Дмитрий Тараторин

Эра бедствий: чума и войны XIV века – Европа и Русь

Бывают эпохи, которые бросают цивилизации вызов. Человек сталкивается с угрозой смерти не как с чем-то отдаленным и не слишком осознанным, но лицом к лицу. Неотвратимо. В XIV веке так и случилось – чума, которую современники назвали «Черной смертью», Столетняя война, вторжение в Европу турок-османов, армия «потрясателя вселенной» Тимура идет на Москву – казалось, что мир рушится на глазах.

Именно тогда на стенах храмов появляются зловещие «Пляски смерти», поэты пишут о ее «Триумфе». Но на Западе Екатерина Сиенская, а на Руси Сергий Радонежский видят свет, который «во тьме светит, и тьма его не объяла». Однако, чтобы обрести его, пришлось пройти через катастрофы, изменившие восприятие людьми самих себя, своей участи…

А началось все с проклятья.

Глава I. Проклятье

Казнь магистра

13 марта 1314 года четверо высших иерархов ордена тамплиеров, включая великого магистра Жака де Моле, предстали перед консилиумом, состоявшим из докторов теологии и знатоков церковного права. Рыцари услышали приговор: «Поскольку эти четверо, все без исключения, публично и открыто признали преступления, в коих они обвинялись, и подтверждают сии показания… они приговариваются к пожизненному тюремному заключению».

Гуго де Перо и Жоффруа де Гонвиль, сломленные и обессиленные, молча склонили головы. Но Жак де Моле, который к тому времени провел в заключении уже семь лет, перенеся за это время самые лютые пытки, отказался признать вердикт. Поддержал его и командор Нормандии Жоффруа де Шарне. Они во всеуслышание, обращаясь к присутствующим парижанам, заявили, что отказываются от своих показаний и клянутся, что ни они сами, ни орден не виновны в чудовищных обвинениях, которые им предъявлены.

Пирс Пол Рид пишет: «Такой поворот событий поставил исполнительных кардиналов в тупик – их заранее продуманный сценарий окончился конфузом. Двух отказчиков королевский маршал быстро увел в камеру. Но слухи о произошедшем разлетелись по всей Франции. И как только они достигли Филиппа IV, тот собрал королевский совет, который и решил предать этих нераскаявшихся еретиков очистительному огню. И в тот же день «в час вечерни» Жака де Моле и Жоффруа де Шарне перевезли на небольшой островок Камышовый посреди Сены, где их должны были предать сожжению.

Как позднее написали очевидцы, Жак де Моле обратился с последним словом к папе Клименту и королю Филиппу – он призвал их, прежде чем завершится этот год, явиться на суд Божий. Перед тем как его привязали к столбу, Великий магистр попросил у охранников разрешения сложить ладони и помолиться. Еще он повторил, что орден Храма невиновен и что он просит Бога отомстить за его смерть и смерть братьев. Как отмечали летописцы, «смерть они приняли с легкой душой», а у всех присутствовавших «их отречение от ложных показаний и презрение к смерти вызвало восхищенное удивление». Двух стариков привязали к столбу и подожгли. Позднее, под покровом темноты, братья из соседнего монастыря августинцев вместе с другими набожными людьми пришли на пепелище и бережно собрали обугленные останки мертвых тамплиеров, словно это были святые мощи».

«Легкая душа» в пламени… Да, это наверняка произвело на зрителей сильное впечатление.

Очевидно, что Орден Храма был уничтожен в результате заговора, автором которого был король Франции Филипп Красивый, стремившийся к максимальной консолидации власти и финансов в руках монарха. Его политика сводилась к поступательному ущемлению прав духовенства, дворянства, горожан. Опирался он на внесословную группу «государевых людей», именовавшихся легистами (законниками).

Тамплиеры, мало того что были серьезной военной силой (подчинялись напрямую Папе Римскому), так еще и обладали серьезными финансовыми ресурсами. При этом, в период своего расцвета они недвусмысленно позиционировали себя как силу, не приемлющую абсолютистские поползновения европейских монархов. Характерен диалог между королем Англии Генрихом III и Великим магистром ордена.

«Вы, тамплиеры… – заявил король, – имеете столько свобод и хартий, что ваши безграничные возможности наполняют вас гордыней и наглостью. То, что вам было так неосмотрительно дано, должно быть предусмотрительно взято обратно, и то, что вам было по неосторожности пожаловано, должно быть продуманным образом отобрано». Но магистр холодно парировал: «Что говоришь ты, о, король! Неуместные слова твои больно слышать. Пока ты будешь справедлив, ты будешь царствовать; но, если ты нарушишь справедливость, ты перестанешь быть королем!».

Обвинения, выдвинутые против рыцарей Храма, и сегодня многими воспринимаются как вполне достойные доверия. И более того, многие поколения оккультистов, опираясь на них, возводят свою родословную к сподвижникам Жака де Моле. Однако все «признания» были получены под пытками. И там, где они не применялись, или палачи не слишком усердствовали (то есть практически везде кроме Франции и Папской области), обвинения были отвергнуты.

Еще в ходе процесса самими тамплиерами был выдвинут простой и логически неопровержимый довод. Они задавали судьям вопрос: «Как могли тысячи знатных дворян на протяжении многих десятилетий вступать в орден, дабы служить Христу, и, столкнувшись еще при посвящении со всеми приписываемыми братьям гнусностями, смириться с ними и оставить их в тайне?»

Да, судя по всему, ими практиковались некие специфические обряды, превратно истолкованные. Например, пресловутое «отречение» от Христа могло быть символическим напоминанием о падении апостола Петра. Могло быть неким испытанием, имевшим в виду постоянную угрозу попасть в руки к мусульманам и быть под угрозой смерти принуждаемым к переходу в ислам. Разное могло быть. Не могло быть только того, что приписывали им подручные короля Филиппа.

Ведь свою преданность Кресту тамплиеры не раз доказывали кровью. Так, после роковой для Иерусалимского королевства битвы при Хыттине, пленным тамплиерам был предложен выбор: принять ислам или умереть. Никто из 230 рыцарей не изменил Христу. И все они были обезглавлены.

А всего за шестнадцать лет до ареста Жака де Моле тамплиеры явили беспримерное мужество и самоотверженность при обороне последнего бастиона крестоносцев в Святой земле. В этом бою пали сотни рыцарей и тогдашний великий магистр Гильом де Боже.

Рид так описывает падение Акры: «На следующей неделе дала трещину вторая башня, а 16 мая мамлюки предприняли мощный штурм ворот Святого Антония, которые защищали храмовники и госпитальеры. Устроившись ненадолго передохнуть в одной из башен под названием Проклятая, Гильом де Боже вдруг увидел, что туда вот-вот ворвутся сарацины. Не успев облачиться в доспехи, он организовал быструю контратаку, во время которой был опасно ранен. Братья-тамплиеры перенесли его в главную резиденцию ордена, что на юго-восточной окраине города, и той же ночью он скончался.

Маршал госпитальеров Мэтью де Клермон, до конца остававшийся рядом с умирающим Гильомом де Боже, вернулся на поле боя и вскоре тоже погиб. Великий магистр госпитальеров Жан де Вильер также был ранен, но, к счастью, не смертельно. Братья-рыцари переправили его на галеру в порту. На причале царили паника и переполох, словно все жители разом собрались покинуть проклятый Богом город. Король Генрих с братом Амальриком, погрузившись на парусник, отправились на Кипр. Немецкий принц Оттон и Жан де Граилли реквизировали для себя другой корабль. Над водной поверхностью гавани виднелось много голов беженцев – они устремились в сторону уплывающих из порта галер. Патриарх Николай по доброте душевной набрал в свою ветхую лодчонку столько страждущих, что та перевернулась, и пастырь утонул.

Роже де Фло, капитан одной из галер, принадлежащих тамплиерам, фактически превратился в профессионального пирата, вымогая крупные суммы у богатых матрон из Акры за место на своей посудине. Наконец, отрезав гавань от города, мамлюки принялись вершить расправу, убивая и мужчин, и детей, и женщин. Те, кто пытался укрыться в своих домах, попали в плен, а затем были проданы в рабство. Пленников оказалось так много, что, например, цена девочки на дамасском рынке упала до одной драхмы, а многие женщины и дети навсегда исчезли в гаремах мамлюкских эмиров.

К исходу ночи 18 мая почти вся Акра уже была в руках мусульман, за исключением замка тамплиеров на побережье, за массивными стенами которого оборону держали уцелевшие рыцари во главе с маршалом Пьером де Севри и группа горожан. Часть возвратившихся с Кипра галер доставила оборонявшимся продовольствие и воду, поэтому они могли выдержать длительную осаду. Поняв это, аль-Ашраф вынужден был пойти на переговоры. По соглашению, тамплиеры и все бойцы из их команды могли покинуть замок и беспрепятственно перейти на суда, захватив казну и имущество. Однако эмир, которому с сотней мамлюков поручили проконтролировать выполнение соглашения, тут же изъял у горожан их имущество и дал приказ обыскать женщин и детей. Разгневанные тамплиеры набросились на мамлюков и уничтожили их, затем в клочья разорвали султанский штандарт, который те укрепили на башне замка.

Той же ночью под покровом темноты командор храмовников Тибо Годен по приказу маршала Пьера де Севри погрузил на корабль всю казну ордена Храма и вместе с группой беженцев-христиан отплыл в Сидон, удерживаемый тамплиерами. На следующий день султан аль-Ашраф потребовал продолжить переговоры об условиях капитуляции тамплиеров. Получив гарантии безопасности, маршал Пьер де Севри с небольшой группой рыцарей отправился на переговоры. Но как только они вошли в султанский шатер, их схватили и обезглавили. Оставшиеся в замке тамплиеры заперли ворота, ожидая сарацинской атаки. В конце мая мусульманам удалось подорвать часть стены вблизи крепостных ворот, и мамлюки ворвались в образовавшийся пролом. Последние защитники крепости погибли в жестокой схватке, и Акра окончательно пала».

В наше время тамплиерам приписывают и вовсе экстравагантные грехи. Сейчас разного рода половыми девициями никого не удивишь, поэтому их обвиняют в геополитических извращениях. Например, есть версия европейского происхождения Чингисхана и его окружения. И что поход был задуман «коварными храмовниками». И хотя у монголов, действительно, были контакты с европейцами, но их союзником, похоже, был как раз враг тамплиеров император Фридрих II Гогенштауфен.

А «аргументированное» обвинение в адрес храмовников несложно опровергнуть, обратившись к подлинным событиям. Ведь именно тамплиеры сорвали крестоносно-монгольский альянс. Когда тумены хана Хулагу, незадолго перед этим покорившего Иран, готовились к вторжению в Сирию, некоторые бароны Заморья, да и политики Европы уповали на то, что их удастся использовать в борьбе с мусульманами. Надежды питал тот факт, что среди монголов имелся некий процент христиан-несториан.

Но храмовники совершили рейд на территории, подконтрольные монголам. А затем абсолютно в спартанском стиле перебили их послов, явившихся предъявить за это претензии. Вожди ордена провозгласили: «если придут монгольские черти, то они найдут слуг Христа готовыми к бою».

В итоге монголы потерпели поражение от мусульман, которые позже окончательно вытеснили из Палестины и крестоносцев. Казалось бы, где логика? Почему тамплиеры не стали действовать по принципу «враг моего врага – мой друг». В данном случае, похоже, «желтая угроза» казалась им ничуть не меньшей, чем «зеленая».

А кроме того, иной раз анализируя «необдуманные» действия тамплиеров, кажется, что и не стремились они к материальной победе. Главной их целью было умереть за Иисуса. И все свои свершения они посвящали Ему. Девизом ордена была фраза из католического гимна: Non Nobis, Domine, Non Nobis, Sed Nomini Tuo Da Gloriam – Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему слава!

Рыцарство Христа

Многие вожди Первого крестового похода, отправляясь в Святую землю, тоже не рассчитывали вернуться. Готфрид Бульонский продал все свое имущество, включая родовой замок. И он после Великой Победы был избран королем Иерусалимским. Однако, приняв бразды правления, он не принял титул, ибо вечным Царем Священного города считал Христа. Им были утверждены «Иерусалимские Ассизы» – нормативные акты, гарантировавшие подданных от абсолютистских притязаний со стороны его преемников.

Согласно этому документу всем был гарантирован справедливый суд. Вот что писали о законах Святой Земли современники: «Герцог Готфрид учредил две светлые палаты: одну – Верхнюю палату, где сам был председателем и судьею; а другую – Палату граждан, в которой он вместо себя поставил одного из баронов, чтобы он был председателем и судьею, и называли его виконтом. Судьями же Верхней палаты он назначил своих баронов-рыцарей, которые клялись ему в верности на основании данной ими присяги; а Палату граждан составил из жителей города, самых честных и умных, какие только нашлись. …Ассизы же и обычаи обеих Палат походили одни на другие не во всем, ибо знатные бароны и те, которые обязаны королю верностью, и король им, также их вассалы и рыцари не должны быть судимы, как граждане; а граждане, равно как и чернь и простой народ, не могут быть судимы, как рыцари».

Интересный факт – одним из первых франкских аристократов, отправившихся в Святую землю в 1096 году по призыву папы Урбана II (который, в свою очередь, откликнулся на мольбу о помощи византийского императора Алексея Комнина), был граф Гуго де Вермандуа, сын Анны Ярославны. Да, той самой дочери князя Киевского Ярослава Мудрого, которая вышла замуж за короля Франции Генриха I. Соответственно, Гуго был родным братом Филиппа, нового государя самой могучей тогда европейской державы. И представлял в походе ее королевский дом. Он погибнет в 1102 году во время крестоносной экспедиции, имевшей целью освободить из сельджукского плена Боэмунда Тарентского.

Орден тамплиеров основал тезка графа – Гуго де Пейн. Он оказался в Святой земле в свите графа Шампанского. Но когда его сюзерен отправился назад в Европу, де Пейн остался. И через какое-то время обратился к новому Иерусалимскому королю Балдуину II с предложением создать рыцарское братство, задачей которого была бы защита паломников. Она была крайне актуальна, поскольку вооруженных сил королевства для этого было явно недостаточно.

Рид пишет: «Предложение Гуго было одобрено и королем, и патриархом; в день Рождества Христова в 1119 году Гуго де Пейн и восемь других рыцарей – в том числе Готфрид де Сен-Омер, Аршамбуа де Сен-Аньян, Пайен де Мондидье, Жоффруа Бизо и еще один крестоносец по имени Россаль, или Роланд, – дали обет бедности, целомудрия и торжественно поклялись патриарху в церкви Гроба Господня. Они назвались „бедным братским воинством Иисуса Христа” и поначалу не носили какой-то особой одежды, а продолжали одеваться сообразно своей особой профессии. Дабы обеспечить их необходимыми для существования средствами, патриарх и король выделили им средства из своей казны. Балдуин II уступил им замок в Иерусалиме, возле места, где, по преданию, находился храм Соломона, на южном склоне Храмовой горы. Поэтому их вскоре стали называть бедным рыцарством Христовым и храма Соломонова, рыцарями храма Соломона, рыцарями Храма или просто храмовниками».

К тому времени уже десять лет существовал орден госпитальеров, чьей задачей была забота о больных и раненых пилигримах. Отсюда, собственно, и его название. Тамплиеры изначально позиционировали себя как чисто воинское объединение. Рыцари, но при этом монахи… Появление такого братства было явлением неоднозначным.

Ален Демурже пишет: «Клирики Западной Европы, размышляя над организацией христианского общества, соответствующей божественной воле, делили его на сословия, или функции. В каролингскую эпоху выделяли три категории: монахов, клириков и мирян. Однако с конца IX в. Эймон Осерский (или Эрик) истолковал трехфункциональность иначе, разделив общество на тех, кто молится (монахов и клириков), тех, кто сражается (и кто повелевает, кто управляет), и тех, кто трудится. Немногим позже чем через век эту формулу воспроизвели почти в одинаковых выражениях и в одно время (около 1020–1027) Герард, епископ Камбрейский, и Адальберон, епископ Ланский, который писал:

„Таким образом, дом Бога тройствен, выглядя при этом единым: одни здесь молятся (orant), другие сражаются (pugnant), а третьи трудятся (laborant); все трое объединены и не разделены; поэтому дело каждых двух зиждется на службе третьего, и каждый в свою очередь приносит облегчение всем”.

Человеческое общество иерархично и солидарно. Оно едино в трех сословиях. Самый непосредственный смысл этой схемы состоит в том, что каждый через посредство сословия, к которому принадлежит, занимает свое место в божественном плане; но смысл и в том, что каждый должен оставаться на своем месте.

Значит, эта схема уже существовала более века, когда в январе 1129 г. собор в Труа признал легитимность ордена Храма. А ведь тот объединил в себе две первые функции, молитвы и сражения, вопреки трехфункциональной схеме, строго разделявшей их».

Особую роль и особое положение тамплиеров предопределило то, что их благословил и создал для них устав мистик и проповедник, харизматичный лидер славившегося своим аскетизмом цистерцианского ордена, Бернард Клервоский. Несомненно, он не совершал некоего революционного шага. Он лишь обеспечил теоретическую базу для тех настроений, которые буквально витали в воздухе.

Лев Карсавин писал:

«Не будучи ещё аскетическим и не сливаясь ещё с монашеским, рыцарский идеал был уже идеалом христианским. Рыцари – те, кто верно служат Господу Богу всем своим честным сердцем – были, по мысли идеологов, защитниками слабых и безоружных, вдов и сирот, защитниками христианства против неверных и еретиков. Стать рыцарем значило „поклясться ни шагу не отступать перед неверными” – лучше умереть, нежели заслужить имя труса. Иуда Маккавей однажды во главе сотни встретился с двухтысячным врагом и не убоялся, надеясь на Бога, – „fiance que Dex li aidera” упование на то, что Бог поможет. Миссия защиты паломников в Святую Землю, помощи тем из них, которые, больные или бедные, в ней нуждались, защиты Гроба Господня от неверных вытекала, таким образом, из идеала христианского рыцарства. Благодаря господству аскетического миросозерцания она сочеталась с принесением монашеских обетов, и так возникли рыцарские ордена».

Но при этом естественно возникал законный вопрос: как монах, человек, решивший во всем следовать за Христом, может убивать людей? И Бернард Клервоский дал на него ответ:

«Нет такого закона, который бы запрещал христианину поднимать меч. Евангелие предписывает воинам сдержанность и справедливость, но оно не говорит им: „Бросьте оружие и откажитесь от воинского дела!” Евангелие запрещает несправедливую войну, особенно между христианами. Было бы запрещено убивать и язычников, если бы каким-нибудь другим образом можно было помешать их вторжениям и отнять у них возможность притеснять верных. Но ныне лучше их избивать, чтобы меч не висел над головою справедливых, и чтобы зло не прельщало несправедливых. Нет для избравших себе воинскую жизнь задачи благороднее, чем рассеять этих жаждущих войны язычников, отбросить этих служителей скверны, мечтающих отнять у христиан сокрытые в Иерусалиме сокровища, осквернить святые места и захватить в наследие святилище Бога. О, да извлекут дети веры оба меча против врагов!».

Два меча – символы духовной и светской власти. Святой Бернард считал, что сам Христос подал тамплиерам пример, «вооружившийся не мечом, а бичом, чтобы изгнать из храма торговцев».

Карсавин, излагая идеи, лежавшие в основе ордена Храма, пишет: «Появилось новое рыцарство – воинство Божье (militia Dei). Ему не нужны женственные наряды мирского рыцарства. Три качества необходимы настоящему воину: острое зрение, чтобы не напали на него врасплох, быстрота и готовность к бою. И тамплиеры не носят длинных волос, чтобы свободно глядеть и вперёд, и назад. “Они покрыты пылью, темны их панцирь и шлем. Ни серебро, ни золото не украшают их скромного вооружения. Не игре в кости и не праздным забавам посвящены досуги храмовников“. Новое рыцарство “заперло двери своих домов для мимов, магов и скоморохов; оно презирает игры, страшится охоты”. „Редкие часы досуга посвящаются починке одежды и оружия”. Молитвы наполняют день, и „взрывы смеха” сменились святым пением псалмов.

Такие воины – истинные воители Христовы – могут сражаться за дело Господне. Пусть убивают они врагов или гибнут сами. Им нечего бояться. Славно претерпеть смерть за Христа и не преступно убивать других за Него. Христов рыцарь убивает безгрешно и умирает со спокойною совестью. Умирая, он трудится для себя, убивая – для Христа. Недаром носит он меч. Служитель Бога, он – каратель злых и спаситель добрых. Убивая злого, он – не человекоубийца, а „злоубийца” (malicida). Он мститель, служащий Христу, и защитник христианского рода. „Великое счастье умереть в Боге, счастливее тот, кто умирает за Бога!”».

Но только ли сугубо военная задача стояла перед этими, облачившимися в белые плащи с красным крестом, рыцарями? Именно с периодом расцвета ордена связан и расцвет той эпохи, которую именуют Высоким Средневековьем. Ее символом стали готические соборы.

Луи Шарпентье отмечает:

«В двенадцатом-тринадцатом веках открыты, заложены следующие храмы: В Нуайоне, 1140; в Санлисе и Лаоне, 1153; в Париже, 1163; в Пуатье, 1166; в Сансе и Лизье, 1170; в Суассоне, 1175; в Бурже, 1190; в Шартре, 1194; в Руане, 1200; в Реймсе, 1211; в Оксерре, 1215; в Мансе, 1217; в Кутансе, 1218; в Амьене, 1220; в Тулузе, 1229; в Страсбурге, 1240… и так далее. Я перечислил только самые важные.

Сколько мэтров строительства, резчиков, гранильщиков, каменщиков!

А деньги?

Понятно, все они верующие люди, но монахов среди них мало, на доходы аббатства рассчитывать не приходилось, это в большинстве миряне со своими семьями и заботами…

А ведь оплачивать надобно не только их, но и рабочих на карьерах, грузчиков, сучильщиков каната, водоносов, угольщиков, смотрителей и других, а затем скульпторов, мэтров по стеклу и прочее.

Деньги?

От народа, разумеется. Платит всегда народ так или иначе. Однако народ беден, и много с него возьмешь только за многие годы.

Король, сеньоры, епископы, каноники наперечет известны, ибо они всегда свои дары надписывают, причем одаривают скудновато: алтарь, витраж, статуя…

Общины? Но кроме Парижа страна заселена небольшими городами да деревнями – какой с них прок?

Только одна организация достаточно богата, чтобы все финансировать. Тампль.

Свершили ли они такое и была ли подобная миссия?

Еще раз все сходится к святому Бернарду, который провозгласил Тампль и дал миссию.

Миссию?

Целых три миссии.

Отыскать „Скрижали Закона”.

Создать западную цивилизацию.

Воздвигнуть Храм.

Тамплиеры ни разу не уклонились.

Их командорства славились гостеприимством, протекцией бедных и гонимых, милосердием. Доблесть шевалье никогда под вопрос не ставилась. Они „бранились как тамплиеры” – простительный грех.

И что против этого величия подлость затеянного процесса!».

Процесс века

Якобы найденные тамплиерами «Скрижали Завета» оставим на совести французского исследователя, но вот прочие приведенные им факты, действительно, трудно объяснить, не привлекая «тамплиерскую версию». Но чем же они помешали королю Филиппу Красивому? Или рыцари, и правда, были виновны в предъявленных обвинениях. А они действительно были тяжкими. Тамплиеров, согласно дарованным им некогда папой привилегиям, могли судить только братья по ордену, либо сам римский понтифик. И в роковой для ордена час на его престоле оказался человек, подконтрольный французскому королю.

Рид пишет: «Какова же причина столь очевидной приверженности Климента V интересам Франции? Два итальянских летописца, Аньоло дель Тура и Джованни Виллани, писали, что кардинал Никколо да Прато присутствовал на знаменательной встрече с Бертраном де Го, когда тот еще был архиепископом Бордоским, и Филиппом Красивым. На этом приеме король выдвинул четыре условия поддержки кандидатуры кардинала на папский трон: примирение с Колонна и всеми участниками скандала в Ананьи; официальное осуждение Бонифаций VIII; пополнение Папской курии за счет кардиналов-французов; и еще один секретный пункт – как он выразился, “крайне важный и загадочный”, – который он собирался сообщить Бертрану де Го позднее. По словам хронистов, Бертран будто бы смиренно ответил королю: “Вы приказываете, я подчиняюсь”».

Не был ли «крайне важный и загадочный пункт» делом тамплиеров? Ну а что касается упомянутого Ридом «скандала в Ананьи», то это инцидент поистине беспрецедентный. На предыдущего папу Бонифация, откровенно недружественного французскому королю, было совершено нападение, в котором участвовали его злейшие враги из римской семьи Колонна и представители Филиппа во главе с его канцлером Гильомом де Ногаре. Как сейчас сказали бы, операция была проведена «с особым цинизмом» – престарелому понтифику дали пощечину. Вскоре от перенесенного потрясения он скончался. И руки у Филиппа оказались развязаны.

Атака на Тампль началась с распространения разных нехороших слухов. Так была расставлена ловушка для великого магистра. Уверенный в своей правоте и своих правах Жак де Моле в 1307 году приезжает с Кипра (где закрепились рыцари, изгнанные из Палестины) в Париж, чтобы снять все эти нелепые, с его точки зрения, подозрения. С просьбой разобраться в этом вопросе магистр обращается к папе.

Рид сообщает: «Удовлетворенный тем, что его просьба о расследовании уважена, Жак де Моле отправился из Пуатье в Париж, где 12 октября 1307 года со всем двором присутствовал на похоронах Екатерины де Куртене, жены брата короля Карла Валуа. Но уже на следующий день, в пятницу 13 октября 1307 года, он был арестован прямо в Тампле, резиденции ордена в пригороде Парижа. Руководили арестом министр Гильом Ногаре и королевский казначей Рено Руа.

Три недели спустя Филипп Красивый разослал тайные инструкции своим бальи и сенешалям по всей Франции задерживать храмовников за “странные и неслыханные преступления, которые жутко не только вообразить, но о которых страшно даже слышать… о столь мерзких и отвратительно позорных делах, которые выходят за пределы человеческих понятий, по сути являясь абсолютно бесчеловечными”. Его распоряжения были выполнены необычайно оперативно: всего за один день в королевстве арестовали около пятнадцати тысяч рыцарей, сержантов, капелланов, а также слуг и хозяйственных работников. …Точно так же, как ранее в истории с ломбардцами и евреями, все имущество ордена Храма изъяли в пользу короля».

Часто атаку на орден объясняют алчностью Филиппа, зарившегося на богатства ордена. Действительно, до рыцарей король ограбил евреев и ломбардских банкиров, и действительно, тамплиеры были богаты. Точнее, богат был Тампль, который направлял свои ресурсы как на подготовку нового крестового похода (возглавить его обещал Филипп), так и на строительные проекты и помощь неимущим. Каждый же отдельный рыцарь ничем не владел, но распоряжался порой весьма серьезными суммами.

Шарпантье рассказывает:

«Развитием коммерции тамплиеры занимались много: строили дороги, склады, гостиницы, что, безусловно, содействовало торговой циркуляции.

Однако рост коммерческих связей невозможен без своевременной доставки денег, и это момент исключительный.

В ту эпоху не фабриковали бумажных купюр – легко представить трудности перевоза увесистого монетарного металла на гужевом транспорте: прибавим капризы погоды и постоянную угрозу ограбления.

Дабы избежать подобной головной боли, тамплиеры ввели систему вексельного учета, которая практиковалась в Ломбардии и Венеции. Система простая: некто оставляет определенную сумму (в металле, не забудем), скажем, в командорстве Парижа. Взамен бухгалтер выдает вексель на другое командорство – в Тулузе, допустим, и некто по предъявлении документа получает там эквивалент своего депозита в любой “валюте”.

Устраняются, таким образом, тяготы транспорта и прочие дорожные проблемы крупного негоцианта: при себе у него только бесполезный для воров вексель».

То есть орден, действительно был уникальной организацией – духовной, военной, финансово-хозяйственной. Его даже не назовешь «государством в государстве». Он был «государством» поверх любых границ. И именно этот его статус был абсолютно неприемлем для Филиппа. Пока рыцари сражались в Святой земле, их еще можно было терпеть. Но теперь, когда позиции на востоке были утрачены, и их возвращение очень мало волновало французского короля, его весьма и весьма стала беспокоить мощь ордена.

Ведь он никоим образом не контролировал военно-финансовую силу, которую какой-нибудь новый, недружественный папа мог направить против него. Да, устав ордена запрещал рыцарям поднимать меч против христиан. Ну а если понтифик отлучит короля от церкви? Если обвинит в ереси? Филипп был человеком стратегического мышления и решил сыграть на опережение, обвинив в ереси самих храмовников.

Какие же обвинения им были предъявлены? Рид сообщает:

«По словам королевских прокуроров, орден Храма состоял на службе у самого дьявола. Каждого новобранца будто бы принуждали во время инициации (процедуры вступления) заявлять вслух, что Иисус Христос является лжепророком, которого распяли не во искупление людских грехов, а в наказание за собственные преступления. Вступающему в орден полагалось отречься от Христа и плюнуть или помочиться на распятие, а затем поцеловать рыцаря, который принимал клятву у новобранца, в рот, пупок, ягодицы, копчик, а “иногда и в пенис”. После этого сообщали, что ему не просто “дозволяется вступать с братьями в половые отношения”, а предлагается всячески “стремиться к подобным братским связям по взаимному согласию”, но что это “для них не считается грехом”.

Дабы подчеркнуть свое неприятие Христа, священникам-тамплиерам якобы полагалось во время мессы пропускать все слова, связанные с его прославлением. Обвинители утверждали, что у тамплиеров существовала некая тайная церемония службы демону по имени Бафомет – в виде кошки, черепа или скульптурного изображения головы с тремя лицами. На поясе рыцари носили веревки или ремни, “освященные” прикосновением к подобной голове. Утверждалось также, что это делалось “большинством и повсеместно”, а тех, кто отказывался, либо убивали, либо бросали в темницу.

Наряду с этими главными беззакониями существовали и другие странности, которые также вызывали подозрение общественности. Заседание тамплиерского капитула всегда проводилось тайно, ночью и под усиленной охраной. Великий магистр – вместе с другими старшими офицерами – исповедовал и отпускал грехи братьям-храмовникам, хотя и не имел на это церковных полномочий. Всем тамплиерам вменялись в вину жадность и своекорыстие; они „не считали грехом… присвоить имущество других – как законными, так и незаконными методами” – и постоянно стремились “приумножить богатства ордена любым способом…” И еще их обвиняли в предательстве, в тайных переговорах с мусульманами, которые, дескать, привели к потере Святой земли.

Неудивительно, что когда папа Климент V и король Яков II Арагонский впервые услышали эти обвинения, то не поверили ни единому слову».

Однако, неожиданно для всех, арестованные рыцари стали массово давать признательные показания. Под впечатлением от оных и под давлением Филиппа папа разослал всем европейским монархам тайную директиву арестовать тамплиеров, находящихся на подвластных им территориях. Одновременно в Париж была направлена следственная комиссия кардиналов, призванная разобраться в скандальном деле.

Когда перед «князьями церкви» предстал Жак де Моле, он отрекся от признательных показаний и, задрав подол рубахи, продемонстрировал следы чудовищных пыток. Кардиналы «горестно вскрикнули и потеряли дар речи». И начались многолетние мытарства. Для того чтобы обличить тамплиеров, Филипп привлекал университетских теологов и созывал заседания Генеральных штатов (французского парламента), вел активную пропаганду среди населения, обеспечивая, таким образом давление на папу со стороны «общественного мнения», запутывал и запугивал обвиняемых.

И, тем не менее, большинство из них продолжало отвергать обвинения. Более того, некоторые вызвались выступать в качестве адвокатов ордена. Один из них, Пьер Булонский, заявил судьям, что к братьям применялись «самые изощренные пытки, от которых одни просто умерли, а другие стали калеками, что побудило многих солгать, оклеветать себя и весь орден». Он сделал заявление, достойное современного правозащитника о том, что пытка, как метод дознания, в принципе неприемлема, поскольку под ее воздействием становится невозможным «свободное мышление – неотъемлемое свойство любого добродетельного человека». Позднее Пьер просто исчезнет. Сгинет в казематах французского короля. А пятьдесят четыре его собрата, столь же упорных и непоколебимых, будут публично сожжены у стен монастыря Святого Антония в пригороде Парижа.

Это случилось за два года до официального роспуска ордена, провозглашенного папской буллой «Vox in excelso» от 22 марта 1312 года. А еще через два года взошел на костер сам Жак де Моле.

В деле тамплиеров по-прежнему немало странного. Например, подавляющее большинство категорически отвергало обвинения в содомии, а вот отречение от Христа многие признавали. Но при этом отказывались каяться в ереси. Как подобное можно совместить? Но и вышеупомянутую версию об отречении, как символическом повторении деяния апостола Петра, тоже не озвучивали. Это уже предположения современных исследователей. Кто или что такое «Бафомет», и как выглядела его голова? Показания на сей счет настолько разноречивы, что вынести некое определенное суждение совершенно невозможно.

При этом его «трехликость» довольно странно считать чем-то еретическим и даже просто аномальным. В те времена изображение Бога-Троицы еще не было жестко канонизировано. И очень часто этот сложнейший для осмысления (даже, пожалуй, немыслимый) догмат пытались визуально представить в виде трехголового человека, или головы с тремя лицами…

При этом мифы о том, что тамплиеры были магами-алхимиками, тоже, мягко говоря, вызывают сомнения. Хотя бы потому, что сам верховный магистр, старый суровый воин был неграмотен. Какая уж тут алхимия?

Крушение ордена, особенно учитывая ту миссию, которой он был облечен Бернардом Клервоским, учитывая вообще образ рыцаря-монаха как своего рода идеала, имело необратимые последствия для психологии людей Средневековья. Исследователь тайных обществ Чарльз Уильям Гекерторн точно выразил характер потрясения: «С Тамплиерами погиб целый мир; рыцарство, крестовые походы кончились с ними. Даже папство получило ужасный удар. Символизм был глубоко потрясён. Возник жадный и бесплодный торговый дух. Мистицизм, озарявший таким ярким светом прошлые поколения, нашёл холодность, недоверие в душах людей».

Но кем бы ни был Жак де Моле, простым воякой или глубоким мистиком, его проклятие имело скорый и смертоносный эффект. И папа (которого магистр вполне оправданно считал предателем), и король скончались в том же году. Более того, многим читателям, наверное, известны романы Мориса Дрюона, повествующие о безрадостной участи сыновей Филиппа. То, что они, в свою очередь, не оставили сыновей, и стало причиной для Столетней войны, погрузившей французское королевство в ужас нескончаемого хаоса.

Между тем, пропагандистская кампания Филиппа не дала результатов. Современник событий флорентийский историк Джованни Виллани писал: «Очень многие утверждали, что тамплиеров погубили несправедливо, чтобы завладеть их имуществом, которое впоследствии папа изъял своей властью и передал ордену госпитальеров, но пришлось его выкупать у французского короля и у других государей. На это, считая выплату процентов, ушло столько денег, что орден госпитальеров остался ещё беднее, чем был прежде, владея только своим. Возможно, тут следует видеть перст Божий. Как мы увидим ниже, французский король и его сыновья подверглись великому позору и несчастьям, как за это прегрешение, так и за пленение папы Бонифация…»

Того же мнения придерживался и один всемирно известный земляк Виллани, автор «Божественной комедии». В годы судилища над тамплиерами он как раз работал над «Адом»…

Глава II. «Ад»

Партийный принцип

Апостол Петр в «Божественной комедии» говорит:

«Не мы хотели, чтобы христиан

Преемник наш пристрастною рукою

Делил на правый и на левый стан;

Ни чтоб ключи, полученные мною,

Могли гербом на ратном стяге стать,

Который на крещеных поднят к бою;

Ни чтобы образ мой скреплял печать

Для льготных грамот, покупных и лживых,

Меня краснеть неволя и пылать!

В одежде пастырей-волков грызливых

На всех лугах мы видим средь ягнят.

О божий суд, восстань на нечестивых!

Гасконцы с каорсинцами хотят

Пить нашу кровь; о доброе начало,

В какой конечный впало ты разврат!»

«Пить нашу кровь» – то есть разорять церковь – что за гасконцы и каорсинцы на это посягают? Кто погрузил в разврат «доброе начало», то есть папскую власть. Под «гасконцем» Данте подразумевает того самого папу Климента, предавшего тамплиеров, а под каорсинцем, его преемника Иоанна XXII, который также находился под контролем французской короны, пребывая вместо Рима в Авиньоне.

А дальше слово берет Беатриче:

«Воссядет дух державного средь вас

Арриго, что, Италию спасая,

Придет на помощь в слишком ранний час.

Так одуряет вас корысть слепая,

Что вы – как новорожденный в беде,

Который чахнет, мамку прочь толкая.

В те дни увидят в божием суде

Того, кто явный путь и сокровенный

С ним поведет по-разному везде.

Но не потерпит Бог, чтоб сан священный

Носил он долго; так что канет он

Туда, где Симон волхв казнится, пленный».

Последние слова снова о Клименте. Они определяют место его вечной казни – Ад, одна из круглых скважин третьего рва Злых Щелей. А в первых строках речь идет о некоем «Арриго», которого Климент тоже предаст. Кто это?

Это император Генрих VII, который, как верил Данте, призван был не только спасти Италию от раздиравших ее конфликтов, но и вернуть лично ему родину – Флоренцию. Он был изгнан из города под угрозой смерти, как раз в результате жестокой партийной борьбы, сторонами которой были гвельфы и гибеллины. А потом, когда последние потерпели во Флоренции поражение, противостояние возникло между белыми и черными гвельфами. Белые, к которым принадлежал Данте, проиграли.

Название «гибеллины» пошло от латинизированного названия одного из замков имперской фамилии Штауфенов (к которой принадлежали Фридрихи I и II Барбароссы) – Гаубелинг (нем. Waiblingen, Вайблинген). Эта партия выступала за усиление власти императора Священной Римской империи. А гвельфы взяли себе имя от Вельфов – герцогского рода, враждовавшего со Штауфенами. Эта партия поддерживала папу римского в его борьбе со светским владыкой.

Начало этому противостоянию положил спор об инвеституре. Начался он еще в конце XI века. Суть конфликта была в том, что папы наложили запрет на поставление императором епископов и аббатов. Речь шла фактически о статусе противоборствующих сторон. Обладает ли император только светской властью, и ему необходима санкция папы? Или он облечен властью непосредственно от Бога, а значит, может сам посягать и на духовную сферу?

В свою очередь, папы, исходя из теории двух мечей, утверждали, что, как «викарии Христа», мало того, что не могут допустить вторжения «кесарей» в сферу священного, но более того, сами обладают светской властью. В основе теории двух мечей лежало аллегорическое истолкование слов Христа из Евангелия от Луки: «Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч… Они сказали: Господи! вот, здесь два меча. Он сказал им: довольно» (Лк. 22:36–38).

В Италии, которая и стала главной ареной борьбы, одни города приняли сторону папы, другие – императора. В каких-то (как во Флоренции) вспыхнули гражданские войны. Никколо Макиавелли, которого почитают как «первого политолога» и чье имя стало нарицательным, в своем трактате об истории родного города подробно описал эту жестокое противостояние и показал, что идейные разногласия имели также и общественно-политические причины, которые очень быстро усугубились соперничеством родов и кланов.

Дадим ему слово – это лучший способ увидеть «межпартийную» борьбу средневекового итальянского города с максимально близкого расстояния, вжиться в нее и понять, как выглядит реальная политика:

«Нельзя и представить себе, какой силы и мощи достигла Флоренция в самое короткое время. Она не только стала во главе всей Тосканы, но считалась одним из первых городов-государств Италии, и кто знает, какого еще величия она могла достичь, если бы не возникали в ней так часто новые и новые раздоры. В течение десяти лет существовала Флоренция при таком порядке, и за это время принудила вступить с ней в союз Пистойю, Ареццо и Пизу. Возвращаясь из-под Сиены, флорентийцы взяли Вольтерру и разрушили, кроме того, несколько укрепленных городков, переселив их жителей во Флоренцию. Все эти дела совершены были по совету гвельфов, более могущественных, чем гибеллины, которых народ ненавидел за их заносчивое поведение в то время, когда они правили во Флоренции под эгидой Фридриха II: партию церкви флорентийцы вообще больше любили, чем партию императора, ибо с помощью папства надеялись сохранить свободу, под властью же императора опасались ее утратить.

Однако гибеллины не могли спокойно смириться с тем, что власть ускользнула из их рук, и ждали только подходящего случая вновь захватить бразды правления. Им показалось, что этот случай представился, когда Манфред, сын Фридриха, захватил неаполитанский престол и нанес тем чувствительный удар могуществу папства. Они вступили с ним в тайный сговор с целью вновь овладеть властью, однако им не удалось действовать настолько секретно, чтобы все их происки не стали известны старейшинам. Совет призвал к ответу семейство Уберти, но те вместо того, чтобы повиноваться, взялись за оружие и заперлись в своих домах, словно в крепостях. Возмущенный народ вооружился и с помощью гвельфов заставил гибеллинов всем скопом покинуть Флоренцию и искать убежища в Сиене. Оттуда они стали умолять о помощи Манфреда, короля Неаполитанского, и благодаря ловкости мессера Фаринаты дельи Уберти войска этого короля нанесли флорентийцам такое жестокое поражение на берегах реки Арбии, что оставшиеся в живых после побоища искали убежища не во Флоренции, которую считали для себя потерянной, а в Лукке».

Черные и белые

Но на этом, разумеется, борьба не кончилась. В городе периодически вспыхивали беспорядки, а гвельфы ждали шанса вернуть над ним контроль. И если гибеллины продолжали опираться на поддержку владык из рода Штауфенов, то гвельфы обрели ее у французов. Макиавелли продолжает:

«Пока во Флоренции таким образом текла жизнь, распространился слух, что Конрадин, племянник Манфреда, движется с войском в Италию, чтобы отвоевать Неаполитанское королевство. Гибеллины вновь преисполнились надежды вернуться к власти, а гвельфы, поразмыслив о том, как им обезопасить себя от врагов, обратились к Карлу с просьбой оказать им помощь при проходе Конрадина через Тоскану. Когда появились войска Карла, гвельфы настолько подняли голову, что гибеллины пришли в ужас и еще за два дня до вступления анжуйцев в город бежали из него, не будучи даже изгнанными.

После бегства гибеллинов флорентийцы установили новый порядок управления. Избраны были двенадцать начальников, власть им давалась на два месяца и назывались они уже не анцианами, а добрыми мужами, затем совет доверенных из восьмидесяти граждан под названием Креденца и, наконец, сто восемьдесят пополанов, по тридцати человек от сестьеры, которые вместе с Креденцой и Двенадцатью добрыми мужами составляли Общий совет. Учрежден был также еще один совет в составе ста двадцати горожан, пополанов и нобилей, который принимал окончательные решения по всем делам, рассматриваемым другими советами, и ведал назначением всех должностных лиц в республике. После того как был установлен этот порядок управления, партию гвельфов еще усилили, что дало бы им возможность лучше защищаться от гибеллинов.

Имущество последних разделили на три части: первую взяли в казну коммуны, вторую отдали магистратуре гвельфской партии, членов которой именовали капитанами, третью роздали всем прочим гвельфам в вознаграждение за понесенный ими ущерб. Папа со своей стороны, дабы Тоскана оставалась гвельфской, назначил короля Карла имперским викарием Тосканы. Благодаря своему новому образу правления Флоренция блистательно поддерживала свою славу, ибо во внутренних делах государства царила законность, а вовне успешно действовали ее вооруженные силы».

Но благоденствие длилось недолго. Родной город Данте всегда готов был взорваться очередной вспышкой братоубийства:

«Гвельфский нобилитет обнаглел и совершенно не боялся должностных лиц республики. Каждодневно совершались убийства или другие насилия, тех же, кто все это творил, невозможно было покарать, так как они являлись любимчиками того или иного нобиля. Вожаки пополанов рассудили, что для обуздания этой наглости неплохо будет вернуть изгнанных, легат этим воспользовался для того, чтобы умиротворить город, и гибеллины были возвращены. Число правителей, коих было сперва двенадцать, увеличили до четырнадцати – по семь человек от каждой партии: они должны были править в течение одного года и назначаться папой.

Флоренция управлялась таким образом два года, затем на папский престол вступил Мартин IV, по национальности француз, каковой вернул королю Карлу всю власть, отнятую у него Николаем. В Тоскане тотчас же возобновилась борьба партий: флорентийцы взялись за оружие против имперского правителя, а для того чтобы не допустить к власти гибеллинов и обуздать знать, установили опять новые порядки. Шел 1282 год, когда цехи, имея своих глав и вооруженные отряды, приобрели немалое значение в городе. Значением этим они воспользовались для того, чтобы изменить образ правления. Вместо четырнадцати правителей должно было быть всего три: они назывались приорами и правили два месяца избираясь – безразлично – из пополанов или из нобилей, только бы занимались торговлей или ремеслами.

После первых двух месяцев число правителей увеличилось до шести, так чтобы от каждой сестьеры их было по одному, и так продолжалось до 1342 года, когда город был разделен на картьеры, а число приоров увеличилось до восьми, хотя за этот период времени обстоятельства порой вынуждали увеличивать его до двенадцати. Эта магистратура, как показало время, привела к полному поражению нобилей, ибо сперва обстоятельства давали возможность народу исключать их из Совета, а затем и совсем устранить. Нобили с самого начала примирились с этим, ибо были разъединены; они так усердно старались вырвать друг у друга власть, что совсем утратили ее. Совету этих должностных лиц отвели особый дворец, где он постоянно собирался, между тем как раньше все заседания и совещания должностных лиц происходили в церквах. Кроме того, им установили почетную охрану и дали еще другой услужающий персонал, дабы оказать должный почет. И хотя поначалу они назывались только приорами, теперь для придания их должности нового блеска они стали именоваться синьорами.

На некоторое время Флоренция обрела внутреннее умиротворение и воспользовалась им для войны против изгнавшего своих гвельфов Ареццо, одержав победу при Кампальдино. Так как город становился многолюднее и богаче, пришлось расширить кольцо городских стен до нынешнего их предела. Первая городская стена замыкала лишь пространство от Старого моста до Сан Лоренцо.

Внешние военные столкновения и внутренний мир, можно сказать, свели на нет во Флоренции обе партии гибеллинов и гвельфов. Оставалась незамиренной лишь одна вражда, естественным образом существующая в каждом государстве, вражда между знатью и народом, ибо народ хочет жить по законам, а знать стремится им повелевать, и поэтому согласие между ними невозможно. Пока гибеллины всем внушали страх, эта враждебность не прорывалась наружу, но едва они были побеждены, как она сразу же себя показала. Не проходило дня, чтобы кто-нибудь из пополанов не потерпел обиды, воздать же за нее законы и должностные лица были бессильны, ибо любой нобиль с помощью родичей и друзей имел возможность противостоять приорам и капитанам.

