Темур Гелаевич Баблуани

Солнце, луна и хлебное поле

Лия, эту историю я посвящаю тебе. Меня – за многое прости… Тебе – спасибо за все.

Я люблю тебя.

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Баблуани Т., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

1

К началу лета 1968 года мои единственные брюки окончательно пришли в негодность – поднялись выше лодыжек и так стерлись сзади, что садиться приходилось осторожно, а вставая, проверять рукой – порвались или еще нет. Денег на новые брюки у меня не было. Попросил у отца, но тот не дал: «Сойдут пока и эти, носи поаккуратнее». Так что другого выхода не было, да и время не терпело, пришлось выкручиваться самому. Поздно ночью я проехал на трамвае через Воронцовский мост и спрыгнул у католической церкви. Заходил в каждый двор, дойдя так до здание больницы № 7, и если где видел вывешенное белье, высматривал брюки, но брюк нигде не было. «В чем дело? Куда подевались мужчины? – удивлялся я. – Или брюки им больше не нужны?»

Забрался я так далеко от дома потому, что красть брюки в своем квартале было делом рискованным. Что, если б хозяин их узнал? Остался бы опять без брюк.

У больницы я передохнул. У меня было два хороших бычка в кармане сорочки, выкурил оба. Затем направился вверх направо, миновал арку и вошел в небольшой двор, где стояло старое кирпичное пятиэтажное здание. Света в окнах не было. Только над подъездом тускло светила пыльная лампочка.

В темноте я заметил очертания вывешенных на веревке брюк на балконе пятого этажа. «Наконец-то», – обрадовался я. Хотя добраться до них было нелегко, думал я недолго; снял обувь, оставил ее там же у стены и начал осторожно подниматься по водосточной трубе, стараясь не шуметь. Только я миновал третий этаж, как истрепанная задняя часть моих брюк порвалась окончательно, превратившись в лохмотья, а поскольку белья на мне не было, меня еще сильнее обдало прохладой ночи. «Хорошо еще, что это не случилось днем», – подумал я.

Оказавшись наконец у балкона пятого этажа, я почувствовал, как у меня перехватило дыхание – вблизи отчетливо было видно, что на веревке висят джинсы. Джинсы в то время в Тбилиси были большой редкостью, встретить человека в джинсах можно было нечасто, и только недавно их стали продавать в еврейском квартале, где стоили они очень дорого.

Дотянувшись до оконной рамы, я стал нащупывать между кирпичами, за что можно ухватиться и на что опереться пальцами ног. Так и продвигался к балкону, повиснув на стене. Перелез через перила, опустился на корточки и замер. Бывают минуты, когда ничего не может сравниться с тишиной.

Затем осторожно снял еще влажные брюки с веревки, даже не думая их надевать, обмотал вокруг пояса и полез обратно. Спустился, вздохнул с облегчением, обулся, прошел под аркой и бегом пустился по улице, держась подальше от фонарей.

Еще не рассвело, когда я добрался до своего квартала и перевел дыхание у входа в сад.

Ночь не прошла даром – я уже казался себе богачом. Теперь мне нужно было увидеть Хаима. «Хоть бы застать его дома», – с надеждой подумал я. Наши дома стояли рядом, оба – четырехэтажные, крытые толстой жестью. У нас был общий большой двор, где мы в детстве играли в футбол – с него и начался для меня в действительности этот мир.

В отличие от дома Хаима, наш дом со стороны двора опоясывала винтовая лестница, которая тянулась до самого чердака. Я поднялся по ней, прошел по чердаку на крышу и посмотрел на город. Со стороны Тбилисского моря к темному еще небу подкрадывался розовой дымкой рассвет. У подножия Арсенальной горы длинный состав товарного поезда катил в сторону Азербайджана, до меня доносился стук колес. Перелез на крышу Хаимова дома и остановился у голубятни, голуби заворковали. Эта голубятня была нашей общей собственностью Хаимом, у нас было тридцать голубей. Захватывающее было зрелище, когда они все вместе взмывали в небо, описывая круги над домами.

А остановился я потому, что увидел, как в доме напротив, через улицу, в темном окне на последнем этаже на мгновение мелькнул огонек, осветив дядю Чарлика, закуривающего сигарету. Он был не один, ближе к окну стоял какой-то лысый мужчина с фотоаппаратом в руке, направленным на окна Хаима. «Ах ты, сука!» – подумал я, спрятавшись на всякий случай за голубятню.

Этот дядя Чарлик переехал в наш квартал всего пару месяцев назад, выдавал себя за инженера-железнодорожника, всем улыбался и первым со всеми здоровался. «Вот настоящий мужик!» – сказал однажды отец только потому, что за починку сапог тот вместо пяти рублей заплатил семь.

Я прошел крышу и посмотрел во двор: ни души. Увидел открытую форточку на веранде Хаима, повис на карнизе, залез в форточку и, скользнув по оконной раме, опустился на пол. Посидев минуту-другую, на цыпочках приблизился к приоткрытой двери, откуда слышался разговор. Остановился и осторожно заглянул. Дяди Хаима сидели с каким-то пожилым мужчиной за столом и пили чай. Вот и все – ничего особенного не происходило. Скукота!

«Почему эти двое сук стояли у окна с фотоаппаратом?» – подумал я и на всякий случай некоторое время прислушивался к разговору. Но не услышал ничего интересного, говорили о ценах на ранние овощи. Я отступил, повернулся и оторопел – передо мной стоял высокий бородатый мужчина и улыбался. Удивительно, как этот верзила так тихо подкрался ко мне. Я тоже улыбнулся и подмигнул ему.

– Я друг Хаима, – сказал я.

– Знаю, тебя Джудэ зовут, ты сын сапожника Гогии.

Я видел его впервые, а он знал не только мое имя, но и имя и ремесло моего отца.

– Ты кто?! – спросил я.

– Родственник Хаима. – Потом он показал на джинсы. – Можно хорошо продать.

– Не возьмешь? – спросил я.

– Нет, я другим занимаюсь.

К дверям подошел младший дядя Хаима; он меня недолюбливал, считая, что я приношу несчастье. При виде меня он нахмурился.

– А этого откуда принесло? – спросил он бородатого.

– Две минуты назад залез в окно.

Дядька рассердился:

– В этом доме, между прочим, не только Хаим живет.

Опустив голову, я направился в сторону комнаты Хаима.

– Вон отсюда! – закричал он мне вслед.

Сделав вид, что не слышу его, я прошел веранду и приоткрыл массивную дубовую дверь. Хаим лежал на железной кровати, на спине, и спал, голые ноги выглядывали из-под тонкого одеяла. Только я пощекотал ему ногу, он поднял голову.

– Это я, – позвал я его. Потом зажег свет, снял с пояса джинсы и показал Хаиму.

– Хорошие джинсы, – кивнул он и перевел взгляд на мои рваные брюки. – Брюки нужны? – догадался он о причине моего прихода.

– Да.

Он задумался.

– Ладно, возьми, только к трем часам верни обязательно.

Дело в том, что у него это тоже были единственные брюки.

– Раньше верну, – ответил я.

Переодеваясь, я рассказал ему, что видел с крыши. Он внимательно слушал, затем сощурился и зло выматерил Чарлика.

– Как ты думаешь, в чем дело? – спросил я.

– Это ты у моих дядей спрашивай, уж от тебя они ничего не скроют.

Мне показалось, что услышанное не было для него новостью.

– Большое спасибо за брюки.

– Эту рвань тут не оставляй, убери.

Я взял обрывки брюк и направился к двери.

– Не опоздай, – бросил он мне вслед.

2

Я обошел знакомых спекулянтов в еврейском квартале, рассчитывая загнать джинсы за сто рублей, и везде слышал одно:

– А нам за сколько продавать прикажешь?

Потеряв два часа, я вернулся к тому, с кем торговался в самом начале. Он дал мне восемьдесят рублей, и я взял курс на Навтлугский базар, который тогда был самым дешевым базаром в городе.

Сначала купил брюки, надел. «Так-то», – вздохнул я с облегчением. Потом примерил синюю сорочку – она мне очень подошла, и цвет понравился – застегнул и расплатился. Оттуда переместился к обувной лавке и купил ботинки, о которых и мечтать не смел. Моя старая обувь раз пять была чинена-перечинена, сам чинил отцовскими инструментами, даже два раза удлинил; так что на обувь она уже не походила, разве что был не босой. Теперь я их вместе с рваной майкой выбросил в мусорный ящик.

Для Манушак я хотел купить одеколон «Кармен». Пока искал одеколон, увидел белый шерстяной жакет с вышитыми цветами сирени, который мне понравился, и, недолго думая, попросил продавца завернуть его, расплатился и ушел. Но, оказалось, я оставил там Хаимовы брюки и только в трамвае обнаружил, что их нет. Пришлось возвращаться.

Продавец был старше меня года на два.

– Какие еще брюки? Ничего ты тут не оставлял.

А ведь я помнил, как положил их на прилавок.

– Вспоминай, не то подожгу эту лавку.

Другой продавец достал из большой картонной коробки брюки:

– Эти?

Я кивнул, он снова завернул их в бумагу и протянул мне. Затем с укором сказал молодому:

– Что за добро такое, чтоб из-за него нарываться на неприятности.

В первом часу дня я сунул Хаимовы брюки под мышку соседскому мальчишке со словами «отнеси Хаиму», а сам направился повидать Манушак. В нашем квартале был парикмахер Гарик, Манушак была его дочерью. У Гарика был и сын, Сурен, старше меня и Манушак на семь лет. Он все время сидел в парикмахерской и читал журналы, иногда стриг маленьких детей, к взрослым Гарик его не подпускал: «Поумней сначала».

Я любил Манушак с детского сада. Мы и в школе вместе учились, но к концу шестого класса у Манушак, кроме поведения, по всем предметам были двойки, и ей пришлось бросить учебу. Я кое-как добрался до выпускного класса, и к тому времени у меня оставался один экзамен, грузинский письменный. Сдав его, я мог получить аттестат.

Манушак мне встретилась по дороге, она шла за хлебом. Сначала она меня не узнала, вроде как остолбенела, потом покраснела, она всегда краснела при виде меня.

– Это ты?!

– К тебе шел, – сказал я.

Отступив, она оглядела меня.

– Вот умоешься и станешь в новой одежде еще симпатичнее.

– А что не так? – спросил я.

– Вот тут и тут испачкано. – Она показала на щеку и ухо.

Я вспомнил, как ночью лазил по водосточной трубе, и почему-то у меня испортилось настроение. Она заметила и забеспокоилась:

– Что с тобой?

– Все в порядке, – ответил я.

Все и вправду было в порядке, после моих покупок у меня оставалось тридцать пять рублей, у меня никогда раньше не было столько денег, да и одет так хорошо я никогда еще не был. В конце концов, умыться вовсе не было проблемой. Я не понимал, что со мной, и удивлялся. Позже, вспоминая эту встречу, я постоянно приходил к одному и тому же – это было предчувствие.

Я развернул подарок и протянул Манушак:

– Это тебе.

Она обрадовалась и улыбнулась мне. Надела жакет и закружилась вокруг меня.

– Люблю тебя, – сказала она.

Когда мы проходили мимо парикмахерской, Гарик посмотрел на нас в окно, он брил Рафика и не посмел бросить дело и выйти, так что оценил наше новое одеяние лишь поднятием бровей.

Я заметил, как Рафик разглядывал в зеркале Манушак, и в сердце что-то неприятно кольнуло. Манушак, как-то невзначай, добавила:

– Этот Рафик последнее время как-то странно смотрит на меня.

– Ну а ты? – спросил я.

– Да ты что? Меня тошнит при виде его.

Рафик не был вором «в законе», не имел «звания», но у него был авторитет в криминальном мире. Участковый инспектор Темур Тембрикашвили и близко к нему не подходил, побаивался. Говорили, что он контролировал спекулянтов внизу, в еврейском квартале, и имел с этого хороший навар.

Мне вспомнились слова Трокадэро: «Самый смелый герой – девятиграммовая пуля», и я с досадой подумал: «Если он и впрямь что-нибудь замыслил, подкараулю его в темноте и всажу пулю в лоб».

А Манушак я поверил, да и с чего мне было не верить ей?! Сколько я себя помнил, она никогда не обманывала меня. Она не была, как ее брат, дурочкой. Просто была настолько доброй и простодушной, что и совсем нормальной ее нельзя было назвать. Но, думаю, именно за это я ее и любил.

Перед тем как расстаться у хлебного магазина, мы договорились встретиться вечером и пойти в кино, после того как я высплюсь.

3

Маленькая площадка между хлебным магазином и гастрономом была перекрыта заржавленными листами жести. Под этой крышей стоял врытый в землю низкий железный стол, за которым сидел мой отец и почти под открытым небом зимой и летом чинил старую обувь. Он и меня обучил своему ремеслу, и, когда работы было много, я ему помогал.

«Тебе-то что, – сказал он однажды. – Я свое дело тебе оставлю, так что на хлеб всегда заработаешь».

Моя мать во время войны была эвакуирована сюда из России со своей хромой теткой, которая вскоре умерла, и она осталась одна. Она познакомилась с моим отцом, и родился я, так что заговорил я по-русски. Если судить по единственному оставшемуся снимку, мать можно было назвать красивой женщиной, во всяком случае, мне так казалось. Мне было четыре года, когда она, выйдя однажды из дому, больше не вернулась, бросила нас. Помню, как я все время смотрел на дверь и ждал ее, но потом, когда отец перекрасил дверь в другой цвет, это приятное чувство ожидания исчезло.

Вторую жену отца звали Маквала; приехав из деревни, она начала работать продавщицей в хлебном магазине в нашем квартале. Вначале ее трахал один симпатичный курд, затем на нее положил глаз Тенгойя и запретил этому курду покупать хлеб в том магазине. Тенгойя был крепким верзилой, работал администратором плавательного бассейна, который располагался за цирком. Он очень хорошо дрался, и если знал, что кого-то мог осилить, того и за человека не считал. В округе он почти ни с кем, кроме Рафика, вежливо не разговаривал.

Они с Маквалой запирали дверь и знай себе развлекались позади прилавка. Мне самому приходилось видеть через окно, как ритмично двигались высоко поднятые ноги Маквалы на фоне булочек. В это время на улице стояла очередь из тех, кто пришел за хлебом. Ничего не поделаешь, ждали.

И мой отец, на глазах у которого все происходило, женился на этой Маквале. Поскольку его брак с моей матерью не был зарегистрирован, проблем не было, они с Маквалой пошли в загс и расписались.

У нас была однокомнатная квартира на третьем этаже с маленькой лоджией, в которой я и спал после появления Маквалы. Прошло время, и родился сначала один мальчик, потом другой. Места не хватало, и я перебрался в чуланчик на чердак. Мы с отцом подняли туда старую железную кровать, собрали ее и поставили возле окна. Я тщательно вымыл цементный пол и зажил сам по себе, никого не беспокоя, никто не беспокоил и меня. У основания стены в чуланчике проходила толстая отопительная труба, поэтому зимой я не страдал от холода; правда, летом, когда припекало солнце, жестяная крыша так раскалялась, что находиться там было невозможно. Ну а в остальное время все было неплохо, особенно приятно там было в дождь.

Придя к себе, я открыл дверь, снял обновки и аккуратно повесил на спинку стула. Прежде чем лечь, подумал, что было бы неплохо купить маленький коврик и постелить перед кроватью. Вспомнил, что мне нужно умыться, но для этого надо было спуститься во двор, а я уже почти спал. «Ничего, – подумал я, – умоюсь потом» – и проспал до трех часов ночи.

Проснувшись, я услышал звуки товарного состава, проезжавшего вдоль подножия Арсенальной горы, и расстроился. Выходило, что я обманул Манушак, ведь я обещал сводить ее в кино. Потом я долго умывался у крана во дворе.

«Ну, теперь-то уж точно ничего не осталось». Я закрыл кран и вышел на улицу. Сигарет не было, и я начал искать окурки на асфальте. Так я оказался на площади и перед рабочим столом моего отца увидел Тенгойю. У Тенгойи была привычка бродить по улицам на рассвете, выгуливая свою собачонку. Собачонку звали Бестера, и, как он уверял, любил он ее как родную. И хотя это был уже не тот Тенгойя, который с детства наводил на меня страх, я все же напрягся. Он стоял и глядел на меня. И я стоял и глядел. Наконец я решился и – «мать твою…» – выматерил его.

Теперь я коротко расскажу вам, в чем было дело. Мой первый сводный брат, подрастая, все больше и больше походил на Тенгойю.

Наконец это сходство стало настолько явным, что в квартале все, от мала до велика, звали его мальчонкой Тенгойи. Тут и мой отец засомневался, от этого у него стал портиться характер. Помню, как, сидя на стуле с молотком в руках, он, бывало, в недоумении уставится на разбросанную перед ним обувь. Я догадывался, что его мучили подозрения! Жалел его, но что я мог сделать, что изменить?!

Потом он запил, после работы вместе с алкашами опорожнял бутылку водки в гастрономе и, спотыкаясь, начинал свой подъем по лестнице домой, таща на себе сумки, в которых были инструменты и обувь на починку. Отец и его жена и раньше не отличались нежностью друг к другу, теперь же их отношения совсем ухудшились, каждую ночь я слышал, как орал отец и визжала Маквала.

Однажды, дождливой ночью, он поднялся ко мне на чердак, абсолютно трезвый, присел на стул и спросил:

– На кого похожи твои братья?

Я промолчал.

– Не бойся, говори!

– У тебя что, у самого глаз нету?

– Говори!

Ну, я и сказал: сначала о старшем, мол, на Тенгойю похож, потом на младшего перешел:

– Помнишь, на хлебной машине экспедитором Володя работал?

Его так и передернуло, и я догадался – это не единственное, что он помнит.

– Голова у него на грушу похожа, нос до подбородка доставал, верно?!

Отец не отвечал.

– Вот, а теперь сравни его со своим младшим сыном, да, сравни! Люди бы и его не оставили без отчества, да не помнят Володю, давно он тут не появлялся.

Отец отупело глядел на меня. Затем встал, подошел к окну, стоял и смотрел на ночной город.

Странное чувство овладело мной, мне было жалко его, и вместе с тем я его презирал. Я помолчал, но не утерпел и все-таки сказал:

– Ты такой дурень, что не удивлюсь, если и я не твой сын.

Он отрицательно покачал головой и повернулся ко мне:

– Твоя мать была порядочной женщиной.

– Если она была порядочной, то почему же бросила нас?

– Изменял я ей, она узнала и не простила.

– Только и всего? Что-то не верится.

– Да, только и всего.

Я не стал спорить.

– Знаешь, с кем я изменял ей? С Мазовецкой.

Эта Мазовецкая жила на втором этаже и была учительницей музыки.

Я усмехнулся.

– Что смеешься? Она тогда не ходила с палочкой, красивая была женщина.

– Надо было тебе на ней жениться, она бы не изменяла, и ее трехкомнатная квартира бы нам досталась, не думаю, что она долго протянет.

Он опустил голову и уставился в пол. Позже я думал, не мои ли слова подтолкнули его? Потому что на другой день он собрал свои пожитки и переселился к Мазовецкой. Та приняла его с радостью, Мазовецкие были из польских панов, и отцовское происхождение оказалось для нее решающим.

– Князь Гиорги, – так обращалась она к отцу.

Однажды она сказала мне: «Твои предки были могущественными феодалами, византийские и арабские историки упоминают их в своих трудах, так что ты должен гордиться своей фамилией». Интересно, где же я мог гордиться ими, по всей стране реяли красные флаги.

Отцу было пять лет, когда большевики расстреляли его родителей, он вырос в детском доме для беспризорных. Еще хорошо, что он умудрился обучиться сапожному ремеслу и, как сам говорил, выжил, не пропал в жизни.

Маквала сначала как будто казалась довольной – с глаз долой эту старую калошу, но на суде отказалась разводиться, чуть слезу не выжала из судьи – добросердечной некрасивой женщины.

– Готова все простить и помириться. – Выступление ее было очень впечатляющим, если бы я не знал ее, мог бы и поверить.

– У меня в жизни не было другого мужчины, это его дети, а он отказывается от нас из-за своей старой распутной любовницы.

Что ей было делать? Ее жизнь менялась, и эти перемены не сулили ничего хорошего, вот она и перепугалась. Алиментов, которые суд обяжет выплачивать отца, по словам медсестры Элико, ей не хватит и на хлеб.

– Я женщина набожная, каждый день молюсь, чтоб он одумался и вернулся в семью.

В конце концов судья дала отцу девять месяцев на раздумье: «Если к концу этого срока вы не измените свое решение, получите развод». Отец нервничал, он собирался расписаться с Мазовецкой, считал, что ее трехкомнатная квартира – не шутка и стоит еще одного брака.

– Ничего, девять месяцев – не так уж долго, быстро пролетят, – подбадривала отца Мазовецкая, – все будет хорошо.

Как я узнал позже, после суда Маквала виделась с отцом и просила о примирении, но тот был категорически против: «Если б хоть один из детей был моим, еще куда ни шло, простил бы, а теперь – нет. Ты – сама по себе, я – сам по себе». Отец ненавидел Маквалу, бледнел, завидев ее. Я не мог взять в толк, о чем он думал, когда женился на ней, ведь знал же, что она собой представляет?

Мои бывшие сводные братья иногда появлялись на площадке, где сидел отец, и если не было меня, материли его и кидали в него камни. Что касается Маквалы, та не стеснялась ни меня, ни прохожих, во всеуслышание пытаясь увещевать отца:

– Брось дурью маяться, это твои дети, поэтому будь добр обеспечивать их, сам знаешь, как много всего им требуется.

Отец молчал, будто не слышал и не видел ее. Как я догадывался, Мазовецкая наставляла его, как следует себя вести, и он исполнял. Наконец он все же не выдержал и передал через медсестру Элико: «Скажи, хватит с меня благотворительности, и чтоб духу ее здесь не было, а не то размозжу ей голову молотком». Медсестра Элико ушла с починенными туфлями, а на другой день, гневно сверкая глазами, явился пьяный Тенгойя:

– Что за сплетни ты разводишь обо мне, старый осел?! Откуда ты взял, что я отец твоего рахитичного сынка? – будто это было для него новостью и он до сих пор ничего об этом не слышал.

Мы с Хаимом покупали в гастрономе сигареты, когда услышали его рев, и выскочили на улицу.

– Что ты хотел от этой бедной женщины, зачем испортил ей жизнь? Зачем женился, наплодил с ней детей? Учти, больше никаких разговоров о деньгах, сколько потребуется, столько и дашь, а не то душу из тебя вытрясу.

Это было уж слишком. У отца лоб и лысина покрылись крупными каплями пота, он встал и произнес изменившимся голосом:

– Нет, ни копейки не дам.

В тот момент я заметил фотографию матери, она лежала на столе среди обуви и отточенных ножей. Эта фотография до появления Маквалы висела у нас на стене, в лоджии, потом исчезла. Увидев ее здесь, я обрадовался. Уж и не знаю, какая печаль одолела в тот день этого несчастного человека, почему фотография лежала перед ним.

От Тенгойи нельзя было ожидать ничего хорошего. «Как бы фотографию не порвали», – подумал я, подошел и наклонился над столом, чтобы взять ее, но не успел. Тенгойя, наверное, подумал, что я беру нож, защищая отца, и дал мне пинка. Каблук его обуви пришелся мне в левую сторону груди, в ребра, дыхание перехватило, я задыхался, потом наконец, переведя дыхание, потерял сознание.

Когда я открыл глаза, я лежал на тахте, надо мной стояла Мазовецкая. Почему-то вначале я не узнал ее: «Черт, это еще кто?» Кружилась голова, и болело в боку. Как потом выяснилось, у меня было сломано два ребра. Я пересилил себя и приподнялся.

– Хаим с алкашами подняли тебя сюда, – сказала Мазовецкая.

Я спросил об отце.

– Отца не тронул, мастерскую разнес в щепки, крышу сорвал и стол вырвал из земли.

У Мазовецкой мне нечего было делать. Кое-как поднялся наверх, в чуланчик, лег на правый бок и стал думать о том, как отомстить Тенгойе. Я знал, что в драке мне его не осилить, может, подкрасться к нему и врезать кирпичом по башке или взять наган у косого Тамаза и продырявить ему ногу, которой он меня лягнул.

Послышался звук легких шагов, я догадался, что это Манушак. Взволнованная, она приоткрыла дверь:

– Как ты?

– Вот, бок болит.

– В воскресенье пойду с мамой в армянскую церковь и прокляну Тенгойю.

Вечером Хаим отвел меня в больницу, тогда лечение было бесплатным. Я пробыл там два дня, мне сделали рентген, наложили повязку, наконец, сказали, что и как делать, и отпустили.

Отец сидел в мастерской и чинил обувь:

– Не поможешь? Работы набралось.

– Как? Даже шевельнуться трудно.

Я поднялся на чердак и лег.

Вечером Мазовецкая принесла мне кастрюлю с горячим супом и, прихрамывая, пошла вниз. Она варила вкусные супы и сметаны не жалела. Только я покончил с едой, как открылась дверь и вошел курд Бемал.

– Трокадэро, тот, который со Святой горы, приходил со своей бригадой, Тенгойю отколошматили, прямо головой об стол твоего отца, и заставили просить прощения. В жизни я не видел так сильно избитого человека. Твой отец кричал: «Жалко его, оставьте, как бы концы не отдал».

Эта новость так подействовала на меня, что я, позабыв о боли, присел в кровати.

– Уходя, Трокадэро заявил: «Джудэ Андроникашвили – мой друг, кто обидит его или его отца, будет иметь дело со мной». Все произошло только что, и я сразу махнул к тебе.

Услышанное не удивило меня, Хаим попросил Трокадэро проучить Тенгойю, тот и уважил его, а ради меня Трокадэро и не почесался бы, он меня ни во что не ставил.

Целую зиму после этого Тенгойя не появлялся поблизости, во всяком случае, я его не встречал. А теперь он стоял и смотрел на меня, я тоже не двигался. Было ясно, если он поднимет на меня руку, это уже будет в адрес Трокадэро. «Мать твою…» – ответил он матом на мат, только и всего, ясно было, что он боится. Потом опустил голову и, хромая, двинулся по тротуару, опираясь на палку. Собачонка будто что-то почуяла, повернулась и сердито облаяла меня. Потом догнала хозяина, и скоро оба исчезли за поворотом.

Я остался один. Было то время, когда вся округа спала самым глубоким сном. Мое лицо и волосы были еще влажными, поэтому я не сразу почувствовал, как пошел дождь. В свете фонарей я видел, как мелкие капли падали с высоты. Потом дождь усилился, и я спрятался в телефонной будке. Лило так, что вода с грохотом выплескивалась из водосточных труб. По спуску побежали ручьи, они несли с собой мусор и скомканные пачки из-под сигарет. В это время на площадь свернули черные «Волги», проехали мимо меня и направились в сторону нашей улицы.

Несмотря на ливень и треснувшее стекло телефонной будки, я все-таки разглядел дядю Чарлика в последней машине рядом с водителем, сердце заколотилось. Я бросился бежать и вскоре был уже на чердаке того дома, где квартировал дядя Чарлик. Из чердачного оконца я увидел, как зажегся свет в окнах Хаима и показались его дяди в исподнем. Потом все заполонили чекисты.

Такого я и в кино не видал: шкафы опустошали и потом разбирали их на части. Ломали стены, поднимали паркет, одним словом, разнесли все в пух и прах. Несколько раз я мельком заметил Хаимовых дядей, их водили из комнаты в комнату, но самого Хаима видно не было. «Наверное, его нет дома», – решил я.

На рассвете дождь прекратился, и на улице появились прохожие. Они обходили стороной черные «Волги» с антеннами. Я спустился вниз и остановился на тротуаре рядом с керосинщиком Дитрихом. Соседи с испуганными лицами выглядывали из окон. В конце концов чекисты вывели из подъезда дядей Хаима, посадили их в разные машины и уехали. Потом появился Чарлик. В это раннее утро это был уже совсем другой человек, ничего не осталось от прежнего Чарлика; со строгим выражением лица он приоткрыл дверцу машины и тут заметил меня в толпе любопытных.

Он уставился на меня, я выдержал его взгляд. Он знал, что мы с Хаимом друзья, и, увидев меня, вспомнил о Хаиме, подумал я. Чем еще я мог объяснить его внимание ко мне? Все это длилось три-четыре секунды, затем он сел в машину, потеряв ко мне всякий интерес, медленно прикрыл дверцу и уехал.

4

В тот год, когда я родился, легавые нашли у отца Хаима три стодолларовые купюры и арестовали его, по тем временам это считалось серьезным преступлением. Если у кого-то находили иностранную валюту, а в особенности доллары, то его песенка была спета. Ему присудили восемь лет, но, слабый здоровьем, он вскоре заболел туберкулезом и скончался в тюремной больнице. Спустя два года после кончины отца его мать во время глажки белья ударило током от старого неисправного утюга, и она скончалась. Так Хаим остался сиротой. Потом его растили дяди, не баловали, нередко ругали, но одежда у него была, и еды хватало.

Он был на пять лет старше меня. Помню, как он, жалея меня, врал: «Встретил твою маму, с ней все хорошо, скоро она придет с тобой повидаться». От радости у меня мурашки по телу бегали. Купив мороженое, он не съедал его до конца, немножко оставлял мне. Если кто меня обижал, защищал. Так хорошо со мной никто не обращался, и я таскался за ним повсюду.

«Интересно, где он теперь?» – подумал я и направился в сторону площади. Увидев свое отражение в витрине аптеки, я замедлил шаг, совсем забыл, что на мне обновки. И лицо было умыто. Я немного покрутился и решил, что прекрасно выгляжу. Провел рукой по карману, в котором лежали деньги, и направился в закусочную Кития.

Закусочная только что открылась, я заказал хаши, сел за стол, начал есть, и тут вошли двое пьяных художников.

– Чего изволите? – спросил Кития.

– Ничего.

– А что же вам здесь надо?

– Не знаем, – отвечал тот, у которого борода была длиннее. У второго на глазах были слезы.

– А этот чего плачет? – поинтересовался Кития.

– Понял, что бездарь, вот и переживает.

У этих художников мастерские были над Ботаническим садом, я их считал людьми особенными, они нравились мне.

Прослезившийся художник протянул в мою сторону руку:

– Вот его отец – талантливый человек, однажды он починил мне туфли, знаете, как он их починил? Я не стал их обувать, принес и повесил на стену. Гляжу и любуюсь, лучше всех моих картин, да и его тоже.

Не помню ни до того, ни после, чтобы кто-нибудь так хорошо отзывался о моем отце. Сначала мне захотелось послать ему бутылку вина в подарок, но потом передумал, денег пожалел – если у него висит та обувь и он ею любуется, так и хватит с него.

Вспомнил, что накануне вечером собирался сводить Манушак в кино, и задумался: «Почему она не поднялась ко мне и не разбудила? Она непременно должна была меня разыскать». Но этот вопрос как возник, так и исчез, и я про это больше не вспоминал, а ответ я узнал только спустя много лет, когда был очень далеко от Тбилиси, в колонии в Сибири. А тогда я решил, что вместо кино свожу ее сегодня на озеро Лиси покататься на лодке.

Зимой мы смотрели один индийский фильм, в котором влюбленные жили в лодке, озеро кишело крокодилами, и, купаясь, они постоянно рисковали. В конце фильма, когда парень плыл от берега к лодке, собираясь сообщить девушке важную новость, его настигло несчастье. Девушка спала, когда она проснулась и увидела, что происходит, встала и тоже бросилась в воду.

«И я бы так же поступила», – сказала Манушак, и слова эти меня здорово обрадовали. Тогда я ей и пообещал: «Будет время, свожу тебя на озеро Лиси; пойдем пораньше, проведем там весь день, возьмем напрокат лодку и покатаемся». Сейчас у меня были деньги, а когда есть деньги, ничего не мешает исполнить обещанное.

К двум часам Манушак приносила горячий обед в парикмахерскую. Пока Гарик и Сурен обедали, она подметала пол, стирала, что нужно, складывала пустую посуду в сумку и возвращалась домой. Случалось, ее подменяла тетя Сусанна, и я надеялся, что она не откажется заменить дочь и на этот раз.

У них был довольно большой одноэтажный дом, выстроенный из плоского кирпича. За домом, во дворе, стояли сарай и четырехкомнатный деревянный флигель, который они сдавали, в основном – студентам. «Все это нажито моим трудом», – хвастался Гарик. Но однажды тетя Сусанна сказала мне: «Врет, этот дом – мое приданое, родители мне купили. Когда вы с Манушак поженитесь, отдам вам две угловые комнаты с этой стороны, остальное – мне, Гарику и Сурену. Даст Господь, заживем все вместе, сладко и счастливо».

Царство ей небесное, хорошая была женщина, она приглядывала за мной с детства; если отец был пьян и забывал забрать меня из детского сада, где она убирала, она приводила меня к себе. Их двор граничил со зданием детского сада. Кормила меня, купала и укладывала спать. Я почти каждую ночь писался, пока не подрос, но она ни разу ни единым словом не упрекнула меня за это – просто стелила под простыню клеенку, только и всего.

Сейчас я подошел к окну в комнате Манушак и уперся лбом в стекло. Кровать не была застелена, одеяло наполовину сползло. Манушак не было видно. Только я повернулся, как по голове мне стукнул камешек, и я услышал свое имя: «Джудэ». Взглянув наверх, увидел Хаима. Доска чердачной стены была сдвинута, из-за нее он и выглядывал.

– Ради бога, что ты там делаешь? – спросил я.

Он поднес палец к губам:

– Смотри не проболтайся, что я здесь, не то я пропал.

Я кивнул.

– И даже Манушак не говори.

Я заколебался:

– Сколько же времени ты собираешься там быть?

– Пока не знаю, посмотрим.

– Ладно, и Манушак не скажу.

– У меня к тебе дело.

– Если я сейчас поднимусь, могут заметить, приду к двум часам.

– Обязательно приходи.

– Ну, само собой.

Он поправил доску, стена стала целехонькой.

К двум часам Манушак должна была идти в парикмахерскую, тетя Сусанна ложилась вздремнуть или шла на базар. Так что я свободно мог подняться на чердак, мне бы ничего не помешало.

Тем временем вернулась Манушак и постучала по оконному стеклу. Я был в таком замешательстве, что сказал:

– Чего тебе?

Она приоткрыла окно:

– Чего мне?!

Ясно было, я уже не мог позвать ее на озеро Лиси, вместо этого я сказал:

– Хаимовых дядек арестовали.

– Знаю.

– Тебе что, приснилось?

– Керосинщик Дитрих заходил, он сказал.

Я вспомнил, что Дитрих встретился мне по дороге; я улыбнулся:

– Чего ему нужно было в такую рань?

– Занял денег у отца.

Мне показалось немного странным, что она не спросила, где я был вчера, но, занятый мыслями о Хаиме, я не придал этому значения: «Почему он прячется, в чем дело? Если его дяди что-то натворили, он-то тут при чем? Что им от него надо?»

Тетя Сусанна хлопотала на кухне у плиты, Гарик и Сурен кончали завтракать.

– Слыхал новость? – спросил меня Гарик.

Я кивнул и сел за стол.

