже не вспоминали. Зато целовались трижды, улучив подходящий момент.

Проводить меня до дома Маша не позволила, остановив на подходах:

— С папой тебя знакомить ещё рановато. Он у меня очень суровый и у него под контролем вся округа, так что дальше я сама, ладно?

В общем, минут через пять мы всё же оторвались друг от друга. Мурка ускользнула к себе в гнёздышко, я же ещё долго стоял и смотрел ей вслед, пока не замёрз. Встрепенувшись, пошёл искать себе ночлег: ехать сейчас в Буйничи было бы дорого и бессмысленно, а на выходных в плане ночёвок были послабления в расчёте на тех, кто уезжает (а то и уходит) домой.

«Точно — батя у неё военный, причём в немалых чинах. Ой, Юрка, смотри — генеральскую дочку просто так домой не увезёшь!»

«Была бы генеральская — её бы на учёбу и обратно возили с сопровождением».

«Ну, ладно — полковничья это совсем другое дело! Хе-хе…»

«Ты не хихикай, а про песню думай!»

«Да думаю, думаю. Есть одна, совсем кошачья, но и совсем чужая этому миру, не по упоминаемым обстоятельствам, а в целом. Есть ещё универсальная, но это не совсем соответствует заказу. Будут планами „бе“ и „ве“ соответственно. А ещё на одну она просто обидится».

Переночевав в Могилёве я не торопясь привёл себя в порядок прямо в гостинице, позавтракал, доехал на извозчике с закрытым возком и вполне довольный жизнью шёл по коридору к кабинету Надежды Петровны за ключами. А там мне на встречу вышел ещё более довольный Жабицкий. Так, мне это уже не нравится.

— Ну, что, Рысюхин — допрыгался? Твоим пойлом три человека отравились, сейчас в больнице! Так что шанс просто домой свалить ты прозевал — поедешь под конвоем в острог!

— И вам — здравствуйте! Кто чем отравился, и с какого перепугу вы решили, что я имею к этому какое-то отношение? — Я постучался и после разрешения вошёл в кабинет коменданта, рассудив, что в коридоре стоять мне не нравится, да и свидетель на пользу будет. Поскольку я ничего никому не продавал, а пили мы что-то моё последний раз ещё в первый день занятий, то сомнений в том, что речь идёт об очередной провокации не было.

— На сей раз не отвертишься! — Он извлёк из бумажного пакеты бутылку из-под нашей «Пшеничной». — Твой товар?

— Разрешите? — Я, не пытаясь взять бутылку в руки, наклонился и взглянул на неё сзади. — Конечно, нет: этикетка приклеена.

— А что, должна быть гвоздями приколочена? — Жабицкий, довольный своей сомнительной шуткой, засмеялся. — Ты не дурью страдай, а готовься признательные показания давать!

— Надежда Петровна, разрешите пожалуйста, продемонстрировать разницу — на примере настойки, что вам бабушка прислала?

— Да, конечно!

— Вот, это — подлинный продукт. Как видим — никакого клея. Этикетка — артефакт, примитивный свиток, держится за счёт магии. Если попытаться в бутылку что-то влить, всыпать или засунуть, за исключением родной пробки — она отваливается, а то и сгорает, если запаса силы в накопителе хватает. Это значит, что род больше не несёт ответственности за изменённое кем-то содержимое.

— Эту чушь ты прокурору рассказывать будешь! — но было заметно, что уверенности у него убавилось.

— Надежда Петровна, позвоните, пожалуйста, на лицо, по номеру — я продиктовал номер дежурного в лабораторном комплексе.

— Куда это ты звонить собрался? — Подобрался Жабицкий.

— Экспертно-криминалистическая лаборатория Могилёвского управления отдельного корпуса жандармов. Сам я в данном случае лицо заинтересованное, так что анализ содержимого бутылки придётся делать коллегам. Думаю, Гена — то есть, Осинкин Геннадий Семёнович — справится. Настоящая «Пшеничная» у них для сравнения есть.

Петровна начала набирать номер, но ротмистр подскочил и нажал рукой на рычаг.

— Никуда не надо звонить!

— Вы что же это, препятствуете следствию⁈ — Я подхватил брошенную жандармом на столе бутылку и открутил пробку — для запуска способности этого было достаточно. — Но вы правы — тут и так всё ясно.

— И что же?

Пригодился опыт последних месяцев, когда приходилось изучать многое из города и окрестностей.