Тогда наиболее сильные члены цехов, стремясь покончить с подобным злоупотреблением, постановили, что каждая вновь избранная Синьория должна назначать особого гонфалоньера правосудия, человека из пополанов, которому была бы придана тысяча вооруженных людей из числа приписанных к двадцати отрядам цехов и который с их помощью и под своим знаменем вершил бы правосудие всякий раз, когда был бы призван к этому приорами или капитаном. Первым избран был в гонфалоньеры Убальдо Руффоли: он развернул свое знамя и разрушил дом Галлетти за то, что один из членов этого семейства убил во Франции флорентийского пополана.

Цехам нетрудно было установить такой порядок ввиду того, что нобили постоянно находились в тяжкой вражде друг с другом и уразумели, какие меры приняты против них лишь тогда, когда увидели всю суровость их применения. Сперва они сильно испугались, но вскоре вернулись к прежней наглости, ибо среди членов Синьории всегда имели кого-либо из своих и без труда могли помешать гонфалоньеру выполнять его дело. К тому же обвинитель обязан был представить свидетелей нанесенной ему обиды, а никого, кто согласился бы свидетельствовать против нобилей, не находилось. Так что в весьма скором времени Флоренция вернулась к тем же самым безобразиям, и пополаны по-прежнему терпели обиды от грандов, ибо правосудие действовало медленно, а приговоры его не приводились в исполнение.

Пополаны не находили выхода из этого положения, пока Джано делла Белла, человек из знатнейшего рода, но воодушевленный любовью к свободе родного города, не внушил главам цехов мужественной решимости создать в городе новый порядок. По его совету они постановили, что гонфалоньер должен заседать вместе с приорами и иметь под своим началом четыре тысячи человек. Кроме того, нобилей лишили права быть членами Синьории, сделали родичей преступника его соответчиками и установили, что для приговора по делу достаточно общеизвестности совершенного преступления. Законы эти, именовавшиеся Установлениями справедливости, дали народу великое преимущество, но вызвали жестокую ненависть к Джано делла Белла: знатные не могли простить ему уничтожения их власти, а богатые пополаны были исполнены зависти, ибо им казалось, что влияние его чрезмерно. Все это проявилось, едва только к тому представился случай».

Вот такая была увлекательная политическая жизнь во Флоренции. Кто-то сочтет ее беспрерывным и бессмысленным кровавым хаосом, воплощенным «адом». Но только так и можно было искать баланс интересов. Теперь уже между знатью (нобилями) и пополанами (торгово-ремесленными слоями). Только так и завоевываются права, которыми последующие поколения пользуются.

Итак, Макиавелли переходит к рассказу о конфликте, который привел к изгнанию Данте:

«Обе стороны замирились, однако остались при своих взаимных подозрениях и продолжали укреплять башни и собирать оружие. Пополанство ввело новые правила, уменьшив число членов Синьории, откуда были убраны сторонники нобилей. Во главе ее остались главы пополанов из семей Манчини, Магалотти, Альтовити, Перуцци и Черретани. … Никогда город наш не был в лучшем и более счастливом состоянии, чем в те времена, ибо никогда не достигал он такой многолюдности, богатства и славы. Граждан, способных носить оружие, в городе было не менее тридцати тысяч человек, а в подвластных ему областях – не менее семидесяти тысяч.

Вся Тоскана подчинялась Флоренции – все там были ее подданными или ее союзниками. Хотя между нобилями и пополанами неизменно существовали подозрительность и враждебность, они не приводили к дурным последствиям, и все жили в мире и согласии. И если бы мир этот не был нарушен новыми внутренними смутами, то его не поколебали бы нападения извне, ибо Флоренция достигла того, что ей уже не приходилось опасаться ни императора, ни изгнанных из города граждан, и у нее хватало сил противостоять всем другим итальянским государствам. Но удар, которого она могла не бояться от внешних врагов, нанесли ей враги внутренние.

Во Флоренции было два могущественнейших семейства – Черки и Донати, отличавшихся благородством происхождения, богатством и многочисленностью зависящего от них люда. Во Флоренции и в контадо они соседствовали, что приводило к некоторым столкновениям между ними, однако не настолько существенным, чтобы дело дошло до применения оружия; и, может быть, взаимная враждебность эта и не возымела бы никаких печальных последствий, если бы ее не усилили новые обстоятельства.

Среди наиболее видных семейств Пистойи выделялись Канчельери. Случилось, что Лоре, сын мессера Гульельмо, и Джери, сын мессера Бертакки, оба члены этого семейства, повздорили за игрой, и Лоре нанес Джери легкую рану. Это происшествие огорчило мессера Гульельмо, который, надеясь дружелюбием поправить дело, лишь ухудшил его, когда велел сыну пойти к отцу раненого и просить у него прощения. Лоре повиновался отцу, однако этот гуманный поступок нисколько не смягчил жестокого сердца мессера Бертакки, который велел своим слугам схватить Лоре и для еще большего поношения на кормушке для скота отрубить ему руку. При этом он сказал: „Возвращайся к своему отцу и скажи ему, что раны лечатся железом, а не словами!”.

Эта жестокость так возмутила мессера Гульельмо, что он велел всем своим взяться за оружие для отомщения за нее, а мессер Бертакки, в свою очередь, вооружился для самозащиты. Вот и начался раздор не только в этом семействе, но и во всей Пистойе. Так как предком всех Канчельери был мессер Канчельере, имевший двух жен, одна из коих звалась Бьянка, та из партий, на которые разделился этот род, что происходила от Бьянки, стала называться „белой”, а другая, уже просто в противоположность ей, приняла прозвание „черных”. Между обеими сторонами стали происходить вооруженные схватки, было немало побитых насмерть людей и разрушенных домов. Замириться они никак не могли, хотя и изнемогали в этой борьбе, и, наконец, захотелось им либо прекратить раздор, либо усилить его, втянув в это дело и других. Поэтому они явились во Флоренцию, где черным, связанным с домом Донати, оказал поддержку мессер Корсо, глава этого рода. Тогда белые, дабы иметь сильного союзника против Донати, обратились к мессеру Бери деи Черки, ни в чем не уступавшему мессеру Корсо».

В итоге город снова раскололся на две непримиримые группы, пролилась кровь, ожесточение нарастало. Но как сообщает нам Макиавелли, решающую роль в нем играли уже не идейные разногласия, а горячая кровь и взаимная ненависть:

«Таким образом, страсти все разгорались, и вот случилось, что значительное количество членов рода Черки и рода Донати встретилось на одних похоронах. Между ними началась перебранка, вскоре перешедшая в схватку, однако пока все ограничилось беспорядком. Когда все разошлись по домам, Черки решили напасть на Донати и двинулись на них большой толпой, но благодаря доблести мессера Корсо были отброшены и почти все получили ранения. Весь город взялся за оружие, Синьория и законы оказались бессильными перед неистовством знати, а наиболее благоразумные и благонамеренные граждане жили в постоянном страхе.

У Донати и их сторонников было больше причин для всяческих опасений, ибо они были слабее, и вот, чтобы поправить их дело, мессер Корсо посоветовался с другими главарями черных и с капитанами гвельфской партии, и они решили, полагая, что это обуздает белых, просить папу прислать во Флоренцию какого-нибудь принца королевской крови, дабы он навел порядок в государстве. Противная партия донесла приорам об этой сходке и принятом на нем решении, изобразив его как заговор против народной свободы.

Так как обе враждующие партии были вооружены, Синьория, осмелевшая благодаря мудрым советам Данте, одного из тогдашних ее членов, постановила вооружить народ Флоренции, к которому присоединились в большом количестве жители контадо. Таким образом, главари враждующих партий вынуждены были сложить оружие, после чего мессер Корсо Донати и многие из черных подвергнуты были изгнанию. Чтобы засвидетельствовать свою беспристрастность, Синьория изгнала также кое-кого из белых, которые, впрочем, вскоре возвратились в город под тем или иным уважительным предлогом».

Итак, мы видим, что в борьбу вступил Данте, проявивший себя как мудрый государственный деятель. Но он предложил решение, которое нанесло серьезный урон черным. Они это, разумеется, запомнили. Через какое-то время покидать город пришлось уже белым. А затем, благодаря подключению внешних сил, обе партии добились хрупкого равновесия.

«Во Флоренции находились теперь обе партии, и обе были недовольны: черные – тем, что враги их возвратились и могли снова погубить их и отнять у них власть, белые – тем, что все же так и не имеют ни власти, ни почестей. К этим неизбежным поводам для раздражения и подозрений добавились еще новые обиды. Мессер Никколо Черки отправился с толпой друзей в свои загородные имения, и у Понте ад Аффрико на него напал Симоне, сын мессера Корсо Донати. Схватка произошла жесточайшая и кончилась она для обеих сторон плачевно, ибо мессер Никколо был в ней убит, а Симоне в ту же ночь скончался от ран.

Это происшествие снова возбудило смятение во всем городе, но, хотя черные были в нем более виновны, правящие взяли их под защиту. Не успели еще вынести решения по этому делу, как вскрылся заговор, устроенный белыми и мессером Пьеро Ферранте, одним из баронов принца Карла, с целью снова захватить власть. Раскрыт он был благодаря обнаружению писем от Черки к барону, хотя, правда, многие полагали, что письма-то подложные и исходят от Донати, которые рассчитывали с их помощью смыть пятно, легшее на них со смертью мессера Никколо. Тем не менее все Черки и их сторонники из партии белых, а среди них и поэт Данте, приговорены были к изгнанию, имущество их было конфисковано, а дома разрушены. Они рассеялись в разные стороны вместе со многими примкнувшими к ним гибеллинами, ища себе новых занятий и новой доли».

Причем, Данте персонально грозило, ни много ни мало, сожжение на костре в случае возвращения на родину. Его не коснулась даже «амнистия», последовавшая за смертью главаря черных:

«Смерть мессера Корсо, последовавшая в 1308 году, положила конец смуте, и во Флоренции царил мир до того дня, когда стало известно, что император Генрих вступил в Италию со всеми флорентийскими мятежниками, которым он обещал вернуть их на родину. Тут стоявшие у власти рассудили, что лучше было бы иметь меньше врагов, а для этого надо бы сократить их число. Поэтому решено было возвратить всех мятежников, за исключением тех, кому по закону персонально запрещалось возвращение. Так что в изгнании остались большая часть гибеллинов и некоторые из партии белых, а среди них Данте Алигьери, сыновья мессера Бери Черки и Джано делла Белла».

Всемирный монарх

Никак не удивительно, что Данте сделал ставку на короля Генриха, который явился в Италию, чтобы не только венчаться императорской короной в Риме, но чтобы возродить империю как некое сверхгосударство. Он был не меньше, чем поэт захвачен идеей утверждения царства справедливости. А гарантом ее он мыслил, разумеется, себя. В октябре 1310 года Генрих вступает в Италию, уверенный, что его права бесспорны, а его мечты разделяет большинство ее обитателей.

Городом, где он поначалу обосновался, стал Милан. И туда, конечно, приезжает воодушевленный Данте, готовый предоставить свое перо на службу имперской идее. Теперь его уже сложно отнести хоть в какой-то степени к гвельфам. Поэт становится идеологом гибеллинства.

Данте возвещает приход новой эры:

«Все страждущие от голода и жажды насытятся в свете его лучей; а те, кому люба несправедливость, придут в замешательство перед его сияющим ликом».

Он призывает покориться монарху и склониться перед ним, как перед воплощением высшей власти: «Я призываю вас не только подняться ему навстречу, но и высказать восхищение перед его лицом. О вы, что пьете из его рек и плаваете по его морям; вы, что ступаете по песку побережий и вершинам Альп, принадлежащих ему; вы, что пользуетесь всеобщими благами, каковы бы они ни были, и имеете ваше собственное достояние лишь благодаря его закону; не пытайтесь, словно невежды, обманывать самих себя, теша свое сердце словами: „Над нами нет хозяина!”».

В этот период еще представляется, что папа Климент тоже поддерживает нового монарха. Он не был заинтересован в тотальной гегемонии Филиппа Красивого и поначалу поддерживал Генриха как альтернативу. Но очень скоро он нашел способ не допустить его превращения в того самого сакрального императора, о котором мечтал Данте.

Целью Генриха было короноваться в Риме, в соборе святого Петра. Но при этом он демонстрировал слабое понимание расстановки сил в Италии. Сказывалась недооценка потенциала гвельфов, которых поддерживал король Неаполя Роберт. Император, конечно, видел угрозу, но ему недоставало стратегического мышления. Вместо того, чтобы атаковать второстепенные гвельфские твердыни, ему следовало парализовать само движение в целом. По крайней мере, в этом был убежден Данте, который пытался скорректировать планы императора, призывая сначала «зачистить» Тоскану и захватить гнездо вражеской партии, его родную Флоренцию.

Он писал Генриху:

«И весной и зимой ты сидишь в Милане, и ты думаешь так умертвить злую гидру, отрубив ей головы? Но если бы ты призвал на память высокие подвиги славного Алкида, ты понял бы ныне, что обманываешься, подобно этому герою; ведь страшное чудовище, роняя одну за другой свои многочисленные головы, черпало силы в собственном уроне, пока, наконец, благородный герой не поразил его в самые корни жизни. Ибо, чтобы уничтожить дерево, недостаточно обрубить одни только ветви, на месте которых будут появляться новые, более густые и прочные, до тех пор, пока остаются здоровыми и нетронутыми питающие дерево корни. Как ты думаешь, о единственный владыка мира, чего ты добьешься, заставив мятежную Кремону склонить перед тобой голову? Может быть, вслед за этим не вздуется нарыв безрассудства в Брешии или в Павии? И хотя твоя победа сгладила его, новый нарыв появится тотчас в Верчелли, или в Бергамо, или в другом месте, пока не уничтожена коренная причина болезни и пока не вырван корень зла и не зачахли вместе со стволом колючие ветки».

Но Генрих осаждает Брешию и берет ее, потеряв при этом чуть ли ни половину войска и собственного брата. Затем он отправляется в Геную, откуда морем намеревался прибыть в верную гибеллинской идее Пизу. Но его супруга и верная спутница императрица Маргарита не выдерживает потрясений и умирает незадолго до намеченного отплытия. Генрих погружается в глубокую печаль. А враги, тем временем, не дремлют.

Флоренция, Сиена, Перуджа, Болонья и Лукка заключили антиимперский союз с королем Робертом Неаполитанским. Узнав об этом, Данте пишет соотечественникам гневное послание:

«Если пустует императорский престол, весь мир выходит из равновесия, дремлют в ладье Петра кормчий и гребцы, и жалкую Италию, брошенную на произвол судьбы, подвластную мелким сеньорам, лишенную какой бы то ни было единой власти, сотрясают столь буйные и яростные ветры и волны, что ее состояние не передать словами, и несчастные итальянцы могут с трудом соразмерить его со своими слезами… О тщеславнейшие из тосканцев, безумцы от природы и от дурных привычек! В отличие от людей зрелых вы не видите, глупцы, как неверны во мраке ночи шаги вашего больного сознания. И люди зрелые и незапятнанные, следуя своим путем, взирают на вас, что стоите чуть ли не на пороге темницы и все-таки отталкиваете того, кому случается пожалеть вас, чтобы он ненароком не избавил вас от тюрьмы и от тяжести наручников и колодок. И, будучи слепыми, вы не замечаете, что именно владеющая вами жадность обольщает вас ядовитыми речами и помыкает вами при помощи безумных угроз и насильно втягивает вас в грех и мешает вам руководствоваться священными, основанными на природной справедливости законами, соблюдение которых, когда оно в радость и по доброй воле, не только не имеет ничего общего с рабством, но по здравом рассуждении является проявлением самой совершенной свободы. А что такое свобода, если не свободный переход (который законы облегчают каждому, кто их уважает) от желания к действию? Следовательно, если свободны только те, что охотно подчиняются законам, то какими считаете себя вы, которые, притворясь, будто любите свободу, противитесь всем законам и составляете заговор против главного законодателя?».

Но гвельфы не разделяли подобной трактовки свободы. И видели в императоре не ее гаранта, а напротив, того, кто угрожает итальянской «цветущей сложности» германским упрощением и диктатом. Это было, действительно, глубокое мировоззренческое противоречие, за которое обе стороны готовы были дальше проливать кровь.

Но Генрих не стал разбираться с мятежными городами по отдельности. Он двинулся на Рим, чтобы, наконец, быть увенчанным императорской короной. Но оказалось, что даже войдя в Рим, добраться до собора святого Петра – задача нерешаемая.

Илья Голенищев-Кутузов пишет:

«Следует представить себе Рим начала XIV века. Он не походил ни на классический Рим эпохи цезарей, ни на современный. Всюду высились феодальные башни; каждая из них представляла крепость. В руинах древнего Рима гнездились феодалы. В античном театре Марцелла рыцари-разбойники Пьерлеона воздвигли целый укрепленный городок. Другие нобили, Амибальди, владели частью Колоссеума, который тоже перестроили по своим вкусам и надобностям. На всех островах Тибра щетинились башни. Патриции Савелли расположились на высотах Авентина. Узкие, извилистые улицы запирались на цепи. Лишь иногда открывались просветы – это были гигантские развалины античной поры.

С тех пор как папа покинул Рим, город пришел в большое запустение и находился в состоянии вечной анархии. Не стало никакой управы на воров и грабителей, нападавших на жителей и на пилигримов. Пробираться к святыням Рима стало делом нелегким. Купцы, ремесленники и мелкий люд, живший разными случайными заработками, приветствовали императора, так как надеялись, что он восстановит порядок, что в Риме оживятся торговля и ремесла и снова прихлынут испуганные вечными беспорядками паломники, которые приносили городу немалый доход.

Генрих еще у стен Брешии назначил сенатором, то есть правителем Рима, графа Людовика из семейства преданных ему савойских графов, связанного с ним узами родства. В августе 1310 года Людовик пробовал навести порядки в Риме. В этом деле ему помогал известный правовед Чино да Пистойя, друг Данте. Из Рима Людовик направился к стенам осажденной Брешии; снова попасть в Рим ему удалось лишь через год, в ноябре 1311-го. Люди, на которых он рассчитывал и в чьей верности не сомневался, преграждали ему путь. Людовику пришлось сосредоточить свои силы вокруг Латеранского дворца и у одного из римских мостов, Понте Молле.

7 мая Генрих въехал со своим войском в Рим, за ним следовали гибеллинские дворяне, духовенство и бежало много народа. Через старую Порта дель Пополо и через Марсово поле император направился в Латеран, находящийся в юго-западной части города. Рим, который увидел Генрих, был мало похож на столицу мира, несущую примирение всем народам, каким он представлялся его воображению. Транстевере и Ватикан занимали гвельфы Орсини и войска Роберта Неаполитанского. Чтобы как-то закрепиться в левобережной части города, которая далеко не вся была в руках верных Генриху Колонна, отрядам императора пришлось выдержать несколько уличных боев и понести значительные потери. Людовик Савойский со своими рыцарями занял Капитолий.

Сопротивление императорским войскам возрастало. На корабле к устью Тибра прибыли новые силы неаполитанцев. Флоренция прислала еще один отряд лучников. Генриху VII трудно было понять политику папы Климента V. Если бы он действительно желал помочь тому, кого он благословил при избрании, папа мог бы сдержать неаполитанцев, тем более что король Роберт был его вассалом и мог бы оказать также немалое давление на флорентийцев. При создавшемся положении Генрих VII потерял всякую надежду пробиться на правую сторону Тибра, где находились замок св. Ангела и церковь св. Петра. Оценив обстановку, кардинал Никколо да Прато уговорил других прелатов и 29 июня 1312 года короновал Генриха VII в Латеране. Это было не совсем обычно, но подобные прецеденты случались; так, например, в Латеране, а не в соборе св. Петра короновался в 1133 году император Лотар II.

Из Латерана Генрих направился на Авентин, где состоялось торжественное пиршество. Оно омрачалось, впрочем, свистом летающих вокруг стрел, так как сам Генрих, а также разодетые светские и церковные князья его свиты служили прекрасной мишенью для неприятельских стрелков».

Тем не менее, сам факт коронации повысил шансы Генриха. Он начал переговоры о союзе с королем Сицилии Фридрихом III. Предполагалось выдать дочь императора Беатриче за сына короля – дона Педро. На стороне Генриха были Венеция, Пиза и Генуя, объединенный флот этих морских держав мог создать серьезную угрозу для Неаполя. Таким образом, Флоренции, по его замыслу, было не устоять.

Из Рима Генрих двинулся прямиком в Тоскану и вскоре родной город Данте был взят в кольцо осады. Однако Флоренция обладала мощными укреплениями, а черные гвельфы готовы были драться до последнего. Император, оценив свои силы, отступил в Пизу, где стал готовиться к продолжению схватки.

Овдовевший Генрих решил жениться вторично на Екатерине Габсбургской, сестре герцога Австрийского. Невесту должен был сопровождать в Италию сын самого императора, отважный рыцарь Иоанн Богемский со своими воинами. От будущего зятя Генрих тоже ждал подмоги. Дочь Беатриче в свою очередь направлялась из Люксембурга в Италию во главе внушительного отряда.

Угроза для Роберта Неаполитанского, патрона всех итальянских гвельфов, возникала нешуточная. Генрих и его союзник король Сицилии могли взять Неаполь в клещи, и тогда с высокой долей вероятности вся антиимперская коалиция посыпалась бы. Практически все было готово для решающего удара. Генрих выступил в поход. И внезапно 24 августа 1313 года скончался. В народе пошли слухи, что он был отравлен через причастие монахом, присланным папой…

Генрих, последняя (как стало ясно позже) надежда приверженцев глобального гибеллинского проекта, был погребен в Пизе на кладбище Кампо Санто. На надгробье высечены строки Данте:

«Арриго, что, Италию спасая,

Придет на помощь в слишком ранний час».

Сейчас гробница находится в соборе, рядом со знаменитой «падающей башней»…

Для Данте смерть Генриха была крушением всех надежд – и политического проекта, и упования вернуться на родину. Но он не остался бесприютным. Вожди гибеллинов и не думали складывать оружия. Их вождь, владыка Вероны Кан Гранде делла Скала стал для поэта другом и покровителем. И не мудрено, ведь в описанные годы он создал программный для его партии труд «Монархия». Это гибеллинская утопия, которая обосновывает благотворность создания всемирного государства. Данте пишет:

«Эта общая единая цель – единое всемирное государство, которое обеспечит всем людям на земле справедливость и прекратит войны и междоусобия».

В этом труде он вступает в полемику не просто с идеей гвельфов, но с концепцией государства, которую сформулировал Блаженный Августин в своей великой книге «О граде Божьем». Для последнего языческая Римская империя, как и любое нехристианское государство, было «разбойничьей шайкой», правящей с помощью насилия и преследующей грабительские цели.

Но для Данте Римская империя есть прообраз всемирного царства справедливости, правитель которой вовсе не будет обязан своей властью папе. Он пишет: «Светская монархия, называемая обычно империей, есть единственная власть, стоящая над всеми властями во времени и превыше того, что измеряется временем».

Трактат посвящен обоснованию «правильности» этой власти и необходимости того, что центром она должна иметь Вечный Рим. При этом она должна объединить не только Италию, которая представляла собой непрерывно враждующие республики и княжества, но весь мир. Данте апеллирует к божественному авторитету: «Род человеческий наиболее уподобляется Богу, когда он наиболее един, ибо в одном Боге подлинное основание единства. От того и сказано “Слушай, Израиль, Господь Бог твой един есть”. Но род человеческий тогда наиболее един, когда весь он объединяется в одном, а это может быть не иначе, как тогда, когда он всецело подчинен единому правителю, что очевидно само собою. Следовательно, род человеческий, подчиненный единому правителю, в наибольшей степени уподобляется Богу, а потому в наибольшей степени отвечает божественному намерению – чтобы все было хорошо и превосходно».

Как и все утописты, которые пойдут по его следам, Данте тут полностью игнорирует тот факт, который как раз особо акцентировал Августин – пораженность грехом человеческой природы. А это значит, что прямые аналогии между порядком Небесным и земным абсолютно невозможны. Тем не менее, идеи, изложенные в этом трактате Данте, будут веками вдохновлять разнообразных «объединителей» человечества. И неизменно они будут вести к океанам крови, к воплощенному Аду, во имя того, «чтобы все было хорошо и превосходно».

Данте никогда не вернется во Флоренцию. Он умрет в Равенне в 1321 году. Через восемь лет после его смерти «Монархия» будет осуждена католической церковью. А в 1564 году книга была занесена в Индекс запрещенных книг.

Последний трибун

Франческо Петрарка родился 20 июля 1304 года в Ареццо, где обрел приют его отец, флорентийский юрист Пьетро ди сер Паренцо (прозвище Петракко), изгнанный из Флоренции – одновременно с Данте. Он тоже принадлежал к партии белых гвельфов.

Но судьба его сына сложилась куда счастливей, чем у его великого предшественника. Поскольку Петрарка покинул Флоренцию еще в детстве, он вовсе не тосковал по ней, но вполне ощущал себя «гражданином мира». Свою карьеру он начал в Авиньоне при папском дворе, где обрел влиятельных покровителей из уже не раз упомянутого знаменитого римского рода Колонна. Здесь же в 1327 году впервые увидел прекрасную Лауру. Сонеты, которые он ей посвятил, и принесли ему всемирную известность. Прежде всего благодаря им его знают и помнят по сей день.

Однако прижизненную поистине всеитальянскую славу и поклонение ему принесла написанная на латыни поэма «Африка», посвященная борьбе Римской республики с Карфагеном. В знак признания поэтических достижений он был увенчан на Пасху 1341 года в Риме лавровым венком. Эта античная по своему духу церемония вполне соответствовала и его увлечениям, и настроениям, царившим тогда в Италии.

Возможно, тогда он и повстречался с человеком, который стал для него тем же, кем был император Генрих для Данте – Кола ди Риенцо. Хотя, конечно, это были абсолютно полярные персонажи – император и сын трактирщика.

Кстати, его судьба – зримое опровержение расхожего представления о Средневековье как о времени всяческой стагнации и непроходимости сословных барьеров. Получив университетское образование, которое было доступно в Италии представителям практически всех слоев общества, он вскоре прославился в родном Риме своим красноречием и получил ответственный пост городского нотариуса. Но волновали его не юридические вопросы. Как и Петрарка, одержимый античной славой Вечного города, он мечтал о возрождении республики.

Он стремился обуздать своеволие римских патрицианских кланов, лишить их власти и установить в городе новый «революционный» порядок. Кола обрел немало сторонников. Между тем знать, убежденная в своем могуществе, не воспринимала его всерьез. Как вскоре обнаружилось, очень напрасно. В 1343 году он прибыл в Авиньон, чтобы попытаться обрести поддержку папы Клемента VI и призвать его вернуться в Рим.

Там у него состоялся памятный разговор с Петраркой. Фраческо писал о нем: «Каждый раз, когда я вспоминаю эту беседу, сердце мое распаляется, и я готов полагать, что это был голос не человека, а бога, доносившийся ко мне из глубины церкви… С этого дня я всегда с тобою, и меня охватывает то отчаяние, то надежда, и, колеблясь между одним и другим, я говорю себе: о, если б когда-нибудь!.. О, если б это случилось в дни моей жизни! О, если б я мог участвовать в деле таком прекрасном, такой великой славы!..»

И видимо, в том числе благодаря поддержке Петрарки, Кола получил одобрение своих планов со стороны папы. И вернувшись в Рим, ди Риенцо продолжил подготовку переворота. Время настало в праздник Святой Троицы 1347 года.

Ян Парандовский так описывает происшедшее:

«В предпраздничную субботу Кола вместе с другими заговорщиками, в окружении сотни вооруженных единомышленников, которых он уже давно держал наготове, захватил Капитолий, разогнал сенаторскую стражу и чиновников. Никто не оказал сопротивления. Заиграли трубы, и Кола обратился к народу с призывом на следующий день всем собраться на этом священном холме, помнящем рождение Города. Всю ночь он провел в молитвах в своей излюбленной церкви Сан-Анджело-ин-Пескьера.

Утром следующего дня он двинулся на Капитолий. Одет он был в рыцарские доспехи, его сопровождало двадцать пять заговорщиков. Впереди несли четыре хоругви. На красном фоне хоругви свободы был изображен Рим в образе словно сошедшей с римской медали величественной богини – она восседала на троне, держа земной шар в одной руке, пальму – в другой; внизу виднелась золотая надпись: „Roma – caput mundi” (Рим – глава мира). Хоругвь справедливости изображала на белом фоне святого Павла с мечом и венком, а на хоругви мира был святой Петр с ключами. В конце процессии несли старинную хоругвь с изображением святого Георгия.

На Капитолии Кола выступил перед собравшейся толпою, которая провозгласила его ректором города. Эту должность он должен был разделить с папским легатом. Прежде чем толпа разошлась, послышались с разных сторон возгласы: чудо! чудо! Над головой нового ректора кружил прилетевший откуда-то голубь. Но Кола ди Риенцо остался недоволен – ему не пришлись по вкусу ни звание ректора города, ни разделение власти. Через несколько дней он принял новое звание, которое пристало к нему навсегда: трибун.

Теперь он был правомочен покарать смертью и миловать. Мог учреждать должности, издавать указы, имевшие силу закона. Он стал диктатором. Свои послания Кола ди Риенцо начинал словами: „Никколо, суровый и ласковый, трибун свободы, справедливости и мира, освободитель священной Римской республики…” За короткое время он реорганизовал вооруженные силы города, упорядочил акты правосудия, которое до тех пор почти не отличалось от разбоя. Ошеломленные его успехами, аристократы заперлись в своих замках. Кола разослал баронам уведомление – явиться на Капитолий для принятия присяги. Шутки стали сбываться. Мало кто осмелился выказать бывшему нотариусу непослушание.

Когда все собрались, Кола вышел в пурпурном плаще, наброшенном на доспехи, и велел всем присягнуть на Библии, что они отрекаются от каких-либо замыслов напасть на него, что, уважая новую конституцию, будут заботиться о безопасности дорог и подвозе провизии, что не будут предоставлять убежища разбойникам и преступникам, а вдовам и сиротам будут оказывать помощь, что не будут предпринимать ничего во вред городу и его казне и по первому призыву явятся с оружием или без него, как повелит трибун. Первым присягнул Стефануччо Колонна, за ним Орсини, Савелли. Народ молча смотрел, как их грозные руки касаются алтаря. Все это было как во сне».

Петрарка направил трибуну и римскому народу пламенное послание: «Свобода среди вас, нет превыше нее ничего более сладостного или желаемого, и никогда ее не познаешь лучше, нежели тогда, когда утратишь… Кто станет колебаться: умереть ли свободным или жить в неволе?.. Вас окружают голодные стаи волков… Пусть из груди вашей исчезнет недостойная любовь к прежним тиранам, которая присуща вам, наверно, от долгой привычки. И раб до поры до времени поклоняется высокомерному господину, и птица, заключенная в клетку, заискивает перед своим хозяином, но раб, если может, сбрасывает оковы, а птица улетит, если только отворить клетку. Вы были невольниками, высокоуважаемые мужи, вы, кому все народы привыкли служить, вы, кто у своих ног видели королей, согнулись под властью горстки тиранов… Не знаю, чему больше удивляться: такому долготерпению римлян или безмерному высокомерию тех, других…»

Он заявляет: «Уже троих поочередно Брутов мы прославляем: первый изгнал Гордого царя, второй убил Юлия Цезаря, третий в наше время преследует тиранов изгнанием и смертью…».

Характерно, что Данте отправляет Брута вместе с Кассием и Иудой каждого в одну из трех пастей сатаны, вмерзшего в ледяное озеро Коцит в последнем, девятом круге Ада. То есть республиканец Петрарка оценивал Брута прямо противоположным образом.

И он пишет его наследнику: «Если не откажешься от верного совета, ни кровь, ни любовь тебя не остановят… Что касается этих людей или, вернее, бестий, любая суровость – праведна, любая жалость противоестественна. Ты, муж превосходный, открыл себе путь к бессмертию. Ты должен выстоять…»

Кола ди Риенцо объявляет, что дарует всем итальянцам римское гражданство. На его знамени – волчица с двумя братьями. Он гневно выступает против чужеземных властителей, то есть против Империи.

Петрарке не сидится в Авиньоне, и он в ноябре 1347 года отправляется в Рим, где, как ему представляется, занимается заря новой эры. Но не успевает он добраться до Вечного города, как там вспыхивает восстание против диктатуры трибуна. В ходе его безжалостного подавления погибают многие члены семейства Колонна, которому Петрарка был многим обязан. Но ради торжества свободы поэт отрекся бы и от прежних покровителей. Однако, события понеслись с немыслимой скоростью.

Не проходит и месяца, как знать вновь поднимается против ди Риенцо. На этот раз выступление было поддержано папой, который стал не на шутку опасаться, что трибун работает вовсе не на него, но во имя утверждения собственной тирании. И Кола бежит из Рима. Это становится страшным ударом для Петрарки. Он потерял своего героя. И если Данте мог оплакивать безупречного Генриха, то Франческо меняет свое восхищение трибуном на презрение – почему он не погиб, сражаясь? Впрочем, гибель, правда, не столь возвышенная, как представлялось Петрарке, у того была еще впереди.

В 1350 году пламенный республиканец Кола ди Риенцо приезжает в Прагу ко двору императора Карла IV, которого он призывает в поход на Рим. Он, некогда проклинавший иноземных владык! Но Карл, человек абсолютно чуждый авантюризму, выдает его папе.

Петрарка пишет своему флорентийскому другу Нелли: «Недавно в курию пришел, вернее, не пришел, а его привели как пленника, Никколо, сын Лоренцо, некогда грозный трибун Рима, а ныне несчастнейший из людей, хотя я не совсем уверен, достоин ли в своем несчастье жалости тот, кто, имея возможность геройски погибнуть на Капитолии, предпочел сидеть в тюрьме, сперва в Чехии, потом в Лиможе, и тем самым выставить на посмешище имя Рима и Республики. Больше, чем я бы того хотел, известно, сколь часто мое перо занималось его именем и славою. Я любил в нем добродетель, прославлял его намерения, восхищался его духом; я поздравлял Италию и благословенный город с приобретением нового властелина, предсказывал мир всему свету; я не мог скрыть радости, которая била из стольких источников, мне казалось, что сам я разделяю эту славу, я вдохновил его, о чем свидетельствуют его собственные послания и письма. Я подогревал его разум всем, что мог придумать, чтобы разжечь эту пламенную душу. Я хорошо знал, что ничто так не согревает благородной души, как слава и хвала, поэтому не скупился на них, многим казалось это преувеличением, но мне – искренней правдой; я вспоминал давние его деяния и побуждал на новые. Сохранились некоторые мои письма к нему, я нисколько их не стыжусь, ведь я не пророк, да и сам он не мог всего предвидеть. Тогда, когда я писал их, он был достоин не только моей похвалы, но и восхищения всего человечества – и тем, что уже сделал, и тем, что еще намеревался сделать. Быть может, только по одной причине эти письма следовало бы уничтожить, именно потому, что он предпочел жить в бесчестии, чем умереть в славе».

Ди Риенцо провел в Авиньоне два года под своего рода домашним арестом. А потом новый папа Иннокентий IV решил использовать его потенциал для того, чтобы снова обуздать римских аристократов. В 1354 году он является в Вечный город, облеченный сенаторским званием, и начинает «наводить порядок». Кола бессудно казнит знаменитого кондотьера фра Мореале, чтобы завладеть его казной. Повышает налоги и устанавливает режим диктатуры. Но длилась она очень недолго. На этот раз против него поднимается и знать, и чернь.

Трибун пытался бежать, но был схвачен и забит толпой до смерти. Его труп был сожжен, а пепел развеян по ветру. Удивительным образом эпопея Кола ди Риенцо, трибуна, сенатора, несостоявшегося кумира крупнейшего поэта той эпохи, совпала по времени с годами, когда на Европу обрушился новый враг, который оказался страшнее любого вторжения – ЧУМА.

Глава III. Мор

«Самоизоляция» Боккаччо

«Декамерон», прославивший в веках близкого друга Петрарки, Джованни Боккаччо – это сборник забавных и поучительных историй, часто с элементами эротики. Их рассказывают друг другу трое молодых людей и семь дам, которые удаляются из Флоренции, в которой свирепствует чума, в загородное тосканское поместье. Переводится название как «десятиднев». Такова была длительность «самоизоляции».

А о ее причинах Боккаччо рассказывает в самом начале. И, наверное, нет лучшего способа прочувствовать атмосферу пандемии XIV века, чем вчитаться в мрачную преамбулу к сборнику фривольных рассказов:

«Итак, скажу, что со времени благотворного вочеловечения Сына Божия минуло 1348 лет, когда славную Флоренцию, прекраснейший изо всех итальянских городов, постигла смертоносная чума, которая, под влиянием ли небесных светил, или по нашим грехам посланная праведным гневом божиим на смертных, за несколько лет перед тем открылась в областях востока и, лишив их бесчисленного количества жителей, безостановочно двигаясь с места на место, дошла, разрастаясь плачевно, и до запада. Не помогали против нее ни мудрость, ни предусмотрительность человека, в силу которых город был очищен от нечистот людьми, нарочно для того назначенными, запрещено ввозить больных, издано множество наставлений о сохранении здоровья.

Не помогали и умиленные моления, не однажды повторявшиеся, устроенные благочестивыми людьми, в процессиях или другим способом. Приблизительно к началу весны означенного года болезнь начала проявлять свое плачевное действие страшным и чудным образом. Не так, как на востоке, где кровотечение из носа было явным знамением неминуемой смерти: здесь в начале болезни у мужчин и женщин показывались в паху или под мышками какие-то опухоли, разраставшиеся до величины обыкновенного яблока или яйца, одни более, другие менее; народ называл их gavoccioli (чумными бубонами); в короткое время эта смертельная опухоль распространялась от указанных частей тела безразлично и на другие, а затем признак указанного недуга изменялся в черные и багровые пятна, появлявшиеся у многих на руках и бедрах и на всех частях тела, у иных большие и редкие, у других мелкие и частые. И как опухоль являлась в начале, да и позднее оставалась вернейшим признаком близкой смерти, таковым были пятна, у кого они выступали. Казалось, против этих болезней не помогали и не приносили пользы ни совет врача, ни сила какого бы то ни было лекарства: таково ли было свойство болезни, или невежество врачующих (которых, за вычетом ученых медиков, явилось множество, мужчин и женщин, не имевших никакого понятия о медицине) не открыло ее причин, а потому не находило подобающих средств, – только немногие выздоравливали и почти все умирали на третий день после появления указанных признаков, одни скорее, другие позже, – и большинство без лихорадочных или других явлений.

Развитие этой чумы было тем сильнее, что от больных, через общение с здоровыми, она переходила на последних, совсем так, как огонь охватывает сухие или жирные предметы, когда они близко к нему подвинуты. И еще большее зло было в том, что не только беседа или общение с больными переносило на здоровых недуг и причину общей смерти, но, казалось, одно прикосновение к одежде или другой вещи, которой касался или пользовался больной, передавало болезнь дотрагивавшемуся. Дивным покажется, что я теперь скажу, и если бы того не видели многие – и я своими глазами, я не решился бы тому поверить, не то что написать, хотя бы и слышал о том от человека, заслуживающего доверия. Скажу, что таково было свойство этой заразы при передаче ее от одного к другому, что она приставала не только от человека к человеку, но часто видали и нечто большее: что вещь, принадлежавшая больному или умершему от такой болезни, если к ней прикасалось живое существо не человеческой породы, не только заражала его недугом, но и убивала в непродолжительное время. В этом, как сказано выше, я убедился собственными глазами, между прочим, однажды на таком примере: лохмотья бедняка, умершего от такой болезни, были выброшены на улицу; две свиньи, набредя на них, по своему обычаю, долго теребили их рылом, потом зубами, мотая их из стороны в сторону, и по прошествии короткого времени, покружившись немного, точно поев отравы, упали мертвые на злополучные тряпки.

Такие происшествия и многие другие, подобные им и более ужасные, порождали разные страхи и фантазии в тех, которые, оставшись в живых, почти все стремились к одной жестокой цели: избегать больных и удаляться от общения с ними и их вещами; так поступая, они воображали сохранить себе здоровье. Некоторые полагали, что умеренная жизнь и воздержание от всех излишеств сильно помогают борьбе со злом; собравшись кружками, они жили, отделившись от других, укрываясь и запираясь в домах, где не было больных и им самим было удобнее; употребляя с большой умеренностью изысканнейшую пищу и лучшие вина, избегая всякого излишества, не дозволяя кому бы то ни было говорить с собою и не желая знать вестей извне – о смерти или больных, – они проводили время среди музыки и удовольствий, какие только могли себе доставить.

Другие, увлеченные противоположным мнением, утверждали, что много пить и наслаждаться, бродить с песнями и шутками, удовлетворять, по возможности, всякому желанию, смеяться и издеваться над всем, что приключается, – вот вернейшее лекарство против недуга. И как говорили, так, по мере сил, приводили и в исполнение, днем и ночью странствуя из одной таверны в другую, выпивая без удержу и меры, чаще всего устраивая это в чужих домах, лишь бы прослышали, что там есть нечто им по вкусу и в удовольствие. Делать это было им легко, ибо все предоставили и себя, и свое имущество на произвол, точно им больше не жить; оттого большая часть домов стала общим достоянием, и посторонний человек, если заходил туда, пользовался ими так же, как пользовался бы хозяин. И эти люди, при их скотских стремлениях, всегда, по возможности, избегали больных. При таком удрученном и бедственном состоянии нашего города почтенный авторитет как божеских, так и человеческих законов почти упал и исчез, потому что их служители и исполнители, как и другие, либо умерли, либо хворали, либо у них осталось так мало служилого люда, что они не могли отправлять никакой обязанности; почему всякому позволено было делать все что заблагорассудится.

Многие иные держались среднего пути между двумя указанными выше: не ограничивая себя в пище, как первые, не выходя из границ в питье и других излишествах, как вторые, они пользовались всем этим в меру и согласно потребностям, не запирались, а гуляли, держа в руках кто цветы, кто пахучие травы, кто какое другое душистое вещество, которое часто обоняли, полагая полезным освежать мозг такими ароматами, – ибо воздух казался зараженным и зловонным от запаха трупов, больных и лекарств. Иные были более сурового, хотя, быть может, верного мнения, говоря, что против зараз нет лучшего средства как бегство перед ними. Руководствуясь этим убеждением, не заботясь ни о чем, кроме себя, множество мужчин и женщин покинули родной город, свои дома и жилья, родственников и имущество и направились за город, в чужие или свои поместья, как будто гнев божий, каравший неправедных людей этой чумой, не взыщет их, где бы они ни были, а намеренно обрушится на оставшихся в стенах города, точно они полагали, что никому не остаться там в живых и настал его последний час.

Хотя из этих людей, имевших столь различные мнения, и не все умирали, но не все и спасались; напротив, из каждой группы заболевали многие и повсюду, и как сами они, пока были здоровы, давали в том пример другим здоровым, они изнемогали, почти совсем покинутые. Не станем говорить о том, что один горожанин избегал другого, что сосед почти не заботился о соседе, родственники посещали друг друга редко или никогда, или виделись издали; бедствие воспитало в сердцах мужчин и женщин такой ужас, что брат покидал брата, дядя племянника, сестра брата и нередко жена мужа; более того и невероятнее: отцы и матери избегали навещать своих детей и ходить за ними, как будто то были не их дети. По этой причине мужчинам и женщинам, которые заболевали, а их количества не исчислить, не оставалось другой помощи, кроме милосердия друзей (таковых было немного) или корыстолюбия слуг, привлеченных большим, не по мере, жалованьем; да и тех становилось немного, и были то мужчины и женщины грубого нрава, не привычные к такого рода уходу, ничего другого не умевшие делать, как подавать больным, что требовалось, да присмотреть, когда они кончались; отбывая такую службу, они часто вместе с заработком теряли и жизнь. Из того, что больные бывали покинуты соседями, родными и друзьями, а слуг было мало, развилась привычка, дотоле неслыханная, что дамы красивые, родовитые, заболевая, не стеснялись услугами мужчины, каков бы он ни был, молодой или нет, без стыда обнажая перед ним всякую часть тела, как бы то сделали при женщине, лишь бы того потребовала болезнь, – что, быть может, стало впоследствии причиной меньшего целомудрия у тех из них, которые исцелялись от недуга.

Умирали, кроме того, многие, которые, быть может, и выжили бы, если бы им подана была помощь. От всего этого, и от недостаточности ухода за больными, и от силы заразы, число умиравших в городе днем и ночью было столь велико, что страшно было слышать о том, не только что видеть. Оттого, как бы по необходимости, развились среди горожан, оставшихся в живых, некоторые привычки, противоположные прежним. Было в обычае (как то видим и теперь), что родственницы и соседки собирались в доме покойника и здесь плакали вместе с теми, которые были ему особенно близки; с другой стороны, у дома покойника сходились его родственники, соседи и многие другие горожане и духовенство, смотря по состоянию усопшего, и сверстники несли его тело на своих плечах, в погребальном шествии со свечами и пением, в церковь, избранную им еще при жизни. Когда сила чумы стала расти, все это было заброшено совсем или по большей части, а на место прежних явились новые порядки. Не только умирали без сходбища многих жен, но много было и таких, которые кончались без свидетелей, и лишь очень немногим доставались в удел умильные сетования и горькие слезы родных; вместо того, наоборот, в ходу были смех и шутки и общее веселье: обычай, отлично усвоенный, в видах здоровья, женщинами, отложившими большею частью свойственное им чувство сострадания. Мало было умерших, которых провожали бы до церкви более десяти или двенадцати соседей; и то не почтенные, уважаемые граждане, а род могильщиков из простонародья, называвших себя беккинами и получавших плату за свои услуги: они являлись при гробе и несли его торопливо и не в ту церковь, которую усопший выбрал до смерти, а чаще в ближайшую, несли при немногих свечах или и вовсе без них, за четырьмя или шестью клириками, которые, не беспокоя себя слишком долгой или торжественной службой, с помощью указанных беккинов клали тело в первую попавшуюся, не занятую могилу.

Мелкий люд, а может быть, и большая часть среднего сословия, представляли гораздо более плачевное зрелище: надежда либо нищета побуждали их, чаще всего, не покидать своих домов и соседства; заболевая ежедневно тысячами, не получая ни ухода, ни помощи ни в чем, они умирали почти без изъятия. Многие кончались днем или ночью на улице; иные хотя и умирали в домах, давали о том знать соседям не иначе как запахом своих разлагавшихся тел.