– Хорошо бы и Хаима взяли в придачу, – Сурен ненавидел Хаима, но тогда он сказал это назло мне.

– Сделаю тебе яичницу, – предложила тетя Сусанна.

– Не хочу, я поел.

– Да-а-а? – удивился Сурен.

– Да, – ответил я.

– Тогда чаю попей, – сказала Манушак.

От чая я не отказался.

– Хорошо, что зашел. – Гарик перешел к делу: – Может, сходишь с Суреном на базар, купите двадцать кило гудрона и четыре мешка цемента. В парикмахерской потолок протекает, надо заделать.

Меньше всего на свете мне хотелось быть рядом с Суреном, да что поделаешь?

– Ладно, – сказал я.

– Только никуда не сворачивать! – предупредила тетя Сусанна.

5

К двенадцати часам мы с Суреном взобрались по подъему и вкатили на площадь нагруженную тачку. Преодолеть такой подъем было делом нелегким, и мы остановились передохнуть, тут со стороны сада показался зеленый «Москвич», за рулем сидел русский парень Толик, рядом с Толиком – Трокадэро. «Москвич» проехал мимо аптеки и остановился перед нами, Трокадэро высунулся из окна.

– Подойди-ка, – позвал он.

Я подошел и поздоровался.

– Где Хаим? – спросил Трокадэро.

Что было делать? Попросил человек: «Никому не говори, где я». Я пожал плечами:

– Не знаю.

Он так взглянул на меня, что я понял – не поверил, но не обиделся, улыбнулся, ему нравилось такое поведение.

– Увидишь – передай, пусть позвонит мне домой.

Пришлось кивнуть.

– А про его дядей знаете? – спросил я.

– Знаем. – Затем повернулся к Толику: – Трогай. – И они уехали. Я вернулся к тачке.

– Однажды пустят его в расход, – процедил сквозь зубы Сурен, ему казалось, что мои с Трокадэро отношения гораздо лучше и ближе, чем это было на самом деле.

Купив в гастрономе сигареты, мы наконец докатили тачку до парикмахерской.

Гарик внимательно осмотрел содержимое тачки и остался доволен. Затем, повернувшись ко мне, спросил:

– Поможешь?

– Конечно.

– Доски и фанера во дворе, – показал он.

Я снял сорочку, и мы с Суреном поднялись на крышу.

Сбили потрескавшийся цемент на крыше со стороны двора, разломали молотками на куски и сложили в ведра. Показались сгнившие доски, убрали их и счистили всю гниль. Положили новые доски, а поверх – фанерные листы. У Гарика полно было клиентов, но как только выдавалась минутка, он выходил на улицу и снизу давал нам указания. Пришла Манушак, значит, было уже два. От обеда я отказался, сказав, что меня ждут, нужно повидаться кое с кем.

Услышав это, Гарик нахмурился:

– Ты что, больше не станешь помогать?

– Я вернусь через два часа.

– Через два часа Сурен сам управится.

– Тогда не вернусь, – ответил я, но только Сурен за два часа никак не управился бы один, дел еще было невпроворот.

– Ладно, дал слово – держи. Через два часа жду. Не опаздывай.

Я помылся и в спешке бросился по улице. С утра меня не оставляла мысль, я никак не мог понять: ну ладно, он боится и прячется – это ясно, но зачем же он выбрал для этого чердак дома Манушак? На самом деле он должен был бы избегать этого места.

Сейчас я вам коротко расскажу, в чем было дело. Год назад весной Гарик проиграл Хаиму в споре 250 визитов в его парикмахерскую на стрижку и бритье – все в округе почти месяц задаром брились и стриглись. Взаиморасчет производился совсем просто: на листке бумаги стоял номер и всего два слова – или «постричь», или «побрить», и внизу крупными буквами подпись – «Хаим». Эта история свела с ума бедную тетю Сусанну, она грозилась: «Вот отправлюсь в Эчмиадзин, специально чтобы проклясть Хаима». В семействе был объявлен траур.

Но это еще не все. Гарик был стукачом КГБ, об этом Хаим знал от меня. Однажды я застал Манушак дома одну. Заслышав звук открывающейся двери, она позвала из туалета: «Кто там?» Я отозвался: «Скоро выйду». Мне хотелось пить, и я зашел на кухню. На столе лежали аккуратно исписанные листки бумаги. Я узнал почерк Манушак, попил воды, сел и стал читать, волосы у меня встали дыбом. Я заорал на вошедшую Манушак:

– Что это? И кто ты после этого?

– Это отец пишет. Я тут ни при чем. Я просто переписываю начисто.

И тут она положила передо мной оригинал:

– Глянь, какие каракули, иной раз и буквы задом наперед выводит.

– У него что, другого дела нет?

– Вызвали его и сказали: если кто из твоих клиентов в парикмахерской скажет что-нибудь плохое о правительстве, запомнишь, напишешь и пришлешь, а не то мы тебе такое устроим, не то что чужую, свою рожу побрить – будешь мечтать.

Наверное, и вправду от страха сотрудничал он с суками из КГБ, но то, что Хаима он сдаст с удовольствием, не вызывало у меня сомнений.

На чердаке было темно. Хаим, усталый, невыспавшийся, сидел у стены на деревянном ящике. Вид у него был встревоженный.

– В чем дело? Почему ты прячешься?

– На всякий случай, дело одно уладить надо. Не хочу, чтоб помешало что-нибудь.

– Как ты узнал про это дело?

– У родственников ночевал. Дядя успел позвонить, когда чекисты нагрянули.

– А почему на этом чердаке прячешься?

– Так нужно для дела. Главное, чтоб эти дебилы меня не обнаружили.

Я немного растерялся:

– Для какого дела?

Хаим повернулся и слегка отодвинул доску в стене.

– Подойди-ка, выгляни.

– Зачем?

– Подойди, увидишь.

Я подошел и выглянул.

– Видишь нашу голубятню?

Отсюда, через пять десятков крыш, наша голубятня походила на спичечный коробок.

– Ну, вижу. Дальше что? – Я отошел от стенки и выпрямился во весь рост.

– Вот там находится то, что разыскивает КГБ.

В животе похолодело. Мне вовсе не нужно было знать такие тайны, да что поделаешь – уже узнал.

– И что же это? – спросил я.

– Сумка. Если менты найдут ее, моим дядям – хана.

– А внутри?

– Восьмимиллиметровые кассеты с кинопленкой, – сказал он и как-то странно улыбнулся.

– Кассеты? – удивился я. – И что же на них снято?

– Представления не имею. Вместе с моими дядями по этому делу еще пятнадцать человек евреев арестовали.

– Да, но голубятню-то и с других мест видно?!

– До других мест тебе дела нет. А здесь ты точно появился бы, вот я тебя и поджидал.

Мне показалось, я догадался, зачем я был ему нужен:

– Ладно, заберу эту сумку и выброшу в Куру.

– Ты что?! Эту сумку мне надо послезавтра увезти в Ленинград. Это и есть то важное дело, о котором я только что тебе сказал.

– И кому ты ее повезешь?

– Не знаю, кто эти люди, да, по правде сказать, и знать не хочу.

– Трокадэро тебя искал, хочет, чтоб ты ему позвонил. Да как же ты отсюда позвонишь-то?

– Лучше, чтоб Трокадэро ничего не знал об этом деле. Только ты да я, и на этом кончено. Само дело того требует, понял?

Почему вдруг дело требовало, чтоб я знал о нем, а Трокадэро – нет? Но я не стал докапываться:

– Ладно, дружище, как скажешь. От меня-то что требуется? Что я должен сделать?

– Принеси сумку и отдай Манушак на хранение.

– А Манушак-то при чем? – и впрямь удивился я.

– В том-то и дело, что ни при чем. Пусть спрячет под кроватью и помалкивает, остальное – потом.

– А что я ей скажу?

– Скажи, что нашел или украл, без разницы. Пусть сохранит, пока не продашь.

Я заколебался, не хотелось впутывать Манушак в это дело, но как же я мог отказать в простой просьбе: перенести и сохранить сумку.

– Ладно. На, возьми себе сигареты.

– Нет, здесь курить не стоит. Единственное, что у этих дебилов годится, – нюх. Не хочется, чтоб Сурен сюда сунулся, это ни к чему.

– Приду ночью, попозже, еды принесу.

– Неплохо бы, если удастся, – ответил он.

Я ушел.

У самого основания голубятни был спрятан мешок из дерюги, прикрытый загаженным голубями листом фанеры. Я взвалил мешок на спину и поднял руку – знал, что Хаим за мной следит. Уже у себя на чердаке я достал сумку из мешка и открыл. Сумка была заполнена кассетами. Спускаясь по лестнице, я почувствовал страх: если меня вдруг сейчас арестуют, что мне говорить. Но никто на меня и не взглянул, пока я шел до дома Манушак. Вошел во двор, тихо приоткрыл дверь в дом. В коридоре никого не было, я на цыпочках прокрался в комнату Манушак и задвинул мешок под кровать.

Манушак на кухне мыла посуду.

– Где мать? – спросил я.

– Спит. Разбудить?

– Да нет, я так спросил.

Рассказал, как украл мешок из машины, припаркованной возле станции фуникулера.

– Внутри сумка и кассеты, завтра-послезавтра отнесу в еврейский квартал и продам.

Сумка ей понравилась, на кассеты не обратила внимания, только сказала:

– Да сколько же их!

Потом спросила:

– А почему к себе не отнес?

– Сама знаешь, дверь-то у меня не закрывается.

Она кивнула.

– Матери не показывай, вдруг ей понравится, она попросит подарить, что тогда делать? А мне деньги нужны.

– Ладно, не скажу.

Мы опять спрятали сумку в мешок и затолкали под кровать.

– Накормлю тебя, если хочешь, у нас харчо.

– Дай хлеба с сыром, по дороге поем.

– Ты куда?

– Пойду Сурену помогу, а то он сегодня не закончит.

По глазам было видно, что ей приятно это слышать.

– Не забыл, завтра у тебя экзамен?

– Помню.

– Утром спущусь в армянскую церковь, свечку поставлю, чтоб все прошло хорошо.

– И в грузинскую сходи, – сказал я.

Она приняла это всерьез:

– Хорошо, и там поставлю.

Сначала Сурен обрадовался, завидев меня, но вскоре у него изменилось настроение, и он стал придираться ко мне из-за каждой мелочи. Я не обращал внимания, работал себе молча. Когда же я развел огонь и поставил кастрюлю с гудроном, он разорался на меня:

– Где ты шатался, спрашивается?! Сейчас у нас уже все было бы готово. Чтоб тебе провалиться!

Под конец, когда работа была закончена, он совсем разошелся.

– Да вот же, готово! Чего тебе еще надо-то? – сказал я.

От накопившейся злости он не знал, куда себя деть, спустился с крыши вниз, присел возле стены и начал подвывать, как собачонка. Не перестал, пока Гарик не окатил его водой из ведра. Весь мокрый, он встал, протянул руку в мою сторону и заявил:

– Я против, чтоб моя сестра выходила за него замуж!

– Почему? – спросил Гарик.

Сурен как будто собрался что-то сказать, но, так ничего и не промолвив, понурив голову, поплелся вниз по улице.

– Отправляйся домой! – крикнул ему вдогонку Гарик, затем повернулся ко мне: – Не обращай внимания, ты же знаешь, находит на него иногда.

– Пусть говорит что хочет, мне наплевать.

– Очень хорошо, если так.

Гарик вернулся в парикмахерскую.

Я вошел во двор, открыл кран и долго мылся. Появилась Манушак и подала мне полотенце. Я вытерся, почистил брюки и обувь, надел сорочку и присел на деревянную лавку перед входом в парикмахерскую.

Вскоре и Гарик отправился домой. Манушак подмела пол, сделала постирушку, закрыла дверь парикмахерской и подсела ко мне на лавочку. На ней был подаренный мной жакет с вышитой сиренью. Щеки ее разрумянились, от нее исходил приятный запах легкого пота и одеколона «Кармен». Она была такая милая, что у меня на глаза навернулись слезы.

Эх, Манушак, Манушак, хорошая моя девочка.

– Устал? – спросила она.

– Да ничего.

Она наклонилась ко мне и поцеловала.

Около сада нам повстречался Сурен.

– Мать отправила меня за хлебом, а я забыл, сколько надо купить, – пожаловался он Манушак.

– А денег-то сколько дала? – спросил я.

Тот показал.

– Этого хватит на три хлеба. Вот три и купи.

Он кивнул и ушел.

– Боже, какой же ты умный, – просияла Манушак.

Когда мы вошли во двор, Манушак ушла: «Выкупаюсь и вернусь». Она вошла в маленькую баньку, которая была пристроена прямо к дому, и закрыла за собой дверь. Манушак была помешана на купании, купалась по меньшей мере дважды в день.

Тетя Сусанна хлопотала на кухне.

– Слышала, хорошо поработали, – довольная, сказала она мне.

– Теперь крыша не будет протекать даже в ливень, – подтвердил я.

– Вот и я приготовила вам вкусный обед, ты же любишь долму?

– Да.

– Скоро будет готова.

Я подошел и сел за стол.

– Говорят, дядьки Хаима пятьдесят кило золота перепрятали?

Я кивнул.

– Пятьдесят кило золота – огромное богатство. И чего только эти евреи не придумают.

– У вас, у армян, есть свои евреи? – спросил я.

– Нет.

– Почему?

– Да не нужно нам.

Я растерялся, она заметила и спросила:

– Где, по-твоему, весь ум, который существует в мире?

Я пожал плечами:

– Откуда мне знать.

– В голове армянина.

Потом вновь спросила меня:

– А что у грузина в голове?

– Что?

– Вино и водка. Так что эти евреи вам нужны, а нам и своего ума хватает.

Во время этой беседы вошел Гарик.

– Ах, как моя жена умеет растолковать! Она не моей женой должна быть, а того академика, который бомбу придумал, как же эта бомба называется?

– Атомная бомба, – напомнила тетя Сусанна.

Все сели за стол есть долму. Гарик попросил водки. Манушак принесла водки в маленьком графинчике и поставила перед ним.

– Будешь? – спросил Гарик.

Манушак вмешалась:

– Нет, он не будет пить, у него завтра экзамен.

– Не будет, и очень хорошо. Сэкономим.

Гарик налил себе водки и выпил залпом, добавив:

– Хороша.

«Интересно, что бы с Гариком сталось, знай он сейчас, что наверху, на чердаке, отсиживается Хаим, а то, что ищет КГБ, спрятано под кроватью Манушак?» – подумалось мне.

Часов в десять я поблагодарил тетю Сусанну, попросил у Манушак будильник на всякий случай и ушел. По дороге купил хлеб, сыр и колбасу для Хаима. Когда я поднялся на чердак, начался дождь. Закрыл окно и поставил будильник на три часа ночи. Зазвонит будильник, проснусь и отправлюсь проведать Хаима. Но будильник не зазвонил, и я проспал до восьми часов утра.

В девять начинался экзамен, я съел купленную для Хаима еду, умылся во дворе и побежал в школу.

6

Учительница грузинского достала листок из конверта, присланного из Министерства образования, развернула его, прочитала и написала на доске крупными буквами: «Сопоставление характеров грузина Арсена Марабдели и англичанина Робина Гуда».

Затем повернулась к нам и улыбнулась:

– Ну, не подведите!

Я понятия не имел, кто такой Робин Гуд, но, раз его следовало сравнивать с Арсеном Марабдели, я решил, что он тоже был благородным разбойником, и написал:

«Очень плохо, когда человек голоден; у богатых всего полно, но они свиньи и не хотят ничем делиться. К счастью, рождаются на свет люди, которые отбирают добро у богачей и раздают бедным. Такие благородные разбойники жили не только в Грузии, но и в других странах, к примеру, в Англии, где жил и совершал свои деяния достопочтенный Робин Гуд».

Часть совершенных Арсеном подвигов я перенес в Англию и приписал Робину Гуду. Я долго мучился, в классе оставалось всего трое учеников, когда я закончил писать. Учительница в задумчивости глядела в окно. Сдал тетрадь и сломя голову бросился вон, спеша в туалет. Долго пробыл в туалете, а когда вышел, услышал вскрик и увидел, как по лестнице, со ступеньки на ступеньку, перекатывается моя учительница, а вслед за ней летят экзаменационные тетради. Я помог ей подняться, она проговорила: «Вспомнила одного негодного человека, оттого и споткнулась». Я собрал тетради и проводил ее до учительской.

– Какие чулки порвала! – причитала она.

В учительской она села на стул и вытянула вперед кривую ногу. Подошла другая учительница.

– Это немецкие чулки? – спросила она.

– Да, девять рублей заплатила.

Я сложил тетради на столе и вышел в коридор. Дойдя до кабинета директора, я остановился: рабочие выносили оттуда диван, за открытой дверью на стенной полке я увидел маленький кинопроектор, рядом с ним лежали кассеты. В другой раз я бы его и не заметил, но под кроватью у Манушак хранилась сумка, полная точно таких же кассет. А из-за этих кассет, по словам Хаима, кроме его дядей, было арестовано еще пятнадцать евреев. Я простоял там до тех пор, пока директор не закрыл двери, и пошел дальше.

На стремянке стоял учитель рисования и снимал со стены нарисованные учениками портреты Ленина. В течение всего учебного года отбирались лучшие рисунки и, по заведенному в школе правилу, за месяц до окончания учебы вывешивались на первом этаже, на стене возле буфета. Сторож помогал учителю, укладывая рисунки в картонную папку. В таких папках в ту пору носили ноты ученики музыкальной школы. Учитель заметил меня и улыбнулся, он хорошо ко мне относился.

– Лучше того портрета, который ты нарисовал в конце шестого класса, пока еще никто не смог нарисовать, – сказал он.

Не думал, что он помнил, столько времени прошло с тех пор. Тогда меня наградили тетрадью для рисования и цветными карандашами.

Я вышел из школы и увидел стоявшую возле платана Манушак.

– Написал, посмотрим, что из этого выйдет.

– Я помолилась.

– Здорово, если это поможет.

– Мама ждет. Велела привести тебя после экзамена, накормить хочет.

Я вспомнил, что Хаим, голодный, сидит на чердаке, и почувствовал себя виноватым. Но, как потом оказалось, беспокоился я напрасно.

Накрывая на стол, тетя Сусанна сказала:

– Вчера полкастрюли долмы отложила, а утром заглянула – пустая кастрюля. Гарик спал без задних ног, да и Сурен отнекивается, – затем она обернулась к Манушак, – и ты отказываешься. Куда ж подевалось столько долмы?

– Сурен съел, – уверенно ответила Манушак.

– Ну и что же он не сознается, неужто я рассержусь? Съел так съел – на здоровье.

– Не помнит, – предположила Манушак, – может, в полусне ел.

Тетя Сусанна забеспокоилась:

– Ну, уж если он во сне начал есть, так нам на кастрюли замки надо вешать. Он и наяву-то не соображает, когда следует остановиться, а уж с полусонного какой спрос.

Я-то смекнул, что Сурен тут ни при чем, но сказать ничего не мог.

После обеда Манушак принесла водку в графине.

– Заслужил, можешь выпить стаканчик.

Я выпил и поставил стопку на стол. Тетя Сусанна взглянула на стенные часы и обратилась к Манушак:

– Время за мужчинами присмотреть.

– Может, ты сама сегодня сходишь к ним? День-то особенный – человек школу окончил, мы пойдем погуляем.

– Еще не окончил – откуда тебе знать, какую я оценку получу?

– Я такой сон видела про тебя, можешь не беспокоиться! – обнадежила меня тетя Сусанна.

Манушак помыла посуду и пошла в свою комнату. Я встал и пошел за ней. Пока Манушак переодевалась, я тихонько открыл сумку, достал пару кассет и спрятал во внутренний карман пиджака.

Когда мы вышли на улицу, Манушак взглянула на туфли и прищелкнула каблучками по асфальту:

– Эти каблуки твой отец поменял, хорошо он работает.

Чинил обувь он и вправду хорошо, да только незаметно повреждал ее в каком-нибудь другом месте, так что через неделю или десять дней приходилось снова нести обувь на починку. Я внимательно присмотрелся и разозлился, ведь знал же, для кого чинил. Так нет, опять за свое.

На перекрестке показалась новая «Волга». За рулем сидел Рафик, он замедлил ход. Глядя на Манушак, он улыбался, как улыбаются, вспоминая что-нибудь приятное. Манушак, будто в испуге, отвела глаза и опустила голову. Машина проехала мимо, а мы свернули направо, в сторону летнего кинотеатра.

Такая улыбка Рафика, по правде сказать, была для меня неожиданностью, да и Манушак показалась мне странной: шагала, не издавая ни звука, опустив голову. Затем взглянула на меня, виновато улыбнулась и, поцеловав в плечо, проговорила:

– Люблю.

Она казалась такой беззащитной и доверчивой, мне стало жаль ее, и сочувствие к ней охватило меня, подумал: я, наверное, все усложняю. Возникшее неприятное чувство пропало, но смутная тень какой-то неопределенности все-таки осталась.

Только начался фильм, я прошептал на ухо Манушак:

– Дело есть, если задержусь, не ищи меня, я приду.

Я вышел из зрительного зала и поднялся по узкой лестнице в комнату, где был кинопроектор. Механик играл в домино со своим помощником-заикой. Я достал кассету из кармана и показал ему.

– Что-нибудь смыслишь в проекторах для таких кассет?

– Это для «Красногорска», проще некуда.

– Может, объяснишь, как им пользоваться.

– А где проектор?

– Проектора пока нет.

– Вот когда будет, тогда и научит, – сказал помощник, недовольный прерванной игрой.

Я достал три рубля и положил на коробку с домино.

– Сходи возьми пива на все.

Механику идея понравилась:

– Это много, куда столько!

– Ничего, справитесь.

– Я выигрывал, – сказал помощник и бросил кости на стол.

Когда он ушел, механик вырвал листок из тетради и начал чертить проектор, по ходу объясняя назначение деталей, где какая кнопочка, как заправлять киноленту, куда, что и как переключить или отключить. Когда он закончил, вырвал второй листок и положил передо мной со словами: «А ну-ка, теперь ты нарисуй». Мой рисунок получился куда лучше, я хорошо помнил все, что он объяснил. Он сделал мне единственное замечание – вначале нажимать на эту кнопку, – уточнил он. Оба листочка я спрятал в карман и вскоре сидел около Манушак. Она и не заметила моего возвращения, смотрела, не отрываясь, на экран полными слез глазами.

После фильма мы прогулялись по проспекту Руставели, там встретили знакомую Манушак.

– Я была на концерте итальянцев во Дворце спорта, – она была в восторге. – Если б ты знала, как они одеты, как поют! Как жаль, что я не в Италии родилась.

Я почувствовал, что Манушак завидует знакомой, и ей тоже хочется пойти на концерт. Я поинтересовался ценой билета.

– Вчера был последний концерт, я как раз на нем была, – ответила та.

Мы спустились на набережную, поели хинкали. Было уже совсем темно, когда мы возвращались.

– Джудэ, – сказала Манушак, – может, когда-нибудь съездим в Италию.

– Я тебя обязательно туда отвезу, – пообещал я.

Тетя Сусанна развела огонь во дворе и кипятила белье.

– Не расколешь это полено? А то мне никак, – попросила она меня.

Уходя, я предупредил Манушак:

– Не закрывай окно, может, приду поздно ночью.

– Что значит «может»? Приходи.

Выйдя на улицу, я взглянул в сторону чердака. В темноте были видны только очертания крыши.

«Интересно, что сейчас делает Хаим? – подумал я и решил: – Сегодня не лягу, пока не увижусь с ним».

7

Через два часа я стоял перед школой и глядел вверх. Кабинет директора находился на втором этаже, перед ним был маленький железный балкон. Я взобрался на платан и огляделся. На улице не было ни души. Прополз по ветке и спрыгнул на балкон. Форточка была приоткрыта, и если бы дверь оказалась запертой, я бы залез через нее. Но дверь была открыта.

Когда я вошел в кабинет, фосфоресцирующие стрелки часов показывали двадцать минут первого. Достал из кармана листки, перенес проектор на стол, и через десять минут он уже заработал. На выкрашенной белой краской стене вначале замерцал освещенный квадрат, затем появилось расплывчатое изображение, я поправил фокус, и вот что я увидел.

На подносе рядком лежали двадцать штук стодолларовых купюр, камера поочередно фиксировала их, отчетливо были видны цифры и надписи. А затем случилось нечто странное: руки поднесли поднос к камину, в камине горел огонь, и стряхнули долларовые купюры прямо в огонь. Купюры съежились, их охватило пламя. Камера развернулась, и в кадре вновь появился поднос с новыми купюрами. И опять все в точности повторилось.

Я глазам своим не верил! Восемь рук и четыре разного цвета подноса сменяли друг друга. Камера быстро фиксировала купюры, которые затем бросали в огонь. За минуту жгли приблизительно двадцать тысяч долларов, и съемка продолжалась в течение десяти минут. Затем кассета кончилась, и я вставил другую.

На ней было то же самое: руки, доллары, огонь. Ничего не менялось: снимали на камеру доллары и жгли их. По моим подсчетам, сожгли приблизительно четыреста тысяч долларов. И это только на тех кассетах, что я видел, а ведь в той сумке, которая хранилась у Манушак, было по меньшей мере сто пятьдесят кассет.

«Боже мой, это сколько ж миллионов?» – подумал и как будто очнулся. Испугавшись, я быстро выключил кинопроектор. Светящийся белый квадрат исчез со стены.

Некоторое время я сидел, не двигаясь. «Откуда эти суки взяли столько долларов? – размышлял я. – Собрали и сожгли». В моем представлении это было самое настоящее сумасшествие: «В чем же дело?»

Я вернул проектор на место, вышел на балкон, забрался на перила, дотянулся до ветки, дополз до ствола, спустился на землю и направился в сторону дома Манушак. Поднялся на чердак, Хаим зажег синюю свечу. Я знал, что Сурен собирал цветные свечи, и не удивился, я присел на ящик.

У Хаима было уставшее лицо, глаза покраснели.

– Ты что, не спал? – спросил я.

– Нет.

Еще там, в кабинете директора, я решил, что ничего не скажу Хаиму об увиденном. Нетрудно было понять, что я поневоле вляпался в очень серьезное и опасное дело.

– Что там происходит, у голубятни?

– Никто не появлялся, – ответил Хаим.

– Ну, значит, держатся.

Иногда, только в те редкие моменты, когда он сильно нервничал, у него лицо менялось до неузнаваемости. Мне стало жаль его.

– Завтра еду в Ленинград, – сказал он.

– Знаю, ты уже говорил.

– К четырем часам тебе надо принести ту сумку на вокзал.

– Без проблем.

– Пусть все так и лежит в мешке.

Я кивнул.

– А теперь выслушай меня, – сказал он и умолк.

– Слушаю, – сказал я.

– У меня к тебе одна просьба, – сказал и опять умолк. Я весь напрягся:

– Говори.

– Если вдруг случится так, что я не приду, эту сумку в Ленинград придется отвезти тебе.

Я задумался.

– Надеюсь, ты сам сядешь в поезд и испаришься.

Он как-то странно взглянул на меня, и мне стало неловко.

– Ну а если нет, так я отвезу, что ж поделаешь, раз надо.

Он сунул руку в карман, достал деньги и два билета на поезд:

– Тут двести рублей, возьми.

Я взял, затем он протянул мне железнодорожные билеты:

– Когда на перрон придет поезд Баку – Ленинград, поднимешься в пятый вагон, сядешь в купе и будешь меня ждать.

Я взглянул на билеты:

– С тобой кто-нибудь едет?

– Нет, купе двухместное. Будет лучше, если я буду один.

Деньги и билеты я положил в карман.

– Если до Хашури появлюсь – хорошо. А нет – ты продолжишь путь и отвезешь сумку в Ленинград.

– Да, но там-то что я буду делать? К кому пойду?

– Вот, смотри, – он протянул листок, на нем было написано два слова: «Парк Купчино».

– И что это? – спросил я.

– Место встречи. Войдешь в парк с того входа, где стоит каменный лев, пойдешь по первой же дорожке справа, присядешь перед статуей барабанщика. Сумку следует положить на скамейку со стороны льва. Не забудь. Это очень важно.

Он так подробно все объяснял, что у меня появилось подозрение – он и не собирается завтра ехать.

– Тебе следует поджидать их с одиннадцати утра до двух часов дня. Подойдут и спросят: «Как погода в Тбилиси?» В ответ отдашь им сумку – вот и все.

– А вдруг не придут? – спросил я.

– Тогда на другой день опять пойдешь. А вот если и на другой день никто не придет, значит, дело – в заднице. Сумку выбрось в реку. Что касается денег, которые останутся, они – твои, делай с ними что хочешь.

Это было неплохо.

– Появятся менты – не беги, скажешь, попросили тебя, ты и отвез сумку, больше ничего не знаешь.

– Кто попросил?

– Я.

– Сдать тебя? – я почувствовал себя оскорбленным.

– Если они выйдут на тебя, значит, все кончено. Мне ты ничем не поможешь, а зачем тебе зря мучаться.

– А что потом?

– Тебе наверняка много не дадут.

– А тебе?

– Сколько бы ни дали, в конце концов выйду, надеюсь там не постарею.

Каково же мне было все это переварить?

– Но это может произойти только в том случае, если мои дяди не выдержат пыток и расколются.

Да, невелика надежда, эти дядьки вовсе не казались мне героями. Я даже удивлялся, как они в первый же день не раскисли.

– А если другие проболтаются? – спросил я.

– О других можно не беспокоиться, они знают очень мало.

Я уже не сомневался, что Хаим знал, что снято на кассетах и даже для чего все это было нужно.

– Вопросы есть?

– Нет, – отрицательно покачал я головой.

Он встал:

– Ну, будь здоров.

– Ты куда? – спросил я.

– Возле гаражей Трокадэро ждет.

– Когда вы успели сговориться? – удивился я.

– Вчера позвонил ему из телефонной будки. Наверное, он уже пришел.

Спускаясь, он обернулся:

– Завтра не опоздай, – потом улыбнулся и исчез.

Я остался один, вокруг пламени свечи кружилась одна-единственная мушка. Мне стало грустно.

Загасив свечу, я спустился вниз, спрятанные под лестницей кассеты опять положил в карман. Залезая в окно к Манушак, я заметил стоящую у поворота старую «Победу» и вспомнил, что эта же «Победа» и прошлой ночью стояла там. Я задумался. Знал, что ни у кого на той улице такой машины не было. Но разобрать, сидел ли кто-нибудь в машине, было невозможно. Никто, кроме меня, Манушак и Хаима, не знал, где была спрятана сумка. Но так ли это? Я все взвесил и решил, что, знай менты что-нибудь, они давно бы уже вломились сюда, кто бы им, интересно, помешал. Зачем же им издали наблюдать?

Я успокоился и проверил дверь – она была заперта. Положил кассеты в сумку, разделся и прилег к Манушак. Она продолжала спать, только когда я стал снимать с нее трусы, открыла глаза.

– Нет, подожди. Я должна помолиться.

На стене висела икона, Манушак встала с постели, опустилась перед ней на колени и перекрестилась: «Господи, прости меня, что занимаюсь этим до замужества». И за меня тоже просила у бога прощения. Она всегда так делала. Иной раз это вызывало у меня смех, а иногда я злился. В этот раз мне показалось, что ее молитва затянулась.

– Ладно, не надоедай ему, – сказал я.

8

Я долго спал, а когда открыл глаза, солнце уже грело черепичную крышу дома напротив. Квадратные стенные часы показывали двадцать минут первого. Оделся и подошел к окну. «Победа» стояла на том же месте, внутри никого не было. Я почему-то усмехнулся. В это время вошла Манушак:

– Умойся и давай завтракать.

– А где твоя мать? – спросил я.

– На базаре, дома никого.

После еды Манушак взглянула на часы и начала собираться в парикмахерскую:

– Идем со мной. Гарик пострижет тебя, смотри, оброс весь.

– Сейчас будет лучше всего, если я отнесу сумку в еврейский квартал и продам.

До железнодорожного вокзала я добирался на метро. Вышел из вагона, и в толпе мне попался на глаза высокий мужчина с наголо бритой головой. Мне показалось, что он внимательно смотрел на меня: «Где же я его видел?» Встав на эскалатор, я обернулся, но его уже не было видно. Я удивился, как мог так быстро исчезнуть такой детина. И кто же это мог быть?

На вокзале я прогулялся по перрону, затем присел на скамейку, мешок положил рядом и закурил сигарету. Чувство тревоги не покидало меня, я не был уверен, что Хаим придет, и, увидев его, обрадовался. Вот уедет он, закончится это дело, и можно будет жить спокойно. Кепка у Хаима была надвинута на глаза, на плече висела большая сумка. Если и в этой сумке кассеты, то сбрендили евреи окончательно, подумал я. Он заметил меня, но не подошел, остановился на значительном расстоянии, под вокзальными часами. Когда я оглянулся снова – его уже не было.

Тем временем народу на перроне прибывало, и показался поезд. Я протянул билет проводнице и поднялся в вагон. В те времена такой вагон назывался мягким, в купе были душ и туалет. Мешок я поднял наверх, на полку для багажа, сам сел и стал смотреть в окно. Затем поезд тронулся, и вокзал остался позади.

Я сидел и ждал появления Хаима. Через час я уже приуныл, и все-таки надежда не оставляла меня: придет, куда он денется. В Хашури мы стояли десять минут. Когда поезд тронулся, а Хаим так и не появился, у меня окончательно испортилось настроение.

Либо его арестовали, либо он почувствовал опасность и смылся. Как еще я мог объяснить случившееся? Так или иначе выбора не было, надо было ехать дальше. Я снял обувь и растянулся на постели. В зеркале на двери купе отражалось вечернее солнце – большое, красное солнце.

На другой день я проснулся от головной боли. Еле открыл глаза, горло горело. Что за напасть такая, думал я. Открыл дверь и вышел в коридор. Справа от меня, через пять или шесть купе, возле окна стояли женщина и мужчина. Лицо и голова мужчины были чисто выбриты, это был все тот же незнакомец из метро. Буквально секунду я смотрел ему в глаза, и опять мне показалось, что я встречал его раньше. Взглянув на меня, он повернулся ко мне спиной. У него была толстая шея, на которой сидела идеально круглая голова.

Я вернулся в купе и сел. Спустя некоторое время по коридору прошла проводница.

– Принесите чаю, если можно, – попросил я.

Придя с чаем, она спросила:

– Тебе нехорошо? Глаза у тебя красные. – Внимательная оказалась женщина.

– Голова кружится, ничего, пройдет.

– Если что понадобится, нажми на эту кнопку, я приду.

– А который час? – спросил я.

– Семь вечера.

Поблагодарил ее, а сам недоумевал, получалось, что я проспал почти двадцать часов. Это было слишком. «Видно, это оттого, что вчера перенервничал». Я и полстакана чая не смог осилить – в горле першило. Прошла и эта ночь. На следующее утро я почувствовал себя намного лучше. К полудню у меня и головокружение прошло, в глазах больше не рябило, видел я уже нормально, только горло горело. Но это не помешало мне дважды заказать солянку и котлеты из ресторана, чувство голода было каким-то обостренным.

