Валерий Шарапов

След на кабаньей тропе

© Шарапов В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

г. Псков, послевоенные годы.

Сегодня в столовой авторемонтного завода было многолюдно. Отстояв длинную очередь, Павел Васильевич набрал полный поднос еды, расплатился и занял одно из свободных мест возле кассы. Рядом со Зверевым, ссутулившись, сидел, поедая суховатый шницель с перловкой, хмурый скуластый мужичок в засаленной куртке, тут же напротив устроились две полноватые тетки в синих халатах. Женщины ели лапшу и при этом с набитыми ртами довольно бурно обсуждали вышедший недавно на экраны страны художественный фильм «Алите́т уходит в горы»[1]. Мужик в куртке ел молча и то и дело бросал косые взгляды то на словоохотливых «дамочек», то на восседавшего за столом Зверева, поедавшего грибную солянку. Когда Павел Васильевич доел свой суп и взялся за оладьи, он вдруг услышал какой-то непонятный шум.

Обернувшись, Зверев увидел своего подчиненного – молодого оперативника Веню Костина. На груди у парня висел огромный морской бинокль в кожаном футляре, на боку болталась брезентовая сумка с ярко-красным крестом на клапане. Вид у парня был явно растерянный, он тяжело дышал.

Шагая между столами, Костин постоянно вытягивал шею и вертел головой. Он кого-то искал, при этом бубнил что-то под нос, беззвучно шевеля губами. Кого ищет Веня, догадаться было нетрудно, но Зверев и не думал окликнуть парня. Он все так же молча ел оладьи, сдерживая лукавую улыбку. Веня налетел на какой-то столик, едва не снеся с него посуду, извинился перед дамочкой, миску которой он едва не разбил, и наконец-то отыскал взглядом Зверева. Веня тут же бросился к его столику, оборвав на полуслове словоохотливых киноманок – соседок Зверева.

– Пал Васильевич, ну наконец-то тебя нашел!

– Не пойму я что-то. Ты в дальнее плавание собрался или на курсы санитаров? – усмехнулся Зверев.

– На место происшествия я собрался! Бросай все и поехали! Дело срочное!

Зверев и глазом не повел.

– Не видишь? Я ем…

– Потом поешь, у нас чепэ! – Буквально выкрикнув это, Костин схватил с подноса стакан с компотом и опустошил его наполовину. Тут уже Зверев возмутился.

– А ты не обнаглел, Венечка? А ну оставь в покое мой компот! Хочешь пить, становись в очередь и на кассу.

Костин, который терпеть не мог, когда его называли Венечкой, на этот раз вовсе не обиделся, а схватив освободившийся по соседству стул, подсел к Звереву.

– Не нуди, Василич! Говорю же, у нас чепэ!

– Уж не знаю, что там у вас случилось, но, если ты сейчас же не оставишь в покое мой компот, я тебя этим же стаканом по голове тресну! А потом косточки от абрикосов твоим лбом колоть стану…

Услышав столь необычную угрозу, соседки Зверева тут же напрочь забыли про «Алитета» и его горы и моментально закрыли рты. Скуластый мужичок поперхнулся, еще сильнее ссутулился и притянул поближе свою тарелку. Костин же, судя по всему, совсем не испугался:

– Ладно-ладно! Треснешь, конечно! И косточки абрикосовые поколешь, только потом! А сейчас бросай все – и поехали! Все уже в автобусе, ждем только тебя!

Зверев и не думал отрываться от еды.

– Кто это – все? – спросил майор, с явным раздражением макая кусочек оладьи в сметану.

– Оперативно-следственная группа! Говорю тебе: у нас убийство всесоюзного масштаба!

– Так уж и всесоюзного?

– Всесоюзного! Думаешь, я шучу?

Зверев взял опробованный Веней компот из сухофруктов, поморщился и отодвинул его в сторону.

– Так я же не вхожу в состав вашей дежурной группы? Я вообще-то…

– Теперь входишь.

– С чего это?

– Так Корнев решил.

Зверев фыркнул и, скорчив кривую улыбку одной из пялящихся на него толстушек, снова посмотрел на Костина:

– Да что ты говоришь? Корнев так решил? А у меня он спросил? Хотя… Что там у вас… убийство?

– Убийство!

– Всесоюзного масштаба?

– Точно!

– Ну тогда само собой! Как же тут без меня?

Зверев все-таки допил свой компот, съел лежавший на дне стакана абрикос и выплюнул косточку в тарелку. Он снова посмотрел на соседок, которые все еще глазели на него, и Зверев не мог понять, обрадованы ли они тем, что он не выполнил свою угрозу насчет косточек, или нет, и снова уставился на Костина.

– А без меня что… совсем никак? А то у меня планы…

Веня вскочил и прокричал на весь зал:

– Да какие, к черту, планы, Василич! Начальник рвет и мечет! Ты хоть знаешь, кого убили?

Зверев тут же нахмурил лоб.

– Ты чего орешь? Совсем уже…

Опомнившись, Костин глянул по сторонам и увидел целую вереницу перепуганных посетителей, которые тут же перестали жевать и уставились на их столик. Веня пригнулся к Звереву и прошептал так, чтобы только тот его услышал:

– Убит Войнов! О случившемся уже доложили в Москву! Корнев в отчаянии! Начальник главка в бешенстве! От нас требуют хотя бы первичную информацию, а мы тут с тобой компоты распиваем!

Зверев цокнул языком.

– Войнов, говоришь, убит? Второй секретарь горкома? Да уж, тут и впрямь дело нешуточное! А чего же вы тогда резину тянете? Отправлялись бы без меня, а я бы позже подъехал.

– Куда бы ты подъехал? Дежурка занята, а других свободных машин нет.

– Так я бы сам на общественном…

– На каком общественном? Знаешь, где Войнова убили?

– Где?

– В Сла́вковичах!

– В Славковичах? Это же в сотне верст от города.

– Все правильно. Сам ты туда не доберешься! – Веня схватил со стола несколько салфеток, обернул ими две оставшиеся на тарелке Зверева оладьи и вышел из-за стола. – Поэтому поехали, доешь свои оладьи по дороге!

Все вокруг словно застыли, и, прежде чем Зверев попробовал что-то возразить, Костин, прижимая к бедру санитарную сумку, уже двинулся к выходу.

– Вот же засранец… – процедил сквозь зубы майор.

Этим вечером у него и в самом деле была назначена встреча с одной хорошенькой особой по имени Юлиана – довольно миленькой брюнеткой со стрижкой гарсон и чудными пухлыми губками. Именно поэтому Зверев в этот момент и в самом деле немного злился. Тем не менее он встал и двинулся вслед за Веней. Когда Зверев вышел из столовой, в обеденном зале все еще царила гробовая тишина.

Часть первая. Войно́в

Глава первая

Дорога виляла между холмами. Зверев, надвинув на лицо кепку, сидел у окна и клевал носом. За спиной майора сидели эксперт псковского управления милиции Леня Мокришин и кинолог Геннадий Логвин. Справа от Логвина в проходе на полу автобусного салона устроилась служебная овчарка оперативного отдела по кличке Бармалей. Также в автобусе помимо водителя ехали опера: Костин, Горохов и Евсеев.

Руководителем оперативно-следственной группы являлся старший следователь Виктор Константинович Кравцов, он сидел как раз за креслом водителя, тяжело сопел, что-то бурчал и постоянно поправлял очки. Время от времени Зверев открывал глаза и из-под козырька наблюдал за Кравцовым. То, что плохое настроение старшего следователя вызвано его присутствием, Зверев прекрасно понимал и втайне радовался этому. Всякий раз, когда начальник псковской милиции полковник Корнев требовал привлечь Зверева к тому или иному расследованию, Кравцов этому противился и негодовал. Ведь непосредственное участие Зверя в группе определенно подрывало авторитет Кравцова и, безусловно, мешало старшему следователю вести дело так, как ему хотелось бы. Слишком уж своенравным и беспринципным, по мнению Кравцова, был Пашка Зверев, которого в управлении псковской милиции почти все за глаза называли Зверем.

Почетное место справа от Зверева, разумеется, как всегда, занял неизменный помощник и любимец легендарного майора старший лейтенант Костин. Веня уже доел купленные Зверевым в столовке оладушки, кусал губы и постукивал пальцами по лежавшему у него на коленях футляру, в котором находился старый морской бинокль. Веня – истинный крымчанин и уроженец города Керчи – в годы войны служил в морской пехоте и называл род войск, к которому себя причислял, не иначе как «полосатым десантом».

Когда автобус, везущий опергруппу, миновал развилку, Костин как будто что-то вспомнил и вынул из нагрудного кармана газету.

– Ах да, смотрите, что я нашел! – обратился он к Звереву и стал читать вслух заметку из местной газеты. Все тут же уставились на Веню.

Статья, которую Веня где-то раздобыл перед самой поездкой, была полугодовой давности, но у большинства сидящих в автобусе она вызвала определенный интерес. Заметка была посвящена биографии и деятельности убитого накануне Войнова, кроме того, под заметкой было опубликовано фото самого второго секретаря – моложавого темноволосого мужчины средних лет.

– «Михаил Андреевич Войнов родился в тысяча девятьсот двенадцатом году в селе Славковичи Псковской губернии, в семье столяра. После окончания школы перебрался в Псков, с тридцать первого по тридцать шестой служил в Красной армии в артиллерийском полку. После демобилизации работал старшим кладовщиком на фабрике «Шпагат», в июне сорок первого ушел добровольцем на фронт. Воевал на Северо-Западном и первом Белорусском фронте, дошел до Берлина, был дважды ранен, награжден медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды. В сорок третьем Войнов вступил в ВКП(б) и прошел путь от рядового-стрелка до командира сорокапятимиллиметрового орудия, получив звание старшего сержанта. После возвращения в родной Псков перешел на партийную работу, пройдя путь от инструктора до второго секретаря Псковского горкома партии», – закончив читать, Костин сунул газету в нагрудный карман и дернул Зверева за рукав. – Ну что, Пал Василич, что думаешь на этот счет? Неужели диверсия?

– А я откуда знаю? Приедем на место, тогда будем нарабатывать версии.

Костин махнул рукой, снова вытащил из кармана газету, повернулся к сидевшему за его спиной Лене и попытался что-то ему сказать, но тот тут же замахал руками.

– Отстань! Уж больно много суетишься.

– Так как же?

Леня отвернулся и по примеру Зверева надвинул на нос шляпу. Веня обиженно скривился, убрал газету и, достав бинокль, принялся через него изучать окружавший их ландшафт.

Когда они миновали Крюково и автобус свернул на грунтовку, полил дождь. Мокришин и Логвин переглянулись.

– Ну все, пиши пропало, все следы смоет, – покачав головой, заявил эксперт.

– Дождь вроде несильный, может, обойдется, – попытался успокоить товарища Логвин, однако по его лицу было видно, что он тоже не особо верит в сказанное.

– А это все потому, что кто-то во внеурочное время пошел в столовую и никого не предупредил, – впервые за всю поездку подал голос Кравцов.

Зверев, безропотно приняв «камень в свой огород», хмыкнул и тут же отметил про себя: «Наверно, старею…»

В былые времена Зверев бы не простил такое ни Кравцову, ни еще кому-либо, однако в последнее время он отмечал про себя, что стал более сдержанным. «И, разумеется, мудрею…» – успокоил себя сыщик. Рассуждая о случившемся, Зверев в самом деле задремал и очнулся ото сна, когда Костин в очередной раз дернул его за рукав.

Автобус въехал в деревню. Водитель Гриша Панюшкин остановился возле ближайшей хаты, вошел во двор и поинтересовался, где дом Войнова. Спустя несколько минут, когда Гриша доставил всех до конечного пункта назначения, прибывшие стали выходить из автобуса. Дождь все еще накрапывал, на горизонте появилась радуга. Зверев тоже вышел из автобуса и огляделся: «Посмотрим, как живут вторые секретари райкома».

Добротный дом был окружен невысоким плетеным забором и мало чем отличался от прочих домов. Резные ставни, высокое крыльцо, крыша из потемневшей от времени липовой дранки; посреди двора между сараем и покосившейся времянкой был установлен срубовой колодец с во́ротом и двускатной крышей. Когда Зверев открыл калитку и очутился во дворе, на крыльце появился скуластый, среднего роста паренек в синей милицейской форме.

– Вы из районного управления? Моя фамилия Ломтев… младший сержант Ломтев. – Парень козырнул Звереву.

– Майор Зверев, – представился тот. – Ты местный участковый?

– Участковый у нас капитан Пчелкин, а я его помощник.

– А сам участковый где?

– У себя дома, где ж ему быть? У Пчелкина хата на дальнем краю села. Я за ним, как только ваш автобус увидал, тут же Егорку послал. Егорка – это соседский малец, он у нас прыткий, так что скоро Пчелкин подойдет, не беспокойтесь.

– А я и не беспокоюсь. Где труп?

Ломтев подозвал гостя к колодцу и указал на лежавшее на земле тело, прикрытое большим куском брезента.

– Наш местный фельдшер засвидетельствовал факт смерти, а Пчелкин сказал пока ничего не трогать. Оставил меня здесь и пошел на главпочтамт вам звонить.

– А потом твой Пчелкин домой пошел?

– Ну, нет, сначала сюда вернулся, осмотрел все, ну а потом ушел. А чего ему здесь столько времени торчать, тем более что у него жена приболела.

– Ясно.

Зверев приподнял брезент и взглянул на труп.

Убитый был бледен, лицо исказила гримаса боли. Во всем остальном второй секретарь псковского горкома партии полностью походил на свое фото, которое было опубликовано в найденной Костиным газете. Чуть меньше сорока, правильные черты лица, тонкие темные усики, выгнутые дугой брови. Зверев потянул брезент и увидел два кровавых пятна.

Сыщик повернулся к прибывшим коллегам и помахал рукой.

– Приступайте, – распорядился Зверев и отвел в сторону Ломтева. – Ну, рассказывай, что да как! Мне доложили, что есть свидетели.

Младший сержант закивал.

– Файка все видела, Войнова же прямо у нее на глазах застрелили. Файка – это Фаина Истомина, их соседка. Она вон в той хате живет. – Ломтев указал на один из домов.

Зверев тут же поманил Костина рукой.

– Слышал? Давай-ка сюда эту Файку.

Пока Веня ходил за свидетельницей, Зверев курил, прикрывая папиросу ладонью, так как дождь еще накрапывал.

– А народец у вас тут не особо любопытный. Все по домам сидят, – отметил между делом майор.

– Так разошлись уже, много же времени прошло. Пчелкин как увидел, что здесь едва ли не полсела собралось, всех разогнал!

– И все его тут же послушали? – усомнился Зверев.

– А то как же? Он у нас мужик суровый.

Спустя пять минут Веня вернулся с круглолицей грудастой бабой лет сорока, облаченной в цветастый халат и с синей косынкой на голове. Когда та вошла во двор, испуганно озираясь, Зверев подозвал женщину к себе.

– Здравствуйте, моя фамилия Зверев, а вас Фаиной зовут?

– Фаина… Фаина Истомина…

– А по батюшке?

– Фаина Мироновна, – глядя, как Леня Мокришин осматривает раны убитого, женщина поморщилась и перекрестилась.

– Расскажите мне, Фаина Мироновна, подробно, что здесь произошло?

Истомина еще раз перекрестилась и затараторила:

– Так по утряни дело-то было. Я как Зорьку свою подоила – Зорька – это, стало быть, корова моя, – так сразу к Войнову и пошла. У меня Михал Андреич молоко покупает, вот я и пошла. У них-то ведь своей скотины нет, а молочко Михал Андреич свеженькое любит попить. Вот я ему всякий раз, когда он из города приезжает, молочко и таскаю. А чего не таскать? Зорька наша, она молока много дает. Нам хватает и еще остается. Не то что Люська. Люська – это наша прежняя корова…

– Давайте по делу, гражданочка! – перебил Зверев. – Про Люську и Зорьку мы с вами как-нибудь в другой раз поговорим, а сейчас давайте уж про Войнова!

Файка закивала.

– Ну да, ну да. Так вот про Войнова! Мишка Войнов сам-то из местных, это теперь он у нас не живет. Они ведь у нас теперь люди городские, Зоя Павловна, стало быть, это жена его, завсегда городской была, а сам Войнов, он ведь, как я уже говорила, из местных. За последние годы большим человеком стал. У нас даже в клубе его фотографии висят…

– А Войнов часто сюда приезжает? – снова перебил Зверев свидетельницу.

– Да нет. Ну раз, ну два за сезон.

– Один приезжает?

– Обычно с Зоей Павловной – с женой.

– А дети у них есть?

– Нет, не успели завести. Они лишь года два как поженились. А может, не хотели?

Зверев понимающе кивнул.

– На чем приезжают?

– На автомобиле. Водитель их привозит. Машина у них черная, а водителя Юркой зовут, а вот фамилии не знаю. Юрка этот весь важный такой, щеки вечно надует и сычом на всех глядит. Он Войновых обычно по пятницам привозит, а в воскресенье вечером забирает.

– А в этот раз Войнов тоже с женой был?

– В этот раз один приезжал. В пятницу вечером Юрка самого Войнова привез, а в воскресенье не забрал. Я когда в субботу им молоко носила, он сказал, что отпуск у него, так что он собирался аж на неделю у нас задержаться.

– То есть вы с Войновым общались в субботу?

– И в субботу, и в воскресенье. Говорю же, когда он здесь, он каждый раз у меня молоко берет.

– Ясно. А вы ничего странного в поведении вашего соседа не заметили? Может, нервничал он или еще что?

Файка задумалась.

– Да нет, все вроде как обычно было.

– С выходными понятно, что потом?

– Сегодня у нас понедельник, я утром корову подоила и молоко им принесла.

– Во двор вошли и…

– Нет, не входила. Михал Андреич не особо любил, чтобы к ним во двор соседи без особой надобности являлись! Я обычно молоко ему через калитку подавала. Забор у них высокий, а калитка обычно заперта, но зато колокольчик есть. Я и сегодня, как обычно, подошла, позвонила, а он вскорости вышел, но до калитки уже не дошел. – Женщина покачала головой. – Как только с крыльца спустился, слышу: «Бах! Бах!» Я гляжу, а его аж назад отбросило. Потом вижу, упал он на землю, скрючился весь. Ну тут я все и поняла…

– Что поняли?

– Что стрельнули в него! Я кровь на нем увидала – и в крик. Тут соседи прибежали: Томка Дудина, Клавка Сибирка с Авдотьей Романовной, а еще дед Тимофей с Лешкой Пахомовым. Ну а позже чуть ли не все село сюда явилось. Столпились у крыльца, но во двор пойти не решаются, да и калитка заперта. Чтобы отворить, через забор лезть нужно. Потом участковый Володька Пчелкин явился. Меня домой прогнал, да и всех остальных тоже.

Зверев огляделся, прикинул в уме, что да как.

– То есть вы слышали два выстрела?

– Два!

– И когда Войнов получил две пули, он стоял спиной к дому. Так?

Женщина вопросительно посмотрела на Ломтева и пожала плечами.

– Вроде так…

– Так вроде или точно?

– Точно… спиной к дому стоял.

– И стрелявшего вы не видели?

– Нет, не видела.

– Ну хорошо.

Зверев снова огляделся, и его взгляд остановился на высоком покосившемся строении, расположенном неподалеку от дома убитого.

– Это старая колокольня, – тут же пояснил Ломтев. – Ее еще при старом режиме отстроили, сейчас пустует.

Зверев перевел взгляд на Костина, который все это время стоял рядом и внимательно слушал рассказ Истоминой.

– Где там твой бинокль? – Зверев навел бинокль на колокольню. – Ну, что думаешь?

– Похоже, стреляли оттуда, – согласился Костин.

– Так, Вениамин, проводи-ка гражданочку до дома и запротоколируй ее показания, а мы с товарищами прогуляемся.

Костин и Файка Истомина удалились, а Зверев снова подошел к лежавшему на земле телу. Леня Мокришин все еще щелкал фотоаппаратом. Неподалеку стоял Логвин со своим Бармалеем и с виноватым видом поглядывал на Зверева.

– Зачем мы только сюда тащились? Кого искать, ума не приложу. Бармалей ничего не унюхал. Дождь все следы смыл.

– А вот и ошибаешься, Гена! Сейчас мы с тобой и твоим питомцем прогуляемся вон до того строения, – Зверев указал на колокольню, – и я уверен, что у нашего Бармалеши сегодня появится шанс проявить себя с самой лучшей стороны.

Глава вторая

Заброшенная колокольня, так заинтересовавшая Зверева, некогда была частью местного храма, разрушенного еще до войны. Она представляла собой вытянутое строение из красного покрошенного местами кирпича, верхний ярус которого был полностью снесен. Метров десять высотой, обрамленная труднопроходимым кустарником и местами увитая уже посеревшим плющом, колокольня располагалась между небольшим сельским кладбищем и извилистой речушкой, за которой начинались колхозные поля. Часть стены имела разрушения, как будто сюда попал снаряд или авиационная бомба, другая часть стены была не разрушена, а третья – аккуратно разобрана.

– Кирпич здесь уж больно хороший, вот местные его и таскают, – пояснил Ломтев. – Кто печь поправить, кто чтобы дорожки в огороде выложить, кто им стены облицовывает, да мало ли для чего еще. В хозяйстве, как говорится, все пригодится.

– У тебя тоже здесь хозяйство? – поинтересовался Зверев.

– Я у тетки живу.

– Значит, ты местный…

– Нет, сам я из Покровского – это деревня такая, шестьдесят верст от Славковичей.

– А звать-то тебя как?

– Николаем!

– Ясно. Родители живы?

Ломтев сглотнул и втянул воздух носом.

– Когда немец пришел, отец в партизаны подался. Выродок один, сосед наш Лешка Карась, об отце немцам сообщил. Мать и сестру повесили, хату спалили. Меня две недели тогда соседка баба Люся в погребе прятала. Потом сюда в Славковичи к тетке отвезла, когда все поутихло. Мне тогда двенадцать было.

Зверев понимающе кивнул и ускорил шаг, чтобы догнать идущих впереди Мокришина, Логвина и Бармалея.

– У тетки, значит, живешь? – продолжал свои расспросы Зверев.

– Не у тетки, а в ее хате, – уточнил Ломтев. – Прошлой зимой померла тетка. Пошла как-то по воду по весне, лед уже подтаял, она и провалилась по шею. Другие бабы увидели, вытащили ее, но тетка застудилась да спустя месяц померла. Так что один я живу.

– Один живешь? Почему?

– А с кем же мне жить?

– Ну девка-то, поди, есть?

Сержант покраснел и отвернулся.

– Нет у меня девки.

– Чего так?

– Да как-то, – Ломтев вдруг выпрямился, – работы у меня невпроворот, потому не до баб мне.

– Ой ли? А начальник твой, как я понял, бобылем-то не ходит. У него, что же, дел меньше?

Ломтев отвернулся и буркнул:

– Не меньше. Просто он все успевает, а я нет. Потому как опыта у него больше. А я семьей обзавестись еще успею.

– А у Пчелкина твоего большая семья?

– Антонина – это жена, да детки – Темка и Глашка.

– Понятно.

Зверев закурил на ходу, и дальше они шли молча, слушая пение птиц и протяжное мычание пасущегося по соседству коровьего стада. Когда они подошли к постройке и вошли в воротный проем, частично перекрытый обрушенной опорной балкой, Зверев увидел крутую лестницу, усыпанную побуревшей листвой, ветками и обломками кирпича.

– Ну что ж, посмотрим, что здесь да как. Не затопчите следы.

Обойдя впередиидущих, Зверев поднялся на следующий ярус и оказался на вершине ветхого строения. Вслед за ним поднялись Логвин со своей овчаркой, Леня Мокришин и Ломтев, который догадался прихватить у Костина его бинокль.

Здесь пахло сырью и тленом. В одном из углов строения под остатками крыши были навалены еловые ветки.

Пройдя по краю, Зверев подошел к наваленному на грязном полу лапнику и внимательно все вокруг осмотрел.

– Что и требовалось доказать, – заявил Зверев. – Именно здесь наш стрелок поджидал свою жертву, причем поджидал довольно долго, возможно, всю ночь. Большая часть веток осыпалась, молодые ветки поломаны, сухие поломаны в труху.

– Ночью довольно холодно, а следов костра нет, – тут же отметил Ломтев.

– Зарылся в лапник и, видимо, утеплился заранее. Боялся себя выдать. А ну, Колюня, дай-ка мне Венину игрушку.

Забрав у Ломтева бинокль, Зверев долго осматривал местность.

Сельское кладбище, окруженное березками и орешником, казалось бесформенным и опустошенным. Часть могильных холмов была увенчана крестами, однако то там, то тут, среди надгробий, попадались столбики с пятиконечными звездами. С другой стороны от колокольни текла река, метрах в пятистах Зверев увидел поросшую камышом пристань, у которой покачивались прикованные цепями деревянные лодчонки. Зверев перевел взгляд на село и осмотрел каждую его часть. Двор Войнова был как на ладони.

– Если бы я хотел убить Войнова, то выбрал бы именно это место. Гена, пускай Бармалея, – распорядился Зверев, – пусть поработает, здесь вроде бы сухо.

Логвин тут же пригнулся к псу, погладил его и что-то шепнул на ухо. Бармалей завилял хвостом и стал нюхать сваленные в кучи ветки, вдруг затряс головой и дважды чихнул. Зверев насторожился.

– Что с ним?

– Он обычно так на махорку реагирует или на спиртное, – пояснил Гена.

– Окурков я не вижу, значит, наш убийца тут выпивал, – сделал вывод Ломтев.

Логвин тут же согласился:

– Оно и немудрено, нужно же было ему как-то греться.

– Вот только ни пустых, ни битых бутылок я не вижу, получается, что пил он из фляжки и расплескал…

– Времени прошло много, алкоголь бы за это время испарился, – возразил Мокришин.

Бармалей снова чихнул и громко фыркнул.

– Тогда чего же ваша собачка чихает? Если убийца собрал окурки, то сигаретный дым тем более бы испарился, – продолжал Ломтев.

– А ну, пустите-ка. – Мокришин подошел к месту лежки, положил на землю свой чемоданчик, где хранил оборудование, достал из него лупу и сел на корточки.

Он долго ползал по земле, потом вдруг замер, вытащил из чемоданчика небольшой металлический шпатель, что-то собрал им с земли и поднес к носу. Вдохнув собранную им пыль, тоже чихнул и подытожил:

– Табак.

– На рассыпанную махорку не похоже, – усомнился Ломтев.

– Это нюхательный табак, – авторитетно заявил Мокришин и поднялся.

– А это уже кое-что, – оживился Зверев. – Наш стрелок терпеливый и осторожный малый. Он нюхает табак и умеет найти хорошее место для засады.

– Убийца стрелял дважды и оба раза попал, значит, он еще и хороший стрелок, – заявил Ломтев. – Может быть, снайпер?

– Из хорошего карабина или винтовки попасть с такого расстояния может и обычный стрелок, – возразил Зверев.

– Так-то оно так, – тут же оживился Мокришин. – Только вот, судя по всему, стрелял он не из карабина и не из винтовки.

Зверев нахмурил брови.

– Поясни!

– Ты так спешил притащить меня сюда, что я даже не успел тебе ничего сказать.

– Ну уж извини, – фыркнул Зверев.

Мокришин продолжал:

– Судя по входным отверстиям, оставленным на теле Войнова пулями, в него стреляли не из винтовки. Более точные данные мы получим после вскрытия и извлечения пуль, но я уже сейчас почти уверен, что мы имеем дело с двенадцатым калибром.

– Ах вон оно что. – Зверев тут же вспомнил слова соседки Войнова Фаины Истоминой. – «Бах! Бах!» Сдвоенный выстрел!

Зверев беззвучно рассмеялся.

– Судя по всему, убийца стрелял из ружья, а если говорить точнее, из двустволки. Бьюсь об заклад, что наш убийца – охотник.

Все с интересом посмотрели на Зверева, но тут Бармалей вдруг зарычал и сделал стойку.

– Есть! – облегченно выдохнул Логвин. – Похоже, наш Бармалеша все-таки взял след!

У пристани, где они очутились спустя десять минут, Бармалей остановился и дважды негромко тявкнул. Зверев, выйдя из кустов к реке, увидел у берега двух мужчин, которые стояли у мостков и о чем-то ожесточенно спорили.

Когда раньше Зверев осматривал местность через окуляры бинокля Вени, здесь никого не было. Павел Васильевич остановил жестом Логвина, Бармалея и остальных и приблизился к спорщикам. До поры до времени те его даже не замечали.

Зверев с интересом осмотрел новых участников событий.

Первый, высокий здоровяк лет шестидесяти пяти, был в сером непромокаемом плаще, кирзовых сапогах и черном суконном картузе. В правой руке он держал самодельный жестяной черпак, сделанный из обыкновенного ведра, на правом плече у мужика висел плотно набитый холщовой мешок. Брови мужчины были сдвинуты, глаза его блестели.

Второй мужчина был сдержан, но не менее суров. Среднего роста шатен, вьющиеся волосы, тонкие аккуратные усики, чистые голубые глаза и широкий нос. Он то и дело щурил глаза, покусывал губы и время от времени кивал. На нем был вязаный свитер, армейские шаровары и совсем еще новые яловые сапоги. Подойдя ближе, Зверев увидел, что поверх свитера был надет синий милицейский китель без погон. Подойдя совсем близко, Зверев покашлял. Мужчины тут же прекратили спор, но в этот момент в беседу вмешался Ломтев:

– Товарищ капитан, вы здесь, а мы вас обыскались!

– Кто это «мы»? – сухо уточнил усатый и строго посмотрел на Зверева.

– К нам из Пскова опергруппа приехала, – продолжал Ломтев. – Это майор Зверев, он у них старший. Я к вам Егорку послал, а вы тут! Случилось чего?

Мужчина в синем кителе встретился глазами со Зверевым и протянул руку.

– Капитан Пчелкин! Местный участковый, мы вас ждали, но тут у нас еще одно недоразумение случилось, поэтому я здесь…

– Какое же это недоразумение? – заорал здоровяк с черпаком. – Не недоразумение это, а самое что ни на есть преступление!

Зверев поморщился и сухо спросил:

– Что у вас случилось?

– У меня лодку украли! Вот посмотрите. – Здоровяк указал на место у мостков, где на берегу осталась вмятина от недавно стоявшей лодки, рядом с которой в землю был вбит металлический костыль. – Посмотрите, товарищ милиционер, вот тут была моя лодка, а теперь ее нет! Украли! Я тут, понимаете, на рыбалку собрался, прихожу к реке, а лодки нет! Тю-тю! Я вот к Владимиру Палычу, а он говорит, чтобы я не шумел раньше времени! Говорит, что мою лодку мог Сенька забрать, а Сенька не мог ее забрать! Украли лодку!

– Кто такой Сенька? – уточнил Зверев.

– Племяш мой! Он и в самом деле иногда мою лодку берет, но на этот раз не он взял – украли!

– А почему вы так в этом уверены?

– Потому что Сенька уже три дня не просыхает. У него недавно сын родился. У Сеньки три девки было, а тут, значицца, Галина – женка его – взяла и пацана ро́дила. Так что Сеньке теперь не до рыбалки.

– Так, может, он не на рыбалку поехал, – довольно резко перебил здоровяка Пчелкин.

– А куда же?

– Ну мало ли? Накупил бражки и на озеро с дружками праздновать!

– Ага! С дружками. А это тогда что? – Здоровяк указал на вбитый в землю костыль. – Ты глянь сюда.

– И что тут такого?

– Тут на костыле кольцо было, а теперь его нет. Судя по следам, это кольцо молотком кто-то или кувалдой сбил. Ну, чтобы лодку украсть…

– Так, может, Сенька и сбил…

– У Сеньки ключ есть! Не стал бы он по кольцу кувалдой бить!

– Так, может, он ключ потерял, потому и сбил кувалдой. Сам же говоришь, что Сенька в загуле. Напился, потерял ключ, вот и шарахнул молотком по твоему костылю да уплыл на острова дальше пьянствовать.

Здоровяк на мгновение задумался, пригнулся к вбитому в землю костылю и еще раз внимательно на него посмотрел.

– Да нет, не Сенька тут орудовал!

– Это почему же ты так решил? – не без ехидства уточнил Пчелкин.

– А сам глянь!

Зверев и Пчелкин подошли ближе, Ломтев, стоявший за спиной Зверева, тоже вытянул шею.

– Ты же, Палыч, Сеньку моего знаешь. Мужик он от природы здоровый, не хилее меня будет. Руки у племяша моего как клещи, он ими подковы гнет, – жалобно верещал хозяин пропавшей лодки.

– И что? – Пчелкин был неумолим.

– А то, что если бы Сенька это кольцо молотком сбивал, он бы его одним ударом снес, а то и костыль бы из земли с корнем вырвал, вот так. – Здоровяк бросил ковш и мешок, вцепился в вогнанный в землю витой костыль, и пусть и не без труда, но вскоре вырвал его с корнем и протянул костыль Пчелкину. – Ты глянь… глянь! Говорю же, Владимир Палыч, тут кто-то другой поработал. Видишь вмятины на костыле?

– Ну?

– Тот, кто лодку украл, раз двадцать по костылю бил, чтобы кольцо сорвать. Вон сколько вмятин оставил, а значит, не особо наш воришка силен.

– Так потому что пьяный был. Вот руки и тряслись, потому по кольцу и не попадал.

– Да что ты будешь делать? – казалось, что здоровяк вот-вот заплачет.

Видя, что Зверев внимательно смотрит на него, Пчелкин вдруг смилостивился.

– Ладно, Демьян Егорыч, приходи завтра утром ко мне в участок, будем заявление о пропаже лодки писать, а пока, уж извини, у меня тут дела посерьезнее будут. Сам же слышал, что убийство у нас, да еще какое!

Здоровяк, которого Пчелкин назвал Демьяном Егоровичем, отмахнулся и, бросив свой самодельный ковш в кусты и подхватив с земли мешок, зашагал вдоль реки в сторону Славковичей.

Пчелкин же гораздо более мягким тоном сказал:

– Ну что ж, товарищ майор, с этим делом вроде разобрались пока. Давайте теперь займемся нашим убиенным Мишаней.

Глава третья

г. Псков, управление милиции…

Когда оперативная группа вернулась из Славковичей в город, Кравцов тут же позвонил из ближайшего телефона-автомата Корневу домой. Время было позднее, тем не менее начальник псковской милиции не спал. Услышав в трубке голос Кравцова, Корнев скривился и тут же поинтересовался:

– А где Зверев?

– Остался.

– Где?!

– В Славковичах. Они вдвоем остались – он и Евсеев, остальные вернулись со мной на дежурке.

Корнев, нарочито сделав паузу, спросил:

– Почему со мной не согласовали?

– Что, простите? – вроде бы удивился Кравцов.

– То, что Зверев остается в Славковичах… да еще с Евсеевым? Зачем?

– Простите, товарищ полковник, но этот вопрос не ко мне. Вы же сами ему дело Войнова отдали, и раз Павел Васильевич решил остаться, значит, посчитал, что так нужно…

– Кому нужно?!! Он должен был…

– Доложить вам лично?

– Да! Черт побери!

Кравцов скрипуче хохотнул:

– Видимо, Павел Васильевич не посчитал, что это необходимо. Вы же его знаете. Он ведь у нас такой…

– Все. Я все понял! – процедил сквозь зубы Корнев. – Что-нибудь накопали?

– Протокол осмотра места происшествия будет завтра, завтра же, думаю, будут и результаты экспертизы. Я с утра займусь бумагами, оформлю все как полагается, если остальные, конечно, поторопятся…

– Да погоди ты со своими бумагами! Ты мне по сути скажи! Что там случилось, есть ли подозреваемый, мотивы и все такое.

– Войнов убит двумя выстрелами с дальнего расстояния и на глазах у соседки. Убийцу никто не видел, про мотивы мне ничего не известно. Зверев кого-то там допрашивал, что-то, как всегда, изучал, а потом куда-то ушел с помощником участкового. Позже, ничего не пояснив, оставил с собой Евсеева, а нас отправил в город. Вот и все.

Корнев снова ругнулся.

– Все ясно! Завтра всех, кто был в Славковичах, ко мне в кабинет! Тебя это тоже касается. Хочу услышать доклад, а бумаги подождут!

– Хорошо, бумаги подождут, а на совещание, как обычно, к восьми тридцати? – елейным голосом уточнил Кравцов.

– К восьми! – рявкнул полковник и бросил трубку.

После беседы со следователем Степан Ефимович долго ходил по комнате, не находя себе места. Он думал об убийстве, наделавшем столько шума, и нервно гадал, чем все это закончится. Убитый одно из первых лиц города, московское начальство требует немедленных результатов, а Зверев на доклад не явился.

Прекрасно зная привычки своего подчиненного Пашки Зверева, Корнев не сомневался, что полностью своими соображениями по делу тот наверняка не поделится ни с кем, даже со своим любимчиком Костиным. Поэтому Кравцов по-своему был прав, что-то спрашивать у Зверева сегодня не имело смысла. Именно поэтому все расспросы Корнев оставил на следующий день.

Ночью Степан Ефимович долго не мог уснуть. От нервных потрясений, случившихся накануне, его язва снова разыгралась. Чтобы заглушить боль, Корнев несколько раз за ночь ходил на кухню, сидел за столом, ел мед и пил спиртовой раствор, настоянный на прополисе. Боль наконец-то утихла, но настроение от этого не улучшилось.

Утром, когда служебная машина доставила Корнева в управление, в кабинете его уже поджидали Кравцов и два оперативника Зверева – Костин и Горохов. Корнев молча вошел в кабинет, уселся за стол и, глядя в сторону, холодно спросил:

– Мокришина тоже не будет?

– Он сейчас в морге, ждет заключения патологоанатома. Тело Войнова привезли ночью, как только извлекут пулю, Мокришин обещал тут же явиться, – пояснил Веня Костин, который тут же понял, что вопрос был задан именно ему. Догадка Вени тут же подтвердилась.

– Ясно! Ну что ж, старлей, давай уже докладывай, что вы там накопали со своим начальником, раз уж наш Павел Васильевич решил устроить себе несколько внеплановых выходных. Попить молочка да покуражиться с деревенскими девками…

– Зря вы так, товарищ полковник! Зверев наверняка сейчас со свидетелями работает, – попытался вступиться за Зверева Веня и тут же пожалел об этом.

– Ничего не зря! Он должен был прибыть на место, провести необходимую работу и вернуться для доклада! Если уж действительно была необходимость оставаться там, то Зверев должен был согласовать этот вопрос со мной. Я для чего его старшим назначил? Чтобы он мне все докладывал лично, а не через подчиненных.

– Так Виктор Константинович может все доложить… – залепетал было Веня, но тут уже вмешался Кравцов:

– Прошу прощения, товарищ полковник, но ни от Зверева, ни от его подчиненных мне до сих пор сообщений не поступило. Мокришин тоже, как вы уже поняли, еще не представил никаких заключений, так что, кроме того, что я вам уже сказал, мне докладывать больше нечего.

Корнев сжал кулаки и выругался.

– Виктор Константинович, ты же выезжал с группой, отчего же ничего доложить не можешь?

Кравцов развел руками, снял очки и стал протирать линзы носовым платком:

– Да, я был на месте убийства, видел, как наши приступили к работе, но никаких отчетов и бумаг я не получил. Вы же Зверева назначили старшим, а он, как известно, не считает нужным в таких случаях мне докладывать. Так что я думаю, Костин обо всем доложит!

Корнев стукнул кулаком по столу:

– А ну хватит! Как же мне надоели эти ваши дрязги! Почему вы не можете нормально работать, а не собачиться друг с другом? Мне в Главк нужно что-то срочно докладывать! Время идет, а вы тут друг у друга одеяло перетягиваете! Черт с тобой, Виктор Константинович, пусть Костин говорит.

Корнев вдруг скривился и схватился за живот.

– Опять ваша язва, Степан Ефимович? – тут же поинтересовался Кравцов. – Может, сходить в санчасть за таблетками?

– Сходи, раз уж от тебя все равно никакого проку! – зло сказал Корнев.

Лицо Кравцова вытянулось.

– Мне? Идти мне?!

– Ты же сам предложил!

– Так я думал, что вы своего секретаря отправите.

– Вы сегодня видели моего секретаря? – кривясь от боли, продолжил Корнев.

Кравцов выдавил глуповатую улыбку.

– В приемной ее нет!

– Правильно, она со вчерашнего дня в командировке! Вы же сами приказ о ее командировке визировали! Забыли?

Кравцов еще больше скуксился.

– Простите, я действительно это забыл. За последнее время столько событий… Тогда, может, Шура в санчасть сходит? – Кравцов посмотрел на Горохова, тот тут же встал, но Корнев остановил оперативника жестом.

– Не нужно никуда ходить! Есть у меня таблетки! – Полковник достал из ящика стола коробочку с лекарствами, выпил две пилюли, запив водой из графина. – Черт знает что! Доведете вы меня, ей-богу… Веня! Давай уже, рассказывай по нашему делу.

Костин поднялся, собираясь рассказать про колокольню, украденную лодку и передать показания Файки Истоминой, но тут в дверь постучали, и в кабинет вошел Леня Мокришин с чемоданчиком в руке.

– Разрешите, товарищ полковник! Прошу прощения, что опоздал, занимался покойником.

– И что нового можешь сказать?

– Да особо ничего нового! Два пулевых ранения, стреляли из охотничьего ружья, примерно метров со ста. Предположительно, с заброшенной колокольни, а из нового вот! – Эксперт подошел к столу, поставил на него свой чемоданчик.

Достав из чемодана салфетку, Мокришин расстелил ее на столе перед Корневым. После этого эксперт достал из чемодана коробочку и выложил из нее пинцетом два свинцовых шарика размером с вишню. Все подались вперед.

– Я так понимаю, это пули? – уточнил Корнев.

– Совершенно верно. Две самодельные цельнометаллические свинцовые шаровидные пули…

– Самоделки?

– Разумеется, – продолжил Леня. – Для тех, кто не в курсе, поясню: у большинства охотников всегда были особенно популярны многоразовые патроны, изготовляемые кустарным способом. Эти патроны дешевы и просты в изготовлении. В донышко металлической, как правило латунной гильзы, запрессовывается капсюль с инициирующим веществом; пороховой заряд, на который сверху накладывается пыж, затем дробь, картечь или пуля – в зависимости от того, для чего, или, точнее, для охоты на кого, этот патрон предназначен. На пулю кладут еще один пыж, войлочный или бумажный, который заливают воском. В данном случае мы имеем круглую пулю, она проста в изготовлении и имеет неплохое останавливающее действие. Однако чувствительна и часто рикошетит, поэтому ее нельзя использовать для коллективной охоты. Всю эту информацию я получил в справочниках, кроме того, у меня тесть охотник, я от него столько этого всякого наслушался. Он, как соберемся, так сразу…

– Подожди! – остановил Мокришина Корнев. – То есть ты считаешь, что наш убийца охотник?