И теми и другими умершими повсюду все было полно. Соседи, движимые столько же боязнью заражения от трупов, сколько и состраданием к умершим, поступали большею частью на один лад: сами либо с помощью носильщиков, когда их можно было достать, вытаскивали из домов тела умерших и клали у дверей, где всякий, кто прошелся бы, особенно утром, увидел бы их без числа; затем распоряжались доставлением носилок; но были и такие, которые, за недостатком в них, клали тела на доски. Часто на одних и тех же носилках их было два или три, но случалось не однажды, а таких случаев можно бы насчитать множество, что на одних носилках лежали жена и муж, два или три брата, либо отец и сын и т. д.

Бывало также не раз, что за двумя священниками, шествовавшими с крестом перед покойником, увяжутся двое или трое носилок, с их носильщиками, следом за первыми, так что священникам, думавшим хоронить одного, приходилось хоронить шесть или восемь покойников, а иногда и более. При этом им не оказывали почета ни слезами, ни свечой, ни сочувствием; наоборот, дело дошло до того, что об умерших людях думали столько же, сколько теперь об околевшей козе. Так оказалось воочию, что если обычный ход вещей не научает и мудрецов переносить терпеливо мелкие и редкие утраты, то великие бедствия делают даже недалеких людей рассудительными и равнодушными. Так как для большого количества тел, которые, как сказано, каждый день и почти каждый час свозились к каждой церкви, не хватало освященной для погребения земли, тем более если бы по старому обычаю каждому захотели отводить особое место, то на кладбищах при церквах, где все было переполнено, вырывали громадные ямы, куда сотнями клали приносимые трупы, нагромождая их рядами, как товар на корабле, и слегка засыпая землей, пока не доходили до краев могилы».

Вам посылка из Китая…

Удивительно, как повторяются в истории некоторые сюжеты. Не буквально, конечно. Но вот совпадение отдельных деталей не может не поражать.

Чума, в середине XIV века опустошившая в Европе целые области и крупные города, имела очагом возникновения территорию современного Китая. А первый сокрушительный удар нанесла по Италии. Согласно запискам генуэзского нотариуса, Габриэля де Мюсси, эпидемия стала результатом применения своего рода биологического оружия. Войска золотоордынского хана Джанибека осадили в 1346 году в Крыму город Каффу (ныне Феодосия). Пока войско стояло под стенами крепости, в нем начался мор. Де Мюсси утверждает: «Татары, измученные чумой, заразной болезнью, ошеломленные и потрясенные смертью товарищей, гибнущих без всякой надежды на выздоровление, приказывали заряжать трупы в метательные машины и забрасывать ими город Каффу, чтобы эти непереносимые снаряды положили конец защитникам города. Город забросали горами мертвецов, и христианам некуда было убежать, и некуда было спрятаться от такого несчастья… Они предавались мертвым волнам. Вскоре весь воздух был заражен, отравленная и испорченная вода стала загнивать. Усилилось нестерпимое зловоние».

Генуэзцы стали покидать город и спешно отплывать на родину. И принесли туда страшный недуг.

Впрочем, эту версию сегодня нередко ставят под сомнение, поскольку если в Средневековье считалось, что чумой заражались через «миазмы» (как сейчас сказали бы, воздушно-капельным путем), то теперь наиболее распространенная версия утверждает, что переносчиком чумы является блоха Xenopsylla cheopis, а переносчиком этих блох, в свою очередь, стали крысы.

Связь болезни с этими малоприятными, но чрезвычайно распространенными в Средние века грызунами, осознавали и современники. Впрочем, как мы позже убедимся, у них были и куда более экстравагантные теории.

Благодаря Бокаччо, мы с вами «прошлись» уже по зачумленному городу, а теперь познакомимся с хроникой распространения одной из самых (если не самой) страшных пандемий в истории человечества. В целом, она подтверждает версию де Мюсси. Недуг следует по маршруту генуэцев, отплывших из Кафы.

Весна 1347 года – чума в Константинополе. Здесь был, кстати, обширный генуэзский квартал. Гибнут тысячи жителей византийской столицы, среди которых Андроник, младший сын императора Иоанна Кантакузина. В октябре 1347 года чума поражает сицилийский город Мессину. По словам местного хрониста фра Микеле де Пьяцца, «трупы оставались лежать в домах, и ни один священник, ни один родственник – сын ли, отец ли, кто-либо из близких – не решались войти туда: могильщикам сулили большие деньги, чтобы те вынесли и похоронили мёртвых. Дома умерших стояли незапертыми со всеми сокровищами, деньгами и драгоценностями; если кто-либо желал войти туда, никто не преграждал ему путь».

Вскоре эпидемия приходит в Катанию, другой крупный город острова. Туда ее приносят зараженные мессинцы. Результат был катастрофическим. «Что сказать о Катании, городе, ныне стёртом из памяти?» – сетует де Пьяцца. В целом, по его словам, Сицилия потеряла около трети населения.

В октябре того же года, как утверждают источники, корабли, несущие смерть, не были впущены в порт Генуи. Местные жители уже знали, что им грозит. Но это их не спасло, а лишь отсрочило катастрофу, поскольку в ноябре эпидемия вспыхивает в Марселе. Видимо, сюда кому-то из проклятой эскадры пристать удалось.

Марсель теряет до половины жителей.

К концу года чума все-таки врывается в Геную и уносит в могилы десятки тысяч. Одновременно эпидемия бушует на островах Сардиния, Корсика, Мальта.

В январе 1348 года эпидемия поражает вечную соперницу Генуи – Венецию. В это же время она приходит в тогдашнюю папскую столицу Авиньон. Гибнет до половины горожан. И среди них муза Петрарки – Лаура.

Январь – март 1348 года, «черная смерть», (так стали называть чуму из-за того, что трупы обретали этот траурный цвет) косит жителей Тосканы, а за ней и прочих итальянских областей.

В начале весны мор начинает опустошать Испанию. Он не щадит никого, не считаясь с человеческими «табелями о рангах». Жертвами чумы становятся королева Арагона Элеонора и король Кастилии Альфонсо XI.

В это же время недуг свирепствует в Бордо на юге Франции. Там умирает дочь короля Англии Эдуарда III, направлявшаяся в Испанию к своему жениху принцу Педро Кастильскому.

В начале лета чума приходит в Париж. А оттуда и на север Франции. Из известных личностей жертвами ее становятся королева Жанна и супруга наследника престола Бонна Люксембургская. Скончались многие университетские профессора.

И конечно, Ла-Манш для чумы не преграда – в июле она уже в Англии. Осенью из охваченного эпидемией Лондона бежит в загородное поместье король Эдуард III. Отменяется зимняя сессия парламента. Вслед за королем город покидает высшее духовенство. Впрочем, некоторых его представителей народ запирает в храмах, чтобы они разделили общую судьбу.

В декабре 1348 года чума добирается до Шотландии. Ее обитатели, люто тогда враждовавшие с англичанами, за пару месяцев до того радовались их беде, то ли уверенные в своем иммунитете, то ли считая, что это кара Божья, адресованная непосредственно их хищным южным соседям. Но когда они сконцентрировали силы на границе, чтобы, воспользовавшись моментом, совершить на врагов набег, чума поразила и их.

Английский хронист свидетельствует: «Их радость превратилась в плач, когда карающий меч Господень… обрушился на них яростно и неожиданно, поражая их не менее, чем англичан, гнойниками и прыщами».

В 1349 году чума пришла одновременно и в Ирландию, и в Скандинавию. Теперь она распространялась сразу по всем еще не затронутым ее свирепством направлениям. В этом же году она поразила Нидерланды, Данию, Германию, Швейцарию, Австрию и Венгрию.

В 1350-м болезнь достигла Польши. А вот до Руси (первым был Псков) чума добралась только через два года. Почему же она не пришла напрямую от ордынцев? Потому что контакты с ними ограничивались отправкой дани и поездками князей в ханскую ставку с целью утверждения на своих престолах – получения ярлыков. Так и вышло, что в 1346 году, когда она косила кочевников, русские с ней не пересеклись. Чума пришла, в итоге, с запада.

В 1353 году в Москве скончался великий князь Симеон Гордый. Похоронили и двух его малолетних сыновей. После опустошения северо-восточной Руси, мор двинулся на юг, чтобы раствориться в степи, откуда и вышел…

Ужас, который испытала в эти несколько лет Европа, ни с чем не сравним. Ведь все от крестьянина до монарха были одинаково беззащитны. Медицина того времени была бессильна.

Когда французский король, ожидая прихода гибельной заразы, обратился с запросом о разработке противоэпидемических мер к профессорам Парижского медицинского факультета, они дали следующий, во всех смыслах замечательный ответ:

«Мы, члены Парижской медицинской коллегии, по зрелом обсуждении и глубоком рассмотрении теперешней смертности, и согласно с мнением наших древних учителей, полагаем обнародовать причины этого чумного мора (pestilence), по законам и принципам астрологии и естественных наук.

Вследствие сего, мы заявляем следующее: известно, что в Индии и в странах Великого моря, небесные светила, которые борются с лучами солнца и с жаром небесных огней, оказывают специально их влияние на это море и сильно борются с его водами. От того рождаются испарения, которые помрачают солнце и изменяют его свет в тьму. Эти испарения возобновляют свое поднятие и свое падение в течение 28 дней непрерывно; но, наконец, солнце и огонь действуют так сильно на море, что они вытягивают из него большую часть вод и превращают эти воды в испарения, которые поднимаются в воздух, и если это происходит в странах, где воды испорчены мертвыми рыбами, то такая гнилая вода не может быть ни поглощена теплотою солнца, ни превратиться в здоровую воду, град, снег или иней; эти испарения, разлитые в воздухе, покрывают туманом многие страны. Подобное обстоятельство случилось в Аравии, в Индии, в равнинах и долинах Македонии, в Албании, Венгрии, Сицилии и Сардинии, где ни одного человека не осталось в живых; то же самое будет во всех землях, на которые будет дуть воздух, зачумленный Индийским морем, пока солнце будет находиться в знаке Льва.

Если жители не будут соблюдать следующие предписания или другие аналогичные, то мы возвещаем им неизбежную смерть: если только милосердие Христа не призовет их к жизни каким-либо другим образом.

Мы думаем, что небесные светила, вспомоществуемые природой, делают усилия, в своем небесном могуществе, для покровительствования человеческому роду и для исцеления его болезней и, вместе с солнцем, для проникания силою огня, через густоту тумана в продолжение десяти дней и до 17-го числа ближайшего месяца июля. Этот туман превратится в гнилой дождь, падение которого очистит воздух; тотчас как гром или град возвестит его, каждый должен остерегаться этого дождя, зажигая костры из виноградных ветвей, лаврового или другого зеленого дерева; равно пусть жгут в больших количествах полынь и ромашку на общественных площадях и в местах многолюдных; пусть никто не выходит в поле прежде, нежели совершенно не высохнет земля и 3 дня после того, каждый в это время пусть позаботится принимать немного пищи и остерегаться утренней, вечерней и ночной прохлады. Пусть не едят ни живности, ни водяных птиц, ни молодой свинины, ни старого быка, в особенности же жирного мяса. Пусть употребляют мясо животных, одаренных натурой горячей и сухой, но не горячащей, ни раздражающей.

Мы рекомендуем приправы с толченым перцем, корицу и пряности, особенно лицам, которые привыкли ужинать немного и из отборных блюд; спать днем вредно; пусть сон продолжается только до восхода солнца или немножко позже. Пусть мало пьют за завтраком, ужинают в 11 часов и могут во время стола пить немножко больше, чем утром; пусть пьют вино чистое и легкое, смешанное с шестою частью воды; фрукты сухие и свежие, употребляемые с вином, не вредны, без вина же они могут быть опасны. Красная морковь и другие овощи, свежие или маринованные, могут быть вредны; растения ароматические, такие как шалфей и розмарин, напротив здоровы; съестные припасы холодные, водянистые или влажные вообще вредны. Опасно выходить ночью и до 3-х часов утра по причине росы. Не должно есть никакой рыбы, излишнее упражнение может повредить; одеваться тепло, остерегаться холода, сырости, дождя, ничего не варить на дождевой воде, принимать за столом немного териака; оливковое масле в пище смертельно; тучные люди пусть выходят на солнце; очень большое воздержание, беспокойство духа, гнев и пьянство опасны; дизентерии должно бояться; ванны вредны; пусть поддерживают желудок свободным при помощи клистиров; сношение с женщинами смертельно. Эти предписания применимы особенно для тех, которые живут на берегах моря или на островах, на которые подул гибельный ветер».

Однако, вскоре были обнаружены иные «причины» гибельного недуга. Исследователи феномена «черной смерти» М. В. и Н. С. Супотницкие сообщают:

«Основным слухом в начале XIV столетия, которому верили европейцы, был следующий. Король гренадских мавров, с горестью видя, что его так часто побеждают христиане, задумал отомстить за себя, сговорившись с евреями погубить христиан. Но евреи, будучи сами слишком подозрительны, обратились к прокаженным и при помощи дьявола убедили их уничтожить христиан.

Предводители прокаженных собрали последовательно четыре совета, и дьявол через евреев дал им понять, что, так как прокаженные считаются самыми презренными и ничтожными существами, то хорошо бы было устроить так, чтобы все христиане умерли или стали бы прокаженными. Замысел всем понравился; каждый, в свою очередь, поделился им с другим… Многие из прокаженных, подкупленные евреями ложными обещаниями царства, графств и других благ земных, говорили и твердо верили, что так и случится.

Этот «заговор» изобиловал «доказательствами». Само существование общего восстания прокаженных (1321 г.) засвидетельствовано многими авторами того времени. Например, один из них утверждал следующее: «Мы сами своими глазами видели такую ладанку в одном из местечек нашего вассальства. Одна прокаженная, проходившая мимо, боясь, что ее схватят, бросила за собою завязанную тряпку, которую тотчас понесли в суд и в ней нашли голову ящерицы, лапы жабы и что-то вроде женских волос, намазанных черной, вонючей жидкостью, так что страшно было разглядывать и нюхать это. Когда сверток бросили в большой огонь, он не мог гореть: ясное доказательство того, что это был сильный яд».

Сир де Партенэ писал королю, что один «важный прокаженный», схваченный в своем поместье, признался, что какой-то богатый еврей дал ему денег и некоторые снадобья. Они состояли из человеческой крови и мочи с примесью тела Христова. Эту смесь сушили и измельчали в порошок, зашивали в ладанки с тяжестью и бросали в источники и колодца.

Разумеется, описанные снадобья не могли вызвать не только эпидемии, но и даже незначительного отравления. Однако это не имело никакого значения на фоне суеверий того времени».

По многим городам Европы прокатилась волна еврейских погромов. «Очумелая» толпа сжигала несчастных живьем, но недуг продолжал валить участников этих акций.

В итоге, чума ушла сама собой. Вернее, схлынула ее первая волна. Но они будут то и дело возвращаться. Правда, уже не обретут такого всеевропейского характера. Зато чума станет одним из символов смерти, разящей, неотвратимой теперь уже навсегда.

Жан Делюмо пишет: «В муниципальной регистрационной книге Орвисто 5 июля 1348 г. есть запись, свидетельствующая об „огромном количестве смертей вследствие чумы, разящей всех своими стрелами”. В иконографии XV–XVI вв. это сравнение распространяется как в Италии, так и за Альпами. Первое изображение чумных стрел появляется в 1424 г. в Геттингене на панно церковного алтаря, где Христос карает людей тучами стрел и семнадцать уже попали в цель. Но большинству людей удается укрыться под покровом Богородицы (эта тема также будет очень распространенной). Фреска Гоццоли в Сан-Джиминьяно (1464 г.) изображает Бога-отца, который, несмотря на просьбы Христа и Марии, мечет отравленную болезнью стрелу на город. Диптих Шаффнера (около 1510–1514 гг.) из Нюрнберга также посвящен этой теме: слева на фоне грозового неба ангелы мечут стрелы в грешных людей, которые раскаиваются и молят о пощаде; справа Христос по просьбе святых-защитников от чумы жестом останавливает акт кары, и стрелы огибают город, не попадая в него. Иногда показывается не само наказание, а его результат. На картине неизвестного немецкого художника той же эпохи изображены люди, пораженные ниспосланными свыше стрелами в пах или подмышки, то есть в те места, где обычно образуются чумные бубоны. Падает пронзенная стрелой женщина, дитя и мужчина распростерты на земле – один умирает, второй уже мертв. Мужчине в цвете лет и сил тоже не избежать направленной на него стрелы.

Разящие стрелы чумы можно увидеть на погребальной стеле в Моосбурге (церковь Св. Кастулуса, 1515 г.) в соборе Мюнстера, на полотне Веронезе в Руане, в церкви Ландо-ам-дер-Изар. В одном из вариантов этой темы Бог передает стрелы в руки Смерти, собирающей жатву среди людей всех сословий, занятых трудом либо развлечением. Этой теме посвящены художественные произведения городской библиотеки Сьенны (1437 г.), Сент-Этьен де Тинэ (1485 г.), палермского дворца Абателло (Триумф смерти XV в.), гравюра 1630 г. неизвестного английского мастера, на которой жители Лондона убегают от трех скелетов, грозящих им стрелами.

Художники старались подчеркнуть не только карающий аспект чумы, но также ее внезапность и вездесущность: богач и бедняк, стар и млад – никто не может льстить себя надеждой на спасение. Два последних аспекта болезни производили особо удручающее впечатление на современников».

Маска «чумного доктора» с клювом, набитым разными травами, призванными предохранить ее носителя от гибельных «миазмов», станет одним из образов Европы и одновременно – постоянным участником Венецианского карнавала. Смерть станет частью праздника. Потому что у смерти, как поняли европейцы, есть свой танец. И в нем участвует каждый.

«Лекарство» Макабра

«Происхождение и смысл «Данс макабр» остаются предметом споров. Установленным можно считать, что впервые словосочетание «Danse macabre» встречается в поэме Жана Ле Февра «Le Respit de la mort»:

Je fi s de Macabre la danse,

Qui sont gent maine à sa trace

Et a la fosse les adresse…

При этом происхождение, исходное значение слова «macabre» остается неясным.

Задолго до появления поэмы Ле Февра и фрески на кладбище Saints Innocents тема эфемерности человеческого существования варьируется в популярном латинском тексте «Vado mori» («Готовлюсь к смерти»), в котором раньше, чем в «Данс макабр», в связи с темой смерти появляются иерархически выстроенные ряды светских и церковных персонажей. Другой популярный текст – «Сказ о трех живых и трех мертвых» – так же опережает кое в чем «Данс макабр».

Вероятно, здесь впервые смерть выступает как распад: «посланцы Смерти ошеломляют своих живых двойников, явившись им в виде разлагающихся трупов», – пишет исследователь надгробной символики Виль Мириманов.

Он же отмечает, что изначально в погребениях первых христиан смерть вовсе не являлась таким отталкивающим чудовищным персонажем. Она вообще не была персонажем. Христиане на заре первого тысячелетия от Рождества Христова совершенно очевидно воспринимали переход в иное не трагически, а светло. Они были уверены, что Господь победил смерть, и им уготована жизнь вечная.

И даже много позже, уже в начале XIII века к ней еще возможно светлое умиротворенное отношение.

Показателен в этом смысле финал «Гимна брату Солнцу» святого Франциска Ассизского:

«Вся хвала да будет Тебе, мой Господь, от сестры Смерти,

Чьих объятий никому из смертных не избежать.

Горе тем, кто умирает в смертном грехе!

Блаженны те, кого она застанет за исполнением воли Твоей!

Вторая смерть не причинит им вреда.

Хвалите и благословляйте Господа моего, и благодарите Его,

И служите Ему с великим смирением!».

Но вот минует столетие, и смерть приобретает исключительно жуткие и гротескные черты – пляшущий скелет ведет за собой процессию, возглавляемую папой и императором – никто не избегнет, все сгниют, обратятся в прах! Здесь акцент переносится с потусторонней судьбы души на земной финал любого тела. Как и почему это происходит? Многие исследователи полагают, что именно эпидемия чумы, горы трупов, которые не успевают хоронить, возымели шоковое воздействие на психологию европейцев, и буквально заворожили их образом разложения.

Но Мириманов резонно отмечает: «Традиционное объяснение „Пляски смерти” („Данс макабр”) эпидемией чумы не покажется убедительным после знакомства с постепенной экспансией жестокости, страдания и смерти, которых не знало искусство Меровингов и почти не знало каролингское искусство. Вполне натуралистические изображения пыток, которым подвергаются мученики за веру, – например, истязания св. Савена и св. Киприана на фресках конца XI в. в церкви Сан-Савен сюр Гартамп, невообразимые Страсти св. Маргариты на иконе второй половины XII в., жуткая картина казни св. Квирина, распиливаемого вдоль тела с головы двуручной пилой, – перекликаются со сценами Страшного суда, которые появляются на тимпанах соборов. Тимпан церкви Сент-Фуа де Конк (Авейрон) второй четверти XII в. – шедевр романского искусства – изображает Страшный суд. Левую половину занимают осужденные на вечные муки, правую – праведники. Здесь царство смерти – это царство хаоса, клубящееся монстрами и корчащимися, безобразными, сваленными в кучу телами».

Почему же появляются сначала «Пляски смерти», а затем и транзи – жуткие надгробия, которые представляют собой скульптурные изображения (весьма натуралистичные) разлагающихся тел тех, кто покоится в этих саркофагах? Мириманов пишет, что как раз в начале XIV века медики начинают анатомировать трупы (что, прежде было недопустимо), и это одно из знамений изменения отношения к телу и его гибели.

Но, какова духовная причина подчеркнуто «материалистической» подачи образа смерти? Да, Йохан Хейзинга отмечает:

«Человек Средневековья, отвергнувший всё земное, давно уже задерживал свой духовный взор на мрачной картине копошащихся червей и жалкого праха. В религиозных трактатах о презрении к миру богословы уже возглашали неотвратимость леденящих ужасов разложения».

Этот же исследователь дает, пожалуй, наиболее адекватное объяснение загадочному слову «макабр»: «makbara [усыпальница] или из сирийского диалектного maqabrey [могильщик]. Выражения эти могли попасть во французский язык во время Крестовых походов».

Но почему именно в XIV веке эти могильно-трупные образы, являющиеся аскетическим «инструментарием» монахов, чья цель – максимальный разрыв со всеми соблазнами плотской жизни – выносятся на всеобщее обозрение? Весьма вероятно, что с «лечебной», педагогической целью.

Ведь уже в середине XIII века, особенно в элите, начинают распространяться именно материалистические взгляды на мир. Чего прежде не было. А здесь мы сталкиваемся с нео-эпикурейцами, отвернувшимися от Христа и обратившимися к радостям плоти, проповедников коих они обретают в некоторых вновь прочитанных философах античности. Причем, интересно, что в большинстве своем они оказываются гибеллинами…

Данте заполняет этими гибеллинами-атеистами шестой круг своего «Ада». Вергилий говорит ему:

«Здесь кладбище для веривших когда-то,

Как Эпикур и все, кто вместе с ним,

Что души с плотью гибнут без возврата».

Затем Данте вступает в разговор с пребывающим в этой жуткой бездне вождем флорентийских гибеллинов Фаринатой дельи Уберти. И тот знакомит его со своими соседями:

«Уже меня окликнул мой вожатый;

Я молвил духу, что я речь прерву,

Но знать хочу, кто с ним в земле проклятой».

И он:

«Здесь больше тысячи во рву;

И Федерик Второй лёг в яму эту,

И кардинал; лишь этих назову».

Упомянутый кардинал – это Октавиана дельи Убальдини, которому приписывали слова: «Если душа действительно существует, то я ее потерял ради партии гибеллинов».

Поэтому есть все основания полагать, что именно рост числа материалистов (которые, кстати, очень легко относились к горам трупов) и требовал такой вот «макабрической» педагогики, напоминающей им об их тленности, о том, что их собственные тела, которым они угождают, станут пищей для червей. А власть и богатство, во имя которых они зверски умерщвляют тысячи рабов божьих, прах и тщета.

Еще один знаменитый гибеллин, отвергший Небо, и отвергнутый церковью, обнаруживается еще ниже, в седьмом круге «Ада». Это зловещий Эццелино да Романа, верный сподвижник императора-эпикурейца Фридриха II. О судьбе и деяниях этого поистине «исчадия ада», а также участи его не менее зловещего брата рассказывает в своей Хронике францисканец Салимбене де Адам. Эта жуткая история многое объясняет в тех изменениях, которые совершались в восприятии мира людьми Средневековья, с тех пор как папы и императоры вступили в беспощадную борьбу, санкционируя своим «божественным» авторитетом преступления своих сподвижников.

Салимбене свидетельствует:

«В Тревизо много лет правил Альберико да Романо, чье правление было жестоким и суровым, как знают те, кто это испытал. Он поистине был орудием диавола и сыном беззакония; он умер злой смертью вместе с женой, и сыновьями, и дочерьми. Те, кто их убил, выдергивали у маленьких сыновей ноги и руки из тела, когда те были еще живы, на глазах у их родителей, и колотили ими по лицу отца и матери; после этого они привязали жену и дочерей к столбам и сожгли их. Дочери уже вошли в брачный возраст и были прекраснейшими девушками в мире, и за ними не было никакой вины; но те не пощадили их невинности и красоты из-за ненависти к отцу и матери, которые страшным и ужасным образом оскорбляли и унижали жителей Тревизо. Потому-то и подходили люди к Альберико с клещами прямо на площади, и каждый отрывал кусок от его тела, когда тот был еще жив; так они разорвали его тело, доставляя ему тяжкие муки и осыпая его насмешками и поношениями.

Ведь он убил у кого кровного родственника, у кого брата, у кого отца, у кого сына. И он обложил их такими тяжелыми налогами и так часто назначал денежные штрафы за землю, что им приходилось разбирать дома; и они грузили на корабли стены, своды, и сундуки, и возы, и бочки, и отсылали их в Феррару для продажи, чтобы получить деньги и расплатиться с долгами. Я видел это своими глазами. И он притворялся, что ведет войну со своим родным братом, Эццелино да Романо, чтобы можно было с большей безнаказанностью совершать эти злодеяния, и он не щадил в этой резне своих сограждан и подданных. Об с этом говорит Мудрец, Притч 28, 15: „Как рыкающий лев и голодный медведь, так нечестивый властелин над бедным народом”. И еще (28, 16): „Неразумный правитель много делает притеснений”. Что со всей очевидностью проявилось в этом человеке.

Ведь Альберико велел в один день повесить двадцать пять человек из знати Тревизо, а они его ничем не обидели и не оскорбили; но поскольку он боялся, как бы случайно они не оскорбили его и не причинили какого-нибудь вреда, он устранил их со своих глаз, повесив с позором.

И велел прийти тридцати знатным женщинам, их матерям, женам, дочерям и сестрам, чтобы те смотрели, как их вешают, и чтобы умирающие видели их; он хотел отрезать женщинам носы, но это было предотвращено вмешательством человека, которого он называл своим внебрачным сыном, хотя это было не так. Одежды женщин были разорваны на груди, так что все тело их было обнажено, и те, которых должны были повесить, видели это. И они были повешены так близко к земле, что, когда женщин заставляли проходить под их ногами, те голенями и ступнями ударяли по их лицам, умирая с душами огорченными; а женщины испытывали тоску и боль, претерпев такое издевательство. Видеть это было огромным несчастьем и жестокостью, никогда ранее не слыханными.

После этого он приказал доставить этих женщин к реке, которая зовется Силе, чтобы они отправлялись, куда хотят. И они соорудили себе покровы из остатков одежды и прикрыли детородные органы, которых следует стыдиться, и шли они весь тот день и прошли пятнадцать миль по невозделанной земле, по колючкам и терновнику, и крапиве, и репейнику, и держидереву (колючему кустарнику. – Прим. пер.), и чертополоху, и ступали босыми ногами, и продирались всем обнаженным телом, и их кусали мухи; и шли они, плача, поскольку им было о чем плакать, и им нечего было есть…

…В тот день женщины добрались до лагун Венетского моря уже в поздний час, и вот вдруг они увидели одинокого рыбака на его суденышке, и они позвали его, чтобы он приблизился к ним. Он же, думая, что видит игры демонов или призраков, или, может быть, морских чудищ, ужасно испугался. Но, воодушевленный Богом и побуждаемый настойчивыми просьбами женщин, он подошел к ним. Когда они поведали ему всю свою историю и все свои несчастья, он сказал им: „Я очень сострадаю вам и не оставлю вас до тех пор, пока Бог вам не поможет. Но, поскольку моя лодка столь мала, что выдержит только одну, я буду перевозить вас поодиночке, пока не перевезу всех и не доставлю вас на сушу, где твердая земля; иначе, если вы останетесь здесь, вас сожрут волки. Завтра же, прежде чем рассветет, я достану судно побольше и отвезу вас в собор святого Марка, где, я надеюсь, Бог вам поможет”.

Что еще? Итак, когда он перевез всех, кроме одной, эту последнюю он отвел в свой рыбацкий домик и прекрасно накормил, обращаясь радушно, уважительно, приветливо, ласково и благопристойно. А на другой день он заботливо выполнил то, что обещал. Когда же он привел их к собору святого Марка, он подошел к кардиналу римской курии господину Октавиану, легату в Ломбардии, который в эти дни находился в Венеции, и рассказал ему всю историю, случившуюся с этими женщинами, и обо всех несчастьях, которые выпали на их долю, и открыл, где они находятся. Выслушав это, кардинал незамедлительно пришел к ним и дал им еды. И разослал по всему городу гонцов с вестью, чтобы все, мужчины и женщины, дети и взрослые, „юноши и девицы, старцы и отроки” (Пс 148, 12), поспешно, без всякого промедления, пришли к нему в собор святого Марка, так как он расскажет им такое, чего они никогда не слышали, и покажет им то, чего они никогда не видели.

Что еще? Короче говоря, весь город Венеция собрался к нему на площади собора святого Марка и выслушал от него вышеописанную историю. Когда кардинал ее пересказал, он велел подойти этим женщинам, опозоренным и обнаженным, в том виде, в какой их привел проклятый Альберико. Кардинал это сделал для того, чтобы больше настроить венецианцев против Альберико и вызвать у них большую жалость к этим несчастным женщинам. Когда венецианцы услышали всю вышеупомянутую историю и увидели этих обнаженных женщин, то, возвысив голос, они вскричали: „Пусть умрет, пусть умрет этот проклятый и сгорит заживо вместе с женой, и весь его род да будет уничтожен навеки!” Тогда кардинал сказал: «Божественное Писание согласуется с вами, в нем содержатся такие проклятия нечестивому человеку, Еккл 8, 13: „А нечестивому не будет добра, и, подобно тени, недолго продержится тот, кто не благоговеет пред Богом”. Это род дурной и злой, неустроенный сердцем и неверный Богу духом своим (Пс 77, 8). Это „род, у которого зубы – мечи, и челюсти – ножи, чтобы пожирать бедных на земле и нищих между людьми” (Притч 30, 14). „Да не будет сострадающего ему, да не будет милующего сирот его; да будет потомство его на погибель, и да изгладится имя их в следующем роде; да будет воспомянуто пред Господом беззаконие отцов его, и грех матери его да не изгладится; да будут они всегда в очах Господа, и да истребит Он память их на земле, за то, что он не думал оказывать милость” (Пс 108, 12–16). Также Иов 18, 17–19: „Память о нем исчезнет с земли, и имени его не будет на площади. Изгонят его из света во тьму и сотрут его с лица земли. Ни сына его, ни внука не будет в народе его, и никого не останется в жилищах его”. „Да изгладятся они из книги живых и с праведниками да не напишутся” (Пс 68, 29)».

Тогда все вскричали: «Пусть так и будет!» После этого, по желанию всего города, как мужчин, так и женщин, он обратил крест против проклятого Альберико, сказав, что всякий, кто возьмет его и пойдет или пошлет вместо себя кого-нибудь на свои деньги для его уничтожения, получит полное отпущение всех своих грехов. По воле Всемогущего Бога и блаженных Петра и Павла, апостолов Его, а также по долгу службы легатом от апостольского престола, он полностью подтвердил данное всем отпущение грехов. Итак, все, «от малого до большого» (1 Цар 5, 9), и мужи, и жены (Нав 6, 20), были осенены крестом; они были взволнованы и проповедью кардинала, который был столь значительной личностью и исполнял такую важную обязанность, и коварством того проклятого человека, несправедливо повесившего знатных людей, и видом этих женщин, позорно обесчещенных, и, сверх того, полученным ими полным отпущением грехов. Кардинал, он же легат, вовлек их в исполнение этого дела, приведя пример левитовой жены, за смерть и насилие, то есть надругательство над которой иудейский народ по Божией воле совершил такой суровый суд и месть, что было уничтожено почти целое его колено.

Итак, они единодушно двинулись против Альберико и причинили ему много зла, но не уничтожили совсем. Однако в скором времени после этого крестного проклятия он был окончательно уничтожен со всем своим потомством и испытал вышеупомянутые поношения, и мучения, и несчастья, и все их он заслужил.

Ведь однажды, потеряв своего ястреба, он, находясь под открытым небом, стащил с себя штаны и показал Богу зад в знак упрека и поношения, и также насмешки, веря, что так он мстит Богу. В другой раз, когда он был в храме, он пошел и испражнился на алтарь, именно в том месте, где освящается Тело Господне. А его жена обзывала знатных женщин, матрон распутницами и блудницами; и муж «никогда не стеснял» ее «вопросом: для чего ты это делаешь?» (3 Цар 1, 6), так что, скорее, она так поступала при попустительстве мужа. Итак, за все вышесказанное тревизцы по заслугам отомстили им, чтобы исполнились слова Господни, Лк 6, 38: «Какою мерою мерите, такою же отмерится и вам».

… В остальной части Марки – в Падуе, Виченце и Вероне – правил брат этого Альберико, господин Эццелино. Он был истинно орудием диавола и сыном беззакония. Однажды на поле Святого Георгия в Вероне, где я как-то был, он велел сжечь одиннадцать тысяч падуанцев в одном большом доме, в котором он держал их, плененных и закованных; и, пока они горели, он со своими рыцарями устроил вокруг них турнир, сопровождаемый пением; он был наихудшим человеком в мире. Я действительно не верю, что от начала мира вплоть до наших дней был еще столь же дурной человек. Все так трепетали перед ним, как трепещет «тростник, колеблемый в воде» (3 Цар 14, 15), и не без причины. Живущий сегодня не был уверен в завтрашнем дне. Отец искал гибели сыну, а сын – отцу или кому-либо из своих близких, чтобы понравиться Эццелино. Он уничтожил в Тревизской марке всех самых влиятельных и лучших, и могущественных, и богатых, и знатных, и он делал женщин неспособными к деторождению и заключал их с сыновьями и дочерьми в темницы, и они там погибали от голода и горя. Он убил многих монахов и многих долго держал в темницах, как из орденов братьев-миноритов и проповедников, так и из других орденов.

И исполнилось то, о чем говорит Писание, Дан 7, 25: «Будет… угнетать святых Всевышнего» и т. д. Ни Нерон, ни Деций, ни Диоклетиан, ни Максимиан не были подобны ему в злодействе, и ни Ирод, ни Антиох, которые были худшими в мире людьми. Поистине, эти два брата были двумя демонами, и о любом из них я мог бы написать большую книгу, если бы было достаточно времени, и у меня был бы пергамен. «Да изгладятся они из книги живых и с праведниками да не напишутся» (Пс 68, 29), поскольку сказано, Иер 17, 13: «Господи… все, оставляющие Тебя, посрамятся; „отступающие от Меня будут написаны на прахе, потому что оставили Господа, источник воды живой”». Так вот, умирая, Альберико покаялся наилучшим образом. Эццелино же никогда не обратился к Богу, так что исполнилось слово Господа, что «один берется, а другой оставляется», Мф 24, 40. В этом проявилось великое милосердие Божие, ибо Он принял даже такого человека в смерти его».

А Эццелино, фактически, покончил с собой. Разгромленный в конце концов гвельфами, он не был ими растерзан, как его брат. Напротив, ему заботливо перевязали раны. Но тиран сорвал повязки, не желая никой помощи от сторонников папы, и истек кровью. Это случилось всего через тридцать три года после блаженной кончины Франциска Ассизского. Да, для Эццелино Смерть уж точно не стала Сестрой, ибо «горе тем, кто умирает в смертном грехе…»

Глава IV. Забытье

Тайна Петрарки

У Петрарки есть тайна. Она так и называется «Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру». Это его воображаемый диалог с Блаженным Августином, в котором последний проводит с поэтом сеанс духовного «психоанализа», беспощадно анатомируя его страсти и привязанности.

Он говорит: «Что скажешь, человече? О чем грезишь? Чего ждешь? Или не помнишь, что ты смертен? О, когда б ты в самом деле помнил это, как ты говоришь, и заботился бы о себе! Этим ты значительно облегчил бы и мой труд, ибо неопровержимо верно, что для того, чтобы презирать соблазны этой жизни и сохранять душу спокойною среди стольких мирских бурь, нельзя найти средства более действительного, нежели сознание собственной ничтожности и постоянной мысли о смерти, при условии, что эта последняя не скользила бы поверху, а внедрилась до мозга костей…

Общеизвестно и даже славнейшими из сонма философов засвидетельствовано, что среди вещей, наводящих страх, первенство принадлежит смерти до такой степени, что самый звук слова „смерть” искони кажется человеку жестоким и отталкивающим. Однако недостаточно воспринимать этот звук внешним слухом или мимолетно вспоминать о самой вещи: лучше изредка, но дольше помнить о нем и пристальным размышлением представлять себе отдельные члены умирающего – как уже холодеют конечности, а середина тела еще пылает и обливается предсмертным потом, как судорожно поднимается и опускается живот, как жизненная сила слабеет от близости смерти, – и эти глубоко запавшие гаснущие глаза, взор, полный слез, наморщенный свинцово-серый лоб, впалые щеки, почерневшие зубы, твердый, заостренный нос, губы, на которых выступает пена, цепенеющий и покрытый коркой язык, сухое небо, усталую голову, задыхающуюся грудь, хриплое бормотанье и тяжкие вздохи, смрадный запах всего тела и в особенности ужасный вид искаженного лица. Все это будет представляться легче и как бы наглядно во всей совокупности, если человек станет внимательно вдумываться в виденную им картину чьей-нибудь памятной смерти, ибо виденное прочнее запечатлевается в памяти, нежели слышанное. Поэтому в некоторых монашеских орденах, притом наиболее благочестивых, еще и в наше время, враждебное добрым обычаям, не без глубокой мудрости соблюдается правило, чтобы послушествующие этому строгому уставу созерцали тела усопших в то время, когда их моют и готовят к погребению, дабы воспоминание о горестном и плачевном зрелище, коего они были очевидцами, служило им вечным предостережением и удерживало страхом их души от всех надежд преходящего мира. Вот что я разумел под словами „глубоко проникать”, а не так, как вы случайно, по привычке произносите слово „смерть”, вроде того как вы изо дня в день повторяете, что ничего нет более достоверного, нежели смерть, и ничего менее достоверного, нежели час смерти, и тому подобное; все это проходит без следа и не укореняется в памяти.

Итак, даю тебе знак, который никогда тебя не обманет: каждый раз, когда, размышляя о смерти, ты останешься неподвижным, знай, что ты размышлял без пользы, как о любой другой вещи; но если во время самого размышления ты будешь цепенеть, дрожать и бледнеть, если тебе будет казаться, что ты уже терпишь смертные муки; если, сверх того, тебе придет на мысль, что лишь только душа выйдет из этих членов, она должна тотчас предстать на вечный суд и дать точнейший отчет в своих поступках и словах за всю протекшую жизнь, наконец, что более нечего надеяться ни на телесную красоту, ни на мирскую славу, ни на талант, ни на красноречие, ни на богатство или могущество, что судью нельзя ни подкупить, ни обмануть, ни умилостивить, что сама смерть не конец страданий, а лишь переход к новым; если к тому же ты представишь себе тысячи разнообразных истязаний и пыток, и треск и гул преисподней, и серные реки, и кромешную тьму, и мстительных фурий, наконец, весь ужас темного Орка в целом, и, что превосходит все эти беды, бесконечную непрерывность мучений, и отсутствие всякой надежды на их прекращение, и сознание, что Господь уже более не сжалился и гнев его пребудет вовеки; если все это одновременно предстанет твоему взору, не как выдумка, а как действительность, не как возможность, а как необходимость неминуемая и почти уже наступившая, и если ты будешь не мимоходом, а усердно предаваться этим тревогам, и не с отчаянием, а с полной надеждою, что Божья десница властна и готова исторгнуть тебя из всех этих бед, лишь бы ты обнаружил способность к исправлению, и если ты искренне пожелаешь подняться и будешь стоек в своем желании, – тогда будь уверен, что ты размышлял не напрасно».

А вы когда-нибудь размышляли подобным образом? Чувствовали ужас небытия? Ледяное пламя, вспыхивающее в мозгу немыслимой мыслью об угрозе тотального отсутствия Я… Воистину адское пламя. Этот момент – старт-площадка Пути – поиска возможности приобщиться к Сущему.

Рожденному в СССР, единственной в мире и истории стране повального атеизма, традиционную вечную муку, как ад, представить сложнее, чем аннигиляцию. Нас этому учили, причем в том смысле, что ничего, мол, страшного, зато коммунизм неизбежен…

Часто приходится сталкиваться с непониманием самой проблемы. Нередко люди отвечают в оптимистично коллективистском ключе. Не про коммунизм, правда уже. Но такого же типа чушь.

В православии «страх смертный» считается даром Божьим. И в самом деле, как без капли ада в мозгу можно возжелать рая?

Старец Силуан говорил: «Держи ум свой во аде, и не унывай». Попробуйте. Может быть вам понравится?

Декарт призывал все подвергать сомнению, пока не доберемся до чего-то несомненного. И он вполне оправданно обнаружил в качестве такового собственный процесс мышления. Он определенно существует, или вообще, говорить не о чем и некому… Но раз некто мыслит, он должен осознать, что есть и еще нечто несомненное. В человеческой жизни все вариативно, все гадательно и зыбко. Кроме одного бесспорного фактического факта – в финале всех и каждого ждет смерть. Соответственно, любая адекватная философия, идеология, политика и, разумеется, конкретная жизненная стратегия должны исходить из этой точки.

От этого краеугольного камня. Могильного…

Предположим, что от него оттолкнувшись, можно уйти в Небо – то есть обрести неким образом вечность. Разумеется, вот это уже версия, гипотеза – не более. Но она абсолютно равноценна в своей недоказуемости версии об аннигиляции. Однако, исходя из последней, разумное существо, то есть собственно человек, а не просто двуногий, жить не может.

Ведь эти миллионы проигрывают по всем статьям. Ведь, если в финале аннигиляция, то зачем же, ради чего себя ограничивать? Ради чего быть социально приемлемым? Ведь за то, что ты прожил жизнь как пай-мальчик, никто не даст тебе «конфету», никто в финале не погладит по головке. И тебе, и какому-нибудь аморальному типу в равной мере срубят ее косой.

Именно об этом средневековые картины, живописующие «Триумф смерти». Но с наступлением Нового времени эту обнаженную (до костей) правду стали всячески вуалировать.

И этот всемирный обман зиждется на определенной философии, порожденной так называемыми «просветителями» аккурат накануне якобинского террора. Исходя из нее, надо просто стать «разумными эгоистами» – стремиться к максимуму жизненных наслаждений, минимуму страданий, но так, чтоб при этом не задевать особо наслаждений-страданий окружающих. Чтобы последние количество ваших собственных страданий не преумножили. И вот систему баланса, основанную на приведении в равновесие сугубо земных, смертных устремлений отдельных индивидов они считали «общим благом».

Между тем, очевидно, что земное «счастье» для человека, как существа конечного, имеющего в качестве перспективы аннигиляцию, абсолютно невозможно. Для того, чтобы обрести призрак этого ощущения, надо обязательно стать скотиной, отказаться от единственного своего фундаментального от нее отличия – памяти смертной.

Для человека, принявшего вторую версию развития посмертных событий – вероятность избежать аннигиляции – земное счастье, как цель неприемлемо по другим причинам. Удовлетворенность, отсутствие страдания привязывают к жизни. А что может быть хуже привязанности к жизни перед лицом смерти?

Такой подход переворачивает привычную для большинства систему ценностей с ног на голову (вернее, наоборот). В перспективе шанса на вечность, зло – все то, что привязывает к жизни. Очевидно же, что чем прочнее твои с материальным миром отношения, тем сложнее тебе будет в ином, нематериальном. Строго говоря, все заповеди, данные нам проводниками на ту сторону, сводятся к формуле апостола: «Дружба с миром – вражда против Бога».

Паскаль, великий математик, физик, философ предлагает нам такое пари: «Взвесим наш возможный выигрыш или проигрыш, если вы поставите на орла, то есть на Бога. Сопоставим тот и другой: выиграв, вы выиграете все, проиграв, не потеряете ничего. Ставьте же, не колеблясь, на Бога!

Чем вы рискуете, сделав такой выбор? Вы станете верным, честным, смиренным, благодарным, творящим добро человеком, способным к искренней, истинной дружбе. Да, разумеется, для вас будут заказаны низменные наслаждения – слава, сладострастие, – но разве вы ничего не получите взамен? Говорю вам, вы много выиграете даже в этой жизни, и с каждым шагом по избранному пути все несомненнее будет для вас выигрыш и все ничтожнее то, против чего вы поставили на несомненное и бесконечное, ничем при этом не пожертвовав».

Миф прогресса

Но «думают люди в Ленинграде и Риме, что смерть – это то, что бывает с другими», – поет группа «Сплин». Когда-то Карл Маркс, отвечая на вопрос анкеты, какую бы смерть он предпочел, ответил: «внезапную». А затем его адепты устроили ее для миллионов – выстрелами в затылок. Таково высшее слово гуманизма – внезапная смерть – побег от ужаса прямого и откровенного диалога с ней. Но какая смерть лучшая с православной точки зрения? Мученическая, конечно. При этом, акцент не на экстремальности мук, а на их смысле, на факте свидетельствования Истины через смерть.

Также очень неплох, считают иные священники, в этом смысле рак. Он дает время – конкретное, более или менее фиксированное – для разговора со своей смертью с глазу на глаз, без помех, без посторонних. Но это ведь ужас, ужас, ужас для современного человека. Современному – оптимально во сне, чтоб сразу в ад, без лишних проволочек.

Еще характерно своей абсурдностью понятие «заслуженный отдых». Перед смертью типа отдохнуть надо? Для сравнения пример из индуистской практики.

Арийская традиция предписывала представителям двух высших каст членить жизнь на четыре части. Первая – брахмачарья (ученическая) – до 24 лет – жизнь под руководством гуру в познании и воздержании. Вторая – грихастха (семейная жизнь) – 25–49 лет – дом, жена, дети, социальная роль. Третья – ванапрастха – 50–74 – дождавшись появления внуков, человек постепенно отходит от дел, передает хозяйство сыновьям, а сам переселяется в хижину, в джунгли, но не разрывая пока полностью связей с близкими. И наконец, финальная стадия – санньяса – после 75 – полное отшельничество, странничество, медитация – диалог со смертью. Вот он какой в нормальной ситуации «заслуженный отдых».