Трое суток я не выходил из купе, не мог оставить без присмотра сумку. На четвертое утро, как только поезд остановился на главном вокзале Ленинграда, я первым вышел из вагона и спешно покинул перрон. Сел в такси и объяснил таксисту, куда меня отвезти. К одиннадцати часам я поместил сумку на скамейке перед статуей барабанщика, как было велено. Сел и стал ждать.

Много народу прошло мимо меня, но всем им было наплевать на погоду в Тбилиси. На часах было уже два, но ни евреи, ни чекисты так и не появились. В конце концов я опять положил сумку в мешок и направился на поиски закусочной. Найдя, заказал котлеты. В горле все еще першило: «Никогда не слышал, чтобы у человека на нервной почве першило в горле, что за черт со мной происходит».

Потом пошел в кино на мексиканский фильм. Главный герой был лихим парнем, всади он еще одну пулю в прокурора, его дело было бы в шляпе, но он этого не сделал и… погубил себя. Слезы навернулись у меня на глаза от финальной сцены, когда, раненный, он пришел на празднество, где его ждала возлюбленная, станцевал с ней и умер.

Документов у меня не было, значит, в гостиницу меня бы не поселили. Решил провести ночь в зале ожидания на вокзале. Бодрствовал, сидя на стуле и положив ноги на мешок, – не дай бог, кто-нибудь стащит. За полночь стало невмоготу, глаза слипались, голова клонилась на грудь, и все-таки я выдержал. Наконец рассвело, я вышел на улицу, вскоре остановился у пивной. Пивная была еще закрыта, но уже собралась очередь. Утренняя прохлада была насыщена перегаром. Пошел дальше и наткнулся на маленькое симпатичное кафе. Стены были разрисованы белыми цветами. Здесь я выпил чашку кофе, добавил к нему три порции мороженого, и сон как рукой сняло. Времени было достаточно, я курил и смотрел в окно.

Помню, подумал, может, моя мать живет в этом городе, может, она и есть та самая женщина, что идет по противоположной стороне улицы. Эта женщина напомнила мне фотографию матери. Чуть было не встал и не побежал за ней. «Интересно, а жива ли мать?» – подумал я. Потом нашел сходство с другой прохожей, чуть погодя – с третьей. Представляете их удивление, если бы я и впрямь подходил к каждой из них и спрашивал: «Вы случайно не бросали в молодости четырехлетнего мальчика в Грузии ради плечистого артиллерийского капитана?» О капитане мне Мазовецкая поведала: «Такой широкоплечий был, такой красавец. Как женщина, я понимаю твою мать и не осуждаю ее».

Не нужно было мне знать эту историю. Но что поделаешь, не нарочно она это сказала. Глупая была женщина, с приветом, взяла да и брякнула.

К половине одиннадцатого я был уже в парке. Сел на скамейку, достал сумку из мешка, положил рядом с собой и начал ждать. Время тянулось медленно, никто не обращал на меня внимания, кроме статуи барабанщика – он смотрел на меня в упор.

– А ну, давай протарабань! – заорал я на статую. Как бы он протарабанил?

По сравнению со вчерашним днем я чувствовал себя намного спокойнее, но, зато, схватило живот и меня всего скрутило. Наверное, это из-за мороженого; в горле все еще першило, холодное помогало, потому я и съел столько. Туалет был совсем рядом, в двадцати шагах, видно было, как народ входит и выходит оттуда, но я не мог сойти с места. Был момент, я еле сдерживался, но вскоре отпустило и даже позабылось.

У входа в парк висели большие круглые часы. Глядя на них, думал: «Где же они до сих пор?» Хотелось честно довести дело до конца. Было уже два часа, а сумка так и лежала на скамейке. Значит, дело – в заднице, и пора было сматываться. И все же я просидел там еще час. Наконец махнул рукой. Найду реку, выброшу туда кассеты – сделаю, как просили. Выбрасывать сумку я и не думал. Это была отличная кожаная сумка, я мог продать ее или подарить Манушак. Я приготовился перенести кассеты в мешок, открыл сумку и… У меня перехватило дыхание. В сумке лежали книги, тома Маркса и Ленина.

«Как же это? – я не мог сообразить и тут почувствовал, как наложил в штаны. – Тьфу! Мать твою».

Книги я бросил на скамейке, схватил сумку и побежал в туалет. Снял штаны, открыл кран и помылся, насколько это удалось. Потом постирал штаны. Помню, стирал и думал: «Вот так! Вот и конец моему делу!» Выйдя из туалета, я взглянул на скамейку, книги были на месте, никто их не тронул. Я подошел и уставился на них: «Что же случилось? Как кассеты могли превратиться в книги? Ведь я не оставлял сумку ни на секунду». И вдруг у меня перед глазами встал тот бритоголовый, все-таки знакомы мне были его пестрые глаза. Я вспомнил, это был тот самый, назвавшийся родственником Хаима, которого я встретил, когда заходил попросить у Хаима брюки. Но тогда у него были волосы и борода.

Когда чувство остроты этого открытия ослабло, я засомневался: а не ошибаюсь ли я? Так или иначе нетрудно было догадаться, что сумку унесли те люди, которые и должны были унести. Тихо открыли ночью дверь купе, дали надышаться какой-то дрянью и вырубили меня. А иначе почему я проспал двадцать часов? Поэтому у меня и в горле першило. Подменили сумку и ушли, я их не видел, и очень хорошо, незачем мне было их видеть. Но все это не могло произойти без Хаима, кто мог знать, кто я и что везу?

Я здорово разозлился, уже шестой день у меня горело в горле. К тому же я весь прямо-таки извелся от волнения, и из-за чего?! Кто бы стал меня арестовывать из-за томов Ленина и Маркса?!

Я чувствовал себя одураченным и все-таки вздохнул с облегчением – хорошо, что все так кончилось. Теперь могу идти своей дорогой.

9

Я вышел на набережную Невы. Страх охватил меня от вида огромной реки с близкого расстояния. По сравнению с ней наша Кура казалась маленьким мутным ручейком.

Я шел пешком и увидел устроенный на палубе парохода ресторан. Поднялся на него, и спустя некоторое время пароход тронулся. Я обратился к официанту: «Доверяю тебе, выбери еду на свой вкус». Он принес вареную ветчину из китового мяса, заправленную луком и перцем. Название вина «Бычья кровь» большими буквами было написано на этикетке. Кажется, оно было венгерским. Качка почти не ощущалась. Плыли очень медленно и спустя два часа встали у речного вокзала. Там стоял красивый трехэтажный теплоход с двумя трубами. От официанта я узнал, что он идет в Москву, и, недолго думая, решил отправиться на нем.

Одноместная каюта стоила восемнадцать рублей. Купил билет и поднялся по трапу. Я устал и хотел спать, но пересилил себя и, войдя в каюту, хорошенько постирал брюки мылом и повесил на спинку стула сушить. Затем выкупался, лег в постель и, засыпая, начал думать о Хаиме: «Интересно, что он теперь делает, все еще прячется или уже осмелился выйти из укрытия? Не исключено, что его уже арестовали, а теперь ищут и меня. Ведь говорил же он, если его дядьки проговорятся, нет смысла скрывать правду». Все это очень тревожило меня.

На другое утро после завтрака я курил на палубе и смотрел на проплывающие мимо берега. Стояла прекрасная погода. Вот если бы и Манушак была со мной, ничего лучшего и представить было нельзя. «Когда-нибудь мы непременно поедем в Ленинград, сядем на такой пароход и поплывем в Москву», – подумал я.

Грустные слова «когда-нибудь», все, что следует за ними, почти никогда не сбывается.

В Москве на такси я доехал до Красной площади. Посмотрел Кремль, у Мавзолея стояла огромная очередь, удивительно, зачем этим людям нужно смотреть на мертвого Ленина? Затем я переместился к памятнику Минину и Пожарскому, закурил и задумался. Было бы неплохо, приехав в Тбилиси, купить новый матрац, одеяло, подушку и кизилового цвета занавески на окна. И тоска меня взяла, захотелось услышать стук колес товарняка, идущего вдоль Арсенальной горы. Да, пора отсюда сваливать.

Спрашивая прохожих, добрался до здания Телеграфа на проспекте Горького. Там на первом этаже в довольно большом зале стоял новый телефонный аппарат, по которому без оператора, напрямую, просто бросая в щель пятнадцатикопеечные, можно было позвонить в Грузию. Стоял в очереди и слушал, как один большеголовый и длинноносый мужик бессовестно хвастался перед двумя русскими женщинами, что самый красивый народ в мире – грузины, приводил для примера имена знаменитых актеров и вспоминал цитаты из мемуаров путешественников. Эти глупые женщины с серьезным видом слушали его и, казалось, верили.

В конце концов пришла моя очередь. Вошел в кабину и набрал номер телефона детского сада. Спустя некоторое время услышал женский голос: «Алло, слушаю». Эта женщина, прежде чем стать директором, была когда-то моей воспитательницей. Я сказал, кто я, и попросил позвать из окна Манушак, пусть подойдет к телефону.

– Хорошо, – ответила она.

Я снова встал в очередь, она продвигалась медленно, потому что время разговора не было лимитировано. Когда я наконец опять набрал номер, трубку взяла Манушак:

– Где ты? Куда пропал?

– Я в России.

– Что ты там делаешь?

– Приеду – расскажу, – ответил я.

Потом, когда она сказала, что я получил четверку и аттестат у меня уже в кармане, почувствовал, как жар бросился мне в лицо.

– Мама плакала, она уверена, что из тебя получится хороший человек, я тоже уверена.

– Манушак, моя хорошая девочка, я люблю тебя.

– Хаим посоветовал завернуть аттестат в бумагу, а то, говорит, мухи могут засидеть. Что скажешь? По-моему, хороший совет.

– Где ты Хаима видела?

– Вчера утром встретила возле хлебного.

Я обрадовался:

– Ты уверена?

– Ты думаешь, я могла с кем-нибудь спутать Хаима?

Пятнадцатикопеечных было достаточно, и когда я закончил говорить с Манушак, набрал номер Хаима. Я слышал длинные гудки, трубку никто не брал. Набирал еще трижды, потом бросил это дело.

В очереди от одного парня я узнал, что поезд на Тбилиси отходит от Курского вокзала в первом часу ночи. Я добрался до вокзала на метро. Нашел кассу и купил простой плацкартный билет. Времени было много, и я прогуливался по перрону. Зашел в привокзальную столовую и сел к столу. Пил пиво и думал о дядях Хаима. Если до сих пор они не раскололись, то теперь, бог даст, вряд ли уже что-нибудь случится, пытался я себя успокоить, но это не очень получалось. Я догадывался, что дело было не только в дядьях, ведь где-нибудь в другом месте эта сумка могла попасть в руки КГБ. Тогда, взяв след, они вполне могли выйти на меня, а меня найти не трудно. В общем, я был не в настроении: «И на что им сдались эти кассеты? Знать бы, в чем дело».

Когда я поднимался в вагон, проводница с удивлением посмотрела на мою сумку: «Отсюда с пустыми сумками никто не едет. Ты – первый», – сказала она.

У меня было верхнее место, я постелил себе постель и залез туда. Внизу подо мной разговаривали мужчина и женщина. Мужчину было хорошо видно, лицо у него было спокойное и беззаботное. Мне стало завидно, я отвернулся к стенке и стал прислушиваться к перестуку колес.

На другое утро проснулся поздно, умылся. Прошел два вагона и вошел в вагон-ресторан. Народу было немного, выбрал столик и стал ждать официанта. Он появился не скоро и был пьян вдребезги.

– Сегодня у меня день рождения, – объявил.

– Доволен жизнью? – спросил я.

– Когда как, зависит от клиента.

Я собирался заказать первое, но подумал, как бы тот по дороге не плюнул мне в тарелку. Улыбнулся ему: «Хорошо, что предупредил, учту». Пошатываясь, он принес большую тарелку с харчо, не пролив ни капли. Поставил передо мной, и я принялся за еду, по ходу размышляя о сне, увиденном ночью.

Странный сон приснился мне, будто сижу я за отцовским столом и чиню старую обувь. Пришел какой-то пожилой мужчина и сел передо мной на скамейку под деревом. Курит и смотрит на меня. Во лбу у него две дырки, и когда он выпускает дым изо рта, из этих дыр тоже идет дым. Вдруг я узнал его, это был Трокадэро, постаревший Трокадэро.

– Я думал, друг, ты – елка, а ты, оказывается, подводная лодка, – упрекнул он меня.

– Какая же из меня лодка, я и плавать-то не умею, – ответил я.

– И я так думал, но оказалось, что умеешь, мать твою… – выматерил он меня.

Я только диву давался: Трокадэро, да к тому ж постаревший Трокадэро, какого черта он мне приснился?

Когда я впервые его увидел, ему было четырнадцать лет. Седые волосы и морщины на лбу делали его похожим на состарившегося ребенка. Большеголовый, с кривыми зубами, я еще, помнится, подумал: «Кто же этот уродец?» На нем был старый плащ и обувь со стоптанными каблуками. Он появился у входа в сад и спросил: «Как мне найти Хаима?» Там стояли взрослые парни, он пришелся им не по душе.

Брат Баадура Тушури рявкнул: «По-твоему, мы должны знать, где сейчас ошивается этот выродок?!»

Трокадэро опешил, но не издал ни звука и уходить не собирался.

Тушури крикнул в раздражении: «А ну, дуй отсюда!»

Тот еще раз глянул на него и отвернулся.

Мы все, кто был там, решили, что на этом все кончено. Что же мы могли еще подумать, ведь Тушури лет на пять по меньшей мере был старше да на две головы выше.

Только я решил, догоню его и скажу: «Я знаю, где Хаим, пойдем, помогу его найти», как тот остановился и развернулся.

– Эй ты! Поди сюда! – крикнул он Тушури, подзывая того рукой. Позвал деловито, злости в нем не ощущалось.

– Я?

– Ну да, ты, мать твою… – выматерился он.

Они набросились друг на друга, и через какие-то секунды Тушури валялся на земле. Кроме носа, еще в двух местах у него было рассечено лицо. А ведь считалось, что он хорошо дерется.

Результат был настолько неожиданным, что все разинули рты. В такой ситуации, как было принято, все должны были как полагается наброситься на Трокадэро. Но ничего подобного не произошло, взрослые парни будто испугались. А этот седой мальчик и не посмотрел на них, вошел в сад, присел на скамейку и, как ни в чем не бывало, закурил. Только тогда кто-то узнал его: «Это же тот со Святой горы, как его, не то Трокадэро, не то Тракадэро».

Я побежал за Хаимом, нашел его. Когда мы подошли к саду, никого из тех парней уже не было, а Трокадэро все так же спокойно сидел на скамейке. Мне показалось, что за этим спокойствием скрывалось что-то нездоровое, больное, что-то, несвойственное обычному человеку.

– Что случилось? – спросил Хаим.

– Ничего, хамов везде хватает.

Он сказал это так просто, случившееся вообще ничего для него не значило, и это меня так сильно поразило, что с того дня я все годы старался заработать его хорошее отношение, но единственное, чего я добился, – было его пренебрежение. В его присутствии я становился сам не свой и выглядел придурковатым малым. Не знаю, почему так получалось.

Он появлялся в нашем квартале по меньшей мере раз в неделю. К Хаиму домой подниматься не любил, наверное, избегал его дядей. Сидели в саду либо в закусочной Кития и разговаривали, разговаривали часами. Я не смел подойти к ним, пока сами не позовут. А звали они меня очень редко; что было делать, я наблюдал за ними издали.

Я не нравился ему, и он не скрывал этого. А вот взял и приснился мне, и как? Постаревшим, лет пятидесяти по меньшей мере. «Что может значить этот сон?» – думал я.

Официанту я подарил два рубля.

Ему показалось мало:

– Это что такое?!

– А может, день рождения тебе справить? – спросил я.

Когда я проснулся на другое утро, поезд уже приближался к Сочи, из окна виднелось море. Страшно захотелось купаться. В этот момент поднялся шум, какой-то старик, сжимавший в руке крест, в бешенстве кричал на проводницу: «Изыди, сатана!» Но она не собиралась исчезать и стояла на своем: «Откуда ты взялся? Покажи билет!»

Я и отдал старику свой билет.

– А как же ты? – удивилась проводница.

– Я схожу, – ответил я.

– Мой крест – чудотворный, – объявил старик. – Если хочешь, припади.

Не стал я разочаровывать старика, наклонился и поцеловал крест.

Как только поезд остановился, я сошел и направился к пляжу. Плавал допоздна. «И на ночь здесь останусь», – решил я.

Деньги и обувь зарыл в песок, в разных местах. Затем устроился на деревянном лежаке, под голову положил сумку и только-только задремал, как над головой встал какой-то оборванец:

– Видно, не местный?

– Сегодня приехал.

– Скоро менты пойдут с рейдом, у тебя будут проблемы, замучают. Здесь, в Сочи, не менты, а злые собаки.

– А ты где ночуешь?

– У меня денег нет, поэтому забираюсь наверх, в лес, и сплю там под деревом. А если у тебя есть деньги, то иди в любой двор за пляжем, койки везде сдают.

Я поблагодарил его.

– Может, дашь рубль?

Я дал, и он ушел, по дороге высвечивая карманным фонариком пляжный мусор.

Я обулся, положил в карман деньги и скоро, всего в пятидесяти шагах от пляжа, уже говорил с полной женщиной возле выкрашенной в синий цвет калитки.

– В доме все занято, но если хочешь, постелю тебе на раскладушке под навесом, спи себе.

– Сколько вам заплатить?

– Два рубля за ночь.

Я остался на пять дней. Я все время проводил на пляже и ел там же, в закусочной. Купался и валялся на песке. На пятый день, вечером, начался дождь, пляж опустел. Я тогда впервые увидел бурное море и не отрывал от него глаз. Затем попрощался с хозяйкой и направился на вокзал. Купил дешевый билет в общий вагон на поезд Сочи – Тбилиси, взобрался на самую верхнюю, третью, полку и поутру был уже в Тбилиси.

В вокзальном туалете я пересчитал деньги, у меня оставалось сто двадцать рублей. Оттуда я пошел на Молоканский базар, купил новые матрац, одеяло и подушку. Такое имущество нужно было охранять, поэтому ко всему я добавил замок. До дома добрался на такси.

На лестнице мне повстречалась Маквала, мы давно не здоровались друг с другом. Показалось, она обрадовалась, увидев меня. «Неужели что-то случилось с отцом?» – подумал я.

В чулане на моей постели разлеглась бездомная драная кошка, не собиравшаяся покидать насиженного места, я пнул ее и выкинул за дверь. Затем поднялся на крышу и осмотрел голубятню. Все как прежде, не заметно было ничего нового, никто не прикасался к загаженной фанере. «Значит, все хорошо», – с облегчением вздохнул я.

10

Я приладил замок к двери чулана. Прошел через чердак и спустился вниз. Припомнив реакцию Маквалы при виде меня, я успокоился было, увидев отца с сумками в дверях Мазовецкой.

– Осмелел и вылез наконец?! – рявкнул он.

Он был раздражен.

– А в чем дело?

– Будто не знаешь?! Тебя менты ищут!

«Ну и дела! Значит, чего ждал, то и случилось», – подумал я, и колени подкосились.

– Где ты прятался?

– Не прятался я.

– А где ж ты был, тебя не видно было.

– В России был, этим утром приехал.

– Когда уехал?

– Две недели уже.

Он удивился.

– Так, выходит, ты тут ни при чем.

Я не догадывался, что это значит, и вопросительно глядел на него.

– Шесть дней назад убили Рафика.

– Рафика убили?!

– Ну да. А зачем же тебя ищут, по-твоему?

– Меня ищут из-за убийства Рафика?! А ты ничего не напутал?

– Трижды наведывались к тебе менты, еще я же и напутал? Тебя и Хаима обвиняют.

– Какая ерунда. – У меня начался приступ нервного смеха.

– Во всяком случае, Хаим уже четыре дня как арестован.

– Ладно, с какой стати нам нужно было убивать Рафика?

Вот что я узнал, сначала от отца, а потом, более детально, от косого Тамаза.

Сурен, брат Манушак, играл в кости с парнями из нашего квартала. Он был пьян и проиграл все свои деньги. Просил сыграть в долг, но те не соглашались. Сурен не отставал, тогда Рафик сказал ему: если хочешь, сыграй со мной на свою сестру, проиграешь – приведешь ее ко мне на одну ночь.

Они сыграли, Сурен проиграл. На переговоры с Рафиком пришел Хаим, причем не один. Разговор был напряженным, но все-таки договорились: Хаим в течение месяца должен был отдать Рафику триста рублей, и на этом делу конец. Но на другое утро Рафика нашли в собственной постели с перерезанным горлом. Менты, зная о вчерашних событиях, взялись за Хаима, к тому же на него донесла соседка, которая видела его в три часа ночи за домом Рафика. Если он ни при чем, что он тогда там делал в такое время?

Это я услышал от отца и не знал, как быть.

– Зайди, воды попей, – пожалел он меня.

Я отказался, достал из кармана деньги и протянул ему:

– Здесь девяносто рублей. Время от времени присылай мне туда еду и сигареты.

У него глаза заблестели – жадный был человек.

– Я их тебе не дарю, – разозлился я.

Прежде чем положить деньги в карман, он пересчитал их, нашел среди купюр железнодорожный билет и вернул мне:

– Это тебе понадобится.

Косой Тамаз жил вместе со своей глухой бабкой в полуподвале возле русской школы. Во время войны его отец сбежал с фронта. Однажды ночью, когда за ним гнался патруль, мой отец спрятал его в своей мастерской, прикрыл старой тряпкой, а сверху накидал обуви, спас, если бы его нашли – ему грозил расстрел. Тамаз знал эту историю и был благодарен, несмотря на то, что собственного отца он ненавидел.

– То, что про Рафика говорят, неправда, – сказал он, поморщившись, он был с похмелья и не в духе. – Я там был, все случилось при мне. Сурен сам предложил: «Знаю, говорит, тебе моя сестра нравится. Давай на нее сыграем». Рафик отказался: «Убирайся домой и проспись!» Но Сурен не отставал. А в конце концов сказал: «Что, не встает у тебя уже?» И тут Рафик разозлился: «Сыграем, но если проиграешь и не выполнишь условия, найдут тебя, утопленника, в Куре».

Трижды бросили кости, и трижды у Рафика выпали дубли. Да разве можно с Рафиком играть! – Тамаз встал. – Чайник поставлю, – и направился на кухню; вернувшись, он продолжил: – Тем вечером Трокадэро послал к Рафику своего человека, дело, говорит, есть к тебе. Договорились о встрече. Об этом многие узнали, и на следующий день, когда Трокадэро и Хаим пришли к гаражам, кроме Рафика там уже была половина округи. Я тоже там был, хотел узнать, как дело пойдет. «Ты должен отказаться от выигрыша, – прямо заявил Трокадэро». – «Почему?» – «Потому, что ты не прав». – «Как это не прав? Я играл ради собственного достоинства, до этой жабы мне и дела нет. Выиграл, а теперь как захочу, так и поступлю. Мое право. У игры свои правила». – «С сумасшедших даже менты не спрашивают, а ты, значит, хуже их? Что значит, как хочу, так и поступлю? Никто не даст тебе на это права!» – «Не такой уж он и сумасшедший. А ну, поставь перед ним тарелку с дерьмом, не съест».

В ответ Трокадэро сплюнул у ног Рафика. Рафик посинел: «Ты с кем дело имеешь? В твои годы в ксанской колонии я три тысячи человек контролировал». – «Мне на это плевать. Если уразумеешь, как себя вести – отлично. А нет – так пеняй на себя». – «Посмотрим, кому придется пожалеть», – не сдавался Рафик, но дальше этого не пошел. Рядом с ним стояли верные ребята, которые и подраться могли, и оружием баловались, но он не рискнул.

«Я тебя предупредил, – сказал под конец Трокадэро. – Надеюсь, у тебя хватит мозгов, и мне не придется второй раз встречаться с тобой по этому делу. – Затем он обернулся к Хаиму: – Пошли». И они ушли. «Этот малыш слишком много на себя берет и плохо кончит», – сказал Рафик.

Не стоит и говорить, что он был не в лучшем настроении. Вечером Нугзар Швелидзе отыскал Хаима внизу, в еврейском квартале, и передал слова Рафика: «Повидать тебя нужно, поговорить. Жду в духане Кития». Когда Хаим пришел туда, Рафик ждал его вместе со своим младшим братом Арутином. Уж как я ненавидел этого Арутина, но когда увидел его на похоронах, съежившегося и напуганного, жалко стало, – продолжал косой Тамаз свой рассказ. – «Отказываюсь от выигрыша, – объявил Рафик о своем решении, а взамен потребовал тысячу рублей. – Теперь ваша очередь уступить, а иначе что люди скажут. Я ведь тоже мужчина». Поторговались и сговорились на трехстах рублях. Хаим в течение месяца должен был принести Рафику триста рублей, и на этом – все. Однако в ту ночь такая история приключилась.

Тамаз вышел на кухню и вернулся с чайником.

– Чай будешь? – спросил он.

Я отказался. Он стал искать сахар, не нашел и рассердился.

– Ведь была целая коробка кускового сахара, куда подевалась? – Затем остановился и задумался: – Вчера Грантик с Цепионом были у меня, как пить дать, один из них свистнул. Этих сукиных детей в дом нельзя пускать.

– Если осталось что, рассказывай. А нет, так я пойду, – сказал я.

– Потом жена мясника Бутура, Татьяна, настучала на Хаима. Стоял, говорит, он поздно ночью в темноте под окнами Рафика, – продолжал Тамаз, наливая себе в стакан кипяток. – Возле стены нашли отпечатки обуви, земля влажная была после дождя, хорошо было видно. Сравнили с обувью Хаима – совпало. Вот и решили, что он долго там стоял. Значит, поджидал кого-то. А этот кто-то, думают, либо ты был, либо еще кто, прокравшийся в дом, чтобы укокошить Рафика, – сказал он и отпил чаю без сахара.

– Глупости, он, наверное, Терезу поджидал, – сказал я.

– Он так и говорит. Терезу ждал, а в темноте, говорит, потому стоял, что иногда Терезу подвозит майор Тембрикашвили на своем мотоциклете, и он не хотел с ним сталкиваться.

Теперь я коротко расскажу вам, в чем было дело. Прошлой зимой как-то ночью пьяный Тембрикашвили застукал Хаима и Терезу вместе в постели и даже возмутиться не успел, как Хаим врезал ему по башке бутылкой из-под шампанского, выскочил из окна, сорвал с бельевой веревки полотенце, обернулся им вокруг пояса и, дрожащий от холода, поднялся бегом ко мне на чердак. Разбудил меня и попросил утром сходить к Терезе и принести его одежду.

На суде же он объявил: «Темно было, я подумал, что это вор, потому и врезал по голове бутылкой. Знать бы мне, кто это, разве б я позволил себе такое в отношении майора милиции». Судья поверил, с чего ему было не верить, когда он денег взял с Хаимовых дядей. Что ему до разбитой головы Тембрикашвили.

– Тереза подтвердила слова Хаима, – продолжал Тамаз. – «В ту ночь ресторан закрылся поздно, домой я вернулась к трем часам на такси, Хаим встретил меня на улице, и до утра мы были вместе».

Еще выяснилось, что Рафик до трех ночи играл в нарды с соседом, значит, к тому времени он был жив. Все это вместе, конечно, в его пользу, и все-таки Хаим пока задержан, не выпускают, как видно, сомневаются в словах Терезы или денег хотят, чтоб поверить, – Тамаз поставил стакан на подоконник. – Пойло, а не чай, керосином отдает.

– Дальше, – сказал я.

– Ну да, теперь о Трокадэро. В тот день, когда он угрожал Рафику, он уехал в Кутаиси и с местной братвой всю ночь кутил в ресторане. Алиби у него, но что-то я не очень верю в такое демонстративное алиби, за этим что-то скрывается. А ты как думаешь?

Что я мог сказать? Только пожал плечами, я был страшно расстроен.

От Тамаза я направился к Манушак. Войдя во двор, заметил, что крыша сарая проломлена. Манушак дома не оказалось.

– Она в больнице, за Суреном ухаживает, – сказала тетя Сусанна, она показалась мне испуганной и потерянной.

– А что с Суреном? – спросил я.

– После этой проклятой игры он забрался на тутовое дерево, сидел там и ревел. Я не знала, в чем дело, подумала, на него в очередной раз нашло, знаешь, случается с ним. Поэтому и не обратила внимания. А потом, уж не знаю как, не то он упал, не то спрыгнул, проломил крышу сарая и сломал ногу. – Она утерла навернувшиеся слезы концом косынки. – Бедный Гарик чуть не умер от переживания, с сердцем плохо, с того дня лежит в постели, каждый вечер медсестра Элико приходит и делает ему уколы. Идем, взгляни, если хочешь. – Она осторожно приоткрыла двери спальни, среди подушек виднелся длинный нос Гарика, он спал.

Мы пошли на кухню и присели у стола. Она завела разговор о Хаиме:

– Теперь жалею, что проклинала его. Оказывается, он с тем подонком договорился о деньгах, но мы же это только на другой день узнали, – в огорчении покачала она головой. – Хорошо было бы, знай мы это раньше.

Почему это было бы хорошо, она не сказала, да и я тогда не обратил на это внимания. Она беспокоилась о Сурене:

– В первой травматологической лежит, врачи говорят, как только нога заживет, отведите к психиатрам, полечите его. Манушак целыми днями за ним ухаживает, домой поздно возвращается.

В это время я из окна увидел, как во двор вошел майор Тембрикашвили, с ним были другие менты. Ясно было, что они пришли за мной, я даже не удивился, знал, что в нашем квартале полно стукачей. И трех часов не прошло, как я появился, а они меня уже нашли. У Тембрикашвили сияло лицо, будто он рад был меня арестовать.

Вечером меня привели в маленькую узкую комнату и посадили на стул перед следователем. Следователь, молодой человек, оглядел меня с ног до головы и решил, что перед ним олух.

– На твоем месте и я бы так поступил.

– Как? – спросил я.

– Как, да так – глотку бы перерезал этой суке.

– Почему?

– Как это – почему? Если ты любишь женщину, а за соблюдение ее чести какой-то сукин сын требует триста рублей, то как же можно иначе поступить уважающему себя мужчине. Не скрою, твое поведение вызывает у меня чувство уважения.

Он с таким выражением сказал это, что я чуть было не поверил.

– Меня не было здесь, этим утром приехал, – сказал я, достал железнодорожный билет и положил перед ним. Он глянул и задумался.

– Кто дал тебе денег на поездку?

Я рассказал, как нашел дамский кошелек на Дезертирском базаре, в котором было двести рублей.

– Мне всегда хотелось побывать в России, вот и подался.

– Кошелек нашел или украл? – усмехнулся он.

– Как вы могли такое подумать, нашел, конечно.

Я рассказал, где побывал и что видел. Он угостил меня сигаретой и рассказал анекдот. Я был так удивлен, что даже не смог засмеяться. Он глянул на меня и сам рассмеялся.

– А если б ты был здесь, что бы предпринял?

– Собрал бы денег. В самом деле, не убивать же человека из-за трехсот рублей.

Он уставился на меня, затем постучал пальцем по билету:

– Откуда он у тебя?

– Как это – откуда? В Сочи купил.

Он с недоверием покачал головой:

– А ну-ка, припомни хорошенько, не здесь ли ты нашел его на перроне?

– Видите, какой я загорелый от солнца?

– Ну, солнце-то везде есть.

Затем он взял ручку и листок бумаги и положил передо мной:

– Запиши все, что рассказал, – велел он и добавил, подумав: – Про даты не забудь.

На другой день меня сфотографировали и вернули в камеру. Из пяти человек в камере трое были из нашего квартала. Они рассказали про Хаима, держали его здесь всего два дня, а потом перевели в центральный городской изолятор. Так что я с ним не встретился.

Всю неделю никто про меня не вспоминал, я лежал на нарах, отполированных моими предшественниками, и покоя себе не находил. В конце концов меня вывели и поставили в комнате следователя перед проводницами поездов. Я узнал всех, но они сначала будто осторожничали. Одна сказала:

– Да разве упомнишь всех, у нас тысячами пассажиры проходят в поезде.

Они напряженно меня рассматривали.

– А помните того старика, что орал «Изыди, сатана», которому я оставил свой билет? – напомнил я проводнице московского поезда.

Она слегка сощурилась и провела рукой по лбу:

– Да, этот парень действительно ехал в моем вагоне две недели назад и сошел в Сочи.

– Вы уверены? – следователь не торопился верить сказанному.

В ту ночь, когда мне в поезде приснился Трокадэро, Рафику перерезали горло, и показания именно этой проводницы были решающими.

– Помните, вы сказали, что с пустой сумкой никто не возвращается? – напомнил я ей опять.

– Да, точно, так и было. На тебе и тогда эта сорочка была.

Затем настала очередь проводницы бакинского поезда: «Да, этот парень ехал на поезде до Ленинграда, все время сидел в купе, не выходил, у него горло болело». Проводница сочинского поезда сказала: «Лицо знакомое, но где я его видела или когда – не припомню».

Когда все закончилось, следователь мне сказал:

– Три дня назад был в Сочи и показал твою фотографию той женщине, у которой ты ночевал в палатке, так что поздравляю – все в порядке.

– Если вы там были, зачем же понадобились эти проводницы?

– Нужно было установить, откуда ты попал туда, из Тбилиси или из Москвы.

На следующее утро дежурный капитан вывел меня из камеры и сказал: «Свободен». Радостный, я выбежал на улицу. Только тот поймет, что творилось у меня в душе, кто испытал подобное.

Миновав цветочный магазин, я увидел автобус, четвертый номер, который полз по подъему. Водитель знал меня и остановился. Через некоторое время вода в моторе закипела из-за перегрева, и мы остановились возле школы. Водитель открыл двери, вышел и поднял капот. «Как раз зайду в школу, заберу аттестат», – решил я и тоже сошел с автобуса.

– Только твой и остался, – сказала секретарша в канцелярии, – все уже забрали.

Она открыла сейф, достала аттестат и протянула мне. «Здорово!» – с удовлетворением подумал я и положил аттестат в задний карман брюк.

11

Тетя Сусанна вешала во дворе белье. Она не очень-то и удивилась, увидев меня:

– Знала, что выпустят, напрасно мучили.

Манушак дома не было.

– В больнице она, за Суреном ухаживает. Что поделаешь, так наши дела сейчас обстоят.

Я спросил о Гарике.

– У него руки дрожать стали. Если не пройдет, грош ему цена, будет валяться как бревно, новую бомбу ему точно не придумать. Оттуда я отправился к отцу:

– Все закончилось, я свободен.

– Значит, поверили тебе, очень хорошо. – Он опустил голову и продолжал работать.

Я был обижен на него, он ни разу не пришел туда ко мне, я чужие бычки там курил.

– Верни мои деньги, – сказал я.

– Поднимись вечером, отдам.

– Дай сейчас, сколько есть, я голоден.

Он достал из кармана три рубля и протянул мне.

– Этого мало.

– Сколько же ты собираешься съесть?

– Добавь.

Он добавил пять рублей. Я купил два хлеба и поднялся на чердак. Аттестат положил на полку. Затем раскрошил хлеб, вышел на крышу и насыпал голубям. Осмотрел голубятню, грязная фанера лежала все там же, никто к ней не прикасался.