— Самогонка, не самая лучшая, но и не откровенная дрянь, судя по характеру примесей — с левобережья. А в ней экстракт корня ипекакуаны, она же — рвотный корень. Используется в аптечном деле как, вы не поверите, рвотное средство, и ещё мошенниками, что продают легковерной публике жутко дорогой «волшебный сахар» или соль же «волшебную» воду. С учётом концентрации — завтра все «отравившиеся» будут в полном порядке и смогут приступить к занятиям.

— С чего ты всё это взял? Сказки здесь сочиняешь⁈

— Я — эксперт-криминалист той самой лаборатории, в которую просил позвонить. Вчера весь день убил на сравнительный и количественный анализ всякой дряни, включая несколько видов самогонки. Я скоро продукцию каждого, мать его, аппарата узнавать буду.

Тут мне в голову пришло, откуда взялась эта самая бутылка.

— А приятелю своему Нутричиевскому, у которого вы эту бутылку получили, передайте: использовать подарок для провокации против сына дарителя — низко и подло даже для крысы.

Похоже, с происхождением тары я угадал — ротмистр зашипел, как шланг под давлением (дед показал мне картинку со звуком), потемнел лицом, схватил бутылку и выскочил из кабинета.

— Знаешь, Юра — это уже выходит за границы! Для провокации травить моих студентов в моём общежитии — такого я прощать не намерена! Я сейчас же буду звонить ректору и поставлю его в известность о происходящем!

Злая, как кобра с оттоптанным хвостом Петровна посмотрела на всё ещё зажатую в руке бутылку настойки, решительно вытащила из шкафчика две рюмки, наполнила их и подтолкнула одну из них ко мне.

— Держи. Знаю, ты не злоупотребляешь, даже когда повод есть. Но мне надо успокоиться, а одна пить не привыкла. Нет, ну какой паразит, а⁈ — Петровна выцедила наливку, выдохнула: — Хороша, зарраза!

Комендант потянулась к трубке телефона и махнула рукой:

— Давай, допивай — и иди уже, ключ в шкафчике. Тебе того разговора, что сейчас тут будет слушать не надо, совсем.

[1] Приходит к врачу дама. Говорит:

— Доктор, помогите! У моего мужа упал жизненный конус!

— Поможем, не переживайте, проблема не такая и сложная. Только я, как врач, должен поправить: надо говорить «жизненный тонус».

— Спасибо за помощь, только я, как жена, лучше знаю, что у него упало!

Глава 27

Остаток октября и ноябрь прошли с одной стороны — суетно, с другой — рутинно.

Пескарский решил, что выходы в субботу кого-то, кроме дежурного криминалиста, ему никуда не упали, в первую очередь — оформление связанных с этим делом бумаг. Поэтому организовал мои визиты на вторник и пятницу, оговорив, что если будет что-то действительно совсем-совсем срочное, то выдернет дополнительно. Количество запросов сперва росло лавинообразно, потом, после того, как Пескарский выяснил детали происхождения того самого подсвечника чисто оперативными методами и натыкал в это носом начальников служб и отделов на ближайшем совещании — дурацкие запросы пропали. Да и остальные как-то пошли на спад — не то следователи разгребли завалы давно висевших над ними загадок, не то сами навострились раскрывать дела без избыточных данных. Если в пике доходило до двадцати экспертиз за выезд, из которых две — на сравнительный анализ и ещё три — сложных, то к концу ноября моя нагрузка упала до восьми заявок на вызов.

Случились и две срочные экспертизы, что называется — по горячим следам, по счастью обе попали на то время, когда я и так был на месте. Ну, и Гена подтянулся, заматерел, и всё больше экспертиз стали отдавать ему. Заработок с этих всех дел стал такой, что на эти деньги вполне можно было не только жить в городе, но и семью содержать — вполне неплохое жалование, если по меркам простолюдинов, так и вовсе отличное. Но как-то оно слабо, на мой взгляд, окупало возникающие сложности с учёбой.

Работать приходилось с утра до вечера, так что на репетиции к студентам МХАТ я не успевал — зато частенько успевал перехватить на выходе с изнанки Машеньку. Мы гуляли по городу, сидели в полюбившейся кафешке. Она рассказывала о ходе репетиций, о наладившихся отношениях с подругой. Я передавал своё видение исполнения «моих» песен, пересказывал смешные и забавные байки как из собственного опыта, так и переделанные дедовские, а также истории с работы. Собственно, нам было абсолютно всё равно, о чём разговаривать — главное, быть рядом. Один раз речь зашла о приметах и предрассудках. Вспоминали общее, сравнивали те, которые бытовали в моих родных краях и в Могилёве. Потом перешли на иностранные

— Ой, мы тут Дальний Восток изучали, на культурологии. Корейцы такие смешные! Представь себе — они кошек боятся! Нам рассказывали, что один их принц в иностранном посольстве сознание потерял, когда к нему на колени котёнок запрыгнул[1]!