– Зверев об этом еще вчера сказал, а теперь его догадки подтвердились!

– Ты про это знал? – спросил Костина Корнев.

– Знал, – отчеканил опер.

– Тогда давай рассказывай, что еще знаешь, – проворчал Корнев.

– Павел Васильевич еще вчера сказал, что наш убийца охотник… – начал было Веня, но Мокришин его перебил:

– Я бы еще добавил, что он не просто охотник-любитель, каких немало. Наш стрелок настоящий мастер своего дела, способный пойти в одиночку на медведя или кабана. То, что убийца стрелял круглой пулей, косвенно это подтверждает.

– Каким образом? – уточнил Корнев.

– Круглая пуля дает сильный рикошет, поэтому ее почти не используют охотничьи артели, так как это небезопасно. Еще наш убийца отличный стрелок, круглая пуля дает большой разброс, и попасть ею со ста метров не из винтовки или карабина, а из двустволки, не так уж и просто. Тем не менее убийца всадил в свою жертву оба этих вот самых шарика, причем оба попадания, судя по всему, были смертельны.

– Хорошо. Убийца охотник-профессионал, – подытожил Корнев. – Что мы еще о нем знаем?

– Он нюхает табак! – наконец-то внес свою лепту в разговор Веня.

– Так, а это из чего следует?

– Мы нашли нюхательный табак на месте, где убийца ждал свою жертву, – снова пояснил Мокришин.

– Наш стрелок все продумал заранее, – продолжил Веня. – Он выбрал место на старой разрушенной колокольне, устроил себе ложе из еловых веток и дождался момента, когда Войнов выйдет на крыльцо. Мы нашли еловый ствол, с которого убийца обрубил ветки топором. Застрелив Войнова, убийца спустился с колокольни и пошел к реке. Там все тем же топором он сбил кольцо с заранее присмотренной им лодки и уплыл вниз по реке.

– Лодку нашли?

– Ищут. И Зверев считает, что не найдут. Убийца, скорее всего, проплыл не меньше десяти верст до близлежащего озера, прорубил все тем же топором днище лодки и пустил ее плыть к центру озера. Когда лодка ушла на глубину, она затонула, а убийца отправился в лесной массив, и найти его следы теперь просто невозможно.

– Так значит, убийца ушел через лес? – уточнил Корнев.

– Да. Так считает Зверев…

– Ишь ты… считает он, – хмыкнул Корнев, а Костин продолжал:

– Места там глухие, и это еще раз подтверждает версию, что наш злодей – охотник-одиночка, неплохо ориентирующийся в лесу.

– Ну что ж, теперь мне хоть что-то ясно и будет что доложить наверх. – Корнев усмехнулся, выпил еще воды и облегченно вздохнул, после чего указал всем на дверь. – Работайте!

Глава четвертая

с. Славковичи, накануне вечером…

Они обошли все село, но ничего нового так и не узнали. Ни на колокольне, ни в самих Славковичах, ни на реке никто никого подозрительного не видел. На все вопросы Зверева, кто мог желать зла убитому, жители Славковичей отвечали односложно. В основном о Войнове говорили положительное, но Зверева такие ответы не особо радовали. Все утверждали, что Войнов их гордость, нахваливали, но при этом то и дело отводили глаза. На вопрос, были ли у него враги, все местные отвечали, либо не было, либо не знаю. То, что славковичевские жители врут, догадаться было несложно. Зверев слушал, кивал, его правая щека при каждом услышанном слове дергалась все сильнее. То, что местные не решаются хулить второго секретаря горкома – потому что просто-напросто боятся его, пусть даже уже мертвого, было понятно. Непонятно было другое, почему никто не сказал о врагах убитого. Получалось, что жители побаивались еще кого-то, но вот кого?

Изрядно находившись и умаявшись, Зверев и Коля Ломтев пришли в его дом, где и собирались заночевать.

Дом, доставшийся помощнику славковичевского участкового младшему сержанту Ломтеву от умершей тетки, представлял собой старую деревенскую избенку, состоящую из передней и задней избы и тесных сеней, где на широкой лавке стояли два ведра с питьевой водой, на стене висели два небольших деревянных ковша и связанные в косы плетенки молодого чеснока и лука. Все внутренние двери были обиты войлоком, в передней стояла подернутая сажей и местами потрескавшаяся русская печь, дубовая горка, устланный цветастой клеенкой стол и несколько грубо сколоченных табуретов.

Во второй комнате, отделенной перегородкой, стояла массивная деревянная кровать, шифоньер и несколько витых деревянных стульев. На стене комнаты помимо зеркала и радиоприемника висели портреты бывшей хозяйки и ее мужа, погибшего еще в Гражданскую, – худощавого красноармейца в буденновке и армейской суконной шинели. Полы в комнате были застелены полосатыми домоткаными половиками, под потолком на крученом проводе одиноко висела лампочка в карболитовом патроне и без абажура. Войдя в переднюю, Зверев не сразу увидел висевшую в дальнем углу у окна уже изрядно потускневшую икону Божьей Матери.

– Ты что ж у нас, сержант, верующий? – усмехнулся майор.

– От тетки осталась. Она веровала, а когда померла, я убирать не стал, – сообщил Ломтев и повесил на гвоздь фуражку. – Вы присаживайтесь, товарищ майор, сейчас на стол что-нибудь соберу.

Зверев повесил на стену плащ и сел на один из табуретов, тот тут же подозрительно скрипнул.

– А ты, я вижу, не шибко-то тут шикарно устроился, – глядя на растапливающего печь хозяина, усмехнулся Зверев.

Парень подкинул в топку пару поленьев, достал из шкафчика краюху домашнего хлеба, после чего спустился в погреб и притащил котелок с сырой картошкой и каталку кровяной колбасы.

Пока хозяин чистил картошку, Зверев порезал колбасу и хлеб, соорудил себе бутерброд и принялся жевать.

– Хлеб сам, что ли, печешь?

– Какое там, это соседка у нас, тетя Шура, мастерица. Она и колбасу у нас делает, и сало коптит. Если задержитесь у нас, я вам у нее еще грибочков моченых возьму. Одним словом, голодать не придется, – усмехнулся Ломтев.

Когда картошка сварилась и Николай поставил ее на стол, за окном послышались шаги и в хату вошел Евсеев. Он повесил на гвоздь куртку и изрядно увлажнившуюся от пота кепку и без приглашения сел за стол.

– Как ты и предполагал, Павел Василич, напрасно смотались. Ни черта не нашли, хоть чуть ли не все озеро это, будь оно неладно, по кругу объехали. Нет нигде ни лодки, ни следов нашего стрелка.

Накануне после знакомства с Пчелкиным Зверев велел Димке Евсееву попробовать поискать пропавшую лодку. Псковский опер тут же разыскал дом обокраденного накануне Демьяна Полубудкина, и тот, хоть и не без возмущения, все же согласился поучаствовать в поисках украденного у него плавсредства. Демьян сходил к своему соседу Тольке Мельнику и одолжил у того другую лодку.

Несколько часов они плыли по реке до озера, обогнули его и спустя восемь часов вернулись несолоно хлебавши – усталые и злые.

– Напарник-то твой где?

– Демьян Егорыч? Так он домой пошел. Сказал, что завтра придет в участок и заявление о пропаже лодки все же подаст. Матерился всю дорогу.

Когда Зверев взялся за второй бутерброд и еще горячую картошку, со двора послышался звук мотора. Павел Васильевич выглянул в окно и увидел подъехавшего на мотоцикле Пчелкина, который все это время тоже не сидел без дела, а сопровождал катафалк с телом убитого Войнова аж до самого Пскова. Когда Пчелкин вошел в дом, он, не разуваясь, прошел к столу и поставил на стол армейский вещмешок.

– Все, товарищ майор! Определил я Михал Андреича куда следует! Передал по инстанции, все как положено, а теперь можно и немного расслабиться. Чего это вы тут на сухую сидите? Колька, – обратился к Ломтеву участковый, – ты чего же нас позоришь? Кто же так дорогих гостей встречает?

Ломтев посмотрел на Зверева.

– Так я вроде…

– Что вроде? Неужели не догадался под картошку чего-нибудь посущественнее сообразить?

– Так я ж могу к тетке Шуре сгонять! – засуетился Николай, дернулся было к выходу, но Пчелкин остановил его жестом.

– Не надо к тетке Шуре! – Пчелкин развязал принесенный вещмешок и вынул из него три бутылки «Столичной» и большой пакет с пирожками. – Водку в городе купил, а то у нас тут только самогон да дрянной портвейн в местном сельпо.

– А пироги тоже из города привез? – усмехнулся Зверев.

– Нет! Пироги – это моя Тонька напекла. Я к ней еще перед поездкой заскочил, велел приготовить.

– Так мне Коля сказал, что она у тебя приболела?

– Как приболела, так и выздоровела! Пробуйте, товарищ Зверев, тут разные: есть с капустой, есть с курятиной, а эти с грибами.

Откупорив первую бутылку, Пчелкин продолжал:

– Колька, давай стаканы! Не можем же мы нашего Мишку не помянуть.

Зверев тут же отметил, что грусть в голосе Пчелкина при упоминании о погибшем односельчанине особо не просматривается. Ему определенно не нравился этот сельский милиционер, но Павел Васильевич старался этого не демонстрировать. Евсеев тем временем взял пирожок, а молодой хозяин дома притащил стаканы. Пчелкин сначала налил хозяину на два пальца в стакан, остальную часть бутылки разделил на троих.

– Он у нас малопьющий! – перехватив вопросительный взгляд Зверева, пояснил участковый.

– Да я не о том! А чего ж покойнику не налил, у нас же вроде как поминки? – поинтересовался Зверев.

Пчелкин нахмурился и откупорил вторую бутылку. Он взял еще один стакан, плеснул в него водки и положил сверху кусок хлеба.

– Ну, за Мишку! Земля ему пухом. – Пчелкин опустошил стакан.

После этого участковый сел, вынул вилкой картофелину из котелка и закусил. Остальные, включая хозяина, тоже выпили не чокаясь. Пчелкин взял вторую бутылку и снова налил себе и гостям. Ломтеву, который с трудом проглотил водку и теперь жадно поедал пирожок с капустой, он на этот раз налил еще меньше.

– Ну а теперь, может, за знакомство? – Пчелкин, не вставая, протянул Звереву руку. – Владимир. А вас как, товарищ майор? Или мне так и придется на «вы», да еще и майором вас называть?

– Зови Павлом, чего уж в самом деле. – Зверев ответил на рукопожатие.

Несмотря на относительно средние габариты местного участкового, его рука была очень крепкой и сухой. «Мы ему тут явно как кость в горле, – сделал заключение Зверев. – Спокоен и уверен в себе, но что-то его гложет. Понять бы только, что…»

Пчелкин покивал, щеки его порозовели.

– Лады. Вот и познакомились. А раз так, то вопрос у меня к тебе, Павел.

– Какой же?

– Вижу я, что хоть ты мне и улыбаться пытаешься, а глаза у тебя холодные! Что, не нравлюсь я тебе?

Зверев фальшиво улыбнулся и сказал:

– Может, и так, а может – и нет. Просто не понимаю я тебя, Володенька, вот и сверлю глазами.

– А что ж во мне такого непонятного? Если что непонятно, ты спроси.

– Спрошу. Есть у меня к тебе вопрос. Существенный вопрос.

– Валяй спрашивай. – Пчелкин смотрел в глаза Звереву, не отворачиваясь.

– Про Войнова спрошу. Он ведь у нас местный, как мне сказали? Так?

– Так.

– Большой человек?

– А то как же? Из грязи да в князи выбился.

– И убили его, вероятно, потому что он кому-то дорогу перешел…

Пчелкин засмеялся и прямо руками отломил кусок колбасы.

– Да уж перешел. И много кому перешел.

– Так-так… продолжай!

Пчелкин, кусая колбасу, уже откупоривал третью бутылку.

– Колька! Не рассчитал я чуток, беги-ка к тетке Шуре за самогонкой. Скажешь, что для меня.

Пчелкин снова наполнил стаканы, Николай вскочил и, на ходу накинув висевшую на вешалке фуфайку, выбежал за порог.

– А вот теперь порадовал ты меня, Володя, – на этот раз искренне улыбнулся Зверев.

– Это чем же?

– Тем, что хоть кто-то правду мне сказал. А то мне тут все скопом талдычат, что ваш Войнов чуть ли не ангелом с крылышками числился. Все его, мол, уважали, любили… А ты вот говоришь, что были у него недруги. Итак, кому же наш убиенный дорогу перешел?

Пчелкин снова выпил, занюхал рукавом и зевнул.

– Эх, умаялся я что-то сегодня. Да тут еще Полубудкин этот совсем достал. Тут у нас убийство, а он со своей лодкой.

– Что ж тут такого? Я, например, уверен, что лодку украл наш убийца. Заранее присмотрел, уплыл на ней, а потом в озере утопил. Так что, выходит, что этот Полубудкин – ценный свидетель.

Пчелкин поморщился и снова зевнул.

– Ну может, и так. Просто реально я устал и не только из-за Войнова. Мы ведь тут с Колькой вдвоем на весь район, а у нас тут такое, бывает, случается! Драки, поножовщина, ворье. Народ-то у нас деревенский, напьются и за ножи или за топоры хватаются.

– Ты мне, Володя, это в другой раз расскажешь, а сейчас про Войнова говори.

Пчелкин усмехнулся, вынул из кармана пачку «Казбека», закурил.

– Прав ты, майор, Войнова мало здесь кто любил. Не только после того, как он в большие начальники выбился, всегда его не любили. Был он мужик расчетливый и хитрый. Да, фронтовик, да, орденоносец, герой. Но думаешь, как такие, как он, в большие люди выбиваются?

– Как?

– Да по чужим костям! Войнов не просто так же взлетел.

– А лично ты-то за что его не любил?

– Я-то? – Пчелкин рассмеялся и выпустил через ноздри дым. – А что так заметно?

– Не то слово.

– Да уж… Скажу честно, не хотел я тебе этого говорить, но, пожалуй, скажу. Как ты уже знаешь, местные, да и вся округа, Войнова просто не любили, а я его ненавидел. И вовсе не потому, что был он изрядной сволочью. Другая у меня на то причина была. Не поделили мы с Мишкой в свое время кое-что, а точнее, не кое-что, а кое-кого.

Зверев достал «Герцеговину Флор» и тоже закурил.

– Женщину?

– Точно, бабу мы с ним в свое время поделить не могли. Тонька – жена моя, она же когда-то Мишкиной невестой числилась.

Зверев взял со стола пирожок.

– Та самая, которая эти пироги печет?

«Надо будет с этой Тонькой пообщаться», – подумал Зверев, но Пчелкину решил пока об этом не говорить.

– Любила Тонька ведь его, гада, когда-то! – продолжал Пчелкин. – По-настоящему любила. К свадьбе у них дело шло, но тут война.

Участковый сглотнул, в этот момент открылась дверь, и в хату вошел Колька с наполненной на две трети большой бутылью самогона. Парень поставил бутыль на стол, Пчелкин снова плеснул спиртное, на этот раз только себе, и выпил.

– Тогда мы почти все на фронт ушли. После войны я первый вернулся – в сорок четвертом после ранения, а вот этот Мишка только в сорок пятом явился. А у нас ведь как? Кто первый, того и тапки. Не успел, а значит, накось, выкуси! – Пчелкин указал всем присутствующим фигу и расхохотался.

Пчелкин поднялся из-за стола, его качнуло, мужчина ухватился за стену и побрел к выходу. В сенях он зачерпнул ковшом воды, долго пил и вскоре вернулся за стол.

– Ну вот, пожалуй, и все. Так что, Паша, ответил я на твой существенный вопрос?

– Более чем. – Зверев тоже встал.

– Я ненавидел Войнова больше всех! Я! – В глазах участкового сверкала неподдельная ярость. – Вот только я его не убивал…

Пчелкин шагнул к выходу, на ходу надевая китель.

Зверев смотрел вслед уходящему. Когда за окном заревел мотор, Зверев посмотрел по сторонам. Евсеев, который после прихода Пчелкина не сказал ни единого слова, уже клевал носом. Ломтев, который выпил меньше всех, еще сидел за столом и что-то жевал. Зверев встал и направился к кровати. Он был в целом доволен прежде всего тем, что сумел помимо прочего ответить еще на один важный для него вопрос. Теперь он знал, кого помимо убитого Войнова побаивались жители села Славковичи.

Глава пятая

Он проснулся и тут же полез в карман за часами. Солнце светило вовсю, часы показывали половину десятого, а голова трещала так, что Павел Васильевич невольно застонал. Зверев огляделся и вдруг понял, что в доме он один. Майор надел брюки и подошел к окну.

Во дворе тоже никого не было. Зверев провел рукой по лицу, щетина на подбородке его огорчила даже больше, чем пульсирующие виски. А ведь бритву-то он не взял – для этого у него просто не было времени. Тут же он вспомнил и о Юлиане, которой он так и не позвонил, чтобы отменить встречу. «Черт бы побрал этого Веньку! – подумал он. – Могли бы ко мне доехать и спокойно собраться, а тут…» В душе прекрасно понимая, что ругает парня зря, Зверев еще раз потрогал подбородок и подошел к печке, та была еще теплой. Павел Васильевич умылся холодной водой из тазика и прошел в переднюю. На столе лежала записка, Зверев узнал почерк Евсеева.

«Мы с Колей пошли в участок. Проснешься, подходи…»

Зверев подошел к окну, открыл его и выкурил папиросу. Потом надел плащ, натянул на лоб кепку и вышел на крыльцо.

Зажмурившись от яркого солнца, Зверев снова потер виски. От былой непогоды не осталось и следа, Павел Васильевич зевнул, потянулся, голова все еще гудела.

– Товарищ милиционер, вижу, ночка прошла славно. Может, молочка? – Зверев открыл глаза и увидел у калитки свою вчерашнюю свидетельницу Файку Истомину, которая держала в руках крынку с парным молоком.

– Молочка? Можно и молочка.

– Угощайтесь! – Женщина вошла во двор и приблизилась к майору. – Извольте, еще тепленькое!

Файка то и дело поправляла волосы, засовывая непослушные локоны под свой синий платок. Зверев поинтересовался:

– Почем нынче молочко в Славковичах?

– Для вас бесплатно, товарищ милиционер.

– Тогда грех не угоститься. – Зверев взял крынку и тут же схватился за виски.

– Ого! Да вам, похоже, молочко не поможет. Я нашего Пчелкина знаю, он не пьет, не пьет, но если уж начал… Вижу: болит ваша головушка, пойдемте ко мне, я вам лекарство дам.

– Какое такое лекарство?

– Какое-какое? Стопку-другую вам налью. Вас ведь, поди, наш Колюня Ломоть самогоном поил? Тем самым, который Шурка Зыкова гонит? У Шурки самогонка – дрянь, не то что у меня. Пойдемте, товарищ милиционер.

Зверев усмехнулся, пытливо глянул на Файку. Щеки женщины раскраснелись, грудь медленно вздымалась под цветастым обтягивающем ситцем, а пухлые губы заманчиво блестели.

– Спасибо, конечно, но я с утра не похмеляюсь. Так что ограничимся молочком.

Зверев взял у собеседницы крынку и опустошил ее ровно наполовину. Разочарованная Файка вздохнула.

– Точно не хотите зайти?

– Как-нибудь в другой раз. – Павел Васильевич поежился. – Пойду я, пожалуй, мне в участок нужно, и, кстати, откуда тут у вас в город можно позвонить?

– Телефон только на почте.

– А как туда попасть?

– Пойдемте, я вас провожу.

– А вы меня провожать с крынкой пойдете? – Зверев улыбнулся, Файка растерялась. – Ступайте домой, просто покажите, где у вас почта, а я уж как-нибудь сам дойду.

Когда Файка объяснила Звереву, как пройти на почту, он попрощался с ней и пошел по дороге вдоль домов. Женщина какое-то время постояла у калитки, потом снова вздохнула и отправилась восвояси.

Посещение местного почтового отделения заняло у Зверева больше двух часов. Почтальон, плюгавенький старикашка в толстенных роговых очках и глазами навыкате, поначалу вообще не захотел общаться со Зверевым. Сославшись на занятость и необходимость сверки документации, он предложил незнакомцу прийти завтра. Зверев напрягся. Сильно давить на нагловатого старикана Звереву сегодня не хотелось, он попытался решить вопрос миром, но почтальон в очередной раз указал майору за дверь.

Пришлось показать старику удостоверение и напустить на него жути так, как это умел делать только Зверев. Старикашка тут же позабыл про все свои дела и решил больше не гневить столь сурового представителя органов.

Пожилой почтальон довольно быстро сумел дозвониться до оперативного отдела псковского Управления милиции и передал трубку Звереву. Узнав голос Костина, Зверев потребовал рассказать последние новости.

Веня бегло рассказал об экстренном совещании в кабинете Корнева, прошедшем накануне, рассказал о недовольстве полковника из-за того, что Зверев без его согласия остался в Славковичах, однако все это не особо интересовало майора. Гораздо внимательнее Зверев выслушал рассказ Вени об извлеченных из тела Войнова самодельных пулях, их баллистических свойствах и о соображениях Мокришина о том, что убийца явно не просто рядовой охотник, а настоящий мастер своего дела. Довольный тем, что его догадки подтвердились, Павел Васильевич пообещал позвонить завтра утром и положил трубку.

Выйдя из почтового отделения, Зверев направился в милицейский участок.

От прочих строений, в которых жили местные, милицейский участок села Славковичи отличался лишь отсутствием забора, подсобных построек и огорода, а также наличием небольшой таблички над входной дверью: «МИЛИЦИЯ. с. Славковичи, участковый капитан В.П. Пчелкин».

Деревянный дом с шиферной крышей. Две березки и слегка покосившаяся деревянная уборная на небольшом удалении. Врытая в землю лавочка и непонятно зачем поставленные именно здесь детские качели с поржавевшими цепями. Когда Зверев вошел в здание, он очутился в довольно просторном помещении, внутри которого стояли два массивных стола, громоздкий шкаф с документами, металлический сейф и полдюжины стульев.

Возле окна смолил папироску Димка Евсеев. За одним из столов сидел взъерошенный и понурый Коля Ломтев и листал какие-то бумаги. Перед Колей на стульях сидели двое: уже знакомый Звереву владелец похищенной лодки Демьян Полубудкин и молодой мордатый крепыш с выдвинутой, как у бульдога, челюстью, опухшей скулой и синяком на пол-лица.

Когда Зверев сел на один из стульев, Демьян Полубудкин поздоровался с вошедшим и тут же сообщил:

– Вон оно как, товарищ майор, а ведь не ошибся наш Пчелкин, когда говорил, что мой Сенька на пристани побывал! Он ведь и в самом деле туда за лодкой ходил, чертяка!

– Подожди, ты хочешь сказать, что лодку не украли? – Зверев нахмурился. Если это так, то его версия о том, что убийца ушел по воде, рушилась.

Однако Полубудкин успокоил его:

– Да нет. Лодку все-таки украли. А ну, – Демьян ткнул мордатого локтем. – Давай рассказывай, как дело было. Это племяш мой Сенька! Тоже Полубудкин. Он в нашем колхозе механизатором работает. Я вам про него вчера рассказывал. Он у нас похитителя лодки видел!

Зверев подался вперед и ощутил азарт.

– Вон оно что. Интересно.

Парень поерзал на стуле и забасил:

– Сын тут у меня родился. До того одни девки были, а тут… – Сенька оскалился. – Четыре с половиной кило. Настоящий богатырь, в нашу, полубудкинскую породу пошел. Лешкой назовем! Галка моя хотела Иваном назвать, но я настоял! Лешкой будет!

– Рад за тебя. Алексей – хорошее имя. А теперь про похитителя рассказывай.

– Так я и рассказываю. Я как узнал, что Галка моя парня родила, я тут же к ней с цветами в роддом заявился. Все как положено, поздравил, ну а потом сами понимаете…

– Обмывать это дело стал?

– Ну да. Все как полагается. Мужиков собрал, и понеслось.

– Попили, поели и рожи друг другу набили. Все как положено, – улыбнулся Зверев.

Сенька тоже оскалился и потер опухшую скулу.

– Естественно. Ну а после драки замирились и снова сели пить. Потом приятели мои подустали чуток и по домам пошли. Я утром-то проснулся, водички испил и отчего-то так горяченького захотелось. Сунулся я туда-сюда, а дома шаром покати. Пока праздновали, все с мужиками выжрали, остался лишь хлеб да картоха в погребе. Да еще связки лука в сенях висят. Галки дома нет, кашеварить некому. Ну думаю, добегу я до речки, поймаю пару рыбешек да ушицу по-скорому сварганю. Накопал червей, взял удочки – и на пристань. Пришел я к реке, кругом туман, и к дядькиной лодке топаю. Своей-то у меня нет! Так вот иду я к лодке, а возле нее какой-то мужик орудует.

– Хорошо его рассмотрел?

– Какое там! Говорю же: темно было, да и в глазах у меня еще после пьянки все плывет. Разглядел лишь, что в плаще он был. На голове капюшон, лица не видно. Стоит он у лодки и обухом топора по костылю, к которому дядькина лодка привязана была, долбит. Я как увидел это, тут же к нему. А он как меня увидал, вскочил, замахнулся топором, а я увернулся как-то, саданул кулаком, но в лицо не попал. Зато топор выбить сумел. Отступил он тогда к лодке, расслабился я и не обратил внимания на то, что у него на корме брезент лежит. Сделал я пару шагов к нему, хотел капюшон с головы откинуть, чтобы увидеть лицо его бесстыжее, а он брезент откинул, а под ним двустволка лежала. Схватил он ружьишко свое и мне в рожу прикладом шарахнул.

– То есть скулу тебе дружки в драке свернули, а похититель прикладом в глаз двинул? Оттого и «фонарь» у тебя на пол-лица? – уточнил Зверев.

– Так и есть! Это он, гад, меня пометил! Я, как в рожу получил, так наземь упал. В глазах искры, рожа в крови! Башкой трясу, как малость в себя пришел, так тут же вскочил, а этот гад уже на середине реки. Я по берегу бежать за ним уж не стал. Думаю, если побегу, он ведь в меня может и из ружья пальнуть. Проводил я его взглядом да домой пошел.

– А топор куда делся? Топора ты не нашел?

– Не нашел, хотя искал! Видимо, он его с собой забрал!

Зверев покачал головой. Не так уж много нового он узнал от Сеньки, потому и спросил:

– Ладно, я все понял. Плохо, что ты лица его не рассмотрел, а хотя бы фигуру можешь описать? Рост у него какой? Толстый он или худой?

– Невысокий он, мне, пожалуй, по плечо будет.

– Значит, где-то метр шестьдесят пять или около того, – сделал вывод Зверев.

– А еще хлипкий он совсем, да и удар у него так себе, – продолжал Сенька. – Если бы я кого прикладом хватил, как минимум голову бы проломил, а у меня только рассечение и синяк под глазом.

Закончив рассказ, Зверев встал со стула и пожал Сеньке и его дядьке руки. Когда те стали собираться, Ломтев спросил:

– А вы заявление-то по поводу лодки писать будете?

– Да чего уж там. Вы же сами мне сказали, что лодка моя, скорее всего, на дне озера лежит. Кто ее теперь оттуда достанет? – Демьян только махнул рукой, и они с Сенькой вышли из участка.

После ухода Демьяна Полубудкина и его племянника Сеньки Зверев снова сел на стул. Он достал папиросы и, закуривая, спросил:

– А Пчелкин-то у нас где? Или он не собирается больше с нами сотрудничать?

– Я так не думаю! – вступился за своего начальника Ломтев. – Я его с утра ждал, а потом не выдержал и к нему домой сбегал. Он ведь тут совсем рядом живет. Жена Владимира Павловича мне сказала, что как проспался, умылся, позавтракал и стал собираться куда-то, а потом ушел. Было это рано совсем, Антонина как раз корову пошла доить. Может, Пчелкин и заходил сюда, а потом уже ушел. Мы ведь в участок только к восьми подъехали.

Зверев покачал головой.

– Может быть, и так. Раз уж он собрался куда-то, то мог бы тогда так же, как и вы, записку оставить. А теперь вот гадай, куда он подевался. Странный он, ваш Пчелкин.

– Да ладно вам, товарищ майор! К вечеру наверняка явится, – заявил Ломтев.

Однако Николай ошибся, Пчелкин так и не появился до позднего вечера.

В половине восьмого, вечером, Николай еще раз наведался в дом Пчелкина. На этот раз он ездил туда на своем штатном транспорте – стареньком велосипеде «ЗИФ», однако снова убедился в том, что Пчелкин так и не появился. Николай проехал по селу, одна из женщин сказала ему, что видела, как участковый еще утром шагал по дороге в сторону леса. Когда Николай сообщил об этом Звереву, тот снова покачал головой:

– Говорю же, странный он у вас.

– Чего, интересно, ему в лесу понадобилось? Не за грибами же он пошел, – поддержал Зверева Евсеев. – Пал Василич, может, хватит на сегодня, а то уже больно есть хочется.

– Пошли. Тут уж сегодня мы точно ничего не высидим.

Когда Зверев и оба его помощника вернулись, их ожидал сюрприз. Прямо у забора под разросшейся липой стояла черная управленческая «эмка».

– Это еще что? – удивился Зверев.

– Похоже, что-то случилось! – засуетился Евсеев.

Зверев подошел к машине и увидел на переднем сиденье дежурного водителя Игорька Сафронова. Парень сидел и похрапывал, откинувшись назад и надвинув на глаза кепку. Зверев постучал пальцем по стеклу, Сафронов встрепенулся и выглянул в окно.

– Пал Василич? Вы?

– Ты-то здесь зачем? Или я снова Корневу позарез нужен?

Сафронов протер глаза и вышел из машины.

– Точно… Корневу понадобились. Я вас тут уже не меньше часа жду.

– Ну значит, еще подождешь. Я устал, жрать хочу, так что никуда я сейчас не поеду. Коля, мы можем у тебя еще одного скитальца приютить. Вот этого? – Зверев указал на Сафронова.

Ломтев закивал:

– Так на сеновале можно постелить…

– Да, нет же, Пал Василич! – запротестовал Сафронов. – Нужно срочно ехать!

– Потому что так Корнев приказал? – хмыкнул Зверев.

– Потому что у нас еще один труп!

– Тьфу ты! Час от часу не легче. Кто на этот раз?

– Убитый – какой-то инженер по фамилии Трусе́вич.

Зверев снова выругался и полез в карман за папиросами.

– И что? Корнев опять на меня всех собак спустить решил? Пусть Кравцов этим делом занимается или еще кто!

Сафронов виновато потупился и развел руками.

– Корнев сказал, чтобы вы этим делом занимались, потому что, судя по всему, в этого Трусевича стрелял тот же самый тип, который застрелил второго секретаря горкома.

Часть вторая. «Зверобои»

Глава первая

Когда дежурная машина подъехала к управлению, на улице уже стемнело. Зверев вышел из кабины, вошел в здание и, кивнув на ходу сидевшему за стойкой помдежу, не останавливаясь, проследовал в кабинет оперативного отдела. За своим начальником понуро шагал Евсеев. Тут его уже ждали Костин и Горохов. Зверев снял плащ, швырнул кепку на стол и уселся на стул.

– Ну, здрасте, давненько не виделись. Вчера Венька поесть не дал, сегодня Сафронов прикатил, когда мы ужинать собирались. Шурка, ставь чайник и принеси чего-нибудь пожрать, а то я с этой вашей спешкой впопыхах даже в рот ничего закинуть не успел. Живот гудит, как трубный оркестр, скоро, как Корнев, буду настойку алоэ на прополисе вместо водки и коньяка пить.

Горохов сбегал за водой, поставил на электроплитку потемневший от времени чайник и выложил перед Зверевым кусок сала и полбулки хлеба.

– Звиняйте, ничего другого нема!

– Сойдет! – Павел Васильевич вынул из верхнего ящика стола раскладной нож, порезал им хлеб и сало и, не дождавшись, когда чайник закипит, набросился на еду. Евсеев тут же присоединился к трапезе.

– Веня, давай кратко и без лишних подробностей, – с набитым ртом пробурчал Зверев. – Кто такой вообще этот Трусевич?

Костин, все еще сидевший за столом, тут же открыл лежавшую перед ним папку с очередным уголовным делом и зачитал:

– «Трусевич Ефим Семенович, пятого года рождения, уроженец села Заборье Витебской губернии, из крестьян. В двадцать четвертом окончил училище металлистов, работал в Витебске модельщиком на заводе «Коминтерн», в сорок первом ушел добровольцем на фронт, воевал на Северо-Западном. После войны перебрался в Псков, до недавнего времени работал инженером-технологом на литейно-механическом заводе «Выдвиженец». По работе характеризуется положительно, беспартийный. Женат, детей не имеет…»

Зверев, откусывая шкурку от сала, покивал:

– С характеристикой разобрались, теперь рассказывай, что с ним случилось.

– Картина примерно такая, – продолжил Веня. – Трусевич с женой проживают на Алексеевской. Сегодня утром он отправился на пустырь выгулять пса. На этот раз убийца стрелял в своих жертв со спины…

Зверев едва не подавился.

– Жертв? Так разве у нас не один труп?

– Трупов у нас действительно два. Убийца сделал два выстрела. Первой жертвой нашего охотника стал пес Трусевича, второй – он сам.

– Тьфу ты, черт, а я уж было подумал. Что за пес?

– То есть?

– Порода, спрашиваю, какая?

– А что, это так важно? – удивился Костин. – Я что-то этому значения не придал! Вроде лайка, а может, и какая другая. С виду на обычную дворнягу смахивает.

– Понятно. Что еще?

– Первая пуля досталась псу. Так сказать, прошила собачку насквозь, так что найти ее не удалось. Вторая пуля застряла в голове хозяина; двенадцатый калибр, и очень похожа на те две, которые извлекли из тела Войнова.

Горохов наконец-то подал Звереву чай в фарфоровой чашке, майор сделал пару глотков.

– Кто обнаружил труп?

– Супруга убитого. Наш инженер должен был выгулять собаку и пойти на работу. Так как они долго не возвращались, жена Трусевича занервничала и пошла на то место, где они обычно выгуливали пса. Вскоре женщина увидела обоих – сначала Булата, а потом и мужа…

– Булат – это пес?

– Да.

– Похожий на дворнягу?

– Похожий на дворнягу.

– Или все-таки на лайку?

Веня чертыхнулся:

– Да откуда мне знать? Я же не собачник. Если очень нужно, можно будет у Логвина спросить или у Лени…

– Обязательно спросим.

– Да и какое это имеет отношение к делу?

– Прямое. Лайка – одна из лучших собак для охоты на крупного зверя.

Веня запнулся:

– Ты хочешь сказать…

– Хочу сказать, что наш убийца охотник. Так что если Трусевич тоже охотник, то это уже связь, – продолжал Зверев. – Эх ты, Венечка! Ладно, еще что?

– Найдя мужа и собаку, жена Трусевича вызвала милицию и «скорую», ну а дальше все как обычно…

– А ты с женой Трусевича, как я понимаю, уже пообщался? – уточнил Зверев.

– Шурка с ней общался. – Веня указал на Горохова.

– И он, как я понимаю, тоже не выяснил ничего про собаку?

Горохов виновато потупился.

– Какая порода, не выяснил.

– А что выяснил? Ты хотя бы спросил у жены Трусевича, был ли ее муж знаком с Войновым?

Шура закивал:

– Спросил. Она сказала, что не знает.

– И был ли Трусевич охотником, ты не спросил?

Шура и Веня переглянулись.

– Не спросил, – промямлил Горохов.

– Ну а звать-то ее как? Ты хоть это выяснил?

– Нина Елисеевна Боброва. Это ее девичья фамилия.

– Понятно. – Зверев откинулся на спинку стула, закурил очередную папиросу и зевнул. – Ладно, домой сегодня я, пожалуй, уже не пойду, лягу спать в дежурке. Ну все, можете все проваливать! Димка, тебя это тоже касается.

Евсеев с довольным видом закивал.

– Шура, откуда у нас такое сало взялось? – Павел Васильевич вытер пальцы газетой. – Как масло во рту тает.

– Тетка моя посылочку из Житомира прислала, – ответил Горохов.

– Не знал, что у тебя в Житомире родня. Фамилия у тебя вроде русская?

– Так тетка по материнской линии родня. У меня же мать хохлушка, а тетка ее старшая сестра.

– Вот умеют же украинцы сало солить! А в ящичке, в котором посылочка с Украины пришла, такое яство еще есть? – Зверев подмигнул Шуре, тот оскалился:

– Есть немного!

– Ну, тогда на завтрак мне немного принесешь… Хорошо?

– Да без вопросов, Василич!

– Тогда все свободны. Ах да… Шурка, про хлеб не забудь, – успел выкрикнуть Зверев, прежде чем Костин, Горохов и Евсеев вышли за дверь.

Когда Зверев, который проспал всю ночь на диванчике в дежурке, вышел из управления и увидел подъезжающую к зданию машину Корнева, он нырнул в кусты. Так как сегодня особого желания общаться со своим непосредственным начальником у Зверева не было, он просто дождался, когда Корнев выйдет из автомобиля и войдет в здание, и только потом вышел на тротуар. Закурив на ходу, Павел Васильевич улыбнулся и направился к автобусной остановке. Однако тут его окликнули:

– Павел Васильевич, куда это вы так торопитесь?

Зверев обернулся. В сером плаще и бесформенной фетровой шляпе в его сторону шагал Кравцов. Зверев оскалился:

– Здравствуй, Витенька! Спешишь на работу?

– А вы, товарищ майор, никак наоборот – решили с работы смотаться?

– Почему же смотаться? Я оперативник, мне не в кабинете сидеть положено, а с людьми общаться, улики искать, людей опрашивать. Это вы – следователи – больше в кабинетах штаны протираете!

Кравцов скрипуче рассмеялся.

– Ну да, ну да! Как говорится, кесарю кесарево… Значит ли, что я должен Корневу передать, что вы пошли улики искать и людей опрашивать?

– Так и передай, Витенька. Так и передай.

Кравцов манерно покачал головой.

– Расстроится ведь полковник. Он ведь так встречи с вами искал. Машину специально в Славковичи прислал, чтобы вас у себя лицезреть да ваши соображения по новому преступлению услышать. Но раз у вас для него нет десяти минут, то тогда идите куда шли. А я к Корневу зайду, сообщу о том, как вы от него в кустах прятались, и будем мы с ним дальше, как всегда, в своих кабинетах штаны протирать.

Не дожидаясь ответа, Кравцов манерно козырнул, крутанулся на каблуках и быстренько взобрался на крыльцо.

– Вот же гаденыш! – Зверев оскалился, сплюнул и пошел к автобусной остановке. Спустя полчаса Зверев уже был на Алексеевской.

Квартира Трусевичей располагалась на первом этаже четырехэтажной сталинки, имела две смежные комнаты, душевую и просторную кухню. Чистые полы, ни малейшего следа осевшей пыли и зеленые цветочки в глиняных горшках так и дышали свежестью. Стандартный набор старенькой мебели, выцветшие фотографии на стенах, люстра с висюльками и большие настенные часы с маятником создавали уют и гармонию. Предметов роскоши здесь не было, за исключением старинного трехстворчатого трюмо с резным столом и подставкой из красного дерева, явно не вписывающейся в общий серенький интерьер жилища семьи Трусевичей. Такой же серенькой являлась и сама хозяйка квартиры.

Супруга убитого накануне инженера оказалась слегка сгорбленной и близорукой женщиной лет сорока пяти – худой, бледной как мел, без всякого намека на привлекательность. Облаченная в выцветший синенький халат и клетчатые матерчатые тапки, Нина Елисеевна носила очки с толстенными стеклами, и, видимо, поэтому, когда Зверев представился и показал женщине удостоверение, та, прежде чем впустить гостя в квартиру, долго изучала предъявленный документ. Наконец хозяйка квартиры пригласила Зверева в гостиную и указала на один из скрипучих стульев. Сама же села в вытертое велюровое кресло, как-то еще больше съежилась и довольно холодно заметила:

– Ваши коллеги меня уже расспрашивали. Так что не понимаю, для чего понадобился повторный визит.

«А норов у нее, похоже, такой же мерзкий, как и внешность», – подумал Зверев, но при этом тут же выдавил из себя елейную улыбку.

– Не переживайте, дорогая Нина Елисеевна, я постараюсь сильно вас не утомлять.

– Дорогая?! – фыркнула женщина, а Зверев тем временем продолжал:

– Мой коллега, как я понимаю, задавал вопросы про вашего мужа, меня же сейчас больше интересует ваш Булат.

– Вас интересует эта гадкая псина?

Зверев склонил голову набок и сдвинул брови.

– Вы называете своего пса гадким? Но почему?

– Булат был сущим наказанием. Он грыз мебель, носился по комнате как угорелый, поэтому Фимочке приходилось постоянно выгуливать его по нескольку часов в день. А еще его шерсть… Знаете, как он линял! Это что-то уму непостижимое.

– То есть собаку свою вы не переносили, а ваш муж? Судя по тому, что он часами выгуливал пса, он его любил.

– Просто обожал. Души в нем не чаял.

– Странно, что ваш муж так привязался к обычной дворняге…

– Да вы с ума сошли? Булат был чистокровкой! Восточносибирская лайка! Фимочка так его любил, так им гордился.

Зверев подавил улыбку, значит, все-таки лайка.

Нина Елисеевна продолжала:

– До войны я как-то терпела Булата, а во время войны и после он стал для меня обузой.

– А почему терпели до войны?

– До войны Фимочка много времени проводил в лесу. Туда он брал с собой собаку, и та, набегавшись вдоволь, вела себя поспокойнее. Когда муж ушел на войну, я осталась с этой ужасной псиной наедине…

– Вы не любили пса, но, тем не менее, не избавились от него. Почему?

– Избавиться? Ну что вы? Фимочка бы мне этого не простил.

– Насколько я знаю, детей у вас нет?

Женщина поморщилась.

– Детей я тоже не люблю!

– А ваш муж? Он хотел детей?

– Это имеет отношение к делу?

– Возможно.

– Фимочка как-то одно время заикался о том, что можно было бы завести ребенка, но я дала понять, что не хочу спешить.

– И тогда ваш муж завел себе пса?

– Да, как я уже сказала, это случилось еще до войны.