Русский «танцует от печки», но, чтоб с не сбиться с курса, надо танцевать от гробовой доски – Danse macabre.

Серен Кьеркегор сказал: «Не от меня моя суровость. Если бы я знал смягчающее слово, я бы охотно утешил и ободрил человека. И все же! Возможно, что страждущему нужно иное: еще более жестокие страдания. Кто так свиреп, что дерзает сказать это? Друг мой, это делает христианство, учение, которое нам подают в виде самого кроткого утешения».

Ловушка прогресса – жизнь фантастически убыстрилась, и человек все меньше успевает в ней сделать и собственно пережить и продумать. Люди Античности и Средневековья успевали на порядок больше. Вы не заметили: мы обитаем в мире, где вообще нет великих людей? Такой убогой эпохи не бывало. Последний герой – Марк Цукерберг…

Воистину сбылось пророчество Ницше:

«Смотрите! Я показываю вам последнего человека.

„Что такое любовь? Что такое творение? Устремление? Что такое звезда?” – так вопрошает последний человек и моргает.

Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий всё маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живёт дольше всех.

„Счастье найдено нами”, – говорят последние люди, и моргают».

Всю жизнь последние люди играют в прятки со смертью. Они находят себе какие-то безумные дела. Кто-то продолжает «работать» пока ноги носят, кто-то копает грядки или еще чего, если не хватает мужества спиться, вытворяет. С одной единственной целью – не остаться наедине со смертью, которая всегда рядом, но которую последние люди в упор не хотят видеть. И прогресс им в том помощник – телекартинка всегда придет на помощь в борьбе с реальностью. Миф прогресса – самая остроумная разводка сатаны…

У средневекового крестьянина с сохой было куда больше шансов задуматься о вечности, чем у современного офисного планктона. Крестьянин был лицом к лицу с суровой реальностью природы, не менее суровым господином и «плясками смерти» в деревенской церкви. Все это способствовало выработке реалистичного взгляда на мир.

Современный горожанин живет в мире абсолютно иллюзорном, закрытом от ужаса бытия (который все тот же, что и тысячу лет назад) виртуальным куполом технической цивилизации. При этом, у него гораздо меньше времени на то, чтоб задуматься. Крестьянин оторвался от сохи, огляделся и пошел куда-нибудь очарованным странником. И если не поймают по дороге, мог и до Царства Божьего дойти. А менеджер, если от компа оторвется, что увидит?

Современные люди, ускорившись, стремительно влетают в старость. И в ней они за редким исключением убоги и нелепы. Причем, часто стремление «быть по-прежнему востребованным» это ощущение только усугубляет. Между тем в Православии старец – это вершина и полнота реализации. В традиционных обществах старики, конечно, не в пример «цивилизованным», органичны, но там они просто носители родовой памяти, не более. Разница в том, что для тех, «кому за 60», не шедших по Пути Духа, все главное позади, а для христианина, их ровесника, главное – впереди… Странно, почему большинство считает, что жизнь интереснее того, что после…

Сейчас уже совсем немного мракобесов, которые как Берлиоз из «Мастера и Маргариты» утверждали бы, что Христа не существовало вовсе. Сейчас сатанисты разных мастей всячески продвигают тему Его «человечности»: либо умер, ученики украли тело – тайно похоронили; либо спасся, женился, родил Меровингов. Это вечное стремление отца лжи и его адептов обвинить во лжи саму воплощенную Истину. На самом деле подобные «версии» могут казаться правдоподобными либо совсем уж «свиньям и псам», перед которыми заповедано «не метать бисер», либо тем, кто просто не взял на себя труд осмысленно прочитать тексты Нового завета. Ведь они (да и, собственно, вполне исторические факты динамики распространения христианства) говорят о том, что апостолы стали свидетелями именно Воскресения – беспримерного, уникального события, радикально трансформировавшего их самих.

Апостол Павел в Послании к коринфянам, глава 15:

«3 Ибо я первоначально преподал вам, что и [сам] принял, [то] [есть], что Христос умер за грехи наши, по Писанию,

4 и что Он погребён был, и что воскрес в третий день, по Писанию,

5 и что явился Кифе, потом двенадцати;

6 потом явился более нежели пятистам братий в одно время, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые и почили;

7 потом явился Иакову, также всем Апостолам;

8 а после всех явился и мне, как некоему извергу…

12 Если же о Христе проповедуется, что Он воскрес из мёртвых, то как некоторые из вас говорят, что нет воскресения мёртвых?

13 Если нет воскресения мёртвых, то и Христос не воскрес;

14 а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша.

15 Притом мы оказались бы и лжесвидетелями о Боге, потому что свидетельствовали бы о Боге, что Он воскресил Христа, Которого Он не воскрешал, если, [то есть], мёртвые не воскресают;

16 ибо если мёртвые не воскресают, то и Христос не воскрес.

17 А если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна: вы ещё во грехах ваших.

18 Поэтому и умершие во Христе погибли.

19 И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков.

20 Но Христос воскрес из мёртвых, первенец из умерших.»

Все это рассуждения исходят из несомненности для Павла факта Воскресения. Потрясающий личный пример преображения – Кифа, апостол Петр, трижды отрекшийся, по человеческому естеству, по страху своему, после Воскресения уже абсолютно убежден, что бояться нечего. Он становится во истину Камнем, неуязвимым для сомнений и соблазнов. И более того, эту Веру, которая уже Знание, апостолы транслировали тысячам святых-мучеников, которые считали земные страдания за ничто, когда они имеют неложное свидетельство Победы над смертью и адом. Для христиан именно Пасха – День Победы. А впереди для всех верных главный праздник – Судный день! То есть Конец Света, опять же, не ужас, ужас, ужас, но как раз завершение многотысячелетнего ужаса изгнания из Рая в мир, где правит смерть.

И она – единственная подлинная проблема. И Христос пришел, чтобы ее решить. Ни для чего иного. Не для того, чтоб научить, как обустроиться здесь по правде и справедливости. Не для того, чтоб научить «добродетели», в смысле, как быть «социально приемлемым». Ничего подобного… Только решить проблему смерти, «смертью смерть поправ» (воскрешение дочери Иаира и «Его друга», Лазаря – прямые указания на эту миссию, которая увенчается Крестом), и научить нас как жить, чтобы «не уснуть в смерть», как бодрствовать.

Но большинство спит и видит сны. Весь отмеренный им срок. И в этих снах проблемы смерти нет. Есть «заботы века сего». А если даже и мелькнет луч «солнца смерти» сквозь закрытые веки, можно убаюкать себя разным сонным бредом. Можно, как Циолковский и прочие космисты, заморочить себя «жизнью» «бессмертных» атомов, из которых ты состоишь. Можно помечтать о переселении своего «сознания» в интернет. Можно по старинке придумать себе «бессмертие» в потомках.

Или, если все же, как-то, пусть смутно, осознав свою личность, решить, что в целом-то «не злодей я, и не грабил лесом», а, следовательно, даже если и не верую, то «за что ж меня наказывать?» Это все сны, марево. Кто-то откроет с ужасом глаза в последний миг, а кто-то, наверное, и нет. Из сна сразу перейдет в смерть. Так, за все земное время и не поинтересовавшись решением единственной подлинной проблемы. У которой есть только одно Решение…

Пандемии, что в далеком прошлом, что сейчас, приходят для того, чтобы хоть кто-то обо всем этом задумался.

Псалом 48:

«Слушайте сие, все народы; внимайте сему, все живущие во вселенной, – и простые и знатные, богатый, равно как бедный.

Уста мои изрекут премудрость, и размышления сердца моего – знание.

Приклоню ухо мое к притче, на гуслях открою загадку мою: „для чего бояться мне во дни бедствия, когда беззаконие путей моих окружит меня?”

Надеющиеся на силы свои и хвалящиеся множеством богатства своего!

Человек никак не искупит брата своего и не даст Богу выкупа за него: дорога цена искупления души их, и не будет того вовек, чтобы остался кто жить навсегда и не увидел могилы.

Каждый видит, что и мудрые умирают, равно как и невежды и бессмысленные погибают и оставляют имущество свое другим.

В мыслях у них, что домы их вечны, и что жилища их в род и род, и земли свои они называют своими именами.

Но человек в чести не пребудет; он уподобится животным, которые погибают.

Этот путь их есть безумие их, хотя последующие за ними одобряют мнение их.

Как овец, заключат их в преисподнюю; смерть будет пасти их, и наутро праведники будут владычествовать над ними; сила их истощится; могила – жилище их.

Но Бог избавит душу мою от власти преисподней, когда примет меня.

Не бойся, когда богатеет человек, когда слава дома его умножается: ибо умирая не возьмет ничего; не пойдет за ним слава его; хотя при жизни он ублажает душу свою, и прославляют тебя, что ты удовлетворяешь себе, но он пойдет к роду отцов своих, которые никогда не увидят света.

Человек, который в чести и неразумен, подобен животным, которые погибают».

«Подобен животным»

Автору псалма и в голову не могло прийти, что через тысячи лет человек дойдет до того, что будет вполне осознанно (главный парадокс!) рассуждать с позиции животного. И обоснует строго логически задолго до Достоевского, что «если Бога нет, то все позволено». Этого человека звали Донасьен Альфонс Франсуа де Сад. Да, тот самый маркиз, в честь которого «садизм»…

И похоже, Франческо Петрарка посвящал свои стихи той, от которой он произошел. Да, как говорил Пушкин, «бывают странные сближенья».

«В вопросе, действительно ли Лаура де Сад являлась Лаурой Петрарки, не обошлось без дебатов, хотя семья Садов никогда не сомневалась в этом. Дядя маркиза аббат де Сад, друг и корреспондент Вольтера, посвятил себя изучению жизни своей предшественницы и её поклонника. Результатом его литературного энтузиазма стали „Мемуары из жизни Франческо Петрарки“, увидевшие свет в 1764–1767 году. Маркиз де Сад, утешением которому в его длительном заточении служили явления Лауры во сне, испытывал к ней аналогичную привязанность. В 1792 году, когда повстанцы разрушили церковь в Авиньоне, он сумел распорядиться, чтобы её останки перенесли к месту успокоения под замком в Ла-Косте», – пишет исследователь судьбы маркиза Томас Дональд.

Петрарка в своей «Тайне» устами Августина говорит:

«Если ты увидишь кого-нибудь, в ком разумное начало достигло такой силы, что он свою жизнь располагает согласно с разумом, ему одному подчиняет свои вожделения, его уздою сдерживает движения своей души и понимает, что только разум отличает его от дикого зверя, что и самое имя человека он заслуживает лишь настолько, насколько руководится разумом; главное же, если он так проникнут сознанием своей смертности, что помнит о ней непрестанно, мыслью о ней обуздывает себя и, презирая преходящие земные вещи, жаждет той жизни, где, обретя полноту разума, он перестанет быть смертным, – тогда ты можешь сказать, что в лице этого человека ты получил верное и полезное представление об определении человека».

А теперь прислушаемся к аргументации маркиза, сознательно «уподобившегося животному»:

«С точки зрения Природы, является ли убийство преступлением? Таков первый вопрос, который мы задали.

Вполне возможно, что мы насмеёмся над человеческой гордыней, опять низводя человека до прочих созданий Природы, но философу негоже льстить мелкому тщеславию – после жаркой погони он отбирает истину у глупого, предубеждённого самолюбия, обнажает её, тщательно изучает и бесстрашно являет изумлённому миру.

Что есть человек, и чем он отличается от растений и животных, населяющих мир? Ничем, разумеется. Случайно, как и они, попав на земной шар, он рождается, как они, размножается, расцветает и увядает как они, он достигает старости и погружается в небытие в конце своего жизненного пути, который Природа предназначает каждому животному, в зависимости от его органического строения. И раз это сходство настолько близко, что пытливому глазу философа абсолютно невозможно заметить никакого отличия, то тогда убийство животного столь же порочно (а быть может, столь же невинно), как и убийство человека.

Какое бы решение мы ни приняли, оно будет основано на предрассудках, питаемых нашей гордыней, нелепей которых, увы, ничего нет. Давайте же углубимся в эту проблему. Вы не станете отрицать, что убить человека или животное – это одно и то же. Но является ли действительно злом умерщвление человеком животных, как это считали пифагорейцы и как до сих пор считают жители берегов Ганга? Прежде, чем отвечать на этот вопрос, напоминаем читателям, что исследуем сию проблему только по отношению к Природе позже мы рассмотрим её по отношению к людям.

Итак, я спрашиваю, какова в глазах Природы ценность особей, создание которых не стоит ей ни малейшего усилия, ни хлопот? Рабочий оценивает свой труд в зависимости от потраченных усилий и времени. А чего стоит Природе человек?

И если допустить, что чего-то стоит, то стоит ли он ей больше обезьяны или слона? Я зайду ещё дальше: каковы производительные материалы Природы? Из чего состоят рождающиеся существа? Не являются ли три элемента, из которых они состоят, результатом разложения трупов? Если бы все люди жили вечно, смогла ли бы Природа создавать новых людей? Раз Природа создаёт смертные существа, значит их разрушение является одним из её законов. Далее, если разрушение настолько полезно Природе, что она совершенно не может без него обойтись, и если она может творить существа, лишь черпая из запасов праха, которые готовит для неё смерть, то тогда идея уничтожения, связываемая со смертью, становится бессмысленной – истинного уничтожения не существует.

То, что мы именуем смертью животного, является не исчезновением его, а лишь превращением, изменением материи, что каждый современный философ рассматривает как один из фундаментальных законов. Согласно этим неопровержимым принципам, смерть является не чем иным, как изменением формы, неуловимым переходом одного существования в другое, что Пифагор называл метемпсихозом.

После того, как мы согласимся с этим, можно ли, я спрашиваю, полагать, что разрушение является преступлением? Посмеете ли вы сказать мне, с целью сохранить ваше нелепое заблуждение, что превращение является разрушением?

Нет, конечно, иначе, чтобы доказать это, вам пришлось бы продемонстрировать неподвижную материю, находящуюся в состоянии покоя хотя бы одно мгновение. Но такого мгновения не существует. Чуть только умирает большое животное, сразу рождаются маленькие, и их существование является одним из необходимых результатов временной неподвижности большого животного.

Осмелитесь ли вы после этого предположить, что одно предпочтительно Природе больше, чем другое? Чтобы отстоять эту точку зрения, вам пришлось бы доказать недоказуемое, что продолговатые или квадратные формы более полезны и угодны Природе, чем овальные и треугольные, вам бы пришлось доказать, что, следуя великому плану Природы, лентяй, жиреющий в праздном бездействии, более полезен, чем лошадь, которая так помогает людям, или же бык, тело которого настолько ценно, что в нём нет ни одной бесполезной части, вам пришлось бы сказать, что ядовитая змея более необходима, чем преданная собака.

Но поскольку все эти предположения недоказуемы, надо раз и навсегда признать невозможность уничтожения творений Природы, и, следовательно, когда мы предаёмся убийству, мы лишь варьируем формы, а не сокрушаем жизнь. Это превыше человеческих сил – доказать, что преступлением является умерщвление живого существа, какого бы возраста, пола или вида оно ни было. Вереница умозаключений, вытекающих одно из другого, позволяет сделать вывод, что, тасуя обличья различных творений Природы, мы лишь приносим ей пользу, поставляя тем самым исходный материал для реконструкции – дела, которое бы пострадало, если бы вы сторонились убийства.

Но вам возразят – пусть Природа занимается убийством. Правильно, мы должны предоставить это ей, но ведь человек, совершающий убийство, следует велениям Природы. Именно она вдохновляет его, и человек, который убивает себе подобного, является для Природы тем же, что чума или голод, которые посланы её рукой, ибо она использует любое средство, чтобы, с помощью разрушения, скорее добыть исходный материал, столь необходимый для её трудов.

Соблаговолим же осветить глубины нашей души священным огнём философии: разве не голос Природы повелевает нам ненавидеть, мстить, воевать, словом, делать всё то, что ведёт к непрекращающимся убийствам? Но раз она толкает нас на убийства, значит она в них нуждается. В таком случае, как мы можем считать себя виновными по отношению к ней, если мы просто ей повинуемся?

Этого более чем достаточно, чтобы убедить всякого просвещённого читателя, что убийство не может являться надругательством над Природой.

Является ли тогда убийство преступлением перед обществом? Разве можно это себе представить? Какая разница для этого кровожадного общества, будет ли в нём одним членом больше или меньше? Пострадают ли от этого его законы, обычаи и нравы? Разве смерть одного человека влияла когда-нибудь на общую массу? А после потерь, понесённых в крупном сражении… да что там? – после истребления половины человечества, или, если вам угодно, всех жителей земли, за исключением небольшого количества оставшихся в живых, разве будет заметно хоть какое-либо изменение порядка вещей?

Увы, нет. И Природа не заметит ничего, и глупое тщеславие человека, который возомнил, будто всё вокруг создано ради него, будет поистине повержено после полного уничтожения человеческого рода, и будет видно, что в Природе ничего не изменилось, и полёт звёзд не приостановился».

Современные радикальные экологи наверняка согласятся с последней фразой. Но мысль маркиза строга и последовательна. И приняв последнее, необходимо согласиться и с первым. Или, напротив, отказаться от подобного мировиденья совершенно и полностью. И взглянуть на икону Страшного суда. В православных странах Пляски смерти не получили распространения. Образа всех ожидающей перспективы было достаточно.

Икона Страшного суда

Преподобный Ефрем Сирин, великий подвижник и один из Учителей Церкви IV века, так описывал Конец Света (в том числе и его тексты стали основой для иконографического образа):

«Вот, постигнет нас, братия, тот день, в который омрачится свет солнечный, и спадут звезды, в который небо свиется как свиток, загремит великая труба и страшным звуком пробудит всех от века мертвецов; в тот день, в который, по гласу Судии, опустеют таибницы (тайники) ада, в который явится Христос на облаках со святыми ангелами судить живых и мертвых и воздать каждому по делам его.

Действительно, страшно Христово во славе пришествие! Чудное дело, увидеть, что небо внезапно раздирается, земля изменяет свой вид, мертвые восстают. Земля представит все тела человеческие, какими приняла их, хотя бы растерзали их звери, пожрали птицы, раздробили рыбы; не окажется недостатка даже в волосе человеческом пред Судией, потому что каждого преложит Бог в нетление. Все приимут тело, сообразное собственным делам своим. Тело праведных будет сиять семикратно более света солнечного, а тела грешников окажутся темными и исполненными зловония; тело каждого покажет дела его, потому что каждый из нас дела свои носит в собственном теле своем.

Когда Христос приидет с неба, тотчас неугасимый огонь потечет всюду пред лицом Христовым и покроет все. Ибо потоп, бывший при Ное, служил образом того неугасимого огня. Как потоп покрыл все вершины гор, так и огонь покроет все. Тогда всюду потекут ангелы, и всех святых и верных восхитят во славе на облаках в сретение Христово…

Небо свивается в ужасе, небесные светила падут, как незрелые смоквы со смоковницы и как листья с деревьев. Солнце померкнет от страха, побледнеет луна, содрогаясь, помрачатся светлые звезды в страхе пред Судией. Море, ужаснувшись, восколеблется, иссохнет, исчезнет, и не станет его. Персть земная будет объята пламенем, и вся обратится в дым. Горы растают от страха, как свинец в горниле, и все холмы, как пережигаемая известь, воскурятся и обрушатся.

Судия восседает на огненном Престоле, окрест Его море пламени, и река огненная течет от Него, чтобы подвергнуть испытанию все миры… Кто поглощен морем, кого пожрали дикие звери, кого расклевали птицы, кто сгорел в огне, – в самое краткое мгновение времени все пробудятся, восстанут и явятся. Кто умер во чреве матери и не вступил в жизнь, того сделает совершеннолетним в то же мгновение, которое возвратит жизнь мертвецам. Младенец, которого матерь умерла вместе с ним во время чревоношения, при воскресении предстанет совершенным мужем и узнает матерь свою, а она узнает детище свое. Не видавшие друг друга здесь, увидятся там…

Там добрые, по велению Судии, будут отлучены от злых, и первые вознесены на небо, а последние низвергнуты в бездну; одни войдут в Царство, а другие отыдут во ад.

Горе злым и нечестивым! Они, в наказание за дела свои, будут мучимы с сатаной.

Кто на земле грешил и оскорблял Бога, тот будет ввержен во тьму кромешную, где нет ни луча света. Кто таил в сердце своем зависть, того сокроет страшная глубина, полная огня и жупела. Кто предавался гневу и не допускал в сердце свое любви, даже до ненависти к ближнему, тот предан будет на жестокое мучение ангелам.

Кто не преломлял хлеба своего с алчущим, не успокаивал томящегося в нужде, тот будет вопиять мучимый, и никто не услышит и не упокоит его. Кто при богатстве своем жил сластолюбиво и роскошно, а не отворял двери своей нуждающимся, тот в пламени будет просить себе капли воды, и никто не подаст ему. Кто осквернял уста свои злословием и язык свой хулами, тот погрязнет в зловонной тине и лишен будет возможности отверзть уста. Кто грабил и угнетал других, и дом свой обогащал неправедным достоянием, того повлекут к себе немилосердые демоны, и его жребием будут воздыхание и скрежет зубов.

Кого распаляла здесь постыдная похоть сладострастия и прелюбодейства, тот вместе с сатаной будет вечно гореть в геенне. Кто преступал запрещение иереев и попирал повеление Самого Бога, тот подвергнется самому тяжкому и ужаснейшему из всех мучений…»

Как ни странно, но современному человеку, если он откажется от привычных шор и комплексов, представить воскресение мертвых во плоти проще, чем нашим средневековым предкам. Мы же знаем, как работает 3D-принтер…

Но тем не менее, вопрос – как же Бог, который есть Любовь, обрекает кого-то на вечные муки – для многих по-прежнему стена и преграда. Однако, мы все и всегда выбираем сами. Суд и приговор в нас самих…

Митрополит Иерофей Влахос четко расставляет точки над «и»:

«Любовь Божия, одно и то же действие будет распространяться на всех людей, но восприниматься будет по-разному.

Но каким образом возникнет такое различие?

Бог сказал Моисею: «Кого помиловать – помилую, кого пожалеть – пожалею» (Исх. 33, 19). Апостол Павел, приводя это место Ветхого Завета, дополняет: «Итак, кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает» (Рим. 9, 18). Эти слова должны быть истолкованы в рамках православного Предания.

Как понимать, что Бог одного хочет помиловать, а другого – ожесточить? Разве у Бога есть лицеприятие?

Согласно толкованию блаженного Феофилакта Болгарского, это различие связано с естеством человека, а не с естеством и действием Божиим. Блаженный Феофилакт говорит: «Как солнце воск размягчает, а глину делает твердой не само от себя, но в силу различия вещества воска и глины, так и Бог, глиняное сердце Фараона, как говорится, ожесточает». Значит благодать Божия, то есть Его любовь, освящающая всех, будет действовать в соответствии с состоянием человека.

С этими мыслями согласен и святитель Василий Великий. Толкуя псаломский стих «глас Господа, пресецающаго пламень огня» (Пс. 28, 7), он напоминает о чуде, которое произошло с тремя отроками в пылающей печи. Тогда пламя разделилось на две части и, с одной стороны, «пожигало всех стоящих вокруг», а с другой – «приняло в себя Дух и доставило отрокам самое приятное дуновение и прохладу, так что они находились в спокойном состоянии, как бы под древесною тенью». То есть хотя это пламя попаляло тех, кто находился вне печи, в то же самое время оно орошало отроков так, как будто они находились в тени дерева. Ниже он замечает, что огонь, уготованный Богом для диавола и его ангелов, «пресекается гласом Господним». Огонь имеет две силы: силу пожигать и силу просвещать, он и пожигает, и просвещает. Поэтому достойные огня ощутят его опаляющую силу, а достойные просвещения – силу просвещающую. Заканчивает святой Василий замечательными словами: «Глас Господа, пресецающего и разделяющего пламень огня, нужен для того, чтобы огнем наказания стало непросвещающее, а светом упокоения осталось несожигающее».

Следовательно, огонь геенны будет несветлым, будет лишен своего свойства просвещать. А свет праведников будет несожигающим, будет лишен свойства опалять. Это будет результатом различного восприятия действия Божия. Во всяком случае это подразумевает то, что человек будет получать нетварную энергию Божию в соответствии со своим состоянием.

Такое понимание рая и ада характерно не только для преподобного Исаака Сирина и святителя Василия Великого, но это общее учение святых отцов Церкви, которые истолковывают вечный огонь и вечную жизнь апофатически. Когда мы говорим об апофатике, то имеем в виду не то, что святые отцы якобы перетолковывают учение Церкви, рассуждая слишком отвлеченно, философски, но что они предлагают толкование, которое не связано с категориями человеческой мысли и образами чувственных вещей. Здесь очевидная разница между православными греческими отцами и франко-латинянами, воспринимавшими реальность будущего века как тварную.

Эту важную истину, которая, как станет ясно, имеет великое значение для духовной жизни Церкви, развивает святитель Григорий Богослов. Он предлагает своим слушателям воспринимать учение о воскресении тел, суде и воздаянии праведникам в соответствии с традицией Церкви, то есть в той перспективе, что будущая жизнь «для очищенных умом есть свет», подаваемый «в меру чистоты», и этот свет мы называем Царством Небесным. Но «для слепых во владычественном» (т. е. уме) он становится тьмою, что в действительности есть отчуждение от Бога «в меру здешней близорукости». То есть вечная жизнь – это свет для тех, кто очистил свой ум, светом она является для них в меру их чистоты. А тьмою вечная жизнь становится для тех, кто слеп умом, кто не просветился в земной жизни и не достиг обожения.

Эту разницу мы можем понять и на примере чувственных предметов. Одно и то же солнце «просвещает здравый взор и помрачает больной». Очевидно, что виновно не солнце, а состояние глаза. То же самое произойдет и во Второе Пришествие Христово. Один и Тот же Христос «лежит на падение и восстание: на падение неверующим, и на восстание верным». Одно и То же Слово Божие и сейчас, во времени, и тем более тогда, в вечности, «и по природе страшно недостойным, и ради человеколюбия вместимо для украсивших себя должным образом». Ибо не все удостаиваются пребывания в одном и том же чине и положении, но один достоин одного, а другой – другого, «в меру, полагаю, своего очищения». В соответствии с чистотой своего сердца и своего ума люди будут каждый в свою меру вкушать одну и ту же нетварную энергию Божию.

Следовательно, что и по святителю Григорию Богослову, и рай, и ад – это Один и Тот же Бог, потому что каждый вкушает Его энергию в соответствии со своим душевным состоянием. В одном из своих славословий святитель Григорий восклицает: «О Троица, Которой служителем и проповедником нелицемерным быть я удостоился! О Троица, Которая некогда всеми будет познана, одними в осиянии, другими – в мучении». Итак, Тот же Самый Троичный Бог является для людей и осиянием, и мучением. Слова святителя прямы и недвусмысленны».

Глава V. Война

Роковое наследство

В православных странах Страшный суд обычно изображался на внутренней поверхности западной стены храма. Покидая после службы церковь, каждый прихожанин видел варианты развития своей судьбы.

В католическом мире рельефное изображение Страшного суда, наоборот, как правило, встречало каждого входящего в храм. Над правым порталом собора в Реймсе, где по традиции короновали французских монархов, тоже – Христос-судия, ангелы, праведники и грешники. В 1337 году начнется война за престол проклятого королевства. Ведь вина короля, согласно средневековым воззрениям, ложится и на подданных. Вина Филиппа Красивого была запечатлена проклятием. Война эта войдет в историю как Столетняя. Ведь она и правда длилась с перерывами более века.

Если искать истоки этого беспримерного конфликта, придется воспользоваться знаменитой и универсальной французской формулой Cherchez la femme. И мы обнаружим поистине великую женщину – Алиенору Аквитанскую, жену двух королей и мать двух же.

Первая пара – это Людовика VII французский и государь Англии Генрих II Плантагенет. С одним у нее разладились отношения еще во время Второго Крестового похода, куда она отправилась явно не с целью поддержать супруга в войне с сарацинами, но исключительно в поисках разнообразных приключений. И их нашла. Фактически на глазах у супруга у нее завязался роман с Раймундом Пуатевинским. По возвращении домой король с ней развелся под благовидным предлогом, что якобы он осознал греховность их союза, являющегося близкородственным.

Алиенора почти немедленно находит нового суженного, которым стал тогда еще просто граф Анжуйский и герцог Нормандский Генрих Плантагенет. А вскоре он становится вдобавок королем Англии (по линии матери он был правнуком Вильгельма Завоевателя). Таким образом и завязался тугой узел междинастических противоречий. Ведь эта венценосная пара совместно владела половиной нынешней Франции. Владения Генриха частично перечислены в его изначальном титуле, как, собственно, и Алиеноры в ее. Аквитания, которая была ее приданным – это большая и богатая область на юго-западе Франции. Нам она больше известна как Гасконь, где несколько столетий спустя родится дʼАртаньян.

Сыновьями прекрасной Алиеноры, как выше сказано, были два короля Англии – сначала Ричард Львиное Сердце, а за ним Иоанн Безземельный. Оба, как и их отец, конфликтовали с французским монархом по поводу земель, которыми владели в рамках его королевства. И это было завязкой конфликта. Ведь получалась, согласно феодальным нормам и правилам, очень неоднозначная история – король Англии, владея обширными кусками Франции, был таким образом вассалом французского короля в качестве герцога Аквитании. И должен был приносить ему оммаж – своего рода присягу. Оммаж подразделялся на обычный и, так называемый, «тесный». Последний ограничивал права вассала в плане заключения союзов.

Естественно, из-за этих тонких и «тесных» вопросов короли веками конфликтовали. Причем, французские монархи постепенно, но неуклонно «подрезали» владения Плантагенетов во Франции. И стремились лишить их таковых вовсе. Это было вполне логично в рамках централизаторско-государственнической политики. Но с точки зрения феодальных взаимоотношений это было «не по правилам». Но критическая ситуация возникла из-за второй решающей женщины в этой истории – Изабеллы, жены короля Англии Эдуарда II и дочери короля Франции Филиппа Красивого. После смерти последнего, последовавшей, как мы помним, в строгом соответствии с проклятием Жака де Моле в тот же год, когда был сожжен великий магистр тамплиеров. Но действие его (проклятия) этим не ограничилось. После смерти Филиппа его престол последовательно и очень недолго занимали три его сына. А когда последний из них сошел в могилу, то возникла проблема.

Наследников мужского пола в династии Капетингов не осталась. Имелась Жанна, дочь старшего сына Филиппа, Людовика Сварливого. Но поскольку ее уже «отодвинули», когда умер ее отец, и отдали престол его брату, то теперь решили к женскому варианту и не возвращаться, а возвести на престол племянника «проклятого короля» Филиппа Валуа. Потом уже парижские юристы разыскали в обоснование этого решения некую древнюю норму еще франкского закона, исключавшую женщин из наследников «земельного участка»…

Изабелла и ее сын Эдуард III против этих юридических кульбитов не возражали. У молодого английского короля и так было полно проблем. Вместо него тогда, фактически, правил любовник его матери, помогший ей свергнуть и лишить жизни его отца, Роджер Мортимер. Только в 1330 году Эдуард наберется сил для того, чтобы отстранить его от власти и повесить. Филипп Валуа, основатель одноименной новой династии, правил к тому времени уже три года. И вскоре с неизбежностью снова встал вопрос о пресловутом оммаже за Аквитанию.

Однако, хотя он и был принесен честь по чести, но это не решило вопрос к взаимному удовлетворению. Дело в том, что за время бесславного правления предыдущего английского монарха, его французские «коллеги» успели обкорнать Аквитанию весьма значительно. И тяжба из-за отдельных крепостей и деревень вскоре привела к обострению межгосударственных отношений. Эдуарду стало ясно, что Филипп просто намерен так или иначе отобрать у него «фамильное наследство». И тогда он в ответ решил отобрать у «агрессора» его корону. Английский король «вспомнил», что сам является внуком Филиппа Красивого, поместил на свой герб французские лилии и высадился с войском во Франции.

Но что из себя представляли страны, вступившие, наконец, в прямое противостояние? Каков был потенциал и характеристики каждой?

Исследователь эпохи Столетней войны Жан Фавье справедливо отмечает:

«Действующие лица этой истории труднее всего воспринимали различия в политической структуре. Разглядеть их можно только с временной дистанции. Однако отмечали, что Генеральным штатам Филиппа VI и Иоанна Доброго не удалось поставить под политический контроль деятельность короля, а английский парламент это сделать смог: Штаты обессиливало мелочное соперничество между лоббистскими группами.

Зато наблюдателя, прибывшего с другого берега Ла-Манша, поражала чрезвычайная плотность населения в королевстве Валуа. Не меньше удивляли его внушительные города и феномен урбанизации.

Англия насчитывала немногим более трех миллионов жителей, возможно, трех с половиной. В то же время в королевстве Франции проживало пятнадцать миллионов человек, в нынешних границах Франции – от двадцати до двадцати двух миллионов. Валуа были богаты людьми – подданными, подсудными, податными…

В Англии было мало больших городов. Население Лондона приближалось к пятидесяти тысячам. Йорк и Бристоль насчитывали десять-пятнадцать тысяч. Остальное можно считать лишь большими поселками: три тысячи, пять тысяч жителей…

Естественно, запад и центр Франции не достигли той плотности городского населения, какая была присуща промышленному Северу, большим речным долинам и даже Югу, где еще виднелись следы римской цивилизации. Однако во Франции не было ни одного региона, который бы не знал, что такое настоящий город с населением в десять-пятнадцать тысяч жителей, объединяющий все функции – интеллектуальные, религиозные, административные, финансовые, – какими характеризовались города. Такого значения достигли крупные дорожные узлы, такие, как Лион, крупные порты, как Марсель, – в политическом смысле не входящие в состав королевства, – и большие промышленные центры, как Аррас или Дуэ. Другие были близки к этому, прежде всего большие епископские города: Реймс, Альби, Эврё и еще многие.

Три города с населением тридцать-сорок тысяч человек уже были похожи на настоящие столицы. И действительно. Бордо, Руан и Тулуза охотно соперничали с Парижем. Тулузский университет оспаривал у Сорбонны право выражать мнение интеллектуалов королевства. Суд Шахматной доски Руана претендовал на положение верховного суда. Бордо ловко извлекал выгоду из особого политического положения, а также из очень плотного контроля над вывозом главного экспортного продукта Франции – вина.

Тем не менее, над всей сетью городов, затянувшей Францию, бесспорно, доминировал Париж. Здесь принимались решения, здесь завершались карьеры, здесь пересекались интересы. С двумястами тысячами жителей – 61098 очагов, согласно переписи 1328 г., – Париж представлял собой нечто вроде демографического монстра, это был одновременно финансовый центр, международный рынок, региональный транзитный порт, интеллектуальная и университетская метрополия, политическая и экономическая столица. Намного обогнав Милан, Флоренцию и Венецию, население которых приближалось к сотне тысяч жителей, Париж стал первым городом Западной Европы».

И вот в эти цветущие земли вступает армия вторжения. Но что она из себя представляла? Обладала ли она способностью осуществлять некую полноценную оккупацию территорий? Фавье отвечает на этот вопрос:

«По сравнению с современными армиями войска, которые собирали для войны английский и французский монархи, были малочисленны. В гасконских войнах Филипп VI редко когда использовал более шести тысяч пехотинцев и четырех тысяч конных воинов. Чтобы для военной кампании во Фландрии – и на всем севере королевства – на три месяца мобилизовать более двадцати тысяч всадников и двух-трех тысяч пехотинцев, понадобилось очень значительное финансовое усилие. Когда король вел переговоры о налоге, без которого армии уже не было, он как раз и добивался средств, необходимых для набора двадцати тысяч солдат на три-четыре месяца. А в разгар конфликта, как перед Пуатье, так и после, ему иногда понадобится до пятидесяти тысяч. Штаты Лангедойля дадут возможность набрать до тридцати тысяч человек на постоянную службу в течение года, а Штаты Лангедока – до десяти тысяч, что в целом составит сорок тысяч человек. Вот чем в лучшем случае король Франции мог располагать во всем королевстве в час величайшей опасности.

Нам эти цифры могут показаться незначительными. Но для современников десять тысяч человек – это было много. Когда перед хронистом проходил отряд в тысячу человек, тот видел настоящую боевую мощь. Поскольку он не мог представить, что такое тридцать тысяч человек в правильном сражении, он писал, что видел тридцать тысяч человек. Он не был недобросовестен. Он просто хотел сказать „много”.

Если наш горизонт сужается, уменьшается и численность войск. Редко когда на поле битвы находилось более десяти тысяч бойцов. Армия при Бувине в 1340 г. и при Креси в 1346 г. была лишь немногим больше. При Пуатье в 1356 г. англичан будет максимум шесть-семь тысяч.

Осады сковывали больше всего боевого состава. Для осады Кале Эдуард III задействует двадцать пять тысяч человек. Но в рейдах по Франции, заурядных операциях Столетней войны порой участвовало менее тысячи воинов».

Итак, военные действия начались в 1337 году, но это совершенно не значит, что они велись непрерывно. Напротив, фактически это были периодические экспедиции на французскую территорию, а также соучастие англичан в конфликтах с королем Франции его вассалов. В этой борьбе англичане, что называется «вели по очкам», но до крупной битвы, в которой встретились бы два монарха, дело долго не доходило. Ее черед настал в 1346 году.

Гибель рыцарства

Началась кампания того года с весеннего наступления французов в Гиени (как они называли Аквитанию). Сына короля Филиппа Иоанн захватил Ангулем. Но в июле Эдуард наносит ответный удар на другом фронте. Он совершенно неожиданно для противников, предполагавших, что он явится защищать свои владения на юге, высаживается в Нормандии и начинает движение на Париж.

Жертвами английского вторжения начинают становиться простые французы, далекие от рыцарских полей чести. Хронист Жан Фруассар, оставивший нам наиболее подробное и обстоятельное описание событий Столетней войны, констатирует:

«У них никогда не было войны, и латников они не видали. И вдруг увидели, что безжалостно убивают людей, жгут и грабят дома, жгут край и изгоняют его жителей.

Большинство богатых бюргеров (в Сен-Ло) схватили и отправили в Англию, дабы взять за них выкуп. Великое множество простого народа сразу же погибло, а многих красивых мещанок и их дочерей изнасиловали, что было весьма прискорбно».

Происходившее было прискорбно и для короля Филиппа, поскольку он оказался совершенно ни морально, ни «военно-технически» не готов оперативно отразить этот удар.

Фавье поясняет: «Окружение Валуа трепетало, опасаясь за судьбу столицы. Никогда, со времен норманнской осады в 885 г., сколько бы ни было вооруженных столкновений с крупными соседними феодалами, с нормандцами, с анжуйцами, с шампанцами, никогда Капетинги не теряли Париж.

Оборонять город было невозможно. Городскую стену, возведенную в конце XII в. Филиппом Августом, содержали кое-как, настолько все считали естественным спокойствие, установившееся в Париже со времен Людовика Святого. За полтора века роста город со всех сторон вышел за ее пределы. В некоторых кварталах стена даже оказалась встроенной в новую городскую структуру. Между Лувром и воротами Сен-Дени – они находились почти в районе современной улицы Этьена Марселя – даже не было видно, чтобы город был укреплен».

Но Эдуард совершает новый неожиданный маневр. Он, не доходя до Парижа, сворачивает на север. Дело в том, что английский король прекрасно понимал – войти-то в столицу Франции он, возможно, сумеет, а вот удержать этот мегаполис с его очень невеликим военным контингентом совершенно невозможно. Гораздо разумней, воспользовавшись растерянностью врага, захватить важнейший порт – Кале. Он станет базой на континенте для последующих вторжений.

Но французский король все понял иначе. Решив, что враг убоялся прямого столкновения с его блестящим рыцарством, он устремляется в погоню. Под местечком Креси Филипп догнал Эдуарда. Это было 26 августа 1346 года – воистину историческая дата. Фруассар так описывает происшедшее:

«Англичане, которые были распределены по 3 полкам и сидели на земле, при виде своих врагов бесстрашно поднялись и выстроились в соответствии со своими рангами. Люди принца сделали это первыми, и его лучники были выстроены в виде решетки или бороны, а латники находились позади. Графы Нортхэмптон и Аруднел, которые командовали вторым полком, расставили войска на своем фланге в хорошем порядке, чтобы, если возникнет необходимость, помочь и поддержать принца.

Вы должны знать, что эти короли, графы, бароны и сеньоры Франции, наступали не в правильном порядке, но один за другим, и таким путем, каким им хотелось. Как только король Франции оказался в виду англичан, его кровь начала закипать, и он крикнул своим маршалам: «Прикажите генуэзцам идти вперед, во имя Бога и Сен-Дени». Там было около 15 тысяч генуэзских арбалетчиков, но они были совершенно измотаны, после того как прошли пешком 6 лье в полном вооружении и со своими арбалетами. Они говорили коннетаблю, что находятся в не лучшем состоянии, чтобы в этот день совершать в бою великие дела. Выслушав это, граф Алансонский сказал: «Вот что происходит, когда нанимают таких негодяев, которые пропадают, когда в них возникает нужда». В это время пошел сильный дождь, сопровождаемый громом и очень ужасным солнечным затмением, а перед этим дождем в воздухе с громкими криками парила огромная стая воронов. Вскоре погода разгулялась, и очень ярко засветило солнце, но оно светило французам в лицо, а англичанам в спину. Когда генуэзцы выстроились в некоторый порядок и приблизились к англичанам, они издали громкий крик, чтобы напугать их, но те оставались совершенно спокойными, и казалось, не обращают на них внимания. Тогда они второй раз издали крик и продвинулись еще немного вперед, но англичане не сдвинулись с места.

Они закричали в третий раз, установили свои арбалеты и начали стрелять. Тогда английские лучники сделали один шаг вперед и стали пускать свои стрелы с такой силой и быстротой, что казалось, что это идет снег. Когда генуэзцы ощутили на себе эти стрелы, которые разбивали их щиты, головы и пробивали доспехи, то одни отрезали веревки у своих арбалетов, другие побросали их на землю, и все повернули назад и отступили в полном замешательстве. У французов для поддержки генуэзцев был большой отряд богато одетых латников верхом на лошадях. Видя генуэзцев отступающими, король Франции вскричал: «Убейте мне этих негодяев, а то они без всякой причины встали на нашей дороге». Тогда вы могли видеть, как эти вышеупомянутые латники обрушились на отступавших генуэзцев и убили всех, кого смогли.

Англичане продолжали стрелять также сильно и часто, как и до того. Некоторые из их стрел падали на всадников, которые были великолепно экипированы, и убивали и ранили многих, заставив их падать среди генуэзцев, так что они пришли в такое расстройство, что уже не могли больше собраться с силами. В английской армии было некоторое количество пеших корнуэлльцев и валлийцев, которые вооружились длинными ножами. Они прошли через ряды латников и лучников, которые освободили им проходы, подошли к французам, когда те оказались в таком беспорядке и нападали на графов, баронов, рыцарей и оруженосцев, убив многих из них, о чем позже король Англии сильно жалел. Там был убит доблестный король Чехии. Его знали Иоанном Люксембургским, он был сыном славного короля и императора Генриха Люксембургского. Узнав о ходе битвы, он осведомился, где находится его сын, сеньор Карл. Его приближенные сказали, что не знают, но полагают, что он сражается. Король сказал им: «Судари, вы все мои люди, мои друзья и братья по оружию этого дня. Поскольку я слеп, то прошу вас провести меня как можно дальше в самую гущу битвы, чтобы я смог скрестить с кем-нибудь свой меч». Рыцари ответили, что они поведут его прямо вперед, и чтобы не потерять его в давке, они поспешили связать вместе упряжь своих коней и поставили короля во главе, чтобы он мог осуществить свое желание, и двинулись вперед на врага. Сеньор Карл Чешский, который уже подписывался титулом короля Германии и носил щит, подошел к месту боя в хорошем порядке, но когда увидел, что, вероятно, все повернется против французов, он отступил, не знаю точно по какой дороге. Его отец король поскакал в гущу врагов и нашел доброе дело для своего меча, поскольку он и его соратники сражались самым славным образом. Они продвигались вперед, пока все не были убиты, и на утро их всех, с их лошадьми, нашли на земле связанными друг с другом.

Граф Алансонский в правильном порядке наступал на англичан, чтобы с ними сразиться. Тоже, но с другой стороны, делал граф Фландрский. Два этих сеньора, со своими отрядами, пройдя вдоль рядов лучников, подошли к отряду принца, где они какое-то время храбро сражались. Король Франции жаждал подойти к тому месту, где, как он видел, развеваются их знамена, но перед ним стояла живая стена лучников…

…Эта битва, которая состоялась в субботу между Ла-Бруайе (la Broyes) и Креси была очень кровавой и жестокой, и о множестве совершенных там славных подвигов так никто и не узнал. Ближе к вечеру многие рыцари и оруженосцы французов потеряли своих командиров, они бродили по полю и падали на него, нападая на англичан мелкими отрядами. Их быстро уничтожали, поскольку англичане решили на этот день не давать никому пощады, и ни от кого и слышать не хотели о выкупе.

Ранее днем, несколько французов, немцев и савойцев прорвались через лучников отряда принца и вступили в бой с латниками, из-за чего им на помощь пришел второй полк, и именно в это время, при других бы обстоятельствах, англичане могли быть серьезно потеснены. Первый полк, видя опасность, в которой он оказался, спешно послал одного рыцаря к королю Англии, который находился в готовности на возвышенности, около ветряной мельницы. Прибыв к королю, он сказал: «Сир, французы сильно атакуют графа Варвика, лорда Стаффорда, лорда Реджинальда Кобхэма и прочих рыцарей, что находятся при вашем сыне, и они просят вас прийти к ним на помощь с вашим отрядом, поскольку, если число врагов возрастет, то они уже ничего не смогут сделать». Король спросил: «Мой сын убит, сброшен с коня, или тяжело ранен, что вы не можете держаться сами?» «Ничего подобного, слава Богу, – ответил рыцарь, – но он находится в такой горячей схватке, что очень нуждается в вашей помощи». Король ответил: «Нет, сэр Томас, возвращайтесь к тем, кто вас послал и скажите им от меня, чтобы сегодня ко мне больше не посылали, и до тех пор, пока мой сын жив, не ждали бы моего прихода, чтобы ни случилось. И скажите, что я приказываю им позволить мальчику заслужить свои рыцарские шпоры, поскольку я решил, если так будет угодно Богу, что вся слава и честь этого дня будут отданы ему и тем, на чье попечение я его оставил». Рыцарь вернулся к лордам и сообщил королевский ответ, который их сильно воодушевил и заставил их раскаяться, что они послали такого гонца…

…Графы Алансонский и Фландрский крепко дрались под своими знаменами и со своими людьми. Но они не могли сопротивляться силе англичан, и были там убиты, так же, как и многие другие рыцари и оруженосцы, которые состояли при них, или примкнули к ним. Граф Блуа, племянник короля Франции, и герцог Лотарингский, его зять, славно защищались со своими отрядами, но были окружены войсками англичан и валлийцев и убиты, несмотря на всю свою доблесть. Граф де Сен-Поль и граф Осеррский тоже были убиты, также как и многие другие. Позже, после вечерни, у короля Франции осталось не более 60 человек, считая всех. Мессир Жан де Эно, который был одним из них, один раз помог королю снова сесть на коня, поскольку конь под ним был убит стрелой. Он сказал королю: «Сир, отступайте, пока еще есть возможность, не подставляйтесь так просто. Если вы сегодня проиграли эту битву, то в следующий раз вы выиграете». Сказав это, он взял под уздцы королевского коня и увел его силой, как прежде уговаривал его отступить…

…В эту субботу англичане никогда не покидали своих рядов, чтобы кого-нибудь преследовать, но оставались в поле, защищая свои позиции и обороняясь против всех, кто их атаковал. Битва была кончена в час вечерни.