— Ну, там, насколько я знаю, есть особая причина. Они с японцами воюют уже несколько веков — ну, как «воюют»? Огребают от японцев периодически, поэтому люто их ненавидят и делают у себя всё наоборот. Японцы кошек любят — значит, корейцы должны ненавидеть.

— Ну, возможно, но это не объясняет же примет! Они считают, что кошки на хвостах носят злых духов, поэтому отрубают хвосты кошкам[2]. А про чёрных вообще ужасы рассказывают — дескать, чёрная на своём хвосте может принести до семи бед, а кто убьёт чёрную кошку — с того боги снимут любое проклятие, но кошка при этом тебя не должна увидеть. Жуть какая, да?

«Есть! Есть песня для Мурки твоей! Но сейчас не говори, для конспирации!»

«Хорошая хоть песня?»

«Замечательная! Давно о ней думал, но она намертво привязана к суеверию, которое восходит у нас к христианству, а его у вас нет и не было никогда. Про корейцев забыл совсем!»

Жабицкий, наверное, получил по ушам от ректора и опять затаился, явно задумывая очередную гадость. По слухам, он стал более открыто и часто общаться «с кем-то из кладовщиков». Явно какую-то общую каверзу готовят. С другой стороны — на мне у них свет клином не сошёлся, возможно решили отстать от меня, переключившись на что-то другое. Но бдительность терять всё равно нельзя.

С профессором общался по телефону, как и с роднёй. Один раз решился задать личный вопрос, про лёгкое и целителя.

— Эх, Юра, если бы всё было так просто. Зараза была какая-то особо едкая, буквально разрушала ткань лёгких. Организм начал бороться, как умеет — то есть, заращивать раны. А заращивает он их чем? Правильно, рубцовой тканью, как шрамы на коже. Вот и получилось, что вместо лёгочной ткани, которая перекачивает кислород в лёгкие, стала образовываться ткань шрамов, которая нифига не делает. Ещё и лекарь попался неопытный, просто дал в меня заряд силы жизни — организм её подхватил, и пустил на заживление, то есть — на рубцевание.[3] Сейчас магии жизни просто не за что зацепиться — нет повреждений в теле, с точки зрения организма. Это надо делать операцию — вырезать все шрамы и тут же наращивать нормальные лёгкие под прямым контролем мага жизни и в присутствии мага-целителя, который не даст сдохнуть в процессе. А для этого нужен маг жизни минимум седьмого уровня, они такие все наперечёт и их услуги на годы вперёд расписаны, причём по таким пациентам, где речь идёт о спасении жизни, а не об устранении неудобств.

В конце ноября я, наконец, смог попасть на репетицию студенческого ансамбля, где и представил «личную» песню для Маши. Уже весь ансамбль знал, что мы «гуляем вместе», но никакого негатива в стиле «пришлый отбил нашу девушку» не было. Не то меня считали своим, не то ещё какие-то причины были. В общем, попросил Мурку напомнить собравшимся, а кто не проходи этот курс — рассказать о корейских суевериях. Потом сказал:

— Вот этот Машин рассказ и спровоцировал написание песни. Просто подумал — как, наверное, обидно быть чёрным котом в Корее. Через какое-то время понял, что если отбросить «в Корее» — то получится строчка из песни, ну и так далее. Срифмовать «если в дом войдёт» и «не повезёт» не получилось — во всяком случае так, чтобы было что-то, хоть отдалённо похожее на приемлемый вариант. Пришлось менять на «дорогу перейдёт», и так далее. Песня, по моей задумке, по манере исполнения должна быть лёгкой, джазовой — так что Маша кроме вокала сможет ещё и парочку соло на саксофоне выдать.

Жил да был чёрный кот за углом

И кота ненавидел весь дом[4]…

На словах «Даже с кошкой своей за версту приходилось встречаться коту» Ульяна покосилась на нас с Машей и захихикала в кулачок. Явно знает что-то про нас и про Машиного папу. Но без разрешения от подруги всё равно не расскажет.

Когда песня отзвучала, студенты не стали высказывать своё мнение раньше профессора, а тот, задумавшись, побарабанил пальцами по колену и, наконец, вынес вердикт.