Зверев выдержал паузу и наконец-то задал свой главный вопрос:

– Вы сказали, что до войны ваш муж много времени проводил в лесу. Ваш муж был охотником?

Нина Елисеевна снова фыркнула:

– Жить без охоты не мог!

Зверев тут же уточнил:

– Вы сказали, что он много охотился до войны. А после войны?

Женщина отвернулась, поправила свою безвкусную прическу и сняла очки.

– После войны Фима забросил свое хобби. Точнее, не сразу. После войны он один раз куда-то ездил, брал с собой Булата, потом вернулся и спустя какое-то время продал свое ружье. То время было нелегким, как вы, наверное, помните. Всем были нужны деньги, вещи, еда…

– Вы сказали, что после войны муж ездил на охоту лишь раз, а в каком году это было?

– Осенью сорок пятого. А уже зимой он продал ружье. Я помню, что он еще сильно возмущался, что пришлось так дешево его отдать. На барахолке, сами ведь знаете, много денег не выручишь даже за хорошую вещь.

– Значит, ружье вашего мужа было дорогое?

– Не дешевое – это уж точно.

– А марку и калибр помните?

– Калибр не знаю, а марка, кажется, ТОЗ[2].

– Скажите, а ваш муж был как-то связан со вторым секретарем псковского горкома?

– Меня уже об этом спрашивал ваш коллега…

– Я знаю, но, если можно, ответьте еще раз. Может, они служили вместе или охотились?

– Я не знаю никого из тех, с кем охотился мой муж, не знаю я и его сослуживцев!

Зверев покивал и поднялся. Увидев тусклую улыбку на лице собеседницы, прежде чем распрощаться, майор спросил:

– Вы так много говорили про то, что не любили своего Булата, а сейчас, когда вы потеряли мужа и пса одновременно, вы не хотели бы, чтобы ваш пес был жив?

Нина Елисеевна скривила лицо и покачала головой.

– Нет, не хотела бы! Можете осуждать меня за это сколько угодно, но я рада, что Булата больше нет. Если бы ублюдок, застреливший Фиму, не убил и его пса, то я бы сама это сделала!

– Застрелили бы? Но чем? У вас же больше нет ружья?

– Я бы его отравила! – холодно ответила Нина Елисеевна таким тоном, что даже Звереву стало не по себе, он попрощался и вышел.

Следующим местом, куда Зверев отправился после посещения вдовы инженера Трусевича, стала квартира второго секретаря горкома партии товарища Войнова, убитого накануне. Так же, как и квартира Трусевича, это была все та же сталинка, но на этот раз семиэтажная. Поднявшись на второй этаж, Зверев позвонил, и когда массивная дверь, обитая кожей, открылась, Павел Васильевич увидел довольно красивую моложавую блондинку – вне всякого сомнения, натуральную, изящную и чарующую, как греческая Афродита. На женщине были надеты сиреневый брючный костюм из плотного шелка, домашние туфли «сабо» с пуховой оторочкой, правый безымянный палец красавицы украшало золотое колечко с голубовато-серой лазуритовой вставкой.

– Здравствуйте! Вам кого? – спросила хозяйка квартиры.

– Майор Зверев! Псковское Управление милиции.

– Вы не похожи на милиционера! – отметила женщина, при этом уголки ее губ слегка вздернулись.

– Мне многие это говорят! – в ответ улыбнулся Зверев и полез во внутренний карман за удостоверением.

– Перестаньте! Не нужны мне ваши документы! Я вам верю!

Вспомнив свою предыдущую собеседницу, Зверев сразу понял, что здесь ему будет гораздо проще общаться.

– Вы Ангелина Евгеньевна Войнова? Вдова второго секретаря горкома?

– Чем могу помочь? – Ангелина Евгеньевна небрежным жестом пригласила гостя в квартиру.

Квартира Войнова отличалась от жилища убитого вслед за ним инженера, так же как его вдова Ангелина отличалась от Нины Елисеевны Бобровой – жены Трусевича. Четыре вместительные комнаты, роскошный холл, просторная кухня, раздельный санузел и две вместительные подсобки. Бархатные занавески, картины в позолоченных рамках, сервизы и вазы в восточном стиле присутствовали повсюду, создавая впечатление роскоши. Полы всех четырех комнат и холл покрывали толстые узорчатые ковры, мебель была массивной, но при этом весьма изящной. Увидев на одной из стен оскаленную кабанью голову, Зверев тут же приблизился к ней.

Огромные, местами пожелтевшие клыки, вздыбленная шерсть, поблескивающие, точно живые, маленькие глаза. Зверев какое-то время разглядывал экспонат и наконец спросил:

– Откуда у вас это клыкастое чудо?

– Оно всегда здесь висело. Миша говорил, что это чучело сделал один из его старых друзей…

– Друзей?.. А у вашего мужа было много друзей?

– Я не знала Мишиных друзей. Если они у него и были, то, вероятно, еще до войны. Только со старыми друзьями Миша в последние годы не общался. А всех своих так называемых новых друзей муж, как правило, называл товарищами!

– А сослуживцев мужа вы знали?

– Нет. Сослуживцев тоже не знала.

– Но этих товарищей вы же знали?

– Разумеется. Но не всех, конечно.

– А среди этих товарищей или просто знакомых вашего мужа был некий Трусевич? Ефим Семенович Трусевич.

Ангелина Евгеньевна напрягла лобик и покачала головой.

– Нет. Такого человека я не знаю.

Зверев прошелся по комнате и остановился возле комода, на котором стояло фото в рамке. На фото сидел на стульчике мальчик лет трех в матроске и бескозырке.

– Ваш сын?

– Сын. Его зовут Артур, и ему три года. Он сейчас гостит у моей матери в Великих Луках. Мама приезжала на похороны моего мужа и предложила мне взять мальчика к себе. После того как Мишу убили, здесь такое началось… Я, точнее, мы решили, что будет лучше, если Артур некоторое время поживет у мамы.

Зверев понимающе кивнул и подошел вплотную к стене, на которой висел «кабан».

– Ну что ж, сделал чучело старый друг, а кто же тогда убил этого кабана? Вы это знаете?

– Не знаю…

– В самом деле? Разве его убил не ваш муж? Он же наверняка был охотник?

– За время нашего знакомства Миша ни разу не ездил на охоту.

– А когда вы познакомились?

– В декабре сорок пятого.

Зверев покивал и снова уставился на кабанью голову.

– Ну что ж, значит, вы утверждаете, что ваш муж не был охотником…

Ангелина Евгеньевна улыбнулась.

– Я этого не сказала…

– Но как же…

– Я сказала, что за время нашего знакомства муж ни разу не был на охоте. А был ли он до этого охотником или нет, я точно сказать не могу. Возможно, что и был.

Зверев сделал удивленное лицо:

– Я вас не понимаю.

– Пойдемте со мной.

Ангелина Войнова подошла к секретеру, достала из него связку ключей и прошла к одной из кладовок. Она открыла дверь и обернулась:

– Помогите же мне! Достаньте вот этот ящик.

В глубине закрытого помещения Зверев увидел запыленный металлический сейф. Павел Васильевич не без труда вынул стальной ящик из кладовки и поставил на ковер в коридоре. Ангелина Евгеньевна протянула связку ключей.

– Один из этих ключей должен подойти…

Осмотрев связку, Зверев стал по очереди вставлять ключи в замочную скважину. Уже второй из них подошел к замку. Отперев сейф, майор вынул лежавший в нем брезентовый чехол.

Глава вторая

Вернувшись в управление, Зверев тут же поднялся на второй этаж. В руке при этом он нес обнаруженный им в доме Войнова брезентовый чехол с двустволкой. Когда Зверев вошел в кабинет начальника милиции, тот сидел на кожаном диванчике у стены и пил какой-то желтоватого цвета отвар. Корнев был бледен, под глазами виднелись темные круги.

– Опять язва мучает? – вместо приветствия поинтересовался Зверев.

– Иди к черту!

– Какие мы сегодня злые!

– Говорю же, отстань! Какое тебе дело до моей язвы?

Подойдя к столу, Зверев положил на него свою находку.

– Переживаю за тебя. Мы же все-таки не только начальник и подчиненный, но мы ведь и друзья…

– Это в детстве мы были друзьями, а сейчас все поменялось!

– Ничего не поменялось.

– Гад ты, Пашка!

Зверев беззвучно рассмеялся.

– Чего это я гад?

– А то ты сам не знаешь. Я тут кручусь как белка, а тебе хоть бы что! Сам ведь знаешь, как на меня сверху давят, а ты прятаться от меня вздумал. Был ведь здесь с утра и даже не зашел…

– Кравцов нажаловался?

– И что с того?

– Да ничего! Я вообще-то здесь с вечера был и ночевал тоже здесь…

– А чего же домой не позвонил? Не сказал, что нового по делу?

– Ничего нового не было, потому и не позвонил. А насчет того, что прячусь от тебя, так в этом ты, Степа, сам виноват. Ну, пришел бы я к тебе, ты бы мне своими вопросами докучать стал, наорал бы, как обычно, из-за того, что я без твоего приказа в Славковичах остался! А мне твои нравоучения уже по самый кадык. – Зверев чиркнул большим пальцем по горлу. – Во как достали! Вот поэтому я, чтобы не терять времени, сразу решил заняться делом. Поэтому не хотел заниматься лишней болтовней.

– Это своевременный доклад начальнику ты называешь болтовней? – Голос Корнева посуровел.

– Называю, – ответил все так же беспечно Зверев.

– Да иди ты! Знаешь, кто мне только что звонил? Сам Тихомиров!

– Первый секретарь? И что, интересовался, как идет расследование убийства Войнова?

– Ну не здоровьем же моим он интересовался.

– И что ты ему сказал?

– Только то, что убийца предположительно охотник, больше-то мне сказать было нечего.

– Орал?

– Кто? – не понял Корнев.

– Ну Тихомиров. Орал, говорю, он на тебя?

– Не орал, но говорил на повышенных.

– Вот видишь, даже первый секретарь горкома не орет на таких, как я, простых смертных, а ты на меня постоянно орешь.

– Так потому что ты ведешь себя по-хамски.

– Ты зато у нас перед начальством лебезишь да навытяжку стоишь…

Корнев побагровел.

– Ну, знаешь…

– Ладно, не начинай! Пока ты тут от меня докладов требовал, я и в самом деле много чего узнал. Теперь мы знаем рост и некоторые привычки нашего убийцы. Один из жителей Славковичей его видел, хотя и не разглядел лица. По показаниям этого свидетеля мы делаем вывод, что наш убийца невысокий и не отличается особой силой.

– Кто же он? Подросток, старик, может быть, женщина?

– Пока мы этого не знаем, зато теперь у нас есть вот что! – Зверев вынул из чехла и выложил в ряд: ствол, цевье, коробку с прикладом и три пачки патронов. Отдельно он уложил шомпол и набор для чистки ружья. – Немецкий «за́уэр» восьмой модели.

Корнев оживился:

– Хочешь сказать, что это ружье убийцы?

– Нет, это ружье Войнова. Его отдала мне жена нашего второго секретаря. Ружье долгое время пролежало в кладовке, и им не пользовались. Более того, владелец после последнего использования данной двустволки ее даже не почистил. – Зверев заглянул в стволы на свет, показал их Корневу. – Стволы до сих пор пахнут порохом, местами виднеется ржавчина. По утверждению жены Войнова, наш второй секретарь за время их знакомства ни разу не был на охоте. Войнов и его супруга поженились в декабре сорок пятого, и все это время ружье лежало в кладовке без дела, а теперь смотри. – Зверев открыл все три коробки с патронами, две из них были полными, а в одной не хватало четырех штук. – Судя по маркировке, патроны тоже немецкие, в одной коробке пули, в другой картечь, в третьей дробь. Дата изготовления тысяча девятьсот сорок третий. Недостает четырех патронов, заряженных картечью.

– Совершенно верно. Что нам все это дает?

Зверев усмехнулся и продолжал:

– Я уверен, что Войнов много раз стрелял из этого ружья, но стрелял еще до войны. С сорок первого по сорок пятый Войнов воевал, а значит, и стрелять из этого ружья он не мог. Патроны сорок третьего года выпуска. Получается, расстрелять их до войны Войнов не мог. Скорее всего, он их привез в качестве трофея из Германии и четыре патрона использовал после возвращения с фронта, но до того, как познакомился со своей будущей супругой, – то есть в период с июня по декабрь сорок пятого.

Корнев почесал подбородок, вытер сухие губы ладонью и в очередной раз поморщился.

– И что это нам дает?

– Кое-что весьма существенное. – Зверев усмехнулся.

Корнев нахмурил брови.

– Ты говоришь, что ружье лежало в кладовке в доме Войнова? А что, если это не его ружье? Что, если из него стрелял кто-то другой? Наличие ружья в кладовке еще не доказывает, что Войнов увлекался охотой. Раз жена говорит, что за время их знакомства…

Зверев знаком заставил Корнева замолчать.

– Есть еще кое-что. В квартире второго секретаря на стене висит чучело в виде кабаньей головы. Я уверен, что хрюшку, из которой изготовлен этот охотничий трофей, застрелил сам Войнов…

Корнев снова усомнился:

– Кабана мог убить и не Войнов…

– Да погоди же ты! – огрызнулся Зверев. – Если сопоставить все то, что я уже сказал ранее, а именно то, что из найденного у Войнова ружья стреляли в период с июня по декабрь сорок пятого, то это очень хорошо накладывается на еще одну маленькую деталь, которую я сумел выяснить. До того как посетить жилище Войнова и познакомиться с его очаровательной вдовой, я пообщался с еще одной не столь привлекательной женщиной, но тоже вдовой.

– С женой Трусевича?

– Так и есть. Ее зовут Нина Елисеевна Боброва. Эта не самая приятная дама, скажу тебе, и она совсем не любит собак.

– При чем тут собаки?

– Не важно, слушай дальше. Жена Трусевича познакомилась со своим мужем гораздо раньше, чем жена Войнова познакомилась со своим. Поэтому Нина Елисеевна и сообщила мне, что в свое время Трусевич был заядлым охотником. Это же косвенно подтверждает наличие у Трусевича собаки охотничьей породы – лайки по кличке Булат. Также Нина Елисеевна поведала мне очень интересный факт. Трусевич, вернувшись с войны, все-таки был на охоте, но один-единственный раз. А именно осенью сорок пятого. Понимаешь, к чему я клоню?

Корнев нахмурился и фыркнул:

– Ничего я не понимаю! Объясняй!

– Трусевич был на охоте осенью сорок пятого, и из найденного у Войнова «Зауэра» стреляли примерно в это же время. Отсюда я делаю вывод, что обе жертвы нашего стрелка осенью сорок пятого вполне могли охотиться вместе. По словам жены Трусевича, ее Фимочка после той самой единственной охоты забросил свои походы в лес и продал ружье. Войнов после той охоты тоже больше не охотился и, даже не почистив стволы, запер свою двустволку в сейфе и больше к ней не прикасался.

Корнев хмыкнул.

– Ну, охотились они вместе, и что? Как на основании этого мы будем искать убийцу?

– Пока не знаю, но есть еще один интересный момент. По словам супруги второго секретаря, чучело кабана, которое хранится в его доме, сделал старый друг Войнова. Таким образом, в нашем деле появляется еще одна интересная фигура, а именно какой-то старый друг Войнова. Этот самый друг изготавливает чучела животных, а таксидермией[3], как правило, занимаются те, кто сам не прочь пострелять по зверушкам.

Корнев ухмыльнулся.

– Хочешь сказать, что он тоже охотник?

– Вполне возможно.

Полковник вдруг ожил и подался вперед:

– А может, он и есть наш убийца?

Зверев помотал головой.

– Может, и убийца, а может, и еще одна потенциальная жертва, – высказал он предположение. – И еще одна деталь. В том, что Войнов, Трусевич и наш чучельник побывали вместе на охоте осенью сорок пятого, я почти не сомневаюсь, но интересно и другое. Жена Войнова сказала, что не знает Трусевича! Жена Трусевича уверяет, что не может сказать, был ли ее Фима знаком с Войновым. Однако я почти уверен, что Войнов, Трусевич и неизвестный чучельник были знакомы еще до войны. Возможно, они вместе охотились и даже были друзьями. А это значит, что в какой-то момент эти друзья-приятели почему-то разошлись…

– Подожди ты! – вспыхнул Корнев. – Ты меня не путай!

Зверев заскрежетал зубами:

– Да кто же тебя путает? Я же тебе все по полочкам уже разложил! Наши «зверобои» пошли на охоту, потом произошло что-то, что заставило всех троих навсегда забыть как об охоте, так и друг о друге – то есть перестать общаться. Возможно, их было трое, но не исключено, что с ними был и еще кто-то. И этот кто-то спустя почти пять лет все-таки решил вернуться к своему любимому делу и снова начал охотиться, но на этот раз уже на людей, – подытожил Зверев, упаковал принесенное им ружье в чехол и, закинув его на плечо, вышел из кабинета начальника милиции.

Глава третья

Выйдя из кабинета Корнева, Зверев отправился в лабораторию, которая находилась в полуподвальном помещении в самом конце коридора, и торжественно вручил Лене Мокришину принесенный накануне «зауэр» вместе с чехлом и патронами.

– Что это? – поинтересовался Леня.

– Ружье Войнова, точнее, ружье, которое он хранил у себя в кладовке.

Леня осмотрел двустволку и одобрительно кивнул.

– Хорошая вещица. И что я должен искать?

Зверев на мгновение задумался.

– Да все что угодно. Я уверен, что оно лежало в сейфе несколько лет. Если сможешь, определи, когда из него стреляли последний раз.

Леня усмехнулся.

– Ну это вряд ли.

Зверев нахмурился.

– Не можешь определить, и не надо. Короче, не морочь мне голову и опиши все, что сможешь узнать, об этом «зауре». Особо можешь не спешить, не думаю, что оно нам что-то даст.

Распорядившись сделать заключение относительно ружья Войнова, Павел Васильевич вышел из лаборатории. Он перекинулся на ходу парой слов с медсестрой Софочкой и вышел на крыльцо. Посидел с архивариусом Эмилией Эдуардовной Сониной минут десять в курилке и вернулся в отдел. Здесь-то он и застал сидящего за бумагами Костина.

– Чем занят, Вениамин? Отчеты строчишь? – Зверев устроился возле окна и закурил.

– Сводки читаю, я, кажется, тут кое-что интересное нашел. Иди посмотри!

– Потом! Завязывай со своими сводками, позже дочитаешь.

– Да как же так…

– Завязывай, говорю! Сейчас же дуй в секретариат, подготовь запрос в военный комиссариат. Меня интересуют послужные списки Трусевича и Войнова. Как подготовишь запрос, подпиши его и оформи как положено и сразу дуй с ним к военкому.

– Так они официальный ответ знаешь сколько будут готовить?

– Догадываюсь. Поэтому прояви находчивость и уговори там кого следует дать тебе почитать хотя бы их личные дела. Сегодня к вечеру мне нужны выписки из личных дел обеих жертв нашего стрелка.

Веня нехотя убрал изучаемую им папку в сейф и хмуро уточнил:

– Искать-то чего?

– Связь искать! Мне кажется, что Войнов и Трусевич вместе служили.

– Ладно, сделаю. – Костин натянул на затылок кепку и вышел за дверь.

Когда Веня вышел, Зверев снял трубку и набрал номер телефона дежурного. Трубку снял помдеж сержант Жеребцов. Узнав о том, что, пока он сидел у Корнева, на номер дежурного позвонил Евсеев, Зверев выругался:

– А чего он в отдел не позвонил?

– Он звонил, но трубку никто не брал. Поэтому он только мне позвонить сумел, – пояснил Жеребцов.

– Так Костин же в нашем кабинете сидел, только что ушел!

– Он там не постоянно сидел, по управлению бегал, ко мне заходил несколько раз, сводки по соседям нашим просил…

– Каким соседям?

– Сводки просил по Новгородской области, что-то в них искал. Потом по нашей линии зачем-то в новгородское управление позвонил, что-то там про какого-то рыбака выспрашивал…

– Рыбака? – удивился Зверев.

– Там у них, как я понял, какого-то мужика возле речки убили. Вот про этого мужика Костин и спрашивал. Видимо, поэтому они с Евсеевым и разминулись.

– На черта ж ему новгородские сводки?

Зверев закусил губу. Может, он и впрямь зря Веню не послушал. Может, и впрямь тот что-то важное отыскал. Впрочем, не умея себя подолгу укорять, Павел Васильевич вновь насел на Жеребцова:

– Ладно, с Костиным я сам разберусь, а ты говори, что тебе Евсеев сказал?

– Сказал передать вам, что Пчелкин так и не объявился.

Зверев нахмурил брови, его правая щека несколько раз дернулась.

– Все понял. Спасибо, – сказал Зверев и повесил трубку.

Костин объявился только к пяти. Он влетел в кабинет, швырнул на стол куртку и портфель с документами, после чего бросился к сейфу. Звякнув ключами, открыл металлическую дверцу и вынул из сейфа ту самую папку, которую изучал, перед тем как отправился в военкомат. Не снимая куртки, Веня уселся за стол и стал листать документы.

– Ты чего это такой взъерошенный? – поинтересовался Зверев. – Выяснил, где наши «зверобои» служили?

– Выяснил! Все выяснил! – возбужденно прокричал Костин. – Прав ты был! Войнов и Трусевич с сорок второго года и до конца войны служили в составе шестьдесят седьмого полка семидесятой дивизии тридцать третьей армии второго Белорусского фронта. Служили они в одной и той же артиллерийской батарее семидесятишестимиллиметровых пушек. Войнов занимал должность командира орудия, а рядовой Трусевич был у него наводчиком.

Зверев хлопнул ладонью по столу.

– Так и тут связь прослеживается! Что я вам говорил?

– Говорил, говорил! А теперь дай мне сказать… Вот! – Веня вынул из портфеля какую-то бумагу и положил на стол.

Зверев поднялся, подошел и увидел на столе Костина сводки о происшествиях.

– Ну и чего тут такого? Сводки о происшествиях… Что это? Подгорье? Труп возле реки?.. Это же не наша область.

– Не наша, но дело как раз для нас. Ровно шесть дней до того, как в Славковичах был убит Войнов, в окрестностях деревни Подгорье Бате́цкого района Новгородской области в камышах на берегу реки Лу́га был обнаружен труп Арсланова Ильдара Кадимовича двадцать второго года рождения, работавшего в местном колхозе механизатором. За четыре дня до обнаружения тела Арсланова, по словам его матери, Ильдар отправился на рыбалку и пропал. Поиски не увенчались успехом, мать подала заявление о пропаже сына, но вскоре тело Арсланова нашли деревенские мальчишки, которые тоже там рыбачили. Расследование убийства Арсланова ведут наши новгородские коллеги из местного райотдела. Я тамошних оперов порасспросил, они мне по этому делу все и прояснили. Угадай, как был убит этот Арсланов?

Зверев нахмурил брови.

– Хочешь сказать…

– Два выстрела из ружья. Из тела парня достали две круглые самодельные пули! – не дав майору договорить, выпалил Веня.

Зверев снова закусил губу, достал папиросы и закурил.

– Получается, этот Арсланов стал первой жертвой нашего стрелка?

– Первой или еще какой, этого я не знаю, но то, что Арсланов, Трусевич и Войнов стали жертвами одного и того же злодея – это точно! Так оно и есть!

Зверев поднял голову и уставился на Веню.

– У тебя еще что-то есть сказать?

Веня весь сиял.

– Когда ты велел мне сделать запрос в военкомат и выяснить, на каких должностях и в каких частях служили Войнов и Трусевич, я уже прочел новгородскую сводку, в которой фигурировал Ильдар Арсланов. Поэтому я, пользуясь случаем, сделал запрос и по третьей жертве нашего стрелка, включив в запрос и его фамилию.

Зверев беззлобно оскалился.

– Наш пострел везде поспел! Ну что, говори, не томи!

– И что ты думаешь, что я таким образом выяснил?

– Нашел связь между всеми тремя убитыми?

– Вот именно! Изучив материалы по делу Арсланова, я выяснил важный кусок его биографии. Оказывается, он тоже служил в той самой артиллерийской батарее, что и Трусевич и Войнов. Павел Васильевич, я думаю, что ты должен немедленно решить вопрос о моем командировании в это самое Подгорье. Я уверен, что именно там мы сможем найти ключ к разгадке этого дела.

Зверев нахмурил брови и сделал грозный вид. Веня, увидев такую реакцию Зверева, напрягся. Откуда ж ему было знать, что в душе матерый сыскарь был только рад тому, что его ученик в очередной раз проявил умение и смекалку. Выдержав внушительную паузу, Зверев как бы нехотя кивнул:

– Ну что ж, поезжай!

– Могу собираться? – радостно и почти по-детски воскликнул Веня.

Зверев не смог больше сдерживать улыбку.

– Считай, что командировочное удостоверение у тебя в кармане!

Часть третья. Каменная куница

Глава первая

Ленинградское направление, район железнодорожной станции Лу́га…

Без особых проблем он добрался на ленинградском поезде до станции. Потом пришлось заночевать на вокзале, и лишь к обеду Вене наконец-то повезло и он сумел отыскать попутку, следующую до Нового О´всина за молоком для Лужского молочного комбината.

Водителем грузовика-молоковоза оказался общительный и веселый парень лет тридцати с небольшим. Он всю дорогу рассказывал Вене про свою дышащую на ладан колымагу и про новый Дом культуры, который недавно открылся в Луге, в здании, где еще при царском режиме располагался костел. При этом Венин благодетель постоянно жаловался на свою молодую жену, которая в последнее время регулярно таскала его на разные концерты и кинопросмотры, проходящие во вновь открытом клубе, и совсем замучила его всеми этими, по ее мнению, «культурными» и жизненно необходимыми мероприятиями.

«У меня и так по три рейса в день, не считая сверхурочных, к тому же работаю я шесть дней в неделю, так что времени на отдых почти не остается, – заливался соловьем словоохотливый водила. – Мне бы после рейса поесть, поспать да к бабе своей прижаться, а она вместо этого меня на всякие там кино́шки тащит. Сдались мне эти киношки. Я понимаю, когда мы с ней по киношкам по молодости ходили, а сейчас… Опять же хочется с мужиками культурно время провести, посидеть, винца испить, поговорить по душам. Я же с тех пор, как женился, с дружками и видеться-то перестал, общаюсь только с теми, с кем работаю. А во время работы какой отдых? Я же за баранкой от зари до зари, даже стопку махнуть нельзя. У нас с этим делом строго. Вот давеча…»

Слушая болтовню шофера, Веня вспомнил свою собственную жену Катеньку, которая так же одолевала его своими культурно-просветительскими программами. Так как эти программы никак не способствовали Вениной работе в милиции, он вполне искренне посочувствовал собеседнику.

После ночи, проведенной на жестком вокзальном кресле, Веня то и дело зевал, клевал носом и что-то глухо бормотал, соглашаясь со всем тем, что говорил его собеседник. Когда кто-то толкнул его в бок, Веня вздрогнул.

– Все! Приехали! Подгорье, конечная… – услышал Веня, силясь прийти в себя.

– Извини! Я, кажется, уснул… – Веня прикрыл рот, чувствуя неотступающую зевоту.

– Храпел, как трактор. Как только тебя жена с таким храпом терпит?

– Я в милиции служу, дежурства, ночные выезды и все такое прочее, одним словом, жене не каждую ночь мой храп приходится слышать.

– А в наши места зачем приехал? Бандитов наших ловить будешь? У вас что, своих не хватает?

Веня улыбнулся.

– Хватает. Еще как хватает. Я в командировку приехал, нужно местных свидетелей порасспросить. – Веня сунул руку в карман и протянул водителю молоковоза четвертной.

Тот понимающе кивнул.

– Деньги убери! Раз ты командировочный, услуги мои твоя бухгалтерия уж точно не оплатит.

Веня улыбнулся.

– Ну… как-то так.

– Вот и не швыряйся деньгами, мы тут все понимаем. Это у нас уже пять лет как мир и покой, а у вас время от времени все еще пули над головами свистят!

Веня угрюмо сказал:

– Время от времени бывает.

– Ну вот… Если обратно соберешься, имей в виду, у меня завтра следующий рейс. Я по будням каждый день по этой дороге молоко вожу. Так что завтра часиков в шесть буду здесь проезжать. Если надумаешь ехать, могу тебя обратно до Луги подвести.

– Спасибо, учту. Тебя звать-то как?

– Лешка.

– А меня Веня. Вениамин.

– Ну, бывай, Вениамин! Не прощаюсь!

Когда молоковоз исчез в дорожной пыли, Веня дошел до ближайшего дома.

О том, что ближайший милицейский участок находится в Новом Остине, и о том, что там же живет участковый, Веня узнал от двух местных женщин, попавшихся ему по дороге. Поняв, что пообщаться с местным участковым не получится, Веня спросил у женщин, где ему искать дом Арслановых.

Одна из них тут же, прищурившись, едко спросила:

– А зачем вам Арслановы?

Веня предъявил удостоверение и представился.

– Милиция? Аж из Пскова? – удивилась первая, довольно зрелая худощавая баба, одетая в непромокаемый плащ и кирзовые сапоги.

– А вы надолго к нам? – тут же поинтересовалась вторая – грудастая приятная бабенка лет сорока.

– Пока не могу сказать, уж как получится…

– Значит, надолго. Наши-то милиционеры уже почитай две недели Ильдаркиного убийцу ищут, – продолжала баба в плаще и сапогах.

– Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, – отшутился Веня. – Сами, поди, понимаете, что убийц искать дело нелегкое.

– Это уж точно. У нас тут вообще райончик неблагоприятный. Тут у моей соседки Нюрки Костроминой давеча корову украли. Но вы ведь Нюркину корову искать не будете? Верно?

Веня не сдержал улыбки.

– Да уж, корову уж как-нибудь без меня.

– Раз дело такое, то вам же наверняка где-то ночевать нужно. А где же вы остановитесь? Гостиниц-то у нас нет.

Веня пожал плечами.

– Честно говоря, я рассчитывал этот вопрос с участковым решить. Не знал я, что он в соседней деревне живет.

– Так можете у меня пока на постой стать… – тут же предложила грудастая, а ее товарка прыснула в кулак.

– Ну ты даешь, Танюха! Быстро все смекаешь, хотя… А что, и в самом деле. Танюха у нас баба вдовая, одна живет! Напоит, накормит, ну и насчет того, где спать, тоже позаботится.

Танюха надула щеку и дернула свою спутницу за рукав, Веня снова улыбнулся.

– Спасибо за предложение, Татьяна, я обязательно над ним подумаю.

– Правда?

Танюха оживилась.

– Правда-правда! А пока покажите же мне наконец дом, где Арслановы живут.

Женщины наперебой стали объяснять, как ему найти нужный дом, и спустя минут десять Веня оказался на месте.

Зеленый дом с резными витиеватыми наличниками и добротной тесовой крышей был окружен невысоким забором, также выкрашенным в густой ядовито-зеленый цвет. На заборе сушился цветастый ковер, прямо у калитки рос раскидистый пожухлый терновый куст, в тени которого в лужице плескались два жирных серых гуся с массивными шишаками на клювах. Тут же чуть поодаль на привязи щипала траву старенькая пегая кобылка с ухоженной гривой и белой звездочкой на лбу. Когда Веня подошел, лошадь подняла голову, тряхнула ею и несколько раз фыркнула, со стороны двора послышалось рычание. Веня заглянул через забор и увидел возле дома, у самого крыльца, основательно сколоченную деревянную будку, из которой вышла крупная старая псина черно-белой масти.

Собака была не на цепи, поэтому она просто выбежала во двор, села на дорожку и с интересом посмотрела на гостя. «Лайка! Точная копия Булата. – Веня ощутил прилив энергии. – Не исключено, что эта лайка и Булат щенки одних и тех же родителей». Все указывало на то, что он не зря притащился в такую даль.

– Тебе кого? – спросила вышедшая из сарая круглолицая, кареглазая и хмурая хозяйка дома. В ушах у женщины висели массивные дешевенькие серьги, лицо казалось усталым. Одета в цветастый сиреневый халат, голова затянута бордовым платком. Глаза у женщины были пустые и безликие. В руках хозяйка дома держала лукошко с только что собранными куриными яйцами, рукава халата были закатаны, к пальцам прилипли птичий помет и сырые опилки.

– Сания́ Нази́мовна Арсланова – это вы? – спросил Веня.

– Для кого и Назимовна, а для кого и нет, – беззлобно усмехнулась женщина. – Все местные меня обычно Сонькой зовут! Это в лицо, а за глаза я для них Сонька-татарка.

– Вы не против, если я буду звать Сания?

– Зови как хочешь! Так ты кто такой?

– Я из милиции. Можно войти?

Женщина подошла к крыльцу, возле которого стояли несколько ведер с водой, вымыла руки и поднялась на крыльцо.

– Ты что же, тоже по поводу моего Ильдара явился? Входи, раз пришел, калитка не заперта.

– А пес не укусит?

– Не укусит. Он у нас людей не трогает!

– А кого трогает? – тут же задал вопрос Веня.

– В последнее время никого, а раньше ух и лютая зверюга была! Хоть на медведя, хоть на кабана или лося без страха бросалась, даже с росомахой как-то схватилась. Такая вот она у нас отважная.

Женщина подошла к собаке, та тут же завиляла хвостом.

– Значит, эта красавица самка? – Веня тоже подошел.

– Самка.

– Восточносибирская лайка, верно?

Женщина повернулась к Вене.

– А ты, я вижу, в этом деле разбираешься.

Веня пожал плечами и признался:

– Честно говоря, не особо. Просто недавно пришлось столкнуться с этой породой. Погладить можно?

– Ну погладь.

Веня присел и потрепал собаку за загривок.

– Значит, ты у нас охотница. – Веня поднялся.

– Была охотницей, а теперь наша Ри́за вот дом сторожит. Только я на цепи ее не держу. Тяжко ей на цепи, этим собакам простор нужен, воля. До недавних пор Ильдар с ней гулял, а теперь…

Женщина отвернулась, провела по лицу рукой.

– Риза – это имя собаки? – уточнил Веня.

– Ну не мое же. Старенькая она у нас, а в свое время почитай все местные охотники за ее щенками чуть ли не в очередь вставали. Эх…

Арсланова махнула рукой, Веня тем временем отметил про себя: «Значит, Риза не сестра, а, судя по всему, мать Булата».

Хозяйка направилась к дому и поманила Веню рукой.

– Заходи в дом, что ли, чего на дворе-то стоять? Раз ты из милиции, значит, дело у тебя ко мне. Не собаку же ты сюда мою смотреть пришел.

Веня улыбнулся, но пояснять, что пришел сюда в том числе, чтобы поглядеть на собаку, не стал.

Когда они вошли в дом, Веня огляделся. Самая обычная русская изба, состоящая из двух смежных комнат, с печкой, полатями и обычным для деревни набором мебели. На стене у окошка в деревянной рамке висел семейный коллаж, на одном из фото Веня без труда узнал саму хозяйку дома. Рядом с ней стоял чернобровый мужчина в вышитой тюбетейке. На втором, возле уже знакомого Вене дома с резными наличниками, были запечатлены трое ребятишек – от пяти до тринадцати лет. Один из ребят – помладше – сидел на деревянной лошадке-качалке, в буденовке и с игрушечной саблей в руке, двое других стояли. Они были одеты в белые рубашки и шорты. На шеях у обоих мальчишек были повязаны пионерские галстуки, один, тот, что повыше, держал в руках новенький «Букварь».

На третьей фотографии были все те же трое мальчишек, только в уже более поздние годы. Здесь все трое стояли с граблями в руках возле силосной молотилки. На еще одном фото Веня увидел все того же чернобрового человека, но на этот раз в шапке-ушанке и тулупе. В руках мужчина держал ружье, в ногах у него сидела все та же, похожая как две капли воды на Булата Риза.

Сделав пару шагов назад, на другой стене Веня вдруг увидел то, что снова заставило его занервничать. На резном медальоне из дуба висел полевой тетерев-косач со стеклянными глазами и расправленными в стороны крыльями. Веня тут же вспомнил о том, что Зверев видел в доме Войнова кабанью голову. Еще одно чучело, на этот раз чучело птицы. Может, именно здесь знают имя того, кто сделал эти чучела. Несмотря на то что ему очень уж хотелось порасспросить хозяйку про висевшую на стене птицу, Веня решил начать с фотографий:

– Ваши муж и сыновья?

– Были.

– А как их звали?

– Тимура наши местные Тимкой называли, Руслана – Русликом, а мужа Захаркой, хотя по-нашему он Закир был. Ну а Ильдар у меня до недавней поры на Илюшку откликался. – Сания указала Вене на стул. – Садись, чего стоять-то?

Веня сел, хозяйка затопила самовар, поставила перед гостем тарелку с лепешками, тут же поставила чак-чак и мисочку с медом.

– Ильдар – это тот, что в буденовке на лошади сидит?

– Он, младшенький мой! Муж и оба старших сына с войны так и не вернулись, а когда Ильдар объявился, я наглядеться на него не могла. Хороший он был, хозяйственный. На работе его ценили, грамоты всякие давали, хвалили. На войну он у меня самый первый отправился. – Женщина тяжело выдохнула и подала Вене чашку с чаем. – Ты сам-то, поди, тоже воевал?

Веня откусил от лепешки кусок и сделал пару глотков чаю.

– На флоте служил…

– А мои все в пехоте, кроме Ильдара. Он у меня в артиллерию попал. Две медали у него, орден…

Веня покивал и как бы между прочим задал самый главный мучивший его вопрос, указав на висевшую на стене птицу.

– Птичка у вас, смотрю, уж больно красивая. Кто же такого красавца добыл? Наверное, муж. Это ведь он с ружьем на фотографии?

– На фото с ружьем муж, а тетерева этого как раз Ильдар убил. И муж, и дети мои – все охотой промышляли.

– А этого тетерева Ильдар давно убил?

– Еще до войны…

– А чучело он же сделал?

– Да нет. Чучелами один его приятель занимался.

– Занимался? А сейчас что же… не занимается?

– А кто же его знает? Может, и занимается, а может, и нет.

– Так вы что же, с этим приятелем не знакомы?

– Не знакома. Знаю, что не местный он, и я его отродясь не видала…

Веня отодвинул чашку.

– А откуда он? Это вы можете сказать?

Женщина задумалась.

– Знаю, что в Луге этот приятель живет. Знаю, что знакомы они были давно. Когда-то вместе охотились, а еще вместе служили.

– А имя… имя вы знаете? – с надеждой спросил Веня.

– Ни имени, ни фамилии не знаю, знаю только, что прозвище у него довольно странное – Сапог!

– Сапог? Действительно странное… А почему же его так звали?

– Этого я не знаю.

Веня подался вперед и чуть не опрокинул чашку.

– Скажите, Сания, вы тут говорили, что ваша Риза охотницей была, а теперь вот дом сторожит. И давно она его сторожит?

– Так пять лет уже…

– Ваш муж и двое ваших сыновей погибли, но ведь Ильдар-то вернулся с войны. Что же он после войны с Ризой на охоту ни разу не сходил? Или он просто Ризу с собой не брал?

– Брал, но только один раз.

– А в другие разы?

– А не было других. После войны Ильдар лишь один раз на охоту сходил.

Глаза Вени сузились.

– Осенью сорок пятого?

Хозяйка с удивлением посмотрела на гостя.

– Осенью сорок пятого.

– И после этого больше не охотился?

– Не охотился.

– А вы знаете, почему ваш сын забросил охоту?

Женщина пожала плечами.

– Не знаю. Может быть, настрелялся.

– Да вряд ли… Скажите, а вы знаете, с кем он тогда на охоту ходил? Такие фамилии, как Войнов и Трусевич, вам что-нибудь говорят?

– Нет.

Веня поднялся и вышел из-за стола.

– Сания Назимовна, прошу вас – это очень важно!

Женщина вздрогнула и тоже встала.

– Это как-то связано с гибелью Ильдара?

– Скорее всего, да. Расскажите мне все, что вы знаете про ту охоту.

Женщина на мгновение задумалась, затем проговорила:

– Ильдар сказал, что едет к своему приятелю, с которым он был знаком еще до войны. Они не раз охотились вместе. Потом взял вещи, ружье, Ризу и уехал. Ах да… – Сания Назимовна улыбнулась. – Ильдар взял с собой одного из щенков Ризы…

– По кличке Булат?

– Точно, но откуда вы знаете?

Взбудораженный Веня не желал отвечать на вопросы, он их задавал:

– Как долго длилась та охота? Я хочу сказать, как долго вашего сына не было?

– Примерно неделю.

– А он вернулся с добычей?

– В тот раз ничего не принес.

– Вас это не удивило?

– Ну всякое бывает.

– Да уж… И что же потом?

– Потом приехал и больше ни разу на охоту не ходил. Тогда же, через некоторое время он продал свое ружье и ружья отца и братьев. Мы тогда на все эти деньги корову купили. С тех самых пор наша Риза тоже на охоту не ходит и лишь сторожит дом.

– Вы сказали, что он уехал к приятелю…

– Еще он его командиром называл.

– Командиром? Получается, что они не только охотились до войны, но еще и вместе служили! – сделал вывод Веня.

– Получается, что так.

Веня подошел к стене, где висел коллаж, некоторое время его рассматривал, затем обернулся.

– Выходит, тех, с кем охотились до войны ваш муж и сыновья, вы не знали, а что насчет сослуживцев Ильдара? Вы знаете кого-нибудь из них, может, у вас есть их фото?

– Кое-что есть. – Женщина подошла к старенькому комоду и, порывшись в верхнем ящике, вынула оттуда перетянутую бечевкой пачку сложенных треугольником солдатских писем.

Развязав бечевку, Арсланова отыскала нужный треугольник и протянула его Вене. На треугольнике был указан местный адрес и номер полевой почты отправителя. Письмо было от Ильдара. Веня развернул самодельный конверт и увидел внутри него еще один, сложенный из куска газеты. Веня развернул и его.