Когда в эту субботнюю ночь англичане больше не стали слышать ни сигналов, ни возгласов, и никто уже не издавал кличи в честь какого-нибудь сеньора или знамени, они поняли, что поле битвы – их, и что их враги разбиты. В наступившей ночи они разожгли огромные костры и факелы. Тогда король Эдуард отошел от того места, где за весь день он так и не надел шлема, и со всем своим полком подошел к принцу Уэльскому. Он заключил его в объятья и, поцеловав, сказал: «Милый сын, Бог наградил вас доброй стойкостью. Вы, сын мой, благодаря проявленной вами наибольшей преданности, сами выиграли этот день. Вы достойны быть государем». Принц очень низко поклонился и, смутившись, воздал все почести своему отцу королю. Англичане в течение этой ночи часто возносили благодарности Господу за счастливый исход дня, но не буянили, поскольку король запретил всякий шум и бесчинство. Утром в воскресенье был такой сильный туман, что едва ли можно было разглядеть на расстоянии более, чем полакра. Король выделил из армии отряд под командованием двух маршалов, в составе около 500 копий и 2000 лучников, чтобы сделать разведку и посмотреть не собираются ли где французские отряды. Часть войск, из Руана и Бовэ, вышла в это воскресное утро из Абвиля и Сен-Рикье, чтобы соединиться с французской армией, и они еще не знали о поражении накануне вечером. Они столкнулись с этим английским отрядом и, полагая, что это должно быть французы, поспешили к ними примкнуть.

Как только англичане обнаружили, кто они такие, они напали на них, и произошел ожесточенный бой. Но французы вскоре обратили тыл и бежали в большом беспорядке. Во время этого бегства в открытом поле, между живыми изгородями и кустарниками, было убито свыше 7000 человек, и если бы была ясная погода, то не ушел бы ни один из них.

Спустя немного времени, тот же отряд напал на архиепископа Руанского и великого приора Франции, которые также не знали о поражении французов, так как им сообщили, что король не вступит в битву до воскресенья. Там начался новый бой, ведь двух этих сеньоров сопровождали добрые воины. Однако они не смогли устоять против англичан, но почти все были убиты, вместе с двумя военачальниками, которые ими командовали. Спастись удалось очень немногим. В течение утра англичане нашли многих французов, которые заблудились в субботу и ночевали в открытом поле, не зная, что сталось с королем или с их собственными военачальниками. Англичане предавали мечу всех, кого встречали, и мне ручались за истинное, что пеших солдат, присланных от городов, местечек и коммун, в это воскресенье было убито вчетверо больше, чем во время битвы в субботу.

Этот отряд, который должен был обнаружить французов, вернулся, когда король шел к мессе, и ему доложили обо всем, что они видели и с кем повстречались. После того, как его уверили, что нет никаких признаков того, что французы соберут другую армию, он послал людей, чтобы установить число погибших и то состояние, в котором они находятся.

Он приказал это дело лорду Реджинальду Кобхэму, лорду Стаффорду и трем герольдам, чтобы они осмотрели их гербы, и двух секретарей, чтобы записывать их имена. Им пришлось много потрудиться, осматривая все мертвые тела, и они провели на поле битвы весь день, не возвращаясь до того времени, когда король уже сел ужинать. Они представили ему очень обстоятельный отчет обо всех, кого они заметили и сказали, что нашли 8 знамен, тела 11 принцев, 20 сотен рыцарей и около 30 тысяч простых воинов».

Даже если Фруассар преувеличивает, разгром был страшным. На поле остался цвет французского рыцарства. Причем, сражены они были не в бою с равными, но меткими стрелами английских крестьян-лучников и дорезаны ножами валлийцев.

Заметим, как Фруассар особо подчеркивает мужество юного принца Уэльского Эдуарда. На следующем этапе войны он станет подлинной суперзвездой Средневековья под именем «Черного принца».

Добрый и Злой

Блестящая победа не вскружила голову королю Эдуарду. Он продолжил реализовывать свой изначальный план – взял в осаду Кале. Она длилась одиннадцать месяцев!

В конце июля 1347 года Филипп VI со свежей армией подступил к городу, чтобы попытаться ему помочь. В городе возликовали. Но природные особенности не позволяли французам атаковать сходу. От английских позиций их отделяли река и болотистая местность. Эдуард III поставил на дюны несколько орудий и поручил бдительно охранять любые переправы.

Растерявшийся Филипп решил испробовать рыцарский аргумент: предложил Эдуарду принять сражение. Но тот ответил его послам с нескрываемой издевкой:

«Сеньоры, я хорошо понял то, что вы сказали мне от имени вашего государя. Называйте его так, если вам угодно; тем не менее он удерживает мое наследство против всякого права.

Скажите ему от моего имени, что я здесь уже почти год, на виду у него. Если бы он хотел, он пришел бы раньше. Но он позволил мне оставаться здесь так долго, что я немало потратил. И, надеюсь, сделал довольно, чтобы вскоре стать властителем доброго города Кале.

Так что я не намерен делать ничего для его блага, ни для его удобства, ни для его удовольствия. Равно как терять то, что я завоевал или думаю завоевать. Если он не может пройти одним путем, пусть идет другим!».

И Филиппу Валуа не оставалось ничего другого, как с позором отступить. Город был обречен. Через месяц к Эдуарду явились его представители оговорить условия сдачи. Король был крайне раздражен стойкостью жителей, поэтому объявил, что к нему должны явиться шестеро виднейших горожан в простых рубахах, с веревками на шее и с ключами от города. Он поступит с ними, как ему заблагорассудится.

Непросто было определить «виднейших». Ведь эти люди шли, фактически, на верную смерть. Действительно, когда они предстали перед Эдуардом, тот объявил, что поскольку потерял под стенами города много своих людей, эти шестеро будут немедленно казнены. И только заступничество его супруги, которая на коленях вымаливала для них прощение, избавило горожан от плахи. Но ничто не могло избавить всех прочих жителей Кале от тотальной депортации. Таков был вердикт короля. Ему был нужен город-порт. А его непокорные обитатели могли быть счастливы, что лишились крова, а не жизни.

А на следующий год после этой эпической осады во Францию пришла чума. И как раз через захваченный Кале перекинулась в Англию.

Фавье свидетельствует:

«Земли и города, пораженные чумой, пострадали очень сильно. Не было семьи, которую бы она обошла, кроме как, может быть, зажиточных семей, которым иногда удавалось найти достаточно изолированные убежища. Где-то смерть уносила одного из десяти, где-то – восемь или девять. Эпидемия была тем более смертоносной, что в редком городе или области длилась менее пяти-шести месяцев. В Живри, в Бургундии, в июле она убила одиннадцать человек, в августе 1109, в сентябре 302, в октябре 168. В Париже она продолжалась от лета до лета. Реймс она опустошала с весны до осени».

Города и деревни были парализованы. Каждый забивался к себе в дом или бросался в бегство, движимый неуправляемым и бесполезным защитным рефлексом или просто страхом. Те, кто уходил, иногда встречали смерть или сталкивались с ксенофобией.

Самую большую дань заплатили города: скученность убивала. В Кастре, в Альби, полностью вымерла каждая вторая семья. Перигё разом потерял четверть населения, Реймс чуть больше. Из двенадцати капитулов Тулузы, отмеченных в 1347 г., после эпидемии 1348 г. восемь уже не упоминались. В монастыре доминиканцев в Монпелье, где раньше насчитывалось сто сорок братьев, выжило восемь. Ни одного марсельского францисканца, как и каркассонского, не осталось в живых. Бургундский „плач”, возможно, допускает преувеличения для рифмы, но передает изумление автора:

Год тысяча триста сорок восемь —

В Нюи из сотни осталось восемь.

Год тысяча триста сорок девять —

В Боне из сотни осталось девять.

Естественно, активные боевые действия в период чудовищной пандемии были невозможны. К тому же после сдачи Кале было заключено перемирие.

Филипп VI, первый король из династии Валуа, умирает в 1350 году. Не от чумы. Ему наследует старший сын Иоанн, который войдет в историю под прозвищем «Добрый». Заслужил он его точно не своим мягкосердечием, а широтой натуры, проявлявшейся по отношению к друзьям. А вот к врагам, причем даже просто к подозреваемым в нелояльности, он как раз был беспощаден. На трон он взошел вполне зрелым мужчиной в 31 год. Перемирие еще на тот момент не закончилось, и он взялся готовиться к новым, неизбежным битвам.

Причем, его интересует не просто количество и оснащенность армии, он хочет создать новое французское рыцарство на основе старых орденских традиций. Но о формировании новой элиты думает и король Англии. И сначала он создает Орден Подвязки, а затем Иоанн – Орден Звезды. Члены последнего клялись никогда не отступать. И это сыграло с элитным формированием злую шутку. Большинство рыцарей погибли в результате обычной засады, устроенной англичанами в Бретани, где шла война между местными феодальными группировками. Выйти из боя даже чтобы перегруппироваться, они не имели права. И соответственно, благородно, но глупо полегли. Эта же стратегия будет реализована уже очень скоро в гораздо более крупном масштабе.

Но, прежде чем сойтись лицом к лицу с внешним врагом, «Добрый» решил разобраться с внутренними. Одним из них был человек с полярным прозвищем – Карл Злой, король Наварры. Почему его так обозначили, существуют разные мнения. То ли он велел казнить неких дворян, явившихся к нему с жалобами, то ли еще почему. Но есть мнение, что в любом случае это наименование было дано ему позднейшими хронистами.

Злой был сыном той самой Жанны, дочери Людовика Сварливого, которую обошли при определении наследника, еще когда в роду Капетингов оставалось два живых и дееспособных претендента. То есть Карл был внуком короля Франции и тоже, строго говоря, имел права на престол. Однако напрямую он их не заявлял, а плел интриги. Например, в результате заговора, им организованного, в январе 1354 года был убит фаворит Иоанна Карл де ла Серда, принц из Кастильской королевской династии. Злой был недоволен тем, что король пожаловал его испанскому тезке земли, которые принадлежали его предкам.

Иоанн тогда не предпринял никаких ответных мер. Но когда через два года он узнал, что Злой планирует свержение с престола его самого и ведет обработку старшего сына Иоанна, тоже Карла, чтобы вовлечь того в заговор, он решил действовать.

Безмятежным апрельским днем 1356 года подозреваемые пировали в Руане, столице герцогства Нормандия, которое король пожаловал своему сыну. Они явно никак не ожидали появления Иоанна. Фавье так описывает эту драматическую сцену:

«Чтобы понять, что король одет не для дружеского визита, герцогу Нормандскому и его гостям незачем долго вглядываться. Иоанн Добрый в шлеме, лишь забрало поднято. Никто и никогда не надевал шлем в дорогу. Гости это знают слишком хорошо, чтобы сразу же не сообразить: король вооружился, чтобы войти к сыну.

Впрочем, какие тут могут быть иллюзии. Сержант громко бьет булавой о дверь, чтобы наступило молчание. Слышится крик: „Никому не двигаться, если он хочет жить”. Это крикнул сержант? Или скорей маршал Одрегем, стоящий с обнаженным мечом возле короля?

Теперь рядом с Иоанном Добрым появляются его брат Филипп Орлеанский, второй сын Людовик Анжуйский – он будет править Францией в детские годы Карла VI и умрет королем Неаполя – и их кузены Артуа, Жан и Карл. Здесь же и заклятый враг Аркуров, их наследственный противник – Жан де Танкарвиль. Сцена, разыгравшаяся 5 апреля 1356 г. в Руанском замке, была в то же время одним из эпизодов истории старинного соперничества знатных нормандских баронов…

…Безопасность гостей должен гарантировать хозяин – Карл Нормандский. Но король Франции как будто не помнит, что он в доме у сына. Он идет прямо к зятю, королю Наваррскому, и хватает его за воротник.

„Встань, предатель! Ты не достоин сидеть рядом с моим сыном!”

Колен Дублель, оруженосец короля Наваррского, в то время выполнял обязанности „стольника”, то есть резал мясо для своего господина. Увидев того изрядно потрясенным, он поднимает нож на французского короля. Очень некстати. Люди короля тут же хватают его.

Другие уже уводят короля Наваррского. Напрасно Карл Злой напоминает, что сейчас мир. Ведь организаторы убийства Карла Испанского получили грамоты о помиловании… Ведь Валонский договор составлен и заверен по всей форме… И напрасно дофин Карл умоляет отца:

Вы меня бесчестите. Я пригласил на обед короля Наваррского и этих баронов, а вы с ними так обходитесь. Что обо мне скажут и подумают? Скажут, что я их предал.

Это в самом деле скажут, и многие подумают, что пир герцога Нормандского был ловушкой. Даже мэра Руана обвинят, что он намеренно снял охрану с подземного хода.

Король Иоанн слишком взбешен, чтобы выслушивать жалобы сына. Они даже разжигают его ярость. Оттолкнув принца – как скажут, пнув ногой, – он хватает булаву у сержанта.

Жан дʼАркур может только пожалеть, что сел за стол вопреки совету дяди. Король Франции оскорбляет его, наносит такой удар булавой по спине, что белый корсет лопается от воротника до пояса. И вот его тоже арестуют вместе с двумя-тремя другими баронами, известными преданностью партии короля Наваррского.

Король непрестанно кричит, угрожает: мол, он не сможет ни есть, ни жить до тех пор, пока виновных не покарают. Эти слова напоминают о кануне казни коннетабля Бриенна. Иоанн Добрый в гневе был скор на расправу…

…О процессе не было и речи. Как и в случае с Бриенном. Король был верховным судьей королевства, и все очень хорошо знали его права: верховный суд, иначе говоря, парламент, судил только именем короля. Если король лично вершит суд вместо того, чтобы поручать это судьям, которые не более чем его представители, кто мог бы найти возражения? За нарушение ленного права, за вероломство вассала, поднявшего мятеж против сеньора, последний мог судить только в окружении двора, то есть других вассалов. Но за преступление судил король, потому что он обладал правом высокого суда. Обычному суду в данном случае делать было нечего. Заговор против короны – это тебе не нарушение договорного ленного права.

Конечно, в Руанском замке право высокого суда принадлежало герцогу Нормандскому, а не его сеньору, королю Франции. В пределах юрисдикции вассала сюзерен не имел иного права, кроме как на апелляционный суд. Но кого в тот суматошный день, 5 апреля, волновала юрисдикция герцога Карла? Арестованные бароны узнают о своем приговоре, только когда их поведут на казнь. Однако с появлением короля они уже ждали худшего для себя.

Еще не наступила ночь, когда три телеги отвезли Жана дʼАркура и троих из его спутников на ярмарочное поле к северу от города, на Нефшательской дороге. За несколько минут все было кончено. Тщетно Аркур пытался оттянуть казнь, обещая сделать некие разоблачения. Прием был слишком избитым. Дофин и маршал Одрегем убеждали не спешить и выслушать его. Король Иоанн остался непоколебим.

Велите избавить этих предателей!

Он повторил эту фразу дважды, с раздражением. Избавить (delivrer) не означало освободить. Случайный палач сделал свое дело; это был убийца, приговоренный к смерти, который тем самым заработал помилование. Аркур умер первым, без исповеди. Он изменил королю; он заслуживал не только смерти, но и ада.

Чтобы поскорей покончить с делом, плаху поставили прямо перед графом, силой поставили его перед ней на колени, нагнув ему голову, обнажив шею и завязав глаза.

И палач ударил по шее топором. Понадобилось шесть ударов, чтобы голова упала на землю».

Впереди у Иоанна было решающее столкновение с англичанами, и он не мог себе позволить оставлять в тылу пятую колонну – Карл Злой был брошен в темницу. Казнить принца крови король не решился.

Буквально через три месяца после этих событий Черный принц, который из отважного юноши, каким он был при Креси, превратился в грозного война, вторгается из Гиени во владения короля Франции. Иоанн принимает вызов, не зря же он так долго готовился. Он жаждет решающей битвы, в которой его отважные рыцари, как он верит, принесут ему победу.

Две армии встречаются при Пуатье. У Черного принца войск меньше, и он предпочел бы уклониться от боя. Но такой возможности у него нет. Он находится на холме, подступы к его армии покрыты виноградниками и изгородями. То есть атаковать тоже не слишком удобно. Но французы отчаянно, как и при Креси, бросаются в бой.

Снова обратимся к Фруассару:

«Отряд маршалов наступал прежде тех, кто должен был разбить отряд лучников. Он вошел в узкий проход между живых изгородей, вдоль которых были расставлены лучники, которые, как только ясно увидели своих врагов, начали стрелять из своих луков с обеих сторон изгороди, и стреляли они так великолепно, что лошади, утыканные их стрелами, окрасились болезненными ранами, и больше не двигались вперед, но поворачивали назад и, став неуправляемыми, опрокидывали своих всадников, который не могли с ними совладать. Упав, всадники, к своему смущению, не могли вновь встать на ноги, и в результате, этот отряд маршалов так и не смог добраться до принца. Однако было несколько рыцарей и оруженосцев, так хорошо экипированных, что благодаря силе своих коней, они прорвались вперед и проломили изгороди. Но, не смотря на все свои усилия, и они не смогли дойти до полка принца.

Лорд Джеймс Одли, сопровождаемый четырьмя своими оруженосцами, встал с мечом в руке перед этим отрядом, далеко впереди остальных, и проявлял чудеса храбрости. Благодаря своему пылу, он зашел так далеко, что вступил в бой с сеньором Арно дʼАндреге, маршалом Франции, прямо под его знаменем, и они бились довольно значительное время, причем сеньору Арно весьма досталось. Полк маршалов вскоре был разгромлен стрелами лучников и при помощи латников, которые нападали на врагов, когда те оказывались на земле, выбитыми из седла, и либо захватывали их в плен, либо убивали – как им хотелось…

…В короткое время этот отряд маршалов был полностью разбит, а поскольку он стал отступать на задние ряды, то и вся армия не могла двигаться вперед. Те, кто находились в задних рядах, будучи неспособны идти вперед, отступали на полк герцога Нормандского, который был широкий по фронту и густой, но быстро становился довольно жидким с задней части, так как когда воины в нем узнали, что отряд маршалов разбит, то стали садиться на коней и ехать вперед.

В это время, подошел из-за холма отряд англичан и, пройдя на скаку, в сопровождении большого отряда лучников, вдоль французских полков, напал на одно из крыльев полка герцога Нормандского. Сказать по правде, английские лучники сослужили бесценную службу своей армии, так как они стреляли так плотно и так хорошо, что французы не знали, куда им повернуться, чтобы избежать их стрел и, благодаря этому, англичане медленно, но не переставая, двигались вперед, и постепенно распространились повсюду. Когда английские рыцари увидели, что первый отряд французов разбит, и что другой, под командованием герцога Нормандского, находится в расстройстве, и в нем начали открываться бреши, они поспешили сесть на своих коней, которые у них были наготове под рукой.

Как только все они сели верхом, то вскричали: „Святой Георгий, за Гиень!”, и сэр Джон Чандос сказал принцу: „Сир, сир, теперь идите вперед, ведь этот день наш, сегодня Бог дал в ваши руки победу. Давайте набросимся на нашего врага, короля Франции, ведь он должен находиться там, где самая большая гуща народу. Я хорошо знаю, что его доблесть не позволит ему бежать и, если это будет угодно Богу и Святому Георгию, то он останется у нас. Но он должен хорошо сражаться, а вы ранее говорили, что покажете себя сегодня добрым рыцарем”. Принц ответил: „Джон, вперед! Вы не увидите меня сегодня обращающим свой тыл, но я всегда буду в передних рядах”. Затем он сказал сэру Уолтеру Вудленду (Woodland), своему знаменосцу: „Знамя вперед, во имя Бога и Святого Георгия”. Рыцарь повиновался приказу принца. В этой части битва была очень жаркой, и в ней участвовали большие толпы. Многие были выбиты из седла, и вы должны знать, что если кто-нибудь падал, то уже не мог подняться вновь, если ему быстро и хорошо в этом не помогали…

…Затем принц атаковал отряд герцога Афинского, и произошедшая схватка была очень ожесточенной так, что многие были сброшены с коней. Французы, которые сражались тесной толпой, кричали „Монжуа Сен-Дени!”, а англичане им отвечали „Святой Георгий за Гиень”. Затем принц встретился с полком немцев под командованием графа Зальцбургского, графа Нассау и графа Нейдо. Но вскоре и они были опрокинуты и пустились в бегство. Английские лучники стреляли столь хорошо, что никто не желал подойти к ним поближе, чтобы повстречаться с их стрелами, и они предали смерти многих из тех, кто не мог заплатить выкуп. Три вышеупомянутых графа были убиты там, также как и многие другие рыцари и сопровождавшие их оруженосцы. В сумятице боя был спасен своими людьми мессир Эсташ дʼОбресикур, которые увезли его от опасного места. Позже он совершил много славных воинских подвигов, и захватил в этот день многих пленников.

Когда французы из полка герцога Нормандского увидели, что принц быстро к ним приближается, то они думали только о бегстве. Сыновья короля, герцог Нормандский, граф Пуатье и граф Турень, которые были очень юными, также легко поверили тому, что говорили им те люди, попечению которых они были вверены. Однако, сеньор Жискар дʼАнгл и мессир Жан де Сэнтре, которые находились подле графа Пуатье, не захотели бежать, но ринулись в гущу сражения.

Три сына короля в соответствии с данными им советами ускакали прочь с более чем 800 копий, которые еще не приближались к врагу, и взяли путь на Шовиньи. Когда сеньор Жан Де Ланда, сеньор Теобальд де Бодене и сеньор Сен-Венан, которые были телохранителями герцога Нормандского, ускакали вместе с ним на добрую лигу, то первые два из них его покинули и упросили сеньора Сен-Венана не покидать его, пока они не прибудут в безопасное место. Сделав это, сами они, решили, что приобретут больше славы, если останутся на поле битвы.

Возвращаясь, они встретили полк герцога Орлеанского, почти полный и невредимый, который бежал прочь, хотя и находился позади арьергарда полка короля. Правда и то, что там было много добрых рыцарей и оруженосцев, которые, невзирая на бегство своих полководцев, скорее были готовы идти на смерть, чем заслужить хоть малейший упрек. Полк короля наступал в правильном порядке, чтобы встретиться с англичанами. Было нанесено множество тяжелых ударов мечами, боевыми копьями и другим оружием. Король Франции вместе со своим младшим сыном, сеньором Филиппом, атаковал полк английских маршалов, графов Варвика и Саффолка…

…Король Иоанн, со своей стороны, показал себя добрым рыцарем, и если четверть его людей вела бы себя так же славно, как и он, то победа в этот день досталась бы ему. Однако, те, кто оставался с ним и исполнял свой долг, насколько это было в их силах, были либо убиты, либо взяты в плен. Едва ли кто-нибудь из тех, кто был с королем, пытался бежать».

Снова безумная отвага, и снова полный разгром. Снова стрелы английских лучников буквально выбивают цвет французского рыцарства. Сам король Иоанн, верный своим принципам, бесстрашно сражается, не думая о бегстве. Он помнит о позоре своего отца. И для него главное уже не победа, но сохранение рыцарской чести. Впрочем, сдаться превосходящим силам врага – это не позор. Поэтому так он и поступает. И вместе с младшим сыном Филиппом оказывается в английском плену.

Террор «жаков»

После Пуатье Франция оказывается в гораздо более печальной ситуации, нежели после Креси. Прежде всего потому, что король-рыцарь в плену. С ним, конечно, обращаются вполне по-рыцарски. Но его освобождение – предмет тяжелых переговоров, на которых речь пойдет об уступке территорий и огромном денежном выкупе.

А пока соглашение не достигнуто, Франция будет во власти старшего сына Иоанна, дофина Карла. Ему всего восемнадцать. Как мы помним, по руанскому инциденту отец ему не доверял. И соответственно, не привлекал к управлению государством. И вот теперь все в его руках. Но, что все? Страна разорвана и разорена. По ней бродят шайки неведомо к кому относящихся вооруженных людей. Они грабят и убивают крестьян. В городах тоже неспокойно. И прежде всего в Париже.

В октябре 1356 года дофин созывает Генеральные Штаты. Правительству нужны деньги на буквально реконструкцию государства. Не говоря уж о выкупе короля. Но третье сословие и сторонники Злого пользуются бессилием власти и выдвигают встречные требования – создания при дофине избираемого Штатами совета из 4 прелатов, 12 рыцарей и 12 горожан для контроля финансовой деятельности правительства. Это шаг к резкому ограничению самовластия короля. Кроме того, звучат призывы освободить Карла Наваррского, который после ареста в Руане так и пребывает в заключении.

Лидер парижан прево (глава купеческого цеха) Этьен Марсель – основной заводила. Он пытается получить от ситуации максимум возможного. И наконец, после долгих проволочек дофин созывает новую сессию Штатов. И под давлением ее делегатов издает 3 марта 1357 года Великий мартовский ордонанс. Согласно этому документу, назначение и снятие чиновников контролировалось комиссией Штатов. Сами они должны были впредь созываться регулярно, а не по королевской необходимости. Шесть представителей этого органа включались в Королевский Совет. Это была «бархатная» революция.

Дополнительно осложнило ситуацию то, что в ноябре 1357 года из заключения бежал Карл Злой. И вскоре Штаты заставили дофина с ним примириться. Естественно, дофина никак не устраивало это все нарастающее давление. А Этьен Марсель, напротив, считал, что его нужно еще больше ужесточить. И от «бархатности» не осталось и следа.

Фавье так описывает разыгравшуюся вскоре драму:

«Настоящее равновесие страха возникло, когда „меняла-слуга” – независимый меняла, но не мастер – убил прямо на улице Нёв-Сен-Мерри казначея герцога Нормандского, тоже менялу. Возможно, это был внутрицеховой конфликт, но он тотчас принял политическую окраску. Дофин велел ночью арестовать убийцу, который укрылся в церкви Сен-Мерри, и повесить. Это вызвало гнев епископа – как потому, что было нарушено право убежища в церкви, так и потому, что забыли о его полномочиях судьи в этом деле. Убийцу сняли с виселицы и устроили ему церковные похороны. До сих пор все было достаточно обычно: о праве судить труп спорили не впервые. Новой была немедленная реакция Бюргерского двора. Купеческий прево вступился за убийцу не потому, что тот был бюргером, – убитый был таким же бюргером, – а потому, что в его отношении дофин превысил свою власть.

27 января 1358 г. в Париже встретились два кортежа: похоронная процессия казначея, в которой участвовали регент и его сторонники, и похоронная процессия „менялы-слуги”, иначе сказать, убийцы, в которой шли Этьен Марсель и его люди.

В этой до предела накаленной атмосфере и вспыхнуло восстание 22 февраля. Восстание подготовленное, восстание без очевидной причины. Этьен Марсель искал конфронтации, так как опасался, что неопределенное состояние продлится до возвращения короля Иоанна. Если Наваррец боялся мира с Англией, купеческий прево боялся любого мира: будь он заключен с англичанами, с Наваррцем или с теми и другим, он неминуемо наносил ущерб бюргерству.

Рано утром три тысячи вооруженных человек собрались у Сент-Элуа, в сердце Сите. Уже очевидным было намерение устроить масштабную манифестацию. Зачем? Против кого? Первый повод к возмущению этим людям невольно предоставил Рено дʼАси. Он был королевским адвокатом в парламенте. А также советником Иоанна Доброго, и он только что привез из Лондона текст проекта договора, в котором нельзя было усмотреть ничего иного, кроме замысла раздробить Французское королевство. А ведь Рено дʼАси жил на острове Сите, северней собора Парижской Богоматери, и он возвращался домой, когда возбужденная толпа, окружавшая Сент-Элуа, его узнала. Его стали оскорблять, потом бить, а потом растерзали. Смысла в этом не было, но это распалило толпу. Этьен Марсель воспользовался этим, чтобы дать приказ идти на дворец.

В противоположность Лувру, возвышавшемуся за пределами стены Филиппа Августа, дворец на острове Сите не был рассчитан на оборону. В один миг восставшие оказались в покоях дофина, над галереей галантерейщиков.

Карл находился там без охраны, рядом с ним было лишь несколько приближенных, в частности, маршалы Нормандии и Шампани – Робер де Клермон и Жан де Конфлан.

Начавшийся разговор показал все злые намерения купеческого прево, настроенного тем утром придать событиям драматический оборот. Он яростно спросил дофина, когда тот решится править.

И весьма раздраженно спросил его, как намерен тот разрешить нужды королевства и какой совет дать, дабы уберечь королевство, каковое должно ему достаться, от хозяйничающих в нем банд, и они бы далее не терзали и не обирали страну.

Наместник короля к тому времени с немалым трудом сохранял какую-то долю власти. Он дал резкий ответ. Если финансы препоручили другим, надо и обращаться к другим!

Все это было бы сделано охотно, будь у него такая возможность. Но это должен был сделать тот, кто присвоил доходы и права королевской власти. Пусть он это и делает!

Этьен Марсель только и ждал этих слов. Он бросил:

– Сир, не изумляйтесь тому, что вы увидите, ибо мы так решили, и так должно свершиться.

После этого несколько человек купеческого прево схватили Жана де Конфлана и убили его. Маршал Нормандии попытался спастись, укрывшись в соседней комнате, и совсем забыл, что он должен защищать своего герцога; тем не менее его тоже убили. Оба тела вынесли на двор, где они оставались до ночи. Люди дофина похоронили их тайком.

Ни маршал Нормандии, ни маршал Шампани не показали себя противниками ни реформы, ни Штатов, ни парижан. Своим жизнями они, несомненно, заплатили за то, что были маршалами и несли вместе с другими ответственность за поражение.

Они ее разделяли со всей знатью, той самой знатью, которая не приняла участия в последнем заседании Штатов, потому что Штаты начали превращаться в третью партию наряду с партией дофина и партией Наваррца. Знать не выполнила своей миссии – защищать королевство; к этим простым словам многие сводили сложную политическую игру двух последних лет».

Это был откровенный акт террора и запугивания. И Карл действительно испугался. Но вследствие этого вовсе не превратился в марионетку купеческого прево. Напротив, он 25 марта 1358 года бежал из Парижа в Санлис и созвал там другие лояльные королю Штаты.

Но летом того же года всем стало не до интриг. Вспыхивает крестьянское восстание, которое вошло в историю под именем «Жакерия». «Жак-простак» называли дворяне деревенских увальней. Но те вдруг явили себя с совсем неожиданной для рыцарей стороны. У восстания не было не то что «программы», но и никаких лозунгов кроме «бей дворян!». За что? Фактически за то, что они не исполнили своих обязанностей. Не смогли защитить страну от погружения в хаос, от которого страдали именно «жаки». «Простак» очень легко превращается в зверя.

Франция никогда прежде не видела такого. Житель Льежа Жан Ле Бель рассказывает:

«Никогда не осмелюсь ни написать, ни рассказать как об ужасах, так равно и о непристойностях, каковые они творили с дамами. Среди прочих недостойных деяний они убили рыцаря, насадили его на вертел и поджарили. Это видели дама и дети. После того как десять или двенадцать из них изнасиловали даму, они силой ее заставили его есть. Потом они ее умертвили злой смертью».

И подобный кошмар творился повсеместно. Увидев в «жаках» силу, с ними вступили в переговоры мятежные парижане. Но толком ни о чем договориться они не успели. Спасителем отечества внезапно выступил Карл Злой. Он заманил на переговоры лидера повстанцев Гильома Каля. И казнил его с максимально возможной жестокостью. После чего его рыцари обрушились на толпы невесть чем вооруженных крестьян и изрубили их.

Вскоре потерявший доверие мятежной парижской толпы Этьен Марсель был убит собственными сторонниками. Дофин вступил в столицу. Жизнь начала налаживаться – главных зачинщиков смуты казнили, Штаты разогнали, Великий ордонанс был отменен.

А 8 мая 1360 года дофин Карл и Эдуард Чёрный принц в Бретиньи пришли к согласию относительно условий «вечного мира». Согласно договору, английской короне отходили огромные территории, включавшее в себя Гиень, Сентонж, Пуату, Руэрг, Лимузен и Бигор. Оговаривалось, что в обмен на отказ от претензий на французскую корону со стороны Эдуарда последует отречение от прав на перечисленные земли со стороны Иоанна. Непосредственно Англии отходили захваченные ею Кале, Понтье, Гин.

Мир был ратифицирован Эдуардом III и Иоанном II в Кале 24 октября 1360 года. Однако слово «суверенитет» относительно уступаемых территорий из договора исчезло. Обмен отказами был перенесен на потом. И эта юридическая уловка очень скоро позволила начать отвоевывать утраченные французские земли.

Король Иоанн, наконец, вернулся в Париж. Но ему в нем не сиделось, и вскоре он отправился к папе в Авиньон, где он договорился с ним ни много ни мало о новом крестовом походе. Однако, Господь судил иначе. Дело в том, что как гарант исполнения договора с Англией, в заложниках остался второй его сын Людовик. Но тому этот статус надоел, и он сбежал. Однако его отец, как подлинный рыцарь, не мог оставить такое нарушение кодекса чести без последствий. Он лично вернулся в Лондон, чтобы стать заложником вместо легкомысленного сына. Через год он там и скончался.

«Колодец» короны

Карл, наконец, стал королем. И весьма неплохим. Потому и вошел в историю с прозвищем Мудрый. Первым делом, ему пришлось столкнуться с неугомонным Карлом Злым, который всегда на что-нибудь претендовал. Но удовлетворять его претензии значило отказаться от концепции единой страны. Она и так-то была ополовинена англичанами…

Поэтому Карл принимает воистину мудрое решение – доверяет командование бретонскому рыцарю совсем не блестящего происхождения, Бертрану Дюгеклену. Он уже успел проявить себя в бесконечной феодальной войне на своей малой родине. А в войне с Карлом Злым зарекомендовал себя не только как отважный рыцарь, но и блестящий полководец. Король Наварры был наголову разбит в 1364 году в битве при Кошереле.

Затем Дюгеклену была поручена миссия особой сложности и важности. Необходимо было куда-то убрать из Франции рутьеров – оставшихся без дела после заключения мира наемников. Они, как водится, грабили и терроризировали самые разные регионы страны. И им было найдено достойное применение.

Дюгеклен повел их в Испанию на помощь претенденту на Кастильский трон Энрике Трастамарскому, который не первый год пытался свергнуть своего сводного брата Педро Жестокого. Весьма характерно, что в то время на Пиренейском полуострове было сразу три короля с именем Педро. И представьте, у каждого было прозвище Жестокий…

Но надо отдать должное Кастильцу, он получил его первым. И больше прочих был его достоин. Он, действительно, то и дело расправлялся с подданными по поводу и без, причем часто резал жертв собственноручно. Поэтому Энрике Трастамрскому большинство было только радо. Его войско, которое по большей части состояло из головорезов Дюгеклена, разгромило Жестокого. Но тот сумел бежать от преследователей. И немедленно нашел союзника – Черного принца. Тот скучал у себя в Гиени, которую отец отдал ему в управление.

Так на Пиренеях продолжилась все та же англо-французская война. Но только на нейтральной территории. Перед военным гением Эдуарда Черного принца даже Дюгеклен не устоял. И даже угодил к нему в плен. А Педро снова воцарился и, несмотря на увещевания благородного принца, немедленно начал лютовать с прежней силой. Это вызвало у Эдуарда глубокое отвращение, и он вернулся в свои владения вместе с плененным бретонцем. Но через некоторое время он был выкуплен за весьма внушительную сумму и снова вернулся в Кастилию доделать незавершенное.

Закончилось все довольно быстро благодаря военной смекалке Дюгеклена. Педро Жестокий задумал перекупить бесстрашного воина. Однако, он воспользовался шансом и заманил короля-тирана в ловушку.

Франсуа Пиетри так рассказывает об этом:

«23 марта 1369 года, спустя десять дней после битвы при Монтьеле, Педро с Родригесом, Фернандо де Кастро и двумя оруженосцами под покровом ночи покидают замок через потайной ход, ведущий в ров. Чтобы создавать меньше шума, копыта лошадей обвязали тряпками. Король был одет в легкий камзол, на который он сверху накинул темный плащ. Дю Геклен ожидал у крепостной стены.

– Не будем терять время, – сказал ему тихо король, – пора идти.

И, как будто почувствовав в молчании француза какой-то подвох, он сделал мимолетный жест, словно поворачивая обратно. Но его лошадь уже держали за узду и вели по направлению к шатру бретонского капитана Ива де Лаконнета.

Только он подошел туда, как на пороге шатра, приподняв занавес, появился человек в доспехах с поднятым забралом шлема. Это был граф Трастамарский.

– Где, – воскликнул он громовым голосом, – этот еврейский бастард, сукин сын, который называет себя королем Кастилии?

Неожиданный намек на ходивший когда-то по Испании слух (упоминающийся, например, в не внушающих доверия произведениях французского монаха Филона де Венета), о том, что королева-мать Мария, отчаявшись родить наследника королю Альфонсу, якобы подменила своего мертворожденного ребенка сыном одного еврейского торговца…

– Я – король Кастилии, – ответил Педро, сделав шаг навстречу своему брату, – а сукин сын – это ты!..

Энрике, ухмыляясь, быстро подходит к Педро, ударяет его рукоятью своего кинжала, как бы приглашая сразиться, и готовится вытащить меч. Но они так близко стоят друг к другу и настолько плотно окружены, что никто из них не может вытащить оружие из ножен. Тогда они схватываются врукопашную. Король Педро, который сильнее Энрике, валит его наземь и, бросив его на походную кровать, не дает встать под тяжестью своего веса и пытается проткнуть его кинжалом, найдя зазор в латах. Согласно рыцарскому закону, в их поединок никто не вмешивается, а вокруг них образуется круг людей, наблюдающих за сражением.

Тут арагонский рыцарь Рокабери (по свидетельству Фруассара) или один из пажей Энрике (по словам Айялы), или сам дю Геклен (если верить некоторым народным рассказам) приблизился к дерущимся и схватил короля Педро за ногу. Это помогло графу Трастамарскому освободиться, одержать верх и воткнуть Педро в бок кинжал. Итак, согласно проклятию Священного Писания, тот, чей кинжал столько раз убивал, сам умер от кинжала!..

На глазах свидетелей этой ужасной сцены, чувствовавших, что игра закончена, и не решавшихся вмешаться, граф Трастамарский плюнул на труп своего брата, а затем приказал одному из оруженосцев отрубить голову, которую он отправил в Севилью, чтобы повесить ее при входе в королевский замок. Один каталонский летописец того времени утверждает, что до этого ее провезли по улицам города, а тело, зажатое между двумя досками, висело на зубцах крепостной стены».

Таким образом, успешно завершив спецзадание, Дюгеклен очень вовремя возвращается во Францию, поскольку «вечный мир» закончился…

Стратегия французов была теперь принципиально иной. Они не бросались сломя голову под разящие стрелы английских лучников. Они вообще теперь уклонялись от больших сражений. Следуя тактике Дюгеклена, они постепенно, но неуклонно отвоевывали замок за замком. Причем, рыцарь Бертран, ставший коннетаблем Франции, избегал и затяжных осад. Его люди внезапно врывались в крепости. Бывало, подкараулив момент, когда ворота открывались, чтобы впустить воз с провизией. Или подбежав с лестницами в самый неожиданный момент, с самой неожиданной стороны взбирались на стены и овладевали городом.

Против этого даже военный гений Черного принца был бессилен. Ведь ему нужно было масштабное сражение, чтобы проявить свой дар. К тому же еще во время Кастильской кампании у него началась обессиливающая его неведомая болезнь (Фруассар упоминает о «ежедневно увеличивающейся опухоли»). Она и свела принца в могилу в 1376 году. А через год скончался его отец король Эдуард. В 1380 году Дюгеклен, которому было уже шестьдесят, погиб при штурме очередной крепости. И в том же году скончался Карл V Мудрый. Ушло все героическое поколение тех, при ком началась Столетняя война. И на смену благородству и мудрости пришло безумие и предательство.

Сын Карла, носивший то же имя, будет поражен очень странным психическим недугом. Во время похода в Бретань, проезжая через лес, король услышал звон копья, которое ударилось об шлем пехотинца, выпав из руки конного рыцаря. Этот внезапный звук вызвал паническую реакцию. Выхватив меч, он с криком «Вперёд, вперёд на предателей!» заколол своего пажа, а затем рыцаря де Полиньяка, ранил ещё троих и погнался за собственным братом. Но тот успел укрыться в чаще.

Короля сумели поймать и обезоружить. Прибыв в замок, он впал в кому. По выходе из нее король уже не был прежним. Хотя у него и бывали периоды относительной вменяемости. Но безумие могло проявиться в любой момент, в самой необычной форме. Самое, пожалуй, оригинальное проявление его помешательства случалось с ним несколько раз – он заявлял окружающим, что сделан из стекла и требовал, чтобы к нему никто не прикасался, иначе он может разбиться…

Самое печальное для Франции, что прожил он в таком состоянии еще тридцать лет. В течение которых, знать королевства, расколовшись на две враждебные партии бургиньонов и арманьяков, вела беспощадную гражданскую войну. Но это случилось уже в следующем веке.

Для Англии XIV столетие тоже закончилось печально. Сын Черного принца, Ричард, которому законно достался престол, не проявил, к сожалению, мудрости. Конфликт с элитами привел короля к бесславному концу. В 1399 году он был свергнут с престола своим двоюродным братом Генрихом Болингброком. И вскоре убит в застенке.

В драме Шекспира «Ричард II» король, отрекаясь, говорит Болингброку:

«Подайте мне корону. – Здесь, кузен,

Вот здесь, кузен, возьмитесь за нее.

Итак, мы с двух сторон венец сей держим.

Он – как колодец, мы – как два ведра,

Что связаны друг с другом общей цепью:

Одно из них пустое, вверх стремится,

Другое тонет, полное водою.

Я полон скорбью и в слезах тону,

А вы легко стремитесь в вышину».

«Колодец» короны поглотил в войне, мятежах и переворотах не только его судьбу, но и сотни тысяч жизней, сгинувших в Столетней войне. В следующем веке кровопролитие продолжится. Но именно из этой бойни, во многом благодаря чуду, явленному Жанной дʼАрк, из рыцарей, горожан, крестьян, мысливших себя подданными тех или иных герцогов и графов, не осознававших, что их поверх всего этого объединяет, начнет рождаться французская нация…

Глава VI. Схизма

Мечи и бичи

В период правления несчастного короля Ричарда II английские войска, наконец, приняли участие в Крестовом походе. Однако направились они отнюдь не в Святую землю, а гораздо ближе – во Фландрию. Нет, на нее не покушались сарацины. Дело было в другом – папа Урбан VI призвал в поход всех, кто ему верен, против антипапы Климента VII. Первый находился в Риме, второй – в Авиньоне и, разумеется, считал антипапой самого Урбана. Период с 1378 по 1417 год вошел в историю как Великая Схизма – раскол католического мира. Тогда было два, а то и три папы одновременно. И, разумеется, они периодически вступали в отнюдь не только словесные баталии.

Разумеется, Франция была на стороне Авиньона, а Англии ничего не оставалось, как поддерживать Рим. А Фландрия была зоной извечного соперничества между двумя сторонами столетнего конфликта. На этот раз вторжение в нее можно было «освятить» папским авторитетом. Поход 1383 года возглавил епископ Нориджский Генри Диспенсер. Предприятие оказалось непродолжительным и неудачным. Прежде чем французы успели среагировать, англичане заняли несколько городов. Но когда во Фландрию вступила внушительная армия Карла VI, быстро ретировались к себе на остров.

Мы помним, что папа оказался в Авиньоне вследствие интриг и непомерных притязаний Филиппа Красивого. И это решение Климента V, проклятого вместе с королем Жаком де Моле, имело долгоиграющие и крайне тяжелые для церкви последствия. Папа должен быть в Риме – это было очевидно каждому доброму католику. Ситуация, когда он пребывает в Авиньоне, многими воспринималась, как абсолютно ненормальная.

Даже сегодня многие рассматривают тот период как «вавилонское пленение» папства. Но дело обстояло гораздо сложнее. Французские короли вовсе не удерживали понтификов насильно в этом городе, который имел к тому же очень непростую судьбу. Формально он принадлежал Священной Римской империи Германской нации, но находился во владении у Неаполитанского короля, который был в то же время вассалом папского престола. А на деле Авиньон, конечно, контролировался французскими монархами. Вот так все бывало в Средние века запутанно.

Так вот, этот город был гораздо безопаснее Рима, где шла перманентная клановая война между семьями Колонна и Орсини. И папы совершенно не рвались туда вернуться. Однако, даже находясь вне Рима, они, естественно, обладали той же сакральной властью. И ее снова попытался оспорить очередной император – Людвиг Баварский.

Впрочем, сделал он это в ответ на то, что преемник «проклятого» Климента, Иоанна XXII, не признал его избрания. В нем не участвовали три германских архиепископа, которые традиционно имели права выборщиков, и соответственно, по мнению Иоанна, императорский престол был по-прежнему вакантен.

С этого начался длительный конфликт, в котором был задействован не только силовой потенциал, но и интеллектуальный.

Франсис Рапп так рассказывает о развитии противостояния:

«Роскошный двор, устройство которого в Авиньоне стоило немалых средств, раздражал христиан, которые серьезно относились к евангельским заповедям. Таковых было большинство в сфере влияния нищенствующих орденов. Часть францисканского ордена, который проповедовал полную бедность, была глубоко возмущена богатством высокопоставленных духовных лиц. Некоторые из этих „духовников” исповедовали йоахимизм, который провозглашал наступление новой эры. Осужденные папством, преследуемые внутри своих религиозных орденов, они могли подумать, что являются единственными отверженными. Однако в 1323 г. для них было неожиданностью узнать, что большинство их братьев во главе с магистром ордена поддерживают их в противостоянии папе, который только что осудил принцип, разделяемый большей частью францисканцев, – личную бедность Христа.