Я немного замешкался, не знал, пойти сразу в больницу к Манушак или сперва к Кития, поставить перед собой харчо в глубокой тарелке и вооружиться ложкой. Лучше с Манушак повидаюсь, решил наконец. Переехал на трамвае через мост и спрыгнул с подножки у травматологической больницы. Манушак встретилась мне в коридоре с полным судном в руках. Увидев меня, покраснела.

– Сейчас выйду, – сказала она и вошла в туалет.

Она показалась мне отчужденной, но от того, что она сказала потом, я и вовсе растерялся.

– Как мне жаль Рафика, – на секунду задумалась и добавила: – Этого негодяя.

Я знал, что у нее добрая душа, как же иначе можно было объяснить услышанное, и все-таки мне стало не по себе.

В палате, кроме Сурена, было еще пятеро. У кого рука была подвешена, у кого – нога. Завидев меня, Сурен отвернулся.

– Пусть эта гнида убирается отсюда, – приказал он Манушак.

– Почему? – расстроилась Манушак.

– Воротит меня от него.

Я разозлился, но ничего не сказал. Вышел в коридор и встал у окна. Чуть погодя вышла и Манушак.

– Не хочу больше в нашем квартале жить, – сказала она, и слезы показались у нее на глазах.

– Успокойся, через месяц никто ни о чем помнить не будет.

Она задумалась:

– Я-то буду помнить.

– И ты забудешь, – сказал я, погладил ее по голове и поцеловал. – Ты знаешь, что такое «Ноев ковчег»?

– Нет, зачем тебе это?

– Мне незачем, Сурен говорит, когда нога заживет, он найдет этот ковчег, войдет внутрь и застрелится.

У меня чуть с языка не сорвалось: «Если узнаю, где это, сообщу». Но я промолчал.

Я пробыл там с час. Манушак была растеряна, подавлена, что-то недоговаривала. Когда я уходил, пообещала, если вернется из больницы не очень поздно, поднимется ко мне на чердак и посмотрит на мою новую постель.

Из больницы я поехал в Ортачала, там в закусочной умял две тарелки харчо, а потом пошел в серную баню. Долго лежал в бассейне и думал о Рафике: «Кто же убил эту суку?» В те времена в нашем городе авторитетов такого типа часто пускали в расход, в этой истории не было ничего необычного, кроме того, что мы с Хаимом нарвались на неприятности.

В больнице, когда разговор зашел о Хаиме, Манушак сказала: «Он тут ни при чем, зря его арестовали». – «Ты откуда знаешь?» – «Знаю». Ей не верилось, что он мог попасть в такую историю, по правде сказать, и мне тоже, но ее уверенность меня немного удивила. Показалось, она что-то знает, но не говорит, скрывает. Но что могла знать Манушак? Я задремал, какой-то педераст тронул меня рукой за низ живота:

– Не утони, мальчик.

– Убери руку, мать твою…

Я вышел из бассейна и оделся. Потом стал ждать автобус у Метехского моста. Глаза слипались, в ментовке ни одной ночи не спал нормально. «Поднимусь на чердак, лягу в новую постель и захраплю», – думал я и так и сделал, не поднимал головы до двенадцати часов следующего дня.

Манушак не заходила. Может, на Сурена опять нашло, и она не смогла его оставить, либо вернулась очень поздно и пошла прямо домой, предположил я. Умылся во дворе и вышел на улицу. Перед подъездом Хаима собрался народ. Когда я подходил, встретил Грантика Саркозяна и Цепиона Бараташвили.

– Выпустили? – спросил Цепион.

– А как, по-твоему, я здесь оказался? – ответил я.

– Поздравляю. – Грантик положил руку мне на плечо.

– Что там происходит? – спросил я.

Все я мог себе представить, кроме того, что услышал.

– Тела дядей Хаима привезли, – ответил Грантик.

– Да ты что?

– Тела нашли на дороге во Мцхета, – продолжал Цепион, он считал, что в такой момент у него должно быть скорбное выражение лица. – Менты говорят, что авария, попали под грузовик, но в это никто не верит.

– Умерли во время пыток, их бросили на дороге, да еще грузовиком по ним прошлись, – с такой уверенностью добавил Грантик Саркозян, будто видел все это собственными глазами.

Выражение лица Цепиона стало еще печальнее:

– Так исхудали, что и не узнать, ни у одного на руках и ногах ногтей нет.

Когда они отошли, я прислонился к стене и вздохнул с облегчением, чувствуя, как с меня сваливается тяжесть: «Значит, теперь с этой стороны все закончилось, опасности стало вдвое меньше».

– Что такое, парень, кому улыбаешься? – услышал я и поднял голову. Передо мной стоял Трокадэро. Мне стало неловко, хотел сказать: видишь, какая беда приключилось, но не успел, он прошел дальше. Рядом с ним шел крупный светловолосый парень, из-за вдавленного носа создавалось впечатление, что кто-то только что лягнул его в лицо. Это была правая рука Трокадэро, звали его Романоз, и он считался в городе одним из лучших в драке. Они смешались с толпой, Трокадэро был знаком со многими евреями, с некоторыми здоровался за руку, с другими целовался. Было по меньшей мере человек пятьдесят. Говорили, что из-за разлагающихся трупов в доме стоит страшное зловоние.

Тем, кто интересовался моей историей, отвечал, что я был ни при чем, потому меня и оставили в покое. На лицах многих я после этого замечал разочарование, они не только теряли ко мне интерес, но как будто и уважение. Голодный, я решил наверх не подниматься, подумал: «Завтра зайду».

Я уже собирался уходить, как вдруг над толпой нависла тишина – появился дядя Чарлик и остановился тут же, в двух шагах от меня, возле керосинщика Дитриха, он с сожалением качал головой:

– Мы этих несчастных три дня назад отпустили, и что им только понадобилось во Мцхета, что они прямиком домой не поехали.

Дитрих был доволен, что капитан либо майор КГБ обратил на него свое внимание, и сказал, подлизываясь:

– Уверен, вы расследуете это дело и накажете виновных.

Стоявшие рядом усмехнулись, но это не подействовало на дядю Чарлика, он поговорил еще с двумя-тремя мужчинами и исчез. Казалось, никто не поверил сказанному, но удивительно, что его слова все-таки подействовали на людей, внесли некоторую растерянность.

Я пошел к отцу.

– Верни мне деньги.

– А те восемь рублей ты уже потратил?

– Не твое дело, верни мои деньги.

– У меня нет с собой.

– Иди принеси.

– Вечером поднимись ко мне, отдам.

– Мне нужно сейчас.

Он достал десять рублей:

– На, забирай и отстань, не отрывай от дела.

Что оставалось делать? Я отстал. Хорошо подкрепившись в духане Кития, я отправился в больницу повидать Манушак. Она встретила меня с покрасневшими глазами:

– Дежурная санитарка не пришла, и я всю ночь ухаживала за больными, кому воду поднести, кому судно вынести.

Она была голодная, я вышел, принес ей булочки.

Сурен был очень агрессивен, плевался и материл больных. Те тоже не оставались в долгу, был полный кавардак. В конце концов один больной запустил в него стаканом и рассек бровь. Это подействовало на него положительно, он успокоился, настроение улучшилось настолько, что он поинтересовался у меня:

– Как ты?

Мы оставались в больнице, пока Сурен не уснул. Потом на последнем трамвае переехали через мост и поднялись по крутой улице. Манушак от усталости еле шла, я подсадил ее на плечи и так донес до дому. Гарик и Сусанна спали.

– Останься, – попросила она, и я остался.

Утром она, взволнованная, разбудила меня:

– Отец умирает!

Я быстро оделся.

У Гарика глаза были закрыты. Изо рта время от времени вылетали звуки, походившие на свист, тетя Сусанна делала ему искусственное дыхание.

– Шевелитесь! – крикнула нам.

Я побежал в детский сад и там по телефону вызвал «Скорую помощь». Когда вернулся, Гарику было лучше, он выпил полстакана воды, затем пригляделся ко мне:

– Постричься тебе нужно.

– Вот станет тебе лучше, сам и пострижешь, – ответил я.

Чуть погодя к воротам подъехала машина «Скорой помощи». Врач сделала Гарику укол и выписала рецепт. Тетя Сусанна дала денег, я пошел в аптеку и принес лекарства. Так прошло то утро.

Потом во время еды тетя Сусанна вспомнила:

– Завтра похороны дядей Хаима, хотела сходить, но Гарика не могу оставить.

Потом спросила у Манушак:

– А ты не собираешься?

– Если бы Хаима хоронили, пошла бы, а так – лучше я за Суреном присмотрю.

Я пообещал Манушак увидеться с ней вечером и ушел. Стоя на площади, я пересчитал деньги, оставалось еще семь рублей. По пути я увидел отца, он сидел и чинил обувь, взглянул на меня и отвел взгляд. «Ну что за свинья», – подумал я и не подошел.

В подъезде Хаима стоял отвратительный запах одеколона. Наверху, в квартире, этот запах усилился, жег мне ноздри, к нему подмешивался сладковато-терпкий трупный дух, меня чуть не выворотило. Двоюродный брат Хаима сказал мне:

– Приходили врачи-евреи, осмотрели тела, сказали, что один перегрыз себе вены и истек кровью, а у второго сердце разорвалось. Так что дорожное происшествие тут ни при чем. Мы хотели узнать правду и теперь знаем. Да только что уж тут поделаешь? Кому будешь жаловаться?

– Если я понадоблюсь, я рядом, – сказал я.

– Завтра утром собери по соседям стулья, не меньше двадцати.

Потом я спросил о Хаиме.

– Мы встречались с ментами. Они не верят Терезе, говорят, она близкий ему человек и пытается его выгородить; не исключено, говорят, той ночью они вообще не виделись. Кроме того, что он стоял там, у стены, в ту ночь, у них ничего нет; этого недостаточно для обвинения, но пока ментам хватает – короче, денег хотят.

Оттуда я направился в художественный техникум, он был недалеко от станции фуникулера, узнал, когда начинаются экзамены и какие нужны документы, кроме аттестата.

– Главное – рисование, – сказала мне секретарша, – хорошо нарисуешь, примут, проблем не будет.

Вечером я поехал к Манушак в больницу. Она была в хорошем настроении:

– Сурену какой-то укол сделали, ни звука не издает, лежит себе спокойно, пялится в потолок.

В тот вечер тоже возвращались поздно, опять я донес ее на спине до ворот, она смеялась:

– Джудэ, если б ты знал, как мне хорошо.

Утром я обошел соседей, взял у них стулья, поставил в ряд на тротуаре, на противоположной от подъезда стороне улицы. Когда народ стал собираться, стулья постепенно заняли старики и инвалиды. За полчаса до выноса тел появился Трокадэро, с ним были семь-восемь крепко сбитых парней. Прошли недалеко от меня и остановились справа от подъезда, где их поджидал Романоз. Народу собралось очень много. Наконец гробы вынесли из подъезда, окружили плотным кольцом и двинулись по улице. Впереди несли тело старшего дяди, за ним – младшего. Катафалк стоял на площади перед аптекой.

Неожиданно какой-то парень лет двадцати сорвался с места, сумел пролезть под вторым гробом и помчался прочь. Многие пытались схватить его, но безрезультатно, он оторвался от всех. Поднялся крик: «Держите!» По меньшей мере двадцать человек бросились за ним, но никто не смог его догнать, он исчез.

Сначала я немного удивился, по-моему, не стоило поднимать такой шум из-за глупой выходки какого-то наглеца, но потом узнал, в чем дело. У евреев, к которым относилась семья Хаима, было правило: если под гробом их покойника удастся пройти человеку другой веры, покойника не хоронят до тех пор, пока этот же человек, по собственной или чужой воле, не пройдет под гробом в обратную сторону.

Плохая сложилась ситуация. Долго шумели, в конце концов один гроб отвезли на кладбище, а другой опять внесли в дом. Мы с Цепионом вернули стулья и возвратились к дому Хаима, но там уже никого не было, и мы направились к площади.

12

Вечером я пошел к Манушак в больницу, мы стояли у окна, ели черешню, выплевывая косточки во двор. Я рассказывал ей, что произошло во время похорон, когда в воротах больницы показался Толик, увидел меня и позвал:

– Трокадэро хочет тебя видеть.

– Что ему нужно? – спросил я.

– Он сам скажет.

«Интересно, как он меня нашел», – подумал я.

– Жду в машине! – крикнул Толик.

Мы переехали через Метехский мост и, свернув по набережной налево, подъехали к двухэтажному строению с покосившимися от сырости стенами, на первом этаже которого была дешевая закусочная. Прошли полутемный зал и вошли в маленькую комнату, в комнате стоял деревянный стол, на нем – телефонный аппарат и счеты. За столом сидели Трокадэро и Куса. Этот Куса был родственником Трокадэро, он приехал откуда-то с гор искать удачи в городе; он во всем подражал Трокадэро, ходил, нахмурив брови. Хорош был собой, походил на рассерженного Марчелло Мастроянни.

Трокадэро улыбнулся мне, когда я сел, хлопнул по плечу и справился:

– Как ты?

Он редко интересовался мной, мне стало приятно.

– Ничего, – ответил я.

– Эти сукины дети позвонили, надо встретиться, денег просят.

– Кто они? – спросил я.

– Кукийские[1], Чомбэ и Хихона, они подстроили эту подлянку.

Эти имена я слышал, но в лицо не знал ни одного.

Он выматерился:

– Не прощу им этого.

– А я тебе зачем? – спросил я.

– Думаю, это дело и тебя касается?!

Я пожал плечами:

– Что мне нужно делать?

– Будь рядом со мной, а точнее, на своем месте.

Все это показалось мне немного странным: зачем я ему понадобился, у него есть свои люди, именно то, что надо, и где это «мое место», что это значит? А вслух сказал:

– Ну конечно, я с тобой, на своем месте. – Что мне еще оставалось делать?

На губах Кусы буквально на секунду мелькнула усмешка, я не удивился, знал – он невысокого мнения обо мне.

– Кто идет из евреев? – спросил я.

– Никто.

Деньги платили они, так и идти должен был кто-нибудь из них, я-то тут при чем. Одним словом, я не знал, что и думать.

В этот момент зазвонил телефон, Трокадэро сразу поднял трубку. Минуты три он слушал, по его лицу ничего нельзя было понять. Потом сказал:

– Хорошо, – и повернулся к Кусе: – Иди, ждут.

Тот встал и вышел из комнаты.

– Нашли водителя такси, который той ночью подвозил Терезу, – сказал Трокадэро.

– Ага, – я знал, что для подтверждения свидания между Хаимом и Терезой необходим был свидетель.

– Теперь легче будет сторговаться с легавыми.

Я кивнул.

– Выпьешь чего-нибудь? – спросил Трокадэро.

– Нет, спасибо.

Такой дружеский тон меня настораживал, это было не совсем обычно. Его не интересовало, что я был арестован, он даже не спросил, что там со мной происходило.

Через час мы преодолели крутой подъем, и Толик притормозил у шлагбаума в Золотом квартале. Мы ждали, пока не проехал длинный состав товарняка, затем переехали через пути и подъехали к выкрашенной белой краской закусочной. Там нас встретил Вагиф, татарин Трокадэро, как называл его Хаим. Он подошел, нагнулся к Трокадэро.

– Дело идет, – тихо произнес он. – Нашелся один человек, лично у меня появилась надежда. Может, повезет.

Трокадэро вышел из машины, они отошли на пять-шесть шагов и начали шептаться между собой. Что им было скрывать от Толика? Скорей всего, они избегали меня, мне стало не по себе. «В чем дело?» – в который раз подумал я. Вскоре Вагиф повернулся и пошел в сторону закусочной. Трокадэро опять сел рядом с Толиком, сказал: «Трогай», и мы продолжили путь.

Чомбэ и Хихона встретили нас на маленькой грязной площади за кладбищем рядом с заброшенными складскими помещениями. Они сидели на длинной деревянной лавке. Завидев нас, приподнялись и приняли деловито-сердитое выражение лица.

– И ты выходи, – сказал мне Трокадэро, он холодно скользнул глазами по Чомбэ и Хихоне, не ответил на приветствие, подошел и сел на лавку. Затем повернулся ко мне. – Какая здесь вонь, – сказал он и с отвращением сплюнул.

Я согласно кивнул головой, поморщился и присел рядом с ним.

Чомбэ и Хихона, они были почти одного роста, слегка опешили. Который из них был Чомбэ, а который Хихона, я узнал, только когда менты повели меня в морг и показали их тела.

– Ты, приятель, вообще-то, к нам пришел или как? – спросил Чомбэ.

– А вы как думаете?

– Мы знали, что ты должен прийти, и, если я не ошибаюсь, ты уже здесь, вот, сидишь рядом.

– Лучше было нам не встречаться по этому делу, – прямо взглянув ему в глаза, сказал Трокадэро.

Хихона не согласился с ним:

– Я так не думаю, братан, много хорошего о тебе слышал, надеюсь, мы и с этим делом управимся так, как положено достойным людям.

Годами они оба были старше Трокадэро, хотя с первого взгляда об этом трудно было догадаться, седая голова и сморщенное лицо Трокадэро вводили в заблуждение. В это время на площадь на большой скорости влетела машина Романоза, чуть не наехав на Чомбэ, так что ему пришлось отпрыгнуть в сторону. Из машины вышли Романоз и Куса. Романоз развел руками:

– Что поделаешь, старая, тормоза барахлят.

Чомбэ и Хихона прекрасно поняли, что тормоза тут были ни при чем, и на их лицах промелькнула ядовитая усмешка, только и всего, больше ничем это не выразилось.

На площади стали собираться любопытные – сразу две машины здесь, по-видимому, было большой редкостью.

Толик сидел в машине и спокойно глядел на нас.

– Сколько просите? – спросил Трокадэро.

Те как будто замешкались.

– Двадцать тысяч, – сказал Хихона, – и больше хотели запросить, но из уважения к тебе согласны на двадцать.

Затем Чомбэ продолжил:

– Если они дадут больше двадцати, будет ваше.

Трокадэро не торопился вступать в беседу.

– Больше двух тысяч они не заплатят, – сказал он наконец.

– Мы думали, вы серьезные люди, – Хихона оторопел.

– Для вас и это много, – огрызнулся Куса.

– Не надо так, – Романозу не понравилась выходка Кусы, – давай поговорим спокойно.

– Хм, – злобно ухмыльнулся Хихона.

Чомбэ напрягся:

– Мы дело сделали, а вы хотите деньги заграбастать? Что, за дураков нас держите?

– Я защищаю интересы своего друга, – процедил сквозь зубы Трокадэро.

– Нам не важно, почему ты ввязался в это дело. Двадцать тысяч – и ни копейкой меньше, – раздраженно сказал Хихона.

– Столько вам никто не заплатит, – покачал головой Романоз.

– А две тысячи – это что? Смеетесь над нами? – Чомбэ уже не мог скрыть злости.

– У евреев денег куры не клюют, заплатят, – стоял на своем Хихона.

– Не заплатят, – Трокадэро тоже не собирался уступать.

– Значит, не похоронят? А что же они будут делать? Хранить, как Ленина? – На губах у Чомбэ заиграла презрительная усмешка.

Я не сдержался и засмеялся, Куса так взглянул на меня, что мурашки поползли по коже.

– Двадцать тысяч, и никаких разговоров, – не соглашался Хихона.

– Они нам и шанса не оставляют, войны хотят. – Куса повернулся к Трокадэро.

Тот ничего не ответил.

У Чомбэ и Хихоны одинаково ожесточился взгляд.

– Вы думаете, нас легко запугать? – спросил Хихона.

Трокадэро взглянул сначала на одного, потом на другого и ухмыльнулся, он был абсолютно спокоен.

– Нет, так не пойдет, – забеспокоился Романоз, – спор дураков кончается дракой, а умные люди всегда находят общий язык.

– Не нравится мне это место, пошли за склады, – встал Трокадэро.

– Зачем? – удивился Хихона.

Трокадэро показал на зевак:

– Не люблю, когда на меня пялятся, я не клоун в цирке, – повернулся и пошел в сторону складов. Для Хихоны и Чомбэ такое поведение было не совсем понятно, но что они могли поделать, пошли следом.

Мне показалось, что Трокадэро осматривался вокруг с особенным вниманием. «Что же он задумал?» – пытался понять я.

– Менты с этого дела собираются взять свое, – сказал Чомбэ.

– Сколько? – спросил Трокадэро.

– Десять тысяч.

– Какие менты? – теперь спросил Романоз.

– Начальник отделения милиции нашего района и его заместитель, – уточнил Хихона.

– Они нам дали это дело, – продолжал Чомбэ, – так что и в наше положение войдите, нам тоже деньги нужны, что ж, мы зря старались?

Они говорили еще полчаса и сговорились на пятнадцати тысячах. Чомбэ и Хихона были не особенно довольны.

– Только из уважения к вам, другим мы бы ни за что не уступили столько, – сказал Хихона.

Встретиться уговорились на другой день в десять часов утра. Трокадэро должен был принести деньги, а они – выдать парня, которому нужно было пройти под гробом.

– Как только сделает, что надо, сразу отпустите, чтоб никто его не тронул, – потребовал Чомбэ. – Не стоит из-за такой мелочи нас обижать и терять наше уважение к вам.

Трокадэро нехотя кивнул:

– Только завтра встретимся здесь, за складами, на площади слишком много зевак собирается.

Романоз решил подмазаться к кукийским.

– Если такие люди, как мы с вами, не поймут друг друга, кто же еще сможет это сделать? – расплылся он в улыбке до ушей и с обоими попрощался за руку.

– Спасибо, – сказал Трокадэро с серьезным выражением лица и тоже обменялся с ними рукопожатием.

Куса даже не взглянул на них, на лице его было презрение, он подошел к машине и сел. Я догадался, что у каждого из них была своя роль.

– Ты что, остаешься? – окликнул меня Трокадэро.

Я очнулся. У меня было странное ощущение, что меня с ними ничего не связывало, что я просто наблюдал за событиями.

Только Толик завел машину, как к нам подошел Чомбэ.

– По дружбе хотим вас уважить, примите от нас курево, – предложил он Трокадэро.

– Не надо, – покачал головой Трокадэро, – мы далеки от таких удовольствий.

Когда съехали вниз, Толик сказал:

– Как появился новый министр внутренних дел, город наполнился куревом и наркотой, в прошлом году такого не было.

– Чем больше одурманенных, тем им спокойней, – заключил Трокадэро. Он говорил обычно таким тоном, будто предупреждал: только посмей не поверить.

Романоз и Куса подъехали к той же закусочной, их поджидал Вагиф. А мы переехали через пути и стали спускаться к центру города. Трокадэро повернулся ко мне:

– Поужинаем вместе?

Я устал быть рядом с ним в постоянном напряжении, хотелось только одного – убраться поскорей, но я испугался, как бы он не обиделся и не переменил своего отношения ко мне, поэтому улыбнулся и кивнул.

– Мы приглашаем, – добавил он.

Мы вошли в хинкальную на Колхозной площади, прошли в самый конец и сели за угловой столик. Было жарко, Толик расстегнул пуговицы на сорочке, показался большой серебряный крест.

– Дедовский, – сказал он, – дед был царским офицером, воевал на стороне грузин, против большевиков, в двадцать первом погиб в бою под Коджори.

– И мой дед там сражался, – сказал Трокадэро.

Я знал о тех боях от Мазовецкой. Оказывается, мой дед возглавлял конный полк, дважды был ранен и самым последним оставил поле боя. Мне захотелось рассказать об этом, но я не стал, вдруг они приняли бы это за бахвальство, я постеснялся.

Официант поставил на стол деревянное блюдо, полное хинкали, затем принес бутылку водки и кружки с пивом. Я так увлекся едой, что обо всем позабыл. Когда в конце концов я поднял голову, заметил, как Трокадэро и Толик удивленно уставились на меня.

– Очень вкусные хинкали, – оправдался я. Опрокинул рюмку водки, запил пивом и прикурил сигарету. Догадывался, что-то не так, такие люди так запросто не возьмут тебя в свою компанию, но ответа у меня не было, да и чувствовал я себя прекрасно.

В какое-то мгновение я вдруг решил спросить: «Как думаете, кто убил Рафика?» Но мозгов хватило, и я прикусил язык. Даже знай они ответ, разве бы мне сказали?

Потом Трокадэро спросил у меня:

– Что там было, в ментовке?

Я рассказал.

– Повезло, что тебя не было в городе, – сказал он под конец, – а не то они так легко тебя не выпустили бы. – Потом добавил: – Хаима зря там держат.

Когда зашел разговор о дядях Хаима, Толик спросил:

– С одним ясно, у него сердце не выдержало, но почему другой покончил с собой, не понимаю?

– Наверное, почувствовал, что не выдержит и заговорит, – пояснил Трокадэро.

– Да, но кто-нибудь все равно проболтается, столько народу арестовано, – сказал я.

– Значит, он знал больше других, иначе какой в этом смысл?

– Такие люди вызывают у меня уважение, – сказал Толик.

– И у меня! – согласился Трокадэро.

«Что может быть важнее жизни для человека?» – думал я и считал поведение покойных глупостью, но не мог же я сказать это вслух.

– Что же он мог такого знать? – спросил я.

– Говорят, они накопили долларов немерено и где-то припрятали, – сказал Толик.

Я усомнился в сказанном:

– Деньги живым нужны, к чему они мертвым?

– Ты прав, – согласился Трокадэро, – тут другая причина кроется, более важная.

Толик водку не пил, всю бутылку выдули мы с Трокадэро, к этой водке надо прибавить три кружки пива, в общем, я опьянел. Они отвезли меня домой, мы договорились, что они заедут за мной в половине десятого, на этом и распрощались.

Нетвердой походкой я начал подниматься по лестнице, увидел отца у двери Мазовецкой, он рылся в карманах, у ног лежали сумки с обувью и инструментами.

– Ключей не могу найти, – пожаловался он.

– Позвони, откроет.

– Может, спит уже, не хочу будить.

Давно уже я заметил, что старуха Мазовецкая опостылела ему, но деваться ему было некуда.

– Верни мне деньги, – сказал я.

– Завтра отдам.

Я шагнул и позвонил в дверь:

– Сейчас давай.

Он не ответил. Мы стояли и сердито глядели друг на друга, в это время Мазовецкая открыла дверь. Отец вошел и собрался закрыть за собой дверь, но я поставил ногу на порог и придержал ее:

– Верни!

Он достал двадцать рублей и протянул мне. Я взял со злостью:

– Да что ты за человек?!

– Зачем тебе столько денег? Я по частям верну.

В этот момент я почувствовал дурноту, и меня вырвало. Я оперся на перила, чтобы не упасть.

– Что ты натворил, кто же это будет вытирать? – У отца вытянулось лицо.

Я выпрямился и зло выматерил его. Испуганный, он уставился на меня, ничего не сказал, потихоньку закрыл дверь, и я услышал щелканье замка. Я поразился сам себе, будто это не я, а кто-то другой матерился вместо меня. Наконец я добрался до своего чулана, вошел и свалился на постель.

Через два часа меня разбудила Манушак:

– Выпил? Если б ты знал, какая вонь стоит.

Я обрадовался, увидев ее. Она достала карамельку из кармана и положила мне в рот. Руками пощупала мое новое одеяло и матрац:

– Смотри, какой мягкий. – Заметила кожаную сумку возле шкафа и взглянула с удивлением.

– Не стал продавать, решил тебе подарить.

Она подошла и взяла.

– Спасибо большое, мама обрадуется. – Она осмотрела сумку и поставила на стол. – А где аттестат? – затем спросила она.

Я показал на шкаф, она осторожно взяла и взглянула. Это был сложенный вдвое картонный лист, на вложенном внутри листочке были написаны мои имя и фамилия и полученные по разным предметам оценки. Она громко прочитала все до конца и засмеялась. От радости у нее появлялась косинка в глазах, и она становилась еще милее.

– В январе я стану совершеннолетним, получу паспорт и женюсь на тебе.

У нее опять слегка закосили глаза.

– Я унесу аттестат и спрячу, как бы кто не украл. И промокнуть может, если крыша протечет в дождь.

Я был совсем не против, у меня не было никого надежней Манушак. Она подошла к столу и спрятала аттестат в сумку, достала из кармана губную гармошку и показала мне:

– Гляди, что у меня есть, санитарка подарила. – Поднесла ее к губам и наиграла танцевальную мелодию.

– Когда ты успела выучиться? – удивился я.

– Целый вечер старалась, и вот, кажется, получается.

Гармошка была старая, издавала глухие, хриплые звуки. Я вскочил и пустился в пляс. Манушак играла, глаза ее смеялись.

Эх, Манушак, Манушак, хорошая моя девочка…

13

Утром у меня кружилась голова, я купил в гастрономе пива, там же и выпил. Выйдя из магазина, я встретился с отцом, он тащил свои сумки. Увидев меня, отвел взгляд. Я тоже не заговорил с ним, пересек площадь и остановился на углу улицы. Через пять минут показался зеленый «Москвич», Толик был один.

– Где Трокадэро? – спросил я.

– Туда придет, – отрезал он.

Больше я не сказал ни слова, а он и вовсе будто забыл обо мне, вел машину на большой скорости, не глядя на светофоры, дважды проскочил на красный. Вот тут сердце почуяло что-то неладное: «Этого парня и без меня прекрасно привезли бы, я-то им зачем?»

Переехали через железнодорожные пути, свернули направо и остановились перед закусочной. Толик засигналил.

– Кто здесь? – спросил я.

– Увидишь, – опять так же коротко ответил он.

Из закусочной вышли Романоз и Куса. Романоз держал в руках маленькую сумку, Куса подмигнул мне и так улыбнулся, что у меня опять мурашки поползли по коже. Они сели на заднее сиденье, Романоз хлопнул меня по плечу:

– Как ты?

Я пожал плечами:

– Ничего.

– Как дела? – спросил Толик, и машина тронулась.

– Все в порядке, – ответил Куса.

– Ты уверен?

– Уверен может быть только идиот, – ответил Романоз, – увидим.

На подъеме Куса задал мне странный вопрос:

– На тебе ремень есть?

– Нет, брюки и так сидят нормально, не спадают.

– Я подарю тебе ремень, – сказал он и достал из кармана новый кожаный ремень. – На, бери.

– Большое спасибо, – ответил я.

– Примерь-ка, – повелительным тоном сказал он.

«Вот чудак-человек», – подумал я и стал прилаживать ремень на брюки.

Чомбэ и Хихона встретили нас на площади, они все так же сидели на деревянной лавке. Романоз указал им рукой в сторону складов, куда мы и направились. Проехали до самого конца и остановились перед наполовину разрушенным строением.

– И ты выходи, – сказал Куса.

Мы вышли, и Толик задним ходом откатил машину к площади. За это время Чомбэ и Хихона, обойдя здание, подошли к нам. У обоих глаза были мутные, они были под кайфом.

Романоз держал сумку в левой руке, поднял ее вверх и улыбнулся:

– Вот, парни, принесли, все в порядке!

– Давай посчитаем, – Хихона принял вид делового человека.

За его спиной, за углом здания, виднелся маленький участок площади, там остановил машину Толик. И тут я увидел, как, высунув руку из окна, он быстрым движением нарисовал в воздухе крест.

Перед машиной показался старик, он прихрамывал. Романоз отвел руку с сумкой в сторону.

– Считать не надо, – сказал он.

– Как это не надо, что за разговоры. Мне не до шуток, – нахмурился Чомбэ. Романоз снова улыбнулся, он не торопился отдавать сумку.

В это время Толик описал рукой круг в воздухе. Романоз будто ждал этого, протянул Чомбэ сумку:

– На, приятель, мы не торгаши, мы мужчины, здесь пятнадцать тысяч, и ни копейкой меньше.

У меня появилось подозрение, что Трокадэро специально опаздывал, не хотел быть свидетелем передачи денег. «Интересно, в чем же дело?» – подумал я.

Чомбэ бросил окурок и взял сумку, не успел открыть, как Куса спросил его:

– Где ваш человек?

– Вот посчитаем и приведем, – ответил Хихона, он был не в настроении, видно, считал, что прошлым вечером они уступили больше, чем следовало.

Я смотрел, как Чомбэ открывал сумку, затем взглянул на Романоза, и у меня перехватило дыхание: Романоз держал в руке пистолет. В этот момент Чомбэ поднял голову, и тут Романоз выстрелил ему в лоб. Чомбэ еще держался на ногах, когда Хихона отскочил назад. Куса бросился за ним, приставил дуло пистолета к зубам и нажал на курок. Пуля проделала в черепе дырку, брызнули осколки костей и кровь.

Я закричал.

Неожиданно Романоз повернулся ко мне. «И меня укокошат», – подумал я, и перед глазами промелькнула вся моя жизнь. Но Романоз повернул пистолет и протянул мне:

– Ну-ка подержи, – я с радостью схватил его, – не бросай, – прошипел он, – а не то голову оторву.

Во вторую руку вложил мне рукоятку своего пистолета Куса:

– Держи крепко, мать твою, так и этак… – выматерил он меня и следом за Романозом ворвался в открытые двери здания, для этого им хватило одного прыжка. Как только они ворвались туда, Куса повернулся и нацелил на меня другой пистолет:

– Понял, что сказано, сука! – Он опять выматерил меня и добавил: – Вот так, не двигаться, не то выстрелю!

Угрозы были излишни, судорога свела мои пальцы, если бы я посмел и захотел, я бы все равно не смог выбросить пистолет, потому что не мог разжать пальцев.

Помертвев, я оглянулся вокруг, будто ища спасения. Напротив дверей была лысая крутая горка, увидеть все это можно было только оттуда, но там никого не было.

«Господи, что со мной происходит?!» – подумал я.

Услышав звуки выстрелов, со стороны площади стали появляться люди. Раньше всех до угла здания добежал какой-то парень, остановился и закричал. Я оглянулся на дверь, Куса все так же стоял, направив на меня пистолет, Романоз куда-то исчез. Мне казалось, что я во сне, что все это происходит не со мной.

В это время со стороны площади подъехало такси и остановилось позади мужчин. Из машины выпрыгнул Трокадэро:

– Что ты наделал, ненормальный! – заорал он и рванулся ко мне.

Только я открыл рот, чтоб сказать, что я тут ни при чем, как он врезал мне, и я перевернулся в воздухе.

Что могли думать люди вокруг? Я держал в руках два пистолета, у моих ног валялись два трупа. А Трокадэро и бровью не повел, врезал мне и повалил. Какая храбрость! Не каждому везет увидеть такое, и запоминается на всю жизнь. Затем он подскочил ко мне, схватил за грудки и, приподняв, прошептал: «Не обижайся. Так надо». Для чего это было надо?

Судороги отпустили, я почувствовал, что шевелю пальцами, но онемела челюсть и подкашивались ноги. Я пытался собраться с мыслями. Всего за несколько минут собралось человек двадцать. Они стояли поодаль, никто не осмеливался подойти ближе, слышался глухой шум. У меня возникло ощущение, будто все это не имеет ко мне никакого отношения, а происходит с кем-то другим.