Это была вырезка с фотографией, на которой на фоне семидесятишестимиллиметровой дивизионной пушки ЗИС-3, одетые в гимнастерки и в касках на головах, стояли в рядок семь солдат-красноармейцев. В самом центре снимка Веня увидел Войнова в форме старшего сержанта. На снимке Войнов был еще без усов, на поясе у него висела кобура, а на боку кирзовая сержантская сумка. По правую руку от Войнова стоял вооруженный ППШ Трусевич. На снимке также присутствовали грузный мужчина лет сорока пяти, с мясистым обрюзгшим лицом и невысокий сухопарый солдат с впалыми глазами, вооруженный «мосинкой». По левую руку от Войнова стоял еще один сержант – высокий плотный мужчина лет сорока, с пристальным взглядом и кустистыми бровями. Тут же у основания лафета расположились сам Ильдар Арсланов и седовласый скуластый старик с раскосыми глазами. Этот сидел чуть поодаль на ящике из-под снарядов и курил самодельную деревянную трубку с длинным чубуком. Какое-то время Веня рассматривал лица на фото, потом прочел письмо:

Сәлам әни![4]

Получил твое письмо, очень рад, что ты жива-здорова. У меня все хорошо. Та легкая царапина, которую я получил в мае, почти зажила, и я теперь о ней почти не вспоминаю. Перебоев с поставками продовольствия, о которых я писал, больше нет, так что кормимся от пуза и даже подкармливаем местных. Немец тут почти все пожег, местами не оставив камня на камне. Прости, что долго не писал, шла перегруппировка, и мы почти всю неделю шли пешком к новому месторасположению. Потом оборудовали позиции, работали днем и ночью. Деревня, у которой мы встали, называется Горшково, это в Белоруссии.

Скоро наступление. Немец тут хорошо окопался, но для нас наступать уже дело привычное. Месяц тому назад на наши позиции приезжал московский военный фотокорреспондент газеты «Известия», брал интервью у командира и фотографировал нас. А вчера ко мне попала газета, где был опубликован тот снимок. Высылаю тебе вырезку, надеюсь, что она дойдет. На фото я и мои сослуживцы. Двое из них псковичи, а еще один из них мой старый знакомый из Луги, тот самый, который сделал нашего «тетерева». Все эти трое мои старые знакомые. Когда-то, еще до войны, мы вместе охотились. Вот так уж нам повезло вместе служить.

На этом заканчиваю. Пиши, есть ли вести от Руслана и Карима, давно не получал от них вестей. Есть ли новости от отца? Молю Всевышнего за твое здоровье и здоровье отца и братьев, Ильдар.

30 июля 1944 г.

Веня тут же прикинул в уме. Если двое из этих артиллеристов псковичи, то это наверняка Трусевич и Войнов, знакомый из Луги чучельник, сделавший «кабана» и «тетерева», кто другие, пока непонятно. Веня обдумывал прочитанное, Сания тем временем продолжала:

– Похоронка на мужа пришла еще в конце сорок третьего. Братья Ильдара погибли в мае сорок четвертого. Я не стала ему про это писать и рассказала об их гибели уже после его возвращения.

Веня перевернул вырезку. Интервью, которое брал у командира расчета военкор, очевидно, было отрезано. Судя по обрезкам фраз на оборотной стороне, определить фамилию военного корреспондента, о котором писал Ильдар, сразу было невозможно. Веня свернул вырезку и сунул ее в треугольный конверт.

– Я так полагаю, что никого из тех, кто заснят на том снимке, вы не знаете?

– Все, что знала, я уже рассказала.

– Я могу взять у вас это письмо и фото?

– Они нужны для расследования?

– Я уверен, что они помогут нам найти убийцу вашего сына.

– Хорошо, берите и найдите убийцу! Обязательно найдите!

Глава вторая

Помня предупреждения местных жительниц, указавших ему путь к дому Арслановых, о том, что в деревне нет гостиниц, и не рискнув принять предложение грудастой Танюхи, Веня был обрадован предложению Сании переночевать у нее в доме.

Переспав на полатях, Веня проснулся уже ближе к девяти. Хозяйка накормила гостя куриной лапшой и лепешками, налила молока. После этого Веня наколол хозяйке дров, поправил сломавшийся забор, провозившись с ним до самого обеда. Все это время Веня обдумывал то, что узнал от гостеприимной хозяйки. Все указывало на то, что Трусевич, Войнов, Ильдар Арсланов и неизвестный чучельник из Луги по прозвищу Сапог до войны были знакомы. Все это время Сапог изготавливал друзьям чучела из шкур убитых ими зверей и птиц, а Ильдар Арсланов делился с ними породистыми щенками из пометов Ризы. Затем началась война, и все четверо по какой-то случайности не просто встретились, а еще стали служить в одном и том же подразделении. После войны эта четверка по приглашению Войнова собралась на свою послевоенную охоту и отправилась в лес. Потом произошло что-то… Когда Веня наконец-то сумел починить забор, его снова усадили за стол.

На обед были открытые пироги с картошкой и колбаски с ливером. Веня ел молча, его новая знакомая тем временем рассказывала о сыновьях, о муже и о соседских бабах, которые в большинстве своем либо стали вдовами, либо так же лишились сыновей и братьев. После обеда Веня снова уснул на полатях и проснулся ближе к пяти. Вспомнив слова молоковоза Лехи, Веня заторопился домой. Хозяйка собрала Вене в дорогу с полдюжины пирожков, лепешку и несколько вареных яиц. Предложила взять и молока, но Веня отказался.

– Ступай, сынок! Аллах сине сакласын[5]! Найди того, кто последнего сына меня лишил. Ты обещал, – сказала Сания на прощание и отвернулась, чтобы Веня не заметил слезы на ее погасших глазах.

Спустя некоторое время Веня уже стоял на обочине дороги на Лугу, вспоминал свою гостеприимную хозяйку и думал о ее горькой судьбе. Сколько ж их сегодня таких, тех, кто лишился всего из-за этой проклятой войны, которую люди будут помнить века?

Когда он простоял полтора часа на дороге, начался дождь. Сначала это были лишь мелкие капли, но вскоре дождь усилился, и Веня понял, что если он не найдет укрытия, то вскоре промокнет до нитки. В ботинках хлюпала вода, Веня решил сойти с дороги и двинулся в сторону деревни. И именно в этот момент он вдруг услышал позади себя отдаленный гул мотора. Веня тут же вернулся на дорогу и принялся смотреть вдаль. Когда сквозь потоки воды мелькнули зажженные фары, Веня помахал рукой.

Спустя некоторое время Леха тормознул свой молоковоз на обочине. Когда дверь открылась, Веня без слов нырнул и кабину и пожал своему спасителю его крепкую и совершенно сухую руку…

По дороге Леха снова болтал без умолку. Веня помалкивал. Он промок насквозь, его знобило. Ныла спина, а на руках вздулись мозоли, появившиеся с непривычки после колки дров. Спустя несколько часов они въехали в Лугу, молоковоз свернул с главной дороги и подъехал к железнодорожной станции. И тут Лешка вдруг огорошил Веню очередной неприятной новостью:

– Слушай, а ведь ленинградский, который идет на Псков, только завтра будет. Ты что же, опять на вокзале будешь ночевать?

Веня пожал плечами.

– Гостиницу какую-нибудь подыщу.

Лешка задорно рассмеялся.

– Нет тут у нас гостиниц! Так что, друг, ты себя не обольщай. Вокзал тебя ждет!

– Ну что ж, тогда на вокзале и заночую. Нам не впервой. – Веня вдруг чихнул и утер нос ладошкой.

– Простудился! Я так и думал! Ладно, иди на вокзал, покупай билет, а через часок я за тобой вернусь. Сдам путевку, накладные и вернусь. Поедешь ко мне ночевать.

– А как же жена?

– Ничего, потерпит! У меня как раз завтра выходной. Ты, кстати, что пьешь? «Красненькое» или «Столичную»?

Веня рассмеялся.

– Я тут, как ты сам заметил, промок малость, так что не откажусь от напитков повышенной крепости.

Лешка от радости крякнул:

– Наш человек! Жди меня здесь. Я мигом!

Веня вылез из молоковоза на автобусной остановке у вокзала и вошел в здание. Отстояв небольшую очередь, он взял билет на утренний поезд до Пскова. После этого он вышел на привокзальную площадь.

Ветер был пронизывающим, дождь притих, но так и не прекращался. Стуча зубами, Веня покинул площадь и добежал до ближайшей автобусной остановки, той самой, на которой его высадил его новый приятель – водитель молоковоза Лешка. Укрывшись под навесом, Веня сунул руку в карман. Достав оттуда полученное от Сании Арслановой письмо с вырезкой из газеты, молодой опер мысленно перечислил все то новое, что узнал накануне от безутешной вдовы:

«Семеро артиллеристов на фото. Войнов, Трусевич и Арсланов убиты таинственным стрелком. Живы ли четверо остальных: высокий сержант с кустистыми бровями, грузный здоровяк, сухопарый коротышка с мосинской трехлинейкой или похожий на китайца старик, курящий трубку? Если вездесущий чучельник по прозвищу Сапог есть на фото, то получалось, что он один из этих четверых. Вот только кто? Может, этот чучельник и есть таинственный убийца?..»

Он стал пританцовывать, чтобы хоть как-то согреться. Как же ему сейчас хотелось рассказать о своих соображениях Зверю.

Когда к остановке подъехал знакомый молоковоз, Веня поспешно нырнул в кабину.

На столе стояли тарелки с мятой картошкой, порезанной кусками селедкой, покрытой полукольцами репчатого лука и политой золотистым подсолнечным маслом. Кроме того, нарезанный тонкими кусочками хлеб, банка тушенки и квашеная капуста. Еда вызывала у Вени, который уже успел изрядно проголодаться, обильное выделение слюны и сладостное предвкушение трапезы, однако суровый и не особо приветливый взгляд хозяйки дома отбивал охоту есть.

Когда Лешка привел Веню к себе и тут же усадил за стол, тот стал выкладывать на него лепешки, пирожки и яйца, полученные им в дорогу от Сании Арслановой, но Лешка запротестовал и велел убрать их со стола.

– Спрячь! Это тебе в дороге пригодится, тут у меня всего вдоволь! Будет мало, Клавка нам еще вареников сварит. Так ведь, жена?

Лешка достал из авоськи, которую принес с собой, две бутылки «Столичной», поставил их на стол и при этом подмигнул жене. Клавка покачала головой, но промолчала.

Веня все убрал и вернулся за стол. Его потряхивало еще сильнее, но, несмотря на явное недовольство молодой хозяйки, уходить не хотелось. Лешка разлил водку по стаканам и предложил выпить за знакомство. Веня опустошил стакан, занюхал хлебом и ткнул вилкой в промасленную селедку. Лешка тоже махнул из своего стакана и с аппетитом захрустел капустой.

– Клава, поставь-ка нам чайничек на плиту! Видишь, Веню трусит. Щеки красные, как бы не заболел.

Лешкина жена покачала головой, однако поставила чайник на плиту и вышла из кухни.

– Куда это она? – заволновался Веня.

– За микстурой, наверно, пошла. А может, за банками.

– За какими еще банками?

– Лечить тебя, видимо, собралась. Банки хочет поставить или горчичники!

Видя недоумение гостя, Лешка захохотал и снова наполнил стаканы.

– Ну… за что выпьем, Вениамин?

Веня пожал плечами.

– Давай за здоровье, что ли?

– Не-а-а-а. Давай лучше за Клавку мою выпьем! Не смотри, что она от тебя рожу воротит. Баба у меня – золото! Это она просто так шифруется! – Лешка снова заржал, они выпили, и Веня ощутил, как кровь быстрее потекла по жилам.

В этот момент вошла Клавка и протянула Вене вязаный свитер и старые шерстяные брюки.

– На вот, переоденься. А то моему Лешеньке лишь бы глотку прогреть, а то, что гость у него насквозь сырой сидит, видимо, забыл.

Лешка рассмеялся.

– И то правда! Переодевайся! – Он хлопнул Веню по плечу. – Ну-у-у. Что я тебе говорил? Баба у меня – золото!

Пока Веня ходил в соседнюю комнату переодеваться, Лешка с женой о чем-то оживленно спорили. Когда Веня вернулся на кухню, Клавка уже сидела за столом, и перед ней тоже стоял стакан. Клавка тут же взяла у него из рук мокрые вещи и хотела было выйти.

– Ты куда это? – запротестовал Лешка.

– Пойду утюжком мокрую одежду посушу, чтобы к утру совсем высохла.

– И так высохнет. Просто повесь и возвращайся.

Клавка вышла с Вениными брюками и курткой. Лешка тут же пригнулся к Вене и прошептал:

– Пообещал ей, что в следующую субботу свожу ее на премьеру нового фильма «Кубанские казаки» с Мариной Ладыниной. Она ее обожает. Так что ты больше не тушуйся, теперь она у меня как шелковая будет. Говорю же, она у меня дамочка того… Короче, любит культурно отдыхать! По-своему, конечно, по-бабьи. Ну а мы уж, как принято… – Лешка снова налил в стаканы водку и закурил папиросу.

Вскоре Клавка вернулась за стол, и за знакомство они пили уже втроем. Молодая хозяйка пила мало, лишь касалась стакана губами, больше не хмурилась, и Веня почувствовал себя гораздо свободнее. Говорил преимущественно Лешка.

Сначала разговоры шли про работу Лешки, и Веня узнал, как завгар чуть не уволил его за то, что у Лешкиного «газона» стуканул движок, он застрял на полпути из Плесны и в результате этого не доставил в срок на ферму продукцию. После этого Лешка стал рассказывать про то, как воевал на Западном, получил ранение и был комиссован еще в сорок третьем году.

Когда вторая бутылка была разлита, а картошка с селедкой закончилась, Клавдия поставила на плиту воду для вареников. Лешка же вдруг стал вспоминать детство и рассказал, как они, будучи мальчишками, ловили бреднем рыбу и как полуметровая щука едва не отхватила ему большой палец на правой руке. В доказательство, что это так, Лешка продемонстрировал палец, на котором до сих пор остался шрам от той рыбалки. Веня, который до этого в основном слушал, сиплым голосом спросил:

– А ты что, рыбак?

Леха просиял:

– Рыбак.

Веня, зевнув, прикрыл рот рукой, его щеки порозовели, кровь по жилам уже не текла, а бежала.

– А часом еще и не охотник? – поинтересовался Веня.

Лешка поморщился, почесал подбородок и честно признался:

– Чего нет, того нет. Не охотник я.

– Жаль.

– Чего так?

Веня снова зевнул и выпятил нижнюю губу.

– Мне бы с местными вашими охотниками пообщаться…

Веня рассказал о том, что занимается поисками убийцы, который, по мнению следствия, является опытным охотником. Также поинтересовался, не знает ли хозяин местных таксидермистов. Пока Клавка суетилась на кухне, новый приятель Вени молчал. Когда жена принесла вареники и сметану, Лешка спросил:

– Клава, а у нас в Луге охотники есть?

Женщина удивленно посмотрела на мужа.

– Конечно, есть.

– А эти… как их… такси…

– Таксидермисты, – подсказал Веня.

– Это те, кто чучела делает? Чучельников я не знаю, а вот охотника можно найти!

– Ты сейчас о ком? – надув губы, поинтересовался Лешка.

– Ты что, совсем уже, Зойка же рассказывала, что ее мужик недавно ружье себе купил и теперь чуть ли не каждую неделю на охоту ходит.

– Какая Зойка?

– Ну ты совсем! Зойка – соседка с первого этажа.

Лешка нахмурил брови и тут же оживился.

– Ах эта! Точно, Петька! Петька же у нас охотник! – Лешка вскочил, снова хлопнул Веню по плечу и вышел из-за стола. – Пошли! К Петьке пойдем и спросим!

– Поздно уже, завтра спросите, – попыталась угомонить мужа Клавка.

– Вот еще! Тут мы с Веней убийцу ищем, а ты: поздно…

Лешка вышел из комнаты, Веня посмотрел на Клавку, пожал плечами и поспешил за своим новым приятелем.

Петька оказался плотным среднего роста мужиком лет пятидесяти с плоским носом, мясистым лицом и пытливыми прищуренными глазками. Когда Петька увидел Лешку в сопровождении неизвестного ему мужчины, он быстро вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.

– Чего тебе? – почувствовав от Лешки запах спиртного, Петька скривился. – Я сегодня пас! У меня Зойка дома.

Лешка отпрянул.

– И что с того?

Петька ухмыльнулся.

– Моя Зойка – это не твоя Клавка! Не стану я ее лишний раз гневить, так что я сегодня ни-ни…

– Чего ни-ни?

– Пить, говорю, не стану!

За дверью послышались шаги, дверь распахнулась, и Веня увидел стоявшую в прихожей довольно пышную и мощную женщину в бигудях.

– Та-ак! – пробасила Зойка. – Кто тут у нас? Куда это мы собрались?

Лешка отпрянул и погрозил женщине пальцем.

– Ты погоди, соседка! Никуда мы не собрались!

Петька тут же подключился к разговору:

– Алексей по делу пришел. Ты ступай, я с ним поговорю и через пару минуточек вернусь. – Мужчина попытался закрыть дверь, но жена сунула обутую в тапочку ногу в проем.

– Сказки мне тут не рассказывай! Не собрались они… Тебе, между прочим, завтра на работу, а ну быстро домой!

Петькина супруга вышла в коридор и потянула мужа за рукав.

– Да подожди ты! – заорал едва ли не на весь подъезд Лешка. – Тут, между прочим, люди из милиции! Мы убийцу ищем, а ты тут с какой-то работой…

Веня уже пожалел о том, что так опрометчиво поделился с Лешкой своими проблемами.

– Чего? – Зойка тем временем завелась не на шутку. – А ну брысь отсель! А то я и впрямь милицию вызову!

Веня по привычке хотел сунуть руку в нагрудный карман, но тут же вспомнил, что его пиджак, где лежало удостоверение, сушится на спинке стула в Лешкиной спальне. Веня попытался вмешаться:

– Я действительно из милиции… – договорить он не успел, так как Зойка нагнулась и сняла с себя тапку.

Когда женщина замахнулась на него тапкой, Веня отскочил и замахал руками. Поняв, что незнакомец гораздо проворнее ее, Зойка треснула тапкой мужа, втащила его в квартиру и с треском захлопнула за собой дверь.

Лешка принялся орать, на крик вышли еще несколько соседей. Кто-то смеялся, кто-то возмущался и грозил «дебоширам» милицией. Спустя некоторое время в коридор вышла Лешкина Клавка и утащила приятелей к себе домой.

Уложив обоих на матрасе на кухне и дождавшись, когда оба захрапят, Клавка покачала головой и отправилась мыть посуду.

Глава третья

Он проснулся от легкого прикосновения, кто-то тряс его за плечо. Веня открыл глаза и увидел Клавку.

– Сколько времени?

– Полшестого.

Женщина указала на сложенные на стуле Венины вещи.

– У меня же поезд!..

– Знаю! Поэтому собирайся и иди в ванную.

С кухни доносились голоса. Когда Клавка вышла, Веня быстро переоделся и отправился к умывальнику.

Закончив с процедурами, он явился на кухню и увидел там поедающего горячий супец Лешку, облаченного в майку и трусы, и Петьку, к которому ходили вчера, одетого в пиджак и брюки. На голове Петьки, на самом затылке, красовалась фетровая шляпа, под мышкой мужчина держал толстенный кожаный портфель.

– Проснулся? Садись завтракать! – увидев гостя, Лешка указал на свободный стул.

Веня сел, Клавка поставила перед гостем тарелку, ложку и хлеб.

– Куриный… с лапшой! С похмелья ничего лучше и не пожелаешь, – заявил Лешка, активно налегая на суп. – Ты на Петьку не смотри, он от Клавкиной лапши отказался. Его, видно, еще вчера Зойка так накормила, что ему теперь кусок в рот не лезет.

Лешка засмеялся и едва не подавился супом. Клавка стукнула мужа по спине, тот еще сильнее заржал.

– Что бы я без тебя делал, краля моя? – сказал он.

– Ел бы ты молча, от греха, – проворчала Клавка и поставила на стол чашки, дымящийся чайник и вазочку с рафинадом. – Петя, ты если есть не хочешь, хоть чаю попей.

– Не буду, да и пора мне. – Петька указал на часы. – Сами же знаете, сколько мне до работы добираться. Если можно, то давайте сразу к делу. – Петька повернулся к Вене: – Вы, товарищ, говорите уже, что вам нужно? Алексей мне сказал, что вы какого-то там таксиста ищете. Я, конечно, не совсем понимаю, чем я тут могу вам помочь. Я же на заводе инженером работаю, а это совершенно другая сфера деятельности. Таксисты – это ведь скорее по линии Лешки. Он же у нас водителем работает.

– Не таксиста я ищу, а таксидермиста, – улыбнулся Веня.

Петька тоже улыбнулся и укоризненно покосился на Лешку.

– Ну, теперь понятно. Вам Алексей, как я понял, рассказал, что я охотой увлекаюсь?

– Рассказал, – Веня взял ложку и хлеб. – По моим данным, у вас в Луге еще до войны жил и, возможно, живет и сейчас некий «чучельник» по прозвищу Сапог. Ты не слышал случайно что-нибудь про такого человека?

– Видите ли, я пока что всего лишь начинающий охотник. Я на охоте-то всего и был несколько раз, потому что для меня охота скорее не поиск добычи, а отдых…

– Знаем-знаем, – ухмыльнулся Лешка. – Ты же, Веня, вчера Зойку его видел! Так вот она такая всегда, чуть что, сразу тапкой хрясь! Проходу ни соседям, ни мужу не дает. Так Петька поэтому и купил себе ружье, чтобы на природе, так сказать, время коротать. Зойка Петьку к друзьям совсем не пускает, а вот в лес пожалуйста. А знаешь, почему?

Веня пожал плечами.

– Почему?

– Потому что там только зверье, тетерева да утки, а вот «курочек» нет!

– Каких еще курочек? – вмешалась в беседу Клавка.

– Блондинистых, брюнетистых и прочих всяких рыжих и русых! Ревнивая у нас Зойка, вот Петька из-за этого в охотники и записался.

Все рассмеялись, Веня при этом покачал головой.

– Жаль, конечно, что ты, Петя, у нас начинающий, я, признаться, очень рассчитывал, что ты сможешь мне помочь…

– Так я и могу! – оживился Петька. – Есть у меня один знакомый, его зовут Федот Куприянович Перса́кис…

– Интересная фамилия.

– Он грек, – продолжал Петька. – Федот Куприянович – врач! Я даже не уверен, что он охотник, но я пару раз бывал у него дома и скажу вам так, что у него в доме этих ваших чучел пруд пруди. Зайцы, белки, глухари, разве что жирафа с носорогом нету. Так что, если хотите, я могу вам дать его адресок.

– Так он здесь, в Луге живет? – поинтересовался Веня.

– В Луге.

– А чучела он сам делает?

– Не думаю, скорее всего, он просто коллекционер.

Веня достал из кармана вырезку с семью артиллеристами.

– Здесь нет вашего грека?

Петька окинул статейку взглядом и поморщился.

– Его здесь нет.

Веня убрал фото.

– Давай адрес.

Когда Клавка подала Петьке карандаш и клочок бумаги, Петька написал адрес, попрощался и отправился на работу.

На то, чтобы добраться до вокзала, сдать билет и отыскать нужный дом по указанному Петькой адресу, ушло чуть больше двух часов. Когда Веня позвонил в дверь и та открылась, перед молодым оперативником предстал невысокий кучерявый старикан с вытянутым морщинистым лицом, крупным носом и лукавыми васильковыми глазами. Выглядел Петькин знакомый как самый заправский светский лев. Местами поседевшие темные волосы, гладко выбритый подбородок, кустистые усы и не менее кустистые брови. Одет Федот Куприянович Персакис был в домашний бархатный пиджак фиолетового цвета и ситцевые белые брюки. Шея грека была повязана белым шейным платком в красный горошек. Веня показал мужчине удостоверение.

– Милиция? Как интересно! – слегка отступив, спокойным бархатным голосом проворковал Персакис. – Милости просим.

Вслед за хозяином Веня вошел в прихожую и сразу перешел к делу:

– Я занимаюсь поиском убийцы.

– Здесь вы вряд ли его найдете. – Персакис улыбнулся. – Я никого не убиваю. Я не убийца – я врач.

– Я вас ни в чем и не обвиняю, просто у меня есть основание считать, что вы можете мне помочь.

– Давайте попробуем…

Веня вошел в просторную комнату с высоким потолком, и в глазах у него запестрило.

Богатая хрустальная люстра, массивная мебель из дорогих пород дерева и покрытые коврами полы, бесспорно, могли бы произвести впечатление, но поражали воображение стены. Повсюду на резных медальонах, часто именуемых карту́шами, на кусках дерева и выступающих ветках висели головы оленей, косуль, глухарей, белок и даже рысей. Расправивший крылья орел, державший в когтях только что убитого им зайца; какая-то серо-коричневая змеюка, свернувшаяся клубком; грызущий осиновую ветку бобер; белки; куницы; выдры; когда Петька говорил, что здесь не хватает разве что жирафов и носорогов, он определенно не сильно преувеличил. В квартире, судя по планировке, было еще не менее двух комнат, так что наличие в них еще ряда экспонатов явно не исключалось. Веня с интересом прошелся по комнате, потрогал рукой рысь, заглянул в пасть к волку и, наконец, не без издевки спросил:

– Вы сказали, что не занимаетесь убийствами, а что насчет всех этих зверушек?

Хозяин снова улыбнулся.

– Их я тоже не убивал.

– Разве вы не охотник?

– Ни разу не был на охоте.

– Тогда зачем все это? – Веня указал на висевшие на стенах чучела.

– Это мое хобби.

Веня с разочарованным видом помотал головой и на всякий случай уточнил:

– То есть вы не охотник?

– Не охотник…

– И сами не делаете чучел?

– Я просто коллекционер.

Веня уже пожалел о том, что сдал билет.

– И где же вы берете свои экспонаты?

– Что-то мне подарили друзья, что-то пациенты, но большинство из этих чучел я просто-напросто купил. Недешевое, конечно, удовольствие, но что поделать…

– А у кого же вы покупали эти чучела? Наверняка вы знаете тех, кто непосредственно их делает.

– Вы правы, я знаю парочку неплохих мастеров.

Веня оживился:

– Можете назвать их имена, фамилии?

– Могу, но вряд ли они вас по-настоящему заинтересуют.

– Почему?

– Потому что они живут в Москве. Я недавно сюда переехал и с местными мастерами еще не свел знакомства.

– То есть, если я вас правильно понял, большинство ваших чучел сделаны не в Луге?

– Так и есть. Здесь я приобрел лишь два-три экспоната.

– У кого приобрели?

– В Луге я покупал новые чучела на распродаже и не знаю, кто их изготовил.

– Но в лицо-то вы продавцов помните? Сможете их узнать?

– Возможно.

Веня скрипнул зубами, достал из кармана полученную от Сании Арслановой вырезку с фотографией семерых артиллеристов.

– Вы знаете кого-нибудь из этих людей?

Бегло глянув на снимок, Федот Куприянович покачал головой.

– Нет, не знаю!

Веня убрал газету в карман.

– Похоже, я зря потратил свое и ваше время.

Персакис развел руками.

– Похоже, что это так, хотя… Если бы вы могли мне сказать конкретнее, что или кого вы ищете…

– Я ищу мастера-чучельника, который жил и, возможно, еще и сейчас живет в Луге.

– Этот человек и есть ваш убийца?

– Возможно.

– Хм. – Федот Куприянович задумался. – И вы не знаете ни его имени, ни фамилии?

– Знаю только его прозвище. Его зовут Сапог!

– Сапог?

– Да. Думаю, что это его прозвище.

– Подождите-ка! Я же совсем забыл… – Федот Куприянович сдвинул кустистые брови.

Мужчина довольно резво подошел к одному из декоративных столиков. На нем стояло чучело похожего на хорька серо-бурого зверька с длинным пушистым хвостом и белым пятном на груди.

– Это белодушка, или каменная куница, – пояснил коллекционер. – В отличие от обычной куницы в этих местах она не водится. Каменные куницы обитают в центре Европы, они есть в Эстонии, Латвии и Белоруссии, но, впрочем, для нас это не важно. Важно для нас другое.

– Что?

– А то, что, судя по всему, человек, который изготовил этот экспонат, и есть тот, кого вы ищете.

Веня напрягся и подался вперед.

– Почему вы так думаете?

– Эту куницу я купил именно на местном рынке. Когда я спросил торговца, кто изготовил чучело, тот сказал, что сам этого не знает. Однако я уверен, что сделал это чучело именно ваш Сапог.

– Но с чего вы взяли?

– Скажите, вы что-то смыслите в живописи?

– Я бы этого не сказал.

– Ну хорошо, тогда я вам объясню. Каждый художник, написав ту или иную картину, как правило, ее маркирует, а точнее говоря, указывает в правом нижнем углу свою фамилию. Таксидермист тоже художник и поэтому также обычно подписывает свои творения.

Старик приподнял подставку. На оборотной стороне деревянной основы была написана фамилия и первая буква имени мастера: «Г. Хромов».

Веня с сомнением поморщился:

– Ну хорошо, фамилию мастера мы теперь знаем, но почему вы так уверены, что именно этот Хромов является тем, кто нам нужен?

Федот Куприянович рассмеялся:

– Ну вы же сами сказали, что прозвище нужного вам мастера Сапог…

Веня хлопнул себя по лбу.

– Точно! Хромов… хромовые сапоги… Сапог!

Веня обнял за плечи сообразительного грека и спустя пять минут уже шагал в сторону вокзала.

Часть четвертая. Розы

Глава первая

Расследование по делу об убийстве Войнова, Трусевича и Арсланова на время застопорилось. Евсеев продолжил работать в Славковичах и из-за перебоев на линиях звонил не каждый день. Лодку Полубудкина так и не нашли, Пчелкин не появлялся, и большинство селян посчитали, что их участковый просто загулял. Новостей от Костина, уехавшего в Подгорье, тоже не поступало.

Зверев зашивался с бумагами, требовал от экспертного отдела новых сведений, но ничего нового так и не появлялось. Корнев ежедневно требовал отчетов, Кравцов злорадствовал, и Зверева это бесило.

Тем не менее он вопреки своим «звериным» привычкам сдерживал себя как мог. Прекрасно понимая, что Корневу сейчас нелегко, Павел Васильевич позабыл про все свои «личные» дела и вел себя покорно, старался лишний раз не гневить полковника. Он погрузился в расследование с головой, но результатов так и не было.

У Корнева после очередного звонка из Главка случился приступ язвенной болезни. Он едва не слег и обратился в медчасть. К счастью, все обошлось. Тем не менее после посещения врача на Корнева все еще было страшно смотреть. В довершение ко всему случилась еще одна напасть. На следующее утро начальнику псковской милиции снова позвонил Тихомиров и с ходу поинтересовался, пойман ли убийца.

Узнав знакомый властный голос первого, Степан Ефимович начал хрипеть, его язык заплетался. Полковник попытался, как обычно, отрапортовать по-военному, но первый секретарь горкома, услышав сиплый голос, оборвал собеседника: «Довольно! Все это я уже слышал! Слушай меня, полковник, если не найдешь убийцу к концу следующей недели, можешь писать рапорт! Нам в области такие неповоротливые начальники не нужны…» Корнев снова что-то прохрипел, сказал, что сделает все, что в его силах, чтобы найти таинственного стрелка, но Тихомиров уже повесил трубку. После столь неприятной беседы Корнев проглотил полдюжины таблеток, достал свой прополис и вызвал к себе Зверева. Майор явился и выслушал Корнева. На этот раз к тому вернулся голос, и полковник, пожалуй, больше орал, чем говорил. Зверев слушал крики начальника молча и лишь кивал в ответ. В конце концов Павел Васильевич вышел из кабинета начальника милиции и отправился в отдел.

Вернувшись, он швырнул на стол папку с делами, подошел к окну, выругался и закурил. Ругая про себя Корнева и Кравцова, Тихомирова и начальника Главка, Зверев не забыл и про Веню, Евсеева, Горохова и прочих. Голова гудела, к горлу подкатил комок. Щека сыщика дергалась. В это время зазвонил телефон, и он нехотя снял трубку:

– Слушаю.

– Межгород! Славковичи! Говорить будете? – Гнусавый голос женщины-оператора резанул по ушам и заставил майора поморщиться.

– Соединяйте.

В трубке что-то хрустнуло, трижды щелкнуло и запищало. Зверев узнал голос Евсеева.

– Пал Василич! Наконец-то я тебе дозвонился!

– Да я только вошел. У Корнева очередные указания получал. До сих пор уши болят. – Зверев снова выругался. – Чего у тебя?

– Пал Василич, Пчелкин объявился!

– Ну, наконец-то!

– Нагулялся?

– Да нет, скорее догулялся!

Зверев сглотнул:

– Не понял.

– Убит!

– Что?!!

– Его грибники в лесу нашли. Мы с Колей место происшествия осмотрели, но особо не лезли. Собирай, Пал Василич, группу и давай сюда!

– Опять два выстрела?

– Стреляли в спину. Два выстрела, два попадания! Наш стрелок снова в деле, не иначе.

«Вот дело и сдвинулось! Только не туда, куда нужно», – подумал Зверев и загасил окурок.

– Ладно, ждите! Сейчас доложу Корневу и выезжаем, – сухо сказал Зверев, отметив про себя, что отнесся к новости о смерти участкового довольно спокойно.

В Славковичи они въехали под начавшимся по дороге проливным дождем. Когда автобус подъехал к дому Ломтева, их встретил Евсеев. Оперативник забежал в салон, пожал руку Звереву и стал показывать дорогу.

Они проехали по селу, спустились в овраг, потом миновали кусты и наконец-то добрались до леса. Тут же, у леса, уже стояла санитарка, возле нее, укрывшись плащами, курили двое санитаров. Как только автобус псковского Управления милиции подъехал к месту, где был обнаружен труп, Зверев вышел из салона. Из санитарки тут же вышел Ломтев и подошел к майору.

– Здравия желаю, товарищ майор! Вот ведь какое дело…

– Дело действительно дрянь, – сухо сказал псковский сыщик. – Рассказывай, что уже выяснил.

Ломтев заговорил:

– Тело обнаружили местные ребятишки. Ходили за грибами, увидели под ветками сапог, поворошили кусты и тут же смекнули что к чему. После этого отыскали меня и Евсеева. Ну мы сюда пришли, ветки поворошили, потом позвонили вам и медиков вызвали. В селе еще никто ничего не знает, пацанов, что труп нашли, мы предупредили, чтобы лишнего не болтали.

Зверев фыркнул:

– Такие не разболтают, как же… Ладно, показывай, куда идти.

Дождь поутих, и, пройдя пару сотен шагов по извилистой тропе, они дошли до нужного кустарника.

Тело Пчелкина лежало в овражке и было прикрыто лапником и еще не облетевшими ветками орешника. Мокришин и Горохов тут же стали замерять и фотографировать. Логвин с Бармалеем тоже приступили к работе, но рассчитывать на то, что собака возьмет хоть какой-то след, не приходилось. Судя по всему, тело пролежало в овраге не один день.

– Значит, жену Пчелкина еще не оповестили? – уточнил Зверев.

– А надо было?

– Не надо. Сам к ней схожу послушаю, что скажет. – Зверев закурил. – Ты это… давай к нашим, покажи, что к чему. Понимаю, что ты промок, ну уж потерпи. Одним словом, включайся в работу.

Ломтев кивнул и направился к лежавшему в овраге телу.

Спустя минут десять к Звереву подошел Логвин со своим Бармалеем, так как они лазили по кустам, то оба изрядно промокли.

– Ну что, Василич, мы греться, – заявил Гена. – Труп, судя по всему, лежит уже давно, так что от моего пса, сам понимаешь, толку не будет.

– Понимаю, грейтесь.

Спустя еще минут двадцать Мокришин, Горохов и Ломтев влезли в автобус. Леня доложил, что дело сделано. Санитары погрузили тело и уехали. Вслед за ними автобус псковского Управления милиции тоже, развернувшись, покатил по грунтовке в сторону Славковичей.

Когда Зверев вышел из автобуса и направился к дому, дождь совсем перестал, но холодный пронизывающий ветер все же заставил майора поднять ворот плаща и съежиться. Павел Васильевич открыл калитку, прошелся по прибитой дождем песчаной дорожке и тут же был облаян мохнатой здоровенной дворнягой, метавшейся у будки на цепи. Зверев поднялся на крыльцо, дверь открылась, и на пороге появилась хозяйка. На вид жене убитого участкового было лет тридцать пять; высокая, голубоглазая; чуть вытянутое лицо, довольно милое, хоть и слегка простоватое, как у большинства деревенских женщин средней полосы. На ней было надето простенькое ситцевое платье и передник, утягивающий тонкую талию; в ушах янтарные серьги; простенькие стеклянные бусы и медный нательный крестик висели на шее. Косметикой Антонина Пчелкина не пользовалась, но, как тут же отметил Зверев про себя, она в ней и не нуждалась. Одного только взгляда, брошенного на Антонину, было достаточно, чтобы понять, почему именно на эту деревенскую красавицу в свое время Войнов и Пчелкин положили глаз.

– Вы ведь из Пскова? – довольно сурово поинтересовалась Антонина.

Зверев кивнул.

– Майор Зверев. Можно войти?

Женщина отступила, пропуская гостя в дом.

– Значит, вы нашли его?

Щека Зверева дернулась.

– Вы про мужа?

– А про кого же?

– Он убит.

Антонина задержала дыхание, помотала головой и несколько ошалело рассмеялась. Зверев почувствовал себя неуютно. Эта женщина определенно была красива, но Павел Васильевич не мог понять, что же в ней не так? Что-то в этой женщине одновременно восхищало Зверева, а что-то отталкивало. Вот только он никак не мог понять, что именно.

Антонина Пчелкина тоже какое-то время изучала гостя, потом, словно опомнившись, резко сказала:

– Проходите, и я вас попрошу не задавать все ваши вопросы при сыне.

Они вошли в комнату, Зверев увидел подвешенную под потолком люльку, где тихо посапывал ребенок, отметил наличие в комнате стандартного набора простенькой мебели. В центре стоял покрытый белой жаккардовой скатертью стол. На полу, на коврике сидел симпатичный чернявый мальчуган лет четырех и катал на игрушечном грузовике полдюжины зелененьких оловянных солдатиков.

– Темка, сынок, поиграй в другом месте. Нам тут с товарищем нужно поговорить.

Мальчик встал, взял вязанный из полосок материи коврик, грузовичок с солдатиками и тихо спросил:

– А папка все еще не пришел?

– Не пришел. – Голос женщины дрогнул. – Ступай.

Лицо Антонины было бледным и походило на маску кабуки. Женщина подошла к сыну, обняла его за плечи и легонько подтолкнула к выходу. Мальчик заупрямился и посмотрел на Зверева.

– Этот дядя милиционер?

– Да, сынок, он милиционер.

– Значит, он знает, где мой папа!

– Конечно, знает, ступай.

Глядя в карие глаза мальчика, Павел Васильевич почувствовал тревогу. В голове тут же словно что-то взорвалось!

«Этот мальчик… Чернявый и кареглазый и…»

Он был не особо похож на Антонину и совсем не походил на Пчелкина.

Зверев тут же вспомнил свой визит в квартиру второго секретаря горкома. Он вспомнил комод из красного дерева, на котором в рамке стояло фото мальчугана в матроске и бескозырке. Тот мальчик – сын Войнова.

«Как же его звать? Артур? Ну точно – Артур! А этот…»

Сын Пчелкина Артем как две капли воды походил на того Артура. Этого было сложно не заметить.

Когда мальчик ушел в соседнюю комнату, Зверев пытливо посмотрел на хозяйку. Та села на стул и вскинула голову.

– Вижу, что вы это заметили?

– Что я заметил?

– То же, что и все! Да, Темка – сын Войнова, и все местные это прекрасно знают.

– Пчелкин тоже знал?

– Разумеется.

– А второй? – Зверев указал на висевшую под потолком колыбельку, увешанную кружевами.

– Дочка… Глашка. Она Володькина.

Зверев покивал, еще раз огляделся и кашлянул.

– А теперь я хотел бы перейти к делу! Я вижу, вы не сильно удивились, узнав о том, что вашего мужа нет в живых. Почему?

Антонина усмехнулась.

– Потому, что я это знала. Мне Ленька Жучок сказал, что они в овраге мужика мертвого нашли.

– Ленька – это ваш сосед?

– Можно сказать и так. Вальки Жуковой сын, шустрый такой парнишка. Кличка у него Жук. Так вот он утром прибежал и сказал, что они с сестрой ходили в лес и нашли труп под ветками.

Зверев покивал, в душе подивившись наивности Коли Ломтева, который полагал, что детишки, нашедшие труп Пчелкина, тут же об этом не растрезвонят.

– Ленька сказал вам, чей это был труп? – уточнил Зверев.

– Не сказал, но догадаться было нетрудно. Да я, если честно, когда муж пропал, и без Ленькиных слов уже все поняла…

– Что поняли?

– Что Мишкой Войновым дело не ограничится. Я когда узнала, что его прямо на собственном же дворе подстрелили, тут же поняла, что и Володьке несдобровать…

Зверев тут же подался вперед.

– Поясните.

– Все дело в тех проклятых розах.

– Что вы имеете в виду? И при чем тут какие-то розы?

– Не знаю, в курсе вы или нет, но до войны я встречалась с Мишкой…

– Ваш муж мне сказал, что вы даже были невестой Войнова.

– Они тогда оба за мной бегали, а когда немец пришел, мои воздыхатели на фронт ушли. Оба мне письма писали, но отвечала я только Мишке. Его ждала, но Володька первым пришел. Ну и стал возле меня увиваться…

– И вы решили уйти к нему?

Глаза Антонины сверкнули.

– Нет, я до конца своего Мишку ждала, а Пчелкину дала от ворот поворот, но он так и не угомонился. Потом Мишка наконец-то объявился. Вот только появился он не сразу. Он ведь, как выяснилось, после окончания войны не в Славковичи, а к вам в Псков подался. Там обосновался, связи завел. Сначала на завод пошел, там должность в парткоме первую свою получил, ну и все такое.

– И вы отчаялись?

– Да нет же! Говорю вам, ждала его до конца. Когда аж через три месяца после окончания войны Мишка все-таки заявился в Славковичи, пришел ко мне и божился, что заберет к себе. Нужно только подождать. – Антонина вздохнула. – Обрадовалась я тогда, все ему простила и снова у нас закрутилось! Только вот о свадьбе Мишка больше не говорил, а потом снова уехал! Я его ждала и дождалась…

Ребенок в люльке заплакал, Антонина встала и стала качать дочь.

– Вы говорили про розы? – не выдержал Зверев.

– Ах, розы!

Антонина вернулась на место, сложила руки на коленях и стала вспоминать…

Глава вторая

Осень 1945 г., Славковичи…

Озимые в сорок пятом начали сеять в середине сентября. Тучка и Изюминка – две последние оставшиеся в колхозе коня́ги – заразились не то сиби́ркой[6], не то еще чем-то, а может, и просто зачахли от истощения и издохли одна за другой еще в апреле. Именно поэтому этой осенью славковичевские селяне пахали общественное поле при помощи четырех оставшихся в колхозе коров. Мужики, те, что уже вернулись с фронта, были сейчас наперечет и трудились преимущественно на лесозаготовках или на току. В поле же в большинстве своем, как и в течение всей войны, пахали и сеяли местные бабы, старики и «зеленая» пацанва.