Обнародовав это, Иоанн XXII нажил себе противников во всем христианском мире, в том числе талантливых теологов, как, например, Уильям Оккам. Людовик понял, что у него в руках довольно опасное оружие, которое может серьезно ранить папу. Он встретился с изгнанными францисканцами. К ним присоединился Марсилий Падуанский, чье главное произведение „Defensor pacis” („Защитник мира”) подчиняло духовную власть светской. По совету этого генерального штаба, по-своему революционного, Людовик отправился в Рим.

В Капитолии он совершил совершенно новую коронацию: Чиарра Колонна, представляющий римский народ, возложил диадему на голову правителя, а францисканец был избран папой под аплодисменты толпы. 17 января 1328 г. этот антипапа, Николай V, совершил обряд коронации в соборе Святого Петра в Ватикане. Триумф императора был лишь видимостью: он не смог обуздать Роберта Анжуйского. Повсюду бунтовали гвельфы. Николай V в испуге сам отправился каяться в Авиньон. Людовик Баварский вновь перешел Альпы в феврале 1330 г.».

Как видим, снова король Неаполя Роберт и гвельфы сорвали планы императора утвердить свою независимость от духовной власти и разрушили его планы подчинить себе Италию. Впрочем, гибеллины смотрели на это совершенно иначе. Они мечтали со времен Данте о всемирном монархе, который для начала объединит их родину. Но Людовик, как и его предшественники, несмотря на упорную борьбу и поддержку интеллектуалов, с этой задачей не справился.

А в 1346 году, при активной поддержке нового папы Климента VI, императором будет избран Карл, маркграф Моравский, сын Иоанна Богемского, того самого слепого короля-рыцаря, который геройски погиб при Креси. Карл и вовсе, несмотря на все уговоры Кола ди Риенци, Петрарки и иных энтузиастов, от глобальных претензий и даже от владычества над Италией отказался. Зато он установил, наконец, четкий и понятный порядок избрания императоров.

В 1356 году он издает «Золотую буллу». Отныне имя германского короля (и, следовательно, императора) называла коллегия из семи курфюрстов: архиепископы Майнца, Трира и Кёльна, король Чехии, Рейнский пфальцграф, герцог Саксонии и маркграф Бранденбурга. При этом ведущая роль в рейхстаге отводилась архиепископу Майнцскому. Таким образом, империя, наконец, склонила голову перед церковью. Кроме того, император признавал себя не вселенским владыкой, а фактически просто «президентом» германской конфедерации.

Возможно, дело еще и в том, что между датой избрания Карла и годом издания буллы по Европе прокатилась чумная волна. И она всех заставила многое переосмыслить.

И папе, и императору пришлось столкнуться с чудовищной пандемией и порожденным ею хаосом. И увидеть, в кого превращаются некоторые проповедники «новой эры», когда сталкиваются с тотальным ужасом. Папа Климент VI в своём послании от 26 сентября 1348 года назвал чуму «тайным судом Божьим» и болезнью, «которой Бог поразил христианский народ за грехи его». Нашлось немало тех, кто выбрал форму покаяния, которую не ожидал и папа.

Жан Фавье пишет:

«Обычная форма покаяния, умерщвление плоти, обернулась массовым спектаклем. Сначала во всей Германии и в княжествах империи, затем в Северо-Восточной Франции появились десятки групп бродячих фанатиков, демонстрирующих на перекрестках свою причастность к Страстям Христовым. Летом 1349 г. эти флагелланты, хлеставшие себя плетьми и гнусавившие странные молитвы, начали всерьез тревожить Европу. Это были обычные люди, не слишком культурные миряне, а редких безместных священников и нескольких беглых нищенствующих монахов среди них было слишком мало, чтобы их возглавить. Вера флагеллантов была бесспорной. А вот ее ортодоксальность – сомнительной.

Это народное движение, движение „бичующихся” (batteurs) – название „флагелланты” появится только потом, – решительно выламывалось из обычных ограничений и традиций нестрогого покаяния, какие рекомендовала и практиковала церковь. Эти люди пели по-немецки, по-фламандски, по-французски, но не на латыни. Место таинства епитимьи заняло покаяние через посредство бичевания. Даже мессу, похоже, служили после публичного бичевания.

Вперед! За благодать святую —

Все как один. Настал черед.

Ударим дружно, памятуя

О смерти Господа. Вперед!

Покаяние с помощью „бича” – не новость. Здесь, конечно, старались чересчур. Плеть, которой эти „бичующиеся” умерщвляли плоть, больше походила на инструмент для пыток, чем на принадлежность для церковного обряда.

Три ремешка, каковые связаны в узел, каковой узел имеет четыре конца, острые, как иглы, концы же пересекаются внутри оного узла и выходят наружу с четырех сторон сего узла. И стегают ими себя до крови.

Они говорили, что получили от Бога некое письмо. …На самом деле непохоже, чтобы для современников Черной чумы это письмо было особо важным. Флагелланты привлекали достаточно внимания, выражая уверенность, что не умрут от чумы, и требуя, чтобы сожгли всех евреев до единого…

…Каждая группа собиралась на тридцать три дня. Намек на жизнь Христа был очевиден. Скептики и обеспокоенные люди полагали: по крайней мере есть надежда, что это скоро кончится.

Увы, очень быстро оказалось, что надежды не сбываются. Одна группа сменяла другую, как волны. Они обретали организацию, разработали устав. Их видели в Брабанте, в Эно, во Фландрии, где летом 1349 г. движение достигло пика. Флагелланты были в Касселе, в Лилле, в Валансьене, в Мобеже. Несколько групп добралось до Дуэ, Арраса, Реймса. Здесь профилактика чумы встретилась с фронтом распространения болезни.

Флагелланты уже появились в Труа, а одна маленькая группа рискнула показаться даже в Авиньоне, когда Филипп VI и Климент VI договорились, наконец, нанести удар, которого местные власти долго рассчитывали избежать…

Реакция папы не заставила себя ждать, когда ему сообщили, что флагелланты близки к ереси, что они сравнивают свою пролитую кровь со Святой кровью, вводят новые суеверия – принимают только хлеб, отрезанный другим, или моют руки только в тазу, стоящем на земле. И потом, флагелланты спекулируют на антисемитизме, а Климент VI не для того защитил от резни евреев Конта-Венессен, чтобы допустить гибель других евреев.

Главное, что флагелланты ставят под угрозу установленный порядок и открыто обходятся без официальных структур церкви. Как попросту сказал папа – или один из его приближенных – в публичной проповеди во время, когда дело флагеллантов занимало умы, „криками Бога ни к чему не принудишь!”…

Можно сказать, что религиозный кризис, подчеркнутый появлением флагеллантов, был бы меньшим, если бы не исчезло обычное оформление евангельского мистицизма. Монастыри, опустошенные чумой, приходы без священников, прерванные проповеди, торопливые отпущения грехов – все это, естественно, привело к стихийному изменению индивидуальных и коллективных форм религиозной жизни.

И тогда Климент VI решил одним ударом разгромить движение флагеллантов. Он осудил систематическое бичевание, велел государям арестовывать упорствующих, поручил инквизиции преследовать тех, кто откажется подчиниться…

…Однако в большинстве те, наконец, выдохлись. Одна группа достигла Авиньона, но не рискнула настаивать на своей правоте и ушла. Эпидемия кончилась, многие мечтали вернуться в лоно церкви и добраться до дома. Инквизиция сожгла нескольких из них для острастки. Для францисканцев, ничуть не похожих на флагеллантов, этот урок, возможно, стал все-таки спасительным.

Христианское население в массе не осталось равнодушным к призывам покаяться, духовно возродиться благодаря умерщвлению плоти. После того как пик был пройден, с 1350 г. необыкновенно расцвели те группы коллективного благочестия и взаимной помощи, которые в виде мирских братств возникали вокруг известных иерархий в качестве „третьих орденов”. Организация молитвы и коллективного покаяния здесь очень изощренно сочеталась с организацией социальной жизни, и среди причин появления таких братств довольно трудно разделить те, которые были связаны с экономической солидарностью или со взаимопомощью – заботы о больных, молитва за умерших, – и те, которые на самом деле были выражением веры через посредство покаяния и милосердия».

И как раз от имени этих добродетелей папа будет властно призван вернуться в Рим.

Женский фактор

Антонио Сикари, католический священник, автор «Портретов святых» справедливо отмечает:

«В том „средневековье”, которое многие совсем не умно презирают, какой-нибудь мальчик мог родиться в деревне в Южной Италии, учиться в университете в Неаполе, специализироваться в Германии в школе немецкого профессора и стать доцентом Парижского Университета, чтобы затем быть затребованным в Неаполитанский Университет (так, например, случилось со святым Фомой Аквинским). И в трех самых больших университетах того времени (Парижском, Болонском и Оксфордском) учились студенты со всего европейского континента. Епископы и аббаты европейских городов занимали свои кафедры независимо от того, кто они были по происхождению: итальянцы, французы, англичане или принадлежали к какой-нибудь другой национальности: на архиепископской кафедре Кентербери находился итальянец (святой Ансельм), в аббатстве Сито – англичанин (Стефан Хардинг), в Дании занимался реформированием монашеской жизни французский каноник, во Фландрии посредником между французами и бургундцами выступал шведский епископ… В общем, то, что сегодня мы робко пытаемся планировать, – то есть Европу, объединенную без границ между религиями, государствами и расами – Римской Церкви удалось реализовать в Средние века, обратив в христианство варваров и сопротивляясь исламу».

Собственно, в частности, поэтому никого тогда не удивляло, что шведская аристократка, известная праведной жизнью, поселившись в Риме, пишет папе в Авиньон послания с требованием вернуться в апостольскую столицу. А сегодня она почитается как святая покровительница Европы…

Одно из отличий католического мира от православного в том, что здесь женщины-святые играют огромную роль. Их голос был так значим для церкви, что они нередко оказывали влияние на решающие исторические события. Бригитта Шведская одна из них.

Она была дочерью Биргера губернатора Упландии. А в жилах ее матери текла королевская кровь. Еще в детском возрасте ее посещает первое откровение. Сикари пишет: «В десять лет, после одного из праздников, как только пиршественный зал опустел, она видит в его глубине израненного человека, влачащего тяжелый крест. „Кто причинил тебе эти страдания?” – спрашивает девочка, и ответ неизлечимо ранит ее: „Мне сделали это те, кто забывает меня и кто презирает мою любовь”».

Несмотря на рано проявившуюся мистическую одаренность, она, исполняя родительскую волю, вышла замуж за князя Ульфа Гунмарссона. Брак оказался счастливым, продлился 28 лет, у них родилось 8 детей. Бригитта была хозяйкой обширной усадьбы, где она завела идеальный порядок. А кроме того, поместье стало центром притяжения для местных интеллектуалов. В 1335 году она была призвана ко двору и стала фрейлиной при супруге короля Магнуса Бланш Намурской.

Но несмотря на такую активную внешнюю жизнь, внутренней она не мешала. Откровения, которые ее посещали, касались как неких вполне бытовых вопросов, так и внешнеполитических. Например, войны Англии и Франции. Естественно, у Бригитты были сомнения относительно их источника. Однако, духовник заверил ее, что послания сии от Бога.

Не найдя отклика на свою проповедь при дворе, она вместе с мужем отправилась в паломничество в Сантьяго де Компостелла – к величайшей святыни Запада, могиле святого апостола Иакова. На обратном пути муж, казалось, смертельно заболел, а когда он в соответствии с новым откровением Бригитты выздоровел, супруги решили удалиться в монастырь. Ульф поступил в Цистерцианскую обитель в Альвастре, где умер в 1344 году. Бригитта еще какое-то время прожила в небольшом домике при монастыре, а после началось ее буквально всемирное служение.

Она является ко двору и обличает короля Магнуса в многочисленных грехах. И он, что удивительно, признает справедливость ее обвинений, кается и выделяет средства на создание монашеского братства по уставу Бригитты.

Но она не остается в своей обители, ее зовут вдаль откровения. И в 1349 году она отправляется исполнять то, что ей велено. Сикари пишет:

«Раз, когда ее духовник, мэтр Матиас, похвалил ее за глубину ее откровений, она ответила: „Я всего лишь муравей перед Богом. Если великий Господин посылает бедного мальчишку с поручением к своим друзьям, нет никакой причины хвалить того мальчишку”. Между тем она должна вновь начать путешествовать как посланница Всевышнего и является к королевским дворам и ко двору Папы в Авиньоне, чтобы провозгласить волю и суд Божий. О королях Франции и Англии, ожесточенных в своей изматывающей войне, она публично говорит: „Они как два лютых зверя! Один с жадностью стремится пожрать все, что может ухватить зубами, и чем больше он ест, тем более он голоден и тем более неутолим его голод. Другой – хочет вознестись и господствовать над всеми. Оба зверя хотят пожрать сердца друг друга, и их ужасные голоса слышны повсюду, и вот их крик: „Берите золото и богатства мира и не щадите христианской крови!″».

Всем Бригитта предписывает мир, во имя Божье. Клименту VI она напоминает, что он должен быть миротворцем между двумя воюющими королями; кроме того, требует, чтобы он исправился от некоторых серьезных пороков, чтобы он объявил юбилей на 1350 год и возвратил папский престол в Рим. Передавая слова Божии, она пишет ему буквально следующее: „Будь внимателен к дням жизни, которые тебе остались, ибо ты возбудил Мой гнев, делая то, что тебе нравилось, вместо того, чтобы выполнять твой долг. Но скоро… таким же образом, как Я вознес тебя превыше всех, Я тебя низвергну, предав ужасным мукам… если ты будешь упорствовать и не послушаешь Моих слов… Я потребую у тебя отчета, почему ты не приложил усилий к восстановлению мира между двумя королями и почему ты склонился к одной из сторон…”

И передает Папе также следующие слова Христа: „Ты более жесток, чем Иуда: тот продал лишь меня, тогда как ты продаешь и моих братьев ради низкой выгоды…”».

Вот такое потрясающее дерзновение!

И папа откликается. Но лишь наполовину… Сам в Рим не едет, но объявляет 1350 год юбилейным. Эти года в католичестве считаются прообразом времени пришествия Мессии, наступления Лета Господня. Всем, принесшим покаяние и совершившим паломничество в Рим, отпускались грехи и сокращалось время мучений в Чистилище. И люди со всей Европы, где только-только по городам и весям пронеслась чума, устремляются в Рим.

Но сам великий город, наполненный святынями, брошенный папами и разорванный войной кланов, пребывает в запустении. Бригитта пишет: «Многочисленные храмы стоят без крыш и дверей и сделались отхожим местом для скота и для христиан».

Она поселяется в Вечном городе и начинает слать отсюда регулярные послания в Авиньон, призывающие папу вернуться в свой город. Не оставляет своим вниманием она и самих римлян…

Хроника того времени рассказывает: «В первые пятнадцать лет, что провела в Риме Христова Невеста, ожидая приезда Папы и Императора, она получила множество откровений, касающихся положения вещей в Риме, откровений, в которых Христос укорял римлян в их грехах, угрожая им суровыми наказаниями. Когда эти откровения стали известны, и их прочли римлянам, те воспылали к Бригитте смертельной неприязнью; некоторые говорили, что она ведьма, и как таковую хотели приговорить ее к костру».

Но эта северная аристократка не боялась ни буйных римлян, ни нищеты, в которую начала погружаться, истратив все сбережения. Впрочем, от голодной смерти она была спасена одной римской княгиней, которая, потрясенная проповедями Бригитты, подарила ей обширный дом.

Ну, а что же папа? Сикари свидетельствует:

«Наконец, в 1367 году – после тех многих лет, что Бригитта умоляла его об этом и даже пророчествовала это среди всеобщего неверия – пришла весть, что Папа возвращается в Рим, и также ожидали императора. Папа приехал, к безудержной радости римлян. Но ликование было кратким. Когда Бригитта поняла, что папа Урбан собирается преспокойно вернуться в Авиньон, она обратилась к нему от имени Небес с устрашающим посланием. Богоматерь говорила в нем: „Я привлекла его сюда, как Мать привлекает свое дитя… и вот, он поворачивается ко мне спиной и ускользает от меня. Если он вернется во Францию, он получит такой удар, что будет щелкать зубами, и взор его помутится, и все члены его задрожат…”»

Письмо было столь ужасно, что никто не хотел его доставить. Тогда Бригитта отнесла его лично, но и это не помогло. Урбан возвратился во Францию и умер там два месяца спустя; его похоронили, – как сказал Петрарка, – «среди великих грешников Авиньона», хотя Бригитта и молилась о его вечном спасении и добилась его. Когда же стало ясно, что и новый Папа не намерен возвращаться в Рим, Бригитта услышала Божие повеление: «Отправляйся в Иерусалим!»

И она отправилась в Святую землю. Однако ее ждали не только новые откровения, но и личная трагедия. Её сын Карл увлёкся королевой Иоанной I Неаполитанской. И, несмотря на то что оба были женаты, она захотела выйти за него. Иоанна являла собой, можно сказать, противоположный полюс женственности. Красавица и развратница, отравившая первого мужа и вышедшая замуж за предполагаемого убийцу.

И Бригитта гневно пишет королеве, что «до сей поры та жила скорей как потаскуха, чем как королева» и что пришел для нее час обращения на путь истинный, если она не хочет «быть обесчещенной перед всеми ангелами и святыми Божиими».

И в то же время он молилась, чтобы сын не попал в сети этой ренессансной женщины-вамп. И Бог ее услышал… Любимый сын Карл заболел лихорадкой и скончался на руках у Бригитты.

Впрочем, и ей недолго оставалось пребывать на земле. Она скончалась в Риме в 1373 году. Но миссия борьбы за возвращение папства в Вечный город уже была передана другой удивительной женщине.

Невеста Христова и кондотьеры

Впрочем, конечно, не только святые избранницы работали над этой задачей. Занимались ей и очень непростые мужчины. Причем, почва готовилась постепенно и не в один этап. Историк папства Енё Гергей сообщает:

«Испанский кардинал Альборнос в 1353–1357, а затем в 1358–1367 годах, будучи папским легатом, вновь подчинил Рим и территорию Церковного государства власти Святого престола. Альборнос путем беспощадного террора, проводимого с помощью наемников, подавил бунтующих против папы горожан, равно как и аристократические партии. Он велел разрушить разбойничьи рыцарские замки родов Орсини и Колонна и установил военное правление. Наряду с консолидацией общественного положения в Папском государстве он отвоевал для авиньонского папы также и Болонью».

Данте говорил, что Церковь из-за пребывания пап в Авиньоне «вступила в брак с французским королевством». Этот брак суждено было расторгнуть «невесте Христовой» Екатерине Сиенской. Правда, подготовительную работу для этого пришлось провести безжалостным кондотьерам.

Екатерина родилась в Сиене, в страшном 1347 году, когда чума только начинала свою «пляску смерти» в прекрасной Италии. Она была младшей дочкой в многодетном семействе красильщика Якопо Бенинказы и монны Лапы, дочери ремесленника, изготовлявшего лемехи для плугов.

Девочка очень рано проявила несгибаемую уверенность, что ее жизнь должна быть посвящена только Богу. Она абсолютно недвусмысленно дала понять родителям, что ее жених сам Христос, и ни о каком замужестве не может быть и речи.

Вначале ее аскетические устремления встретили отчаянное сопротивление родителей, особенно матери. Но никакие суровые воспитательные меры эффекта не возымели.

Сикари пишет:

«С матерью Екатерина была нежна и послушна, но непреклонна. Позже, когда ей приходилось постоянно путешествовать, исполняя свою миссию, и мать сетовала на ее долгие отлучки, Екатерина, к тому времени ставшая духовной наставницей своей собственной матери, не без укоризны писала ей:

„Все это происходит с вами потому, что вы больше любите ту часть, которую я взяла от вас, чем то, что я взяла от Бога, то есть плоть вашу, которой вы меня облекли”».

В конце концов, она добивается того, что ее принимают в Третий доминиканский орден Епитимьи. Ее, как и святую Бригитту, посещают мистические виденья. Вот как описывает Сикари то, что определило всю ее дальнейшую жизнь:

«Был карнавальный вечер 1367 года. Первый биограф Екатерины пишет: „В те дни, когда люди имели обыкновение справлять жалкий праздник живота”, а шум наполнял город и даже дом Екатерины, молодая девушка в своей комнатке „в тысячный раз”, глубоко сосредоточившись, повторяла свою молитву о браке в вере.

И вот перед ней явился Господь, сказавший ей: „Ныне, когда остальные развлекаются… Я решил отпраздновать с тобой праздник твоей души”.

Внезапно, как будто пал покров, перед Екатериной предстало небесное воинство со святыми, которых она больше всего любила: Дева и Матерь Божья Мария взяла руку девушки и соединила ее с рукой своего Божественного Сына. Иисус надел ей на палец сияющее кольцо (которое Екатерина и только она одна впоследствии видела на протяжении всей своей жизни) и сказал ей: „Се, Я сочетаюсь с тобой браком в вере, Я – Творец и Спаситель твой. Ты сохранишь эту веру незапятнанной до тех пор, пока не взойдешь на небо праздновать со Мной вечный брак”».

По сей день в Сиене есть благочестивый обычай – карнавальные процессии всегда минуют дом Святой Екатерины, место, где свершилось немыслимое.

После этого Екатерина исполняется абсолютного бесстрашия. В родной Сиене она уже была центром небольшого духовного кружка. Но вскоре она выйдет на „международную арену”.

Она начинает рассылать земным владыкам письма от имени Царя Небесного, начиная их словами: „Я, Екатерина, служанка и раба рабов Иисуса, пишу вам в драгоценнейшей Крови Его…”. И завершая каждое подписью: „Иисус сладчайший, Иисус Любовь”.

Главный адресат, конечно, папа, все еще пребывающий в Авиньоне. Она обращается к Григорию XI:

„Я хочу, чтобы вы были таким добрым пастырем, что если бы у вас было сто тысяч жизней, вы были бы готовы отдать их все во славу Божью и ради спасения творений… Мужественно и как человек мужественный следуя за Христом, наместником Которого вы являетесь… Итак, смелее, отче, и отныне долой небрежение!”

Екатерина увещевает понтифика:

„Говорю вам от имени Христа… что в сад святой Церкви вы приносите зловонные цветы, полные нечистоты и алчности и раздутые гордыней, то есть злых пастырей и властителей, которые отравляют и растлевают этот сад… Я говорю вам, отче в Иисусе Христе, чтобы вы быстро пришли, как кроткий агнец. Ответьте на зов Святого Духа, к вам обращенный. Я говорю вам… приходите, приходите и не ждите времени, потому что время не ждет вас”.

Наконец, она теряет терпение, и сама отправляется в Авиньон, где, несмотря на противодействие кардиналов, предстает перед папой, убеждая его со всей своей пламенностью отправиться в Вечный город. И наконец, в сентябре 1376 года Григорий XI, последний папа-француз решается. Он прибывает в Рим. А Екатерина, удалившись в Сиену, продолжает поддерживать его своими посланиями.

Но через два года понтифик умирает, и наступает новая еще более страшная для церкви эпоха – Великая Схизма.

Новый папа вступил на престол Святого Петра 10 апреля 1378 года. На радость римлянам он, наконец, был итальянцем. Никто не сомневался в его аскетизме и целомудрии. Он был сведущ в делах управления церковью. Однако, при этом резок и груб. Очень быстро он восстановил против себя большинство кардиналов.

Гергей так рассказывает о том, как развивались события:

„Возглавлял партию, выступившую против Урбана, кардинал Амьенский. Оппозиционные кардиналы находились под вооруженной защитой графа Фонды Гаетани. Они вступили также в связь с французским королем Карлом V, который заверил их в своей поддержке. В то же время Урбан втянулся в конфликт с неаполитанским королевством, с королевой Иоанной, против которой он поддерживал союзника венгерского короля Лайоша I – герцога Карла Дураццо. Теперь уже все кардиналы, за исключением одного Тибальдески (который вскоре скончался), были в Ананьи. В ответ папа Урбан назначил 29 новых кардиналов, естественно, из приверженцев своей партии, в том числе и многих своих родственников.

Кардиналы, собравшиеся на выборы нового папы, расположились в Фонди, на неаполитанской территории, где 20 сентября 1378 года папой был избран кардинал-француз Роберт Женевский, принявший имя Климента VII (1378–1394). Новый папа был скорее политиком и полководцем, чем живущим в святости иерархом церкви. Следовательно, у него и шансы были выше в надвигающихся схватках. После того как Урбан, прочно удерживавший свои позиции в Риме, предал анафеме антипапу и его кардиналов, то же самое в отношении Урбана сделал и Климент VII, временно пребывавший в Фонди. Тем самым церковный раскол стал свершившимся фактом”.

Екатерина Сиенская однозначно поддержала Урбана. Однако она увещевала его смягчить свой „стиль руководства” и учитывать нрав римлян: „Молю вас, святейший отец, о том, чтобы вы, как начали, так и впредь продолжали часто с ними совещаться, с благоразумием привязывая их к себе узами любви. И поэтому я прошу вас, чтобы вы приняли с возможной приветливостью то, что они заявят вам по окончании народного собрания, и указали им то, что по усмотрению вашего святейшества необходимо сделать. Простите меня, любовь заставляет меня говорить то, чего, может быть, и нет надобности говорить. Ибо я знаю, что вам должно быть известно свойство римских сынов ваших, которых можно привлечь и привязать мягкостью более, чем какою-либо иной силой или резкими словами. (…) Прошу вас смиренно, наблюдайте благоразумно за тем, чтобы всегда обещать только то, что вы сможете исполнить, чтобы из этого не вышли потом вред, стыд и смута. (…) Смягчите немного ради любви к распятому Христу эти пылкие порывы, которые вам внушает природа! Святой добродетелью оттолкните природу. Господь дал вам сердце великое по плоти, потому я прошу вас и желаю, чтобы вы устремились исполниться его мощи духовной, ибо без последней ваше природное сердце окажется немощным и приведёт разве лишь к движениям гнева и высокомерия”.

Урбан призвал подвижницу в Рим. Казалось, он не может обойтись без ее поддержки. Папа публично заявил:

„И вот, братья мои, какой укоризны заслуживаем мы пред лицом Божьим: в то время, как мы так робки, эта слабая женщина приводит нас в замешательство. Я называю ее слабой женщиной не презрительно, но потому, что по природе слаб ее пол. Она должна была бы колебаться, когда мы вполне уверены, но она уверена, когда мы колеблемся, и ободряет нас своими святыми доводами. Это ее слава и наше посрамление”.

Весь католический мир раскололся. Законность Урбана VI признали Империя, Венгрия, Польша, Скандинавские страны и Англия. Клименту VII присягнули Франция, Шотландия, Неаполь, Сицилия и государства Пиренейского полуострова. Ну, а многие монашеские ордена были просто изнутри разделены на противоборствующие группы.

Урбан VI сам писал о своей эпохе: „Жестокий и губительный недуг переживает церковь, потому что её собственные сыны разрывают ей грудь змеиными зубами”. Екатерина начала рассылать во все стороны свои пламенные послания. И можно сказать, что той поддержкой, которую Урбан обрел, он был обязан ей.

Между тем, враги были уже у стен Рима. Это были солдаты Джованни и Ринальдо Орсини. К тому же, в это время Кампанью разоряли бретонские наемники. Когда-то их пригласил Григорий XI, но теперь они повернули мечи против его преемника. Герцог Людовик Анжуйский тоже шел походом против Урбана. Антипапа Климент уже видел себя победителем.

Римляне предприняли вылазку, но их отряд был истреблен бретонцами. А вскоре последние сами ворвались в город. И прямо на Капитолии перерезали множество знатных горожан, там собравшихся. Совершив эту кровавую демонстрацию силы, наемники снова вышли из Рима.

В ответ, озверевшие „потомки Ромула” перебили вообще всех находившихся в городе иностранцев. Но, несмотря на, казалось бы, безвыходное положение, Урбан находит решение. Он нанимает группировку наемников под командой Альберико ди Барбиано. Она носила звучное имя Компанья ди Сан Джорджо и состояла исключительно из итальянцев. Эта бригада наголову разгромила бретонцев. Урбан посвятил ди Барбиано в рыцари и вручил ему флаг с девизом „Освободить Италию от варваров!”

Этот триумф вызвал взрыв патриотического восторга у римлян. А антипапа Климент бежал в Неаполь. Королева Иоанна приняла его радушно. А вот народ кричал на улицах: „Да здравствует папа Урбан!”. Столкнувшись с такой взрывоопасной ситуацией, Климент отбыл в Авиньон под крыло французского короля.

Так уже территориально был зафиксирован Раскол. И ни одна из его сторон не могла чувствовать себя уверенно.

Гергей пишет: «После отступления антипапы ситуация в Риме не улучшилась. Гнев горожан обратился на самого Урбана. Отношение римлян к Урбану стало ухудшаться. Новизна от возвращения папского престола из Авиньона сгладилась; вдобавок, это возвращение поселило в Риме не роскошь и богатство, а войну и разрушение. Казна Урбана была пуста, и он не мог тратить на город деньги; его характер также не способствовал популярности. Наконец, разгневанная толпа ворвалась в Ватикан и стала бегать по дворцу с обнажённым оружием в поисках папы. Но трусость не входила в число его пороков. Мятежники, ворвавшись в зал, увидели Урбана сидящим на троне в полном папском облачении и в митре. „Кого вы ищете?” спросил он их бесстрашно, в итоге толпа устыдилась, успокоилась и ушла. Примирение между толпой и папой в итоге стало последним общественным деянием св. Екатерины Сиенской».

Она скончалась в апреле 1380 года. Ей было 33, как и ее «жениху» Христу. Она была абсолютно измучена и обессилена борьбой, в которой отступали и сдавались даже могучие мужчины. Присутствовавшие при ее последних минутах слышали, как она шептала: «Боже, смилуйся надо мной, не отнимай у меня память о Тебе!», а потом: «Господи, приди мне на помощь, Господи, спеши помочь мне!». И, наконец, видимо, споря с кем-то незримым для окружающих, при последнем вздохе, произнесла: «Тщеславие? Нет, но лишь истинная слава во Христе».

А борьба продолжилась. Иоанна Неаполитанская усыновила вполне половозрелого Людовика Анжуйского, брата французского короля, лишь бы только обеспечить себе поддержку Парижа. Однако коварную и кровавую королеву слишком ненавидели ее враги. Венгерский король Лайош I, мстивший за убитого по ее воле собственного его брата, и военачальник папы Урбана Карл Дураццо разбили французское войско и вступили в Неаполь. Урбан VI лишил Иоанну трона и в 1381 году короновал герцога Дураццо под именем Карла III. Через год по приказу последнего Иоанна была убита.

Но в это же время римляне взбунтовались против Урбана VI. И больше не было Екатерины, чтобы усмирить их. Папа бежал в Неаполь. Однако, его же кардиналы начали плести против него заговор. Урбан раскрыл его. Шесть кардиналов были арестованы. Но вскоре папа узнал, что их тайно поддерживал новый неаполитанский король. Тогда он предает его анафеме и бежит в Геную. Там пятеро из шести заговорщиков были по его приказу убиты. Больше некому было воззвать к его милосердию…

В 1386 году неаполитанское королевство переходит в руки французов. В 1388 году Урбан возвращается в Рим. В Вечном городе хаос. Жители растаскивают камни античных сооружений для строительства своих домов. Папа издает указ, запрещающий подобный вандализм. И умирает…

Климент VII уповал, что теперь он станет единственным и полноправным наместником святого Петра. Но не тут-то было. Римские кардиналы выбирают папой представителя неаполитанской баронской семьи Томачелли. Он принял имя Бонифация IX. Схизма и хаос, ею порождаемый, продолжились. И ушли глубоко в следующее столетие…

Глава VII. Разгром

Святая династия

Немало есть недобросовестных историков, которые винят папство и вообще Запад в том, что он не пришел на выручку народам Балкан в их борьбе с турками-османами. Но 1389 год, когда состоялась роковая битва на Косовом поле, это был как раз год смерти папы Урбана и дальнейшего усугубления церковного раскола. Между Англией и Францией продолжалась бесконечная война. А в Италии не прекращала литься кровь из-за неаполитанской короны. Кто в этой ситуации мог прийти героическим сербам на помощь? Пришлось умирать в одиночку. Только отряд госпитальеров поучаствовал. Они всегда были готовы умереть во славу Божью.

Впрочем, сами балканские народы и отдельные кланы внутри каждого вели почти непрерывные войны. Поэтому исход столкновения с консолидированной мощью османов был практически предрешен. Однако именно поражение на Косово стало для сербов основой национального мифа, который проявил себя в конце прошлого столетия так, что само имя этого края приобрело всемирную известность. И снова стало символом. И снова оказалось связано с поражением сербов. Как не увидеть мистического значения этого места. Но каково оно?

История сербского государства начинается со «Святой династии». Не с отдельного святого правителя, как это нередко было и у других народов, но с рода, который не то чтобы состоял сплошь из святых, но был как бы весь освящен благодаря своему «корню».

Ее родоначальником стал великий жупан (князь) Рашки Стефан Неманя. А Рашкой именовалось ядро будущего Сербского королевства. Тогда в конце XII века земли эти были зажаты между Византийской империей и уже достаточно мощной Венгрией. Соответственно, территория, заселенная сербами, становилась то и дело полем битвы между этими двумя враждебными силами.

Сербский историк Сима Чиркович пишет:

«Несмотря на то, что Стефан Неманя приходит к власти в период больших успехов Византии и весьма слабой активности Сербии в ходе византийско-венгерских войн, он, тем не менее, как и его многочисленные предшественники, начинает сотрудничать с врагами императора. Неманя устанавливает отношения с императором Священной Римской империи Фридрихом Барбароссой и с Венецией, но в 1172 г. он остается без поддержки, и Мануил вынуждает его покориться, отправляет в Константинополь, где подвергает унижениям, но в конце концов возвращает на престол.

Ситуация меняется только в 1180 г. со смертью Мануила I. В Византии начинается период внутренних смут, и это снова дает Немане возможность найти политическую опору в союзе с Венгрией. Уже в 1183 г. он участвует в походе венгерского короля против Византии и доходит вместе с ним до Софии. Кроме того, у него появилась возможность распространить свою власть в Приморье, где влияние Византии хоть и не исчезло полностью, но очень ослабло. Уже в 1181 г. он нападает на Котор, а вскоре и на Бар – опорный пункт „великого князя” Михаила (так он сам себя величал), потомка дуклянской династии, которому Неманя и его братья приходились дядьями со стороны матери. Кроме Котора и Бара они совершали нападения на Корчулу и Дубровник, перешедший к тому времени под власть южноитальянских норманнов. В 1186 г. Неманя заключил с Дубровником мирный договор. Из его текста следует, что город был окружен территориями, находившимися под властью Немани и его брата, хумского князя Мирослава, которым принадлежала также и долина Нижней Неретвы».

То есть ситуация была очень непростая, фактически – война всех против всех. При этом обратим внимание, что великий жупан, будучи православным, не видел ничего аномального в том, чтобы пытаться вступить в альянс с Фридрихом Барбароссой, лидером европейского гибеллинства, против единоверного византийского императора.

У Немани было трое сыновей (как в сказке). Младший Растко, в отличие от фольклорный персонажей, был как раз-таки самым самоуглубленным и мудрым. Он очень рано выбрал путь отречения от мира.

Святитель Николай Сербский (Велимирович) пишет:

«„Суета сует, – все суета!” – написал за двадцать один век до Растко один старый царь, погрязший в наслаждениях мира сего. Он приближался к мрачной могиле и не ожидал после смерти ничего, кроме наказания Божия – и эта его безнадежность была естественной.

За семнадцать веков до Растко индийский принц Гаутама Будда вел жизнь веселую и полную удовольствий. У него были жена и сын. На четвертом десятке лет он разочаровался в жизни, оставил мир, семью и удалился в лес как нищенствующий монах. Оттуда он начал убеждать своих соотечественников, что все сущее есть суета и что единственное спасение от этого – в небытии и уничтожении.

Точно так же и современник сербского принца, Франциск Ассизский, прошел чрез все мутные воды развратной жизни, прежде чем понял истинную сущность бытия и из любви ко Христу оставил обманчивую пестроту мира.

И все-таки историю Растко трудно сравнить с перечисленными, потому что сербский принц уже в семнадцать лет осознал суетность мира. Он видел вокруг себя губительность похотей, знал, что следствие греха – проклятие и потому бережно хранил чистоту души и тела. Он видел, сколь переменчивы и ненадежны царства и земные богатства, мирская слава и блистательная роскошь; он также узрел, что красота видимая исчезает как тень. Юноша разочаровался в таком мире. Необычайно умный и весьма чуткий, он наблюдал: картина мира непрестанно меняется, колесо человеческой судьбы быстро поворачивается, а бездонная яма смерти поглощает всех. Так является ли смерть единственной реальностью, а жизнь – случайностью в этом мире, или верно обратное?

Христос открыл и доказал: верно обратное. Потому Растко желал обручить свою душу с Владыкою жизни. Вот почему он уклонялся от всякого иного обручения. Его юная душа жаждала самого лучшего, самого надежного и самого возвышенного.

Святогорские монахи только помогли взрастить семя, которое уже проросло в сердце Растко».

Юный принц, которого родители как раз собираясь выгодно женить, бежит на Афон, который уже тогда был центром православной духовности, и принимает там постриг с именем Савва. Для великого жупана это была, прямо скажем, неожиданность. Но он с ней смиряется. И более того, достигнув преклонных лет, следует по стопам младшего сына – тоже принимает постриг, приняв новое имя – Симеон, и приходит к Савве на Афон. И там отец с сыном основывают процветающий и по сей день сербский монастырь Хиландар. Там в прошлом великий жупан и скончался в мире.

А вот в жупанстве его мир вскоре был разрушен. Причем, он сам, по не вполне понятным причинам, заложил основу для распри – избрал наследником не старшего сына Вукана, а среднего – Стефана. Возможно, дело было в тонком политическом расчете. Стефан был женат на племяннице византийского императора. А после очередного переворота в Константинополе, когда к власти пришел Алексий III Ангел, он превратился и вовсе в зятя василевса. Благодаря чему получил высокий византийский титул севастократора.

Старший брат Вукан получил в качестве отступного приморские земли, но не смирился с тем, что его обошли. В 1199-м, когда умирает Неманя, Вукан начинает интриговать против брата. Он ищет поддержки у венгерского короля. Дабы упрочить свое положение, Стефан обращается к папе римскому с просьбой признать его королем Сербии. А вот супругу свою он отсылает в Константинополь, обвинив в измене. Византия уже не была выгодным союзником после того, как потерпела поражение от болгар. Но Вукан и его венгерский союзник никак не желают допустить коронации Стефана.

Чиркович пишет:

«Самое позднее в 1202 г. в Сербии вспыхнула война: Вукан Неманич стремился пересмотреть порядок наследования власти, установленный его отцом в совершенно иных условиях. Союзником Вукана была Венгрия, в то время как Стефан Неманич заручился поддержкой противников венгерского короля, как временных (боснийский бан Кулин), так и постоянных (болгарский правитель Калоян, правивший в 1197–1207 гг.). Около 1202 г. Вукан сверг своего брата Стефана с престола и завладел всем государством, став великим жупаном. Тогда же венгерский король внес название Сербия в венгерский королевский титул и сделался помимо прочего rex Servie. С тех пор часть титула reх Servie будет присутствовать у всех венгерских королей вплоть до 1918 г.

Благодаря поддержке болгар Стефан Неманич вернулся в Сербию и продолжил борьбу за власть. Эта война нанесла государству тяжелый экономический ущерб. Закончилась она в конце 1204 г. или в начале 1205 г. Условия заключения мира, судя по всему, диктовал Стефан Неманич: он стал великим жупаном и правителем всей страны, а Вукан с титулом „великий князь” остался в своем уделе. Но примирение и восстановленное единство между братьями опять-таки должен был закрепить Стефан Неманя, на этот раз как небесный защитник своей страны и своих сыновей. Братья попросили Савву (Растко) перенести мощи Симеона в Сербию, тем более что в Хиландаре они начали в это время мироточить (источать миро, благовонное масло), что считалось знаком Божьей милости и святости…

…C появлением культа Симеона Мироточивого стал в полной мере очевиден переломный характер эпохи правления Немани. Он явился родоначальником „святородной династии”, или „династии святого происхождения”, в которой и позднее появлялись новые святые. Ореол святости, окружавший всю династию в целом и отдельных ее представителей, способствовал тому, что на основе общехристианской традиции постепенно выстроилась особая сербская христианская традиция, а история сербов стала частью общехристианской сотериологии (истории спасения), хранимой и передаваемой церковью во все времена, даже тогда, когда уже не существовало ни Сербского государства, ни сербской династии».

Братья при посредничестве Саввы и под небесным покровительством собственного отца примиряются. А между тем, пока они вели борьбу за престол Немани, происходят фундаментальные изменения – участники Четвертого Крестового похода берут Константинополь. И учреждают в нем Латинскую империю. Византийская государственность сохраняется. Но столица пережившей катастрофу державы теперь в Никее, в Малой Азии. Соответственно, надо исходить из принципиально новой ситуации. И в ней братья умудряются выстроить баланс.

Стефан женится на внучке венецианского дожа, организатора захвата Константинополя Энрике Дандоло и снова обращается к папе, и тот снова присылает корону, которой он и венчается в 1217 году. И обретает прозвание «Первовенчанный». Он успешно присоединяет к своему государству новые земли и начинает именоваться «Королем всей Рашской земли, и Далмации, и Травунии, и Захумья».

Среди историков бытует мнение, что обращение к главе католического мира за легитимизацией своего статуса оттолкнуло от Стефана его брата Савву и часть знати. Так или иначе, действительно бывший принц Растко вернулся на Афон. Однако уже очень скоро братья как-то приходят к взаимопониманию. В 1219 году Савва посещает Никею и убеждает патриарха, пребывающего в этой временной византийской столице, даровать Сербии автокефали. Он поставляется в архиепископы. А все последующие предстоятели Сербской церкви получают право избираться непосредственно местными иерархами, без патриаршей санкции.

Эти два события – обретение статуса королевства и церковной независимости – значительно повышают авторитет сербской державы. Венгерский король Андраш, чья титулатура, как мы помним, утверждала его сюзеренитет над Сербией, решает утвердить свои права силой оружия, но прибывший к нему на переговоры архиепископ Савва находит аргументы для того, чтобы остановить его.

Так в Сербии реализуется принцип симфонии, соработничества светской и духовной властей. Конечно, способствовало этому то, что представляли эти власти два родных брата. И тем не менее, кровное родство никогда не бывает гарантией подлинного братства. И дальнейшая история Святой династии дает тому немало примеров. В каждом ее поколении мы видим кровавые распри между ближайшими родственниками.

Воюют сыновья Стефана Первовенчанного Радослав и Владислав. И в итоге их дядя Савва постригает первого в монахи, чтобы разрешить конфликт. Но и Владислав не удержался на троне. В 1242 году через сербские земли проносится орда Батыя на обратном пути из своего разрушительного европейского похода. Умирает могучий болгарский царь Иван Асень, на поддержку которого Владислав опирался. Этим пользуется недовольная знать и заставляет короля отречься в пользу третьего брата Уроша.

Против него в свою очередь выступил собственный сын Драгутин. Получив помощь от венгерского короля, он вторгся в Сербию. Хронист-современник так писал об этом:

«И так как между ними был великий бой в земле, именуемой Гацко, сын одолел родителя и взял его престол силой. И когда стал править на престоле отца в земле сербской, стал звать себя благочестивым, христолюбивым, самодержавным всей сербской, поморской, подунайской и сремской земли королем Стефаном».

Собственно, все Неманичи при коронации нарекались именем святого Стефана. Такая благочестивая традиция была в этом роде, где братья свергали братьев, сыновья отцов. Впрочем, до поры дело не доходило до убийства или даже нанесения неких физических повреждений родственникам. Побежденные благополучно отправлялись в монастырь. И этим Святая династия, при всей своей нестабильности, отличалась от других европейских в лучшую сторону.

Битва на Косово

В правление Драгутина и вовсе сложилась интересная ситуация. Его конфликт с братом Милутином привел к тому, что государство было разделено между ними. Но даже и в этих половинках мира между родственниками не было. Против Милутина восстал собственный сын Стефан Дечанский. Отец его разгромил, велел ослепить и вместе с женой и детьми выслать в Константинополь. Он к тому времени уже вновь был столицей Византийской империи, крестоносцы были изгнаны.

Милутин умер своей смертью, но внезапно. Видимо, от инсульта. Так что о наследнике распоряжений сделать не успел. Загадочным образом у Стефана Дечанского сохранилось зрение. Возможно, к нему был применен мягкий вариант этого наказания, когда раскаленные железные пруты просто держали перед глазами, а не выжигали их напрочь.

Как бы то ни было, он вступил в борьбу за престол со своим братом Константином. Последний был разбит и казнен. Так традиция милости к поверженным родственникам была разрушена. Но победитель традиционно для этой удивительной династии тоже не усидел до конца своих дней на троне. Против него восстает собственный сын Душан. Он успешно свергает отца. И расправляется с ним, как тот с братом. Впрочем, как конкретно, науке неизвестно, он просто гибнет в заточении. Согласно преданию, проклинает при этом потомков сына…

Однако сам Душан становится самым успешным и знаменитым сербским владыкой. Он недаром получает прозвание «Сильный», ведь он, фактически, превращает свою державу в новую балканскую империю. Елена Гуськова, один из ведущих российских славяноведов, так описывает этот процесс:

«В 1334 и 1335 гг. Душан отбирает у Византии города Прилеп, Охрид и Струмицу, одерживает победу над венгерским королём Карлом Робертом и присоединяет в своему государству Мачву. В 1335 г. закончено строительство монастыря Высокие Дечаны, в котором Душан совершает покаяние над мощами своего отца. Над входом в храм – лик благословляющего Христа Спасителя. Под ним – молящиеся ему Стефан Дечанский и Душан, а шестикрылый серафим протягивает им свитки с милостивым ответом господним.

Спустя два года по завершении строительства Дечан Елена родила Душану сына Уроша – наследника престола…

В 1342 и следующем году Душан захватывает всю Албанию (кроме города Драч), а затем и города в северной Греции: Воден, Костур и Хлерин. В 1345 г. он присоединяет город Сер, юго-восточную Македонию.

На рождество Душан провозглашает себя царём, а в следующем году на соборе сербской церкви в Скопье Печское архиепископство стало патриархией. В присутствии патриарха Болгарского и архиепископа Охридского Иоанникий объявлен патриархом. Молодым царевичем стал девятилетний сын Душана Урош.

Необходимо отметить, что Душан не собирался свергать или подвергать сомнению легитимность византийского императора. Даже от афонских монахов он требовал поминать его в литургии после царя ромеев. Душан желал, чтобы Византия, которой грозила опасность турецкого завоевания, которую сотрясала гражданская война и религиозные противоречия (споры варлаамитов и паламитов), окрепла и вместе с ним боролась за достижение общих православных целей.