— Надо бы услышать с нормальным инструментальным сопровождением, а не под одну лишь гитару. Но и так вижу — добротная эстрадная вещь, и, да — очень джазовая. И хоть я по-прежнему считаю, что для сольной карьеры вам всем ещё рановато, но… Но, во-первых, это песня, написанная под конкретного исполнителя, а во-вторых, хорошо ложится на весь «кошачий цикл», а это означает, что в-третьих, речь идёт не о сольной карьере, а о выступлениях студенческого ансамбля…

Студенты, услышав в этом «да» и для Маши, и для себя на выступления, в том числе и вне стен академии, воодушевлённо заорали что-то неразборчивое, но очень, очень радостное. Профессор пытался остановить этот гвалт, но в итоге поднял руки ладонями вперёд в знак капитуляции перед стихией. Когда же я пообещал через пару недель принести ещё одну «кошачью» песню, на сей раз — ориентированную на коллективное исполнение, радость стала ещё больше, а зависть к Маше если и была, то исчезла. Я же имел в виду ещё раз перепроверить на «артефакты» и выдать студентам на растерзание песню «Вперёд, коты[5]» из ещё одного мультика, про арабского мальчика и волшебные туфли.

В последнюю неделю ноября я получил на фирме звукозаписи свои десять копий новой пластинки. На первой стороне были два «обновлённых» романса — «Цветы магнолии» и «Звёздная ночь». В обоих автором музыки числился Лебединский, авторы текста — какие-то совершенно незнакомые мне люди. Вторая сторона оказалась «моя» — уже проверенный продажами «Клёнодуб» и «Надежда», про которую слышала уже точно вся губерния и большая часть Великого княжества, а вот её саму — от силы пара сотен человек. Ажиотажный спрос гарантирован, даже независимо от качества песни.

Начал делить: одна — Надежде Петровне, одна — Мефодьевне, третья — в лабораторию, это то, что уже обещал. Пять штук — бабушке и две остаются у меня. Сразу взял автографы у профессора: на этикетке — просто роспись, на конверте попросил для Петровны и для бабули черкнуть по пару слов. Узнав, что одна из пластинок «для той замечательной монументальной девушки» — написал персональное пожелание и ей. Добавил от себя, закрепил печатью и понёс на ту почту, где уже обучал персонал, как правильно крепить пластинки.

К середине декабря мы с Муркой открыли ещё один способ проведения досуга — театр! Я купил билеты в ложу, точнее говоря — выкупил небольшую, на четверых, ложу полностью. Мы уселись на диванчик в глубине ложи и… И я вообще не знаю, о чём был спектакль — у меня было занятие гораздо интереснее, моя Мурочка. Сказал это себе — и понял, да, моя! И только моя!

«Ага, скажи это её папе-почти-не-генералу!»

«И скажу! Что он мне сделает? Я не его подчинённый!»

«Ну-ну! Посмотрю я на этот процесс».

«Конечно посмотришь — куда ж ты денешься!»

«Ой, аж в глазах потемнело! Довольно чёрный юмор, знаешь ли».

«Это не юмор. И, да — знаю. С кем поведёшься…»

Пока же у меня появилась в городе любимая гостиница, в которой я ночевал почти каждую субботу.

Примерно тогда же, во второй половине месяца, меня настигла популярность. Некоторые покупатели пластинки решили лично написать авторам о своих впечатлениях и пожеланиях. Поскольку адреса моего у них, к счастью, не было — писали на адрес фирмы. Там эти послания копили, копили — а потом разом привезли ко мне мешок. Шок, восторг, ужас, отчаяние — вот последовательность эмоций, которые накрыли меня в тот вечер. Я понял, что даже просто вскрыть и прочитать всё это не успею до того, как привезут ещё один мешок. И что делать, а? Что делать⁈ Я паниковал добрые полчаса, пока до меня, наконец, не дошло, что я не первый, и даже не сотый, кто сталкивается с подобным. А это значит, что нужно просто спросить у более опытных коллег!

«Ну, наконец-то! Не прошло и полгода!»

«И тебе, дед, спасибо за помощь!»

«Если постоянно водить за ручку — сам ходить никогда не научишься».

Лебединский, которому я позвонил при первой возможности, рассмеялся:

— Вот поросята! На фирме есть услуга — можно нанять секретаря, который, под клятву о неразглашении личной информации, будет разбирать такого рода почту, пересылая вам только те письма, которые представляют интерес или на которые необходимо ответить, и ответить лично — например, от коронованных особ, хе-хе.

— А почему поросята?

— Потому что ждали, пока накопится побольше, чтобы напугать как следует. Многие молодые авторы недооценивают эту услугу и отказываются, потом кусают себе локти. Вот эти и решили, что чем два месяца уговаривать — лучше один раз напугать!