Работали по десять-двенадцать часов. За заработанные трудодни и бабы и мужики получали не деньги, а картошку или муку. Бывало, что зарплату частично давали сахарной свеклой, но бывало, что свининой и яйцами. Тем не менее никто не унывал, каждый понимал и твердо верил, что скоро все наладится, ведь самое страшное уже позади. Война наконец-то закончилась!

Красуля, годовалая красно-белая телушка со звездочкой во лбу, и черная как ночь старая корова Зорька с куцым хвостом и напоминавшими стиральную доску боками медленно топали по полю, таща за собой сильно поржавевший колесный плуг. Тринадцатилетний Ленька, старший сын Тонькиной соседки Верки Кирпичевой, тянул за веревку шагающих под плугом коров и напевал при этом свою любимую песню «Там, вдали за рекой». За плугом стоял плюгавенький и ехидный старикан дед Евсей. Облаченный не по сезону в засаленный картуз и шапку-ушанку, Евсей Макарыч то и дело орал на Зорьку и Красулю, подгонял Леньку и шагающих за его спиной девок.

Тонька в сопровождении семнадцатилетней Галки Кирпичевой – старшей Ленькиной сестры – шла за коровьей упряжкой и из перекинутой через плечо торбы разбрасывала на вспаханное поле уже успевшие слегка прорости ячменные зерна. Накануне прошел дождь, земля пропиталась влагой и огромные комья грязи так и липли к сапогам, затрудняя движение и сильно замедляя ход коровьей «упряжки». Ноги не слушались. Тонька уже дважды споткнулась и один раз даже рассыпала лежавшее у нее в торбе зерно. Дед Евсей тут же обматерил девку и пообещал, что, если она еще раз рассыплет хоть горстку ячменя, он отдерет ее за косу и обо всем доложит Кондрат Кондратычу Герасеву – председателю колхоза.

Сейчас Тонька шла по пахоте, разбрасывала зерна и старалась не отставать от Галки. В очередной раз оступившись, она почувствовала резь в боку, ее затошнило. «Ну вот опять!» – Тонька закусила губу, недобрым словом помянула тот день, когда она так горячо «прощалась» со своим блудным женишком Мишкой. Она собралась и снова закусила губу.

Откуда-то издалека раздалось урчание мотора, и вскоре из-за посадок выехал новенький тентованный «виллис»[7] и, виляя между кустов, подъехал к краю колхозного поля. Ленька, увидев машину, тут же остановился.

– Чего встал?! – заорал на Леньку дед Евсей. – А ну шевелись, время к вечеру, а у нас и половины поля не засеяно!

– Да погодь ты, Евсей Макарыч! – запротестовал Ленька. – Кто к нам такой явился?

Дед Евсей, который только сейчас увидел остановившийся поодаль «виллис», тут же остановил «упряжку». Он стащил с головы ушанку и вытер ею вспотевший лоб.

– Это что еще за франт такой?

По вспаханному полю от прибывшего внедорожника шел высокий мужчина в брючном костюме, держа в руках целую охапку роз. Ленька признал шагающего по полю модника первым:

– Так это Мишка! Мишка Войнов!

– Ну, пляши, Тонька, никак твой суженый пожаловал… – прыснула в кулак Галка. – Ба! Да еще и с цветами!

Признав наконец-то своего пропавшего жениха, Тонька сорвала с головы платок, поправила волосы и расправила плечи. Серый в рубчик шевиотовый костюм, черная фетровая шляпа сдвинута чуть набок. На лаковые ботинки уже успела налипнуть грязь. Мишка подошел к «упряжке», проходя мимо Леньки, натянул ему кепку на нос и приблизился к Тоньке.

– Ну, здравствуй!

– Это мне? Дорогие, поди. – Тонька указала на букет.

– Так что, мы теперь и много получаем. – Мишка повернулся к Галке и подмигнул. – Привет, курносая! Как дела?

Галка усмехнулась.

– Дела в порядке, только, судя по всему, хуже́й, чем у тебя. Ишь какой ты у нас теперь фасонистый, прям глаз не оторвать. Если Тонька букет твой взять не соизволит, ты мне его отдай. За такие цветочки я всякого любить и лелеять готова…

– Вот дура шалопутная! – цыкнул на Галку дед Евсей. – Хоть бы брата малого постыдилась.

Мишка рассмеялся и протянул букет Тоньке, та осторожно подхватила розы, ее щеки порозовели.

– Ты зачем же это в новых ботинках да в грязь полез? – тихо спросила Тонька.

– Будет нужно, новые куплю, – усмехнулся Мишка.

Тонька понюхала розы, и ее снова затошнило.

– Мог бы у себя в саду маргариток нарвать. Зачем было тратиться?

Мишка тем временем подошел к деду Евсею и пожал ему руку.

– Здоров, Макарыч! Трудишься, гляжу.

– Тружусь, куда ж мне деваться? Есть еще порох в пороховницах. – Дед Евсей крякнул. – Старый конь борозды не портит.

– Это ты, что ли, конь? Не вижу я коня. У тебя, я гляжу, тут только коровы да телочки. Да Ленька еще, который разве что за жеребенка сойдет, – рассмеялся Мишка.

– На безлошадье и нетеля – битюк![8] – нахмурился Евсей.

– Ладно, Макарыч! Не дуйся! – Мишка тут же стер с лица улыбку и продолжил важным тоном: – Понимаю, что хоть война и закончилась, народу простому сейчас ой как несладко. А потому так как я при должности теперь, то на следующем заседании горкома подниму вопрос об оказании помощи вашему колхозу. Вижу: тяжело вам без лошадок, потому подниму этот вопрос.

– Ты? Поможешь? – удивился Евсей.

– Помогу.

Дед Евсей скрипуче рассмеялся.

– И что же, лошадь для нашего села выделят?

– Выделят. А что тут такого?

– Да ж, ты сможешь. Точно сможешь, я же тебя знаю. Ты у нас с детства парень прыткий был…

Мишка продолжал:

– А что, думаешь, не смогу?

– Ты?! Ты… сможешь. Точно сможешь. Я ведь тебя еще пацаном помню, как ты босоногим мальцом к Дашке Воронцовой в огород за малиной лазал, а она тебя поймала и крапивой отходила. Так ты, помнится, после этого в отместку привязал к хвосту ее коровы пук соломы и поджег. Корова после этого как дурная по огороду носилась, всю рассаду помяла. Потехи было много, но не для Дашки. А тебя потом за это никто и не наказал, не смогли доказать, что это ты набедокурил. Так что сомнения у меня нет, ты у нас парень ловкий, многое тебе под силу.

Мишка надул щеки и покосился на стоявших в сторонке Галку и Тоньку.

– Когда это такое было?

– Было и не отнекивайся!

Мишка фыркнул.

– Ну, может, и было. Ты, что ли, в детские годы не бедокурил…

– Бедокурил, – усмехнулся Евсей.

– Ну вот. Только все те дела быльем поросли. А сейчас все по-другому. Так что добуду вам пару лошадок, а если постараюсь, то, может, для вашего колхоза и трактор смогу достать.

Дед Евсей покачал головой, вытащил из кармана клочок газеты и кисет, набил самокрутку и закурил.

– Ну-ну… давай доставай! А как достанешь, мы с тобой за руль того трактора кого посадим? Тоську твою или, может, Галку? Мне ведь, старому, ты уж точно трактор свой не доверишь.

Мишка поморщился и вдруг снова усмехнулся.

– Тоську я в город заберу, так что и не мечтай! Галке тоже нечего на тракторе кататься, а вот Гришку Баланчина можно. Он же у нас танкист, так уж как-нибудь с трактором управится.

– Гришка твой давеча тоже в город подался. – Дед Евсей чиркнул спичкой, прикурил и выпустил клуб дыма. – Сказал: на завод работать пойдет.

Мишка вдруг повернулся к Леньке.

– Так мы вот его на тракторе ездить научим. Ленька, хочешь трактористом стать?

Мальчишка оживился:

– Хочу! Я хоть сейчас…

Дед Евсей хлопнул Леньку по темечку.

– Сейчас мы с тобой поле на коровах пахать будем, а трактора своего от Мишки ты до морковкиного заговенья ждать будешь! Ладно, Войнов, поболтали и будет! А ну, все за дело.

Дед Евсей налег на рукоять плуга, Ленька потянул коров по борозде. Галка пошла следом, Тонька тоже было собралась за ними, но Мишка подхватил ее под локоток и удержал на месте.

Тонька улыбнулась:

– Пойду я, Миша. Мне и в самом деле работать нужно. А вечером как освобожусь, приду на наше место – к колодцу, там и поговорим!

Мишка скривил лицо.

– Вечером не получится.

Сердце Тоньки дрогнуло.

– Чего так?

– На охоту еду. Мы тут на кабана собрались.

– С кем?

– Со старыми приятелями. Вон с теми! – Мишка указал рукой на стоявший у края поля «Виллис». Возле машины уже стояли вышедшие из него трое мужчин, четвертый оставался в машине. Лиц было не разобрать, но Тонька с ходу поняла, что это не местные.

– Кто такие?

Мишка горделиво расправил плечи.

– Приятели мои. Мы с ними еще до войны познакомились и не раз на охоту ходили, когда я в Псков учиться ездил.

– Не знала я, что ты у нас охотник.

– Ну теперь вот будешь знать. А про этих троих еще скажу, так вышло, что на фронт мы с ними вместе попали и по распределению угодили в одну и ту же часть.

– Повезло, – тихо сказала Тонька и снова почувствовала недомогание и тошноту. Она посмотрела на Мишку и подумала: «Сказать ему сейчас или потом?..»

Мишка уже не смотрел на нее и что-то показывал знаками стоявшим на краю поля мужчинам. Те тоже махали ему руками, торопили.

– Да уж, – горделиво проговорил Мишка.

– Вы что же, прямо сейчас едете?

– Прямо сейчас заскочим ко мне, переоденусь – и в лес!

Тонька увидела, как горят глаза ее жениха, и у нее было такое чувство, что о ней он через несколько минут и не вспомнит. Интересно, часто ли он вспоминал о ней, пока был в городе?

– Впятером едете? – уточнила Тонька.

– Вчетвером! Машина служебная, мой шофер нас до леса доставит и в город уедет…

– У тебя теперь свой шофер?

Мишка ухмыльнулся.

– Да уж, дорогуша, я теперь большой человек, впрочем, ладно, некогда мне. Вернусь с охоты, встретимся.

Тонька отшатнулась.

– Не понимаю, зачем ты тогда вообще сюда приезжал?

Мишка опешил:

– Куда сюда?

– На поле.

Мишка сдвинул брови.

– Как это зачем? Цветы вот тебе привез!

– На что мне твои цветы? Куда я их сейчас дену? Буду ими Зорьку и Красулю как кнутом погонять? На вот, забирай свои цветы, а если хочешь, можешь их Галке отдать, она же просила.

– Что?!

Тонька сунула своему жениху цветы и побежала догонять удалявшуюся коровью «упряжку». Глаза Мишки сузились, он выругался и бросил букет в грязь.

Прошло шесть дней, но ни сам Мишка, ни сослуживцы-охотники в Славковичах все еще не появлялись. Тонька кусала губы, ругала себя за свою чрезмерную гордость и по ночам плакала в подушку. У нее по-прежнему периодически болел живот.

И больше всего она корила себя за то, что в тот же самый миг, когда взяла из рук Мишки те прекрасные цветы, она не рассказала ему о том, что ждет от него ребенка. Прошел очередной день, и, когда начало темнеть и мать и сестры улеглись спать, в дверь кто-то постучал. Антонина вскочила, но ее опередила младшая сестра Зойка. Антонина застыла в прихожей.

Ну, наконец-то…

– Тоська! – прощебетала младшая сестра, и сердце Тоньки радостно застучало. – К тебе!

Антонина глубоко вдохнула, утерла лоб рукой. После этого она накинула поверх сорочки пуховый платок и вышла в сени.

Тонька совсем не обрадовалась тому, кто ждал ее у порога.

У двери, почесывая затылок, стоял Ленька Кирпичев. Тонька вышла в сени, цыкнула на сестру, та ушла в комнату, напоследок показав Тоньке язык.

– Чего тебе? – буркнула Тонька, кутаясь в платок.

– Пошептаться бы.

– Кто там? – послышалось за спиной.

Тонька обернулась и увидела мать.

– Теть Варя, мне бы с Тоськой пошептаться, – робко продолжал Ленька и шмыгнул носом.

Мать усмехнулась.

– Ну шепчитесь!

Когда они остались вдвоем, Ленька проговорил:

– Мишка вроде как объявился.

Сердце девушки застучало.

– Я сейчас!

Тонька бросилась в комнату, откинула платок и наспех оделась. Голова кружилась, Тонька вдруг почувствовала сухость во рту. Она вышла в сени, зачерпнула ковшиком из стоявшего у стены на лавке ведра воды и сделала несколько глотков. Сунув ноги в боты, выбежала во двор. У крыльца ее ждал Ленька.

– Где он? Видел его? – на ходу спросила Тонька.

Ленька посеменил за ней.

– Нет, не видел!

Девушка остановилась.

– А зачем тогда…

– У него в доме свет в окошке горит!

Тонька выдохнула и снова утянула на плечах платок.

– Ладно, спасибо! А сейчас иди домой. Поздно уже. – Тонька обхватила Леньку за плечи, чмокнула его в темя и побежала в сторону Мишкиного дома.

– Так я это… чего хотел-то? – крикнул Ленька вдогонку.

Тонька остановилась.

– Чего хотел?

– Ты ведь сейчас с Мишкой будешь… ну это самое…

– Что это самое?

– Ну, разговаривать!

Тонька улыбнулась.

– Буду, и что?

– Ну тогда ты его про трактор спроси!

– Какой еще трактор?

Ленька сдвинул брови.

– Как это «какой»? Про тот, который он мне обещал!

Тонька прикрыла рот рукой, сдерживая смех.

– Ах, вон ты о чем. Спрошу. Обязательно спрошу!

Ленька тут же расцвел. Тонька помахала пареньку рукой и побежала к Мишкиному дому.

Луна светила ярко, где-то вдалеке лаяла собака, периодически завывая, что заставляло Антонину задерживать дыхание и утирать лоб ладонью.

В Мишкином доме и в самом деле горел свет. Сквозь шторки было видно, как кто-то точно мечется по дому. Тонька тихонько отворила калитку и прошла к окошку. Судя по всему, Мишка в доме был один. Выходит, его дружки разъехались. Тонька вышла со двора, присела на скамеечку у забора. Прежде чем стучать в дверь, она должна была обдумать, что будет говорить. Она скажет Мишке о том, что ждет ребенка. Она должна это сказать. Сейчас она соберется с силами и пойдет к нему. Тонька стиснула кулачки и встала… В этот момент дверь открылась и на пороге появился Мишка. Тонька присела и укрылась за оградой.

Чиркнула спичка. Мишка выругался, потому что та сломалась. Он взял другую, снова сломал и только с третьего раза смог закурить. Сквозь щель в заборе Тонька смотрела на Мишку, тот был бледен, его руки подрагивали.

«Опять напился. Ну и ладно… Может, оно и к лучшему…» – подумала девушка.

Мишка сделал несколько глубоких затяжек и вдруг рванулся к калитке.

Выскочив со двора, он пролетел мимо. Тонька двинулась следом, уверенная в том, что он идет к их дому, чтобы наконец-то увидеть ее. Однако вскоре она поняла, что ошиблась. Мишка шел в другую сторону.

Комок подкатил к горлу. Тонька поднялась и потопала следом.

Они шли по дорожке, Мишка несколько раз останавливался, что-то бурчал и ругался. Он курил на ходу и то и дело поправлял воротник. Когда они остановились возле милицейского участка, в окнах которого горел свет, Мишка поднялся на крыльцо и постучал. Дверь отворилась, и на пороге появился Володька Пчелкин в милицейской рубашке с расстегнутым воротом и тапках. Тонька была сильно удивлена. С тех самых пор, когда они сцепились из-за нее в клубе, Мишка и Володька ни разу не общались.

«Что это значит? Зачем это Мишка сюда явился?» – мелькнула в голове у девушки мысль, и она вдруг ощутила страх.

– Пришел? Ну, заходи! – сказал Володька без обычного злорадства и шире открыл дверь.

Мишка вошел, дверь захлопнулась.

Тонька простояла на холоде возле участка не меньше часа. Мишка так и не вышел. Понурая, она поплелась домой, завалилась в постель, гадая, зачем Мишка пришел к Володьке. На следующий день от одной из соседок Мишки Тонька узнала, что та видела, как утром, еще до первой дойки, Мишка шагал в сторону трассы. Другая соседка сказала Тоньке, что видела, как ее Мишка поймал попутку и уехал на ней в сторону Пскова.

Глава третья

Антонина замолчала и о чем-то задумалась. Зверев тоже молчал, не решаясь ее тревожить. Он молча ждал, и вскоре Антонина вновь заговорила:

– Спустя месяц от Мишки пришло письмо. Короткое такое…

– Оно у вас сохранилось?

– Еще чего! Я его сожгла.

– Что это было за письмо? Что он написал?

Антонина усмехнулась.

– А что в таких письмах пишут? «Прости… все изменилось… должны расстаться».

– Другую встретил?

– Если и встретил, то мне об этом неизвестно. Тут скорее было другое.

– Но он ведь женился на другой, – подсказал Зверев.

– Женился, но это случилось позже.

За окошком послышались голоса, мимо дома прошла шумная компания, горланя песни. Антонина подошла к колыбельке, поправила подушку и вернулась на прежнее место. Зверев терпеливо ждал, обдумывая услышанное. Он все еще никак не мог понять, что хочет сказать ему Антонина, а точнее, не решается сказать. Наконец она решилась.

– Я уже позже все поняла…

– Что?

– Почему Мишка меня бросил.

Зверев поморщился.

– Простите, но я не понимаю, отчего же вы тогда расстались.

Глаза Антонины грозно сузились, губы исказила гримаса.

– После того как все это случилось, Пчелкин как будто снова ожил. Снова стал вокруг меня виться, улыбался, помощь предлагал, даже цветы один раз подарил. Не розы, конечно, а так…

Антонина усмехнулась. Зверев нервно закусил губу, ему очень хотелось курить, но он боялся даже вымолвить слово. Антонина наконец-то снова заговорила:

– Когда у меня пузо стало расти, деваться уж было некуда. Соседские бабы шептались, мать смотрела косо, а я не знала, что делать. Тут-то Пчелкин и явился. Надел свой лучший костюм и выдал как на духу. Сказал, что ребенка моего как своего примет. Обещал любить до гроба и все такое.

– И замуж позвал.

– Позвал.

– И вы согласились.

– Согласилась. В селе без мужика, сами, поди, знаете, – не сахар. Потом родила я, а чуть позже Глашку вот родила. Мать спустя пару лет померла, сестры в город подались, а мы с Володькой здесь жить остались. Жили как могли, не хуже других…

– А что же Войнов?

– Мишка в очередной раз только спустя год появился. Да тоже не один, а с молодой женой. Обстроили они домик свой, наезжать туда стали. Потом у них тоже дите появилось, а я, как он приезжал, старалась со двора не выходить. Только на работу и обратно до дома бегала. Я дояркой на нашей ферме работаю. Так вот как-то все же встретились мы. Столкнулись как бы случайно, ну и обменялись парой слов.

– О чем говорили?

Антонина поморщилась.

– А что в таких случаях говорят? Как дела, как семья, как работа?

– А он?

– Да все то же самое спрашивал. Я когда после того разговора домой пришла, Володька тут же на меня окрысился. Видно, кто-то ему шепнул, что мы общались. Обозлился, стал расспрашивать, что да как. Обозлилась и я, сказала, чтобы не лез не в свое дело. Он в крик, а я ему, мол, дурень ты! С Мишкой у меня больше нет ничего и быть не может! Он не поверил. И, гад такой, в первый раз Темкой меня попрекнул. Ну я и сорвалась…

– То есть?

– По морде ему дала…

– А он?

Антонина усмехнулась.

– Заревел как медведь. Он ведь только с виду обычный, а сила у него медвежья. Про то все знают, не зря его все наши мужики боятся. Думала, пришибет он меня, а он плюхнулся за стол и разрыдался, как баба.

Зверев сглотнул и постучал по карманам в поисках папирос. Женщина на него не смотрела и спустя пару минут продолжила:

– Проревелся он, потом нос рукавом утер, достал штоф самогону и давай хлыстать стакан за стаканом.

– Надрался?

– Не то слово как надрался. Я его таким ни разу не видела. Рассказывать мне стал, как к Мишке меня ревновал, про службу свою рассказал, а потом и про тот день рассказал. Про тот самый день, когда мой женишок непутевый Мишка после той охоты к нему в хату явился. Вот тут-то Володька мне правду и открыл.

Зверев вздрогнул.

– Какую правду?

Антонина подошла к колыбельке, качнула ее и вернулась за стол.

– Сказал мне, что в тот вечер, когда Мишка в Славковичи вернулся, он не к себе домой, а в участок отправился. Отозвал он Володьку и сказал, что дело у него к нему есть. У Володьки тогда посетители были, поэтому они это дело на вечер перенесли.

– Это было, когда к вам Ленька приходил, а потом вы за Войновым до участка шли, верно? – уточнил Зверев.

– Долго они в тот вечер сидели и промеж собой все порешили.

– Что порешили?

– То, что Мишка от меня откажется, а я Володьке достанусь – вот что!

Теперь уже глаза Зверева сверкнули, он сглотнул, вынул из кармана пачку папирос и скомкал ее.

– То есть вы хотите сказать…

– Хочу сказать, что продал меня в тот день Мишка. Точно поросенка на базар продал!

– А Пчелкин, значит, вас как бы купил…

– Точно!

– И какова же была цена? Чем же с Войновым ваш будущий муж расплатился?

Антонина фыркнула.

– А вот этого я не знаю. Он мне часть правды спьяну сболтнул, а потом, видно, опомнился. Сколько я Володьку после этого ни пытала, так он и не открыл, что тогда от него Мишке понадобилось. Тогда не рассказал, а теперь уж и подавно не расскажет.

Ребенок в люльке заплакал, дверь открылась, и Темка вошел комнату.

– Мама, я есть хочу!

Антонина смахнула рукой набежавшую слезу.

– Уходите! Все, что я знала, я вам уже рассказала, а теперь мне нужно заниматься детьми.

Зверев тут же встал, надел плащ и вышел из дома.

Глава четвертая

На следующее утро псковское управление милиции.

В кабинете было душно, Корнев поднялся и распахнул окно. После этого он вернулся за стол и взял привезенную из Подгорья вырезку. Надев очки, долго рассматривал разместившихся возле оружия бойцов-артиллеристов. По соседству с полковником устроились Зверев, вернувшийся из Славковичей, и Костин, тоже на днях прибывший из своей очередной командировки.

– Ну, докладывай, Вениамин, раз уж ты у нас так отличился. Какие у тебя будут соображения по нашему стрелку? – произнес Корнев.

Веня оживился.

– Итак, что мы имеем? Сразу же после войны Войнов вернулся с фронта и обосновался в Пскове. Время от времени он заезжал в Славковичи, где у него имелся собственный дом, а также жила невеста, которую он планировал забрать в город. Осенью сорок пятого Войнов пригласил к себе в Славковичи троих своих друзей, с которыми он раньше частенько ходил на охоту и с которыми впоследствии вместе воевал. Спустя примерно неделю Войнов вернулся в Славковичи уже без своих приятелей. Так что мы точно не знаем, вернулись ли с той охоты все четверо или нет. Мы теперь уже точно знаем, что в тот день на охоту пошли сам Войнов, Трусевич и Арсланов. Кто был четвертым, для нас пока загадка, но есть предположение, что этим четвертым был тот самый таксидермист Хромов по кличке Сапог. Теперь что касается газетной вырезки с фотографией. На ней мы видим Войнова, Трусевича и Арсланова… – Веня сделал паузу. – Также я полагаю, что на фото есть и наш Хромов. Также нельзя исключить и того, что этот Хромов и есть наш неуловимый стрелок!

Корнев посмотрел на Зверева, тот покачал головой, но не стал возражать.

– Продолжай! – приказал Костину Корнев.

– На фотографии помимо Войнова, Трусевича и Арсланова есть еще четверо. Если я прав, то один из этих четверых и есть Хромов.

Корнев еще раз изучил фото.

Высокий сержант смотрел прямо в объектив, выпятив грудь и слегка втянув губы. Здоровяк с опухшим лицом улыбался. Сухопарый солдат лет тридцати пяти был хмур и смотрел куда-то в сторону, и Корневу показалось, что он не просто устал, а окончательно выдохся. Старик с трубкой, казалось, думал о чем-то своем и даже не замечал того, кто стоял сейчас перед ним и щелкал фотокамерой.

– И кого же из них ты сделал главным подозреваемым? – вернув Вене вырезку, спросил Корнев.

– Сержанта и мордатого я бы исключил…

– Почему?

– Если Хромов, он же Сапог, и есть убийца, то эти двое не подходят под описание, сделанное Семеном Полубудкиным. Полубудкин утверждает, что человек, укравший у его дядьки лодку, был невысок и не отличался физической крепостью. Сержант со снимка явно рослый мужик, а уж про мордатого я вообще молчу.

Корнев закивал.

– Значит, остаются двое: худой солдатик с винтовкой и старик, курящий трубку?

– Я бы сделал ставку на старика! – бойко заявил Веня.

– Почему?

– Вы сами подумайте, товарищ полковник, кто у нас славится умением белке в глаз попадать? Те, кто в тайге живет, – тувинцы, якуты, эвенки! Кто же еще? Они же там почти все охотой промышляют. Вы только гляньте на этого старикана. Скуластый, щуплый, глаза как щелки. Он же азиат. У него же будто на лице написано, что он таежный человек, а значит, он охотник и хороший стрелок.

Корнев покивал.

– Так-то оно так. – Полковник снова повернулся к Звереву, тот молчал. – Пашка! А ты-то чего молчишь? Ты-то что обо всем этом думаешь?

Зверев пожал плечами.

– Логика во всем этом есть, но я бы не делал скоропалительных выводов. Все это только догадки, не более того.

– Да почему? – возмутился Веня.

– А потому. Ладно, раз ты так уверен, что убийца старик с трубкой, то ты и отрабатывай эту версию.

– И отработаю.

– Давай-давай!

– А ты тогда чем займешься? – насторожился Корнев.

– По словам Антонины Пчелкиной, Войнов в тот день прибыл в Славковичи на служебной машине. Водитель отвез четверых охотников и должен был уехать в город. – Зверев посмотрел на Корнева. – Я бы попробовал отыскать этого водителя.

– И как ты будешь его искать?

– Хотелось бы с твоей помощью. Позвони Тихомирову и поинтересуйся, не знает ли он, кто у них там в горкоме тогда мог Войнова возить.

Корнев нахмурил брови.

– Да вряд ли он что-то про это знает…

Зверев скривил губы.

– Понятно. Значит, звонить ты не хочешь?

– Ну, как тебе сказать… – Корнев отвел глаза.

– Не хочешь звонить Тихомирову, тогда я сам могу ему позвонить…

– Нет! – Корнев дернулся, достал стакан и налил из графина воды. – Не нужно Тихомирову звонить, я сам.

– Тогда звони.

Корнев выпил воды.

– Не сейчас. Вдруг у него дела какие, а тут мы с вопросами… Свяжусь с ним позже… через секретаря…

Зверев только улыбнулся и встал.

– Пошли, Веня!

– Так, а как же с главным подозреваемым? Со стариком этим? – вновь засуетился Костин.

– Я же сказал: Веня будет отрабатывать эту версию. Только, Веня, я бы на твоем месте с газеты начал. Что нам известно из текста письма, которое Арсланов прислал матери?

– Что газета эта – «Известия»! – выпалил Веня.

– Вот и действуй отсюда. Сходи в библиотеку, поройся в архивах, проштудируй имеющиеся подшивки! Найдешь газету, возможно, найдешь и военкора, который эту заметку про наших артиллеристов писал и фотографию эту сделал! Может, он тебе и подскажет, кто из наших артиллеристов Хромов, старик или тот тощий с винтовкой. Пошли, обедать пора.

Когда Зверев в сопровождении Костина вышел из кабинета начальника милиции, Корнев все еще хмурился и пил уже третий стакан воды.

Часть пятая. Хромов

Глава первая

Обойдя все известные архивы в поисках нужной газеты, Костин ничего не нашел и стал посещать библиотеки. Явившись в областную библиотеку имени Курбатова и получив от работницы читального зала кипу пожелтевших газет, Веня уселся в уголке комнатки у закрытого окна. Свободных мест в читальном зале было немного, здесь было душно, за столами сидели представители обоих полов всех возрастов. Веня, уже изрядно притомившийся, с упоением и яростью продолжил свои поиски. Он листал газеты так шумно, что на него периодически косились. Библиотекарь даже пару раз подходила к нему и просила вести себя сдержанно и не порвать газеты. Пролистав очередную подшивку и так и не найдя нужной ему статьи, Веня негромко выругался. В этот момент у себя за спиной он услышал шепоток:

– Чего вы ругаетесь, мужчина? Как вам не стыдно!

Веня обернулся и строго посмотрел на сидевшую за соседним столиком девушку.

– Чего? – Веня осекся.

Вот те на… Совсем еще девчонка с круглыми щечками и забавными кудряшками. Девушке было лет шестнадцать, она была довольно миленькая, хоть и простоватая, и чем-то походила на совсем еще юную актрису Екатерину Савину, сыгравшую одну из ролей в недавно вышедшем на экраны фильме «Кубанские казаки». Веня тут же устыдился и попытался улыбнуться.

– Простите… Я, кажется, вам помешал?

– Еще как помешали.

Веня продолжал улыбаться.

– Тогда еще раз простите, просто я тут… одним словом, я никак не могу найти нужную мне вещь. Столько времени уже потратил – и все зря.

Девушка смягчилась.

– А что вы ищете?

– Мне нужна подшивка газеты «Известия» за сорок четвертый год, но ни здесь, ни еще где бы то ни было ее почему-то нет.

Девушка наморщила лобик, уткнулась в лежавший перед ней справочник и вдруг снова посмотрела на Веню.

– Подождите!.. Как вы сказали? Сорок четвертый год?.. «Известия»?

– Да, «Известия».

Девушка отвела взгляд и небрежно поправила свои кудряшки, потом снова повернулась к Вене.

– Я, кажется, знаю, как вам помочь. Недавно один мой приятель, его зовут Гриша – он наш комсорг – на каком-то собрании делал доклад, в котором рассказывал про белорусскую освободительную операцию «Багратион». Я, конечно, не до конца в этом уверена, но если я все же не ошибаюсь, то материалы Гриша брал из газеты «Известия», и как раз за сорок четвертый год.

Веня подался вперед и сказал в голос:

– Так-так! Продолжайте!

На Веню шикнули, библиотекарь укоризненно покачала головой и сдвинула брови. Веня тут же понизил голос:

– Не скажете часом, где этот ваш комсорг брал сведения для своего доклада? Это ведь была подшивка? Так? Как бы мне увидеть эту самую подшивку? Поверьте, мне это очень нужно.

Девушка отнеслась с пониманием.

– Где Гришка брал газеты, я точно не знаю, но я абсолютно уверена, что это были «Известия». И это была подшивка…

– А вы не могли бы у него спросить, где он ее взял? – перебил Веня.

Девушка пожала плечами и замялась.

– В общем-то, спросить можно…

– Так, может, прямо сейчас? – Веня уже сгорал от нетерпения.

Девушка ненадолго задумалась, потом сказала:

– Я вижу, что вам не терпится, но, увы, я сейчас занята! Мне ведь тоже нужно готовить доклад, и я должна его подготовить именно сегодня. Гриша же живет на другом конце города, а телефона у него нет. Так что, если вы настаиваете, то я готова вам помочь, но только завтра…

Веня откинулся назад и застонал. Стул под ним скрипнул, Веня тяжко вздохнул.

– Говорите, что готовите доклад? А какая тема у вашего доклада?

Девушка оживилась и расправила плечи.

– Мое выступление будет посвящено работе советской милиции в послевоенное время… Это очень интересная тема, я занимаюсь ее изучением несколько недель. Я уже собрала материал, и теперь мне осталось только…

– Что?! Работа милиции? – Веня хлопнул ладонью по крышке стола.

Библиотекарь крикнула:

– Молодой человек, еще одна такая реплика и я выгоню вас из читального зала! Как вам не стыдно! Вы же здесь не один!

Сидевшие по соседству с Веней и его новой знакомой одобрительно загудели. Веня поднял руки вверх и скорчил виноватую гримасу. Когда народ поутих, Веня пригнулся к своей светловолосой соседке и прошептал:

– Давайте сделаем так: вы поможете мне, а я вам. Если мы с вами при помощи вашего Гриши найдем нужную газету, я помогу вам с вашим докладом. О работе нашей милиции я знаю много и не понаслышке. То, что я могу вам рассказать по вашей теме, вы не прочтете ни в газетах, ни в справочниках, ни даже в детективных романах.

Веня, подражая Звереву, беззвучно рассмеялся и с важным видом продемонстрировал своей милой соседке служебное удостоверение.

Его новая знакомая представилась Дашей.

Пока они ехали в автобусе, Веня потчевал свою девчушку рассказами о самых «громких» делах, в расследовании которых он лично принимал участие.

Поиски бывшего эсэсовца, известного под именем Крестовский душегуб, выявление внедрившегося в ряды псковской милиции предателя и военного преступника по кличке Тень; поиски украденных картин и загадочное убийство их владельца, обнаружение тайника с припрятанным в нем персидским золотом – Даша слушала рассказы Вени с упоением, при этом постоянно записывала что-то в блокнот. Наконец они добрались до нужного места, и Даша указала на двухэтажный дом с облезлыми стенами:

– Пришли!

Они поднялись на второй этаж и прошли в самый конец коридора.

Гриша оказался бойким спортивного вида парнем с умными серыми глазами и юношеским пушком над верхней губой. Выслушав просьбу молодого оперативника, паренек тут же поинтересовался, зачем ему понадобились газеты. Веня не стал особо секретничать и заявил, что занимается поисками убийцы четырех человек. Увидев реакцию Гриши и Даши, Веня тут же об этом пожалел. Вопросы посыпались градом.

Веню буквально втащили в квартиру и усадили за стол. Только спустя час, выпив два или три стакана чая и съев полтарелки овсяных печенек, Веня вышел из квартиры Гриши и отправился на улицу Советскую, где располагалась историко-краеведческая библиотека имени Ивана Васильева.

Библиотека, о которой поведал Вене комсорг Гриша, представляла собой двухэтажное серо-желтое здание с шиферной крышей и массивными козырьками над окнами. В основном зале Веню встретила пожилая работница библиотеки и внимательно выслушала его просьбу, а вскоре Веня получил то, что так долго искал. Он устроился за столом у окна и принялся листать желанную подшивку «Известий» за тысяча девятьсот сорок четвертый год.

Спустя примерно пятнадцать минут Веня застонал от удовольствия. Его даже бросило в пот, сердце бешено стучало.

«Да! Нашел, нашел, нашел!» – мысленно ликовал он.

В пятьдесят втором номере газеты была напечатана большая статья под названием «Всемером они остановили два батальона…». Над статьей красовалось уже хорошо знакомое ему фото.

Веня дрожащими руками достал из кармана полученную от Сании Арслановой вырезку и положил ее возле фотографии над найденной статьей.

И там и тут были уже десятки раз изученные лица воинов-артиллеристов: будущий секретарь горкома – товарищ Войнов, в то время еще безусый и худой – казался задумчивым и напряженным; Трусевич, придерживающий за цевье автомат, выглядел немного испуганным; высокий красавец сержант, выпячивающий грудь; мордатый, который, видимо, моргнул, потому что глаза его были прикрыты; сухопарый солдатик с «мосинкой», вытянувший тощую шею, и Ильдар Арсланов, похожий здесь на оболваненного наголо мальчишку. Лишь пожилой раскосый азиат с курительной трубкой выглядел невозмутимым и переполненным чувства безмятежности и покоя. Под статьей была напечатана звучная фамилия военкора, написавшего статью: «Александр Троянов». Веня ощутил себя настоящим героем и победителем.

Выждав, когда сердце станет биться чуть ровнее, молодой опер убрал в карман свою уже изрядно замусоленную вырезку с фотографией и стал читать. С каждым прочитанным словом Веня словно бы погружался в так знакомые ему когда-то нелегкие и суровые фронтовые будни…

Расположение 209-й дивизии 2-го Белорусского фронта, Могилевское направление, июнь 1944-го…

Вернувшись на позиции с оперативки, которую проводил в полуразрушенном блиндаже у покошенного еще по весне лога комроты старший лейтенант Борисов – совсем еще молодой человек, окончивший еще до войны педагогический институт в Коломне, – Войнов подошел к окопу, где уже вторые сутки ожидали приказа о наступлении шестеро его бойцов и пасущаяся в низине старая каурая лошаденка по кличке Петрушка. Старший сержант сел на край подводы, поглядел в глаза каждому и тихо матюгнулся.

– Скоро начнется! На этом рубеже, по всей видимости, будет очень жарко.

– Борисов, помнится, говорил, что на этом участке немец попробует прорвать кольцо и выйти из окружения. Разведданные подтвердились? – тут же уточнил Муравьев.

– Подтвердились. Сомнения нет…

– Значит, повоюем?

– Кто-то да, а кто-то нет. – Войнов сплюнул. – Нас на этот раз обделили.

– Что значит «обделили»? – насторожился Муравьев.

– Мы с третьим пехотным взводом младшего лейтенанта Савенкова будем прикрывать дальний участок вон той лесопосадки на левом фланге. – Войнов указал на колыхающий на ветру осинник.

– А чем же тот лес так плох? – уточнил Арсланов.

– Места здесь болотистые! На нашем участке между нами и фрицами топи. Так что вряд ли они через них сунутся, – пояснил Войнов.

– Немчура попрет через Горшково, я в этом уверен! – вмешался Трусевич.

– Хочешь сказать, что мы будем совсем в другой стороне и, возможно, даже не выпустим ни одного снаряда? – снова заговорил Муравьев.

– К гадалке не ходи! – Войнов снова выругался. – Там, в районе Горшкова будет по-настоящему жарко, а нам останется только наблюдать, как наши будут фрицев крошить.

– А что, разведка не ошиблась? Ну, насчет трясины, – усомнился Муравьев.

– То же самое и говорит. В районе Горшкова немец собрал больше двух батальонов пехоты и танки, так что завтра они точно пойдут на прорыв. Наши это знают и уже подтягивают резервы.

Рядовой Верба подошел к товарищам и протянул Войнову кружку с горячим чаем.

– Хлебни, командир! Тут не только отсыревшая заварка, но и еще травка!

– Что за травка? – принимая кружку, спросил Войнов.

– Зверобой и мята! Тут их видимо-невидимо! Аромат такой…

– А ты где это мяту нашел?

– А вон в том лесочке! – Боец указал на отдаленную лесопосадку. – Там поле некошеное, так там этой мяты…

– А тебе кто разрешал туда ходить?..

– Это я его послал, – вступился за бойца Муравьев и ухмыльнулся. – Словно предчувствовал, что нам это место оборонять придется, вот и послал Вербу местность разведать.

Войнов осклабился:

– Нашел разведчика! Он хоть бинокль-то с собой взял, когда в посадки ходил?

– Конечно, взял, – оживился Верба. – Все вокруг осмотрел, ну а потом вот травки нарвал! Мята – она нервы успокаивает.

Войнов недовольно фыркнул.

– Ну а что насчет болота? Там действительно места непроходимые или как?

Верба вопросительно посмотрел на Муравьева.

– Так кто ж его знает? Место как место! Кусты, березки да осинки, дубки…

– Сам ты дубок! Ты мне скажи, могут на нас завтра через твои осинки да дубы немцы полезть?

Верба пожал плечами и сморщил лицо.

– Не знаю, товарищ старший сержант! Мне сержант Муравьев приказал местность разведать да прикинуть, где, если что, можно будет орудие установить. Я все осмотрел и пару местечек выбрал, там…

– Ладно, я все понял! – оборвал фразу солдата Войнов. – Когда на месте будем, я сам место выберу. Эх, ну что за день-то сегодня такой?

Войнов закашлялся и сплюнул попавший в рот листок мяты. Хромов, тоже потягивающий чай из кружки, тихо проговорил:

– Не понимаю я, чем ты, Мишаня, недоволен! Ну не мы немца встретим, а другие, что тут такого? Повоевать мы еще успеем, уж не переживай! Так что я только рад, что нам в очередную мясорубку лезть не придется.

Войнов глянул на Хромова со своим обычным прищуром.

– Конечно, успеем. Когда-нибудь! Только не сегодня. Немец сейчас обескровлен, разведка сработала четко, так что у Горшкова будет не бой, а избиение. Наши их как в тире пощелкают, а после этого, сам понимаешь, всем отличившимся ордена и медали полагаются…

– Тебе медалей, что ли, не хватает? – усмехнулся Хромов.

– Хватает, но еще один орден мне бы не помешал. Вот побьем мы фрицев, и совсем другая жизнь начнется…

– И тут-то ты со своими орденами и партбилетом. Обязательно в люди выйдешь и станешь большим человеком! – продолжал подначивать сержанта Хромов.

– И стану! А что с того? – Скулы Войнова напряглись.

– Да так, ничего! Хочет наш командир с шиком пожить, что же тут плохого?

– Раз уж довелось нам всем в этой грязи несколько лет на карачках ползать, так не знаю, как ты, а я пожить хочу.

– А что же, мы сейчас не живем? – впервые вступил в разговор Трусевич.

– Да разве ж это жизнь? Перловка с тушенкой, наркомовские перед боем да эта бурда на травах! – Войнов выплеснул остатки чая на землю и сплюнул.

– Так ты коньяк пить желаешь, устриц да осетров кушать? – снова насел на Войнова Хромов.

– А почему бы и нет! Знаешь, что, Гриня, ты чего-то сегодня много разговариваешь. Прикрыл бы ты рот, а то я не посмотрю, что мы с тобой старые приятели…

– Ой, простите, товарищ старший сержант… – делано пролепетал Хромов.

– Да хватит уже собачиться, – осек товарищей Муравьев. – Завтра бой, а вы как дети малые. Ей-богу!

Хромов стер с лица улыбку и махнул рукой. Войнов, скрежеща зубами, скрутил самокрутку и выпустил через ноздри дым. Потом он, видимо успокоившись, хлопнул себя по ляжкам, встал и указал на рощицу, подернутую туманной дымкой.