Зеленый «Москвич» проехал через толпу и остановился перед нами, Толик открыл дверцу и вышел. Тем временем Трокадэро поднял сумку с деньгами и указал кивком головы на брошенные пистолеты.

– А это? Оставляешь? – строгим тоном спросил он меня. Казалось, я собрался подойти и подобрать пистолеты, но не тронулся с места. – Быстро! – приказал он.

Я не возражал, но почему-то продолжал стоять на месте. Толик быстро взял пистолеты и протянул мне. Я не брал. Тогда он сам сунул их мне под ремень, один – справа, другой – слева. Затем отступил на шаг, взглянул на меня и сказал:

– Вот так. Мужик.

В это время показались Куса и Романоз, они волокли того парня, который проскочил под гробом. «Так, значит, они знали, где его прячут, потому и нашли так быстро», – будто кто-то подумал вместо меня. При виде трупов парень взвыл, глаза у него выкатились из орбит, и он затрясся всем телом.

– Что случилось? Кто их порешил? – поразился Романоз.

– Этот идиот. – Толик указал на меня рукой.

Парень при виде пистолетов у меня за поясом опять взвыл.

– Что ты натворил, парень? Мы же обо всем договорились, куда ж ты полез? – расстроился Куса.

Трокадэро дал мне пощечину обратной стороной ладони, я почувствовал вкус крови на губах. Понапрасну он беспокоился, я и не думал открывать рта. Что я мог сказать? Что я тут ни при чем? Что, разве они не знали этого?

Парня быстро поволокли к такси. Я увидел, как толпа расступалась, давая им дорогу.

– Садись скорей, двинули. – Толик быстро открыл заднюю дверцу, схватил меня за плечо и усадил почти силком. Затем он взглянул на меня, с сожалением, и сел за руль.

Я уже понимал, что они мне готовили, в какую петлю совали мою голову. Трудно было дышать, еще чуть-чуть, и я мог потерять сознание.

– Не торопись, – услышал я голос Трокадэро, тот сел рядом с Толиком и сплюнул в окно.

Мы медленно объехали трупы, выехали на площадь и спустились вниз по спуску.

– Чисто сработано, – сказал Толик.

Трокадэро едва заметно улыбнулся, он был абсолютно спокоен. Я взглянул на него, он стал мне омерзителен.

Из рассеченной губы кровь капала по подбородку прямо мне на грудь. Трокадэро столкнулся со мной взглядом в переднем зеркальце, достал из сумки завернутые в газету деньги, развернул газету, и там вместо денег оказалось аккуратно сложенное большое белое полотенце. Повернувшись, он дал его мне и, извиняясь, добавил:

– Кажись, я немного переборщил, но не станешь же ты держать на меня зла, не обидишься. – Полотенце я взял, но подбородок не вытер – сил не было даже на это.

Трокадэро опять повернулся ко мне.

– Утри подбородок, – строго сказал он и добавил: – Когда придем туда, держись гордо, чтоб ни у кого не было подозрения, что этих сук не ты уложил.

– Я никого не убивал, – я услышал собственный голос будто откуда-то издалека.

– Я свое исполнил, так что теперь ты должен исполнить свой долг.

– Нет у меня такого долга, – ответил я и вытер подбородок полотенцем.

– Есть, – сказал он строго, – ты друг Хаима.

– Я очень люблю Хаима, но этого дела на себя не возьму, и не думайте.

– Ты несовершеннолетний, тебя не расстреляют, так что будь спокоен.

– Мы об этом не договаривались, я тут ни при чем.

Дружеское выражение исчезло с лица Трокадэро, взгляд остекленел. Он протянул руку в сторону такси, в котором сидели Куса и Романоз:

– Вот они – совершеннолетние, так что хорошенько подумай.

Его неестественное спокойствие действовало на меня уничтожающе. Это был не только страх, не знаю, как назвать это ощущение, я задыхался от собственной беспомощности, и все-таки я смог сказать:

– Это меня не касается.

Он не ответил, еще некоторое время рассматривал меня, а затем отвернулся.

Теперь Толик отыскал меня в зеркальце.

– Болван, – процедил он сквозь зубы с презрением.

– Я тут ни при чем, – повторил я.

Трокадэро переглянулся с Толиком:

– Оставь его. Успокоится и поймет, как надо себя вести.

Затем он наклонился к бардачку, достал полную бутылку водки, откупорил и без слов, повернувшись назад, протянул мне. Я взял и, приставив ко рту, выпил залпом половину, почувствовал, как выровнялось дыхание, ушло напряжение, я захмелел, не знал, о чем и думать, не было сил переживать.

– Ты что натворил? – ворвался в сознание голос Толика.

Я и не понял, как выронил бутылку, она каталась по полу у моих ног, водка выливалась. В салоне стоял водочный дух. Я не шелохнулся: «Пусть себе валяется», – будто кто-то опять подумал вместо меня. Они тоже больше ничего не сказали. Так и проехали мы полгорода в молчании и поднялись в наш квартал. Возле подъезда Хаима собрался народ, нас ждали. Как только такси остановилось, к нему ринулись люди и окружили машину.

Перед тем как выйти из машины, Трокадэро обернулся и взглянул на меня спокойно и деловито:

– Не оплошай, – предупредил он меня и как-то странно улыбнулся.

Как только я ступил на асфальт, передо мной проявился Вагиф, татарин Трокадэро, лет десять прошло с тех пор, как я впервые его увидел, он никогда и словом со мной не перемолвился.

– Учти, стрелять буду в голову, – сказал он и тоже улыбнулся мне.

Вокруг все качалось, в горле стоял ком. Трокадэро протянул мне сигарету и поднес зажигалку. Затем хлопнул меня по плечу:

– Выше голову, мужик.

Он отошел, и я поднял голову. Увидел, как Романоз, стоя среди парней, указывал на меня пальцем. За несколько минут в людях вокруг меня произошла перемена, теперь они глядели на меня со страхом, удивлением и как будто с уважением. Тот, кто видел пистолеты за поясом, уже не мог поднять на меня глаз. В этот момент где-то там, в глубине души, я почувствовал, что это преображение мне по душе, на несколько секунд я ощутил себя совсем другим человеком. Осознав это, подумал: «Уж не схожу ли я с ума».

Вагиф взглянул на парней, направлявшихся к нам, повернулся и опять улыбнулся мне:

– Помнишь, что я сказал?

Косой Тамаз приблизился ко мне и остановился в двух шагах:

– Это правда?

К глазам подступали слезы, не расплакаться бы, испугался я и не ответил ему. Я принял строгое выражение лица, отвел глаза и отвернулся в сторону. Тогда откуда-то издалека я услышал его голос:

– Да ты, брат, сбрендил. Как же ты пошел на такое.

Тем временем на улицу вынесли тело дяди Хаима. Вагиф взял меня за плечо, и мы подошли поближе. Из такси вытащили того парня, пригнули ему голову.

– Давай, – приказал мне Вагиф, и я от отчаяния со всей силы пнул его под зад, так что он пролетел под гробом. С другой стороны его подхватили евреи и начали избивать.

Этот пинок был в действительности единственным моим реальным вкладом, если угодно, единственной заслугой в событиях того дня. Больше ничего значительного я не совершил.

Трокадэро наклонился ко мне и прошептал:

– Вечером свидимся и обо всем договоримся. Не так уж и плохи твои дела, как тебе кажется.

Как только он отошел, ко мне приблизился Нугзар Швелидзе, но Вагиф рявкнул на него:

– А ну, дуй отсюда, – и тот поджал хвост.

По сравнению с предыдущим днем народу было не так много, наверняка меньше пятидесяти. Они тронулись по направлению к площади, и улочка перед подъездом опустела. Возле стены без сознания валялся тот избитый парень. Вагиф взял меня за плечо.

– Иди в машину, – приказал он.

Все это время Толик так и не выходил из машины, дверца была открыта, и он глядел на нас. Когда мы подошли, он показал на ремень:

– Вот видишь, пригодился.

Что я мог ответить?

– Куда мы едем? – спросил я.

Он взглянул на меня и прищурился, будто задумавшись.

– Приедем – увидишь.

Только я открыл заднюю дверцу, как заметил за процессией желтую крышу милицейской «канарейки» на площади, и меня бросило в дрожь. В это время от толпы отделился Грантик Саркозян и крикнул:

– Легавые, парень, легавые.

И тут случилось нечто странное: только Вагиф повернулся ко мне, как вдруг покачнулся и упал, будто кто-то толкнул его. Вспоминая это позже, я пытался понять: если он не споткнулся, тогда что же на ровном месте его подкосило?

Я сорвался с места и побежал.

– Эй, погоди, – послышался взволнованный окрик Толика.

Я свернул направо в узкую улочку и перепрыгнул через деревянный забор. Во время прыжка пистолет выпал, я поднял и вернул его на место, уж и не знаю, зачем я это сделал, на кой он мне сдался. Из щели в заборе я увидел Толика, а затем и Вагифа, они пробежали у меня перед носом. «И эти бегут», – подумал я. Мысли путались.

Минуя дворы, переулки, я добрался до гаражей. Здесь, над обрывом, между стеной и кустами я и спрятался, стараясь собраться с мыслями. Но вышло наоборот – мое сознание как будто застыло. Единственное, что я ощущал, была боль в челюсти. Не хотелось ни о чем вспоминать, больше ничего не интересовало меня. Долго я пролежал там, на земле, скрючившись.

Была поздняя ночь, когда маленькие светящиеся точки превратились в яркие фонари фуникулера. Вокруг меня мир постепенно начал обретать свои очертания. «Ага, вот я где», – я вспомнил, в чем было дело. Все тело онемело, я еле приподнялся, прислонился к стене и, поражаясь самому себе, обнаружил, что мне плевать и на Трокадэро, и на тюрьму, и на собственную жизнь. Такого необыкновенного чувства у меня никогда не было. По меньшей мере минут пятнадцать я был лихим парнем. Но затем вернулось отчаяние.

– Я понимал, в какое бредовое и опасное дело я вляпался. Я не знал, что делать: и в тюрьму не хотелось идти и иметь такого врага, как Трокадэро, меня никак не устраивало.

14

Идя в темноте вдоль стен, я добрел до дома косого Тамаза. Только я собрался постучать в окно, как со стороны Арсенальной горы до меня донесся перестук колес поезда. Не помню, говорил ли я вам, что товарные поезда начинали движение в три часа ночи.

Тамаз сперва оглядел меня, затем приоткрыл окно.

– Скорей заходи. – Света он не зажег, на окнах не было занавесок. – Береженого бог бережет, – сказал он. Слабый свет уличных фонарей кое-как освещал комнату, во всяком случае, на ощупь передвигаться не приходилось.

– Зря сбежал, тем ментам до тебя дела не было, ехали своей дорогой.

В тот момент это уже не имело значения.

– Да? – Больше ничего я сказать не мог и сел на стул.

– Как же ты сотворил такую глупость? – сказал он и протянул мне сигарету.

Я прикурил, затем ответил:

– Все это чушь, я тут ни при чем, я никого не убивал.

Было темно, но я заметил, как у него широко открывается здоровый глаз. Рассказал, как все было на самом деле. Он слушал меня, открыв рот. Когда я закончил, он встал и прошелся взад и вперед.

– Ох и мусор этот Трокадэро, – сказал он и крепко выматерился, – не покажись сегодня ментовская «канарейка», уверен, валялся бы ты сейчас где-нибудь трупом на дне обрыва.

– Но почему?!

– Так все же подстроено, если кто и попадает под подозрение, это люди Чомбэ и Хихоны. Что, разве не так? Порешили бы тебя, а сами бы спокойно разгуливали.

У меня душа ушла в пятки. Боже мой, как же я это упустил? А ведь я был уверен, они хотят увезти меня с собой, чтобы убедить взять все на себя и к тому же научить, что и как говорить в ментовке. Но дело-то было намного проще, им вовсе не нужно было мое согласие, они не доверяли мне, к чему им было рисковать? Если б я заговорил в милиции, даже не сумев доказать правду, у них были бы проблемы.

Потрясенный, я уставился на Тамаза.

– Эти найдут тебя раньше легавых, – сказал он. Некоторое время мы оба молчали.

Я задыхался:

– А что бы ты сделал на моем месте?

Он взглянул на меня, ничего не отвечая.

– Говори.

– Я бы взял на себя.

– Нет. – Я замотал головой, не хотел верить, что другого выхода не было.

– Если ты откроешь рот, не простят. У тебя нет выбора.

Я вспомнил, как мне было на все наплевать там, у стены гаража, и то чувство необыкновенной свободы. Вспомнил и попытался его вернуть, но у меня ничего не вышло.

– Надо бежать из Грузии, – сказал я. Сказать-то сказал, но я понимал, что от этого не многое бы изменилось.

– Я свое сказал, – заключил Тамаз.

От горечи я кусал губы.

Тамаз три года сидел в тюрьме за воровство и многого наслышался от заключенных о законах.

– Допустим, я взял это дело на себя, что тогда?

– Несовершеннолетнему больше двенадцати лет не присуждают.

– Это ж целая жизнь, – сказал я.

– Если попадешь в такой лагерь, где заключенным день за три считают, выйдешь раньше, да к тому ж авторитет мужика будешь иметь.

Мне приходилось слышать о таких лагерях, но и четыре года было немало. Я был в ужасном состоянии.

– Мать твою… – выматерился я. – Мог же он и по-другому обделать это дело.

– Он большого куша ждет.

– От кого? – удивился я.

Тамаз усмехнулся:

– Ты что, и впрямь думаешь, что он мстил за Хаима?

Тут уж я окончательно запутался:

– А как же?

– Ему заказали.

– Кто?

– Это дело уже не только семьи Хаима, оно коснулось еврейских традиций.

– Ну и что? – Как бы то ни было, исключать из этого дела дружбу Хаима и Трокадэро казалось мне глупостью.

– Ему доверились из-за Хаима, – сказал Тамаз, – это да. А он сумел так обтяпать дельце, что всем стало ясно, что к чему. Теперь об этом деле полгорода судачит. Евреи показали зубы – не трогайте нас.

Я пытался понять услышанное.

– В другом случае, если б не Хаим, он бы и пальцем не пошевелил. Но если б все-таки пошли на такое, порешили бы тех сукиных детей так, что комар носу не подточит.

Это уже походило на правду. Некоторое время мы молчали.

– А может быть, найдется человек, который видел, как все случилось на самом деле? – сказал я.

– Только видеть – почти ничего не значит. Да к тому же надо быть ненормальным, чтоб захотеть сунуть нос в такое дело. Кто ж ему это простит?!

Я совсем ослабел, во рту пересохло, хотелось пить, но не было сил встать.

Мы снова помолчали.

– Ну, что надумал? – спросил он наконец.

Что мне было отвечать?

– Может, научишь, что сказать и как себя вести, когда заявлюсь туда?

– Погоди, дай подумать, сейчас тебе нельзя ошибиться.

Он встал и начал ходить взад и вперед перед тахтой, потом подошел и взял пистолеты. Пуль не оказалось ни в одном.

– А об этом что скажешь?

– А что говорить?

– Скажешь, что после похорон спустился вниз, в овраг, увидел там ворону и обе обоймы в нее выпустил.

– И попал?

– Если хочешь, скажи, что попал, и она свалилась на другой стороне в лес.

Он вернул мне пистолеты и тут вспомнил:

– Обращаться умеешь?

– Нет, – ответил я.

Минут десять по меньшей мере он объяснял мне, что означает каждая деталь, зачем она и как надо заряжать пистолет и стрелять. Я напряженно слушал его.

– Попробуй, – предложил он под конец. Я попробовал, и он остался доволен. Сел на тахту и потер здоровый глаз.

Показания, которые я впоследствии дал ментам, полностью были придуманы Тамазом. Он довольно точно угадал, какие вопросы они зададут, когда, как и что будет со мной. Затем он объяснил мне, как вести себя в тюрьме, что важно и что – нет, когда и чего следует опасаться, как вести себя с другими заключенными. Проговорил почти два часа и закончил так:

– Попавший туда должен помнить две вещи: не ждать ничего хорошего и быть довольным тем, что дела его идут не хуже, чем есть на самом деле. – Потом добавил: – Завтра пораньше пойду на Святую гору, найду Трокадэро, нужно, чтобы твои показания и показания Кусы и Романоза совпадали.

Мне показалось, он был доволен, что ему подвернулся шанс услужить Трокадэро, и мне стало неприятно. «И этот порядочная сука!» – подумал я. Но, наверное, я был не прав.

– Тебе главное успеть дать показания, а уж после этого – будь спокоен.

Светало, когда я ушел от Тамаза, от напряжения у меня болело в затылке, я боялся напороться на Трокадэро или его парней: они могли появиться из-за любого угла или вырасти передо мной из-под земли – по сравнению с этим страхом все остальное почти теряло смысл.

Я подошел к двору Манушак с задней стороны, света не было ни во дворе, ни в доме, стояла полная тишина. Перелез через забор и забрался в дом через кухонное окно, прошел коридор и тихонько отворил дверь в комнату Манушак.

Манушак лежала, свернувшись калачиком, голова была на краю постели. Опустившись на колени, я рассматривал ее, не разбудил, не посмел, чувствовал почему-то, что виноват перед ней. Жалость к ней пронзила меня, что же она теперь будет делать, кто станет о ней заботиться, кто защитит. Наконец я осторожно поцеловал ее в голову и щеку и поднялся с колен. Дойдя до двери, я обернулся, она мирно сопела во сне. Я уходил, еле отрывая ноги от пола.

Шел узкими улочками, спустился вниз, позади остался еврейский квартал, и возле Метехского моста ворвался в здание милиции, ворвался и перевел дыхание. Поднялся по деревянной лестнице, открыл дверь дежурной комнаты, встал перед заспанным лейтенантом с покрасневшими глазами.

– Я Джудэ Андроникашвили, а точнее, Иосиф Андроникашвили. Знаешь, наверное, что случилось вчера утром на Кукии, ну так этих двух сук я порешил.

Достал пистолеты и положил на стол.

15

На другой день меня допросил следователь. Кроме главного, я рассказал все так, как и произошло, почти ничего не изменил.

– Да, но почему они не привели того парня с собой?

– Стали бы они его показывать, пока денег не получили, – ответил я.

– А когда получили, что потом?

– Потом сказали нам, где его прятали.

– А сами чем были заняты?

– Деньги стали снова пересчитывать.

Следователь потер лоб.

– Они медленно считали, под кайфом были, а мы торопились, нас люди ждали.

Он постучал ручкой по столу, я понял, мой ответ его не удовлетворил.

– А как бы нашли эту суку так быстро? В тех развалинах найти того, кто прячется, не так-то просто. Что тут удивительного.

На секунду он задумался, потом наклонил голову, записывая мои ответы на желтых листах бумаги.

– Я доволен, что все так произошло, при наших я бы не смог выстрелить, они не дали бы мне.

– Когда ты выстрелил?

– Когда они закончили считать деньги.

– Чего ждал-то?

– Хотел, чтобы они убедились в нашей честности.

Это было придумано Тамазом, и я почти слово в слово все повторил.

– А ты бы как поступил, если б оскорбили семью друга? – спросил я.

– А вот это не твоего ума дело.

Он смотрел на меня слегка удивленно и задумчиво. Я пытался угадать, верит он мне или нет, но не смог. Тамаз предупредил меня: знай, как бы они ни меняли вопрос, не теряйся, что сказал вначале, то и повторяй, даже если сто раз придется отвечать. Но тогда следователь больше ничего о том парне не спросил.

Через три дня утром меня отвели к прокурору. Помощник положил перед ним мои показания, и тот начал читать, время от времени поглядывая на меня, закончив чтение, спросил:

– Кто тебе дал пистолеты?

– Два месяца назад я ограбил машину одних азербайджанцев около железнодорожного вокзала, там в бардачке и напоролся.

Прокурор был крепко сбитый человек, чисто выбритый и аккуратно причесанный. Выражение лица его наводило на мысль, будто он только-только наступил на дерьмо и озабочен этим.

– Ну, давай, слушаю, расскажи, как все было.

Я сказал, что там все написано. Но он повторил, нет, говорит, рассказывай. Он ни разу не прервал, внимательно глядя на меня. Когда я закончил и замолчал, он сказал:

– Ты не похож на убийцу, тем более на такого, который с легкостью уложит двух человек.

– Вы правы, я не убийца, я мститель, думаю, это благородное дело, я отомстил за оскорбление семьи моего друга.

– А зачем тебе понадобились два пистолета, почему из одного не выстрелил в обоих?

– У меня два пистолета было, из обоих и выстрелил, не вижу в этом ничего плохого.

– Раньше стрелял в человека или в животное?

– Иногда в ворон стрелял, да и в тот день тоже, когда это случилось, я все оставшиеся пули на ворон пустил.

Я сам себе удивлялся, насколько легко я врал.

– Знали твои друзья, что у тебя были пистолеты?

– Знали, но такого не ожидали.

– Когда ты принял это решение?

– Когда они нам сказали, где прячут эту суку, я понял, что появился шанс, и я его не упустил.

Он показал мне фотографии Чомбэ и Хихоны:

– Может, припомнишь, который из них первый показал, где прячется парень, – этот или тот.

Я был готов к этому вопросу:

– Вот этот, усатый, а потом я уже не слушал, начал о деле думать.

Он со злостью рассмеялся. Он казался намного умнее следователя, который допрашивал меня до него.

– Знаешь, что тебя ждет?

– Знаю, но не боюсь, в конце концов, тюрьмы строят для людей, а не для овец, – эту фразу я слышал от Трокадэро, и теперь ввернул.

– Для глупых людей строят, – сказал он строго, – умным там делать нечего.

– Я очень прошу вас не оскорблять меня. Это правда, что я сын сапожника, но мой дед был князем, известным человеком, имел в собственности тысячу пятьсот гектаров виноградников.

На следующее утро меня отправили во временный изолятор главной ментовки, я знал, что там содержится Хаим, и надеялся увидеть его. В узкой маленькой камере было десять заключенных. Кто лежал на нарах, кто сидел на полу, все они были старше меня. Вокруг воняло. Как только мне указали место на полу, я принялся расспрашивать: «Не знаете, в какой камере сидит такой-то, или научите, как это узнать?»

– Если есть деньги, можешь дать надзирателю, он обойдет камеры и разузнает, дело простое, – сказал мне пожилой мужчина, куривший, лежа на нарах.

– Сколько заплатить? – спросил я.

– Пять рублей.

Я опешил, но потом вспомнил, что у меня было двадцать пять рублей, и успокоился.

– За что задержали? – спросил молодой мужчина.

– Двух сук положил, – ответил я.

На мгновение в камере воцарилось молчание.

– За что? – поинтересовался тот пожилой, что курил на нарах.

– Так нужно было, – ответил я.

После этого уже никто ничего не спрашивал.

Вечером я договорился с надзирателем, и через час он позвал меня через волчок в двери: «Подойди». Когда я подошел, он сказал мне: «Твой друг сидит в двадцать пятой камере, передал тебе это, возьми, – он протянул мне вчетверо сложенный тетрадный листок и карандаш. – Через два часа приду, отнесу ответ».

На листочке было написано два предложения: «В чем тебя обвиняют? Больше ничего меня не интересует». Это означало, не напиши чего-нибудь, о чем потом пожалеешь. Предупреждение было излишним, я понимал, что надзирателю нельзя доверять. Мой ответ почти не отличался от показаний легавым, он был просто короче. Я начал с соболезнований по поводу кончины его дядей, а закончил так: «Честь твоей семьи восстановлена». Писал очень мелким почерком и с грехом пополам уместил все на том листочке.

Ответ получил на другой день вечером, на листочке был нарисован фаллос. Над рисунком написано: «Если все это – правда, то это ты и есть». А внизу: «Если ложь, тогда тем более». И все. Я разозлился, хотя и сомневался, что он и впрямь так думает. Ясно, у него возникли вопросы, и все же он должен был догадаться, что правда где-то в другом месте зарыта. Я перевернул листок и написал: «Наверное, и по-другому могло случиться, но вышло, как вышло. Надеюсь, ты еще помнишь, что рисую я лучше тебя?»

На третье утро меня отвели в морг. Там мы проторчали долго. Был составлен протокол, по которому я подтверждал, что трупы опознал, и признаю, что обоих уложил я. Расписался, и мы вышли наружу. Легавые усадили меня в машину и вернули обратно.

Вечером я написал Хаиму всего два слова: «Как ты?» Когда надзиратель вернулся, сказал: «Твоего друга нет. Его освободили». Мне стало так грустно – пока он был здесь, я, несмотря ни на что, не чувствовал себя таким одиноким.

Через три дня меня перевели в отделение для несовершеннолетних губернской тюрьмы. О событиях на Кукии здесь слышали еще до моего появления и ко мне относились с таким уважением и одновременно опасением, что я чувствовал себя так хорошо, как никогда раньше.

16

У легавых были свои информаторы среди евреев, и они были уверены, что за этим делом стояли заказчики. С яростью требовали от меня, чтобы я рассказал всю правду. Правда же, по их мнению, была в том, что убийство Чомбэ и Хихоны было заранее спланировано Трокадэро и его друзьями, а я просто сглупил и исполнил.

Не жалея времени и сил, говорили они со мной, то обещали скостить срок, то угрожали, что окончательно погубят, но я твердо стоял на своем, ничего не прибавляя и не убавляя, точно следовал советам Тамаза. Меня так жестоко избивали, что я пять раз терял сознание, в чувство меня приводили врачи. В итоге у меня появился азарт не уступить им. Больше я ни о чем не думал, будто все остальное потеряло значение, наконец, когда я на их глазах перегрыз себе вены на обеих руках и все там вымарал в крови, у них так перекосились лица, что я понял, меня оставят в покое, и первый раз в жизни почувствовал уважение к самому себе.

В конце концов закончилось предварительное следствие, и ко мне явился адвокат. По тем временам до окончания предварительного следствия к заключенному и близко не подпускали адвоката. Мой адвокат казался деловым и уверенным в себе человеком.

– Меня нанял твой друг, – объявил он и передал мне письмо Хаима. Письмо было написано приблизительно так: «Надеюсь, ты веришь, что услышанное очень расстроило меня. Уверен, если бы я был на свободе, дело бы до такого не дошло. Сейчас пытаемся тебе помочь, посмотрим, что у нас выйдет».

– Мы должны добиться права освидетельствовать тебя на психиатрической комиссии, – сказал адвокат, – если тебя признают умалишенным, то после этого тебе здесь делать нечего, отпустят домой.

Меня бросило в дрожь: «Получится?»

– Я знаком с председателем комиссии, встречусь с ним и договорюсь.

Я догадался, часть денег, полученных от евреев, Трокадэро отдал Хаиму. А иначе откуда было взять Хаиму денег на адвоката, а тем более на взятку председателю комиссии? Я не удивился, в том деле, по справедливости, мне тоже причиталась доля. К тому же защита моих интересов теперь уже была делом чести Трокадэро. Так что я был доволен, хорошо, что не допустил ошибки, не раскололся, не начал доказывать свою правоту. Теперь мои мучения и избиения были оценены.

– Твой друг очень удивлен твоим поведением, – сказал адвокат.

– Не думаю, – ответил я.

– Почему?

– Потому что он мой друг.

Некоторое время он молчал и не отрывал от меня взгляда.

– Беспокоится, – добавил он.

– Это понятно.

– Как же ты смог погубить двоих?

После допросов я уже вошел в роль.

– У тебя есть друг детства? – спросил я.

– Есть, но из чувства дружбы я не смогу убить человека.

– А он?

– И он тоже.

– Тогда ты обманываешь себя, все настоящее требует жертвы, – заявил я.

У меня появилась надежда, я был возбужден. Не находил себе места, плохо спал по ночам, постоянно расхаживал по камере взад и вперед. Через неделю открылась дверь, и меня позвал надзиратель: «Тебя адвокат ждет»; я побежал по коридору к комнате для свиданий. Надзиратель бежал следом: «Эй, ты куда бежишь?»

Адвокат встретил меня с деловитым выражением лица: «Все в порядке. На следующую неделю назначат заседание комиссии, тебя проверят психиатры, переведут в госпиталь, продержишься там как-нибудь шесть месяцев, а оттуда – домой, будет у тебя справка о сумасшествии, и делай потом, что душе угодно, никто слова не скажет. Умные и сумасшедшие в этом мире на всё права имеют, закон для них значит не много».

Очень довольный вернулся я в камеру, завалился на кровать и начал думать о будущем. Первым делом, выйдя на свободу, я бы выматерил майора Тембрикашвили, всю его родню, живых и мертвых, а может, и кирпичом по голове бы дал. Когда я той зимой пришел к Терезе за одеждой Хаима, там сидел майор с перевязанной головой. Как только он понял, за чем я пришел, вскочил со стула, повалил на пол и избил каблуками сапог. Одежду-то я забрал, но потом целую неделю кровью плевался. Горько мне было вспоминать то избиение, и если бы мне подвернулся случай, конечно, я отплатил бы ему. У меня были и другие важные планы, кроме мести майору, но, к несчастью, все пошло не так.

На комиссии врачи (их было четверо, трое мужчин и женщина) разговаривали со мной добрых два часа, крутили меня так и этак и отправили снова в тюрьму: «Не сумасшедший ты!» Признали абсолютно нормальным. А ведь я был уверен, что до свободы мне не хватает одного шага. Мне было страшно тяжело. Два дня ничего не ел, лежал на постели и тосковал о Манушак. Это была не просто тоска, я любил Манушак, и у меня болела та любовь. Ни о чем больше не думал, все потеряло смысл.

На третий день меня привели к адвокату, я еле волочил ноги, кружилась голова. С трудом открыл дверь в комнату для свиданий.

– Ну, кто мог такое предположить? – адвокат развел руками.

– Что случилось?

– Председатель комиссии повесился.

Что я мог сказать?

– Проживи он еще один день, все пошло бы, как нужно.

– Мать его… – Я подвинул стул и сел.

Адвокат искренне сокрушался:

– Так что и дело не сделано, и деньги пропали.

– На что же мне надеяться после всего этого? – сказал я.

– Судья может дать тебе десять лет, меньше не получится.

– А что говорит мой друг? – спросил я.

– Он попросил меня переговорить с судьей. – Тут он вспомнил про письмо Хаима и передал мне.

В нем было всего два предложения: «Ты должен выстоять. Другого выхода нет». Это не было сочувствие, он просто предупреждал меня на всякий случай.

С тех пор, как меня арестовали, я ни разу не вспомнил об отце, и когда я увидел его в зале суда – обрадовался.

– Спасибо за сигареты! – крикнул я и увидел, как он удивился, само собой, ведь он и не присылал никаких сигарет.

Я усмехнулся.

– Он еще смеется, – зашумели родня и приятели Чомбэ и Хихоны. В ответ Жорик Момджян свистнул, другие подхватили, поднялся гвалт – в суде было много народу из нашего квартала.

Манушак, увидев меня, попыталась подойти поближе, но надзиратели не разрешили, и она расплакалась. Тетя Сусанна усадила ее рядом с Гариком. Успокоившись, она поднесла ладонь к губам – послала мне воздушный поцелуй и закричала: «Люблю!»

Процесс длился три дня, я знал, сколько мне присудят, так что все происходящее казалось мне глупой игрой. Показания Романоза и Кусы совпали с моими один в один. Они очень переживали: «Ни за что бы не подумали, что он на такое способен, близко бы не подошли, если б знали».

Затем допросили тех, кто, так сказать, оказался свидетелем. Те рассказывали, как я стоял над трупами один с пистолетами в руках, как потом приехал Трокадэро на такси и как после его приезда показались Куса и Романоз вместе с тем выродком.

У этого выродка судья спросил:

– Ты услышал звуки выстрелов после того, как за тобой пришли, или – до?

– Я сидел внизу, в подвале, не слышал ничего, кроме топота бегающих ног, ждал своих приятелей, а когда увидел незнакомого, сильно испугался. – Затем он подробно описал, что видел и слышал, когда его вывели наружу.

Трокадэро отвечал на вопросы спокойно, с чувством собственного достоинства. Он произвел впечатление на всех присутствующих, в том числе и на судью. Явно в нем было что-то гипнотическое, прокурор начал задавать ему вопрос и замолчал, забыл, о чем хотел сказать. Я смотрел на него и думал, что за странная сука, это как же надо постараться, чтоб стать таким. Он так и вышел из зала, ни разу не взглянув в мою сторону. «Мать твою…» – материл я его в душе.

По мнению прокурора, тот факт, что никто не видел момента стрельбы – и следствие, к сожалению, вынуждено было опираться в основном на мои показания, – не позволяет считать преступление полностью раскрытым. Он высказал сомнения в непричастности Трокадэро и его людей: «Правда, в процессе расследования не удалось доказать их вину, но, с большой долей вероятности, это не свидетели, а соучастники убийства». Он потребовал от судьи обратить особое внимание на это обстоятельство.

Однажды в школе поставили спектакль, в котором вместе с учениками участвовали и учителя. Тогда физрук играл сердитого директора завода. Прокурор был чем-то похож на этого директора.

Обо мне он сказал: «Я остался в недоумении из-за того, что психиатры сочли его нормальным, это явно психически неуравновешенная личность с болезненным представлением о морали». Наконец он потребовал применить ко мне максимальную меру наказания – двенадцать лет – и сел.

«Мать твою…» – мысленно выматерил я и его.

Из ответного выступления адвоката я узнал, что у меня, оказывается, не болезненное, а рыцарское представление о морали, он привел рвущие душу примеры из истории и литературы о том, как друзья жертвовали собой друг ради друга. «Это те примеры, с которыми согласны мы все, надеюсь, и вы, уважаемый судья. Мы прекрасно знаем, что чувство собственного достоинства отличает нас, людей, от животных». Он говорил хорошо поставленным голосом, казалось, еще чуть-чуть – и польется песня. Проговорил пятнадцать минут и закончил так: «Это тот самый молодой человек, который уважает традиции представителей других вероисповеданий и для которого самое святое – это чувство долга перед другом. Это зов его генов, ведь он потомок Мухамберка Андроникашвили, рыцаря, который со своей ратью первым преодолел стены Иерусалима во время Первого крестового похода во главе с Готфридом Бульонским. И это должно заставить нас задуматься, чтобы глубже проникнуть в причины такого на первый взгляд неординарного поведения».

Он закончил речь и взглянул на сраженного его эрудицией прокурора, затем подошел ко мне, подмигнул и оперся рукой о перила. Явно был доволен собой.

Я перегнулся и спросил:

– Послушай, где ты откопал этого Мухамберка Андроникашвили?

– Я специально готовился к выступлению.

Это мне не понравилось:

– Но ты ведь договорился с судьей?

– Да, все в порядке.

– Тогда зачем ты столько упражнялся?

Он нахмурился:

– Я сделал, как следовало, – ответил он и отошел от перил.

Я напрасно нервничал, мне присудили десять лет, и этим все кончилось. Через две недели мне исполнилось восемнадцать, и меня перевели в отделение для совершеннолетних. Там воры «в законе» позвали меня в свою камеру. «Наш друг Трокадэро, – сказали они, – попросил нас приглядеть за тобой, как за достойным человеком, так что если какие проблемы возникнут, не стесняйся, обращайся к нам». Я пообедал с ними и выпил водки. Это была очень большая честь.