В 1347 г. скадарский епископ Марко, желая произвести впечатление на папу Климента VI, известил его, что царь Душан якобы готов принять унию. Папа пишет протовестиарию, уроженцу Котора Николе Бучу, католику по вероисповеданию, чтобы тот постарался склонить царя принять римскую веру. В том же году во время страшной эпидемии чумы царь Душан скрывается на Афоне. Местные монастыри получают от него щедрые дары…

21 мая 1359 г. в Скопье царь Душан публикует свой Законник. После Законоправила святого Саввы это самый значительный средневековый сербский юридический памятник письменности…

Статьи 171 и 172 содержат требование независимости судей, которые даже царю не должны давать вмешиваться в судебный процесс…

Под давлением императора Иоанна Кантакузина патриарх Вселенский Калист отлучил от причащения Святых даров царя Душана и патриарха Иоанникия, самовольно преобразовавших сербское архиепископство в патриархию. В новоприсоединённые земли, некогда принадлежавшие Византии, Душан назначал сербских епископов, которые, не запрещая богослужения на греческом языке, служили и по-славянски, так как в новых областях Душанова царства проживало много сербов и болгар. Душан пытался привлечь на свою сторону святого Григория Паламу, но тот, будучи искренним ромейским патриотом, отверг лестные предложения.

Сербский правитель вступил в союз с законным императором ромеев Иоанном V Палеологом для борьбы с Кантакузином. За это Иоанн (единственный раз в византийских документах) именует Душана „превеликим царем Сербии” и „любезным дядей”. Душан подписывался как „царь сербов и греков” и „царь Сербии и Романии”, но не претендовал на титул царя ромеев, признавая право на него византийского императора».

В период правления Душана турки-османы уже активно участвуют в балканских конфликтах. Их привлекают себе на помощь стороны гражданской войны, которая развернулась в Византийской империи. Сербский правитель осознает исходящую от них угрозу и в 1354 году он начал переговоры с папой, упоминая о возможности признания его верховенства и предлагая назначить себя «капитаном христиан» в возможном крестовом походе против турок. К чему могли бы привести эти переговоры, сложно угадать, учитывая, что венгерский король, который был самым подходящим кандидатом в крестоносцы, в том же году пошел на Сербию войной. Успеха он в ней не добился, но и Душан не сумел выйти на новый уровень могущества, поскольку 20 декабря 1355 года скоропостижно скончался.

После его смерти сербская империя, им созданная, начинает распадаться. Бывший император ромеев Иоанн VI Кантакузин, который был сначала в союзе с Душаном, а потом воевал с ним, сам уже уйдя после отстранения от престола в монастырь, писал: «…Умер и король, правитель трибалов, и среди них вспыхнул большой мятеж. И Симеон, брат короля, правивший тогда Акарнанией, стремился взять в свои руки всю власть над трибалами, считая, что она принадлежит ему по праву, и склонил на свою сторону многих влиятельных трибалов; и сын короля Урош стал воевать с дядей из-за отцовской власти. И Елена, мать Уроша, не веря ни своему сыну, ни брату своего мужа Симеону, подчинила себе многие города, окружила их и себя большой армией и держала власть, ни на кого не нападая и не начиная войну. И самые сильные из знатных людей отстранили более слабых с власти, подчинив себе ближайшие к каждому города; одни помогали в войне молодому королю, но не участвуя сами в битвах и не подчиняясь ему как повелителю, а посылая на помощь войско как его союзники и друзья; другие помогали его дяде Симеону; а некоторые из них не встали ни на чью сторону, но, держа наготове армию, ждали, чтобы присоединиться к тому, кто победит».

Сына и наследника Стефана Уроша V прозвали в противоположность отцу «Слабым». При нем Сербия начинает стремительно превращаться в некую конфедерацию княжеств. И у «царя» нет сил противостоять стремлению отдельных князей обрести максимально возможную независимость. Он умрет бездетным в 1371 году, став последним представителем Святой династии, в которой брат шел на брата, а сын на отца.

Теперь сербские князья пытались обосновать свою легитимность ссылкой хоть на какую-то кровную связь с Неманичами. На Косово поле навстречу османам, которых вел сам султан Мурад, их вывел князь Лазарь Хребелянович. Он был женат на Милице, чей отец князь Вратко был правнуком сына Стефана Немани Вукана, того самого, которого обделили престолом в пользу Стефана Первовенчанного. Столь отдаленное родство, конечно, не давало прав на первенство среди князей. Тем не менее, Лазарь сумел собрать из них не слишком прочную коалицию.

Вот как рассказывает о легендарной битве Сима Чиркович:

«В начале лета 1389 г. Мурад стремительно двинулся на Сербию. Кроме собственных солдат его армия включала вассалов и наемников. Через владения вассалов в Македонии он вышел на Косово поле, откуда открывались пути во всех направлениях. При известии о приближении Мурада князь Лазарь, Вук Бранкович, на чьей территории и произошла битва, и король Твртко, направивший крупный отряд под командой воеводы Влатко Вуковича, собрали свою армию.

Место сражения известно точно – это участок Косова поля неподалеку от Приштины, где по сей день находится гробница султана Мурада (на месте захоронения части его праха находится памятный знак); на картах она отмечалась уже с XVI в. Дата битвы также бесспорна – это день святого Вида, 15 июня 1389 г. Несомненно и то, что эмир Мурад был убит, а князь Лазарь взят в плен и казнен в тот же день. Некоторые христианские воины попали в турецкий плен, боснийских же дворян из отряда Влатко Вуковича разыскивали в Константинополе вплоть до 1403 г.

Свидетельства относительно других важных деталей этого события изначально носят противоречивый характер. Например, король Твртко извещал жителей принадлежавшего ему города Трогир и дружественной Флоренции о великой победе, отмечая гибель своих людей, хотя „не многих”. Смерть султана как в Византии, так и в других странах, вплоть до Франции, служила подтверждением победы христиан. Согласно средневековым представлениям, решающее значение при оценке исхода сражения имело то, за кем оставалось поле битвы. Турки задержались на Косовом поле лишь на некоторое время, затем они двинулись на восток – новый султан Баязид, сын Мурада, должен был укрепить свое положение. Вук Бранкович, владевший территорией, на которой происходило сражение, продолжал оставаться у власти, он не сразу покорился туркам.

Точно известно, что сразу начали распространяться несогласованные версии о том, что произошло в ходе сражения. Так в Венеции, спустя пять недель после битвы, все еще не было известно, кто стал наследником Мурада, венецианскому же посланнику было предписано сообщить тому, кто станет у власти, что правительство его хотя и осведомлено о столкновении Мурада с князем Лазарем, но весьма „смутно” – „об этом говорили многое, чему полностью верить нельзя”. Византийский историк XV в. Халкокондил прямо противопоставляет сообщаемые христианами факты тому, что говорили турки. Последние утверждали, что султан был убит после сражения, во время осмотра поля боя.

С течением времени предания о битве множились. В христианской среде возник мотив предательства, поначалу приписываемого боснийскому отряду и некоему Драгославу, а впоследствии – Вуку Бранковичу. Уже в первые десятилетия после сражения появляется легенда об оклеветанном витязе, пробравшемся в турецкий лагерь и убившем султана. Под влиянием рыцарской эпики была установлена связь между убийцей Мурада и предателем Лазаря – обе роли отводились княжеским зятьям. К концу XV в. уже было известно предание о вечере князя и его торжественной речи. Возник целый цикл песен со множеством живописных, весьма далеких о реальности деталей.

Далекой от реальности была и общая оценка битвы, а также оценка ее последствий. Косовская битва не могла иметь характер крестового похода или защиты христианства, поскольку в тылу ее христианских участников были враги: в момент сражения Зигмунд Люксембургский выступил против боснийского правителя. Князю Лазарю при посредничестве зятя, Николы Горянского Младшего, удалось заключить перемирие; Твртко же так и остался с Зигмундом в состоянии войны.

В корне неверна и идея о „гибели Сербского царства” на Косовом поле, так как после сражения государство просуществовало еще несколько десятилетий, переживая расцвет экономики и культуры. По народным преданиям, Косовская битва стала причиной переселений, послужила началом перелома в развитии племен и родов. Это самое популярное историческое событие, которое ярче прочих врезалось в народное сознание. Легенды о битве вплоть до XX в. служили, с одной стороны, для призыва к героическим подвигам и самопожертвованию, а с другой – для осуждения предательства».

Это максимально отстраненная точка зрения современного историка. Но есть и легенда. И именно она сыграла уникальную роль в формировании сербского самосознания.

Царев завет

Согласно преданию, султана Мурада убил сербский витязь Милош Обилич. Он якобы был зятем князя Лазаря. А другим зятем – Вук Бранкович. И буквально накануне битвы, за последней трапезой тот, опять же якобы обвинил Милоша в намерении предать вождя сербского воинства. Оскорбленный витязь решил доказать свою верность беспримерным подвигом. Во время битвы он прискакал к ставке султана с криком, что намерен перейти на его сторону и сообщить нечто важное. Мурад велел допустить его к себе. И тогда Милош нанес ему смертельную рану кинжалом. Естественно, он был на месте изрублен янычарами. А подлинным предателем, согласно этой легенде, оказался клеветник Вук.

В конце битвы турками был захвачен в плен раненный князь Лазарь. И умирающий Мурад отдал приказ его казнить, прежде чем сам покинет этот мир.

Как и отмечает Чиркович, во всей этой истории не вызывают сомнений только два момента – смерти Мурада и Лазаря. Все остальное – героическое сказание. Кто такой Милош (был ли он, был ли один), какова роль Бранковича, как погиб Мурад – обо всем этом спорят ученые. Но легенда не нуждается в обосновании, когда стала основой национального духа.

Святитель Николай Велимирович в прошлом веке переосмыслил старинное предание и написал свою версию под названием «Царев завет». Это описание размышлений князя Лазаря перед казнью. Он, конечно, никогда не называл себя царем. Но его жертвенный подвиг, с точки зрения святителя, возводит его на престол. Отрывки из этого текста помогут понять, как видели и видят роль сербского народа его духовные лидеры. Даст ключи к осознанию смысла событий не только далекого XIV века, но и тех, которые происходили или будут происходить на наших глазах.

Николай Сербский пишет:

«Вылетает сизый сокол в небо

от святыни, от Иерусалима

и несет он ластовицу птицу.

То не сокол вылетает сизый,

то небесный Илия-святитель;

и несет не ластовицу птицу,

а несет он весть от Богодевы.

На Косово то письмо приносит,

опускает князю на колено,

и письмо само возговорило:

„О, князь Лазарь, благородный родом,

ты какое царство крепче любишь?

Или любишь небесное царство?

Или любишь царство ты земное?

Если любишь царство ты земное,

седлай коней, подтяни подпруги,

каждый витязь, саблей препояшься,

да на турок нападайте сразу,

турецкое все изгинет войско.

Если ж любишь небесное царство,

на Косове ты поставишь церковь,

но не мрамор в основанье нужен,

шелк и пурпур постели под камни,

все царево причасти в ней войско

перед тем, как все оно погибнет,

и ты княже, с ним погибнешь вместе”

Когда Лазарь выслушал то слово,

стал он думу непростую думать:

„Боже милый, что я пожелаю?

Царство мне какое больше любо?

Пожелаю царства ли земного?

Если здесь я пожелаю царства,

пожелаю царства я земного,

так земное короткое царство,

а в небесном царстве век превечен”.

Лазарь выбрал небесное царство,

а не царство краткое земное,

на Косове он поставил церковь,

в основаньи положил не мрамор,

шелк и пурпур настелил под камни,

патриарха сербского позвал он

и двенадцать тех владык великих,

чтобы к бою причастили войско,

так стоит он турок поджидая.

Гой да было тут кому послушать

Лазарь-князя страшное заклятье:

„Кто не выйдет на Косово биться,

Не родиться ничто в его руку:

ни пшеница белая на поле,

ни лозица винная на склоне!”»

И вот плененный Лазарь стоит у шатра Мурада, ожидая казни. И мучает его вопрос: верный ли он выбор сделал? Имел ли он право решать не только за себя, но за весь народ. И он начинает получать ответы от двух явившихся ему небесных посланников. Владыка Николай продолжает:

«Не бойся, Лазарь. Я, вестник Божий, стою пред лицом Царя Всевышнего и послан к тебе, чтобы ответить на твой вопрос, который мучает тебя, подобно стреле, пронзившей тело, ответить и освободить душу от мрачных сомнений и, свободную от них, взять ее. А брат мой, в красной мученической ризе, – святой пророк Амос, святой твоей крестной славы, которую ты вчера вечером начал славить хлебом и вином, а ныне славишь кровью и смертью своей. Не бойся, но слушай и радуйся!..

…Не бойся, человече Божий, ты сделал добрый выбор и оставил своему народу спасительный завет. Добыв для него еще одно земное Царство, ты бы обогатил его меньше, чем теперь, сделав такой выбор. Ибо истинны и преславны твои слова:

„Земное Царство кратко и временно, а Небесное – на веки вечные”…

…Твоя держава уже одряхлела и должна погибнуть. Хотя гибнет она не от старости, но отравленная ядом, который приняла и накопила в себе. Этот яд превратил ее в дряхлую, морщинистую старуху. Земля проросла сквозь души сербских князей и господ. Потому Дух Божий оставил их и сокрылся в душе народной. Но дым страстей, прогнавший Святого Духа от властителей, пробился из ада через природный дух и начал шириться и в народе. Возникла опасность, что под действием злого духа и народная душа заземлится, испепелится, умрет.

Только великий страх, подобный сильному ветру, может прогнать этот смрадный дух и спасти народ Божий от гибельной пропасти. Чтобы народ твой душевно спасся, держава твоя должна погибнуть. И сами святители сербские, во главе со святым Саввой, молились и упросили Всевышнего: да попустит Он гибель преходящего земного величия их народа, только бы спаслась душа его от вечной смерти.

Не тужи, не печалься же, мудрая головушка, твой выбор сделан по плану Промыслителя и на радость святителям сербским. Твоим заветом убережется и сохранится народ твой. Этим заветом сохранятся и следующие поколения. Исчезнут отравленные адом властители, уйдет и дым, что разлагает и умерщвляет души. Прекратятся их злые споры, а вместе с ними и тот злой пример, который они подавали народу. Придет страх, нищета и скорбь – три вещи, что отрывают души человеческие от земли и влекут к Небесам.

Народ будет чувствовать себя в своем родном доме, как на чужбине, и искать отечество на Небесах. Отмоет свою душу от земли, освободит от грубости телесной, которую нагнал дух природный и дух адский. И преобразится народ твой в народ духовный и ясновидящий, глубокий в мыслях своих, высокий во взоре своем, непобедимый в вере и надежде своей. Он может стать последним в глазах других народов земных, но быть первым пред очами бессмертных Небесных духов. И благословит тебя народ твой, княже. Ибо будет ему завет твой о любви к Царству Небесному облегчением в муках и светлым лучом в темноте рабства.

Нет, ты не погрешил в выборе, дважды венчанная главо, – венцом земным и венцом Небесным.

Не погрешил, избрав Небесное Царство, но сейчас грешишь, сомневаясь в правильности своего выбора. Не колеблись умом, непоколебавшийся сердцем. Не смешивай погибель войска с гибелью народа. Не приравнивай гибель державы к погибели всего. Держава и дается народу, дабы было чему погибнуть вместо него, чтобы было, что дать в откуп за душу народную. Такая сделка выгодна, когда за недорогую цену покупаешь сокровище…

…Горечь за горечью, шаг за шагом. Чтобы этим оторвалось сердце твоего народа от земли и прилепилось к Небесам. Чтобы разочаровался он в ничтожных земных пристрастиях и пленился бесконечной Небесной любовью. Чтобы очистилось сердце от дыма адского и наполнилось светом без тьмы. Словом, чтобы народ твой вновь воспламенился любовью к Творцу и теплом этого огня согрелся: любовью и к душам на земле, и к духам на Небе – как сотворенным; Возлюбившим их. А благодаря этой любви опять пришел к радости, свету, молодости, стал сильным и благочестивым…

…Знай же, о дивный ктитор Лазарицы, что этот день для твоего народа – поворот от зла к добру. Забыв волю Божью, безумное самоволье повлекло душу народа в жерло вечной смерти. С этого времени должен будет твой народ покориться воле чужой, чтобы научиться покоряться воле Божьей. Должен будет он покориться произволу тиранов, чтобы через это отвратиться от тирании над самим собой. И за время этих грядущих тяжелых, мучительных веков научиться ненавидеть две дурные воли, два своеволия – свое и своих поработителей. В тисках, угнетенный со всех сторон, он сможет расти только вверх, подобно дереву в густом лесу, которое тянется ввысь и только так находит свет. И там, высоко в небесах, будет искать светлую волю своего Творца и легко ее найдет, потому что не будет уже искать никакую третью волю, отвратившись и своей собственной, и воли своих господ. Легко найдет ее, как доброго старого знакомого, которого знал когда-то, но позабыл. А когда найдет и узнает ее, возрадуется этому, как радуется сирота украденный, а после возвращенный своим родителям».

И Лазарь, познав истину, прозрев будущее своего народа, ободренный небесными вестниками, легко принимает лютую смерть:

«Что это за шепот возле Лазаря?

Что это за таинственные сборы, как шуршание листьев от лица ветра?

Это умирает султан. Посреди общего шепота доносится из шатра только один ясный голос. То сын умирающего султана отдает приказы. Какие же приказы отдает он в этот час? Это не военные приказы, они не относятся к битве. Битва уже закончена. Сыны Азии одержали победу. То новый султан отдает приказ: прежде смерти его отца должен быть казнен царь неверных.

– Обезглавьте царя неверных прежде, чем умрет царь Мурат Непобедимый!

Гневно повторил этот приказ яростный Баязет, выходя из шатра.

Лазарь слышал это и понял, но – не огорчился.

Что это за новое смятение?

Что это за новая беготня и поиски?

Это сыны Азии ищут деревянный пень, чтобы отсечь голову царю христианскому. Ищут на ровном, без леса, поле и не находят. Охваченный гневом Баязет опять рычит, как разъяренный лев, и грозит палачу смертью.

Лазарь понял, что ищут и чего хотят. Он поднял правую руку, перекрестился и громко сказал:

– Христе Господи, прости все и слава Тебе за все!

– Сказав это, Лазарь с юношеской ловкостью вырвался из рук турецких охранников и шагнул к телу воеводы Милоша. Легко и с достоинством лег он на землю и положил свою голову на главу верного воеводы своего. Увидев это, покрасневший палач почувствовал благодарность к великому невольнику за то, что тот помог ему избежать смерти. И взмахнул палач кривой саблей.

Как молния, сверкнула сабля в воздухе, скрипнула о шею Лазареву и загремела о Милошеву плечевую кость.

А два Небесных вестника взлетели вверх с душой своего нового друга, святого Лазаря. Им навстречу тихо, как лунный свет, лилась нежная песнь святых народов Небесных».

Если для сербов битва на Косово стала краеугольным камнем формирования национального самосознания, то для русских важнейшую роль сыграло сражение на Куликовом поле, состоявшееся за девять лет до «Сербской Голгофы». Оно никак не менее мифологизированное. Но точно победоносное.

Однако, князь Лазарь был канонизирован вскоре после гибели. А вот Дмитрий Донской только в 1988 году…

Почему? Об этом в последней главе.

Глава VIII. Пустыня

Московский карантин

В 1353 году, когда Дмитрию, будущему Донскому, было всего три года, чума унесла его дядю, великого князя Московского Симеона Гордого, и его детей. Так престол достался его брату Ивану Красному. Так, соответственно, и Дмитрий стал потенциальным наследником. А станет ли он реальным, зависело исключительно от решения Орды.

Иван Красный скончался в 1359-м. И в этом же году был убит хан Бердибек. Именно он дал старт кровавой гражданской войне в Орде, которую русские летописцы назвали «великая замятня». Бердибек пришел к власти, убив своего отца хана Джанибека, того самого, который и начал «биологическую войну» с Европой, велев забрасывать трупы больных чумой в осажденную Каффу. Интересно, что Джанибека русские летописи называют «добрым царем». И одновременно во Франции правил Иоанн Добрый… Опять же, «странные сближенья».

Бердибека добрым назвать уже ни у кого язык бы не повернулся. Он задал сразу высокий уровень ожесточения в братоубийственной войне, приказав убить всех потенциальных конкурентов. Даже восьмимесячного брата не помиловал. После этого преступления он сумел удержаться на троне всего два года. И началась калейдоскопическая смена ханов. Считается, что продолжалась она до 1380 года, когда к власти пришел Тохтамыш. За это время сменилось двадцать пять «царей», как их называли наши предки. Ну а потом Орда распалась вовсе. Конечно, не в результате битвы на Куликовом поле, а после похода Тимура. Об этом, впрочем, позже…

А пока русским князьям приходится подтверждать свои полномочия у каждого нового хана. Девятилетний Дмитрий, конечно, сам не мог обосновывать свои права. За него радели бояре и митрополит Алексий. Поначалу их дипломатия не имела успеха. И ярлык на великое княжение получил нижегородско-суздальский князь Дмитрий Константинович. Но вскоре при активной поддержке Мамая, будущий его победитель обретает необходимые полномочия. Так, фактически одновременно, начинается великое княжение Дмитрия и правление Мамая. Последний, впрочем, не имел права на ханский титул, не будучи потомком великого Чингисхана. И вынужден был властвовать посредством марионеточных ханов с правильной родословной.

Итак, юный князь утвердился на московском престоле. И тут снова пришла пандемия…

Николай Борисов, автор монографии о Дмитрии, сообщает:

«Для Северо-Восточной Руси неожиданным возвращением чумы был ознаменован 1364 год. В летописях, наиболее близко отразивших летописание ранней Москвы, под 6872 (1364) годом сохранилась своего рода повесть «О мору о великом». В ее основе, по-видимому, лежит свидетельство современника событий, жившего в Москве или Переяславле Залесском. Позднее летописец присоединил к этой основе сообщения местных источников:

«Того же лета гневом Божиим за умножение грехов наших бысть мор силен велик на люди в Новегороде в Нижнем и на уезде, и на Сару, и на Киши, и по странам, и по волостем. Овии хракаху кровию, а друзии железою, и не долго боляху, но два дни или три, или един день поболевше и тако умираху. На всякъ же день мнози умираху и толь множество их, яко не успеваху живии мертвых погребати.

Тое же осени месяца октября в 23 преставися князь Иван Иванович, брат князя великаго Дмитриа Ивановича и положен бысть на Москве в церкви Святаго Архангела Михаила.

Тое же осени и тое зимы бысть мор велик на люди в граде Переяславли, мерли люди по многу на день, по 20, по 30 на день, а иногды на день 60 или 70 человек, а иногды 100. А таковы дни были же, поболе ста на день человек умирало. А болесть была такова: преже как рогатиною ударить за лопатку или противу сердца под груди, или промежи крил и разболиться человек и начнет кровию хракати и огнь разбиеть и по сем пот, потом дрожь иметь и тако в болести полежав овии (одни. – Н. Б.), день един поболевше, умираху, а друзии два дни, а инии 3 дни. Преже же мор был, кровно храчюче мерли, потом же железою (нарывами. – Н. Б.) разболевшесь, ти тако же два дни или 3 дни полежавше умираху, железа же не единако, но иному на шее, иному на стегне, овому под пазухою, овому же под скулою, иному же за лопаткою. Не токмо же в граде Переяславли было се, но и по всем волостем Переяславьскым был мор, и по селом, и по погостом и по монастырем. А преже того был мор в Новегороде в Нижнем, а пришел с низу от Бездежа в Новъгород въ Нижнии, а отътоле на Коломну, а с Коломны на другое лето в Переяславль (1364/65 год. – Н. Б.), а от Переяславля на другое лето (1365/66 год. – Н. Б.) на Москву. Тако во всех странах и градех и во всех пределех их был мор великыи, страшный».

Никоновская летопись дает перечень городов, по которым «разошлась» чума: «И во Тверь, и въ Володимерь, и в Суздаль, и в Дмитров, и в Можаеск, и на Волок… А на Белеозере тогда ни един жив обретеся».

Далее следует своего рода «плач» летописца, потрясенного размахом бедствия:

«Увы мне! како могу сказати беду ту грозную и тугу страшную, бывшую в великыи мор, како везде туга и печаль горкаа, плачь и рыдание, крик и вопль, слезы неутешимы. Плакахуся живии по мертвых, понеже умножися множество мертвых и в градех мертвые, и въ селех и в домех мертвые, и во храмех и у церквей мертвые. Много же мертвых, а мало живых, тем не успеваху живии мертвых опрятывати, ниже доволни беху здравии болящим послужити, но един здрав и десятерым болемь на потребу да послужить.

(Составитель Никоновской летописи вставляет здесь собственное красочное суждение: „И бысть скорбь велиа по всей земли, и опусте земля вся и порасте лесом, и бысть пустыни всюду непроходимыа…”)

Погребаху же овогда два, три в едину могилу, овогда же 5, 6, иногда же до десяти, есть же другоици егда и боле 10 в едину могилу покладаху, а въ дворе инде един человек остася, а инде два, а инде же един детищь остася, а инде мнози дворы пусты быша».

Под тем же годом Рогожский летописец сохранил тверское по происхождению известие: «В лето 6873 (1365) бышет мор на люди в Кашине…». Печальный ряд известий о бедствиях чумы в Рогожском летописце сопровождается целой подборкой некрологов князей и княгинь ростовского и тверского дома.

В Москве положение было не лучше, чем в Твери. Под 6874 (1366) годом, Рогожский летописец отмечает: «Бысть мор велик на люди в граде Москве и по всем волостем московьскым по тому же, яко же преже был в Переяславли, яко же преди сказахом и написахом».

Никоновская летопись сообщает и кое-что новое относительно эпидемии чумы в 1366 году: «В лето 6874. Бысть знамение на небеси. Того же лета бысть мор велик въ граде Москве и по всем властем Московьским. Того же лета бысть мор на Волоце велик зело. Того же лета бысть мор в Литве велик зело, Того же лета бысть сухмень и зной велик, и въздух куряшеся и земля горяше, и бысть хлебна дороговь повсюду и глад велий по всей земле, и с того люди мряху».

Известие о «великом гладе» и дороговизне хлеба по всей Русской земле в 1360-е годы согласуется с наблюдениями медиевистов: в Западной Европе эпидемия чумы приходила одновременно с голодом и в значительной мере как его последствие».

Какие меры принимали тогда московские власти, чтобы остановить распространение заразы, нам неведомо. Вряд ли у них были возможности потомка Дмитрия, Ивана Грозного. О его карантинных мерах мы узнаем из записок Генриха Штадена:

«…Дом или двор, куда заглядывала чума, тотчас же заколачивался, и всякого, кто в нем умирал, в нем же и хоронили; многие умирали от голода в своих собственных домах или дворах.

И все города в государстве, все монастыри, посады и деревни, все проселки и большие дороги были заняты заставами, чтобы ни один не мог пройти к другому. А если стража кого-нибудь хватала, его сейчас же тут же у заставы бросали в огонь со всем, что при нем было, – с повозкой, седлом и уздечкой.

Многие тысячи умерших в этой стране от чумы пожирались собаками.

Чума усиливалась, а потому в поле вокруг Москвы были вырыты большие ямы, и трупы сбрасывались туда без гробов по 200, по 300, 400, 500 штук в одну кучу. В Московском государстве по большим дорогам были построены особые церкви; в них ежедневно молились, чтобы Господь смилостивился и отвратил от них чуму».

Дмитрий избежал «морового поветрия». Чума, собрав свою страшную жатву, покинула русские земли. Опустошение, которое она произвела, было страшнее любого татарского набега.

Борисов продолжает: «Главный результат чумы – гибель многих тысяч людей – сам по себе пагубно воздействовал на экономику страны. Известно, что средневековая Русь имела весьма низкую плотность населения. В географическом отношении это была однообразная равнина, поросшая лесом и изрезанная множеством мелких рек и речушек, местами растекавшихся в унылые болота. Крестьяне жили в деревнях, состоявших из двух-трех дворов и отделенных одна от другой многими верстами дремучих лесов. Древнейшие поселения располагались у впадения одной реки в другую, но со временем деревни поднялись на водоразделы. Уединенная жизнь в лесу не проходила даром. Внутри маленьких крестьянских общин обычным делом были браки между близкими родственниками, приводившие к рождению неполноценного потомства…

…Города Северо-Восточной и Северо-Западной Руси обычно представляли собой большие деревни, центр которых был окружен низенькими бревенчатыми стенами с башнями. Даже население Великого Новгорода в XIV–XV веках специалисты определяют в 30–40 тысяч человек. Во Пскове в середине XVI века проживало не более 15 тысяч человек. Население Москвы росло весьма динамично. Но в XIV столетии Белокаменная едва ли была больше Великого Новгорода. Прочие города были не столько центрами ремесла и торговли, сколько феодальными замками, окруженными жилищами зависимых людей. Их население не превышало нескольких тысяч жителей. В социальном отношении горожане – многие из которых были холопами живших в городе феодалов – не проявляли особой активности.

При таких демографических параметрах потеря примерно трети населения страны была настоящей катастрофой».

Но жизнь продолжалась. А значит, продолжалась борьба за власть. Молодой Дмитрий вступает в длившееся большую часть его правления противостояние с извечным врагом московских князей, тверским княжеским домом. Михаил Александрович, представлявший его в ту пору, был сыном и внуком князей, которые были казнены в Орде в результате интриг деда Дмитрия, Ивана Калиты и его брата Юрия. Естественно, никаких симпатий между двумя родами быть не могло. Кроме того, они были соперниками в борьбе за первенство среди русских земель и за право их «собирать».

Первый и последний

Костомаров рассказывает, как московско-тверское противостояние на новом витке приобрело особое ожесточение:

«Из всех князей других русских земель всех опаснее для Москвы казался Михаил, сын Александра Михайловича тверского. Он, естественно, питал родовую ненависть к московским князьям и был при этом человек предприимчивый, упрямого и крутого нрава. Бывши сначала князем в Микулине, он овладел Тверью, назывался великим князем тверским и, в качестве старейшего, хотел подчинить своей власти своих ближайших родственников, князей тверской земли.

Между ним и его дядей Василием Кашинским возник спор за владение умершего князя Семена Константиновича, который завещал его Михаилу Александровичу. Так как дело по завещанию касалось церкви, то дело это разбирал тверской епископ Василий и решил в пользу Михаила Александровича.

Первопрестольник русской церкви митрополит Алексий, сильно радевший о величии Москвы и ее выгодах, был очень недоволен таким решением и призвал Василия в Москву. Современники говорят, что тверской епископ потерпел там большие „протори”. Между тем Василию Кашинскому послали из Москвы рать на помощь против Михаила Александровича, и Василий отправился силою выгонять своего племянника из Твери, но у Михаила Александровича также был могучий покровитель, зять его, литовский великий князь Ольгерд, женатый на сестре его Иулиянии. Кашинцы и москвичи не взяли Твери, а только успели наделать разорения Тверской волости, как явился Михаил с литовскою помощью. Дядя и стоявший за дядю племянник князь Иеремий уступили во всем Михаилу и целовали крест повиноваться ему, но Иеремий немедленно после того бежал в Москву и умолял московского князя распорядиться тверскими уделами.

Москвичи придумали иным способом расправиться с Михаилом. Митрополит Алексий и великий князь приглашали „любовно” Михаила приехать в Москву на третейский суд. Митрополит уверил его своим пастырским словом в безопасности. Михаил приехал: его взяли под стражу и разлучили с боярами, которых также заточили. Но Москва не воспользовалась этим поступком, а напротив, только повредила себе. Вскоре после того прибыли из Орды татарские послы: неизвестно, требовали ли они освобождения Михаила или же москвичи боялись, что татарам будет неприятен этот поступок: только Михаил был выпущен и, как говорят, его принудили целовать крест на том, чтобы повиноваться московскому князю».

Мы видим уже на этом примере, что мифологический образ «святого князя» дает трещину. Но, впрочем, возможно, в дальнейшем он излечился от склонности к коварству под влиянием духоносных наставников? Хотя мы видим, что в данном случае один из них как раз гарантировал своим святительским авторитетом безопасность Михаилу Тверскому…

Последний взятое под давлением «крестоцелование» немедленно нарушил. И с этого, собственно, и начинается цепь московско-тверских конфликтов, которая и привела на Куликово поле. Особенно тверской князь был потрясен поведением в этой истории митрополита Алексия. Михаил, согласно летописям, говорил: «Я всего больше любил митрополита и доверял ему, а он так посрамил меня и поругался надо мною».

Результатом этой оскорбленности стали литовские походы на Москву. Ольгерд не оставил без ответа жалобы родственника и обрушился на его обидчиков. Осенью 1368 года он разгромил московское войско на реке Тросна и подошел к самой столице княжества. Дмитрия спасли только буквально накануне вторжения возведенные белокаменные стены нового Кремля. Прежний, дубовый, вряд ли выдержал бы штурм литовцев. Однако разорение, которым они подвергли московские земли, современники сравнивали с результатами нашествия Батыя.

Через два года московская рать наносит ответный удар. Но, разумеется, не по владениям могучего Ольгерда, а по Тверскому княжеству. Летописец сообщает: «А с Семеня дни сам князь великии Дмитрии съ всею силою приходил воевать Тферьскых волостии, сам стоял на Родне, а воеводы своя послал Зубцева имать съ великою силою. И стоя в 6 дни взяли Зубцев и город съжгли, по докончанию люди выпустили куды кому любо, а волости Тферскыя вси повоевали и села пожьгли, а люди в полон повели, а иных побиша. И много зла сътворив христианом да възвратися назад».

На этом, разумеется, борьба закончиться не могла. Об этом говорили и грозные небесные знамения: «Тое же осени и тое зимы по многы нощи быша знамениа на небеси, аки столпы по небу и небо червлено акы кроваво. Толико же бысть червлено по небу, яко и по земли по снегу червлено видяшеся, яко кровь. Се же проявление проявляеть христианом скорбь велику, хотящую быти: ратных нахожение и кровопролитие, еже и събыстся».

На этот раз Михаил отправляется с жалобой в Орду. И очередной курируемый Мамаем хан выдает ему ярлык на великое княжение Владимирское. Однако в прежние времена (до «замятни») такой «мандат» был бы подтвержден татарским отрядом, который бы весомо удостоверил полномочия нового «старшего» по Руси. Однако в ситуации перманентной гражданской войны каждый всадник был на счету. Не будем забывать, что чума прошлась и по степным становищам. И соответственно, потенциал живой силы был и там не столь велик как прежде.

Реакция Дмитрия на это ордынское «назначение» тоже весьма показательна. Он не считает нужным признавать власть Михаила, поскольку и полномочия ставленников Мамая, мягко говоря, были небесспорны. В столице Орды, Сарае, сидел ведь другой враждебный ему хан. И поэтому москвичи позволяют себе проявить полное пренебрежение к ордынскому решению. Создатель Рогожского летописца рассказывает о том, как развивались события, как буквально гоняли «великого князя» москвичи:

«И взем ярлык и вышел был на княжение на великое, зовучися сам князь великыи. Они же не приаша его; не тъкмо же не приаша его, но и переимали его по заставам и многыми пути ганялись за ним, ищуще его, и не стигоша его. И тако едва утече не въ мнозе дружине и прибежа пакы в Литву».

Впрочем, тот же Борисов полагает, что вся ситуация была результатом сговора Мамая с московскими агентами. Он, мол взял с Михаила плату за ничем не обеспеченный ярлык, и оставил его один на один с Дмитрием. Вполне вероятен и такой вариант, учитывая, что у Москвы в Орде позиции были издавна куда прочнее, чем у Твери.

Так Михаил был вынужден снова просить помощи у Ольгерда. И тот снова отвлекся от борьбы с Тевтонским орденом, чтобы помочь шурину. И снова Дмитрия спасли белокаменные стены:

«Князь же великии Дмитреи Иванович затворися въ граде, а Олексии митрополит тогды был в Новегороде в Нижнем, а князь Володимер Андреевич, събрався силою, стояше в Перемышле, оплъчився. Еще же и к тому приспе князь Володимер Дмитреевич Проньскыи, а с ним рать Рязаньская. И то слышав Олгерд и убояся и начят мира просити, князь же великии Дмитрии взя с ним мир до Петрова дни. А Олгерд въсхоте вечнаго миру, а хотя дати дщерь свою за князя Володимера Андреевича, еже и бысть. И тако помирився отъиде от Москвы и възвратися в свою землю и идяше съ многим опасением озираяся и бояся за собою погони».

То есть на это раз все закончилось для Москвы еще лучше прежнего. Ольгерд дал понять, что ему эти безрезультатные, а по мере усиления Москвы, и рискованные походы уже надоели. Таким образом, несчастному Михаилу опять не оставалось ничего другого, как скакать с жалобой к Мамаю. На этот раз тот не только подтвердил его полномочия, но и отправил с ним посла по имени Сарыхожа.

Однако и это не помогло Тверскому князю. Ордынца пригласили в Москву и там просто перекупили. Он стал сторонником Дмитрия. И тот сам теперь отправился в Орду с еще более богатыми дарами. И вернулся, разумеется, с ярлыком. Костомаров так пишет об итогах этого вояжа:

«Димитрий не только имел возможность подкупить Мамая, но даже выкупил за 10000 рублей серебра Ивана, сына Михайлова, удержанного в Орде за долг, и взял его себе в заложники в Москву: там этот князь находился в неволе на митрополичьем дворе до выкупа. Димитрий получил от хана ярлык на княжение, и даже Мамай сделал ему такую уступку, что положил брать дань в меньшем размере, чем платилось при Узбеке и Чанибеке; а Михаилу Мамай послал сказать так: „Мы дали тебе великое княжение; мы давали рать и силу, чтобы посадить тебя на великом княжении; а ты рати и силы нашей не взял, говорил, что своею силою сядешь на великом княжении; сиди теперь с кем любо, а от нас помощи не ищи!”».

То есть Михаил, к его чести, не привел татар на Русь. А Дмитрий снова проявил коварство, перекупив у Мамая сына своего врага и сделав его заложником. Однако, тверской князь не смирился и снова позвал литовцев. Но на этот раз у Дмитрия были отмобилизованные крупные силы (он с ними разорял Рязанские земли), и он вышел с ними навстречу врагу. Судя по всему, два войска просто постояли друг против друга по разные стороны Оки, после чего был заключен мир. Борисов так характеризует достигнутое соглашение:

«Литовская сторона признавала право Дмитрия Московского на великое княжение Владимирское и обязывалась не поддерживать соответствующих притязаний Михаила Тверского. В обмен на это Москва признавала владельческие права Михаила как великого князя Тверского и уступала Ольгерду важную в стратегическом отношении крепость Ржеву, находившуюся на стыке смоленских, тверских и новгородских земель.

Так Любутским перемирием, переросшим в длительный мир, закончилась „третья Литовщина”. Безусловно, Дмитрий Московский имел основания считать кампанию 1372 года успешной. В целом же московско-литовская война, носившая преимущественно оборонительный характер и не блиставшая яркими победами, решила ряд актуальных для Москвы политических вопросов. И прежде всего это был вопрос стабильных и достаточно мирных отношений с Литвой».

А лишенный поддержки Михаил Тверской был вынужден за огромную сумму выкупать из московских застенков сына. Его содержали в суровых условиях («в истоме») на митрополичьем дворе. Княжич был освобожден лишь зимой 1373/74 годов. Так Дмитрий всех переиграл на этом этапе. Михаил должен был на какое-то время смириться.

Впереди у Дмитрия был триумф Куликова поля. Впереди было превращение в миф. Но вот что странно: он был первым из великих князей, а затем царей, потомков Калиты, носившим это имя. И последним. Нет, разумеется, в честь славного победителя детей нарекали. Но судьба их неизменно была печальна. Судите сами. Сын Ивана Молодого и соответственно, внук Ивана III, Дмитрий был сначала венчан дедом на царство (первый, кто прошел этот ритуал). А затем вследствие придворных интриг заключен в темницу, где и скончался.

Следующий Дмитрий – первый сын Ивана Грозного. Его, младенца, уронила в реку кормилица, сходя с ладьи по сходням на берег. Ребенок захлебнулся. Но Грозный, тем не менее, этим же именем называет и последнего сына. Трагическая судьба царевича Димитрия Угличского всем известна. И тут впору подумать о некоем проклятье. Не было ли чего-то подобного? И оказывается, было.

Оно содержится в письме митрополита Киприана, которое подробно и достоверно излагает сюжет его конфликта с Дмитрием.

«Хула надругательства»

Киприан пишет: «Не утаилось от вас и от всего рода христианского, как обошлись со мной, – как не обходились ни с одним святителем с тех пор, как Русская земля стала. Я, Божиим изволением и избранием великого и святого собора и поставлением вселенского патриарха, поставлен митрополитом на всю Русскую землю, о чем вся вселенная ведает. И ныне поехал было со всем чистосердечием и доброжелательством к князю великому. А он послов ваших разослал, чтобы меня не пропустить, и еще заставил заставы, отряды собрав и воевод перед ними поставив; и какое зло мне сделать, а сверх того и смерти предать нас без милости, – тех научил и приказал. Я же, о его бесчестии и душе больше тревожась, иным путем прошел, на свое чистосердечие надеясь и на свою любовь, какую питал к князю великому, и к его княгине, и к его детям. Он же приставил ко мне мучителя, проклятого Никифора. И осталось ли такое зло, какого тот не причинил мне! Хулы и надругательства, насмешки, грабеж, голод! Меня ночью заточил нагого и голодного. И после той ночи холодной и ныне страдаю. Слуг же моих – сверх многого и злого, что им причинили, отпуская их на клячах разбитых без седел, в одежде из лыка, – из города вывели ограбленных и до сорочки, и до штанов, и до подштанников; и сапог, и шапок не оставили на них!..

…Неужели не оказалось никого в Москве, кто бы добра пожелал душе князя великого и всей отчине его? «Все ли уклонились вместе и сделались непотребны?»…

…И если миряне боятся князя, потому что у них жены и дети, накопления и богатства, и того не хотят потерять, как и сам Спас говорит: «Легче верблюду сквозь игольное ушко пройти, нежели богатому в царство небесное войти», – вы же, от мира отрекшиеся, и от того, что в мире, и живущие только для Бога, как, таковое зло видев, промолчали?

Если вы хотите добра душе князя великого и всей отчине его, почему промолчали? Растерзали бы одежды свои, говорили бы пред царями, не стыдясь! Если бы вас послушали, хорошо. Если бы вас убили, то вы святые. Не знаете ли, что грех людской на князей, а княжеский грех на людей переходит? Не разумеете ли Писания, говорящего, что если проклятье родителей по плоти распространяется на детей детей, насколько больше – проклятье духовных отцов? То ведь самые основания потрясает и пагубе предает. Как же вы молча проходите, видя место святое поругаемо, по Писанию, говорящему: «Мерзость запустения, стоящая на месте святом»?

Так ли почти ли князь и бояре митрополию и гробы святых митрополитов? Неужели нет никого, читающего Божественные правила? Не знаете разве, что там написано?

Святых апостолов правило семьдесят шестое так говорит: «Не подобает, чтобы святитель брату, или сыну, или иному родственнику, или другу дарил святительское достояние и поставлял в святители кого хочет. Ибо делать наследниками своего епископства и Божее дарить, руководствуясь человеческими пристрастиями, неправедно. Не подобает ведь Божию церковь подводить под права наследования. Если же кто сделает так, да будет таковое поставление недействительно. Сам же сотворивший да будет отлучен»…

…Вот, вы слышите правила и заповеди святых апостолов и святых отцов. Кто же из христиан, именующихся святым именем Христовым, посмеет и дерзнет говорить иначе? Ведь написано в Святом писании: «Всему, что вводится вновь и творится или впоследствии будет сделано в нарушение церковного предания и учинения и установления святых и приснопамятных отцов, анафема да будет». И в другом месте: «Тем, кто в небрежении оставляет священные и Божественные правила блаженных отцов наших, что святую церковь утверждают и, все христианское жительство украшая, к божественному наставляют благоговению, анафема да будет».

Коль скоро это так, как у вас стоит на митрополичьем месте чернец в мантии святительской и в клобуке, и параман святительский на нем, и посох в руках? Где о таком бесчинстве и злом деле слышано? Ни в каких книгах.

Если брат мой преставился, я – святитель на его место. Мне принадлежит митрополия. Не мог он наследника оставлять при своей смерти. Слыханное ли дело – прежде поставления возлагать на кого-либо святительские одежды, которые нельзя никому другому носить, но только одним святителям? Как он смеет стоять на месте святительском? Не боится ли казни Божией? А еще страшно, ужасно и всяческой грозой чревато то, что он вытворяет: садится в святом алтаре на престол наместника! Верьте, братья, что лучше бы ему не родиться. И если долго терпит Бог и не посылает казнь, – значит, к вечной муке готовит таковых.

А что клевещут на митрополита, брата нашего, – что он благословил его на все те дела, то это ложь. …Разве утаилось от нас, что произошло при смерти митрополита? Видел я грамоту, которую написал митрополит, умирая. И та грамота будет с нами на Великом соборе.

И это пусть будет вам известно. Два с половиной года я в святительстве; а с тех пор, как выехал в Киев, – два года и четырнадцать дней до сего дня, каковой есть июня месяца 23 день. Не вышло из уст моих ни слова против князя великого Димитрия – ни до поставления, ни по поставлении, – ни против его княгини, ни против его бояр. Не заключал я ни с кем договора, чтобы другому добра хотеть больше, чем ему, – ни делом, ни словом, ни помыслом. Нет моей вины перед ним. Наоборот, я молил Бога о нем, и о княгине, и о детях его, и любил от всего сердца, и добра хотел ему и всей отчине его. А если слышал, что кто-нибудь замышляет на него зло, ненавидел того. И когда мне приходилось служить соборно, ему первому велел «многая лета» петь, а уж потом другим.

Если кого из его отчины в плен отведенного где-нибудь я находил, насколько у меня было силы, освобождая от язычников, отпускал. Кашинцев нашел, в Литве два года в погребе сидящих, и княгини ради великой освободил их как мог, лошадей им дал и отпустил их к зятю ее, князю Кашинскому.

Какую вину нашел на мне князь великий? В чем я перед ним виноват или перед отчиной его? Я к нему ехал, чтобы благословить его, и княгиню его, и детей его, и бояр его, и всю отчину его, и жить с ним в своей митрополии, как и мои братья митрополиты с отцом его и с дедом, с князьями великими. А еще дарами честными хотел его одарить. Обвиняет меня в том, что я был сначала в Литве. И что плохое сделал я, быв там? Не попрекни же меня никто за то, что я буду говорить.