– Ладно, посудачили – и будет. Сворачиваем лагерь! Васька, – Войнов поманил пальцем седьмого красноармейца, который во время всей беседы не проронил ни слова, – запрягай Петрушку, через десять минут выдвигаемся! Располагаемся в тех березках. – Сержант указал на дальнюю часть лесопосадки, где кустилась березовая роща.

Все тут же позабыли про споры и стали неспешно собираться на указанную позицию.

Ночью пошел дождь, и Войнов всю ночь нервно ворочался в окопе, укрывшись плащом. Уснул он лишь под утро, но довольно быстро проснулся, услышав возле себя громкий храп устроившегося по соседству Вербы. Солдат сидел под самодельным навесом из веток, опершись на винтовку, и то и дело смешно водил губами, когда капли дождя падали ему на лицо. Войнов встал, огляделся и пнул по ноге уснувшего по соседству солдата:

– А ну, подъем! Совсем офонарел? – Верба тут же вскочил, вцепился в цевье своей трехлинейки и вытянулся в струнку. Войнов продолжал орать: – Ты что же спишь, зараза? Если я правильно понимаю, ты сейчас на часах стоять должен… или я что-то перепутал?

– Виноват, товарищ сержант! Сморило меня малость, – принялся лепетать Верба, – только прикорнул и вырубился.

– Я тебе вырублюсь!

– Чего шумишь, командир? – послышался за спиной голос.

Войнов обернулся и увидел устроившегося по соседству Хромова, накрывшегося плащ-накидкой.

– Как это чего? У нас часовой спит, а я молчать должен? – Войнов побагровел.

– Сам же говорил, что место тут тихое. Никто сюда не сунется… – Боец откинул накидку и потянулся.

– И что с того?

– Ай… ну, тебя… – Хромов махнул рукой и снова укрылся мокрым брезентом. – В кои-то веки свезло нам, можно отдохнуть, а этот орет белугой…

– Что?!! – Войнов подскочил к Хромову и рявкнул так, что проснулись все: – А ну встать, солдат!!! Встать, кому говорю!

Лицо Хромова покраснело, он встал и бросил на сержанта свирепый взгляд.

– Ты, друг мой, уже совсем обнаглел? Да я тебя…

Войнов набрал воздуха в грудь, но недоговорил, потому что почувствовал, как кто-то тронул его за рукав. Сержант обернулся и увидел встревоженного Ваську.

– Не шуми, командир…

– Что?!! И ты?!.

Васька тут же отступил и пригнулся.

– Слышишь?

На несколько мгновений воцарилась тишина.

Войнов дрожал от возбуждения, но больше не кричал.

– Что я должен слышать? – спросил сержант на этот раз уже тихо.

– Урчит!

– Что урчит?

– А я почем знаю? Явно не у Трусевича в животе. Бронемашина сюда едет, а может, и что поболее.

Трусевич, услыхав свою фамилию, приподнялся и всмотрелся в даль.

– Вижу! Вон в тумане что-то катит…

Теперь уже проснулись все. Даже Петрушка, доселе мирно пощипывавшая по соседству траву, фыркнула и навострила уши. Войнов схватил бинокль, но стекла запотели, и сержант выругался.

– Похоже, что танк…

– «Фердинанд»[9] это! – подключился к разговору Муравьев, надевая каску. – Похоже, ошибся ты, Михаил Андреевич, не самое тихое место нам досталось. Нашли фрицы лазейку в местных болотах, не сработала наша разведка. Чувствую, плохо дело, если они всем скопом навалятся и через нас пойдут.

Войнов напрягся, Арсланов, обращаясь к Муравьеву, с волнением в голосе уточнил:

– Сколько, говоришь, у них силушки? Два батальона?

– Два батальона и танки, – подтвердил Хромов. – Ну накаркал наш Мишаня беду! Теперь уж повоюем и все медали наши! Получим наверняка, только уже посмертно…

– А ну цыц! – Войнов выскочил из окопа и посмотрел в сторону. – Сапог, а ну давай бронебойный.

Хромов подтащил нужный снаряд и вогнал его в казенник орудия.

Метрах в ста правее от них возвышался Савенков, вихрастый розовощекий крепыш девятнадцати лет от роду, который только неделю назад окончил командирские курсы в Ростове и на днях прибыл на передовую. Двое бойцов Савенкова уже заправляли ленту в «максим», остальные занимали места по фронту, щелкая затворами. Войнов махнул Савенкову рукой, тот тоже отсалютовал и спрыгнул в окоп.

Сердце Войнова яростно трепетало. Он протер запотевшие окуляры бинокля краем гимнастерки и поднес его к глазам.

Туман стелился ровно и не позволял увидеть полную картину предстоящего поля боя. Немцы шли осторожно растянутой колонной и, похоже, еще не видели притаившихся в зарослях орешника бойцов Войнова и их замаскированное в кустах орудие. В голове колонны двигались три мотоциклиста, следом за ними полз забрызганный грязью пятнистый «фердинанд». Вскоре на некотором отдалении от самоходки показались два тяжелых танка и бронетранспортер.

Хромов, стоявший поблизости от своего командира, закусил губу и тоже выругался.

– Прямо на нас «слоник»[10] катит! Сейчас они нас увидят и уж тогда несдобровать! Он нас враз в щепки раскатает.

– Не каркай! Орудие к бою! Заряжай! – вполголоса скомандовал Войнов.

Он снова приложил к глазам бинокль и посмотрел в сторону окопов, в которых ожидали команды изготовившиеся к отражению нападения бойцы Савенкова. Сам младший лейтенант, прикрыв ладонью рот, что-то кричал в трубку полевого телефона. Услышав характерный лязг вошедшего в жерло ствола снаряда, Войнов скомандовал:

– Цель-с! Прямой наводкой… Бери этого «слона» на мушку.

Муравьев прильнул к приборам и навел ствол орудия на вражескую самоходку.

– Прямо на нас идет, сволочь! – процедил сквозь зубы Муравьев. – В лоб его не взять. Может, лучше по танку жахнем?

Понимая, что его заместитель прав, Войнов прикусил губу так, что на ней выступила кровь.

– Мы в тумане, скоро они нас увидят и тогда… Эх…

В этот момент со стороны расположения прикрывавших их пехотинцев раздались пулеметные очереди. «Фердинанд» дернулся, колонна на мгновения остановилась, но тут же пришла в движение. Вражеская самоходка стала разворачиваться. Танки и пехота немцев спешно разворачивались в цепь.

– Ну, Савенков! Ну, молодец! – с заливистым смешком воскликнул Муравьев. – Он же их от нас отводит, чтобы мы их самоходку со стороны накрыли.

Войнов, который тоже понял замысел Савенкова, тихо приказал:

– Вижу я все! Не слепой! Бей его, заразу, как только бок покажет.

Спустя мгновение грохнул выстрел и со стороны топливных баков пятнистой громадины повалил густой дым, раздался грохот, и вражескую самоходку накрыли языки пламени.

– Есть! – Войнов выдохнул, вытер вспотевший лоб и подмигнул Муравьеву. – Ну а теперь, Ваня, лупи по танкам… Сапог, тащи еще один бронебойный! Глядишь и отобьемся до прихода наших и теперь точно без орденов не останемся, если уцелеем!

Глава вторая

Довольный тем, что именно он сумел найти очередную зацепку, способную привести к поимке таинственного стрелка, Веня вернулся в управление. Ему не терпелось поделиться новостями со Зверевым и прочими, но тут его ждало разочарование – ни Зверева, ни еще кого-либо в кабинете оперативного отдела не оказалось.

Веня вздохнул, подошел к своему столу и почесал подбородок. Потом прошелся по комнате и решил перекусить.

Он поставил на плитку чайник и заглянул в верхний ящик своего стола. Оставленных им накануне банки тушенки и полбуханки хлеба, которые этим утром собрала ему на работу жена, в ящике не оказалось. Веня выругался.

– Не иначе Шурка мои запасы прибрал, – со злобой проговорил Веня, подошел к столу Горохова и заметил под ним в корзине для мусора пустую банку.

Веня заскрежетал зубами, распахнул верхний ящик Шуркиного стола. Там лежали несколько сухарей и пара кусков рафинада, завернутых в газету. Тут же на одном из сухарей Веня увидел большого рыжего таракана.

– Тьфу ты, зараза! – рявкнул Веня. – Ну, Шурка… ну, держись! Такую грязь в кабинете развел…

Таракан тем временем нырнул в щель и исчез. Веня с силой захлопнул ящик. Отличное настроение, с которым он ехал в управление, окончательно испортилось. Есть, разумеется, тоже расхотелось.

Веня закурил и сел на свое место, потом достал из нагрудного кармана пятьдесят второй номер газеты «Известия» за сорок четвертый год и еще раз бегло прочел заметку о героях-артиллеристах.

Судя по тексту статьи, военкор Троянов сделал снимок семи героев-артиллеристов сразу после боя. Именно тот бой так заинтересовал журналиста, так как в ходе его Войнов и его расчет сумели задержать врага и пресекли под Могилевом выход из окружения крупной группировки гитлеровцев. Однако сейчас Веню мало интересовало совершенное артиллеристами героическое деяние, потому что его интересовал совсем другой вопрос.

Кто же из них – кто?

В заметке, написанной московским военкором, помимо уже известных Вене Войнова, Трусевича и Арсланова присутствовали еще четверо. Среди них, как ранее они и предполагали, был тот самый Хромов, он же Сапог. Трех оставшихся Войнов называл Муравьевым, Вербой и просто Васькой. Веня рассуждал.

Судя по сержантским погонам, которые красовались на высоком и крепком артиллеристе, вывод напрашивался сам собой: сержант на фото мог быть только Иваном Муравьевым. Оставались трое: мордатый, щуплый солдатик с винтовкой и раскосый старикан с трубкой. Судя по тексту статьи, это были Верба, Хромов и еще один боец, фамилии которого в тексте не было, так как Войнов в своем интервью называл седьмого красноармейца с фотографии просто Васькой.

Кто же из них Хромов?..

Дверь распахнулась, и на пороге Веня увидел Кравцова.

– Газетенки читаешь? – с ухмылочкой проговорил следователь. – Ну-ну!

Веня тут же убрал газету в стол.

– Вообще-то я работаю…

Кравцов переступил порог и прошелся по кабинету.

– Да я вижу, как вы тут работаете! Зверев ваш сегодня даже не появлялся, Горохов и Евсеев с утра, как обычно, в шахматы резались, а потом оба куда-то пропали. А ты, я вижу, тут тушенку в одну будку точишь. – Кравцов указал на лежавшую в корзине для мусора пустую банку.

Веня почувствовал, что закипает. Однако объяснять Кравцову, что не он ел эту злосчастную тушенку, он не стал.

– Говорю же, я работаю! – Веня сделал ударение на последнем слове.

– Ну, работай-работай, не буду тебе мешать…

Прекрасно понимая, что делиться новой информацией по делу «стрелка» с Кравцовым сейчас совсем не следовало, Веня тем не менее не сдержался. Он вынул добытую им с таким трудом газету из ящика стола и бросил ее на стол.

– Вот и не мешайте, а я продолжу изучать новую информацию по нашим делам! – сказав это, Веня уткнулся в газету.

– Новую информацию? Ты это о чем? – Кравцов явно заинтересовался.

Веня стал шевелить губами, кивать и хмуриться, делая вид, что читает. Кравцов подошел ближе и заглянул в газету.

– Виктор Константинович, вы же обещали, что не будете мне мешать.

Убедившись, что Кравцов увидел статью и фотографию над ней, Веня снова убрал газету в ящик.

– И что это за газета? – Кравцов подошел еще ближе.

– Такая же, как и та, из которой Ильдар Арсланов вырезал фото своих товарищей и позже отправил своей матери. Тут есть не только фото артиллеристов, но и статья об их подвиге. Теперь мы знаем их фамилии…

– Всех семерых?

– Шестерых! – уточнил Веня. – Про седьмого известно лишь то, что его зовут Василий.

Глаза Кравцов засверкали, он достал из кармана очки и нацепил их на нос.

– Дай почитать!

Веня откинулся на спинку стула и помотал головой.

– Всю новую информацию, которую добываю я и мои коллеги, мы сначала показываем Звереву. Так у нас заведено. Так что не торопите события, Виктор Константинович, еще успеете увидеть мою находку, а сейчас… Вы же, кажется, куда-то спешили?

Пораженный такой наглостью молодого оперативника, Кравцов зарычал:

– Ну знаешь, Венечка…

– Не люблю, когда меня так называют, – процедил сквозь зубы опер, его брови сдвинулись.

Кравцов сорвал с себя очки, протер их носовым платком, потом как-то странно нахохлился и как ошпаренный выскочил из кабинета. Веня вполголоса рассмеялся, подвинул к себе пепельницу и закурил. Дым щекотал ноздри, голова слегка кружилась. Настроение Вени после случившегося определенно улучшилось. Спустя десять минут зазвонил телефон. Веня взял трубку, надеясь услышать голос Зверева, но тут его ждало разочарование.

– Жду тебя у себя в кабинете.

Услышав властный голос Корнева и не успев ничего сказать, Веня понял, что радовался зря.

– Товарищ полковник, Зверева нет на месте… – залепетал Веня, но Корнев его осек:

– Ты мне нужен!.. Ты!!!

Ладони у Вени тут же вспотели, после этого в трубке раздались гудки. Молодой опер встал, открыл ящик стола и в очередной раз вынул из него газету. Пару секунд поразмыслив, Веня сунул газету обратно, затем вышел за дверь, запер ее на ключ и направился в кабинет начальника милиции.

Войдя в кабинет, Веня увидел сидящего на диванчике Кравцова. Тот листал какие-то бумаги и изо всех сил делал вид, что ему нет никакого дела до вошедшего в кабинет Вени.

Несмотря на растворенное настежь окно, в кабинете пахло какой-то микстурой и гуталином. Корнев был бледен, его лицо походило на статую сфинкса.

– Где? – поигрывая скулами, пробухтел Корнев.

– Кто где? Зверев? Так вы же сами сказали, что меня хотите видеть… – Веня делал удивленное лицо, а сердце его трепетало.

– Я хотел видеть тебя! Ты не ошибся, и я именно тебя спрашиваю, где газета, которую ты только что показывал Кравцову?

Следователь словно ожил.

– В том-то и дело, Степан Ефимович, что не показывал! Я только краешек газеты успел рассмотреть, после чего этот наглец убрал ее в стол. Да сколько же мы это будем терпеть? Раньше один Зверев так себя вел, а теперь еще и его подчиненные позволяют себе неведомо что! Это давно пора прекратить…

– Хватит! Помолчи, Виктор Константинович, а с Костиным я сам разберусь…

– А со Зверевым? – полюбопытствовал следователь.

– И со Зверевым разберусь.

Слушая эту перепалку, Веня покусывал губы и то и дело сжимал и разжимал кулаки. Корнев снова обратился к Вене:

– Так я еще раз тебя спрашиваю, где газета?

– Так она у меня в кабинете осталась. Вы же не сказали, что она вам нужна… сказали, что я нужен.

Корнев треснул кулаком по столу так, что с него упали несколько карандашей.

– А ну… бегом! Одна нога здесь, другая там! Неси сюда эту чертовую газету и не доводи меня до греха!

Когда Веня подошел к кабинету оперативного отдела и потянул ручку, он с радостью обнаружил, что та не заперта. Веня вбежал в кабинет, но тут его ждало разочарование. Вместо Зверева он увидел Евсеева. Тот сидел за столом, грыз сухарь, запивая его водой.

– Ты чего такой взъерошенный? – увидев влетевшего Веню, спросил Евсеев.

– Где Зверь?

– Понятия не имею. Сам же знаешь, он мне не докладывает…

– Ясно.

Веня вытащил из ящика газету и огляделся по сторонам.

– Свежая? Дашь потом почитать?

– Нет, не свежая. Эта газета сорок четвертого года.

Евсеев махнул рукой и снова стал грызть сухарь.

– А, ну тогда не надо.

– Чего не надо?

– Газету, говорю, не надо. Зачем мне она, если она несвежая…

– Димка, ты совсем уже того? – Веня постучал себя пальцем по лбу. – Это та самая газета, из которой Арсланов фотографию вырезал. А еще тут заметка про наших артиллеристов.

Евсеев подошел и взял газету.

– Ого! Где ты ее нашел?

– Где нашел, там уже нет. Корнев просит меня показать ему газету, а я хочу сначала показать ее Звереву.

Веня вкратце рассказал о конфликте с Кравцовым и о своем последующем визите в кабинет Корнева. Евсеев понимающе закивал.

– Да уж, дела… А ты что же, боишься, что Корнев на основании открывшихся сведений тебя чем-нибудь озадачит?

– Вот именно. Что бы мне такое придумать… – Веню осенило. – Слушай, Димка, а ты не знаешь часом, кто мою тушенку сожрал?

Евсеев почесал нос.

– Так мы ее это… Одним словом, вместе с Шуркой оприходовали. Есть уж больно хотелось… нет, ты только не подумай, не я к тебе в ящик первым полез. Шурка сунулся к тебе и нашел ту банку. Открыл и начал есть, ну а что мне оставалось делать, я тоже подключился.

– Ясно. – Веня жестом призвал товарища к молчанию. – Раз съели мою тушенку, значит, с вас обоих причитается…

– Ну, конечно. Я тебе такую же куплю.

– Нет, ты мне не тушенку неси, а кое-что другое сделай.

– Что?

– Сейчас ты возьмешь эту газету и пойдешь искать Зверева. Найдешь его и покажешь мою находку, а Корневу я скажу, что ты без моего ведома газету взял.

Евсеев засуетился и тут же вернул Вене газету.

– Да ну тебя! Не хочу я с Корневым связываться, сам же знаешь, какой он у нас! Нет, ты меня в свои махинации не ввязывай, лучше я тебе тушенку куплю, могу даже две.

– Так-так-так! Какие тут у вас страсти творятся.

Веня посмотрел на дверь и увидел, что та не заперта. В следующее мгновение в кабинет вошел Кравцов. На лице следователя сияла плутоватая улыбка.

– Значит, наш Венечка… Ой, простите, я хотел сказать, Вениамин не только сам решил обмануть самого начальника милиции, но еще и пытался склонить к этому товарища! Ай-яй-яй! Как нехорошо.

– Подслушивать нехорошо, – с укоризной процедил сквозь зубы Веня.

– А обманывать начальника хорошо?

Следователь подошел к Вене и буквально вырвал газету у него из рук.

– Пока ты тут еще чего-нибудь не удумал, отдам-ка я эту газету Корневу сам.

Веня дернулся, но Евсеев ухватил его за рукав.

– С ума сошел?! – не без волнения воскликнул Евсеев.

Кравцов тем временем уже вышел из кабинета. Веня выругался и потянулся за сигаретами.

Через полчаса в отдел позвонил Кравцов и сообщил Вене, что Корнев снова ждет его у себя. В приемной его ожидала секретарь Корнева Леночка Спицына. Девушка взяла со своего стола какие-то бумаги и вручила их Вене.

– Что это? – Веня сдвинул брови.

– Командировочные и предписание! Ты едешь в Москву!

– Зачем?.. Когда?..

– Сегодня вечером.

Дверь кабинета начальника открылась, и в приемную вошел Корнев. Глаза полковника горели, верхняя пуговица была расстегнута. В руках он держал газету.

– Поедешь в Москву в редакцию газеты «Известия», – сказал он, сунув в руки Вени газету. – Разыщешь там этого Троянова и выяснишь все, что ему известно про этих артиллеристов. Все бумаги о твоей командировке уже подписаны, так что на твоем месте я бы поспешил.

– Что и следовало ожидать, – пробубнил Веня себе под нос.

– Что? – уточнил Корнев.

– А как же Зверев?

– Не называй мне эту фамилию, по крайней мере сегодня! Кравцов прав, наш Паша совсем от рук отбился, да еще и тебя за собой тянет. Пропал опять где-то, явится, я ему такое устрою…

Корнев застыл на полуслове, потому что в этот момент в приемную вошел Зверев. Он тут же подошел к столу, налил себе воды и выпил полстакана.

– Ты Тихомирову звонил? – задал вопрос Корневу Зверев.

– Что? – опешил полковник.

– Спрашиваю, ты Тихомирову звонил насчет водителя?

Корнев только развел руками.

– Да как-то…

– Я так и думал! – Зверев поманил к себе Веню. – Собирайся, мы с тобой едем в Славковичи!

Веня вздрогнул и посмотрел на Леночку.

– А как же…

– Это что еще за новости? Какие Славковичи? Кто так решил? – возмутился Корнев.

– Я так решил! – сказал как отрезал Зверев. – Появилась новая информация! Машина уже у крыльца! Похоже, у нас появился подозреваемый! Звонил Ломтев, открылись новые факты.

Корнев тут же засуетился.

– Что?.. Какой подозреваемый?.. Кто?.. А ну-ка, объяснись!

– Подробности потом, – отмахнулся Зверев, опустошил стакан до конца и вышел из приемной.

Веня в замешательстве посмотрел сначала на побагровевшего Корнева, потом на его секретаря. Те стояли как вкопанные и хлопали глазами. Веня первый пришел в себя и, бросив командировочное удостоверение и предписание на стол Леночки, тоже выскочил из приемной.

Глава третья

Пока они ехали по городу, Веня ерзал на переднем сиденье справа от водителя управленческой «эмки» Игорька Сафронова, но довольно длительное время не решался нарушить размышления своего начальника. Зверев, сидевший сзади, смотрел в окно, кусал губы, его щека изредка подергивалась. Когда машина съехала с Ленинградки и миновала Фомкино, Веня наконец-то не выдержал и достал из кармана недавно обнаруженную им газету.

– Пал Василич, ты отчего это столько времени лоб морщишь? Хоть бы объяснил, что за срочность такая? Что это тебя на ночь глядя в Славковичи понесло?

Зверев вздрогнул и строго поглядел на Костина.

– Ломтев позвонил. Сказал, есть новости.

– Что за новости?

– Да так… – Зверев снова сдвинул губы и вдруг резко переменил тему: – А ты чего это у Корнева в приемной делал? Бумажки какие-то в руках мял. Что за бумажки?

– То не бумажки были, а командировочные. Корнев меня хотел без твоего ведома в Москву отправить.

– Зачем это?

– А вот, – Веня вручил Звереву газету. – Смотри, что я в историко-краеведческой библиотеке отыскал. Это та самая газета, из которой Ильдар Арсланов вырезал то самое фото. То было фото, а это сама газета. Тут огромная статья о подвиге артиллерийского расчета, которым командовал Войнов. Прочти!

Зверев взял газету и стал читать. Когда Павел Васильевич вернул газету Вене, он снова посмотрел в окно и какое-то время молчал. Веня опять заерзал на переднем сиденье и заскрежетал зубами.

– Василич! Ну чего ты опять воды в рот набрал! Это же такая находка! Тут все фамилии бойцов указаны, остается только выяснить кто из них кто! Как я уже говорил, под описание нашего стрелка подходит вот этот худой парень и старикан с трубкой. Бьюсь об заклад, что это он и есть наш Хромов!

– Да с чего ты взял, что это Хромов?

– Так только они под описание Полубудкина подходят.

– А с чего ты взял, что именно Хромов убийца?

– Так он же был третьим из тех, кто тогда в сорок пятом к Войнову в Славковичи приезжал. Войнов, Арсланов и Трусевич убиты, а об этом Хромове ни слуху ни духу. Я так считаю, поехали они вчетвером в лес, ну, как принято, выпили да переругались. Судя по тому, что в газете написано, эти трое с Войновым хоть и приятелями были, но друг друга не особо жаловали. Сколько нам уже людей говорили, что у Войнова был сложный характер. Вот и получается, что на той охоте поругались они крепко. Возможно, Войнов сильно Хромова задел. Тот тогда смолчал, а сам обиду затаил. А сейчас за ту обиду и посчитался.

– С Войновым? – Зверев усмехнулся.

– С Войновым! – упрямо повторил Веня.

– А заодно с Трусевичем и Арслановым? А потом еще и Пчелкину на орехи досталось.

– А что? Может, они все тогда переругались? Ты такое исключаешь?

– Не исключаю, но считаю маловероятным.

– Это почему же?

– Потому что все это полная чушь! Хромов не ссорился ни с Войновым, ни с кем другим из своих сослуживцев-охотников! Более того, Хромов не убийца.

– Да почему? – с досадой в голосе заорал Веня.

– Да потому что Хромов, как ты сам это сказал, не подходит под описание Степана Полубудкина, вот почему!

– Да как же… – Веня набрал воздуха в грудь и вдруг застыл. – То есть как не подходит? Ты хочешь сказать, что худощавый боец и старикан, похожий на якута, не подходят под описание Полубудкина?

– Подходят, но ни один из них не является Хромовым.

– Как так?

Зверев взял из рук Вени газету и еще раз ее просмотрел.

– Я думаю, что старик этот именно Васька, а худощавый – это рядовой Верба! Тот, который заснул «на часах»!

– И как же я это не понял? – обиженно пробубнил Веня. – Ты еще скажи, что Хромова даже нет на этом фото.

– Я думаю, что есть.

– Хорошо хоть так.

– То, что ты нужную газетку нашел, это здорово. Нам она наверняка еще пригодится. Только не сейчас. Потом… – Зверев вдруг напрягся. – Погоди-ка, дружок! А ты ведь мне так и не сказал, зачем это тебя Корнев в Москву хотел отправить!

– Для того, чтобы я с военкором встретился!

– С Трояновым?

– С ним. Корнев хотел, чтобы я в редакцию «Известий» поехал и выяснил все про этого Троянова.

Зверев едко рассмеялся.

– Да уж! Наш Степан Ефимыч совсем уже… У него от этой его язвы, похоже… – Зверев недоговорил и обреченно махнул рукой. – Прежде чем отправлять тебя в Москву, нужно было по телефону с редакцией связаться, выяснить, работает ли у них до сих пор этот Троянов или нет! В крайнем случае можно было официальный запрос сделать, дождаться информацию, а уж потом…

– Да так на запрос сколько времени уйдет! А Хромова нам нужно быстро вычислить.

– Вот это ты прав. Хромова нужно искать, но твой Троянов вряд ли знает, где сейчас наш Хромов обитает.

– Зато Троянов наверняка знает, кто из бойцов с фотографии Хромов, – упрямо сказал Веня.

Зверев лукаво улыбнулся.

– Так и я это знаю, точнее, догадываюсь.

Лицо Вени вытянулось.

– И кто же это?

Зверев указал на здоровяка.

– Я на девяносто девять процентов уверен, что именно он Хромов.

– Но откуда ты это можешь знать?

Зверев поморщился.

– Как ты думаешь, почему я сегодня с утра не явился на работу?

– Почему?

– Помнишь, я у Корнева про Тихомирова спрашивал?

– Помню. Ты спрашивал, звонил ли наш начальник первому секретарю и выяснил ли, кто мог возить Войнова в сорок пятом.

Зверев закивал и вернул Вене газету.

– Так вот, когда я спросил нашего Степку про Тихомирова, я уже знал, что он тому не звонил.

Веня сдвинул брови.

– Тогда зачем же ты у него это спрашивал?

– А чтобы он снова не начал нас с тобой воспитывать, орать, лекции читать и прочее, и прочее. Наш Степан Ефимович после того, как в последний раз с Тихомировым поговорил, очень уж сильно струхнул. Тот ведь ему увольнением пригрозил, если мы в ближайшее дни убийцу не найдем. Поэтому я сразу понял, что от нашего начальника толку не будет. Сам же я позвонил своему старому дружку Юрке и попросил его попытать Первого по данному вопросу.

Веня оживился, сдвинул кепку на затылок, его глаза радостно сверкнули.

– Юрке? Это ты сейчас про своего дружка из МГБ говоришь?

Со старшим лейтенантом госбезопасности Юрием Ткаченко, с которым Зверева связывали не только совместные расследования, но и крепкая мужская дружба, Веня тоже был хорошо знаком.

– Про него, родимого. Про кого же еще?

– И?..

– Юра наш гораздо решительнее нашего Корнева оказался. Он без лишних слов позвонил Тихомирову и выяснил, что до недавнего времени Войнова возил его старый шофер, некий Олег Чубаров. Также Тихомиров подсказал Юре, и где этого Чубарова искать. Ткаченко же сообщил об этом мне.

– И что же, ты нашел этого Чубарова?

Зверев самодовольно хмыкнул.

– Нашел. Он в Крестах живет, вот я сегодня к нему и наведался. Пообщались мы, и Чубаров этот мне рассказал все, что знал про наших охотников. Пусть немного, но рассказал.

– И что… что он рассказал? – Веня сгорал от нетерпения.

Зверев стал перечислять:

– Сказал, что действительно возил тогда в Славковичи Войнова и трех его приятелей. С ружьями они были. Собака с ними была. Судя по всему, Ильдарова Риза. Пока ехали, про службу свою вспоминали, про то, как общались еще до войны, как вместе на охоту ходили.

– А про Хромова что-нибудь рассказал?

Зверев снова усмехнулся.

– Ни про Хромова, ни про других он ничего не знает, так как общались охотники, называя друг друга не по фамилиям, а как старые друзья общаются. Самого Войнова его друзья в разговорах то Андреичем, то командиром звали. Самого молодого, то бишь Арсланова, по имени называли – Ильдаркой. Самого старшего, того, что в очках, все, включая Войнова, Фимой звали!

– Фима – это Трусевич.

– Вот именно. Трусевич Ефим Семенович.

– Ну а четвертого? Четвертого как называли?

– Четвертого звали по-разному! То Гриней, то Сапогом! Когда я спросил у Чубарова, как выглядит этот самый Сапог, он его мне и описал: высокий, мордатый, под пятьдесят ему, голос, еще сказал, у него басистый, точно паровозная труба. А еще рассказал, что, когда в грязи застряли, ни Войнов, ни Ильдар, ни Трусевич из машины даже выходить не стали. Этот самый Гриня-Сапог вышел из кабины и один их «виллис» из грязи вытолкнул. Так что наш Сапог – мужик неслабый. Выходит, не он наших артиллеристов-охотников отстреливает.

Веня позабыл про свои обиды и теперь смотрел на Зверева с прежним восхищением.

– Ну ты даешь, Пал Василич! Постой, ты тогда в кабинете что-то насчет подозреваемого сказал. Ты что, уже знаешь и кто убийца?

Зверев помотал головой, его щека предательски дрогнула.

– Этого пока не знаю, но теперь я точно уверен, что Гриня Хромов, он же Сапог – не убийца, а как раз наоборот! Хромов – потенциальная жертва нашего стрелка! Именно поэтому мы и должны найти его раньше, чем это сделает убийца.

Часть шестая. Егерь

Глава первая

с. Славковичи за некоторое время до описанных событий.

Почти всю последнюю неделю младший сержант милиции Ломтев, которого после смерти капитана Пчелкина в срочном порядке назначили на освободившуюся должность, просидел за письменным столом у себя в участке. При жизни Пчелкин не особо заставлял своего помощника работать с бумагами, а все больше нагружал «живой работой». Именно поэтому Николай, не имеющий навыка в оформлении разного рода документов и оформления протоколов, за эту неделю почти все свое рабочее время штудировал справочную литературу и пытался составлять протоколы. Однако для Николая работа с документацией стала далеко не единственной проблемой, с которой ему пришлось столкнуться. Второй проблемой нового славковичевского участкового стала проблема транспортная.

Коля Ломтев, в отличие от большинства таких же, как и он, деревенских парней, с детства увлекавшихся разного рода машинами и двигателями, был скорее гуманитарием, нежели технарем. Обучаясь в школе, он обожал историю, любил литературу, при этом не особо увлекался математикой. Именно поэтому Николай, в отличие от всех своих сверстников, которые постоянно одолевали работавших в колхозе мужиков-шоферюг просьбами: «Дядь! Дай порулить!», никогда не садился за руль трактора или вечно фырчащей старой «полуторки», возившей в местное сельпо продукты. И уж тем более не пробовал оседлать мотоцикл.

Именно поэтому старенький М-72, который достался Николаю «по наследству» от убитого Пчелкина, всю последнюю неделю простоял без движения. Все это время мотоцикл, который к нему на двор пригнала жена Пчелкина Антонина, простоял в его дворе между домом и сараем и так и не был опробован новым владельцем. Николай же по старинке передвигался по служебным делам либо пешком, либо на своем прежнем транспортном средстве – пензенском велосипеде ЗИФ.

Сегодня же впервые транспортный вопрос встал для Коли Ломтева особо «острым углом». Николай как новый участковый села Славковичи и его окрестностей, теперь должен был являться в районное отделение милиции в Псков на ежемесячное совещание. Данные мероприятия проводил сам начальник райотдела, и проигнорировать свое первое совещание Коля никак не мог.

Поэтому, зная заранее о совещании, Николай сумел договориться с Митричем – шофером полуторки, возившей раз в три дня продукты в местный магазин, чтобы тот доставил Ломтева в Псков. Однако, понадеявшись на непутевого водилу, Коля сильно просчитался. Утром в понедельник, как это было заведено и оговорено, машина с продуктами для сельпо по неизвестным причинам в Славковичи не пришла.

Все явившиеся за продуктами мужики и бабы, и в особенности продавщица Люська Бочкова – дородная и титястая бабенка тридцати трех лет, долго по этому поводу возмущались.

Все ругали Митрича, предполагая, что тот наверняка загулял. Николай же, в отличие от прочих, не мог позволить себе возмущаться так же бурно, как это делала Люська и большинство славковичевских мужиков, так как был не приучен матерно выражаться и умел держать себя в руках.

Однако в душе у него полыхал пожар, а на душе скребли кошки. Прекрасно понимая, что после прошедшего накануне дождя дороги местами размыло и добраться на велосипеде в город, до которого было более семидесяти верст, к нужному сроку он никак не успеет, Николай был просто в отчаянии.

Покинув так и не открывшееся сельпо, где он почти час прождал Митрича и его колымагу, Коля вернулся к себе домой. Он отворил калитку и словно только сейчас увидел стоявший во дворе мотоцикл. Старый защитного цвета драндулет с погнутой вилкой, протертым до дыр сиденьем и треснутой фарой оставался его последней надеждой попасть на совещание.

Коля подошел к мотоциклу, бросил в люльку планшет, в котором лежали плоды его недельных трудов: месячный отчет и передаточные ведомости, которые он должен был отдать в райотдел. Коля, находился в полной прострации и зачем-то пнул по колесу своего обретенного «железного коня», оседлать которого он до сих пор не решался.

Он постоял минут пять, потом набрал воздуха в грудь и, ухватившись за руль, поставил ногу на педаль. Следующие несколько минут Коля многократно рвал рычаг «пуска», остервенено крутил ручку «газа».

Мотоцикл кряхтел, дергался и фыркал, но заводиться не желал. После очередной, возможно, десятой или двенадцатой попытки завести движок заурчал, несколько раз «чихнул» и, к великой радости Коли, наконец-то заработал.

Коля снял фуражку и вытер рукавом вспотевший лоб. Взобравшись в седло, Николай включил передачу, дважды газанул и отпустил сцепление. Мотоцикл рванулся с места и, прежде чем Коля успел опомниться и выправить руль, врезался в ограду и тут же заглох.

Коля стиснул зубы и с силой сжал подбородок, чтобы хоть как-то унять охватившее его отчаяние.

Он слез на землю и, вывернув руль, откатил мотоцикл на прежнее место. Теперь о том, чтобы попасть на совещание, можно было и не мечтать. Коля взял из коляски свой планшет с документами, поднялся на крыльцо, и тут его окликнули:

– Доброго денечка, Николай Александрович. Я слышала, что вы в город собрались?

Николай съежился и обернулся. Возле забора за оградой он увидел свою новоиспеченную соседку Варвару Савельеву. Коля растерялся и немного удивился.

До недавней поры большинство местных звали его просто Колькой, в лучшем случае Николаем и только в самом лучшем случае сержантом. А тут… Николай Александрович! Ну и ну…

Варвара Савельева с шестидесятилетней матерью приехала в Славковичи совсем недавно: может быть, месяц тому назад, возможно, чуть больше. Поселились они в старом заброшенном доме с прохудившейся крышей, в паре сотен шагов от жилища Николая.

Дом этот, по словам местных баб, пустовал аж целых десять лет. До войны в нем жили Ратке́вичи – многодетная еврейская семья, которую в сорок первом расстреляли эстонские каратели из «Омакайтсе»[11], поэтому славковичевский председатель сельсовета без раздумья поселил в заброшенном доме прибывших в село пожилую женщину и ее дочь.

О Варваре и ее матери много болтали. Говорили, что Варвара вроде как вдова, однако Николай не особо прислушивался к бабским пересудам и сплетням. С новой соседкой до этого дня они еще ни разу не общались, как-то не было повода, поэтому Николай немного удивился, что сегодня эта молодая, и в общем, довольно привлекательная женщина вдруг пришла к нему на двор, да еще и обратилась к нему по отчеству и на «вы». Николай подавил волнение и расправил плечи.

Цветастый сарафан, яркие стеклянные бусы рубинового цвета, увивающие тонкую шею, – женщина смотрела на Николая пристально, покусывая нижнюю губу. Рыжие волосы, заплетенные в тугую косу, пытливые зеленые глазки с прищуром, полные губы, яркие, словно розовый бутон. Коля прокашлялся и деловито хмыкнул:

– Точно. Собрался!

Женщина склонила голову набок, сдвинула брови.

– А мне вот тоже в город нужно, по делам. Мне дядька Прохор сказал, что вы вроде как с Митричем разговаривали. Ну, что бы он вас до города подбросил.

– Не приехал Митрич. Думаю, за́пил, поэтому как теперь до города добираться? Ума не приложу!

– А чего же так? А как же мотоцикл? Я как услышала, что вы в Псков собрались, так и решила, что могла бы с вами доехать.

Николай фыркнул:

– Ехать в Псков на этой рухляди? Сломался мотоцикл, так что ничего не выйдет.

Сказав такое, Коля явно слукавил, но сказать правду этой женщине он был не в состоянии. Соседка вздохнула и покачала головой.

– Странно. Я когда сюда шла, вроде как слышала, что у вас во дворе мотор урчал.

Николай насупил брови:

– Поурчал, да перестал! – Он снова подошел к мотоциклу, ухватился за ручку «газа», крутанул ее и несколько раз сорвал рычаг «пуска». Мотоцикл только «крякнул», но так и не завелся.

Варвара подалась вперед, ее брови сдвинулись.

– По-моему, у вас проблема с зажиганием. Хотите я посмотрю?

– Что? – удивился Николай.

Варвара по-прежнему со знанием дела потребовала:

– А ну еще раз попробуйте завести!

Николай не особо решительно крутанул ручку и надавил на педаль.

– Ну, что я говорила? Раннее зажигание! Сейчас подрегулируем, и можно будет ехать.

Коля опешил и на время лишился дара речи.

Не дождавшись ответа, Варвара перегнулась через ограду, отодвинула щеколду и вошла во двор.

Подойдя к мотоциклу, женщина приблизилась к люльке, нырнула туда и тут же отыскала ящик с инструментом. Сняв какую-то крышку и что-то там открутив, Варвара приступила к устранению поломки. Спустя четверть часа она вернула крышку на место, убрала инструменты и с улыбкой посмотрела на ошарашенного парня.

– Все готово, можем ехать!

Николай почувствовал, что по его спине побежали мурашки. Когда Варвара стала заводить мотоцикл, Коля страстно желал, чтобы эта чертова тарахтелка все-таки не завелась. Признаваться в том, что он не умеет не только чинить технику, но и ездить, Коле совсем не хотелось. Мотор загудел и на этот раз не тарахтел, а мягко и ровно урчал.

– Ну что? Едем? – спросила Варвара.

Николай пожал плечами.

– А бензина хватит?

– Да тут у вас почти полный бак, а еще полканистры в люльке под брезентом. Вы что же, туда не заглядывали?

Николай выдохнул и наконец-то решил сказать правду.

– Я, если честно, во всех этих мотоциклах ничего не понимаю. Более того, я и ездить на них не умею!

Собеседница одарила парня милой улыбкой.

– Зато я умею!

Не дожидаясь возражений, Варвара запрыгнула в седло, при этом сарафан ее задрался. Когда Коля увидел оголившееся молочно-белое бедро, он тут же отвернулся. Щеки парня стали наливаться румянцем.

Варвара, поняв, в чем дело, тут же одернула подол.

– Поехали уже! Путь-то не близкий. Нам же нужно будет еще обратно ехать. Поехали, а то дотемна не успеем.

Николай открыл ворота, потом посмотрел на коляску и, задумавшись на мгновение, запрыгнул на заднее сиденье позади Варвары и обеими руками обнял ее за талию.

Женщина ойкнула, глянула назад и тоже покраснела.

– Так мы едем или нет? – спросил Николай нарочито строго.

– Едем! – Варвара сглотнула, крутанула ручку, и мотоцикл плавно выкатился со двора.

Когда двигатель затарахтел сильнее и они пронеслись по селу, несколько местных молодок, проходящих мимо, вытянули шею. Девчата захихикали и стали о чем-то дружно судачить. Но ни Варвара, ни Николай не придавали этому значения. Сидевший у своего дома на завалинке старый плотник Еремеич огладил густые усы и, крякнув в кулак, одобрительно покачал головой и что-то крикнул вслед уезжающему мотоциклу. Только ни Коля, ни его симпатичная спутница этих слов уже не услышали.

Двое босоногих мальчишек, игравших в городки самодельными чурками, бросили свои биты и побежали за урчащим мотоциклом. Вскоре мальчишки отстали, а Николай и Варвара выехали за село. По ровной дороге их железный конь помчался быстрее.

В тот момент ни молодой участковый, ни его новоиспеченный водитель в юбке даже не вспомнили о том, что, уезжая со двора, они забыли закрыть ворота, ведущие к дому Коли.

Глава вторая

Когда они прибыли в Псков, Варя остановила мотоцикл возле здания райотдела и сказала, что вернется сюда же через пару-тройку часов.

– Вы ведь без меня не уедете? – Варя выглядела взволнованной, Коля улыбнулся.

– Сомневаюсь, что смогу найти другого столь умелого мотоциклиста. Только боюсь, что сам так быстро не управлюсь с делами.

Варя тоже улыбнулась.

– Ну, да… Я совсем забыла, что вы не умеете управлять мотоциклом.

Коля в знак согласия покивал и посмотрел на часы. До совещания оставалось лишь четверть часа, и так как Николай страстно желал за это время позвонить в оперативный отдел областного управления, он, хоть и нехотя, заявил, что должен спешить. Варвара понимающе кивнула, помахала рукой и удалилась. Веня проводил женщину взглядом и вошел в помещение райотдела милиции.