В криминальном мире вор «в законе», или «ганаб» (как их тогда называли), исполняет функцию судьи, что является основанием власти этой касты, которая в действительности является профсоюзом криминального мира. Удостоиться звания вора «в законе» – дело нелегкое, претендент должен удовлетворять целому ряду требований, начиная с самого детства. У касты есть свой кодекс, в соответствии с которым они судят и регулируют спорные вопросы. Тот, кто пойдет против их решения, очень рискует. Не знаю, как теперь, но во времена Советского Союза у них было большое влияние на заключенных, на той огромной территории они контролировали почти половину всех тюрем и лагерей. Их девизом было: достоинство и справедливость. Ходили слухи, что многие из них тайно сотрудничали с легавыми, но эти слухи не особенно ущемляли их авторитет, их слово было законом.

Вместе с адвокатом я написал заявление, просил направить меня на такое место работы, где заключенным день засчитывается за три. Такие зоны были в Восточной Сибири и на Крайнем Севере. Там на рудниках отбывали наказание в основном убийцы и особо опасные рецидивисты. Как говорили, из-за отравленной окружающей среды и крайне тяжелых условий оттуда возвращались немногие, а половина вернувшихся были серьезно больны. Поэтому по собственному желанию туда мало кто попадал. Я все это знал, но ни секунды не думал, десять лет было слишком большим сроком для меня, и я готов был рискнуть.

После вынесения приговора заключенные имели право на свидание с близкими раз в неделю. Для этого были специальные камеры со столом и стульями. Время было ограничено, свидание длилось час. Когда пришел Хаим, он принес в подарок десять пачек сигарет и передал завернутые в газету тысячу рублей.

– Вот и все, что осталось из денег, которые дал Трокадэро, – сказал он со вздохом.

Оказывается, евреи заплатили Трокадэро двадцать пять тысяч рублей. Из этих двадцати пяти тысяч три он отдал ментам, и они выпустили Хаима. Две тысячи подарил косому Тамазу.

– Из оставшихся двадцати тысяч двенадцать отдал мне, чтоб обделать твои дела, – наклонившись вперед, почти шепотом говорил Хаим, – потом он еще три тысячи добавил, так что в этом плане у тебя к нему претензий быть не должно.

Снаружи у дверей стоял надзиратель, но ему не было до нас дела. Когда истекло время свидания, он заглянул в глазок, Хаим дал ему пять рублей, и он добавил нам еще десять минут. Хаим рассказал мне про отца: «Твой отец переживает, суд опять отказал ему в разводе, снова дали девять месяцев, чтобы подумать».

Долго тянулась следующая неделя, и вот наконец пришла Манушак, она была так разнаряжена, что я смутился. На губах была вишневого цвета помада, веки были голубые, ресницы черные, на щеках толстый слой румян, а нарисованная с левой стороны большая родинка делала ее новый образ почти опасным. На ней было красное платье с декольте, из которого наполовину была видна грудь.

Она была довольна.

– Ну, как я выгляжу?

– Ничего, – коротко ответил я.

Она ожидала иного и была разочарована.

– Для тебя старалась, – пожаловалась она и начала платком вытирать лицо. Ей не хватило платка, и она использовала одну из двух принесенных мне в подарок маек, испачкав ее до такой степени, что положила обратно в сумку: – Постираю и принесу в следующий раз.

Я протянул ей тысячу рублей:

– Как бы кто не украл здесь, сохрани.

У нее широко открылись глаза:

– Кто дал тебе столько денег?

– Вернусь – расскажу, – ответил я.

– Когда же это будет? – У нее затуманились глаза.

– Три года, три месяца, три недели и три дня, – пропел я, – не так уж и много. – Я постарался выглядеть беззаботным, хотел ее подбодрить.

Она задумчиво покачала головой:

– Мама привет передавала.

Я улыбнулся.

– Деньги на майки она дала.

– Спасибо.

Она беспокоилась, что у Гарика руки дрожат и он уже не может работать, Сурен и вовсе спятил, его сдали в психушку.

– Еще хорошо, что у нас квартиранты есть, а не то на одну мамину зарплату не проживешь.

– Если тебе понадобится, трать эти деньги, не стесняйся, – сказал я.

Она обрадовалась:

– Отремонтируем стиральную машину, не работает.

Я вспомнил, что старая стиральная машина у них прохудилась и пропускала воду.

– Купите новую, – сказал я.

– Правда?

– Ну да.

– Вот мама обрадуется.

Когда кончилось время свидания, она пообещала:

– В следующий раз приду – принесу персики.

Но она ушла и прошло много лет, прежде чем мы с Манушак встретились друг с другом вновь, не очень далеко от Тбилиси, во дворе одного старого азербайджанца.

Эх, Манушак, Манушак, хорошая моя девочка!

Когда в тюрьме осужденных на смертную казнь вели на расстрел, в камерах и коридорах гас свет. Так заключенным, напоминали о строгости закона, сеяли страх. В ответ заключенные стучали всем, чем только можно было стучать, и свистели. Несколько часов подряд по всей тюрьме стоял оглушающий шум, который стихал время от времени, затем начинался с новой силой. Когда свет загорался, камеры постепенно, одна за другой утихали, и в конце концов воцарялась тишина.

Но в тот день вышло иначе.

Зэки, которые разносили еду и посылки и считались самыми послушными, связали надзирателей и стали открывать камеры. За пятнадцать минут темные коридоры заполнились ревущими тенями. Напряжение достигло пика, когда за решеткой появился спецназ. Я растерялся, не понимал, зачем все это было нужно, и как только началась схватка, рванул в свою камеру, залез на нары и с головой укрылся одеялом. Но это меня не спасло, все равно стащили и избили резиновыми дубинками.

Из-за этого случая в тюрьме ужесточили режимные правила и на три месяца лишили заключенных права на свидание. Вот так и вышло, что я уже не виделся ни с Манушак, ни с Хаимом, ни с отцом. Я знал от Манушак, что отец хотел прийти повидаться со мной.

17

Через месяц сто человек заключенных загнали в специальный вагон и повезли в Россию. В вагоне были очень узкие камеры без окон, трудно было дышать. Двигались медленно, стояли часами, до Ростова ехали целых три дня. В Ростове нас отвезли в транзитный изолятор, откуда заключенных распределяли по разным направлениям. Через неделю я снова сидел в камере вагона и ехал на север; прошел еще через два транзитных изолятора. Почти два месяца провел в пути, за это время и зима кончилась; наконец поезд остановился в огромном пустынном поле, где стоял единственный длинный легкий сарай. Как только я вдохнул свежего воздуха и встал ногами на землю, в глазах потемнело, я покачнулся. С остальными произошло то же самое. Нас было семьдесят восемь человек, и каждого покачивало, как только он ступал на землю.

Нас выстроили в пять рядов перед сараем, и мы пошли. Через час подошли к одноэтажному кирпичному строению. Довольно большое пространство за ним было огорожено высоким деревянным забором, по забору в два ряда ползла колючая проволока, стояла всего одна вышка. На месте уже было около пятидесяти заключенных. Три из четырех длинных бараков пустовали. Нам показали наши места, а затем выдали сухой паек – колбасу с хлебом. Никто не запрещал ходить по двору, заключенные стояли группками и разговаривали, хорошо было почувствовать небо над головой, но мне пришлось вернуться в барак, потому что было холодно, а теплой одежды у меня не было.

На другое утро нас затолкали в крытые грузовики и по разбитым дорогам к вечеру второго дня привезли в маленький порт на берегу океана. Это был особый порт, нигде не видно было ни одного штатского, только солдаты. Стояли два ржавых парохода, нас подняли на тот, что побольше, и согнали всех в трюм. Там уже находились арестанты, было очень тесно: сидя на полу, я не мог вытянуть ноги.

Плыли шесть дней, пописать и для более серьезного дела нас поднимали по вечерам наверх, на палубу. К краю палубы была припаяна железная конструкция, напоминавшая балкон, она висела прямо над водой, на ней свободно помещалось десять человек на корточках. Снизу голые места обдавало брызгами океанских волн, был мороз, и хотелось скорее вернуться в трюм. На четвертое утро сошли на берег, это был уже настоящий север, лишь кое-где виднелась земля, все было покрыто снегом. В порту стояли три деревянных строения, из одного вынесли тюки старых ватников и шапок и стали их раздавать. Многие из заключенных были тепло одеты, они не тронулись с места. Когда пришла моя очередь, мне выдали теплую шапку и поношенный ватник, надел и вздохнул с облегчением.

Триста километров до месторождений золота мы прошли пешком, дорога была замерзшая. Впереди ехали два грузовика с продуктами и горючим. На каждом тридцатом километре стоял длинный деревянный сарай, около которого нас обычно ждали опережавшие нас грузовики. Пол там был из толстых досок, мы валились прямо на них, получали куски сухого хлеба с салом и ели. Вставать или разговаривать после еды запрещалось, мы засыпали.

Девять из трехсот пятидесяти заключенных конвоиры расстреляли по дороге, стреляли по совершенно пустяковому поводу, казалось, они развлекались. Мы вызывали в них страх, они были напряжены и не щадили нас. На третью ночь пути один парень с криком вскочил, наверное, увидел дурной сон, и, не успев проснуться, получил четыре пули, свалился прямо на меня и забился в судорогах. Я не двигался, он скоро испустил дух, но кровь шла еще долго, я был весь в крови. До утра мы так и лежали, он – на мне. Наконец рассвело, и нам разрешили встать.

Чистить ватник и брюки не имело смысла, все было пропитано кровью. Лицо и руки я обтер снегом, но кровь так пропитала волосы, что ничего нельзя было поделать; когда, устав от ходьбы, я обливался потом, пот, смешиваясь с въевшейся в волосы кровью, красными струйками стекал по лицу. Заключенные смеялись: «Красный пот идет». Я не сдавался – несмотря на мороз, каждое утро растирал голову снегом, если была возможность, мыл водой, но до конца все-таки не смог отмыться, и, когда ел хлеб, казалось, что и у хлеба вкус крови.

Изредка встречались грузовики, ехавшие то в одну, то в другую сторону, в машинах сидели в основном люди в военной форме. Раза два промелькнули местные жители в оленьих упряжках. Это была уже закрытая территория, куда нельзя было попасть без специального пропуска. За нарушение пропускного режима сажали в тюрьму.

До места мы шли десять дней. Лагерь располагался на нескольких десятках гектаров и был обнесен высоким кирпичным забором с колючей проволокой поверх. Ошалевшие от мороза на вахте солдаты с винтовками притопывали ногами. На одной стороне лагеря стояли бараки, на другой – огромный завод по переработке золотого песка.

У входа нашу колонну остановили, большинство от усталости опустились на корточки, да так больше часа и просидели. Наконец из ворот вышли офицеры, выбрали троих заключенных, отвели в сторону и возле колючей проволоки расстреляли из пистолетов. Расстрелянные были ворами «в законе», оказывается, здесь им не давали ступить на лагерную землю.

Затем мы вошли в ворота, и нас выстроили в десять рядов перед комендатурой. Еще не стемнело, но с двух сторон на нас направили прожекторы. Вскоре появился заместитель коменданта, то есть начальник по режиму, остановился на верху лестницы и оттуда строгим взглядом окинул сбившиеся ряды, будто искал кого-то. Худенький курносый лейтенант подошел, встал рядом с ним и громко выкрикнул:

– Внимание!

Воцарилась тишина.

Начальник по режиму не спешил говорить, в конце концов он кашлянул, поднял голову и басом заявил:

– Я ваших матерей так и эдак поимею… бляди. – И замолчал. Еще какое-то время он молча нас разглядывал, то одного, то другого, затем сказал что-то лейтенанту и вернулся назад, вот и все.

Некоторые матюкнулись, другие рассмеялись. Лейтенант опять поднял руку и задал вопрос, от которого я оживился:

– Умеет кто-нибудь из вас рисовать?

Когда он второй раз задал этот вопрос, я крикнул:

– Я умею.

Он рукой подозвал меня, записал имя и фамилию. Затем нас повели в баню, и я наконец смог нормально помыться с мылом. Там же, в бане, нам раздали лагерную форму, дали рубашку, штаны, ватник и шапку, сапоги были ношеные, хуже моих ботинок, но было правило – сдавать гражданскую обувь и одежду.

На второе утро лейтенант отвел меня в комендатуру. В кабинете коменданта на стене висела карта этого округа, карта была специальной, мне не приходилось видеть таких раньше, потому я и обратил на нее внимание. Комендант сидел за столом, перед ним лежало мое дело.

– Тут не написано, что ты художник.

У него были такие холодные и жестокие глаза, что ни один убийца и рецидивист не сравнился бы с ним, у меня похолодело в животе.

– Наверное, потому, что меня еще никто об этом не спрашивал, – сказал я.

– Ты слишком молод.

– Я художник-самоучка, с детства рисую. Что вы хотите, чтоб я нарисовал?

Он с отвращением разглядывал меня, будто сомневался.

– Ленина нарисовать сможешь? – спросил наконец.

– Я специалист по портретам Ленина, – ответил я.

Спустя полчаса мы с лейтенантом подошли к одноэтажному зданию, он открыл дверь, и мы вошли в очень большую комнату. Там было все необходимое для рисования: кисти, карандаши, краски, бумага и большой рулон холста.

Над деревянным топчаном висел автопортрет старого художника.

– До конца срока два месяца оставалось, а он взял и повесился, – сказал лейтенант, – оказывается, переживал, куда, говорит, к черту, мне идти.

– За что сидел?

– Натурщицу сварил и съел. – Затем объяснил мои обязанности: – Трижды в год, Седьмого ноября, Пятого декабря, на День Конституции, и Первого мая, ты будешь рисовать Ленина. На каждый праздник на здании комендатуры должен висеть новый портрет, так написано в уставе, это имеет воспитательное значение.

Это было главным, кроме этого, в мои обязанности входило изготовление праздничных плакатов и транспарантов, обновление надписей на зданиях. Ежемесячное оформление стенных газет: «У нас пять стенных газет». Вот и все. К чему говорить, что это было лучше, чем рыть землю в карьере в мороз.

До Первого мая оставалось чуть больше месяца.

– Если б ты не появился, поручили бы другому художнику, из колонии за триста километров отсюда.

– Мне помощник нужен, – сказал я.

– Ладно, пришлю кого-нибудь, – пообещал он.

Когда лейтенант ушел, я выстроил в ряд у стены рисунки старого художника. Все картины были одного размера, Ленин сидел то возле камина, то за столом, то с рабочими беседовал, то на митинге выступал, так что сюжет не повторялся.

К полудню пришел пожилой арестант, принес еду в маленькой кастрюле.

– Знай, я наседка, – заявил он, – обо всем, что скажешь или сделаешь, я должен донести лейтенанту, заранее предупреждаю, чтоб после не обижался.

У него были очень хорошие манеры, он упомянул какой-то город, в котором был университетским профессором. Он влюбился в свою студентку, пригласил ее за город на дачу, изнасиловал, затем держал ее там на привязи целый год. Студентка была на седьмом месяце беременности, когда ухитрилась оттуда сбежать, и профессора упекли сюда, на Север. «Тот год был самым счастливым в моей жизни», – сказал он.

Я записал на бумаге размеры рамы, и он отправился в столярную мастерскую. Вернулся через два часа с новой рамой.

На другой день я натянул холст на подрамник. Знал, как это делается, видел раньше, мучился, правда, много времени ушло, но результатом остался доволен. Подумал и решил нарисовать голову Ленина на фоне красного знамени, только голову, и он должен был улыбаться. Сделал эскиз, нанес контуры головы и знамени карандашом на холст, приготовил краски, а в сердце закрался страх: «А ну как не получится. Что тогда?» Мне никогда раньше не приходилось рисовать кистью. Работал очень медленно. Каждый вечер наведывался лейтенант, смотрел и кивал головой, затем он подозрительно изменился и перестал кивать. Да и я был недоволен, вроде похож был мой рисунок на эту суку Ленина, а вроде и нет, уж и не знаю, что со мной случилось.

Наконец дверь открыл комендант, остановился перед картиной, смотрел, смотрел, потом повернулся ко мне и спросил:

– Кто это?

– А вы как думаете? – ответил я вопросом на вопрос.

– Это какой-то урод-грузин, что здесь похожего на Ленина?

– А чему удивляться, Ленин вовсе не славился красотой, почему он должен быть красивым?

– Я те покажу кузькину мать! – пообещал он.

Ту ночь я провел в карцере, был мороз, сесть было не на что, я то расхаживал взад-вперед, то садился на корточки на цементный пол. «Ну, поморят меня здесь немного и выпустят, – думал я. – Что же еще с меня взять?» Но я ошибся.

Через два дня я вместе с долговязым солдатом прошел контрольно-пропускной пункт и пошел по обледенелой дороге в сторону штрафного карьера. Он был довольно далеко и располагался под землей, его адом прозвали. Там работали проштрафившиеся заключенные, и по правилу пока заключенный не наберет килограмм золота, света белого не увидит. Дело это было совсем не легкое и редко кому удавалось. «Так что у тебя большой шанс протянуть ноги», – спокойно объяснил мне лысый капитан в комендатуре.

18

Мы шли уже почти час, когда показался вход в туннель. У входа стояло небольшое строение, где нас встретил пожилой мужчина со шрамом на щеке, одетый в гражданское. Солдат передал ему сложенный лист бумаги и ушел. Мужчина положил листок в папку и крикнул кому-то:

– Крота привели.

Из соседней комнаты вышел худой солдат с брезентовой сумкой, положил ее на стол. Внутрь он сложил медную миску, маленький кожаный мешочек, коробок спичек, буханку черного хлеба, взял сумку и протянул мне. Затем стал заливать из бидона в коптилку керосин.

– Может, объясните, как золото добывать, – обратился я к мужчине со шрамом.

– Там научат, – ответил он.

Солдат положил лампу в жестяное сито и кивком головы показал мне: «Возьми», вытирая при этом руки тряпкой. Я подошел и взял коптилку.

– И сито бери.

Мужчина со шрамом надел шубу.

– Пошли, – приказал он мне.

Мы вышли и спустя некоторое время подошли ко входу в туннель. Там на длинной деревянной лавке сидели солдаты с винтовками. Мужчина сзади дал мне пинка, я не ожидал этого и пошатнулся. Солдаты засмеялись, один из них встал и дулом винтовки указал мне в сторону туннеля: «Иди!»

Думал, он пойдет за мной, но нет, я пошел один. Туннель был довольно высокий и широкий, я зажег коптилку и почти полкилометра шел по спуску, наконец услышал журчание воды и почувствовал, как пространство вокруг меня изменилось, туннель закончился. Продолжая идти, дошел до дощатого настила, площадью около ста квадратных метров, доски были очень старые, скользкие. По одну сторону были сложены мелко наколотые дрова, там же виднелись следы костра, вот и все, чего достигал свет моей коптилки.

На этой дощатой площадке стояли маленький стол и стул, я положил свои пожитки на стол и сел. Не знал, что и думать, одно хорошо, было не так холодно, как снаружи, мороз сюда не доходил, и это меня удивляло. Сидел в темноте и осматривался, часа два я не поднимался с места, никто так и не появился. За это время я незаметно съел полхлеба, захотелось пить. Я встал и пошел в ту сторону, откуда доносилось журчание воды. Через некоторое время дошел до маленькой подземной речки.

Зачерпнув миской воды, я рукой почувствовал тепло. «Боже мой, что это такое?» Забыв о жажде, я глубже засунул руку в воду, она была теплой, теплая река. А в это время снаружи, под открытым небом, было по меньшей мере минус двадцать пять градусов. Вот чудеса, подумал я и вспомнил тбилисские серные бани, где из-под земли естественно лились теплые воды с запахом серы. Здесь у воды не было запаха, и на вкус как будто была обычной. Почему-то у меня улучшилось настроение.

Идя обратно, заметил далеко в темноте искоркой вспыхнувшую и погасшую точку. «Не показалось ли?» – подумал я. Но светящаяся точка появилась опять и уже не двигалась. Решил подойти поближе, обошел ряд дров и остановился. При свете коптилки увидел сложенные рядом три трупа, почти скелеты, обтянутые кожей.

Потом я долго шел, земля была песчаной, мягкой. Огонек оказался керосиновой коптилкой, стоявшей на большом камне, за валуном по колено в воде стоял человек с растрепанной бородой и промывал песок.

– Чего тебе? – сердито окликнул он меня.

– Может, научишь меня этому делу, я впервые вышел на работу, не знаю, что делать.

– Не подходи близко, не то голову размозжу. – Он положил сито и взялся за камень.

«Черт с ним, чокнутый какой-то», – подумал я, повернулся и на этот раз увидел новую светящуюся точку слева от себя, пошел туда. Шел и шел на свет; увидев меня, из воды вышел рослый, почти голый мужчина, он взял камень и запустил в меня, хорошо, что промахнулся.

– Прости, если помешал тебе, ухожу. – Я понял, зэки не доверяли друг другу, боялись потерять с таким трудом добытые крупицы золота. «Это куда ж меня занесло?»

Я вернулся, сел на стул, доел оставшийся хлеб и уснул. Когда проснулся, увидел, как с трех сторон ко мне подступают огоньки, я насчитал их до тридцати. Истощавшие, с всклокоченными волосами и бородами мужчины подошли к настилу. Опустили сита на землю, в них поставили коптилки. Один от другого отстояли по меньшей мере шагов на десять, на них висели брезентовые сумки. В руке у каждого был камень для самообороны. Так и стояли.

Затем со стороны туннеля послышались звуки тяжелых шагов, и обозначились человеческие силуэты. Дорогу освещали керосиновым фонарем, это были десять вооруженных солдат, впереди них шел знакомый мне пожилой мужчина со шрамом на щеке, в руках у него была большая кожаная сумка, в самом конце низкорослый и сильный солдат катил тачку, нагруженную продуктами. Я поднялся и отступил назад. Солдат одним движением руки смахнул со стола мое сито, сумку и медную миску и поставил на стол рядом с коптилкой керосиновый фонарь.

С появлением солдат напряжение исчезло. Заключенные бросили камни и выстроились в очередь. Человек со шрамом неторопливо достал из сумки аптекарские весы, маленькую медную шкатулку и журнал. Все это он разложил перед фонарем, надел очки и сел. Заключенные по одному начали подниматься на площадку, подходить к столу и сдавать собранные в кожаные мешочки крупицы золота. Мужчина взвешивал золото, громко называл вес и ссыпал в медную шкатулку с чашечки весов. Затем записывал цифры в журнал – напротив имени и фамилии. Он действовал честно, я не заметил недовольства ни на одном лице. Закончив приемку золота, он осмотрел трупы и вновь вернулся к столу. Зэки перенесли трупы на другой берег речки и сбросили там в яму. Тогда я и догадался, откуда шел сладковатый трупный запах. Под конец раздали хлеб, мне не дали: «Ты свое получил», – оставили бидон керосина для коптилок и ушли.

Зэки развели огонь и сели вокруг костра, ели и сушили ноги, почти не разговаривали. Большинство одинаково глухо подкашливали. Когда огонь начал затухать, они переместились на настил, прикрылись ватниками и уснули. Уставившись на угли, я подсчитывал: тридцать человек сдали в целом восемьдесят восемь грамм золотого песка, на каждого приходилось примерно три грамма, вот и все, что они смогли добыть за целый день. Выходило, что для того, чтобы выбраться отсюда, нужен по меньшей мере год, и то если повезет – не заболею и мне не размозжат голову.

Часов через семь-восемь заключенные постепенно поднялись и разошлись в разных направлениях. Один эстонец объяснил мне, как нужно различать золото и песок. «Главное – найти, а как найдешь – увидишь», – сказал он мне под конец. Правило было такое: если ты в течение трех дней ничего не сдавал, то не получал паек; нужно было сдать хотя бы полграмма, и не имело значения, болен ты был или здоров. Раз в три дня нам давали сырую капусту и свеклу, раз в неделю три яйца, дважды в неделю рыбные консервы, хлеб приносили каждый день. Лекарств и врачебной помощи для попавших сюда заключенных не существовало.

«Интересно, кто первым нашел это место?» – думал я. Одна пещера переходила в другую, другая в третью, и так до бесконечности, некоторые из них имели несколько выходов, но куда бы ты ни свернул – ничего не менялось. Во многих местах была проточная вода, ручейки сливались, соединялись вместе, и возле нашей площадки уже медленно текла маленькая речка. Так что, если идти по берегу, не заблудишься. Потом речка начинала мелеть, сужаться и через десять-пятнадцать пещер, считая от настила, терялась под землей.

Вокруг почти все было перерыто. Зачастую можно было напороться и на человеческий скелет, кости торчали из-под земли. Случалось, вышедший на работу заключенный не возвращался, либо его убивали, либо ему становилось плохо, лежал и ждал, пока душа покинет тело.

Через месяц мои глаза так привыкли к темноте, что в десяти метрах я уже мог различить силуэт человека. Однажды я только кончил работать, как до меня донесся шум. Повернулся и увидел, как какой-то человек убегал с коптилкой в руках, он даже не кричал, а судорожно издавал нечто похожее на писк. Тот, кто его преследовал, казался намного выше и крепче, догнал и размозжил ему голову камнем. Потом достал из его сумки кожаный мешочек, где ожидал найти золотой песок, и как ни в чем не бывало пошел дальше. Пропавших никто не искал. Если кто-то не появлялся в течение трех дней, на четвертый мужчина со шрамом зачеркивал его имя и фамилию в журнале, на этом все и кончалось.

На сорок второй день моего пребывания там я нашел на берегу реки лежавшего ничком человека. Он оказался тем самым эстонцем, единственным, кто хоть как-то мне помог, объяснил правила добычи золотого песка остальные только прогоняли меня с матом. Я был ему благодарен, взвалил на спину и дотащил до настила. Целых две недели он пролежал за дровами, на месте, выделенном для больных, кашлял и харкал кровью. Три раза я вместо него сдал по полграмма золота, так что еда у него была. Там никто не верил в доброту, он дивился моему поступку и, когда пошел на поправку, спросил:

– Чего тебе надо?

– Ничего. Я слишком долго тебя тащил, не хочу, чтоб мой труд пропал даром, лучше, если ты будешь жить.

Когда он смог стоять на ногах, сказал: «Вместе будем работать, к тому же вдвоем безопаснее». Подумав, я согласился. Каждый день мы намывали примерно семь-восемь грамм золота, делили его на глаз почти поровну и сдавали. «Ты везучий», – говорил он мне. Он был старше меня на двадцать лет, сидел третий срок за нападение на инкассаторов.

Однажды нам повезло, мы намыли впятеро больше золота, чем обычно.

– Не сдадим столько, – сказал он задумчиво, – а то за это место начнется бойня, лучше подсобрать, спрятать, и в конце, кого как устроит, так и сдадим.

К тому времени у меня было сдано сто двенадцать, а у него – до четырехсот грамм золотого песка.

Десять дней нам везло, на одиннадцатый – не нашли ни грамма. Еще два дня покрутились в том месте, но все напрасно. За эти десять дней мы насобирали примерно двести пятьдесят грамм золотого песка. На глаз поделили. Я оторвал небольшой лоскут от подкладки ватника, завернул золото, оставшись один, нашел подходящее место и спрятал золото там под камнем.

Однажды ночью у эстонца начался приступ кашля, ртом пошла кровь. Я помог ему подняться и перейти за дрова. Он еле переводил дух, кашлял и истекал кровью. Почувствовав, что умирает, рассказал, где спрятал свою долю золотого песка. Но или он что-то напутал, или я неправильно понял, перекопал все в указанном месте, но ничего не нашел. Бросил поиски и сел на камень, душила тоска. В этот момент будто кто-то подтолкнул меня, я обернулся. С камнем в руке ко мне подкрадывался тот, который на моих глазах укокошил человека; камнем он собирался врезать мне. Я вскочил и отпрыгнул назад.

– У меня ни грамма, вот, посмотри. – Быстро достал из сумки кожаный мешочек и бросил ему. Он взял его, открыл, посветил коптилкой. Затем поднял голову и посмотрел на меня.

– Я, брат, ничего плохого тебе не сделал, – сказал я.

Он бросил мешочек и повернулся, ногой поддел довольно большой камень и пнул его, камень улетел далеко в темноту. Это был страшный силач, его все боялись. Говорили, из-за золотого песка он пятерых уложил, наверное, поэтому его и прозвали «Колыбельная».

Спустя два месяца после этого случая часть заключенных сговорились – их объединил страх, – напали на него спящего, забили камнями, залив настил его кровью, затем удавили веревкой, у него вывалился язык. Когда решили, что он умер, отнесли на другой берег реки и свалили в яму. Но ошиблись. Он был жив и, придя в себя, смог вылезти из ямы.

У меня был очень беспокойный сон, я проснулся, услышав шлепанье по воде, и увидел, его силуэт, он приблизился к дощатой площадке, остановился и уставился на спящих. Стоял, покачиваясь. Затем разжег огонь, сел на камень лицом к нам и запел. Отбитое, изуродованное живое месиво пело возмутительно чистым, бархатным голосом, – спасибо сказал бы вам, если б вы убили меня, но теперь, коли так печальна действительность, мать я вашу так и эдак, – песней говорил он нам. Большинство зэков проснулись, некоторые приподнялись на локти, некоторые присели, никто не произносил ни слова, глядели на него, и я чувствовал, как у них появлялось уважение и сочувствие к нему. Не стали на него еще раз нападать.

За шесть месяцев я сдал всего триста двадцать семь грамм золотого песка. Это немного, но больше мне не везло. Хорошо, если за неделю я мог намывать два грамма. К тому же я начал кашлять. Из тридцати человек, которые были там вначале, половины уже не было в живых. Кто заболел, кого убили, а кто, махнув рукой на жизнь, ложился за дрова и ждал смерти. На место погибших заступали новые – третье нарушение лагерного устава означало дорогу в это подземелье. Нормальными этих зэков трудно было назвать. Я и сам был в таком же положении, но, глядя на них, и страшился, и жалел их.

Как раз тогда, через шесть месяцев, мне приснилась Манушак, очень она была красивая. Волосы коротко пострижены, блестят золотые зубы. Интересно, сколько грамм будут весить эти зубы, думал я. Она стояла и улыбалась мне. В ушах висели маленькие слоники, которые махали своими хоботками. Когда проснулся, приятное сновидение исчезло, я остался один на один со всем, что было вокруг, и все-таки я был в хорошем настроении. Сидел на настиле и улыбался. Затем отправился по берегу реки, очень далеко зашел, выбрал место и начал промывать песок. Старался не думать о Манушак, но не получалось. Наконец я не выдержал и заплакал: «Как же она там, без меня?»

Когда я присел отдохнуть, заметил рядом торчащий кусок железа, на него падал свет коптилки. Подошел, смёл песок и гальку и увидел очень старое сито, придавленное большим камнем; я удивился, кому понадобилось тащить сюда этот камень, зачем было так стараться. Я с двух сторон ухватился за него, еле поднял, отвалил в сторону и в изумлении уставился на золотые камешки. Дно сита было усыпано мелкими золотыми камешками. Я поднес коптилку, другой рукой сгреб камешки в кучку и на глаз прикинул вес. Не меньше чем грамм шестьсот. Такого размера камешки к тому времени тут почти не встречались, во всяком случае, я не видел, их давно все собрали. Тот, кто собирал эти камешки, наверное, думал сдать сразу, целиком, да не вышло, нетрудно было догадаться почему.

Я оторвал лоскут от подкладки ватника, завернул в него золотые камешки и спрятал в голенище сапога. Потушил коптилку и пошел забирать припрятанный золотой песок. В сите я нес еще три камня, четвертый держал в руке и все время вертел головой, осматриваясь. Нашел спрятанный песок и через час, слегка пошатываясь, вернулся на настил, нарочно кашляя и вздыхая. Я обошел ряд дров, за которым лежали двое больных, подошел и прилег рядом с ними. «Вот так», – сердце бешено стучало. Одному из больных было совсем плохо, он тяжело дышал и кашлял, кровь шла горлом. Но как только он переводил дыхание, в отчаянии выл: «За что! Господи! За что?» У меня пересохло во рту, но спуститься к реке за водой боялся: как бы чего не вышло.

Заключенные шестым чувством определяли время прихода солдат и заканчивали работу. Я, опершись на локти, смотрел, как они постепенно собирались вокруг настила. Наконец, как только увидел свет фонаря в туннеле, вскочил и первым занял очередь. Когда человек со шрамом объявил: «Ну, начали», я поднялся на настил, развернул лоскут, вытащил спрятанный, найденный еще вместе с эстонцем песок, и осторожно положил на стол.

Мужчина с удивлением взглянул на меня и поправил весы.

– Сто двадцать четыре грамма! – объявил он и ссыпал золото с чашечки весов в медную шкатулку. Затем он отыскал в журнале мои имя и фамилию и сложил цифры. Выходило, что у меня сдано четыреста шестьдесят один грамм золотого песка.

Я достал из сапога золотые камешки, руки тряслись, когда разворачивал тряпку:

– Вот, у меня есть еще. – Наклонился и положил возле весов.

Мужчина взглянул, пощупал камешки рукой и усмехнулся.

– Поздравляю, – сказал он.

Заключенные за моей спиной зашумели, послышалась ругань. Один одноглазый взбежал на настил, обошел солдат и выкрикнул:

– Это золото не только ему принадлежит, это несправедливо.

– А кому же?

– Всем! – сказал он и показал рукой в сторону остальных.

– И почему?

– Потому что он не своим трудом это добыл, просто ему повезло, можете оставить ему сто грамм, а остальное поровну разделите на остальных.

– Как же ты попал сюда, такой благородный?

– По несправедливости.

– Претензии не принимаются, в уставе написано, кто найдет, тот и сдает, – затем посмотрел на солдата, и тот ударом приклада согнал бунтаря с настила. Внизу его встретили криками и свистом. Солдаты насторожились, раздалось лязганье затворов, гомон сразу стих.

Мужчина поделил золотые камешки на три части и взвесил. Вышло пятьсот тридцать шесть грамм. Пока он подсчитывал цифры на бумажке, я сосчитал в уме и уже знал, что дела мои плохи.

– До килограмма не хватает трех грамм! – объявил наконец, мужчина и злорадно улыбнулся мне: – Так что до скорой встречи.

– Подели это золото! – кричал одноглазый. – Для тебя же лучше.

Заключенные озлобленно уставились на меня, было ясно, меня не ждало ничего хорошего. «Удушат», – подумал я.

Я не мог двинуться с места.

– Свободен, – мужчина со шрамом перестал улыбаться.

Что было делать?

– Иди! – Солдат прикладом ткнул меня в спину, я зашатался.

«Надо поделиться, другого выхода нет», – решил я, и почему-то мне вспомнился сон – Манушак улыбалась, сверкая золотыми зубами.

В этот момент на настил поднялся «Колыбельная». В руках он держал кожаный мешочек.

– Вот три грамма! – объявил он. – Кладу за него.

Он бросил мешочек на журнал.

– Тут намного больше.

Все это было настолько невероятно, что сначала я подумал, уж не свихнулся ли я, не кажется ли мне это. Потом, когда все закончилось, я подошел сказать ему спасибо. Он махнул рукой и повернулся ко мне спиной.