Хоть и был я в Литве, – много христиан от горького плена освободил. Многие из неведавших Бога познали благодаря нам истинного Бога и к православной вере через святое крещение пришли. Церкви святые я ставил. Христианство утвердил. Места церковные, запустелые с давних лет, выправил, чтобы приложить к митрополии всея Руси. Новый Городок литовский давно отпал, а я его выправил и десятину вернул митрополии и села. В Волынской земле так же: сколько лет стояла Владимирская епископия без владыки, пришла в запустение; а я владыку поставил и места выправил. Так же и принадлежащие Софии села отпали к князьям и боярам, а я их доискиваюсь. И добиваюсь правды, чтобы по смерти моей было тому, кого Бог изберет.

Да будет вам известно, что брат наш Алексей-митрополит не волен был послать ни в Волынскую землю, ни в Литовскую, какого-либо владыку, или вызвать, или рассмотреть там какое-нибудь церковное дело, или поучить, или поругать кого-нибудь, или наказать виновного – или владыку, или архимандрита, или игумена, – или князя поучить, или боярина. По причине святительского недогляда всякий владыка, не боясь, по своей воле ходил, как хотел. А попы, и чернецы, и все христиане – как животина без пастуха.

Ныне же, Божией помощью, нашим старанием, выправилось церковное дело. И подобало князю великому нас с радостью принять, поскольку в том – большая для него честь. Я стараюсь отпавшие места приложить к митрополии и хочу закрепить, чтобы до века так стояло к чести и величеству митрополии. Князь же великий намерен делить митрополию надвое. Какое величество прибудет ему от такого намерения? И кто советует это ему?

В чем моя вина перед князем великим? Надеюсь на Бога: не найдет во мне вины ни единой. А если бы и обнаружил он какую-нибудь мою вину, – не годится князьям наказывать святителей. Есть у меня патриарх, больший над нами, есть Великий собор; пусть бы он туда послал весть о моих винах; и они, исследовав дело, меня не стали бы наказывать. А то теперь без вины меня обесчестил, ограбил, заперев, держал голодного и нагого, а чернецов моих – в другом месте. Отдельно от моих слуг заточил меня ночью. А слуг моих нагих отослать велел с бесчестными словами. И кто может выговорить хулы, что на меня изрекли! Так ли воздал мне князь великий за мою любовь и доброжелательство?

Послушайте же, что говорит святой собор, именуемый Перво-второй, собиравшийся в храме Премудрости Божьего Слова, то есть в Святой Софии. Третье правило того святого собора говорит так: «Если кто-нибудь из мирян, возомнив, что имеет на то власть, и пренебрегая божественными и царскими повелениями, пренебрегая также и долженствующими внушить страх церковными обычаями и законоположениями, дерзнет святителя какого-либо бить или запирать – или по вине, или умыслив вину, – таковой да будет проклят».

Так ныне пострадал я. Тут святой собор проклинает, даже если и какую-нибудь вину приложат к святителю; мне же какую вину выискали, заперев меня в одной комнате под стражей? И даже в церковь не имел я возможности выйти. А потом, вечером другого дня, пришли, вывели меня, и я не знал, куда меня ведут – убивать или потопить? А вот еще большее бесчестие: меня ведя, и стража, и проклятый воевода Никифор были облачены в одежду моих слуг и ехали на их конях и седлах.

Слушайте, небо и земля, и все христиане, что сотворили надо мной христиане.

А как обошлись с патриаршими послами, хуля патриарха, и царя, и собор Великий! Патриарха литвином называли, и царя так же, и всечестной вселенский собор. А я, сколько было сил, хотел, чтобы злоба утихла. То Бог знает, что любил я от чистого сердца князя великого Дмитрия, и желал бы я ему только добра и до конца своей жизни.

Но раз меня и мое святительство подвергли такому бесчестию, – силою благодати, данной мне от Пресвятой и Живоначальной Троицы, по правилам святых отцов и божественных апостолов, те, кто причастен моему задержанию, заточению, бесчестию и поруганию, и те, кто на то совет давали, да будут отлучены и неблагословены мною, Киприаном, митрополитом всея Руси, и прокляты, по правилам святых отцов!

И кто покусится эту грамоту сжечь или утаить, и тот таков.

Вы же, честные старцы и игумены, напишите мне как можно скорее, чтобы догнала меня ваша грамота поскорее, что вы думаете, потому что здесь, вот, я вас не благословил.

А я в Царьград еду обороняться Богом, святым патриархом и Великим собором. И те на деньги надеются и на фрягов, я же на Бога и на свою правду.

Писана же эта грамота мною месяца июня в 23 день в лето 6886 (1378), индикта первого.

Мне же их бесчестье большую честь придало по всей земле и в Царьграде».

Долгие годы рядом с Дмитрием был человек, который его фактически воспитал, который был его ближайшим советником – митрополит Алексий. На его дворе, как видим, даже особо важные узники содержались. Но никто не вечен. Он скончался в 1378 году. И эта смерть породила церковный кризис на Руси.

Костомаров так рассказывает о роли Алексия:

«Этот архипастырь, главнейший советник Димитрия, во все время своего первосвятительства употреблял свою духовную власть для возвышения Москвы и служил ее интересам. Такой образ действий навлек на него врагов: после задержания Михаила Александровича в Москве тверской князь жаловался на коварство Алексия цареградскому патриарху Каллисту и требовал над ним соборного суда. Со своей стороны, Ольгерд жаловался тому же патриарху, что Алексий, посвятив себя исключительно Москве, не хочет вовсе знать ни Киева, ни всего литовского княжества. Патриарх требовал Алексия к себе на суд, но вместе с тем советовал ему, для избежания такого суда, помириться с Михаилом и с Ольгердом. „Мы, – писал он Алексию, – рукоположили тебя митрополитом всей Руси, а не одной какой-нибудь ее части”. Митрополит не обращал внимания на эти убеждения. После смерти Каллиста такие же жалобы на Алексия обращались и преемнику Каллиста патриарху Филофею. Ольгерд, между прочим, обвинял митрополита в том, что он разрешает от крестного целования тех, которые убегают из Литвы в Москву, наоборот, предает проклятию тех, которые не хотят служить московскому князю и благословляет последнего на кровопролитие. Филофей и писал к Алексию увещания, и требовал его на суд: все было напрасно. Алексий твердо служил московским видам, не хотел посещать ни Киева, ни литовских владений, наконец, но просьбе Ольгерда, в 1376 году патриарх посвятил в сан киевского митрополита серба Киприана, который еще прежде, будучи послан от патриарха для проверки жалоб на Алексия, заявил себя недоброжелателем последнему. Новый митрополит покушался было оторвать Новгород от власти Алексия, но это не удалось ему: новгородцы сказали, что они тогда признают митрополитом Киприана, когда его признает великий князь московский. Киприан жил в Киеве, управлял церковью в областях, подчиненных литовскому великому князю, а по смерти Алексия попытался было приехать в Москву».

Что из этой попытки вышло, как раз и изложено выше в письме Киприана. Правда, Костомаров ошибся – он был не серб, а болгарин. Но самое интересное то, кому послание было адресовано? А писал Киприан «честному старцу игумену Сергию, и игумену Феодору, и, если есть, другим единомышленникам вашим». Речь идет о преподобном Сергии Радонежском и его племяннике Федоре…

Донской миф

Абсолютно знаковые для Руси и Сербии Куликовская и Косовская битвы абсолютно мифологизированы. Ничего конкретного, кроме отдельных (основных) фактов сказать о них нельзя. Все прочее мифология – у них про Милоша Обилича, у нас про Пересвета и Ослябю и «засадный полк».

Между тем, мы в мельчайших подробностях знаем о ходе битв при Креси и при Пуатье Столетней войны, при том что последняя, например, произошла на четверть века раньше, чем наше «Мамаево побоище». В чем причина? А в том, что информацию о Креси и Пуатье мы черпаем, как вы помните, из «Хроник» Фруассара, главным образом. А кто такой Фруассар? Это, представьте себе, независимый интеллектуал-гуманитарий. Точнее, он был в течение жизни зависим от столь разных владык, что это позволяло в повествовании, автором которого он был, сохранять баланс.

Жан Фруассар был родом из Валансьена в Эно (Геннегау). Был младшим современником преподобного Сергия (лет на десять младше). Малая его родина (а большой и не было как понятия) тогда входила в состав Священной Римской империи. Но сегодня он считается одним из выдающихся французских историков, при том что при описании военных действий откровенно симпатизирует Эдуарду «Черному принцу». Почему? А потому что у него нет никаких «национально-патриотических» предрассудков, и он, как интеллектуал, не является ни чьим вассалом. Соответственно, его цель просто поведать о «славных военных деяниях и подвигах во Франции, Англии и соседних странах».

Считается, что его отец был ремесленником. Сам он в юности промышлял торговлей, но потом устраивается неким образом писарем при дворе Карла IV в Праге. Там, между прочим, познакомился с Петраркой. К 24 годам, уже признанный как придворный поэт, с рекомендациями от короля Богемии поступает на службу к супруге английского короля Эдуарда III в качестве хрониста.

Имел возможность много путешествовать по Европе. После смерти работодательницы, Фруассар перешёл под покровительство Иоанны, герцогини Брабантской. А та даровала ему поместье в Эно, доходы от которого позволяли ему ездить по городам и весям в целях сбора информации для хроник. И как результат, несмотря на то что с точки зрения современной науки его можно обвинить в некритическом отношении к источникам, но мы имеем как результат именно исторические труды, а не патриотические сказки.

Но ведь у нас и сегодня многие уверены, что нам независимые интеллектуалы гуманитарии без надобности. Почему? Потому что в сказке жить привычней. Даже в страшной…

Но сказка о Куликовской битве, впрочем, как раз напротив, воодушевляющая. Так может быть и оставить ее в таком случае без разоблачений, раз это один из государствообразующих мифов?

А мы и не будем много о ней говорить. Возьмем пример с ответственного сербского историка Симы Чирковича и тоже назовем только то, что известно наверняка.

Итак, битва была. Русских возглавлял Дмитрий. Ордынцев – Мамай. Победили русские. Собственно, это все.

Прочее, начиная с ее локации и количества участников до причин и значения – предмет дискуссий. Отметим лишь очевидное расхождение с мифом. Дмитрий воевал именно с Мамаем, а не с Ордой. Сарай был к тому времени уже захвачен легитимным царем-чингисидом Тохтамышем.

Он же разбил Мамая окончательно после того, как тот оправился от Куликовского разгрома. Его же люди (или генуэзцы по его приказу) умертвили Мамая.

Из-за чего вообще была битва? Судя по всему, из-за «повышенного тарифа» выплат, который вопреки прежней договоренности установил Мамай. Его можно было понять – нужны деньги на борьбу с Тохтамышем. Но если бы Дмитрий на это пошел, выходит, сыграл бы на руку врагу законного Сарайского владыки.

Даже в целом старающийся придерживаться традиционной версии Николай Борисов делает знаковую оговорку: «Мы готовы согласиться с теми, кто считает, что „розмирие” было вызвано корыстными интересами московской элиты. Но начавшись как „война за деньги”, борьба князя Дмитрия, подчиняясь внутренней логике процесса, постепенно переросла в „войну за принцип”».

Да, с этим тоже можно согласиться, при условии признания того, что «принципы» были в эту историю «внедрены» уже позднее…

Возможно, Дмитрий считал, что Тохтамыш в знак признательности за его борьбу с узурпатором Мамаем или скостит ему дань, или вовсе откажется от ее взимания на какое-то время. Но тот решил внести ясность. И через два года после «Мамаева побоища» разоряет Москву. Дмитрий же, не решаясь вступить в бой с законным царем-чингисидом, отсиживается в Костроме. Тохтамыш его прощает и оставляет великое княжение за ним.

Борисов пишет: «Посла князь великии Дмитреи в Орду ко царю сына своего князя Василья во свое место (вместо себя. – Н. Б.) тягатися о великом княжении с Михаилом князем Тверским». Хан по достоинству оценил этот жест покорности и, как мы знаем, оставил Дмитрия на троне великого князя Владимирского. У этого „добродушия людоеда” была вполне понятная причина. Тохтамыш нуждался в деньгах для новых завоевательных походов, а Дмитрий давно показал себя главным „мытарем” земли Русской».

И тот же исследователь отмечает еще одну очень характерную деталь: «Дмитрий Донской первым из русских князей начал чеканить собственную серебряную монету. Она была „двуименной” и имела на одной стороне надпись арабской вязью с именем хана Тохтамыша, а на другой – имя великого князя». Основа московской власти над Русью – авторитет ордынского царя. Таков итог правления Дмитрия. Костомаров давал ему и вовсе жесткую оценку:

«Княжение Димитрия Донского принадлежит к самым несчастным и печальным эпохам истории многострадального русского народа. Беспрестанные разорения и опустошения то от внешних врагов, то от внутренних усобиц следовали одни за другими в громадных размерах. Московская земля, не считая мелких разорений, была два раза опустошена литовцами, а потом потерпела нашествие Орды Тохтамыша; рязанская – страдала два раза от татар, два раза от москвичей и была приведена в крайнее разорение; тверскую – несколько раз разоряли москвичи; смоленская – терпела и от москвичей, и от литовцев; новгородская – понесла разорение от тверичей и москвичей».

Но что нам за кручина от того, что все эти бедствия факт? Зато Дмитрий создал повод для возведения здания величественного мифа. Это ведь важнее в оптике сказочного мировоззрения, не так ли?

А вот о связи битвы с преподобным Сергием Радонежским поговорим подробнее. Просто потому, что есть тенденция представлять великого русского святого, как некоего «политрука» при князе Дмитрии…

Интересная параллель, обличительное письмо изгнанного Дмитрием митрополита Киприана, в котором он упрекает преподобного Сергия в том, что тот не восстал против княжьего произвола, писано в 1378 году. Ровно в это же время на другом конце Европы святая Екатерина Сиенская бесстрашно сражалась во имя чистоты папства, не боясь ни гнева владык, ни ярости черни.

Однако, они, нельзя не признать, находились в совершенно разных ситуациях. Если в Италии борьба гвельфов и гибеллинов создавала возможность эффективного противостояния светской тирании, то на Руси все было иначе. Говоря о церковном кризисе, виновником которого был Дмитрий, Костомаров отмечает:

«Здесь в первый раз является произвол великого московского князя в духовных делах. Он, как самовластный государь, считает себя вправе выбирать себе по нраву кандидатов в митрополиты, отправлять в заточение, возводить их на кафедру снова, когда захочет почтить своей милостью, и опять подвергать опале».

Да, Московский проект – это чистое гибеллинство, которое окончательно восторжествовало при Иване Грозном, велевшем задушить митрополита Филиппа. Но был ли у нас гвельфизм? Прежде всего, нужно понять, что это отнюдь не синоним клерикализма. Отнюдь не «партия папы», стремящаяся к утверждению его безоговорочной власти как в духовной, так и в светской сферах. Флоренция, самый, наверное, гвельфский город, не раз вступала в конфликты с папами, в том числе, вооруженные.

Так что же это тогда? Давайте вспомним, что говорил о гвельфах первый «политтехнолог» Никколо Макиавелли: «Все эти дела совершены были по совету гвельфов, более могущественных, чем гибеллины, которых народ ненавидел за их заносчивое поведение в то время, когда они правили во Флоренции под эгидой Фридриха II: партию церкви флорентийцы вообще больше любили, чем партию императора, ибо с помощью папства надеялись сохранить свободу, под властью же императора опасались ее утратить».

То есть гвельфы выступали за независимые республики, объединенные лишь духовным фактором. И именно таково было, кстати, устройство домонгольской Руси. Она была землей городов-государств, которые объединяла православная вера. А своего рода верховным арбитром, независимым от светской власти, был митрополит, поставленный из Константинополя. Ордынский порядок, утвердившийся на четверть тысячелетия на Руси, разрушил эту систему, оставив лишь один ее островок – вольный Новгород – чисто гвельфское образование – республика, с архиепископом, верховным арбитром. Торжество гибеллинства при Грозном было ознаменовано тотальным террором против остатков поверженного еще его дедом новгородского гвельфизма.

И тем не менее, преподобный Сергий вовсе не собирался мириться с самоуправством князя в духовной сфере. Недаром Киприан писал именно ему, надеясь на поддержку, и она была получена. Пусть не в такой громкой и яркой форме, как это было у Екатерины Сиенской, но и отступать игумен Троицы был не намерен.

Дмитрий не желал видеть на Московской кафедре Киприана, потому что он был болгарин, он был прислан из Константинополя, соответственно, князь не имел никаких рычагов влияния на него, кроме прямого и грубого насилия, каковое он и применил. Также с Киприаном был связан вполне «гвельфский» проект сохранения реального единства Киевской митрополии, в которую входили и земли Великого княжества Литовского, и Северо-Восточная («Великая», как она именовалась в патриарших документах) Русь. И добиться этого мог именно Киприан, который провел немало времени в Литве, и у которого были доверительные отношения с ее князьями. Но Дмитрию нужен был свой, подконтрольный владыка.

И сначала на эту роль, видимо, мыслился именно Сергий. Житие преподобного рассказывает о том, что митрополит Алексий, чувствуя приближение кончины, настойчиво предлагал ему занять в перспективе его место. Предлагал и от своего имени, и от княжьего, и даже упоминал, что все боярство только «за».

Категорический отказ преподобного житие истолковывает как его приверженность к иночеству, нежелание входить в мирские заботы. Но сейчас видится и другая причина.

Константин Аверьянов, автор исследования о преподобном Сергии отмечает:

«Возможно, к решению отказаться от предложенной чести Сергия подтолкнули и уроки истории. Как известно, ранее митрополичью кафедру всея Руси на протяжении XIV в. занимали двое русских – митрополиты Петр и Алексей и один грек – митрополит Феогност. При этом, когда во главе русской церкви стояли местные выходцы, тесно связанные с отдельными группировками русских князей и бояр, в ней постоянно возникали смуты. Так, в 1308 г. против митрополита Петра выступил тверской князь Михаил Ярославич, кандидат которого на митрополию был отвергнут патриархом. Дело дошло даже до обвинений Петра в церковных преступлениях и лишь на специально созванном в 1311 г. соборе в Переяславле-Залесском церковную смуту удалось прекратить. О ситуации в русской церкви при митрополите Алексее мы уже говорили выше. В то же время митрополиту Феогносту, приглашенному на кафедру со стороны, удавалось быть относительно объективным по отношению ко всем русским и литовским князьям и, как следствие этого, сохранять единство митрополии. В этих условиях Сергий, очевидно, должен был прийти к выводу, что во главе Русской митрополии должен был встать человек, не связанный с Литвой или Северо-Восточной Русью, а относительно нейтральный, способный соблюсти хрупкое единство митрополии».

Но тогда Дмитрий решает поставить митрополитом своего духовника попа Митяя. Его после смерти Алексия быстро постригают в монахи (митрополит мог быть лишь из черного духовенства) с именем Михаил.

Иоанн Мейендорф, один из ведущих богословов русского зарубежья пишет: «Помимо личных жалоб, послание Киприана Сергию и Феодору содержит также протест против вступления в управление митрополией в Москве Михаила-Митяя, который до возведения в сан епископа облекся в мантию и присвоил себе знаки митрополичьего достоинства, утверждая, что Алексий назначил его своим преемником. Согласно Киприану, Михаил занял место нареченного митрополита: 1) благодаря ложному истолкованию завещания Алексия, 2) прямому вмешательству князя в дела церкви, которая требует, чтобы епископы избирались епископским собором, а не гражданской властью, 3) подкупом и симонией. Последнее обвинение, особенно важное для понимания происходящего, подкреплено гневным восклицанием: „Тии на куны надеются и на фрязи” (т. е. „эти люди надеются на деньги и генуэзцев”). Действительно, сразу после смерти Алексия Москва и прогенуэзский режим в Византии пришли к соглашению, в котором, конечно, немалую роль сыграли денежные пожертвования русских и посредничество генуэзцев, роль которых еще более прояснится по ходу нашего рассказа. Это соглашение, изложенное в посланиях патриарха Макария, обуславливало, что Киприана не следует принимать в Москве и что Михаил-Митяй будет возведен в митрополиты „Великой Руси” (в отличие от митрополита „Киевского, Руси и Литвы”). Вопреки планам патриарха Филофея, который рассчитывал в лице Киприана дать Руси единого митрополита, приемлемого для всех ее политических правителей, Москва, с помощью генуэзцев, добивалась теперь своей особой митрополии. Князь Дмитрий Иванович в 1378 году, как и Ольгерд в 1355, пренебрег единством митрополии во имя местных интересов».

Генуэзцы, конечно, тоже имели в этой истории свой интерес. Ситуация осложнялась тем, что гражданская война в это время шла не только в Орде, но и в Византии. Конкурирующие претенденты на императорскую корону представляли разные силы с очень разной ориентацией. Генуэзцы же издавна имели свой квартал (Галату) в Константинополе. Они же владели портами в Крыму и контролировали торговлю с Ордой. Мамай тоже был тесно связан с ними. Возможно, и смерть от них принял. Вот такой сложный геополитический узел представляла собой русская церковная проблема.

Преподобный Сергий не только отказался сам занять митрополичий престол, явно отдавая предпочтение Киприану, но и вполне четко обозначил свое отрицательное отношение к Митяю. Тот узнает об этом и высказывает некие угрозы в адрес преподобного. Но Сергий, ничуть не смущаясь, заявляет, что Митяй не войдет в Царьград, куда он должен был отправиться на утверждение своего митрополичьего статуса патриархом. И тот, действительно, не окажется там… живым.

Судьба Митяя

Но поначалу он попытался вообще обойтись без дальней поездки. Озадачило ли его пророчество Преподобного или его встревожила информация о том, что в Царьград направился оскорбленный Киприан… Константин Аверьянов предлагает такую версию:

«Тем временем события на Руси развивались следующим образом. В Москве, узнав об отправлении Киприана в Константинополь, призадумались. Поскольку намерение великого князя Дмитрия о разделе митрополии противоречило прежним соборным определениям константинопольской патриархии, в руках у противников Митяя появлялся серьезный козырь, который мог бы помешать осуществлению московских планов. Надо было искать выход из сложившейся ситуации. „Повесть о Митяе” сообщает: «въ единъ отъ днии беседуетъ Митяи къ князю великому, глаголя: „почтохъ книгы намаканонъ, яже суть правила апостольскаа и отечьская, и обретохъ главизну сицю, яко достоить епископовъ или, сшедшеся да поставятъ епископа, и ныне да повелитъ дръжава твоя съ скоростию, елико во всеи Русстеи епархие да ся снидутъ епископи да мя поставят епископа”».

То есть Митяй замахнулся фактически на автокефалию, то есть независимость от Вселенского патриархата. Он предложил князю созвать собор русских епископов, который его и «утвердит в должности». И Дмитрий охотно идет на этот явный произвол. Весной 1379 года собор состоялся. Но внезапно Митяй и, соответственно, князь столкнулись на нем с жесткой оппозицией со стороны Суздальского епископа Дионисия. Он попросту заявил: «Не подобает томоу тако быти». Более того, у них буквально возникла перебранка с Митяем.

Глядя на все это, прочие епископы припомнили о проклятии Киприана, каковое должно лечь на всех соучастников этой, не побоимся такого слова, аферы. И Дмитрий понял, что все-таки придется посылать своего избранника в дальнюю дорогу.

Однако, вскоре выяснилось, что туда же собрался Дионисий. Митяй призвал князя не допустить этого. Ему никак не нужен был еще и там такой дерзкий оппонент. Дмитрий охотно откликнулся: «Князь же велики отъинудь възбрани Дионисию не ити кь Царюграду, да не сотвориши пакости никакоя споны Митяю, до́ндеже придет въ митрополитехъ. И повеле Дионисия нужею оудержати».

Аверьянов описывает, как дальше развивалась интрига:

«Очутившись в этой ситуации, Дионисий упросил великого князя отпустить его в свою епархию, обещаясь не ехать в Константинополь до возвращения Митяя в сане митрополита. В качестве поручителя он выставил Сергия Радонежского. „Князь же великыи послуша молениа его, верова словесемъ его, оустыдевся поручника его, отъпусти Дионисиа на томъ слове, что ти не ити къ Царюграду безъ моего слова, но ждати до году Митяевы митрополии”. Употребленные в приведенном отрывке выражения от первого лица показывают, что с суздальского епископа была взята письменная поручная запись, которую собственно и цитирует автор „Повести о Митяе”.

Но Дионисий и не думал выполнять своего обещания. Ему важно было выбраться из Москвы. Едва прибыв в свою епархию, он уже через неделю „побежа къ Царюграду, обетъ свои измени, а поручника свята выдалъ”. К сожалению, автор „Повести о Митяе” не говорит – какие последствия бегство Дионисия имело непосредственно для поручившегося за него Сергия Радонежского. Из дошедших до нас поручных записей позднейшего времени известно, что поручители в подобных случаях несли довольно крупные денежные штрафы. Как бы то ни было – несомненно одно – сразу после бегства Дионисия Сергий Радонежский летом 1379 г. оказался в опале у великого князя Дмитрия».

Итак, преподобный Сергий оказался в опале ровно за год до Куликовской битвы. Так насколько адекватна история о том, что накануне сражения князь отправился за благословением в Троицу?

Аверьянов отмечает:

«Начиная с В. Н. Татищева, рассказ о свидании Сергия Радонежского и Дмитрия Донского прочно вошел в литературу, посвященную Куликовской битве. Н. М. Карамзин писал: „Димитрий выехал из обители с новою и еще сильнейшею надеждою на помощь небесную”. Ту же мысль повторил С. М. Соловьев. Еще более образно по этому поводу в 1892 г. высказался В. О. Ключевский в речи, посвященной 500-летней годовщине со дня кончины Сергия: „Глаз исторического знания уже не в состоянии разглядеть хода этой подготовки великих борцов 1380 года; знаем только, что преподобный Сергий благословил на этот подвиг главного вождя русского ополчения, сказав: ″Иди на безбожников смело, без колебания, и победишь”».

Но позднее факт посещения Дмитрием Донским Троицкого монастыря стал предметом сомнений. Изучая события этого времени, исследователи столкнулись с неожиданным фактом – ранние по времени своего создания Рогожский летописец и Симеоновская летопись помещают краткий рассказ о Куликовской битве, но при этом ничего не говорят о каком-либо участии в связанных с ней событиях Сергия Радонежского. Более подробное изложение событий содержится в Московском летописном своде конца XV в. Однако и в нем о Сергии говорится лишь то, что когда «прииде князь великы Дмитреи Ивановичь к реце Дону за два дни до Рожества святыя Богородица. Тогда же прииде грамота к великому князю от преподобнаго игумена Сергия от святаго старца благословенаа, в неи же и писано благословение таково, веля битися ему с татары: „что бы еси, господине, такы и пошелъ, а поможет ти Богъ и святая Троица”»

Впрочем, дальше исследователь, прибегая к различным косвенным данным из летописей и житий, приходит к выводу, что до отправления в поход князь успел примириться с Сергием. Это, конечно, возможно. Однако, мог ли благословить преподобный того, кто пребывал под анафемой признаваемого им митрополита?

Чтобы выйти из этого затруднения, сторонникам традиционного предания приходится обосновывать и то, что до битвы Дмитрий успел примириться заодно и с Киприаном, и тот даже вернулся в Москву. Между тем, наиболее распространенной точкой зрения является мнение, что прибыл он в стольный град год спустя. Любой интересующийся этим вопросом может обратиться к соответствующим исследованиям. Но вряд ли мы сможем сегодня наверняка утверждать, что легендарное благословение имело место. Ну а тем более «делегирование» Пересвета и Осляби. О последнем «факте» нет речи не только в наиболее ранних летописях, но и в житии преподобного Сергия…

Ну, а что же Митяй? Его авантюрная судьба завершилась вполне детективным финалом. Он скончался на корабле, который так и не успел высадить его на берег. Пророчество свершилось. Причины смерти летописи излагают весьма смутно, что дает повод современным исследователям говорить о «заказном убийстве»…

Но тут уж точно никаких фактов и доказательств за давностью лет мы обнаружить не сможем. Однако, вот что характерно. Если и Дионисий, и Киприан едут в Константинополь кружным путем, минуя территории, контролируемые Мамаем, то Митяй смело едет «напрямки». И более того, Мамай приглашает фаворита Дмитрия заехать к себе в ставку, где с почетом принимает. И это опять же за год до Куликовской битвы. И через год после битвы на реке Воже, где Дмитрий разбил войско мурзы Бегича, посланное Мамаем. Как-то не вписывается этот эпизод с Митяем в стройную схему мифа о стремлении Дмитрия «свергнуть иго». Наоборот, похоже, что именно в тот период у князя и Мамая есть некие общие интересы, в которые вовлечены все те же генуэзцы. Характерно, что Митяя похоронят в их квартале – Галате.

Что же происходит дальше с русской делегацией в Константинополе? Она, как ни странно, отнюдь не отказывается от идеи утвердить нового митрополита…

Иоанн Мейндорф так описывает произошедшее на фоне гражданской войны в Византии:

«Когда в июне 1380 года патриарх выносил свое решение, война между Венецией и Генуей, Иоанном V и Андроником IV все еще была в разгаре, причем ни одна из сторон не могла добиться решительной победы. В 1380 году уже предчувствовался компромисс, которым война закончилась в 1381 г., и Иоанн V не мог не считаться с политическим давлением Генуи и подношениями москвичей. Русское посольство широко использовало кредит, обеспеченный ему великим князем Дмитрием Ивановичем. Согласно Повести, русские от имени великого князя заняли 20 тысяч гривен серебра у генуэзцев и турок. „Русини же позаимоваша оною кабалою сребро в долг на имя князя великаго оу Фряз оу Бесермен в росты, еже и до сего дни тот долг ростет, россулиша посулы и раздаваша и сюду и сюду, тем едва утолиша всехъ”.

В результате соборное деяние о поставлении, датированное июнем 1380 года, целиком отражало московское видение событий: митрополит Киприан назван „вторым Романом” и пособником Литвы. Поставление его в декабре 1375 года изображено как следствие обмана, жертвой которого пал сам патриарх Филофей. Наконец, деяние объявляет о решении синода принять предложения московских послов и посвятить в митрополиты одного из трех архимандритов, сопровождавших Михаила-Митяя в Константинополь, а именно Пимена.

Каким образом Митяя заменил Пимен? Русская „Повесть о Митяе” и греческое соборное деяние 1389 года утверждают, что патриарх Нил ничего не знал о смерти Митяя и считал Пимена подлинным кандидатом Дмитрия. Эта версия совершенно неприемлема: имя и личность Митяя были известны в Константинополе благодаря предшествовавшей переписке Москвы с патриархом Макарием. Более того, невозможно себе представить, чтобы Киприан и Дионисий Суздальский, находившиеся в 1380 году в Константинополе, не раскрыли патриарху такой примитивный обман. Понятно, что версия о подмене просто пытается обелить память патриарха Нила, императора Иоанна и Дмитрия Донского, возложив всю вину за разрушительные последствия посвящения Пимена на него самого и на русских послов».

Таким образом, это еще одна загадка…

В итоге решение патриарха было компромиссным: Пимена (самозванца?) утвердили «митрополитом Киева и Великой Руси», а Киприан получил титул митрополита «Литвы и Малой Руси». При этом провозглашалось, что после смерти Киприана Пимен возглавит вновь объединенную митрополию.

Однако, на Руси все обернулось совсем иначе. Есть завораживающая версия, что именно Киприан, вернувшийся в Литву, отговорил князя Ягайло присоединяться к Мамаю, чем фактически спас Дмитрия.

Мейендорф размышляет: «Разумеется, непоколебимой уверенности в том, что Ягайло спрашивал совета и что Киприан его дал, быть не может. Непоколебим, однако, факт, что Ягайло в последний момент к Мамаю не присоединился и что сразу после Куликовской битвы Дмитрий резко переменил отношение к Киприану. Этого бы не случилось, если бы Куликовская победа не убедила московского князя, что политика сближения с Литвой, за которую ратовал Киприан, вполне оправдана».

И Дмитрий приглашает Киприана в Москву, полностью признавая его полномочия. Пимен же, задержавшийся в Константинополе, возвращается только в 1381 году. Он был немедленно схвачен по приказу Дмитрия и отправлен в ссылку.

Но и это еще не конец детективной истории. После погрома, учиненного Тохтамышем, Дмитрий снова изгоняет Киприана. О причинах опять же по сей день спорят историки. Единственный неоспоримый факт – это то, что от нашествия Киприан укрылся во враждебной Москве Твери. И это, мол, вызвало гнев Дмитрия. Да, вполне вероятно, особенно учитывая то, что неугомонный Михаил Тверской вскоре после падения Москвы мчится в ставку к Тохтамышу просить великокняжеский ярлык. Но как мы знаем, хан оставил его у Дмитрия. А вот Киприан этого знать, конечно, не мог. И если допускать, что его сверхзадачей было обеспечение духовного (как минимум) единства Москвы и Литвы, то Михаил для решения этой задачи подходил куда больше, чем Дмитрий. Но интересно, что в то же время в Твери, согласно некоторым источникам, был и Сергий…

После изгнания Киприана Дмитрий возвращает из ссылки им же обвиненного в самозванстве Пимена. Однако, вскоре снова меняет свою позицию и просит патриарха поставить митрополитом Дионисия… В результате всех этих метаний великого князя церковный кризис вплоть до смерти Дмитрия, последовавшей в 1389 году, так и не был разрешен. Проклинал ли его за это время Киприан еще раз, неведомо. И не вполне, конечно, понятно, почему человек с таким, мягко говоря, своеобразным отношением к церкви как Дмитрий, был в 1988 году причислен к лику святых…

А Киприан через год после кончины князя вернулся в Москву в качестве уже окончательного и бесспорного митрополита. В последующие годы с ним будут связаны многие знаковые и для церкви, и для государства события. В частности, в 1395 году, когда огромная армия Тимура, разгромившего Тохтамыша и Золотую Орду в целом, вступила в русские земли, по инициативе Киприана из Владимира в Москву была перенесена Владимирская икона Божией Матери. И именно явление Богородицы беспощадному завоевателю, по преданию, заставило его уже от Ельца повернуть свое войско и уйти в степь…

Взирая на Троицу

Во всей этой захватывающей и временами весьма неприглядной истории, препарируемой «скальпелями» современных исследователей, только преподобный Сергий остается безупречным. И это лишнее свидетельство тому, что его роль в духовном возрождении Руси уникальна. Известен его завет ученикам: «Воззрением на образ Святой Троицы побеждать страх ненавистной розни мира сего». И он этот страх победил. И пример его был настолько ярким и мощным, что следом за ним в пустыни Земли Русской отправились тысячи подвижников, чтобы стяжать такую же силу и такую же способность видеть свет Троицы сквозь тусклое потрескавшееся стекло «реальности».

Ключевский в своей речи 1892 года, посвященной Сергию Радонежскому, привел две цифры. Если за первые сто лет (1240–1340 гг.), минувшие после Батыева нашествия, на Руси появилось всего около трех десятков новых монастырей, то за следующий век (1340–1440 гг.) возникло до 150 новых обителей.

Ключевский подчеркивает: «До половины XIV в. почти все монастыри на Руси возникали в городах или под их стенами; с этого времени решительный численный перевес получают монастыри, возникавшие вдали от городов, в лесной глухой пустыне, ждавшей топора и сохи. Так к основной цели монашества – борьбе с недостатками духовной природы человека, присоединилась новая борьба – с неудобствами внешней природы… Преподобный Сергий с своею обителью и своими учениками был образцом и начинателем в этом оживлении монастырской жизни, „начальником и учителем всем монастырем, иже в Руси”, как называет его летописец. Колонии Сергиевой обители, монастыри, основанные учениками преподобного или учениками учеников, считались десятками, составляя почти четвертую часть всего числа новых монастырей во втором веке татарского ига, и почти все эти колонии были пустынные монастыри, подобно своей митрополии… До половины XIV в. масса русского населения, сбитая врагами в междуречье Оки и верхней Волги, робко жалась здесь по немногим расчищенным среди леса и болот полосам удобной земли. Татары и Литва запирали выход из этого треугольника на запад, юг и юго-восток. Оставался открытым путь на север и северо-восток за Волгу; но то был глухой непроходимый край…

Монах-пустынник и пошел туда смелым разведчиком. Огромное большинство новых монастырей с половины XIV до конца XV в. возникло среди лесов костромского, ярославского и вологодского Заволжья: этот волжско-двинский водораздел стал северной Фиваидой православного Востока. Старинные памятники истории Русской церкви рассказывают, сколько силы духа проявлено было русским монашеством в этом мирном завоевании… Многочисленные лесные монастыри становились здесь опорными пунктами крестьянской колонизации: монастырь служил для переселенца-хлебопашца и хозяйственным руководителем, и ссудной кассой, и приходской церковью, и наконец, приютом под старость.

Вокруг монастырей оседало бродячее население, как корнями деревьев сцепляется зыбучая песчаная почва. Ради спасения души монах бежал из мира в заволжский лес, а мирянин цеплялся за него и с его помощью заводил в этом лесу новый русский мир. Так создавалась… Великороссия дружными усилиями монаха и крестьянина, воспитанных духом, какой вдохнул в русское общество преподобный Сергий».

Заволжье буквально стало цитаделью духа. Здесь будут подвизаться подлинные наследники преподобного Сергия, старцы-нестяжатели. Это и была та самая Святая Русь. Без кавычек. Подлинная духовная реальность, а не национально-патриотический «бренд», в который сегодня многие пытаются это понятие превратить. И Дмитрий Донской им представляется бесспорным «первым номером» по отношению к преподобному Сергию. А уж «Пересвет» – это бренд, который «расцветает» и вовсе неожиданными красками. Например, в околоцерковных кругах появляются рассказы о том, что «Челубей», которого он, якобы, одолел, был мастером тайного тибетского боевого искусства…

Но подобная военно-патриотическая профанация не случайность, не просто некий эксцесс. Это этап «большого пути».

Мы видели, что Сергий Радонежский был последовательным противником «национализации» церкви, к которой упорно стремился Дмитрий Донской. А «игумен Земли Русской», напротив, не мыслил ее в отрыве от Константинополя, от церкви вселенской. Потому и поддерживал «чужака» Киприана, и противостоял «русаку» Митяю. Потому что был гражданином «Града Небесного», а не земного…

Георгий Федотов отмечает принципиальную особенность Сергия Радонежского:

«Древние русские святые чаще имели видения темных сил, которые не пощадили и преподобного Сергия. Но только с Сергием говорили горние силы – на языке огня и света. Этим видениям были причастны и некоторые из учеников святого – те, которые составляли мистическую группу вокруг него: Симон, Исаакий и Михей. Однажды, когда преподобный Сергий совершал литургию в сослужении двух священников, Исаакий и другой ученик увидели сослужащего ему четвертого – светоносного мужа в блистающих ризах. На настойчивые вопросы учеников Сергий открывает свою тайну: „О, чада любимаа, аще Господь Бог вам откры, аз ли могу се утаити? Его же видесте, – ангел Господень есть, и не токмо ныне днесь, но и всегда посещением Божием служащу ми недостойному с ним; вы же его видесте, никому же поведайте, до́ндеже есмь в жизни сей”…

…Два видения в житии принадлежат самому Сергию, но в них участвуют и его ученики. Однажды ночью в своей келье преподобный слышит голос, называющий его по имени: „Сергие!” Открыв окно, он видит необычайный свет в небе и множество „зело красных птиц”, слетевшихся над его монастырем. Небесный голос дает ему обетование: „Им же образом видел еси птица сиа, тако умножится стадо ученик твоих, и по тебе не оскудеют, аще восхотят стопам твоим последовати”.

С той же мыслью святого об учениках его связано и другое его – исключительное по значению – видение. Преподобный Сергий первый из русских святых имел видение Богоматери…

…Соединим эти видения с влечением преподобного Сергия к пустыне, которое, при отсутствии аскетической суровости, объяснимо лишь созерцательным складом ума; вспомним о посвящении всей его жизни Пресвятой Троице, – для бедной богословием Руси Пресвятая Троица ни до Сергия, ни после него не была предметом умозрения, – и мы с необходимостью придем к предположению, что в лице преподобного Сергия мы имеем первого русского святого, которого, в православном смысле этого слова, можем назвать мистиком, то есть носителем особой, таинственной духовной жизни, не исчерпываемой подвигом любви, аскезой и неотступностью молитвы. Тайны его духовной жизни остались скрытыми для нас. Видения суть лишь знаки, отмечающие неведомое…

…Но в свете этих видений вполне позволительно указать на родственность духовной жизни преподобного Сергия современному ему мистическому движению на православном Востоке. Это известное движение исихастов, практиков „умного делания” или „умной” молитвы, идущее от св. Григория Синаита с середины XIV столетия. Новую мистическую школу Синаит принес с Крита на Афон, и отсюда она широко распространилась по греческому и югославянскому миру. Св. Григорий Палама, тырновский патриарх Евфимий, ряд патриархов константинопольских были ее приверженцами. Богословски эта мистическая практика связывалась с учением о Фаворском свете и божественных энергиях».

Отметим, что гонимый князем Дмитрием митрополит Киприан был как раз сторонником исихастского учения. И именно он привозит на Русь новый исихастский канон иконы Троицы, высшим воплощением которого станет творение еще одного ученика Сергия – Андрея Рублева.

Но вот что поразительно – духовная сила растет и воплощается во все новых святых, являет себя в преемниках святого Сергия, учениках старца Нила Сорского, пока не рождается Русское царство, централизованное гибеллинское государство, в котором уже не будет никакой силы, чтобы унять произвол государя, как это удавалось еще в случае с Дмитрием.

Федотов отмечает неуклонное убывание святости по мере усиления государства. И если расцвет Святой Руси – это XV век, когда дает плод то мистическое семя, которое было посеяно преподобным Сергием, и духовную жизнь определяют его непосредственные ученики, то век Грозного становится началом деградации:

«XVI век в Русской Церкви уступает XV, бесспорно, в том, что составляет сердце церковной жизни, – в явлении святости.

Тем, кому эта оценка покажется субъективной и неубедительной, предлагаем другой критерий – статистический, как ни странным кажется его применение к духовной жизни. Нельзя обнять в числах реально действующую в мире святость, но можно учесть церковную канонизацию святости. А между этими величинами как никак существует соответствие. В послемакарьевскую эпоху (до XVIII века) канонизационная политика русских иерархов не изменилась. Канонизовали часто и охотно – не только древних святых, но и новейших. И вот, следя за списками канонизованных святых XVI и XVII веков, мы воочию наблюдаем „утечку” святости. Возьмем хотя бы списки Голубинского: они далеки от полноты, но по ним можно судить об относительном значении цифр. Берем в этих списках только имена преподобных (монахов) и в соответствующие периоды времени помещаем годы кончины. Тогда на первую половину XVI века падает 22 святых, на вторую – 8; на первую половину XVII – 11, на вторую – 2. В XVII веке убыль идет резко и равномерно. По четвертям XVII века соответствующие цифры дают: 7, 4, 2, 0».

«Обнуление» святости – трагический и страшный путь. Он следствие недуга, который похуже чумы. Его симптомы – стремление к величию царства земного и поклонение его владыке как Царю Небесному. А угроза подавления государством Духа, первая явная попытка поставить его себе на службу была явлена в суровом, переломном XIV веке…

Библиография

Источники

1. Боккаччо Джованни. Декамерон. – М., 2016.

2. Данте Алигьери. Божественная комедия. – М., 2016.

3. Данте Алигьери. Монархия. – М., 2010.

4. Житие преподобного Сергия Радонежского. – М., 2010.

5. Макиавелли Никколо. История Флоренции. – М., 2015.

6. Маркиз де Сад. Французы, еще одно усилие, если вы желаете стать республиканцами / Философия в будуаре. – М., 2011.

7. Петрарка Ф. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. – М., 2014.

8. Послание митрополита Киприана игуменам Сергию и Федору. http://lib.pushkinskijdom.ru/default.aspx?tabid=4990.

9. Салимбене де Адам. Хроника. – М., 2004.

10. Фруассар Ж. Хроники. – М., 2012.

Литература

11. Аверьянов К. А. Сергий Радонежский: Личность и эпоха. – М., 2018.

12. Борисов Н. С. Дмитрий Донской. – М., 2014.

13. Влахос Иерофей, митрополит. Жизнь после смерти. – М., 2010.

14. Гергей Енё. История папства. – М., 1996.

15. Голенищев-Кутузов И. Данте. – М., 1967.

16. Делюмо Ж. Грех и страх: Формирование чувства вины в цивилизации Запада (XIII–XVIII вв.). – Екатеринбург, 2003.

17. Делюмо Ж. Ужасы на Западе. – М., 1994.

18. Демурже Ален. Рыцари Христа. Военно-монашеские ордены в средние века, XI–XVI вв. – М., 2008.

19. Карсавин Л. П. Монашество в средние века. – М., 1992.

20. Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях её главнейших деятелей. – М., 2018.

21. Листая страницы сербской истории / Е. Ю. Гуськова. – М., 2014.

22. Мейендорф Иоанн протоиерей. Византия и Московская Русь. – Париж, 1990.

23. Мириманов В. Б. Четвертый всадник Апокалипсиса. Эстетика смерти. – М., 2002.

24. Пиетри Ф. Педро Жестокий. – М., 2007.

25. Рапп Ф. Священная Римская империя германской нации: от Оттона Великого до Карла V. – М., 2008.

26. Рид Пирс Пол. Тамплиеры. – М., 2010.

27. Святитель Николай Сербский. Царев завет. – М., 2011.

28. Святитель Николай Сербский. Житие святого Саввы Сербского. – М., 2015.

29. Сикари А. Портреты Святых. – М., 2006.

30. Супотницкий М.В., Супотницкая Н.С. Очерки истории чумы: В 2-х кн. Кн. I: Чума добактериологического периода. – М., 2006.

31. Фавье Ж. Столетняя война. – Спб., 2009.

32. Федотов Г. Святые Древней Руси. – М., 1990.

33. Хёйзинга Й. Осень Средневековья. – М., 2013.

34. Чиркович С. История сербов. – М., 2009.

35. Шарпантье Луи. Босэан. Тайна тамплиеров. – М., 2008.

Content

Дмитрий Тараторин
Эра бедствий: чума и войны XIV века – Европа и Русь

Глава I. Проклятье

Казнь магистра

Рыцарство Христа

Процесс века

Глава II. «Ад» Партийный принцип

Черные и белые

Всемирный монарх

Последний трибун

Глава III. Мор «Самоизоляция» Боккаччо

Вам посылка из Китая…

«Лекарство» Макабра

Глава IV. Забытье Тайна Петрарки

Миф прогресса

«Подобен животным»

Икона Страшного суда

Глава V. Война Роковое наследство

Гибель рыцарства

Добрый и Злой

Террор «жаков»

«Колодец» короны

Глава VI. Схизма Мечи и бичи

Женский фактор

Невеста Христова и кондотьеры

Глава VII. Разгром Святая династия

Битва на Косово

Царев завет

Глава VIII. Пустыня Московский карантин

Первый и последний

«Хула надругательства»

Донской миф

Судьба Митяя

Взирая на Троицу

Библиография