На контрольно-пропускном пункте он представился и поинтересовался, можно ли позвонить. Сидящий на КПП сержант, грызший семечки, – белобрысый плюгавенький парень лет двадцати, довольно грубо ответил:

– Вообще-то это служебный телефон!

Коля тут же вспылил:

– Я и буду по служебному вопросу звонить.

Сержант оскалился.

– Уверен?

– Что? – Коля опешил.

– Да так. Глядя на то, в какой ты сюда компании прибыл, трудно поверить в то, что тебя сейчас вопросы службы сильно волнуют.

Коля наморщил лоб.

– Компании?.. Не понял!

Сержант небрежно посмотрел в окно, Коля тоже бросил взгляд через распахнутое окно и увидел свой мотоцикл.

Вот черт! Этот белобрысый наверняка видел Варю и то, как они общались.

Коля сжал кулаки и строго сказал:

– Я собираюсь майору Звереву в областное управление звонить! А ну соедини меня с оперативным отделом!

Сержант чуть не поперхнулся и рассыпал семечки.

– Зверю?.. Соединить?

Сержант судорожно стер с губ прилипшую к ним шелуху, несколько раз крутанул диск телефона и протянул Коле трубку. Николай с важным видом кивнул. После седьмого гудка он вернул трубку дежурному по КПП.

– Никого нет на месте. А ну-ка соедини меня с дежурным! – не меняя тона, потребовал Николай.

– С каким дежурным?

– Что за вопрос? С дежурным по управлению!

Белобрысый сержант снова покрутил диск телефона и вручил Коле трубку.

– Зверев на месте? – Николай старался говорить как можно строже.

В трубке послышался треск.

– А кто его спрашивает?

– Это Ломтев!

– Кто?

– Вы что, глухой? Говорю же, это Ломтев! Куда подевался Зверев?

Дежурный, который определенно не знал, кто такой Ломтев, явно тоже растерялся.

– Майора Зверева сейчас нет. Ему что-то передать?

– А где Евсеев и Костин? – спросил Николай.

На том конце телефонного провода образовалась пауза, потом дежурный пояснил:

– Никого нет. Все на выезде.

– Ну что ж, перезвоню позже, – сказал Николай и повесил трубку, его сердце в этот момент бешено стучало.

Местный дежурный все это время внимательно слушал переговоры Николая и после этого робко уточнил:

– А вы, товарищ, вы к нам по какому вопросу? К кому вас направить?

– Я к начальнику, конечно! Где его кабинет?

Белобрысый сглотнул и поправил фуражку.

– Прямо по коридору, предпоследняя дверь по левой стороне. Там у них сейчас совещание.

– Я в курсе, – сказал Коля и двинулся по коридору твердым и уверенным шагом.

Совещание с участковыми проводил заместитель начальника райотдела капитан Карташов, жилистый суровый мужчина с тонкими усиками. Сам начальник отдела майор Захаров по какой-то причине отсутствовал. Однако по какой причине майора не было на совещании, Карташов не пояснил.

Сначала Карташов довел оперативную обстановку на местах, особое внимание уделив ограблению продмага в деревне Верхний Мост и разбойному нападению на председателя Пореченского сельсовета. Коллеги Николая участковые Поречья и Верхнего Моста были заслушаны, получили указания, после чего Карташов заговорил о нехватке опытных кадров и о важности профилактической работы с населением. Потом были заслушаны еще двое участковых, но до Николая очередь, к счастью, так и не дошла. То, что на его участке за последнее время совершено два убийства, Карташов упомянул лишь вскользь, заявив, что данными преступлениями занимаются коллеги из областного управления. После совещания Карташов дал еще какие-то указания и, отпустив прочих, попросил Николая задержаться.

Когда они остались вдвоем, Карташов указал на стул справа от себя, Николай пересел ближе.

– Ну ты как, освоился?

Николай насупил брови и выпрямился на стуле так, что тот скрипнул.

– О чем вы, товарищ капитан?

Карташов махнул рукой, достал из ящика стола пачку «Казбека», спички, чугунную пепельницу и закурил.

– Будешь?

– Спасибо, я не курю.

Карташов хмыкнул и выпустил изо рта дым.

– Закуришь еще от такой жизни! Помяни мое слово. Эх, что же это у нас такое делается?

– Вы это о чем, товарищ капитан?

– Пацан ты еще зеленый! Вот что! Предшественник твой Пчелкин мужик бывалый был. Его, я уж это точно знаю, ваши местные боялись как огня, а с тебя теперь какой спрос?

Николай нахмурился и надул губы.

– Такой же, как и с Пчелкина! Я уже в Славковичах давно, обстановку знаю и… – недолго подумав, Коля выпалил: – Меня сам Зверев уважает!

Карташов вздрогнул, его рука дернулась. Пепел упал капитану на рукав, и Карташов чертыхнулся.

– Зверев?.. Уважает?.. Тебя?

– Н-н-ну да… Дело об убийстве Войнова, Пчелкина и еще двух человек расследуют псковские оперативники, а я оказываю им содействие. Одним словом, они работают там у себя, а я… непосредственно на месте…

– Подожди! Ты про каких двух человеков… Тьфу ты! Про какие еще два убийства мне сейчас говоришь?

Коля фыркнул и расправил плечи.

– Так вы что, не в курсе? Инженер Трусевич и Ильдар Арсланов были убиты тем же способом, что и Войнов с Пчелкиным…

– Подожди! – Карташов загасил папиросу. – Про Трусевича я что-то вроде слышал, а про этого… Как там его?

– Арсланов. Да, это еще одна жертва стрелка. Вы уж извините, товарищ капитан, но все подробности расследования я разглашать не уполномочен! – Коля развел руками. – Я бы поделился информацией, но сначала я должен проконсультироваться со Зверевым.

Карташов понимающе кивнул.

– Вот так дела! Когда тебя на должность Пчелкина назначили, я-то думал, что это не от хорошей жизни. Мало у нас толковых кадров, вот я и подумал…

– Что вы подумали?

– Не важно. – Капитан усмехнулся. – Когда нашего начальника Василь Василича Захарова в главк дернули, я сразу понял, что это из-за Войнова. Он оттуда смурной пришел, что да как там прошло, мне не рассказал, только язвительно так хмыкнул. А спустя день я узнал, что Захаров заявление написал.

– На увольнение? – уточнил Николай.

– Вот именно. Слушай, а ты про это ничего не знаешь? Раз ты с самим Зверевым в приятелях, то, может, в курсе, кого на должность начальника нашего райотдела поставят?

Николай с деловитым видом откинулся на спинку стула.

– Вот про это ничего не знаю. Уж извините.

Карташов закивал и загасил папироску.

– Да-да… Я все понимаю! Раз ты со Зверевым работаешь, значит, дело сладится. Если такие убийства не раскроем, нас тут всех не только с должностей снимут… Одним словом, ступай.

Коля деловито кивнул, встал и вышел из кабинета.

Покинув здание райотдела, Николай увидел стоявшую возле мотоцикла Варвару. Молодая женщина прохаживалась туда-сюда, что-то напевала себе под нос, за плечами у нее висел армейский «сидор». Увидев Николая, она оживилась.

– А я уже здесь!

– Быстро же ты управилась! – окрыленный последними словами Карташова и переполненный чувством собственной значимости, Николай решил, что может обращаться к Варваре на «ты».

– Да мне-то всего в одно место нужно было заехать. – Варвара указала на висевший за ее спиной вещмешок. – Это для дядьки моего, он сам в город не любит ездить, а мне не в тягость, вот я ему постоянно разные снасти и вожу.

– Не знал, что у тебя есть дядька, я слышал, что вы с матерью вдвоем живете.

– Так и есть. А дядька мой Арсений Тарасович, мамкин младший брат, в другом месте обитает. В лесу!

Николай бросил планшет с бумагами в коляску и покачал головой.

– В лесу? Он что, партизан?

Варвара рассмеялась.

– Точно! В годы войны партизанил! А сейчас новое дело себе нашел!

– И что за дело?

– Он егерь!

Николай вздрогнул и нахмурил брови.

– Егерь?! Так вот почему он в лесу живет!

– Именно поэтому. У него своя заимка, так он там и живет. Раз в месяц я ему припасы ношу. До заимки дядьки моего верст двадцать идти будет. Туда ни на каком транспорте не добраться, разве что на лошади, ну а я к нему пешком хожу.

– И что же ты дядьке своему носишь?

Варвара пожала плечами.

– Да разное: спички, соль, сахар, муку…

– А ты что-то про снасти говорила. Твой дядька рыбак?

– И рыбак, и охотник. Он же в лесу живет. Огород у него небольшой, он там овощи выращивает, а мясо и рыбу в лесу добывает.

Николай почувствовал волнение и указал на «сидор».

– А сейчас ты что ему несешь?

– Порох и дюжину «чушек»[12] свинца, – Варвара поправила лямки мешка, – тяжелые заразы. А еще пачку с капсюлями. Дядька мой сам патроны для ружья делает, в магазине для охоты готовые патроны особо не купишь, дороговато. Поэтому дядька Арсений по старинке сам патроны мастачит. Пули, дробь и картечь в специальных формочках льет, их вместе с порохом в латунные гильзы забивает. Когда я у дядьки последний раз была, он сказал, что все это у него кончается, просил купить…

Николай довольно резко, так, что Варя вздрогнула, перебил:

– А твой дядька в Славковичах часто бывает?

– Не был он в Славковичах никогда. Говорю же, он живет затворником. Не любит он на людях бывать, вот и приходится мне ему все необходимое в лес носить.

– А как твой дядька выглядит?

Варвара была явно удивлена такому интересу молодого милиционера к личности ее родственника.

– Что значит как? Обычный мужик: бородатый, угрюмый! Шрам у него на правой щеке…

– А роста он какого?

– Невысокий он, пониже меня будет.

Николай судорожно вспоминал все, что ему было известно о загадочном стрелке, убившем Пчелкина и прочих. Слишком уж много совпадений – одиночка, невысокий, явно отменный стрелок, сам делает патроны.

– Как, ты говоришь, дядьку твоего зовут? Арсений…

– Арсений Тарасович Борисенко. Только мы с матерью его просто Тарасычем называем.

– А он курит?

Варвара явно разволновалась и снова поправила натянутые на плечи лямки.

– Да брось ты свой мешок в коляску, он же, поди, тяжелый, – нервно воскликнул Николай, и молодая женщина отшатнулась.

– Так свинец же. – Варя сняла вещмешок и положила его в коляску мотоцикла.

– Так курит твой Тарасыч или нет?

– Курит самосад…

– А понюхать табачку любит?

Женщина сдвинула брови.

– Может быть, этого я не знаю.

Николай отвернулся и какое-то время молчал. Варвара спросила:

– Вы чего так напряглись-то? Может, уже поедем?

Николай тряхнул головой и буркнул:

– Да, конечно. Едем! – сказал он и на этот раз сел в коляску.

Всю дорогу до самых Славковичей они не разговаривали. Варвара устремила взгляд на дорогу и то и дело накручивала ручку «газа». Все, что Варвара говорила о своем дяде, наводило на определенные мысли. Коля не знал, как поступить. Если он сообщит о своих подозрениях Звереву, тот наверняка явится в Славковичи и доберется до этого Тарасыча.

Когда они въехали в село и подкатили к дому Николая, ворота все еще были открыты. Варвара заглушила двигатель, закинула за спину вещмешок и, захлопнув ворота, подошла к калитке.

– До свидания, Николай Алексеевич! Спасибо, что помогли добраться до города и обратно.

Николай соскочил с мотоцикла.

– Это тебе спасибо! Что бы я без тебя делал.

Он протянул руку и попытался снять с Варвары ее «сидор».

– Я тебя провожу. Мешок ведь тяжелый.

– Не стоит. Я уже привыкла тяжести таскать. До свидания!

Когда женщина прошла пару десятков шагов в сторону своего дома, Николай ее окликнул:

– Подожди! Да подожди же!

Варвара обернулась – Коля быстрым шагом приблизился к молодой женщине.

– Ты прости меня!

– За что?

– За то, что я так грубо с тобой разговаривал.

– Нормально разговаривал. – Варвара отвернулась.

– Нет, не нормально! Ты пойми, мы расследуем убийство…

– Войнова и Пчелкина?

– И еще двух человек. Просто, по нашим данным, убийца охотник-одиночка, и он использует самодельные пули… – Николай запнулся.

– Ты решил, что это мой дядя всех убил?

Николай отвернулся.

– Слишком уж много совпадений.

Варвара улыбнулась и вручила Коле свой сидор.

– Хотел меня проводить? Пошли! А завтра мы с тобой вместе пойдем на дядькину заимку и вместе выясним, убийца он или нет!

Глава третья

Когда они въехали в село и остановились возле дома Коли Ломтева, уже стемнело. Машину Зверев отпустил и велел вернуться за ними на следующий день к вечеру. Взойдя на крыльцо, Зверев постучал. Дверь ему открыл хозяин, и Павел Васильевич, ступив в сени, был слегка удивлен тем, что в комнате кто-то громыхал посудой. Войдя в комнату, Зверев увидел высокую миловидную женщину с толстой рыжей косой и зелеными глазами. На столе – столовые приборы, хлеб, сало, котелок с вареной картошкой и соления. Зверев подошел к столу и тут же почувствовал, что голоден.

– Познакомьтесь, Павел Васильевич, – это Варвара, – представил свою новую приятельницу славковичевский участковый.

– Здравствуйте! – Женщина первой протянула руку.

– Зверев… Павел Васильевич, для вас просто Павел. – Зверев пожал тонкую, но довольно крепкую руку молодой женщины и отступил.

– А вы, судя по всему, Вениамин Костин? – продолжала Варвара и обменялась рукопожатием с только что вошедшим в комнату Веней.

Зверев улыбнулся.

– Я так понимаю вы, Варвара, и есть тот ценный источник, который, по словам Николая, может нам наконец что-то сообщить о таинственном стрелке и помочь распутать это дело.

Варвара покачала головой.

– С главным источником мы с вами встретимся завтра, если вы, конечно, готовы ради этого отмахать двадцать верст по здешним лесам.

– Мы готовы! – Зверев повернулся к Костину: – Ты ведь готов прогуляться по здешним лесам?

Веня кивнул:

– Готов-то я готов, но сделал бы это с большей радостью, если бы ты отбросил всю свою скрытность и рассказал, зачем это нужно и что это за источник у нас такой.

– Всему свое время. – Зверев беззвучно рассмеялся и обратился на этот раз уже к хозяину дома, указывая на накрытый стол: – А это, я так понимаю, для нас приготовлено?

– Конечно, товарищ майор!

– Ты, похоже, сегодня для этого к тетке Шуре наведался. Никак это она тебя такими яствами обеспечила?

Николай покачал головой.

– Да нет. Это все Варя принесла. Она же и картошку сварила, хлеб у нас вот сегодня домашний, огурчики, грибочки. Все не хуже, чем от тетки Шуры, – Николай и Варвара обменялись взглядами. – А от тетки Шуры у меня для вас тоже гостиниц имеется.

Николай сбегал в сени и вскоре поставил на стол штоф с прозрачной жидкостью.

Зверев делано нахмурил брови.

– Самогон?

– Чистейший!

– Так нам же завтра по лесу скакать! Куда нам столько?

Николай слегка растерялся и посмотрел на Варвару, та оживилась:

– Так не обязательно же напиваться! По паре стопочек выпьем – и спать. А завтра поутру на дальний кордон двинем.

Зверев покачал головой.

– Ну, если по паре стопок… Ну что, хозяюшка, приглашай гостей за стол!

– Так за чем же дело встало? Милости просим!

Насытившись, они улеглись спать. Звереву предоставили хозяйскую кровать, Веня устроился на полатях, а Николай взял из комода пару тюфяков и две подушки и, попрощавшись, ушел в сарай, чтобы заночевать на сеновале. Варвара какое-то время убирала со стола и мыла посуду. Потом она уже на цыпочках вышла из хаты и, как и предполагал Зверев, тоже ушла в сарай на сено.

Утром Зверев проснулся от громких шагов и звона посуды. Ходики на стене показывали десять минут пятого. Павел Васильевич встал, застелил койку и, пожелав доброго утра Варваре, суетящейся у плиты, вышел во двор. Он умылся, выкурил папиросу и вернулся в дом. Веня и Коля уже сидели за столом и уплетали яичницу с кровяной колбасой. Зверев тоже сел за стол, Варя подала ему тарелку. Съев полкаталки колбасы, глазунью из четырех яиц и запив все это козьим молоком, которое Варя уже успела надоить, Зверев надел почти новые яловые сапоги, предоставленные ему гостеприимным хозяином, и вскоре они двинулись к лесу.

Лес встретил путников птичьими трелями и утренней прохладой. Варя шла первой, указывая дорогу, Николай шел за ней по пятам, Зверев и Веня замыкали процессию. Местами они шли по протоптанным тропам, местами буквально пробирались через кусты и валежник. По дороге они остановились у родника и набрали в фляжку чистой воды, прихваченную из дома предусмотрительной проводницей. Вброд пересекли реку, предварительно сняв сапоги и закатав штанины. Когда Варя, единственная, кто был в длинном платье, а не в штанах, переходя через речушку, задрала подол и продемонстрировала длинные белые ноги, Зверев увидел, что Коля смутился. Не желая терзать парня, Зверев отвел взгляд. На дорогу у них ушло чуть больше четырех часов. При этом единственной, кто, судя по всему, совсем не устал, была именно Варя.

Приземистый домишко, потемневший от дождя и снега, с волоковыми окнами и покатой крышей из плотно уложенной и местами потрескавшейся дранки. Рядом с домом покосившийся от времени дощатый сарай, колодец и покрытая мхом и плесенью трухлявая изгородь, обрамлявшая несколько перекопанных грядок с овощами. Чуть подальше между деревьями лежали сложенные в поленнице березовые дрова, тут же стоял небольшой стог, видимо, еще прошлогоднего сена.

Когда Зверев и его спутники подошли к домику, то увидели сидевшего возле него сухопарого мужичка с глубоким шрамом на правой щеке.

На вид Арсению Тарасовичу Борисенко было где-то от пятидесяти до пятидесяти пяти; густая и окладистая темная бородка с проседью, кустистые брови, впалые глаза. Увидев гостей, местный егерь помахал племяннице рукой, в которой держал дымящуюся «козью ножку», после чего, не вставая со скамейки, кивком поприветствовал остальных.

– Ну что, Колька, – обратился к Ломтеву пожилой егерь. – Это, что ли, милиционеры, которым нужно про Русака рассказать?

– Они, – подтвердил Николай и пожал егерю руку.

– А кто это – «русак»? – пригнувшись к Звереву, прошептал тому на ухо Веня, но егерь его услышал.

– Кто такой Русак? Да был тут один такой, – прокряхтел Тарасыч и огляделся по сторонам. – Он вот тут все в свое время и отстроил.

Веня, уверенный до этого в том, что егерь его не услышит, удивился и прикусил губу. Тарасыч тем временем степенно продолжил:

– Я ведь, сынок, тут не самый сторожил. Был тут до меня другой егерь. Звался он Захар Семенович Русаев, только мы все звали его дядька Русак. Он тут все построил, он тут охотничьим хозяйством ведал ровно до тех пор, как беда у него большая случилась.

– Что за беда? – поинтересовался Зверев.

– Мальчонка у него сгинул, а впрочем… Раз вы из-за этого в такую даль ехали, пошли в дом, а там я вам все по порядку и поведаю. Как да что тут в свое время случилось.

д. Кашу́тино, Псковская обл., октябрь 1943-го.

Ночью прошел дождь, но не сырость и промозглый ветер загнали жителей деревни в дома. Людей охватил лютый страх.

О том, что к Кашутину подъезжают два тентованных грузовика «Opel Blitz» и три мотоцикла «Zundapp» с немецкими солдатами, с установленными на них пулеметами, жителям Кашутина сообщил Демка Душков. Однорукий пожилой мужичонка – местный почтальон зачем-то поутру поехал на своей сивой лошаденке в соседнюю деревню. Неспешно взобравшись на ветхой кляче на Каткину гору, Демка издалека увидел движущуюся к деревне колонну и тут же повернул обратно.

Ворвавшись в деревню самым резвым аллюром, на который была способна Демкина коняга, однорукий почтальон орал и крыл по матери всех, кто попадался у него на пути. Наконец Демка остановился, потому что дорогу ему преградили несколько тощих коров и ведущие их на выгул местные ребятишки и бабы. Демка остановился, снова грязно выругался, соскочил с лошади и наконец-то перевел дух.

– Чего летишь как оголтелый? – заорала на мужика Валька Сидоркина, хозяйка рыжебокой коровенки, которую Демка чуть было не сбил с ног своей престарелой конягой.

– Немцы! – произнес лишь одно слово Демка, ухватил лошадку под уздцы и потащил к своей хате.

Услышав страшную новость, Валька выругалась. Все остальные бабы тоже подняли ор, и буквально за несколько минут все улицы деревни опустели.

Несчастные коровы, коих осталось в деревне не так уж и много, разумеется, не сразу поняли, зачем и почему их ведут обратно, и тоже заголосили. Тем не менее они нехотя подчинились требованиям хозяек и вскоре были заперты в своих загаженных стойлах. Коровам, понятное дело, никто ничего объяснять не стал, что же касается жителей, то все они прекрасно знали, что прибытие военного грузовика и мотоциклистов в черных одежах ничего хорошего жителям Кашутина не сулит. Причина была в том, что накануне в окрестностях Дунькиного Яра местные партизаны, возглавляемые бывшим председателем местного сельсовета Борисом Демьяновичем Ростовым, напали на немецкий обоз с продовольствием, забрали всю провизию и убили при этом трех солдат вермахта и двух полицаев. Практически все жители Кашутина в душе радовались тому, что хоть кто-то показал немчуре, что здесь никто не собирается лизать им пятки, однако то, что последует за этим, пугало многих.

Не меньше других это пугало и Марию Алешину, урожденную Русаеву, мать троих детей, а также жену бывшего секретаря райкома коммуниста Ивана Алешина, ушедшего в первые же дни войны на фронт и погибшего при обороне Минска.

Степка смотрел на въезжающих в город чужаков через приоткрытое окно, слегка отодвинув штору. Когда колонна остановилась возле здания бывшего сельсовета, из одного грузовика выпрыгнула дюжина мужчин с винтовками и немецкими автоматами. Большинство пришлых были одеты как гражданские – в пиджаках, кепках и шляпах, лишь трое или четверо были облачены в непривычную серо-зеленую форму. У каждого из незваных гостей на правой руке красовалась красно-черная повязка.

– Эстонцы! – процедила сквозь зубы стоявшая за спиной Степки мать. – Твари паскудные! Эти хуже немцев!

Вслед за уже рассыпавшейся возле сельсовета разномастной сворой из кабины того же грузовика вышел немецкий офицер в мышиного цвета форме и угловатой пилотке. Он что-то крикнул на ломаном русском, и чужаки разбежались по деревне. Мать охнула и прикрыла рот ладошкой:

– По домам пошли… Ой, всех на улицу гонят! А ну быстро в подвал.

Степка и обе его старшие сестры, смотревшие на прибывших в деревню незнакомцев через другое окно, тут же спустились в подвал. Как только Сонька и Зинка вслед за перепуганным насмерть Степкой очутились внизу, мать захлопнула крышку погреба. Здесь, под полом, было холодно и пахло кислой капустой, рыжиками и картошкой.

Какое-то время наверху было довольно тихо, потом послышался топот ног, и Степка услышал крик матери. Степка сунул кулак в рот и стиснул костяшки пальцев зубами. Сонька, четырнадцатилетняя Степкина сестра, обхватила мальчика рукой и прижала к себе. Второй рукой она прижимала к себе Зинку, которая была лишь на год старше Степки. Степка слышал, как стучат зубы Зинки, он скривился и зачем-то зажмурил глаза. В этот самый момент сверху снова раздался топот, потом крышка над ними открылась, и по ступеням, стуча сапогами, спустился белобрысый узколицый мужчина с немецким автоматом. Увидев Степку и его сестер, белобрысый крикнул:

– Siin on veel kolm! Lapsed![13]

– Tõstke nad üles! Käsk koguda kõik kokku![14] – откликнулся кто-то сверху.

Белобрысый ткнул дулом автомата в плечо Зинке и на ломаном русском приказал:

– Все трое наверх! Быстро!

Зинка попятилась и еще сильнее прижалась к Соньке, но белобрысый схватил ее за волосы и потащил наверх. Зинка завизжала, однако подчинилась.

– Выходи, – вполголоса приказала Сонька, легонько подтолкнув Степку к лестнице.

Они вышли из хаты и увидели, что почти всех жителей деревни уже сбили в кучу возле сельсовета. Толпа гудела. Белобрысый и еще один усатый эстонец, одетый в военную форму, приволокли Степку и его сестер к остальным жителям деревни. Сидевшие в люльках пулеметчики, облаченные в форму солдат вермахта, держали на прицеле жителей и беззаботно переговаривались по-немецки. Когда к сельсовету сгоняли последних жителей деревни, случилось страшное.

Валька Сидоркина – та самая баба, которой одной из первых почтальон Демка сообщил о прибытии карателей и которую сейчас за руку тащил к сельсовету рыжий худосочный парень в белой кепке, – вдруг дернулась и, вырвавшись из рук тащившего ее силком эстонца, толкнула его в грудь. Парень упал и выронил винтовку, а Валька бросилась бежать в сторону леса. Несколько карателей тут же вскинули винтовки, грянул залп, однако Валька уже успела нырнуть в кусты и пули пролетели мимо. Вскоре смелая баба выскочила из кустов и выбежала на поле. Преследователи дали второй залп, но Валька бежала зигзагами, и ни один из карателей снова не смог в нее попасть. Восхищенные поступком женщины, местные оживились. В этот момент немецкий офицер громко крикнул:

– Nicht schießen! – и махнул рукой одному из сидевших за рулем мотоцикла довольно молодому темноволосому ефрейтору. – Kurt! Dieses Kaninchen gehört dir![15]

Солдат усмехнулся, крутанул ручку «газа», мотоцикл рванулся и с ревом выехал на поле. Все с волнением смотрели на убегающую Вальку, которая уже почти добралась до деревьев. Мотоцикл подскакивал на ухабах, Валька оглянулась. Она бежала что было сил, по-мужски, энергично размахивая руками. До леса оставалось совсем чуть-чуть, но и ее преследователи приближались.

– Играет, сволочь! – процедила сквозь зубы стоявшая рядом со Степкой Сонька. – Сейчас еще немного выждет и саданет из пулемета!

Степка посмотрел на сестру и спустя несколько мгновений понял, что та не ошиблась. Когда Валька была уже у самых деревьев, сидевший в коляске рядом с темноволосом ефрейтором грузный солдат нажал на гашетку. Пулемет застрекотал. Прежде чем Валька упала, она успела обхватить руками березу. Тут прозвучала вторая очередь, и несчастная женщина бездыханной упала в траву. Люди зашумели, но никто больше не отважился попытаться спастись бегством. Зинка, которая стояла рядом с Сонькой, заплакала. Степка почувствовал, как задрожали его коленки.

– А мамка где? – дрожащим тоненьким голосом пропищала Зинка сквозь слезы.

– Вон она! – Сонька повернула голову и кивком указала на стоявшую среди других селян мать. Степка удивился, как же он не заметил ее раньше. Волосы матери были растрепаны, на правой щеке виднелся свежий кровоподтек. Столкнувшись с сыном взглядом, мать выдавила из себя улыбку, однако скрыть тревогу в своих глазах не смогла.

Немецкий офицер тем временем что-то говорил одному из эстонцев, плотному немолодому мужчине с холодными рыбьими глазами. Тот слушал внимательно, потом что-то крикнул своим. Несколько человек оставили оружие и стали вязать всех без разбора и заталкивать жителей деревни во второй грузовик. Люди снова загудели, но сопротивления больше никто не оказывал. Пахнущий табаком эстонец крепко связал Степке руки за спиной и зашвырнул его в кузов, точно барана. Мальчишка больно ударился плечом и взвизгнул. Погрузка прошла довольно быстро, почти тридцать местных жителей, включая стариков и детей, оказались в кузове грузовика, колонна тронулась. Вытянув шею, Степка попытался понять, куда их везут, но не смог сориентироваться, потому что люди сидели так плотно, что Степка видел лишь пролетающие по небу пасмурные серо-сапфировые облака.

Двое карателей, которым было поручено приглядывать за пленниками, сидели у самого заднего борта, переговаривались редко. В основном грозили тем, кто нарушал тишину и слишком много двигался. Демка Душков, у которого, видимо, затекла нога, хотел встать, но тут же получил сапогом по спине и притих. Степка пытался найти взглядом сестер и мать, но их нигде видно не было. Вдруг он услышал возню за спиной. Один из охранников, пожилой бородач в фетровой шляпе, встал, растолкал лежавшие на полу тела и ударил кого-то прикладом. Послышался вскрик, и, к своему ужасу, Степка узнал голос матери. Что-то рухнуло у него за спиной. В этот момент мальчишка вдруг почувствовал, что кто-то трогает его за руки.

– Это я, не бойся, – прошептала мать в самое ухо Степке.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь развязать тебя. Не шевелись…

Мать сказала еще что-то, и он почувствовал, как она связанными руками пытается развязать узлы у него за спиной. Он огляделся и помимо прежнего синяка на лице матери увидел под глазом рассечение, из которого лилась кровь. Он все понял: мать специально спровоцировала охранника на то, чтобы тот взялся ее успокоить, и благодаря этому она смогла поменять местоположение и оказаться возле сына.

Мать долго возилась с узлами, Степка дрожал и кусал губы. Слезы текли у него по щекам, но он не проронил ни звука. Наконец он почувствовал, как веревки ослабли, и Степка освободил сначала одну, а затем и вторую руку.

– Ты как? – спросила мать очень тихо.

– Руки болят, – пропищал Степка.

– Это не страшно! Главное, чтобы ноги не подвели.

– Что?

– Слушай меня внимательно! Мы сейчас едем мимо озера. Скоро будет крутой поворот. Как только машина сбавит ход, я отвлеку этих подонков, а ты прыгай за борт и беги к деревьям.

– Что? А как же эти… с пулеметами? Ты видела, что стало с теткой Валей?

– Отстали мотоциклисты, не догонят они тебя, если побежишь со всех ног. Валька попыталась, но не смогла, а ты сможешь.

– А если… – Степка сглотнул, на глазах наворачивались слезы.

Мать смотрела холодно и жестко.

– Никаких если! Ты шустрый, поэтому у тебя обязательно получится. Ты меня понял?

– Понял, – Степка шмыгнул носом.

– Пойми, эти сволочи не пощадят никого, а уж нас и подавно!

– Это почему?

– Ты же знаешь, кто твой папка?

Степка закивал, мать продолжала:

– Вот и хорошо, что знаешь. Если не струсишь, у тебя будет хоть какой-то шанс выжить.

Степка собрался с силами.

– Я все сделаю, как ты сказала!

Мать улыбнулась.

– Ты у меня молодец! Я в тебя не сомневаюсь… – Женщина посмотрела в щель между кузовом и брезентом. – Подъезжаем, как только крикну, беги. Иди в лес к Яшкиным топям. В болота не лезь, обогни. Главное, не спеши, мы с тобой там были. Найдешь дедову заимку, расскажешь, что да как! Дед Захар о тебе позаботится.

Материного отца Захара Русаева, которого все местные именовали не иначе, как дядька Русак, Степке доводилось видеть раз или два. Хмурый и нелюдимый старик, помешанный на охоте и почти не выходивший в люди. Именно от этого многие дядьку Русака чурались, а были такие, кто его очень уважал, но Степка-то, хоть Русак и был его дедом, к ним не относился. Степка собственного деда даже слегка побаивался. Иначе, как лешим, его не называл, за глаза, конечно. Однако сейчас Степку одолевал другой, более сильный страх, поэтому он закивал.

Мать выдохнула и попыталась улыбнуться, но от этого подсохшая на лице рана лопнула, и кровь из нее полилась еще сильнее.

– Останешься у деда, пока все не утихнет!

– А как же ты? Зинка, Сонька?

– Как-как, а никак! Так, как уж выйдет, – сказала мать и отвернулась.

Машина накренилась и ухнула вниз, явно угодив в какую-то колдобину, и действительно сбавила ход. Водитель поддал газу, но машина буксовала на месте. В этот момент мать оттолкнулась плечом, подалась вперед и налетела на одного из эстонцев. Она хотела ударить мужчину в грудь, но уткнулась ему в плечо. Хоть удар получился и смазанный, но мужчину качнуло, и чтобы не упасть за борт, он вынужден был ухватиться за каркас кузова.

– Давай!!! – услышал Степка голос матери и увидел, как она, точно волчица, вцепилась охраннику зубами в шею.

Степка тут же вскочил, перепрыгнул через чье-то лежавшее рядом тело и сиганул за борт.

Жуткая боль пронзила ступню, но он понимал, что времени у него немного, чтобы обращать на травмированную ногу внимание. Корчась от боли, Степка вскочил и помчался к кустам. Мотоциклисты, которых паренек боялся больше всего, и в самом деле отстали. Когда они поняли, что случилось, Степка пробежал уже сотню метров и успел-таки нырнуть в кусты. Ветки хлестали по глазам и щекам, но он не чувствовал боли. Он просто бежал, как и приказала мать. Спустя пару мгновений за спиной затрещал пулемет, но Степка успел сбежать в овраг, и здесь пули уже были ему не страшны. Он пробежал по оврагу сотню метров, выбрался из него и снова побежал по лесу. Так он бежал долго, пока окончательно не выбился из сил и не упал в траву.

Почти неделю Степка плутал по лесам, питаясь ягодами и сырыми грибами. Он помнил слова матери и не полез в болото, а шел по кругу, чтобы не угодить в трясину. По ночам он почти не спал, сооружал себе лежанку из лапника, а когда становилось совсем холодно, пританцовывал и пел песни: «Там вдали за рекой…», «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…» и, разумеется, «Катюшу». Когда он наконец-то нашел жилище деда, то сел возле заимки на землю и заплакал.

Увидев измученного, оборванного и изнеможенного Степку, Захар Русаев оторопел и сразу же засуетился. Пожилой егерь отмыл внука в дубовой бочке, накормил, нашел какую-то чистую одежу и только после этого приступил к расспросам.

Выслушав историю о том, как в деревню приехали немецкие и эстонские каратели, Русак оставил Степке припасы, взял ружье и ушел.

Старик не появлялся четыре дня, а когда вернулся, на его плече висели два немецких автомата, а на поясе – фляжка в черном кожаном чехле. Русак снял с плеча автоматы и поставил их за дверь, потом снял с пояса фляжку и вручил ее Степке.

– Что это? – дрожащим голоском спросил Степка.

– Фляжка… немецкая. Трофей. Бери – это тебе подарок.

Степка осмотрел фляжку и посмотрел деду в глаза. Они блестели, будто стеклянные, по виску текла капля пота. Русак махнул рукой, достал откуда-то бутыль с мутной жижей и закрыл лицо ладонью. Потом налил полный стакан и выпил не закусывая. После этого дед посмотрел на Степку все теми же стеклянными глазами, не стал лукавить и сказал все как есть:

– И мамку твою, и сестер и… в общем, всех! Согнали к оврагу и из пулеметов. Потом двое прошли по трупам и тех, кто шевелился, добили в упор. Эстонцы из «Омакайтсе», мать твою, прихлебатели фашистские! Подкараулил я их и… Ну ты сам понимаешь!

Степка посмотрел на деда и, уткнувшись ему в плечо, тихо заплакал.

Глава четвертая

Прервав свой рассказ, Тарасыч достал из кармана кисет и бумагу, скрутил очередную «козью ножку», сыпанул в нее табачку и ухмыльнулся.

– Вот так все начиналось, но это еще не вся история. Ну а теперь расскажу о том, что с Русаком и внуком его после войны случилось. – Тарасыч чиркнул спичкой, пыхнул табачком, огладил бороду и продолжил: – Я ведь до войны в Славковичах – кем бы вы думали, вовек не угадаете – сельским учителем работал. Как война началась, сразу, как полагается, на фронт добровольцем, а там… сами поди воевали, знаете, что тут у нас на Псковщине творилось. В первом же бою меня контузило, но немцы так спешили, что не всех раненых добивали. Я притворился мертвым, а потом в лес рванул. Мыкался там долго, грибами да ягодами питался почти месяц, а потом на партизан наткнулся. Да-да! Уже в сорок первом тут в лесах наши мужики отряды сколачивали и немцев били. Вот тогда мы с дядькой Русаком и познакомились. Он всю войну вот здесь, на этой самой заимке, и просидел вместе с внучком своим Степкой. Да-а-а! Когда немцы и эти ублюдки из «Омакайтсе» нас прямо в лагере накрыли, троих наших, и меня в том числе, дядька Русак со Степкой целый месяц укрывали и выхаживали. Если бы не они… Меня ведь ранило тогда. – Тарасыч оттянул ворот рубахи и показал шрам на груди чуть повыше сердца. – Граната немецкая рванула, чудом я в овражек откатиться успел, но один осколок все же меня нашел…

– А на лице шрам откуда? – поинтересовался Веня Костин.

Тарасыч цокнул языком, поморщился и махнул рукой.

– А-а-а, это уже здесь дело было! С косолапым как-то повздорили! Нос с носом по зиме с шатуном столкнулись. Пальнул я впопыхах в мишку из двух стволов, но попал не туда, куда надо было бы. Достал меня когтями мишка, и если бы не нож… Но впрочем, это к нашему делу не относится!

Зверев ткнул Веню в бок, Тарасыч продолжал:

– Так вот когда наши отсель немчуру погнали, вышли мы из лесов. Я тогда сразу на фронт подался, а когда до Берлина дошел, вернулся в родные края. Снова в школу устроился, да как-то про Русака вдруг вспомнил. Решил его навестить, дорогу до этого места я хорошо знал. Пришел сюда, а дядька Русак в своем домишке сидит – пьяный в хлам, а Степки нет нигде. На столе бутыль полупустая, кругом тарелки грязные, посуда поколотая. Ну я Русака кое-как в койку уложил, дождался, когда придет в себя, и стал выпытывать, что тут у них стряслось, случилось. Так он мне все и рассказал. Ушел, говорит, Степка в лес по грибы…

– Это в сорок пятом по осени было? – сухо уточнил Зверев.

– В сорок пятом… по осени… Короче, ушел Степка за опятами, да не вернулся. Поначалу Русак не особо тревожился. Степке ведь в сорок пятом уже тринадцать стукнуло, паренек он смышленый… был. Одним словом, не впервой ему было в лесу ночевать. Однако, когда вторые сутки прошли, Русак занервничал. Пошел он Степку искать, ну и нашел…

Тарасыч крякнул, утер рукавом глаза и хлипнул носом.

– Мертвого нашел? – все так же сухо уточнил Зверев.

– Хуже. Нашел километрах в трех от заимки Русак своего внука, а если быть точнее, не его, а то, что от него осталось.

– И что же он нашел? – не выдержав, спросил Веня.

– Обглоданный скелет! Скелет да обрывки мяса от Степки остались. А рядом следы кабаньи. Стадо там целое прошло. Тогда, в сорок пятом, за пять лет войны, когда почти все местные охотники на фронтах кровь проливали, зверья разного расплодилось, а кабанов уж было… Одним словом выходило, что Степка ненароком то ли на стадо напоролся, то ли поросят решил посмотреть, в общем, все выглядело так, как будто растерзали клыкастые свинки мальчонку, а потом обглодали до костей.

Зверев и Веня переглянулись.

– Страшная смерть! – поерзав и почесав подбородок, сказал Веня. – Ну а к нашему-то делу это как относится?

– Относится или нет, то вам решать, только дядька Русак уперся рогом, мол, не могли кабаны Степку убить!

– Кто же тогда его убил? – Теперь уже и Зверев не удержался.

– А кто его знает?

– Однако твердил тогда Русак, что люди Степку убили, а кабаны сожрали уже мертвое тело.

– И почему он так решил? – спросил Зверев.

– Русак, когда протрезвел, сказал, что убили Степку заезжие охотники! Они в ту пору у Щелокового ручья лагерем стояли.

– Что за место такое?

– Да так – тут, неподалеку. Так вот, Русак абсолютно уверен был, что именно эти охотники, которые сюда без его ведома пришли, Степку и застрелили. А еще поклялся он тогда, что посчитается с ними. С ними и с участковым, который должным образом расследование проводить не стал.

– Вы сейчас про Пчелкина говорите? – уточнил Зверев.

– А про кого же?

– Русак, когда Степку мертвого нашел, к Пчелкину несколько раз ходил. Требовал, чтобы тот убийцу отыскал, а тот дело на тормозах спустил и оформил все как несчастный случай.

– И что потом?

– Потом? Помыкался дядька Русак, пропьянствовал с недельку и ушел.

– То есть как ушел?! Совсем?! – воскликнул Костин.

– Судя по тому, что мне Колька рассказал, не насовсем он ушел, – ухмыльнулся Тарасыч. – Ясное дело, что вернулся… После того как ушел Русак, председатель сельсовета ко мне явился и предложил на место Русака пойти. Я в то время ведь как раз с фронта пришел, в учителях недолго проработал. А тут еще и какие-то немецкие недобитки школу нашу подожгли. Детишек в соседнее село учиться отправили, а мне туда ходить уж больно не с руки было. Вот я и согласился здесь остаться, охотхозяйством заведовать. Вот так я место моего товарища Захара Семеновича Русаева и занял.

Какое-то время все молчали, обдумывая услышанное. Тарасыч нервно курил, то и дело потирая покрасневшие не то от дыма, не то от воспоминаний глаза.

– Ах да… вот еще что! – словно опомнившись, продолжил Тарасыч. –  Судя по тому, что мне рассказал ваш Колька, Пчелкина убили как раз после того, как был убит Войнов. Так?

– Так.

– Ну вот. Пчелкин же перед тем, как его подстрелили, сюда приходил…

– К вам?

– Точно. Приходил он ко мне ни с того ни с сего на заимку, стал меня про Русака выспрашивать. Не знаю ли я, куда подевался дядька Русак.

– А вы?

– Сказал, что не знаю. Ушел и ушел.

– А что потом?

– Заночевал здесь на заимке и был таков.

Костин, Ломтев и Варя посмотрели на Зверева. Веня сказал:

– Значит, когда Русак застрелил Войнова, Пчелкин все понял и решил отыскать пропавшего егеря, но не нашел.

Зверев кивнул.

– Не нашел, потому что тот его опередил!

Глава пятая

Вернувшись на следующий день из Славковичей, Зверев тут же направился к Корневу. Несмотря на позднее время, тот еще оставался в управлении. На этот раз Зверев не стал ничего скрывать и сделал объективный и полный доклад своему непосредственному начальнику. Майор со всеми подробностями сообщил начальнику милиции все, что им удалось выяснить за эти несколько дней по делу о таинственном стрелке.