— И им это удалось. Сколько, говорите, такая услуга стоит?

— В зависимости от количества писем — может понадобиться и несколько человек.

— Так, прямо сейчас звоню им — и прошу оформить такую услугу, документы нужные подпишу при первом же приезде в город!

Ещё одно последствие было неожиданным и для меня, и для профессора, и для фирмы. Почему-то военнослужащие с Дальнего Востока, а также пограничники со всей империи решили, что эта песня про них и для них. Эти проявили большие навыки в добывании информации и стали писать на адрес академии. И благодарили, и просили что-нибудь поменять, и рассказывали о своих переделках. Мы с профессором с удивлением узнали, что солдаты и офицеры сделали песню «Надежда» маршевой, причём в трёх разных аранжировках! Кроме того, пришла официального вида бумага с просьбой разрешить, сделать эту песню полковой — эта просьба вогнала в ступор и Лебединского тоже, он вообще не представлял, что это за бумага и как на неё реагировать. А казаки, расквартированные в Желтороссии, прислали диск, на который записали песню «в казачьем варианте», с лихим посвистом и «фирменными» кличами.

Да уж, как говаривал один поэт из мира деда: «Нам не дано предугадать, чем слово наше отзовётся», как раз наш случай.

Вот что прикажете отвечать на совершенно искренние вопросы о том, что именно подвигло меня написать «такую душевную песню о нас, воинах-дальневосточниках»? Честно признаваться, что вообще о них не думал, или измышлять что-то правдоподобное⁈

С официальным документом я решил и поступать официально. Узнав адрес штаба Могилёвского гарнизона отправился туда. Часовой на входе вызвал дежурного офицера, тот, изучив предоставленный ему документ на какое-то время задумался, потом бросив:

— Следуйте за мной!

Привёл в кабинет какого-то полковника, имя которого на двери я прочитать не успел. Тот прочитал письмо, хмыкнул. Спросил:

— А вы согласны?

— Не вижу причин отказать, раз уж людям так хочется.

— Тогда подождите несколько минут, мы оформим ваше согласие, а всё остальное сделаем сами.

Я, оберегая душевное здоровье, не стал вникать что именно входит в понятие «всё остальное», провёл четверть часа в беседах с дедом, подписал согласие и сбежал. Любимая тема часа у деда была «А вдруг это и есть папа твоей ненаглядной?»

В том числе и для того, чтобы закрыть эту самую тему я после очередного посещения театра спросил напрямую:

— Машенька, а давай ты меня с родителями познакомишь?

Она посмотрела на меня как-то по-новому, что ли. Словно раздумывая.

— Ты серьёзно?

— Очень.

— Я не против, но… Понимаешь, папа у меня…

— То, что он погоны носит, и немалые, я уже понял, и меня это не пугает.

— Откуда⁈

— Ты, когда под руку идём, постоянно слева пристраиваешься. Чтобы у меня правая рука для отдания чести свободной была.

— Вот кошак хитрый и наблюдательный. А, ладно, была не была. Когда?

— Давай в первый день новогодних выходных. Познакомимся — и поеду бабушке сдаваться, уже зная, что твои об этом думают.

Может, мне показалось, но на этот раз прощальный поцелуй был намного жарче, чем обычно.

И вот, последний условно-учебный день этого года. Условно — потому как заканчивается зачётная неделя, народ бегает, сдаёт «хвосты» и получает допуски. Мы сидим всей группой в столовой — отмечаем успешное окончание этого этапа испытаний. Не хватает только двоих — а вон, собственно и они бегут. Остановившись у стола Лёха Старчак, простолюдин с внезапно открывшимся довольно сильным даром, семья которого оказалась достаточно обеспеченной, чтобы оплатить учёбу в академии, выпалил:

— Вы тут сидите, а там Жабицого арестовали, жандарма нашего!

Что⁈

[1] Известный исторический анекдот.

[2] Далее всё очень близко к тому, что есть в нашем мире.

[3] Профессор сбивчиво и на примитивном уровне описывает процесс, который врачи называют пневмонит, а журналисты — «апитичная пневмония». Есть несколько семейств вирусов, которые действуют сходным образом, в том числе — ковидла поганая. У автора у самого до 40 % одного лёгкого состоят из рубцовой ткани.

[4] «Чёрныйкот» — песня композитора Юрия Саульского на стихи поэта Михаила Танича. Написана в сентябре 1964 года.

[5] Песня Давида Кривицкого на стихи Александра Тимофеевского из мультфильма «Мук-скороход»

Content

Рысюхин, что ты пил⁈

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27