«Почему ему захотелось сделать добро?» – удивлялся я, пытался понять, но не смог. Тогда я не знал, а теперь уверен, что в жизни у любого человека, кто бы он ни был, хоть раз возникает желание совершить добро. Повезло мне.

Я сидел на краю настила и смотрел, как полупомешанные люди в рванье сдавали крупицы золота, и мне было почему-то неловко.

Раздали еду, и человек со шрамом обернулся ко мне:

– Собирай свои пожитки.

Я побежал, взял сито, медную миску, сумку и вернулся к настилу. Там солдат взял у меня все это, положил на тачку и покатил к выходу. Другой взял со стола фонарь, остальные поправили винтовки и тронулись. Я шел за ними; ступив ногой в туннель, я остановился и оглянулся назад, заключенные готовились разжечь огонь. Мужчина со шрамом тоже остановился.

– Если хочешь, оставайся, – сказал он мне с серьезным лицом, и я смутился:

– Нет, о чем вы?

Он засмеялся.

19

С каждым шагом я ощущал, как меняется воздух, я знал, это было время белых ночей. Шесть месяцев я провел в темноте, и теперь даже слабый дневной свет был опасен моим глазам, но что я мог поделать? С закрытыми глазами я вышел наружу. «Вот и все», – сказал я себе. Борода отросла у меня длиной в ладонь, щеки чесались. Морозило, под ногами я почувствовал снег, нагнулся и пощупал рукой, потом умылся снегом. Спустя некоторое время послышался шум и топот ног, колонна заключенных возвращалась в лагерь после работ.

Меня поставили в колонну, я наталкивался то на одного, то на другого, но никто не ругался. Человек, вернувшийся из этой преисподней, вызывал уважение и сочувствие к себе. Они по очереди держали меня за плечо, так мы и добрались до лагеря. Там солдат отвел меня в больницу и сдал с рук на руки санитару. Санитар грубо ухватил меня за воротник, не повел, а потащил.

– Осторожнее, парень, – сказал я.

– Мать твою, – выматерил он меня.

Что я мог сделать или сказать, глаза у меня были закрыты. Он поднял меня по лестнице в комнату, посадил на стул и вышел. Потом вошел какой-то мужчина.

– Я врач, – обратился он ко мне, спросил имя, фамилию, я ответил и услышал скрип пера. Спустя некоторое время он кашлянул и спросил: – Ты грузин?

– Да, грузин, – ответил я.

– Я тоже грузин, но говорить по-грузински мне трудно, мне было двенадцать лет, когда наша семья переехала на Украину, там и вырос.

Он обернул мне глаза толстым слоем марли.

– Почувствуешь дневной свет, – сказал он, – привыкнешь, через четыре дня вечером снимешь. – Затем проверил легкие. – Еще немного – и тебе была бы хана, вовремя вырвался оттуда.

Я спросил его:

– Что тебя забросило в такую даль на работу?

Он ответил:

– Я здесь не по своей воле, я тоже заключенный. – Он оставил меня в больнице, назначил уколы и посоветовал: – Пока ты здесь и тебе делают уколы, неплохо будет, если воздержишься от курения.

Когда я снял повязку и побрился, зашел к нему в кабинет. Он оказался довольно симпатичным, крепким мужчиной лет сорока. Предложил мне чаю и расспросил о подземелье, я рассказал.

– Хорошо говоришь по-русски, без акцента, – похвалил он меня.

– Я говорить начал по-русски, мать у меня русская.

– Прочел твое дело, уважаю таких людей.

– Кто дал тебе мое дело?

– У коменданта попросил, тот и дал.

Я промолчал, но удивился, к чему было ему читать мое дело и как он рискнул обратиться к коменданту с такой просьбой, а тот к тому же согласился.

Он сидел за убийство жены, застукал ее вместе с любовником и убил, в любовника семь раз всадил нож и все переживал: «Как я мог предположить, что он выживет, но ничего, выйду, разыщу». Вот поди и скажи такому человеку, что меня одурачили и я сижу без вины; так ничего и не сказал, пусть думает, как думает. Пробыл в больнице десять дней, мне делали уколы, глотал какие-то таблетки. Немного пришел в себя.

Когда закончил лечиться, старшина отвел меня в комендатуру, там меня определили в сто одиннадцатую бригаду и дали место в бараке. Ранним утром нас выводили на работы, и мы в мороз копали землю до наступления ночи. Было нелегко, но после той преисподней все казалось мне раем. С едой было лучше, спал на постели, и не было страха, что кто-то прошибет мне голову.

В две недели раз выдавали зарплату. Зарплата была символической, не больше семи рублей, но заключенные все равно были довольны. В лагере было десять торговых ларьков. Торговали они только по воскресеньям, продавали сигареты, рыбные консервы, принадлежности для бритья, мыло, тетради, карандаши и чай. Хотя чай бывал редко. Торговля начиналась в десять утра, и к вечеру уже ничего не оставалось, полки были пустые. На первую зарплату я купил тетрадь, карандаши, конверты и три пачки сигарет «Памир». На это ушли все семь рублей.

Потом отправился в библиотеку, сел за стол и написал два письма. Манушак я написал: у меня все хорошо, люблю тебя, скучаю, как-никак пройдет это время, выйду отсюда и женюсь на тебе, у меня же есть аттестат, выучусь, покручусь, как-нибудь не пропаду, у нас будут дети, и мы тоже в люди выбьемся. Второе письмо я написал Хаиму, рассказал ему свои приключения. Потом попросил его: надеюсь на тебя, присмотри за Манушак, чтоб никто ее не обидел, поддержи ее, будь рядом, если понадобится помощь.

Я сдал письма на отправку, вернулся в барак и рядом со своей постелью на дощатой стене химическим карандашом нарисовал Манушак. Кто ни посмотрел, всем понравилось. «Это моя жена», – говорил я. Открывал утром глаза, и тут она мне улыбалась со стены. И вправду хороший получился рисунок, да и не удивительно, ведь я так скучал по ней.

Отправлять и получать письма разрешалось раз в три месяца. Говорили, что где-то далеко, в секретных отделах Министерства внутренних дел, их вскрывали и читали, а после не особенно беспокоились о том, чтобы снова заклеить конверт, большинство конвертов были открыты или порваны. Спустя три месяца я получил ответы. У меня сердце сжалось, когда я открыл письмо Манушак, в котором буквы расплывались от пролитых слез. «Люблю тебя, – писала она и рассказывала новости. – У Гарика все так же дрожат руки, Сурен опять в психиатрической. У мамы ноги опухают, ходить трудно, поэтому теперь по вечерам я хожу в детский сад и убираюсь там. Мы нуждаемся, лекарства для Гарика и лечение Сурена обходятся недешево. Оставленные тобой деньги почти все потратили. Мама говорит, когда Сурен выздоровеет, то будет работать и вернет их, но сомневаюсь, что ему когда-нибудь станет лучше».

Затем она сообщала мне, что отец наконец получил развод, но расписаться с Мазовецкой не успел, Мазовецкая умерла, и ее квартиру забрало государство, так что теперь он живет на чердаке, там, где ты жил. И в конце опять: люблю и, знай, жду, жду, жду!!!

Хаим писал: обрадовался, получив твое письмо, хорошо, что ты чувствуешь себя бодрым и здоровым. Мои дела теперь идут хорошо (чем занимался, не написал), надеюсь, найду время, приеду и повидаюсь с тобой; твой отец сидит в своей мастерской и чинит обувь. Адрес твой не взял, говорит, не знаю, что ему написать, если у него все хорошо, что может быть лучше этого. А Манушак, если сама не начнет по сторонам поглядывать, то будь уверен, никто не позволит себе лишнего.

Если бы он написал, что Трокадэро передает мне привет, я бы обрадовался, но тому, наверное, такое и в голову не могло прийти. А для чего Хаим стал бы врать.

Спустя некоторое время после этих писем моя жизнь изменилась. Тот доктор-грузин ухитрился перевести меня в литейный цех завода. Результаты труда десятка тысяч людей в конце концов попадали туда. Четырежды в неделю из мартеновской печи жидкое золото струйками по узкому желобу лилось в формы. Два пожилых чекиста взвешивали золотые слитки и проставляли номера специальным приспособлением. Затем эти номера записывали в три разных журнала, у журналов были зеленые картонные обложки. Я и еще один заключенный перевозили еще теплые слитки на маленькой тележке в упаковочный цех. Там вместе с другими чекистами мы укладывали их в специальные железные ящики, в каждом ящике умещалось сто восемьдесят килограмм. За целый день я был занят делом всего пять часов. Остальное время сидел у теплой печи и читал взятые из библиотеки книги либо стоял у открытого окна в коридоре, курил и глядел вдаль на серые холмы.

Два раза в день небольшие паровозы, громыхая, подвозили к лагерю открытые вагоны с землей и песком. Заключенные лопатами разгружали вагоны и на тачках подвозили землю и песок к конвейерам. Конвейеры были очень длинные, начинались рядом с рельсами и кончались в огромном помещении, где на специальных установках сортировали землю и песок и промывали. На заводе работало больше двух тысяч заключенных, за ними следили солдаты и инженеры, но некоторые все же ухитрялись украсть крупицы золота. Были зэки, у которых было припрятано до двухсот грамм золотого песка.

За один грамм золота давали пять грамм чая. Можно было и сигареты купить штучно, но дороже всего стоили порнографические картинки и фотографии актрис. Помню, как один киргиз продал азербайджанцу фото Мерилин Монро за пятьдесят грамм золота. Тогда у меня появилась идея, я начал рисовать порнографические картинки на тетрадных листах. Постепенно я набил руку, у меня получалось все лучше и лучше. Под конец я брал один грамм золота за рисунок, и у меня появился источник дохода. Однажды я взял в аренду фото Брижит Бардо на два часа, заплатив три грамма золота. Поставил перед собой и нарисовал. У меня получилось очень хорошо, всем понравилось, если б увидела сама Брижит Бардо, и она бы осталась довольна; я продал рисунок за двенадцать грамм золота.

20

Библиотекой в колонии заведовал седой чеченец, добрый и воспитанный человек, прочитавший огромное количество книг; он помогал мне подбирать книги для чтения. До ареста он был заведующим библиотекой в одном маленьком городке в Чечне. Однажды ночью в здании обкома партии случился пожар, здание сгорело.

– Знали, что я не жаловал коммунистов, вот на меня и повесили: «Ты поджег!» Я до последнего отрицал свою вину, но ничего не вышло. Нашлись и лжесвидетели, сначала хотели присудить расстрел, но под конец расстрел заменили пятнадцатилетним сроком и сослали сюда. Уверен, сами чекисты и подожгли, а затем провели расследование, как их устраивало. Взамен некоторые получили серьезное повышение, а некоторых – наградили.

– Я тоже понапрасну сижу, – без утайки рассказал я ему свою историю.

Когда встречаются люди с похожей судьбой, кажется, что они лучше понимают друг друга, и между ними легко складываются теплые отношения, мы почти подружились.

Однажды, когда я принес сдавать прочитанную книгу, он был один, угостил меня чаем и в разговоре вспомнил очень странную историю о том враче-грузине:

– В прошлом году, разбирая новые журналы, я обнаружил толстый конверт с сургучной печатью на имя коменданта лагеря; а тут за почту отвечает один сержант-пьяница, как ни завидит меня, так и материт, мерзавец. Знал, ему бы не простили такой ошибки. Я пошел в комендатуру, но секретаря коменданта в приемной не оказалось, он вышел. Тогда я решил лично передать коменданту конверт. Я слегка приоткрыл дверь и сразу услышал матерную ругань. Осторожно заглянул и глазам своим не поверил, там врач материл коменданта, съежившийся комендант испуганно глядел на него, можешь себе представить такое? Так и было. Я повернулся и ушел, дрожа от страха, что они заметили меня. Об отместке я уже и не думал, отнес тот конверт сержанту и бросил ему на стол.

С трудом верилось в услышанное!

– Не знаю, в чем дело, но одно ясно – это не обычный арестант.

– Ладно, брат, ты ничего не говорил, а я ничего не слышал, – сказал я.

К тому времени прошел уже год моего заключения, и однажды вечером один из санитаров зашел за мной в барак:

– Идем в больницу, тебя доктор-грузин зовет.

«Интересно, чего ему надо?» Когда я вошел, он привстал и поздоровался со мной за руку:

– Как ты?

– Ничего.

У него было включено радио, транслировали футбольный матч.

– Тбилисское «Динамо» играет с ереванским «Араратом», – сказал он.

Футбол совсем не интересовал меня, да что было делать, я сидел и слушал. Тбилиси выиграл со счетом 5: 0, настроение у нас было хорошее. Он подарил мне пакет чая и предложил:

– Может, перейдешь сюда санитаром, место освободилось.

Будто в моей воле было остаться либо перейти на другое место.

– Я в этом деле ничего не понимаю, – ответил я.

Он усмехнулся:

– Сложного ничего нет.

– Ладно, как скажете.

Так я стал санитаром.

Длинное двухэтажное здание больницы находилось в центре лагеря всего в ста метрах от комендатуры. Оно было рассчитано на двести человек и часто бывало так переполнено, что кроватей не хватало, больным стелили на пол прямо в коридорах. Заключенные приходили с разными жалобами: сердце, печень, отравление; много болели воспалением легких. Часто случались несчастные случаи на заводе и в карьерах, так что в хирургическом отделении на первом этаже, где работали два врача-арестанта, дел было хоть отбавляй. Для туберкулезных была выделена отдельная палата на чердаке. Смертность была высокой, ежемесячно умирало по меньшей мере человек десять.

С задней стороны к больнице была пристроена маленькая конюшня, там стояла старая телега, и кобыла по кличке Моника свободно разгуливала по конюшне. Фельдшеры и санитары близко не подпускали к ней других заключенных. У стены конюшни была наполовину врыта в землю большая железная бочка, взобравшись на нее, легче было пристроиться к кобыле, которую в день трахали как минимум раз десять. Лошадь так привыкла к этому делу, что, завидев вошедшего в стойло, шла и сама становилась перед бочкой.

За конюшней, телегой и Моникой следил один долговязый санитар. Санитар был поляком по национальности, меня сделали его помощником. До меня там работал украинец, но однажды ему стало плохо с сердцем, и он умер. А оставалось ему до освобождения всего две недели. «Очень хороший был человек, его смерть расстроила меня», – сказал доктор-грузин. Почти весь медицинский персонал, около сорока человек, включая работавших на кухне, состоял из заключенных. Главврач в чине майора сидел в кабинете и целый день пил разведенный водой спирт. Вечером, пьяный в стельку, садился в машину, и водитель отвозил его в поселок неподалеку от лагеря, где он жил с женой и детьми. Реально больницей руководил этот самый грузин, его слово было законом.

Дважды в неделю мы с поляком на телеге вывозили за пределы больницы собравшийся мусор. Относили в морг покойников, измеряли рост и заказывали в столярной мастерской гробы по размеру. Затем клали их в гробы и везли хоронить на кладбище. В основном это и были наши обязанности. Так казалось со стороны. Но на самом деле происходило нечто совсем другое.

Поляк был скуп на слова, все время ходил нахмурившись, когда же узнал, за что я сижу, как-то странно, кисло усмехнулся.

Мне стало неприятно:

– В чем дело?

– Я тоже из-за друга сижу.

Я задумался:

– А украинец из-за чего сидел?

– И тот из-за друга.

И я понял, доктор выбирал таких, которые, по его мнению, были способны хранить верность.

На следующий вечер после того, как я надел белый халат, он вызвал меня в свой кабинет и начал разговор так: «Комендант очень долго колебался, пока согласился на это дело». Говорил он со мной целый час и закончил словами: «Когда выйдешь отсюда на свободу, получишь один миллион рублей, не всем так везет, но ты достоин этого, раз принадлежишь к числу тех людей, которые знают цену дружбе, поэтому я доверяю тебе и хочу, чтоб и ты мне верил», – встал и протянул мне руку, я пожал. Что мне оставалось, другого пути не было.

Дважды в неделю, по вторникам и субботам, около пяти вечера, мы с поляком проезжали на телеге контрольно-пропускной пункт и ехали на кладбище. С нами был солдат, который сидел верхом на гробе с ружьем на коленях. Кладбище было в семи километрах от главного входа в лагерь, в свободной зоне, куда мог прийти любой. Мы рыли могилу, хоронили покойника и возвращались назад. В лагерь приезжали поздно, солдат оставался на контрольно-пропускном пункте, мы ехали дальше: мимо бани, клуба, потом переезжали рельсы и ехали вдоль глухой стены завода. Затем, миновав высокую железную ограду, сворачивали налево и проезжали еще метров пятьдесят. Там стояло одноэтажное строение – отделение внутренней охраны завода, дорога между ним и горами заводских отходов так сужалась, что телега иногда задевала оштукатуренную стену.

За этой стеной в комнате без света стоял у окна начальник охраны в звании капитана и ждал нас. Заслышав громыхание колес телеги, он открывал окно и, как только мы равнялись с ним, бросал прямо на телегу маленькие брезентовые мешочки с золотым песком, перевязанные тонкой проволокой. Падая на доски, они издавали звук, который почему-то напоминал мне отцовские вздохи. Все это происходило два раза в неделю, по вторникам и субботам.

До конюшни оттуда нужно было проехать еще километр с лишним. Подъехав, заезжали внутрь и распрягали Монику. Ржавая железная дверь вела из конюшни прямо в морг; мы стучали, и через некоторое время нам открывал доктор. Руки у него всегда были в крови, он вскрывал трупы и вынимал внутренности. Мы складывали мешочки на столе, он взвешивал и записывал цифры в блокнот. Количество не всегда было одинаковым, бывало больше двадцати килограммов, бывало и меньше. Закончив взвешивать, он складывал мешочки с золотым песком внутрь трупа и зашивал, да так мастерски, что шов трудно было заметить. Мы одевали покойника и укладывали в гроб. Затем ждали вечер следующего вторника или субботы, отвозили на кладбище и хоронили.

С завода капитан умудрялся передавать нам в среднем сорок килограмм золотого песка в неделю, в месяц это составляло сто шестьдесят килограмм. Как я узнал от поляка, это дело они начали за два года до меня. Выходило, что к тому времени у них было украдено почти четыре тонны золотого песка. С кладбища золото уносили верные доктору люди. Кто были эти люди, куда относили золото и что происходило с ним потом, я так никогда и не узнал.

Когда доктор открыл мне эту тайну, он сказал: «Скоро у меня кончается срок заключения, но я не уеду, останусь здесь и буду работать обычным врачом. Через пять лет комендант выходит на пенсию. Вот тогда и прикроем это дело, а до тех пор нужно работать. Ты мне и после освобождения понадобишься, я знаю цену верности; денег у тебя всегда будет достаточно, и мы останемся друзьями до конца жизни. – Под конец он меня предупредил: – Тут есть отдел безопасности, он не подчиняется коменданту, в нем служат офицеры КГБ, их не видно, но они все и вся контролируют, у них везде свои информаторы; к тому же комендант и начальник по режиму враждуют между собой, так что у нас нет права на ошибку, ошибка означает гибель. Надо вести себя очень осторожно».

21

Еще одно письмо, кроме Манушак и Хаима, написал мне косой Тамаз: «Я начал работать помощником проводника на поезде Тбилиси – Ростов. Нугзар Швелидзе взял в жены девушку с гор, но через три дня приехали ее братья, сломали Нугзару нос и увезли ее обратно. Давно уже в нашем квартале ничего интересного не происходило, и эта история немного оживила людей. Помнишь Володю – экспедитором работал, хлеб развозил. Опять появился и теперь живет вместе с Маквалой в вашей старой квартире, говорят, они расписались. Когда Цепион Бараташвили и Жорик Момджян узнали, что я собираюсь писать тебе письмо, просили передать привет». Потом он упомянул Трокадэро: «Как видно, он стал делать серьезные деньги, у него „Волга“ последней марки, Хаима от себя не отпускает, шустрят вместе. Теперь Хаим одет лучше всех в квартале, прекрасно выглядит. Ходят слухи, что евреев собираются отпустить в Израиль, и, если это правда, он, наверное, здесь не останется. Какого черта ему здесь нужно? Возьмет и укатит».

Сам Хаим об этом ничего не писал. Его первое и второе письма не особенно отличались одно от другого: «У меня все хорошо, как только выкрою время, непременно приеду и проведаю тебя. У твоего отца тоже все хорошо, сидит в своей мастерской и чинит обувь. Что касается Манушак, то она, наверное, сама напишет тебе про свои дела».

Манушак все так же беспокоилась о своей семье: «Во дворе капусту посадили, да не уродилась; в детский сад назначили нового директора, она приняла меня на работу вместо мамы, так что теперь я получаю зарплату, но до копейки отдаю маме, даже мелочь себе не оставляю. Отнесла твоему отцу свои и мамины туфли на починку, он починил и денег с меня не взял». Тут я приятно удивился. «Я все время думаю о тебе, ты снишься мне. Когда же настанет день, что свидимся». И в конце, как всегда: «Жду! Жду! Жду!»

Читать эти письма было и больно, и радостно, они так много значили для меня, я подолгу ходил в эйфории. Но когда я получил пестревшие штампами конверты в третий раз, открыл и прочитал, меня охватило волнение, которое даже не знаю, с чем сравнить, помню те минуты и сейчас. Оба – и Манушак, и Хаим – сообщали мне одну и ту же новость: «Появилась твоя мать и теперь вместе с отцом живет на чердаке, в чуланчике». Будто ожили похороненные где-то в детстве, много лет назад, за множеством снов, боль и горечь. На глаза навернулись слезы. Потом, когда волнение прошло, я успокоился, настроение поднялось, очень хорошо, что она возвратилась, думал я.

22

Так проходил день за днем, неделя за неделей. Еды и сигарет мне хватало, на мне была теплая, хорошая для тех условий одежда. Заключенные относились ко мне уважительно, каждый день мне засчитывался за три, после освобождения, на воле меня должен был ждать миллион, как будто все было хорошо, и все-таки что-то не давало мне покоя.

Однажды вечером мой напарник-поляк неожиданно спросил:

– Ты веришь, что и вправду получишь тот миллион? – Мы шли из конюшни к баракам, на ночлег, и я подумал, уж не доктор ли поручил ему меня испытать, я насторожился.

– Слышишь, что я спросил?

– Откуда ты знаешь, что я должен получить?

– Знаю, мне он тоже миллион обещал.

– Ну, так получишь, наверное, раз обещал.

– Не думаю, ни ты, ни я ничего не получим.

Он сказал то, о чем я и сам думал, но я все еще не верил ему:

– Ты – не знаю, а я, наверное, получу.

– И тот украинец, вместо которого ты теперь работаешь, тоже так думал, глупый был человек.

– У него сердце разорвалось, он умер, откуда тебе знать, получил бы он свой миллион или нет?

– Его отравили, нас то же самое ждет, когда подойдет наш срок на волю идти, отсюда живыми нас никто не выпустит.

– Откуда ты взял, что его отравили? – спросил я.

– Когда хоронил, заглянул ему в рот, и нёбо, и язык были одинаково посиневшими, так бывает после отравления.

– Может, ты ошибаешься?

– Нет, не ошибаюсь, в таких вещах я хорошо разбираюсь, но только доктор об этом не знает.

Той ночью мы больше ни о чем не говорили, мы жили в разных бараках, так и разошлись. Утром, за едой – санитары ели вместе, – я хотел поговорить с ним, но он так рявкнул на меня, что я только рот открыл. Уже по дороге на конюшню он сказал:

– Будет лучше, если мы станем враждовать.

– Почему? – спросил я.

– Потому что мы должны выбраться отсюда. А до того, как мы сбежим, никто ни в чем не должен нас заподозрить. Будет неплохо, если мы как-нибудь даже подеремся на виду у всех.

Он был выше и сильнее меня.

– А драка-то к чему?

– Так лучше для дела, у доктора злые и опасные мозги, обмануть его будет нелегко, поэтому надо быть очень осторожными.

Я задумался:

– Может, поговорим с офицерами безопасности и заложим его?

У него скривилось лицо:

– Я, брат, мужик и не стану иметь с ними дела, – он выматерился, затем взглянул на меня с презрением, – и тебе не советую.

Мне стало не по себе, я молчал.

– Вот сделают тебя свидетелем на суде, и что потом? Доктор не один в деле. Кто тебе простит, если такое дело развалишь? Как отсюда выйдешь, и до поселка не доберешься, прикончат.

Трудно было осознать все это – ведь этот доктор казался таким искренним, называл меня и поляка братьями. Он умел в самой простой ситуации вдруг найти что-то смешное, засмеется, и у тебя поднимется настроение. Знал уйму анекдотов и умел их рассказывать. Часто обедал вместе с нами и всех смешил. Человек он был вроде скромный, но было в нем и что-то такое, что не позволяло сближаться, скорее, хотелось держаться от него подальше.

Как думал поляк, год по меньшей мере нам нечего было опасаться. Этого времени было достаточно, чтобы обстоятельно подготовиться к побегу. Вот мы и занялись делом, начали красть золотой песок из брезентовых мешочков, из каждого мешочка брали по пятьдесят грамм, на это уходило всего две минуты. Пока втаскивали телегу в конюшню, поляк соскакивал с нее и проходил вперед, подходил к двери в морг, прикладывал ухо и застывал. В это время я на глаз ссыпал сто грамм золотого песка из мешочков в консервную банку, которую прятал в сене, снова перетягивал мешочки проволокой, и мы стучали в ржавую дверь.

Когда доктор заканчивал свою часть дела, он закрывал дверь и поднимался в больничное здание, где он жил. Мы стояли у ворот конюшни и в щель смотрели на окна второго этажа. Он проходил коридор, и мы возвращались назад, делили золото; я свою долю хранил в консервных банках, он свою – в стеклянной бутылке, прятали их у стены и уходили.

При других мы вели себя так, что большинство санитаров верило, будто мы и правда ненавидим друг друга. Первый раз мы подрались на кладбище. Я рыл землю, он сидел и курил. Трудно было копать вначале, пока роешь обледенелую корку, а потом лопата легко брала песчаник. Он кончил курить, но вставать и не думал, откинулся назад, оперся на колесо телеги и прикрыл глаза.

– Так не выйдет, – окликнул я его.

Он не отозвался. Он и раньше-то не убивался на работе, я начинал, а он потом помогал мне, но сейчас он и пальцем не собирался пошевелить. Я бросил лопату, подошел и сел рядом с ним. Он ждал, пока я выкурю сигарету, потом сказал:

– Чего расселся, иди, работай.

– Не собираюсь работать за тебя, – ответил я.

Солдат забеспокоился:

– Эй, вы, беритесь за дело, нам еще возвращаться.

Поляк влепил мне звонкий подзатыльник:

– Слышал, что сказано? Вставай!

Я встал и кулаком врезал ему по физиономии. Я уже говорил, что он был выше и сильнее меня, но оказалось, что он к тому же умел боксировать. Солдат бегал вокруг нас и кричал: «Прекратить!», потом выстрелил в воздух, но поляк не обращал внимания, не отстал от меня, пока не превратил мое лицо в месиво, затем пошел и взял лопату. Окровавленный, я сидел на земле и думал: мы в таком положении, может, все это и нужно, но не настолько же, я ему этого не спущу.

Когда мы вошли в морг, доктор спросил меня:

– В чем дело?

– С телеги упал, – ответил я.

Он, казалось, поверил. Но на другое утро, узнав правду от коменданта, угрожающим тоном сказал:

– Учтите, ведите себя правильно, а не то пожалеете!

Мы пообещали, что такого не повторится, поляк протянул мне руку, и я пожал. Потом доктор добавил:

– Если не хотите быть друзьями, то хотя бы немного уважайте друг друга; когда люди с голоду мрут, мы миллионы зарабатываем, подумайте об этом и будьте благодарны судьбе.

Примирение не помогло, наоборот, поляк вообще наплевал на работу, сидел и смотрел, как я обливаюсь потом. Наконец я сказал ему:

– Это уж слишком.

– Так надо, – ответил он. Мы уговорились, и утром после еды, когда мы вышли во двор, я взял камень, подкрался и врезал ему по голове. Он упал и потерял сознание. Санитары привели его в чувство, потом перевязали ему голову.

В полдень меня вызвал доктор:

– Ты же дал слово. Почему не сдержал?

– А что делать? Я работаю, а он сидит и смотрит, к тому ж материт и угрожает избить, знай, если так и дальше будет, убью его.

Он долго смотрел на меня, потом сказал: «Ладно, иди», не предложив мне, как обычно, сигарету из своей пачки.

Когда я увидел поляка, тот прищурил левый глаз.

– По-моему, ты лишку хватил.

– Теперь мы квиты, – ответил я.

Разговором с доктором он остался доволен: «Страшно злился, говоришь, тогда, значит, порядок». После этого он стал работать нормально, почти не отлынивал.

Сопровождавшие нас на кладбище солдаты часто менялись. Большинство соблюдали устав, держали ружья наготове и только приказывали. Но были и такие, которые вели себя свободно, иногда и спиной к нам поворачивались, не боялись нас, да и разговаривали с нами по-человечески. С одним из них мы даже подружились, и поляк прозвал этого солдата «наш побратим». Однажды он попросил меня: «Может, нарисуешь меня вместе с Брижит Бардо». Я нарисовал, как он, одетый в военную форму, трахает голую Брижит Бардо, и на спине у него висит ружье. Он взглянул и в восторге сказал мне: «Ты великий художник!»

Недалеко от дороги, ведущей к кладбищу, находился маленький поселок. В основном там жили геологи и работавшие в лагере офицеры с семьями. Там были хлебный завод, медпункт, школа, магазин, кинотеатр и столовая. Когда с нами бывал наш побратим, мы сворачивали с дороги, заезжали в поселок, заходили в столовую и выпивали по кружке пива. Затем забирались на телегу и ехали на кладбище. Доктор знал об этом, я попросил его: «Если разрешишь, мы иногда заедем в поселок пива выпить». Он и сказал коменданту записать в пропускном листе: «В случае необходимости могут заехать в поселок». Необходимость не разъяснялась и на самом деле означала желание. Деньги у нас были, каждую субботу вечером доктор давал нам по десятке на мелкие расходы.

По субботам в поселке устраивалась ярмарка. Приезжали местные жители, чукчи, как их называли, и площадь заполнялась санями и оленьими упряжками. Продавали рыбу, шкуры, оленину, ватники, сапоги и еще много всякой всячины. Исподтишка и золотым песком торговали. Сами чукчи мешками закупали ячмень и пшеничную муку.

Однажды оленям чем-то не приглянулась наша Моника, они стали ее бодать. Из окна столовой мы увидели, как испуганная Моника рванулась и потянула за собой телегу. Мы выбежали на улицу и бросились вдогонку. Телега летела, а гроб на ней подпрыгивал. Поляк поскользнулся и упал. Прошло порядочно времени, пока мы с солдатом вернули телегу. Поляк встретил нас, сидя на ступеньках магазина с разбитым коленом и в порванных штанах. Он нарочно поставил Монику вблизи оленей – знал, что за этим последует, – чтобы остаться одному и купить бинокль. Когда мы усаживались на телегу, он подмигнул – «все в порядке», – бинокль был спрятан под ватником.

В здании больницы на втором этаже был туалет. Если залезть на туалетный бачок и выглянуть в форточку, то прямо метрах в ста были окна кабинета коменданта. Я уже говорил, что на стене в кабинете висела специальная карта округа, и заключенные об этом знали. Бинокль нам и нужен был, чтобы срисовать карту. Идея пришла в голову поляку. Вначале я не очень-то верил, что получится, но оказалось, что в бинокль действительно был виден даже самый мелкий шрифт.

Я условно поделил карту на десять частей и принялся за дело. По частям переносил на тетрадные листы озера, реки, автомобильные и пароходные пути и, что было самым главным, патрульно-сторожевые пункты. Эти пункты на карте были обозначены красным цветом. Дважды в день на десять-пятнадцать минут я запирался в туалете, дольше было опасно. Затем шел в конюшню, прятался там за стогом сена и переносил наспех сделанный рисунок на чистый лист. У меня так хорошо получалось, что трудно было отличить от оригинала на стене кабинета. Поляк был очень доволен. Спустя четыре месяца у нас была своя карта, и мы начали планировать маршрут. До ближайшей железнодорожной станции было тысяча восемьсот километров. Нам надо было туда добраться.

23

Так прошел почти еще год, и вдруг однажды явился старшина из комендатуры: «Посетители ждут!»

Хаим писал мне в каждом письме: «Приеду обязательно», ну вот и приехал, подумал я. Такие встречи проходили в длинном одноэтажном строении недалеко от главного контрольно-пропускного пункта, здесь было десять или пятнадцать комнат. В комнатах, где останавливались и ночевали приезжающие, стояли стол, стулья и простые деревянные кровати.

Я побежал сломя голову; дежурный показал мне комнату. Я вошел и остолбенел – отец с женщиной лет около пятидесяти сидели за столом на длинной лавке. Завидев меня, женщина привстала. Я вдруг понял, кто это, и совсем растерялся. Сколько себя помню, я мечтал об этой встрече и должен был бы обрадоваться, но я ничего не чувствовал, кроме смущения. Почему? Что со мной происходит?

Она попыталась улыбнуться, но у нее не вышло, задрожал подбородок, она подошла ко мне, наклонилась и обняла за колени:

– Сынок, прости меня, прости, – и заплакала.

Я не знал, что сказать, не мог же я спросить: «Где ты была столько времени?» Я осторожно приподнял ее, она все причитала:

– Как же я виновата перед тобой.

Я подвел ее к скамье и усадил.

Отец показался мне постаревшим.

– Возмужал, – сказал он мне.

Что я мог ответить? Пожал плечами. Мать отерла платком слезы и улыбнулась. Улыбка ей шла. Отец взглянул на нее и тоже улыбнулся, потом сказал:

– И Хаим собирался ехать вместе с нами, но перед отъездом у него появилось какое-то важное дело, и он не смог.

Мать вспомнила о Манушак:

– Очень хорошая девушка, часто нас навещала, – она хотела сделать мне приятное.

– Наверное, знаешь об их семье, – продолжал отец, – когда у парикмахера руки трясутся – его дело кончено, кто же сядет к нему бриться.

– А как твои дела? – спросил я.

– С божьей помощью. Клиентов много, не жалуюсь, тружусь, твоей матери обещали место медсестры в детской больнице, если примут, что ж – хорошо. А нет, так еще что-нибудь появится. Спешить некуда, на хлеб хватает.

Теперь, когда я глядел на них обоих вместе, я почувствовал к отцу особенное тепло и любовь. Сколько же ношеной обуви ему нужно было починить, чтобы собрать денег на такую дальнюю дорогу. Догадывался, что сделал он это ради матери, и мне это было по душе. У матери было измученное лицо, в глазах тревога. Ясно было, как она нуждалась, раз вернулась к отцу, и он ее принял.

К вечеру санитар принес жареную оленину, озерную рыбу, вареную картошку и разведенный в воде спирт в бутылке.

– Это все прислал тебе доктор, – сказал он, – узнал, что к тебе родители приехали.

Отец был доволен:

– О такой еде многие на воле мечтают, видно, уважают тебя здесь, но не понимаю, чем ты заслужил такое уважение?