Видя решительность Зверева и его уверенность в том, что им наконец-то удалось выяснить мотивы и личность убийцы, Корнев оживился. Теперь, когда и у него не осталось сомнения в том, что Пчелкина, Войнова, Трусевича и Айдарова убил именно бывший егерь Захар Семенович Русаев, Корнев уже потирал руки от радости, что дело раскрыто, и тут же решил доложить о вновь открывшихся новых обстоятельствах в расследовании в главк, но Зверев его остановил:

– Степа, не надо пока ничего докладывать!

– Это еще почему? – возмутился Корнев.

– Доложишь, когда мы найдем Русака, а сейчас мы должны срочно предупредить очередное убийство.

– И что для этого нужно?

– Нужно подключить к делу всех: прокуратуру, военкоматы, коммунальщиков и прочие службы, чтобы отыскать этого Хромова.

На следующее утро в кабинете начальника милиции состоялось внеплановое совещание, на котором, помимо Костина, Евсеева и Горохова, присутствовали несколько начальников отделов и, разумеется, Кравцов. Сам же Зверев отсутствовал, и на этот раз Корнева это явно не беспокоило. В этот день Степан Ефимович был бодр и свеж как никогда, не хватался постоянно за живот и не глотал пилюли. Определенно позабыв на время про свою язву, Корнев сам изложил все обстоятельства дела сотрудникам и поставил конкретные задачи. Спустя десять минут все разошлись и приступили к работе.

Пока Корнев давал указания подчиненным, Зверев нервно курил у себя в кабинете и постоянно косился на телефон. Когда тот наконец-то зазвенел, Павел Васильевич быстро загасил папиросу и схватил трубку:

– Зверев! Слушаю!

– Дерганый ты сегодня какой-то, Паша! Поберег бы нервы, – проговорил в трубку Ткаченко.

– Ты сумел выяснить то, что я просил?

– Да, но боюсь, что не смогу тебя обрадовать.

– Говори.

– Как ты и просил, я сумел связаться с Москвой и дозвонился до этой твоей редакции. Сначала я побеседовал с главным редактором «Известий», но оказалось, что он в должности недавно, поэтому связал меня с одним из своих кадровиков, и тот сообщил, что военный корреспондент Александр Александрович Троянов действительно работал в их конторе. «Да, действительно, – говорит, – был у нас такой военкор! Талантливый и очень толковый парень. Его репортажи почти всегда давались на первых страницах, но совершенно доподлинно известно, что Троянов Александр Александрович погиб в самом конце войны, когда делал очередной репортаж о взятии войсками Красной армии Берлина».

Зверев выругался и, поблагодарив Ткаченко, положил трубку. Теперь ему снова оставалось только ждать.

На следующий день Зверев отправился в прокуратуру. Получив доступ к материалам уголовного дела, возбужденного по факту трагической гибели Степана Ивановича Алешина, 1931 года рождения, Зверев ознакомился с его материалами. Уголовное дело состояло из двенадцати страниц печатного текста и объяснения Захара Русаева, написанного от руки.

Из материалов дела следовало, что третьего октября сорок пятого года в лесном массиве вблизи деревни Кашутино Псковской области было обнаружено тело подростка. Тело обнаружил дед погибшего мальчика – Захар Семенович Русаев, 1888 года рождения, работающий егерем в местном лесном охотничьем хозяйстве. Сам же Русаев и опознал труп.

Из объяснения Русаева следовало, что мальчик, живший с дедом в лесу, отправился в лес за грибами и не вернулся. Несколько дней Русаев искал внука и наконец-то нашел его истерзанный труп.

На место гибели подростка для проведения первичного осмотра прибыл участковый – тогда еще лейтенант Пчелкин. В последующем к месту гибели подростка прибыла районная следственная группа.

Из протокола осмотра места происшествия следовало, что тело мальчика было изорвано в клочья до самых костей, вблизи от трупа отчетливо просматривались многочисленные кабаньи следы. По результатам судебно-медицинской экспертизы следовало, что на теле погибшего имеются многочисленные следы от кабаньих зубов, вследствие этого вероятной причиной смерти стало нападение на мальчика диких кабанов.

В итоге вывод: смерть Степана Алешина была классифицирована как несчастный случай, и спустя месяц дело закрыли.

Ознакомившись с бумагами, Зверев отложил дело.

Прекрасно понимая, что повторное возобновление уголовного дела о гибели Степки Алешина без каких-либо дополнительных улик невозможно, Зверев вернулся в управление.

И только спустя еще три дня случилось то, на что Зверев так надеялся. Уже к вечеру, когда Зверев сидел за своим столом и перебирал какие-то бумаги, в кабинет вбежал взъерошенный Костин.

– Есть, Пал Василич! Мы его нашли!

Зверев сдвинул брови и отложил бумаги.

– Ну?

– Только что пришел запрос от областного военкомата. В Псковской области на воинском учете состоят восемь Григориев Хромовых. Судя по фотографии из нашей газеты, нашему Хромову от сорока пяти до шестидесяти лет. Под эту возрастную категорию попадают двое, но один из них служил в пехоте, и лишь один из найденных артиллерист: Григорий Демьянович Хромов, восемьсот девяносто четвертого года рождения. Проживает в Печорах в доме семь по улице Калинина, работает диспетчером на местной железнодорожной станции. Я думаю, что мы должны как можно скорее его навестить.

Зверев тут же схватил трубку телефона и позвонил Корневу. Услышав в трубке голос полковника, Зверев бесцеремонно заявил:

– Я забираю твою машину! Мы с Веней едем в Печоры, сомнений нет, мы нашли Хромова.

Часть седьмая. Русак

Глава первая

г. Печоры, Псковская область, несколько часов спустя…

Машина псковского управления милиции подъехала к дому номер семь по улице Калинина, Зверев с Костиным вышли из нее и приблизились к калитке. Веня дернул за шнурок висевшего у входа колокольчика, спустя несколько минут из дома вышла невысокая полноватая женщина в бежевом плаще и черных калошах на босу ногу и остановилась на крыльце.

– Вам кого?

– Хромов Григорий Демьянович здесь проживает? – поинтересовался Костин.

– Здесь, а вы кто?

– Мы из милиции! – сухо ответил Зверев и, не дожидаясь приглашения, сам открыл калитку, подошел к дому и поднялся на крыльцо.

Женщина засуетилась:

– Ой! Это что же? Случилось чего?

Зверев по-прежнему действовал решительно.

– Вы, я так полагаю, жена?

– Жена…

– Ваш муж дома?

– Дома. Как утром пришел… Так, а чего случилось-то?

– Давайте войдем в дом. – Зверев показал хозяйке удостоверение, та отступила.

Майор быстро обошел всю квартиру. В помещении помимо запаха дичины пахло аммиаком и древесной смолой. К этим запахам примешивался кислый запах уксуса, эфира и формалина. Зверев поморщился, как же такую вонь можно терпеть? Павел Васильевич прошел на кухню, оглядел санузел и вернулся в комнату. Вопреки ожиданию Зверева он нигде не увидел ни одного чучела, зато на стенах имелась целая куча их фотографий. Звери, птицы, даже несколько змей – все они смотрели с черно-белых фотоснимков, точно живые. Выходит, таксидермист еще и фотограф: вот откуда столько всевозможных запахов в его доме. «А мастерская у него, видимо, в подвале», – предположил сыщик.

В центре комнаты стоял укрытый серенькой скатеркой стол, за которым возле помятого латунного самовара сидел Хромов – довольно крупный грузный мужчина с обрюзгшим морщинистым лицом, мясистым носом и толстыми губами. Одет он был в майку и семейные трусы и держал в руках фарфоровую чашку. На столе стояла вазочка с карамельками и пряниками.

– Галя, что это значит? Вы кто? – спросил здоровяк и встал.

– Сядьте, Хромов! Моя фамилия Зверев. Псковское управление милиции, оперативный отдел. Нам нужно с вами поговорить.

Зверев взял свободный стул и подсел к столу, Веня прошел к окну. Жена Хромова так и осталась стоять в дверях.

Григорий Демьянович сел.

– Давайте поговорим.

Голос мужчины был басовитый и хриплый, тем не менее Зверев заметил, что его собеседник нервничает.

– Итак, гражданин Хромов, давайте сразу к делу! Я хочу, чтобы вы вспомнили одно событие, которое произошло с вами пять лет назад. Я имею в виду ту самую охоту, на которую вы отправились по приглашению вашего командира Михаила Войнова. С вами были еще двое ваших сослуживцев: Трусевич и Арсланов.

Губы здоровяка поджались, он отодвинул от себя чашку и скривил вмиг побледневшее лицо.

– Ах вон оно что, так вы по поводу той охоты… Войнов уже арестован?

Зверев закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди.

– Нет.

– Нет?.. А почему?

– Вы хотите сказать, что не знаете, почему ваш приятель не арестован?

Хромов вопросительно посмотрел на Костина, но лицо молодого опера ничего не выражало.

– Ах да… Я, кажется, понял…

– Что вы поняли? – уточнил Зверев.

– Войнов – второй секретарь горкома! Партийная шишка, и чтобы его посадить, нужно немало потрудиться, а кому охота мараться и рисковать погонами? Гораздо проще осудить кого-то помельче. – Хромов скрипуче рассмеялся. – И что же, теперь отдуваться придется кому-то из нас троих? И кто же получит по полной: Трусевич, Арсланов или я?

Зверев откинулся на спинку стула.

– Так вы утверждаете, что мальчика застрелил Войнов?

Глаза здоровяка сверкнули.

– А что говорят Трусевич и Арсланов? Их-то уж точно уже арестовали и допросили?

– Нет, их не арестовали.

Хромов поднялся и сжал кулаки.

– Значит, вы решили списать все на меня?

Вид у Хромова был весьма внушительный, но Зверева это нисколько не испугало. Он вскочил и толкнул здоровяка в грудь. Хромов плюхнулся на табурет, при этом его ножки хрустнули.

– Ни Трусевич, ни Арсланов и ни Войнов уже не будут никогда арестованы, потому что все они мертвы! Все они, равно как и участковый милиционер по фамилии Пчелкин, который помог вам избежать наказания за совершенное злодеяние, – убиты…

Хромов сглотнул и утер пот с лица.

– Вы хотите сказать, что за того мальчишку кто-то решил отомстить?

– Да, именно это я тебе и говорю, Хромов! Старый егерь – дед убитого вами мальчика обо всем догадался. Он долго шел по вашему следу, выследил и спустя почти пять лет начал уже свою охоту. Охоту на тебя и твоих дружков! Первым в его списке оказался Ильдар Арсланов, вслед за ним две пули получил Войнов. Потом старик застрелил Трусевича и его пса. Следующим стал участковый Пчелкин. Ну а сейчас пришла твоя очередь, Хромов. Если ты говоришь, что не убивал мальчишку…

– Не убивал! Честное слово, не убивал! – закричал здоровяк, на этот раз его голос прозвучал фальцетом.

– Допустим, я тебе верю, но ведь тому, кто отстреливает вас одного за другим, на это наплевать.

Здоровяк затрясся, снова испуганно посмотрел сначала на Костина, потом на жену, та все так же стояла в коридоре белая как мел, не снимая галош. Хромов закашлялся.

– И что же теперь делать?

Зверев снова сел на стул, достал из кармана свою неизменную «Герцеговину Флор» и закурил. Сделав не меньше пяти затяжек, Павел Васильевич стряхнул пепел с папиросы в чашку, из которой Хромов только что пил чай. Брови сыщика сдвинулись, он щелкнул пальцами.

– Что делать, говоришь? Возможно, я скажу тебе, что делать, но для начала я хочу услышать всю правду о той охоте. В первую очередь я желаю знать, кому и зачем понадобилось убивать ребенка?

Лесной массив вблизи деревни Кашутино Псковской области, сентябрь 1945-го.

На небольшой поляне возле старой поваленной сосны тихо потрескивал костер. В висевшем над ним на самодельной треноге котелке булькала вода, тут же рядом стояла большая миска с огромными кусками нарезанного мяса. Чуть поодаль, под кустом орешника, на расстеленном брезенте были свалены ружья, лежали вещмешки, чайник, плошки и прочая походная утварь.

Устроившись прямо на земле, в сторонке сидел Хромов. Он чистил лук и тер рукавом слезящиеся глаза. Ильдару Арсланову, сидящему тут же на корточках, достались для чистки картошка и морковь. Парень ловко орудовал ножом, при этом с недовольным видом что-то бурчал себе под нос. В сторонке – на срезанных ножом еловых ветках лежала кабанья туша. Второй кабан, чуть поменьше, был подвешен на суку росшей рядом осины. Трусевич свежевал тушу острым ножом с загнутым лезвием, и только двоим из расположившихся на поляне живых существ не нашлось полезного дела.

Первым бездельником была косматая черно-белая лайка, устроившаяся в ногах у Арсланова. Она мирно посапывала и изредка виляла хвостом. Вторым из тех, кто решил себя особо не утруждать, был Михаил Войнов. Расстегнутый ворот рубахи, заломленная на затылок шляпа – мужчина сидел на пеньке и тихо посмеивался, глядя на бубнящего что-то Арсланова.

– Ну что, Ильдарчик, еще не передумал? Может, не станешь больше свой нос воротить и вместе со всеми отведаешь наш шулю́м?

– Я больше не ем свинину! – процедил Арсланов и бросил в ведро с водой только что очищенную им картофелину.

– Так это же не свинина – это кабан! – продолжал глумиться Войнов.

– Кабан та же свинья! Я же мусульманин! Для нас свинья харам[16].

Мишка рассмеялся и подмигнул Трусевичу.

– Помнится, во время войны ты, как и все, уплетал свиную тушенку за обе щеки, а сейчас про какой-то харам вдруг вспомнил.

– В Коране сказано, что мусульманин может есть запретное мясо во время войны или когда может умереть от голода, так что я ничего не нарушил. А сейчас не война и мы с вами не голодаем.

– Значит, будешь есть один хлеб и морковку? Или будем для тебя отдельно кашу варить? Крупа у нас еще имеется…

– Слышь, Мишка, отстал бы ты от него! – вступился за парня Хромов. – Что же ему делать, если у них правила такие.

Войнов фыркнул:

– Подумаешь, правила. А я все эти правила не признаю!

– Кто бы сомневался.

– Вот и не сомневайся. Знаешь, что про все эти религии Маркс писал?

– Все я знаю! Уймись уже.

– Не уймусь! А ты вообще, чего это за него тут заступаешься? А… знаю, почему. Наш Сапог ведь тоже верующий. Я ведь видел, что ты под рубахой крестик носишь.

Хромов рефлекторно прижал руку к груди, Войнов зло продолжал:

– Ты ведь, наверное, потому и в партию и не стал вступать, когда тебе предлагали. Не стал, потому что верующий?

– Да иди ты! – огрызнулся Хромов. – Не желаю я с тобой на эту тему больше разговаривать.

Мишка рассмеялся, и вслед за этим его лицо вдруг затвердело.

– Эх вы! Один мясо есть отказался, другой вообще разговаривать со мной не желает. Я вас не как бывший командир, а как старый друг на эту охоту позвал, а вы рожи воротите. Говорил же я тебе, Ильдар, что кабаны у нас расплодились? Говорил ведь?

– Говорил, – хмуро ответил Арсланов.

– Ну вот, свалили бы мы лося или косулю, так был бы и для тебя шулюм, а так что я тут могу поделать?

– А не надо ничего делать. Я ведь сюда не только за мясом ехал. Мне, может, просто вас снова увидеть захотелось, вспомнить былое, как воевали и все такое прочее.

– Ну ладно хоть так, – Войнов зевнул. – А раз так, то и не кисни. Охоту я вам организовал? Организовал. На место доставил? Доставил. Вон берите пример с Фимы. Он, кстати, у нас, как сами знаете, еврейской нации, а иудеи ведь тоже свиней не едят?

– Иудеи не едят, только я не иудей! У меня мать русская! – спокойно ответил Трусевич.

– То есть хочешь сказать, что ты у нас русский? – Войнов ухмыльнулся.

– Конечно, русский, у нас национальность по матери определяют…

– Мин арыды́м, арыды́м![17] – Илдар швырнул в котелок еще одну картофелину и поднялся. Он вытер руки о шарф, висевший у него на шее, и взял свое ружье.

– Куда ты? – тут же спросил Войнов.

– Ноги затекли. Прогуляюсь! Может, утку подстрелю или зайца.

– Давай, давай! Удачной охоты! – крикнул вдогонку уходящему в лес Ильдару Войнов и принялся чистить ногти спичкой.

Ильдар вернулся спустя несколько часов, усталый и голодный. Остальные же уже давно сидели вокруг наполовину опорожненного котелка с похлебкой. Повсюду валялась грязная посуда, под кустом лежали четыре пустые бутылки из-под водки. Войнов уже не сидел, а лежал на расстеленной поверх лапника шинели. Один из убитых кабанов был разделан, разрублен на куски и переложен в мешки.

– Ильдарка явился! – воскликнул Войнов заплетающимся языком. – А зайцы твои где?

– Не видел я ни зайцев, ни уток, – ответил Ильдар.

– Столько по лесу бродил и ничего не видел. Странно.

– Тропу кабанью видел. Пошел вдоль нее и к дубовой роще вышел, там в кустах вся земля перекопана. Большое стадо паслось, видимо, в том месте у них лежка.

Войнов поднялся и взял с брезента свое ружье.

– Пошли, покажешь, где там твое большое стадо!

– Ты ему хоть поесть дай! – проворчал Хромов.

– Потом поест! Пошли, двух кабанов взяли, теперь свинку хочу, а то у этих мясо уж больно пахучее.

– Если еще одного кабана возьмем, как мясо потащим? До твоих Славковичей верст пятнадцать топать, – запротестовал Трусевич.

– Донесем, Сапог у нас вон какой здоровый! Он за раз два мешка унести сможет. А ну пошли! Поели, попили, нужно животы растрясти! Далеко идти-то?

– Километра четыре, – ответил Арсланов.

– Ну так пошли! – Войнов подтолкнул Ильдара и двинулся за ним. Трусевич и Хромов нехотя встали и пошли следом.

Хромов замолчал и впервые посмотрел на жену. Та все так же стояла в дверном проеме. Хромов продолжал:

– Где-то на середине пути Мишка и Ильдар оторвались, а мы с Фимой отстали и потеряли их из виду. Когда я услышал выстрел, мы ускорили шаг. Тогда еще ничто не предвещало беды. Пройдя метров сто, я увидел Войнова, его ружье валялось на земле. Ильдар стоял на коленях, и мы не сразу поняли, что он делает. Когда я подошел ближе, то увидел в ногах Ильдара того мальчишку. Он дергался в судорогах, из его шеи сочилась кровь. Рядом на траве лежало лукошко, повсюду валялись рассыпанные грибы. Мишка Войнов, шатаясь, бродил туда-сюда, давил грибы сапогами и матерился. Признаюсь, я тогда растерялся. Ильдар же своим шарфом пытался зажать кровоточащую рану.

– Выходит, что Войнов услышал шелест в кустах и выстрелил не целясь? – уточнил Зверев.

– Там повсюду были кабаньи следы. Мишка принял мальчишку за кабана и пальнул наудачу. Его ружье было заряжено картечью, и лишь одна картечина попала в цель. Однако этого хватило.

Хромов снова замолчал, Зверев поторопил здоровяка:

– Продолжай! У нас мало времени.

– Ильдар делал все, что мог, но мальчишку было уже не спасти. Картечина повредила артерию, и спустя несколько минут Войнов дернул Ильдара за плечо: «Хватит, его уже не спасти». Войнов был бледен, но уже успел немного протрезветь. В тот момент он снова заговорил с нами как командир: «Мы отнесем его туда, где собираются кабаны, и оставим на том месте, где Ильдар видел кабанью лежку». Мы не сразу поняли, что он имеет в виду, и в тот момент Мишка стал говорить про войну. Вспоминал тот бой, когда мы остановили колонну, говорил про Ваську Якута, про Вербу и Муравьева. Что-то сказал про войсковое товарищество и много чего еще. А потом еще сказал, что все уладит. После того как Мишка закончил свою речь, мы с Фимой отнесли мальчика в дубовую рощу. Мы свернули лагерь и вскоре вышли из леса. Войнов отправился в Славковичи, а мы трое поймали попутку и разошлись кто куда. Я добрался до дома.

– И с тех пор вы все забросили охоту и больше не общались друг с другом? – продолжил рассказ Хромова Зверев.

– Скажите, – вмешался в беседу Костин и показал Хромову газету с фотографией у пушки. – Здесь вы, Войнов, Арсланов и Трусевич, а что стало с остальными?

Хромов взял газету и какое-то время тупо смотрел на снимок.

– Ванька Муравьев погиб спустя месяц под Варшавой. Там же в следующем бою был тяжело ранен Костя Верба. Мы оставили его врачам, а позже я узнал, что он так и не оклемался.

– А старик с трубкой? – Веня указал на пожилого азиата.

– Его фамилия Мичи́л, но мы называли его Васька Якут. Он тоже вскоре погиб.

– То есть эти трое никак не связаны с нашим делом? – не унимался Веня.

– Говорю же, они все погибли. – Хромов вернул газету Вене, тот снова отошел к окну.

В этот момент в дверь постучали.

– Это, наверно, Колька, – пояснил Хромов.

В комнату вошел плотненький пухлощекий паренек лет десяти. Жена Хромова тут же засуетилась:

– Пойдем, тут у нас люди…

– Что за люди? – Мальчик уставился на Зверева, тот тут же загасил папиросу.

– Пойдем-пойдем! Это к деду с работы! – Женщина увела мальчика в другую комнату.

– Колька наш внук, – пояснил Хромов. – Папка его, сынок наш Борька, тоже на фронте погиб, а Лилька, Колькина мать, в сорок третьем от тифа умерла. Вот теперь мы с женой Кольку и растим.

Зверев покивал, поднялся и прошелся вдоль стены, на которой висело не меньше двух десятков фотоснимков с чучелами животных.

– То, что ты делаешь чучела, мы знали, а кто у вас фотограф? Кто все эти снимки сделал?

Зверев обернулся, Хромов продолжал сидеть.

– Я сделал! С тех самых пор, как я охоту забросил, у меня два любимых дела остались. Таксидермия и фотография.

– Значит, фотоаппарат у тебя имеется? Какой?

Хромов впервые за все это время улыбнулся.

– Харьковский ФЭД! – Хромов вдруг как-то напрягся. – А до этого «Leicа»[18] имелась.

– И куда делась?

Хромов снова напрягся и отвернул голову.

– Потерял я ее! Именно тогда и потерял…

– Что? Потерял в тот самый день, когда вы мальчишку убили? – Глаза Зверева сверкнули, уж не новый ли это след.

– В тот самый, чего уж тут скрывать. Когда Войнов нас к себе в Славковичи пригласил, я, само собой, свою фотокамеру и прихватил. Хотел на память несколько снимков сделать.

– Много наснимал?

– Да успел малость. Как только встретились, заснял. Потом в Славковичах пощелкал, потом, как это принято, мы с трофеями фотографировались.

– А потом в суматохе ты «Leica» свою и посеял?

– Ну, да! Где-то обронил, а когда вспомнил, уж возвращаться не стал. Мы ведь тогда спешно собирались. Мясо, шкуры и половину посуды на той самой поляне побросали.

– Вы потеряли, а кто-то нашел! И по фотографиям вашим всех вас и вычислил. Так-то… – Зверев усмехнулся и вдруг резко сменил тему: – Погоди-ка, Хромов, ты ведь у нас, кажется, диспетчером работаешь?

– Диспетчером.

– Где?

– Так здесь рядом, на «железке».

– Рядом, говоришь. А на работу как добираешься?

– Пешком. Тут идти-то всего ничего – километра три с хвостиком.

– А как часто на работу ходишь? Каждый день?

– Не каждый, а по графику, сутки через двое. Если кто из сменщиков заболеет, то бывает и чаще.

– То есть на работу и с работы примерно в одно время ходишь?

– Ну да.

– По одной и той же дороге?

– Не совсем. Когда на работу иду, Кольку до школы провожаю и оттуда уже на станцию, а когда обратно, то по прямой.

– А следующая смена у тебя когда?

– Завтра.

Зверев закусил губу, задумался.

– Ну что ж, тогда у меня будет к тебе еще один вопрос. Ты в последнее время, когда на работу и с работы ходил, никого подозрительного не встречал?

Хромов почесал затылок, посмотрел на жену и пожал плечами.

– Да вроде никого.

Зверев посмотрел на хозяйку.

– А вы?

– Нет, не встречала, – ответила женщина.

– Я встречал! – послышался из-за двери детский голос.

В комнату тут же вошел Колька. Зверев поднялся и подошел к мальчишке.

– А ну рассказывай, кого ты там встречал?

– Старикана в сером плаще.

– Где и когда видел?

– В первый раз дня четыре назад. Он у соседнего дома сидел, а еще вчера видел, но уже возле недостроенного общежития.

Зверев и Костин переглянулись.

– Что за общежитие?

– Да есть у нас тут по соседству четырехэтажная постройка, – пояснил Хромов. – Это общежитие еще до войны начали строить, стены сложили, а потом забросили. Там, когда его делали, вроде бы грунт начал оседать. Выяснилось, что там грунтовые воды землю размыли. Так что это здание до сих пор бесхозным является.

Зверев хмыкнул и снова обменялся взглядами с Костиным.

– Надо бы на него глянуть, – тихо сказал Веня.

– Так я покажу! – оживился Колька. – Могу прямо сейчас!

– А это не опасно? – заволновалась хозяйка.

– Со мной не опасно! – сухо сказал Зверев. – Вениамин, остаешься здесь, а мы с Колюней прогуляемся.

Спустя несколько мгновений Зверев и его юный проводник вышли из дома и направились к железнодорожной станции.

Глава вторая

Они прошли с полкилометра и свернули на грунтовку. Дорога петляла между кустов, Колька шел бодро и уверенно и жевал на ходу один из пряников, который перед выходом прихватил со стола. С набитым ртом он увлеченно рассказывал про заброшенное общежитие, про то, как они с дружками частенько после школы играют там в войнушку и в прятки. Зверев смотрел по сторонам, стараясь примечать каждую мелочь.

– Вот мы и пришли! – Колька указал на строение с местами провалившейся крышей, полуосыпавшимися стенами, поросшее кустарником и окруженное кучами строительного мусора.

– Это и есть твое общежитие? – Зверев покачал головой.

– Оно, – деловито подтвердил Колька. – Тут мы и играем с Лешкой, Максимкой и Димкой Тимошкиным. Сашка Лобов сюда как-то пришел, но играть с нами не пошел – испугался. Мы его звали-звали, а он ни в какую. А вот Катька Зорина сюда с нами часто ходит. Катька деваха смелая, ничего не боится. А еще она меня сахаром частенько угощает и ирисками. У нее мать в бакалее работает.

Зверев улыбнулся.

– Нравится тебе Катька?

– Угу! – Колька достал второй пряник из кармана и откусил от него. – Вырасту, женюсь на ней.

– А ты хорошо подумал?

– О чем? Жениться мне на Катьке или нет?

– Ну, да.

– А чего тут думать? И думать тут нечего, я уже все решил! Раньше ведь Катька Вовке Кондратьеву конфеты носила, а теперь только мне. А один раз вафли «Десертные» принесла – с грушей. Всего две штуки принесла: одну сама съела, а вторую мне отдала!

Зверев беззвучно рассмеялся.

– Ну раз так, тогда и в самом деле жениться придется.

Небо покрылось тучами, Павел Васильевич поднял воротник и втянул голову в плечи. Кольке же, по всей видимости, было совсем не холодно. Зверев еще раз огляделся и спросил:

– Так где, ты говоришь, старика в плаще видел?

– Вон в тот подъезд он зашел. Мы тогда в прятки играть собирались, а как его увидели, немного испугались и на пустырь пошли в городки играть.

– Когда это было?

– Да дня три-четыре назад.

– Ясно. Спасибо тебе, Колька, а теперь дуй-ка, дружок, домой.

Когда мальчик ушел, Зверев, обойдя несколько мусорных куч, добрался до нужного подъезда и стал обходить одну квартиру за другой.

Покрытые плесенью и грибком стены, обвалившиеся местами лестничные проемы, загаженные птичьим пометом цементные потолки. Павел Васильевич осмотрел первые три этажа и поднялся на четвертый.

В одной из комнат он нашел старенький матрас, остатки смастеренного наспех из кирпичей очага с золой. Зверев уже пожалел было, что так рано отпустил Кольку. Вдруг этот матрас он и его дружки сюда притащили, можно было у пацана узнать, но вскоре сыщик понял, что поступил правильно. В углу комнаты возле сложенного очага он увидел обгорелый кусок бумаги. Зверев поднял находку и понял, что у него в руках обрывок от упаковки нюхательного табака «Пчелка» Саратовской табачной фабрики. Зверев подошел к окну и, стараясь себя не обнаружить, осмотрел местность.

Дорога, по которой, по словам Хромова, он ходит на работу, была как на ладони. Лучшего места для засады и не придумаешь. Зверев улыбнулся и принялся искать место для ночлега. Он облюбовал одну из соседних комнат, тоже над входом в подъезд, но чуть левее. Потом смастерил из валявшихся повсюду обломков досок что-то наподобие стула и уселся на него.

Зверев посмотрел на часы. Теперь оставалось только ждать.

Всю ночь Павел Васильевич не смыкал глаз. Когда чувствовал, что совсем замерзает, он ходил по комнате, пританцовывал, но разводить костер не решался. Курил он исключительно пригнувшись, чтобы с улицы не было видно огонька, при этом прикрывал папиросу ладонью. Ближе к утру папиросы закончились, и Зверев мысленно ругал себя за то, что заблаговременно не подумал о второй пачке. Уже к утру, когда солнце показалось из-за горизонта, Зверев почти не чувствовал ни рук, ни ног. Небо заволокло тучами, и все указывало на то, что пойдет дождь. Однако подул ветер и тучи слегка рассеялись. Дождь так и не начинался, но жуткий холод заставил Зверева забиться в угол одной из комнат. Когда под утро он окончательно замерз, то вскочил и стал ходить кругами по комнате. В этот момент он молил лишь о том, чтобы Русак пришел именно сегодня. Когда сыщик услышал шорох, он пошел к оконному проему.

Серый плащ с капюшоном, стоптанные и забрызганные грязью кирзовые сапоги, скрюченная фигура и неспешный шаг. В руке мужчина нес предмет, завернутый в холстину. «Ружье! В чехле. Значит, выстрелить сразу он не сможет», – подумал Зверев. Со стороны этот человек казался беспомощным и слабым и вряд ли мог бы показаться кому-то страшным, но даже Зверев, бывший разведчик-фронтовик и бывалый опер, не раз сталкивающийся лицом к лицу со смертью, в ту секунду ощутил волнение. Незнакомец подошел к подъезду, огляделся по сторонам и вошел в дверь.

Слушая звук шагов, доносившийся со стороны лестницы, Зверев ощущал биение собственного сердца. Долгожданный финал приближался. Теперь очередной охотник сам стал дичью. Мужчина вошел именно в ту комнату, в которую, как майор и предполагал, он должен был войти.

Стараясь не шуметь, Зверев подкрался к комнате и достал из кармана пистолет. Слушая, как Русак расчехляет ружье, Зверев выжидал. Русак тоже чего-то ждал и практически не подавал признаков жизни. Прошло не менее получаса, прежде чем щелкнул специальный рычажок и ствол ружья за стеной «переломился». Зверев вошел в комнату и направил на убийцу пистолет.

– Брось ружье! Одно резкое движение – и я спущу курок!

Старик обернулся. Полопавшиеся капилляры на желто-серых щеках; глаза измученного человека, глядящие из-под бесформенных бровей. Русак напомнил Звереву старую неуклюжую черепаху, но, когда глаза старого охотника сверкнули, Павел Васильевич почувствовал, что руки его вспотели.

Русак усмехнулся, его руки тряслись, но, судя по выражению глаз, Русак дрожал не от страха. Старость – самый неизлечимый недуг…

Русаев покачал головой, вставил в стволы два латунных патрона и защелкнул двустволку, Зверев укоризненно покачал головой, его щека дернулась.

– Думаешь, я шучу? Если взведешь курки, я выстрелю!

Старик опустил ствол, покашлял в кулак и тихо прохрипел:

– Ты кто?

– Майор Зверев, псковское управление милиции!

На этот раз старик закашлялся сильнее и не умолкал почти минуту.

– Значит, это все! Значит, я не успел закончить то, что должен был сделать…

– Что сделать?

– Покарать тех гаденышей, которые убили моего Степку.

Щека Зверева задергалась с новой силой, и он невольно прижал пальцы к лицу.

– Что, тебе тоже не по себе?

Зверев опустил пистолет.

– Поговорим?

Старик сипло, по-стариковски рассмеялся.

– Ага! Ведь ты все знаешь! Знаешь и понимаешь, почему я здесь!

– Понимаю! Ты искал справедливость, и ты ее добился.

– Как это? – удивился старик. – Я тогда добьюсь справедливости, когда покараю всех убийц…

– Убийцу ты уже покарал! Тот, кого ты сейчас ждешь, не убивал Степку! – Зверев наконец-то овладел собой, и его голос обрел прежнюю твердость. – Ты знаешь, кто из тех, за кем ты охотился столько лет, убил твоего Степку?

– Не знаю.

– Степку убил Войнов.

Тут в глазах старика впервые блеснули живые огоньки.

– Точно?

– Точно.

Старик закряхтел и как-то неестественно затрясся, Зверев не сразу понял, что старый егерь смеется.

– Я смотрю, ты знаешь даже больше моего, майор!

– Я знаю многое, но не все. Поэтому я и предложил тебе поговорить.

Старик снова скрипуче засмеялся.

– Ну, давай поговорим.

Зверев сделал несколько шагов вперед, сел на один из стоявших в комнате облезлых стульев, достал «Герцеговину Флор» и закурил.

– Будешь?

Русаев, не выпуская из рук ружья, сел на другой стул.

– Отвык я от обычного курева. Пока жил на заимке, сам растил табак, а как ушел из леса, попробовал вот это.

Старик достал из кармана табакерку, вынул из нее понюшку табака, втянул сначала одной, потом другой ноздрей, смачно чихнул и снова негромко, все так же скрипуче засмеялся.

– Будешь? – Старик вытянул в сторону Зверева табакерку, тот улыбнулся:

– Воздержусь.

– Ну, как знаешь.

Старик снова взял понюшку табака, нюхнул и на этот раз чихал уже довольно долго. Закончив чихать, Русак снова закашлялся, потом, совладав с приступом, вытер рукавом набежавшие на глаза слезы. После этого Русак убрал табакерку во внутренний карман.

– Давай, я расскажу то, что знаю, а ты расскажешь остальное! – предложил Зверев.

– Рассказывай.

Зверев пару раз затянулся.

– Когда Степка ушел в лес, ты был спокоен. Мальчик четыре года прожил в лесу, и ты наверняка многому его научил за это время. Когда Степка не вернулся к концу дня, ты опять же не особо испугался.

Русак хмыкнул и утер ладонью усы.

– Ну-ну… продолжай.

– Когда пошли вторые сутки, ты начал нервничать и решил, что что-то стряслось.

Лицо старика слегка порозовело, рот приоткрылся, Зверев продолжал:

– Ты долго искал Степку, потом все-таки нашел, но не его, а то, что от него осталось. Я не буду описывать твою реакцию; о том, что ты испытал в тот миг, догадаться не трудно. Скажу, что случилось после. Ты пошел к участковому, тот осмотрел место трагедии и связался с райотделом. Потом прибыла следственная группа, и ты ждал результата ее работы. Тебе обещали, что со всем разберутся, но вскоре дело закрыли. В то, что твоего внука убили кабаны, ты не поверил. Тогда ты понял, что должен сам искать убийц, и ты нашел фотоаппарат…

– Нет! Первой была фляжка! – прохрипел Русак.

– Фляжка? Какая фляжка? – нахмурился Зверев.

– Немецкая – мой военный трофей!

Зверева осенило.

– Та самая, которую ты снял с мертвого немца, который добивал твоих близких после того, как их свалили в ров?

– Это был эстонец. Я выследил тех двоих и убил самым обычным ножом. Тогда я был гораздо крепче, чем сейчас, это сейчас я вынужден был стрелять в тех, кто этого заслужил.

– Ты забрал у эстонца фляжку и подарил ее Степке.

Русак покивал.

– Степка часто брал эту фляжку с собой в лес. Взял он ее и тогда. Когда я понял, что не добьюсь правды, я действительно обшарил там все вокруг. Фляжка лежала в сотне метров от того места, где лежало тело Степки. И именно фляжка помогла мне понять, что моего внука убили люди. Когда я нашел ту фляжку, в ней были две дырки – входная и выходная. Такие дырки могла оставить только картечина. Она пробила фляжку насквозь, и я все понял, словно увидел это своими глазами.

Зверев закусил губу и хрустнул пальцами.

– Получается, что, когда в мальчика стреляли, он пил из фляжки. Одна картечина пробила фляжку, а вторая…

– Вторая убила Степку, пройдя насквозь. Я опытный следопыт. Когда те мерзавцы убили моего внука, они бросили его тело туда, где была кабанья лежка. Свиньи полакомились, и на теле не осталось ничего, что могло бы доказать, что смерть наступила от попадания картечины. Единственным в тот момент, что могло стать доказательством вины тех людей, была прострелянная фляжка. Когда я это понял, я сильно напился и пошел к этому капитану. Я отдал фляжку Пчелкину и все ему рассказал. Он выслушал меня и обещал приобщить простреленную фляжку к делу. Я долго ждал, но ничего не изменилось. Когда я снова пришел к Пчелкину, он сделал удивленное лицо и сказал, что не знает ни про какую фляжку. Я вернулся к себе, не веря всему тому, что происходит. Потом я снова стал обшаривать лес и нашел место, где эти горе-охотники разбили свой лагерь.

– Там же ты нашел и «Leicа»?

– Фотоаппарат. С ним я поехал в город. Там я нашел тех, кто проявил пленку и напечатал снимки.

– Они сохранились?

– Я сохранил только эти два. Остальные сжег.

Русак достал из нагрудного кармана две потертые фотографии и протянул их Звереву. С первой смотрел Войнов, на второй, на фоне двух мертвых кабаньих туш сидели и стояли Трусевич, Хромов и Арсланов, в ногах у Ильдара лежала молодая лайка. Все лица на фотографиях, кроме Хромова, были перечеркнуты крестами. Зверев понимающе кивнул и выдохнул:

– И именно благодаря этим снимкам ты сумел найти всех, кто был тебе нужен.

Зверев вернул старику фото. Майор снова закурил, Русак опять достал свою табакерку, долго чихал, вытирал слезы и наконец-то поставил свое ружье к стене.

– Зная тебя, я полагаю, что ты уже подкараулил Хромова и давно мог его убить?

Старик скрипуче хохотнул.

– А ты чертовски умный мужик, майор Зверев. Да, я уже трижды держал его на прицеле, но всякий раз откладывал это дело до лучших времен.

– Из-за Кольки?

Русака передернуло, он судорожно сглотнул.

– Его зовут Колька?

– Это внук Хромова. Родители мальчика тоже погибли, и теперь Хромов и его жена воспитывают паренька. Хромов время от времени провожает мальчика до школы. Это он помог мне найти это место, сообразительный парень. Тебе бы он понравился.

Русак поморщился и надавил пальцами на глаза. Зверев продолжал:

– Ты не стал убивать Хромова, чтобы не напугать его внука. Ты ждал, когда Хромов будет один, тогда именно Колька помешал тебе отомстить последнему из тех охотников.

– Теперь это делаешь ты! – процедил сквозь зубы старик, но Зверев не среагировал на реплику.

– Сколько теперь было бы Степке, если бы он остался жив?

Русак тряхнул головой.

– Четырнадцать! А этому Кольке сейчас примерно столько же, сколько было Степке тогда, когда он нашел свою смерть.

Зверев поднялся, подошел к стене и взял стоящее у стены ружье Русака.

– Ну что, пойдем?

Старик встал.

– А этот Хромов точно не убивал Степку?

– Точнее не бывает.

Русак протер глаза и снова закашлялся.

– Тогда пошли!

Они спустились по лестнице и вышли из дома. Ветер уже разогнал покрывавшие утром небо темные тучи, в кустах щебетали потревоженные людскими шагами птицы. Старый егерь шел рядом со Зверевым и вовсе не выглядел удрученным. Он просто шел и при этом тихо насвистывал песенку из популярного кинофильма, исполненную Марком Бернесом:

Любимый город может спать спокойно,

И видеть сны, и зеленеть среди весны…

Примечания

1

«Алитет уходит в горы» – художественный фильм 1949 года, поставленный по одноименному роману Тихона Семушкина.

2

ТОЗ – Тульский оружейный завод.

3

Таксидермия – способ изготовления реалистичных изображений (чучел) животных, основой которых является их шкура.

4

«Сәлам әни» (татар.) – Здравствуй, мама.

5

Аллах сине сакласын (татар.) – Да хранит тебя Аллах.

6

В данном случае сибирская язва – особо опасная инфекционная болезнь сельскохозяйственных и диких животных всех видов, а также человека.

7

«Виллис» – американский армейский автомобиль повышенной проходимости времен Второй мировой войны.

8

Нетель (нете́ля) – стельная самка крупного рогатого скота, которая ни разу не рожала. Битюк – крепкий ломовой конь.

9

«Фердинанд» – немецкая самоходно-артиллерийская установка (САУ) времен Второй мировой войны.

10

Второе название САУ «фердинанд» – «элефант» (слон).

11

«О´макайтсе» («Самооборона») – эстонская военная организация, действующая в годы Второй мировой войны на стороне Германии.

12

В данном случае металлический слиток.

13

Siin on veel kolm! Lapsed! (эст.) – Здесь еще трое! Дети!

14

Tõstke nad üles! Käsk koguda kõik kokku! (эст.) – Тащи их наверх! Приказано собрать всех!

15

Nicht schießen!.. Kurt! Dieses Kaninchen gehört dir! (нем.) – Не стрелять! Курт! Этот заяц ваш!

16

Харам – запрещенные деяния в исламе.

17

Мин арыды́м, арыды́м! (татар.) – Устал я, надоело!

18

«Leica» – фотоаппараты, выпускаемые одноименной немецкой фирмой.

Content

Валерий Шарапов
След на кабаньей тропе

Часть первая. Войно́в

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая. «Зверобои»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть третья. Каменная куница

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть четвертая. Розы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть пятая. Хромов

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть шестая. Егерь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть седьмая. Русак

Глава первая

Глава вторая

Примечания