Мать думала, что в бутылке вода, а когда поняла, что это, глаза у нее заблестели, но больше одного стакана она не выпила. Мы ели и разговаривали. Оказывается, целых четыре месяца они ждали разрешения на въезд в закрытую зону. Они вспоминали, как пересаживались с поезда на поезд, как летели над ледяной пустыней. Две ночи провели в зале ожидания аэропорта близ океана, была пурга, нельзя было выйти наружу. До лагеря добирались на грузовике с геологами, сидели в кузове, промерзли. Рассказывала в основном мать:

– Сильно намучились, но теперь я рада, что мы здесь и я смотрю на тебя.

Когда мы покончили с бутылкой, отец уже клевал носом, они легли вместе на деревянную кровать, укрылись пальто и почти сразу уснули. Я сидел на стуле и курил, было страшно тяжело на сердце. Хотелось плакать, но я сдерживался.

На другое утро я объяснил им, где надо меня ждать за лагерем, когда я проеду на телеге. Отец не понимал:

– К чему это? Ведь повидались уже.

Я бы сказал ему, что собираюсь сделать, но не рискнул, не был уверен, что нас не подслушивают:

– Очень прошу, обязательно приходите, хочу еще раз с вами повидаться.

– Ладно, придем, – пообещала мать.

Вечером, доехав до поворота на поселок, я увидел их, они стояли на обочине дороги и ждали. С нами как раз был наш солдат-побратим. Я сказал:

– Это мои родители, увижусь с ними еще раз и догоню вас.

Он кивнул, и я спрыгнул с телеги.

Отец сердился:

– Проклятая земля, промерзли до костей.

Мать, ничего не сказав, улыбнулась. Я взглянул в сторону телеги, Моника, тяжело ступая, прокладывала путь. Я достал из кармана ватника консервную банку с золотым песком и протянул отцу. Банка была завернута в марлю.

– Что это?

– Там золото, – у них округлились глаза, – откройте сумку, я дам еще, – сказал я.

На несколько секунд они застыли в изумлении, затем мать открыла сумку. Я еще раз взглянул на телегу и начал складывать банки в сумку. Я уже говорил, что хранил свое золото в консервных банках, в каждую входило по четыреста грамм. Я захватил с собой пять банок, это была половина моих запасов.

– Сколько? – спросил отец.

– Два килограмма, – ответил я.

– Боже мой! – вырвалось у матери, дрожащими руками она закрыла сумку.

– Одну банку вы должны отдать Манушак, остальное – ваше. Купите квартиру, оставшееся потратьте в свое удовольствие.

Отец насупился:

– Манушак пока еще тебе не жена, одному господу известно, что может произойти за это время, почему ж я должен ей дать столько золота? Что за глупости?

– Потому должен дать, что я ей посылаю, знаю, ее семья сейчас нуждается, и хочу помочь, – сказал я.

Мать тут же согласилась со мной:

– Непременно передадим, не беспокойся об этом.

Я предупредил:

– Письма вскрывают, если надумаете написать письмо, слово «золото» забудьте, не то и меня погубите, и у вас будут очень большие неприятности.

– Не напишем, – снова согласилась со мной мать.

– И Манушак предупредите, чтоб и она не писала об этом ни слова.

Мать глядела мне в глаза и при каждом моем слове кивала:

– Непременно предупредим, ни она не допустит ошибки, ни мы, не переживай.

– Золото отдайте Хаиму, он продаст и вернет вам деньги, вас могут обмануть или, того хуже. – настучать на вас. – И что тогда?

Отец по-прежнему сердился, не мог переварить, что одну банку нужно отдать Манушак. Прощаясь, он сказал:

– Я думал, ты тут в мучениях, с голоду помираешь, а ты, оказывается, прекрасно себя чувствуешь, да и денежки зашибаешь.

Выходило, будто он завидовал мне. «Вот же дурень!» – я разозлился.

Наконец он спросил:

– Когда еще мне приехать?

– Я напишу, но, если не отдашь банку Манушак, понапрасну не приезжай.

Это ему не понравилось, и он опять помрачнел.

Мать расплакалась:

– Какого же умного, красивого и доброго мальчика родила я на свет.

– Передайте Хаиму мою просьбу, пусть он и Манушак поможет продать ее долю, – сказал я.

– Обязательно передадим, а как же, – обнадежила меня мать. Она утерла глаза рукавом пальто и обняла меня. Отец протянул мне руку, но я не пожал, отвернулся и пошел своей дорогой. Пройдя шагов пятьдесят, я остановился и оглянулся. Мать шла впереди, отец сильно отстал от нее, толстый был, еще и сумку тащил, тяжело ему было. Они шли в сторону поселка.

Потом я много раз жалел о том своем поступке. Вспоминал, как он покупал мне карамельки, когда я был маленьким. По воскресеньям иногда водил меня в зоопарк, там продавали вареные сосиски, я не представлял, что на свете может быть еда вкуснее этой. Когда мы наедались, гуляли, проходили мимо клетки с белыми медведями, подходили к бассейну, он садился на скамейку и смотрел, как я бегал вокруг бассейна. Там плавали золотые рыбки, я любил глядеть на них. И теперь ясно вижу, как он сидит на скамейке, на нем серый китель, застегнутый на все пуговицы, сидит и с грустью смотрит на меня.

24

Спустя три месяца я получил письмо, отец писал: «Когда мы возвращались, мать поздно ночью сошла с поезда и исчезла, забрала все, что ты нам дал, и мои сорок рублей прихватила. Так что я по-прежнему живу в чуланчике и чиню обувь. Хаим все выспросил у меня о поездке, собирается приехать к тебе. Когда приедет и повидается с тобой, будет неплохо, если ты и обо мне вспомнишь», то есть пришлешь мне золота.

Это известие не поразило и не обидело меня. Жалел отца, но, на удивление, мне не хотелось обвинять и мать, ее тоже было жаль. Она родила меня, растила до четырех лет, повидалась со мной спустя шестнадцать лет, выходило так, что за все это она получила два килограмма золота и исчезла навсегда. Неплохо было бы, если б она с умом распорядилась тем золотом и была бы у нее обеспеченная старость; на здоровье, думал я.

Через неделю после этого письма к главному входу в лагерь подошла колонна заключенных из трехсот человек, такое происходило почти каждый четвертый месяц, но в тот раз через пару дней у нас в больнице появился новый санитар. В первый раз я увидел его во дворе, они с доктором-грузином шли в прачечную да так по-дружески разговаривали, что совсем не походили на недавних знакомых.

Днем я чинил колесо телеги в конюшне. Вошел поляк, был не в настроении.

– Познакомился с новым санитаром, он латыш, своими румяными щеками он мало похож на заключенного. Говорит, он друг друзей доктора, кажется, настало время сваливать нам отсюда. – Поляк чуял опасность. – Не думаю, что все останется по-прежнему, не к добру это.

Умный был человек, упокой, господи, его душу, не ошибался. Да только не успели смыться, спустя пять дней у входа в больницу он покачнулся, упал и больше не встал, сердце разорвалось. У него было такое спокойное лицо, можно было подумать, что он спит. Доктор долго осматривал его, когда убедился, что тот и вправду мертв, расстроенный, сел на ступеньку лестницы. Ясно было, случившееся сильно огорчило его.

Оставшись в одиночестве, я поначалу растерялся. Вместе с поляком мне было спокойно и надежно, это он придумал и спланировал побег, у нас была на учете каждая мелочь, мы дожидались субботнего вечера. В субботу вечером чукчи возвращались с ярмарки обратно в тундру. Их сани играли особую роль в нашем плане. И вот все пошло не так. Всю ночь мысли не давали мне уснуть. На другой день в морге, снимая мерку для гроба, я изловчился и исподтишка, незаметно для нового санитара, заглянул покойнику в рот. Нёбо и язык так посинели, что казались крашеными.

Я начал вспоминать вчерашний день: еду нам раздавали из общего котла, воду пили из общей бочки, ни с кем ничего не случилось. В полдень мы с поляком меняли петли на дверях в конюшне, появился доктор-грузин и дружески поздоровался с нами. Открыл пачку сигарет, достал одну и отправил в рот, затем протянул пачку нам.

– Берите, – предложил он, в пачке было всего две сигареты, и мы застеснялись.

– Берите, берите, у меня еще есть, – сказал он.

Мы сказали ему спасибо, взяли и прикурили. Пока мы курили, он стоял с нами, потом ушел. Очевидно, что ему было все равно, кому достанется отравленная сигарета. Наверное, просто сидел и ждал новостей. Случилось так, что не повезло поляку, а ведь он давно почувствовал опасность, да не помогло, судьба свершила свое, и вот теперь я и новый санитар проводили его в последний путь. Когда на контрольно-пропускном пункте солдаты открыли гроб, узнали его и засмеялись.

А я был спасен, но не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что меня ждет, и я решился – что будет, то будет, убегу один. Паек в дорогу мы запасали целый год. Рыбные консервы, сало и сухари были уложены в мешки и упрятаны в яму позади стогов сена. Эти запасы мы собирались сложить в ящик на телеге, который из старых досок смастерил поляк. В нем мы хранили коробку с гвоздями, молотки, моток медной проволоки, ломы, веревки, запасные деревянные и металлические части для колес. Это все умещалось в одном углу ящика, так что для еды и одежды места было достаточно.

Одежду мы тоже смогли раздобыть: еще осенью пробрались в помещение, где хранилась гражданская одежда заключенных, выбрали полушубки, джемперы и штаны подходящих размеров и в хорошей сохранности, сложили в большую брезентовую сумку и спрятали в мешок с ячменем. Деньги, которые давал нам доктор по субботам, хранились вместе с золотым песком в тайниках. К тому времени у меня собралось сто тридцать рублей, у поляка в тайнике оказалось сто десять рублей – это было немало.

В пятницу вечером, когда новый санитар отправился спать, я сложил все на телегу, мне понадобилось пять минут. Под конец я спрятал крепкий холщовый рюкзак, внутри были бинокль и консервные банки и бутылки с золотым песком. К тому времени мы с поляком собрали семь килограмм четыреста грамм золотого песка. На рюкзак я положил ящик с гвоздями и моток медной проволоки.

Хотя телегу никогда не досматривали, я невольно напрягся, когда на следующий вечер мы подъехали к контрольно-пропускному пункту, но ничего не произошло. Посмотрели на покойника, к нам сел, как обычно, солдат, и мы поехали дальше. Этого солдата я видел впервые, он был новичком и, как всякий новичок, был настороже, сидел верхом на гробе и держал наготове винтовку. Я повернулся и протянул ему сигарету, но он не взял и огрызнулся:

– Гляди вперед.

По дороге заднее колесо телеги провалилось в глубокую ледяную щель, и лошадь встала. Мы с санитаром спешились и налегли. Солдат стоял в отдалении и смотрел на нас.

– Подсоби, – позвал я, он презрительно усмехнулся, отвернулся и сплюнул.

– Так не пойдет, – сказал санитар, – отойди. Я отошел. Он нагнулся и стал поднимать плечом край телеги. Он казался силачом, но я не думал, что у него получится. Приподнял, колесо выскочило из щели и опустилось на ледяной наст. Мы продолжили путь. Когда мы подъехали к кладбищу, далеко на горизонте я увидел мчавшуюся упряжку оленей с санями.

Как только мы остановились, солдат сразу соскочил с телеги и отошел от нас шагов на двадцать, не было никакого шанса подойти к нему поближе. Стоял и глядел, как мы рыли землю, винтовка была у него под мышкой. «Вот невезуха, надо же было именно сегодня дать нам этого нового», – со злостью думал я. За это время проехали еще одни сани и скрылись за небольшим пригорком. Наконец мы закончили и направились к телеге. Санитар поднялся на козлы, я встал на колени и осмотрел ось, затем проверил рукой спицу в колесе и в задумчивости покачал головой. Сзади послышался хруст ломающегося льда, ко мне приближался солдат. Я оглянулся.

– Это надо укрепить, не то колесо может сломаться.

Он остановился в каких-то пяти шагах от меня.

– Ну и укрепи, – ответил он.

Я тяжело приподнялся, рукой нащупал рукоятку спрятанного за пазухой молотка. Отступил назад, будто все еще осматривал колесо. Затем развернулся и, сорвавшись с места, так что солдат и рта открыть не успел, изо всей силы треснул его молотком по голове, он покачнулся, но не упал, его спасла толстая шапка. Я выхватил у него из рук винтовку и перезарядил. Я впервые держал ее в руках, но знал, как обращаться.

– Не убивай! – закричал он.

Санитар сошел с козел.

– Ты что делаешь, сукин сын? – крикнул он и в изумлении уставился на меня.

Я показал на могилу:

– Сам знаешь, что нужно достать.

Он изменился в лице.

– Пошевеливайся!

Страха я в нем не заметил, он стоял и глядел на меня. Только сузились глаза, примерил расстояние между нами. Я отступил назад и крикнул:

– Понял, что сказано?

Он тяжело повернулся и взял лопату с телеги.

– Ты туда же! – прикрикнул я на солдата.

Материл и подгонял их, пока они рыли могилу. Могила не была глубокой, они легко вытащили гроб.

– Отойди, – указал я солдату дулом винтовки; он отошел.

– Ложись, и лицом – в шапку. – Он тут же исполнил приказ.

Санитар отодрал крышку гроба, достал из трупа маленькие мешочки с золотом и положил на телегу. Повернулся, глянул на солдата, тяжело вздохнул и медленно закрыл крышку гроба.

Солдат лежал без движения, до моего приказа он не поднимал головы. Когда он встал, шапка осталась на снегу. Ему показалось, что я собираюсь стрелять, и из горла у него вырвался вопль. Я бросил ему веревку и велел связать санитару руки за спиной:

– Хорошенько связывай, а не то смерть твоя пришла!

Он молча подчинился. Затем усадил санитара на гроб. Я бросил ему вторую веревку.

– И ноги ему свяжи!

Он связал.

– Теперь сними шинель и брось на телегу! – велел я.

Он снял и бросил в сторону телеги, она повисла на краю. Потом показал ему рукой: «Иди садись». Он пошел и сел рядом с санитаром.

– Теперь свяжи себе ноги! – Я достал еще веревку из кармана. Связав, он в страхе уставился на меня. Я обошел его со спины.

– Руки назад. – Он исполнил. – Учти, не двигайся, не пожалею, буду стрелять!

Я положил ружье и связал ему руки. Затем снял ватник и накинул ему на плечи, голову покрыл моей шапкой. Он не ожидал этого, удивился.

– Большое спасибо, – невольно пробормотал он.

Санитар не спускал с меня злобного взгляда, я улыбнулся ему:

– Извини, брат, не стал бы я с тобой так поступать, да что поделаешь, другого выхода нет.

На лице у него появилась презрительная ухмылка. Я поднял с земли солдатскую шапку с кокардой и надел на себя.

– Передай своему другу, суке-грузину, что мы в расчете, я забираю свою долю и ухожу.

Когда я уже поднялся на телегу, он крикнул мне вдогонку:

– Далеко не уедешь!

– Посмотрим!

Положил винтовку на козлы и сильно стегнул Монику концом кнута. Заскрипела ось телеги, и мы тронулись. Вдалеке показались трое саней чукчей, они скользили по снегу, следуя друг за другом.

Из ноздрей Моники шел пар, я нещадно стегал ее длинным кнутом, сердце у меня замирало от страха, как бы не сломалась ось телеги или не отвалилось колесо, так быстро нам еще никогда не приходилось ездить. Я еле удерживался на козлах. Моника устала, ее шатало, но в конце концов мы добрались до дороги, которую назвать дорогой можно было только условно – кое-где на снежном насте были видны следы от полозьев саней, вот и все. Эта дорога шла между двумя небольшими пригорками. Телегу я завел за пригорок, мешочки с золотом сложил в рюкзак, достал оттуда бинокль и поднялся на возвышение.

Долго я всматривался в ледяную пустыню, ничего не было видно, потом я повернулся в сторону кладбища, поправил фокус, и меня как током ударило. У санитара руки были свободны, и он снимал веревку с ног.

«Боже мой, знал же я, какой он силач, надо было еще одной веревкой связать, под конец я сам мог это сделать», – у меня перехватило дыхание. Ведь я надеялся, что, когда их найдут связанными, я буду уже далеко. А теперь, если они раньше времени попадут в лагерь, смогу ли я выбраться отсюда, меня могут догнать, – запаниковал я, но страшное, оказывается, было впереди. Санитар подошел к солдату, снял с него шапку и отбросил подальше. Потом поднял валявшийся на снегу молоток и изо всей силы, раз пять-шесть, ударил его по голове и прикончил. Я понял, что ошибся, нельзя было упоминать доктора. Офицеры госбезопасности подвесили бы его за ноги, чтоб добиться правды и узнать, что за счеты мы свели и какую долю я унес. Солдат не видел мешочков с песком, но между сказанным мною и вырытым гробом найти связь было нетрудно. Ясно, что за санитара тоже бы взялись. Так что доктору было бы нелегко выпутаться из этой истории.

Санитар понимал все это и исключил риск. И не удивительно, ведь он тоже ждал миллиона. Я прикусил губу мне стало жарко, меня прошиб пот. Он распутал веревки на убитом и спустил гроб в могилу, бросив туда же веревки. Затем взял лопату и принялся засыпать могилу землей, действовал он быстро.

Побег был моим спасением, и вот что получилось. Нетрудно было догадаться, что меня обвинят в убийстве солдата, и я пропал. «Что же теперь делать?» – думал я.

С разбитой головой, скрючившись, лежал солдат на оледеневшей земле. Этот сука подошел, взглянул, обошел его кругом, а потом повернулся и побежал в сторону лагеря.

Я был так оглушен всем, что совсем забыл, зачем я лежал на вершине пригорка. Пришел в себя, когда услышал далекий стук оленьих копыт. По дороге скользили сани. В упряжке шли одиннадцать оленей. Они быстро приближались. Я еле встал, дрожа всем телом: «Господи, ну в чем же я провинился?» – поднял глаза к небу и сбежал вниз.

Санями правил худой, довольно пожилой чукча. Я поднял руку и он, недолго думая, остановил сани. Солдат с ружьем для него представлял государственную власть. Он не ожидал ничего дурного и спокойно ждал. Я подошел и приставил дуло винтовки к его груди:

– Жить хочешь? – спросил.

Он отпрянул, в узких покрасневших глазах появилось удивление.

– Если сделаешь что-нибудь не так – тебе хана! – сказал я.

Рядом с ним лежал карабин, он мельком взглянул на него, но на большее не осмелился. Он поднес правую руку к виску и отдал мне честь по-военному:

– Понятно, товарищ солдат.

Бывали случаи, когда бежали и солдаты, наверное, он думал, что я один из них. Я взял карабин и перевесил через плечо. Забрал у него и большой нож, висевший на поясе под шубой, затем мы объехали пригорок и остановились возле телеги. По моему приказу он переложил мешки и сумки на сани. На лице у него были редкие клочья седой бороды, он был намного ниже меня. Я бросил ему веревку:

– Свяжи себе ноги!

Он взял веревку, сел в сани и связал ноги.

У Моники шкура блестела от пота, вздувшиеся бока ходили. Я кивнул ей головой:

– Большое спасибо за все, – залез в сани, сел среди мешков с ячменем и приставил дуло винтовки к спине чукчи: – Давай, гони!

И мы погнали.

25

Когда-то я решил: если смогу сбежать, окажусь в Тбилиси, отдам золото Хаиму. Тот превратит золото в деньги, подсуетится, где надо, и если с гарантией устроит дело так, чтобы меня не отправляли больше в Россию, а оставили в Грузии, я сдамся. Оставшиеся мне семь месяцев в обычных условиях опять превратились бы в двадцать один месяц, и три года мне бы надбавили за побег, но за определенную сумму был шанс получить и помилование. Мы бы и это испробовали, получилось бы – хорошо, а нет, так отсидел бы я свой срок до конца. Во всяком случае, после отсидки не было бы страха смерти.

Да, были у меня такие планы, но теперь от той надежды не осталось ничего, с меня бы спросили не только за побег, но и за убийство. В такой ситуации деньги не могли выручить, за такое дело ни один легавый, ни один судья не взялся бы. Если поймают, меня ничто не спасет, расстреляют. «Если я выберусь отсюда, что потом-то мне делать?» – думал я.

Вчетверо сложенная карта лежала у меня за пазухой, но вначале я даже не смотрел на нее, потому как знал почти наизусть. Я легко угадывал, где мы находимся, за десять часов мы четыре раза меняли направление, у меня был компас, сделанный поляком, он тоже помогал. Чукча, наверное, знал о сторожевых пунктах и был спокоен, думал, где-нибудь обязательно напоремся, но потом, когда увидел, что этого не произошло, занервничал.

– Кто же бежит в эту сторону, – сказал он, – здесь, кроме льда, ничего нет.

– Вперед гляди, – огрызнулся я.

Олени устали, мы клевали носом, наконец добрались до того места, где, согласно плану, должны были остановиться. Три пригорка защищали нас от ветра со снегом. Я разрешил чукче развязать ноги, что он тут же и сделал, распряг оленей и достал с саней мешок ячменя. У него было одиннадцать жестяных мисок, он наполнил все ячменем и поставил перед оленями. В каждую миску помещалось кило три ячменя, мешок наполовину опустел. Топором он сломал лед, и появилась вода. У меня винтовка была наготове, я не сводил с него глаз. Когда он закончил, повернулся ко мне и сказал:

– Есть хочу!

Я тоже был голоден, мы поели соленого сала с сухарями. Затем я накрепко связал ему руки и ноги и проверил карманы, нашел десять патронов для карабина и сто восемьдесят рублей. Все это спрятал в рюкзак.

– Ты плохой человек, – сказал он.

Я не ответил, прикрыл его шубой, и мы уснули рядом. Той ночью мне приснилась Манушак, будто она ослепла: «Джудэ, ничего не вижу!» – жаловалась она.

На другой день мы не останавливались двенадцать часов.

– Олени не выдержат столько, – предупредил чукча, он злился.

Мы поели, спали всего пять часов и отправились в путь. Мы ехали и ехали и далеко на горизонте увидели огромную черную массу воды, это был Северный Ледовитый океан. Мы изменили направление и поехали на запад. Океана уже не было видно, когда чукча закричал:

– Стреляй, стреляй!

Еще до его крика я заметил, как по снегу двигались белые округлые тела, но рябь в глазах мешала разглядеть, что это такое. «Наверное, кажется», – подумал я. Но нет, на нас двигались два огромных белых медведя. Я выстрелил в того, что был впереди, он упал и больше не двигался. Второй испугался звука выстрела, развернулся и убежал.

Чукча остановил сани и повернулся:

– Может, вернешь мне нож?

Я достал нож и бросил ему. Тот поймал нож в воздухе. Развязал ноги и сошел с саней. Я шел за ним. Медведь был огромным, весом по меньшей мере полтонны. Чукча измерил его шагами, получилось шесть шагов, затем опустился на колени и ловко вскрыл ножом череп. Часть мозга была повреждена пулей, ее он отделил, остальное поделил пополам. Мою часть положил на снег и отошел в сторону. Помню, я подумал, если б кто раньше сказал мне, что когда ты первый раз в жизни выстрелишь из ружья, убьешь белого медведя, а его мозги съешь сырыми, я бы ответил ему: «Да ты, дружище, спятил?»

Затем чукча извлек из туши селезенку и печень и положил сзади на сани между мешками с ячменем, добавил к запасам. Нож вернул, сел впереди, связал себе ноги, и мы погнали. Места, по которым мы ехали, были в тех краях самыми подходящими для передвижения на оленьей упряжке. Мы нигде не встретили препятствий, не застряли во льду, не оказались перед обрывами, не увязли в снегу, скользили без задержек. Не зря я прочел больше двадцати книг об исследовании северных просторов. Книги мне подбирал библиотекарь-чеченец, умный и сообразительный был человек, но ни о чем не догадывался. Потому, наверное, что заключенный, которому оставалось немного до окончания срока, находившийся в таких условиях, как мои, и помышлявший о побеге, должен был казаться сумасшедшим. Сначала-то он удивлялся: «Странный ты человек, кроме тебя, таких книг никто не читает», – но только и всего.

В особенности мне пригодилась одна книга, написанная в тридцатых годах каким-то Говорухиным. Она была написана для геологов, и хотя все карты из нее были вырезаны, потому что в лагере было правило удалять карты из книг, в ней были описаны даже маленькие холмики, автор давал советы по безопасному и быстрому передвижению по этому району. Этот Говорухин, оказывается, провел здесь семнадцать лет. В душе я думал: ну не глупец ли человек – по своей воле жил в таком краю, да еще так долго. Но, конечно, был ему благодарен.

На пятый день побега стало очевидно: чекисты нас не догонят. Чукча пересчитал мешки с ячменем, оставалось только семь. Выхода не было, утром в сани он впряг семь оленей. Оставленные олени погнались за нами, затем постепенно отстали, под конец было видно только одного, он не терял надежды, мчался изо всех сил. Чукча постоянно оглядывался назад, когда и тот исчез из виду, я увидел, что он вот-вот заплачет. Ночью, когда я спал, он, приподнявшись, собрался было укусить меня. Хорошо, что я проснулся и успел отдернуть голову, а не то он откусил бы мне нос, у него были крупные, здоровые зубы. Я взял и повернул его головой к моим сапогам.

Чукчи жили скотоводством, имели право ношения винтовки и считались хорошими охотниками. Если кому-нибудь из них везло и удавалось убить или поймать беглого арестанта, то он получал в награду от правительства пятьсот рублей. Это были немалые деньги, и они с большой охотой помогали чекистам. Заключенные всегда говорили о них с презрением.

Теперь мы двигались на юг. После того, как я начал есть медвежью печень, голова больше не кружилась; я ломал печень и селезенку ножом – так они обледенели. Кусочек таял во рту, и ощущался вкус крови. Чукча в день раз пять звал меня: «Печень!» Я откалывал и давал ему.

Через две недели после побега мы попали в буран. Чукча по небу догадался, что погода портится, и сказал, что надо делать. Мы остановились у маленького пригорка. Он расположил оленей вокруг саней и связал. Затем мы легли в сани и накрылись шубами. Буран длился три дня, мы потеряли двух оленей, они замерзли и не смогли двигаться дальше. Мы продолжили путь почти с той же скоростью, но сани будто потяжелели, и олени быстрей уставали. Через три дня впереди над пригорками я с радостью увидел очень светлое, почти белое облачко и сказал чукче: «Сейчас мы приедем в такое место, где олени смогут пощипать травку, а мы здорово согреемся». Наверное, он посчитал это глупой шуткой и ничего не ответил.

Спустя час мы въехали в небольшое ущелье, в ущелье стоял туман, из-под земли на каждом шагу били кипящие источники, подножия склонов вокруг были покрыты очень низкой травкой и зеленым мхом. Чукча повернулся ко мне и взглянул с удивлением. «Я – ясновидящий», – сказал я ему. Он не ответил, по-моему, он должен был поверить этому, другого объяснения у него не было. Он высвободил ноги и распряг оленей. Олени почти бегом налетели на покрытые мхом склоны, там они и паслись.

Пар, превращавшийся в туман, мешал мне, и все же я смог насчитать до девяноста гейзеров, хотя, конечно, их было намного больше. Вода из источников собиралась в одном месте и текла к выходу из ущелья. Там ее уже покрывала ледяная корка. Я вспомнил о пещерах, где текла поразившая меня теплая река.

Мы тщательно сложили шубы и спрятали в брезентовый мешок. Потом чукча разделся и лег в теплую лужу, он был кожа да кости.

– Сколько тебе лет? – спросил я.

– До сорока считал, потом бросил, а после того много времени прошло, Сталин тогда жив был.

Мы пробыли в ущелье три дня. За это время наша одежда вся промокла от горячего пара. На четвертое утро чукча насобирал мха и плотно уложил в мешки. Мешки сложил на сани и перевязал веревкой. Затем в задумчивости покачал головой, сжал рукой полу рубашки, между пальцами просочилась вода.

– Замерзнем, – сказал он.

Я показал на брезентовую сумку:

– Поди открой.

В сумке была сложена сухая одежда, брезент не пропускал пара.

– Возьми что понравится, – сказал я.

Он выбрал подбитые ватой штаны, влез в них и перевязал веревкой у подмышек, надел два шерстяных свитера, шапку. Шапка оказалась мала, у него была крупная голова.

– Отвратительный запах у этой одежды, да ничего, теплая, – он был доволен.

– Поднимайся на сани и свяжи себе ноги.

Старую одежду он отжал и сложил:

– Если жив останусь, пригодится. – Надел шубу и залез в сани.

Я дождался, пока он свяжет себе ноги, затем положил винтовку и сменил одежду. Перемена одежды почему-то подняла мне настроение.

Как только мы выехали из ущелья, нас захватил снежный вихрь. Все те дни дул ветер. Иногда из-за снега ничего не было видно, но мы не останавливались, продолжали путь. Потом началась тундра, мы все ехали, ехали и на двадцать восьмой день побега выехали в свободную зону. Ячмень и мох закончились, чукча выбирал места, откапывал из-под снега засохшую мятую траву и кормил ею оленей. На это уходило много времени. Олени отощали, еле тянули сани. И наши запасы подходили к концу. Но вот показалась автомобильная дорога и довольно большое село. «Вот и все», – вздохнул я с облегчением. Чукча остановил сани, отбросил длинный кнут и в испуге уставился на меня.

Я сошел с саней.

– По всем правилам сейчас я должен пустить тебе пулю в лоб, – сказал я чукче. – Но я не сделаю этого. – Достал из рюкзака три консервных банки и протянул ему: – Возьми-ка.

Он взял и взглянул.

– Там золотого песка кило двести грамм, ты это заслужил.

На лице у него было удивление.

– Восемьдесят рублей возвращаю, тебе этого хватит, чтобы вернуться домой, мне дальше ехать, поэтому я забираю твои сто рублей. Ты можешь найти в деревне милицию и донести на меня, но если меня арестуют, ты потеряешь золото, оно с завода украдено. Так что хорошенько подумай, прежде чем решишь.

Когда я прошел десять шагов, услышал звук щелкнувшего затвора и остановился, но я знал, что ружья пусты, патроны были у меня в кармане. Чукча улыбнулся и махнул мне рукой. Трудно сказать, что он хотел сделать, просто проверил ружье или подумал: «Раз мне столько золота дал, у самого-то сколько будет», – и хотел выстрелить. Как бы там ни было, это не имело значения, я надеялся, был почти уверен: он не донесет на меня. Я вышел на автомобильную дорогу и оглянулся назад, олени брели в сторону села. Достал из кармана патроны и выбросил.

Через полчаса меня догнал грузовик, я поднял руку, за рулем сидел молодой парень.

– Тебе куда? – спросил он.

– На Урал.

– Это далеко, мне там делать нечего.

– Потом пересяду на другую машину, – сказал я.

– Поднимайся, – и я поднялся.

– Как сюда попал?

– У геологов работаю, чукчи привезли на санях, – ответил я.

Мы долго ехали, по дороге в основном встречались грузовики и «Виллисы», в кузовах почти каждого грузовика стояли мужчины и женщины с покрасневшими от мороза лицами, это были уже русские.

26

Вечером мы въехали в маленький городок.

– Я приехал, – сказал мне водитель и дал совет: – Завтра с утра пораньше отправляйся на автостанцию, а то билетов может не быть – потеряешь день, придется ждать до следующего утра.

Я заплатил ему два рубля и вышел из кабины возле мебельного магазина. В витрине магазина стоял зеркальный шкаф, из зеркала на меня смотрел седой молодой человек с бородой, испуганным и напряженным выражением лица. Это было плохо: это вызывало подозрение и излишнее внимание. Я попытался улыбнуться, но не получилось – я жалко, а точнее сказать, как-то болезненно скалил зубы.

Я нашел парикмахерскую и побрился. Напротив парикмахерской была столовая, я заказал борщ. Пока ел, вспомнил Мазовецкую, потом Манушак и, наконец, начал думать о Хаиме. Как же он за три года не смог выкроить времени, не приехал и не повидал меня. Я был в обиде, но что поделаешь? Так или иначе, кроме него, у меня не было близкого человека, которому бы я доверял и на которого мог положиться.

В маленьком теплом зале ожидания автостанции не было ни души, но я не решился там остаться: «Как бы легавые не увидели, могут подойти, попросить документы». У старой женщины я узнал, где находится баня, пошел, но опоздал, она закрывалась. Недалеко от бани стоял наполовину отстроенный дом. Зашел туда и спрятался в стружках позади сложенных в ряды досок. Через четыре-пять часов я проснулся от мороза. В санях не было так холодно, мы с чукчей согревали друг друга.

Я потер колени, немного подождал и отправился на станцию. Там уже собирался народ. Автобус заполнился, и мы тронулись. Я сидел сзади у окна и почти всю дорогу спал. Вечером из окна увидел маленький аэропорт. На обледенелом поле стояли три двукрылых самолета. Не знаю, как теперь, но тогда при перелетах на небольшие расстояния паспортов не требовали, были бы деньги – покупай билет и лети, вот и вся недолга. Я крикнул водителю:

– Стой, схожу, – и сошел.

На краю поля стояло одноэтажное здание. Там было всего десять пассажиров.

– Три дня тут сижу, – сказала мне пожилая женщина, – но теперь, говорят, распогодится, наверное, скоро полетим.

Нам пришлось ждать до следующего вечера, а затем мы пролетели девятьсот километров на юг и приземлились в довольно большом аэропорту. В зале ожидания было много народу, здесь я чувствовал себя намного спокойнее и просидел в кресле до рассвета. На другой день двенадцать часов ехал на автобусе, и в конце концов показались огни города, вроде бы город назывался Весёловка, здесь начиналась железная дорога. Было уже за полночь, когда я пришел на вокзал, до отхода последнего поезда оставалось десять минут, купил билет, поднялся в вагон, нашел свое место, и поезд тронулся. Мне приходилось слышать от заключенных, что лучше всего беглец чувствует себя в поезде.

Вспомнил это, и перед глазами встал таракан, которого вот-вот пришлепнут ботинком, он изо всех сил ползет к щели в стене, если успеет, то жив и спасен. Я тяжело выдохнул, мое дело было куда хуже, не видел я нигде такой щели.

Ночью в поезде мне приснился Колыбельная, тот самый, который мне тогда три грамма золота подарил. Будто бы я в Ленинграде, прогуливаюсь по набережной Невы и вижу сидящего на парапете человека с растрепанной бородой, одетого в драный ватник и штаны. Подошел поближе, узнал и остановился:

– Как ты?

– Как? Я мужик, по-мужски и живу.

– Помнишь, ты три грамма золота мне добавил? Теперь я хочу вернуть тебе за это килограмм, – я снял сумку и поставил на землю.

– Шуба, что на тебе надета, – моя.

– Ну конечно, брат, о чем разговор, твоей будет, верну, – я начал снимать шубу.

– Не хочу, ни этой шубы не хочу, ни золота, воротит меня от него.

– А чем же мне тебя уважить?

– Хочешь уважить, поставь свечу в церкви за упокой моей души.

Вот такой сон приснился, видел все как наяву.

На второе утро меня разбудил проводник: «Приехали». В вагоне уже никого не было, я взял сумку и пошел к выходу. Как только спустился на платформу, увидел вдалеке купол церкви и задумался. Я знал, что Колыбельная был уже мертв, встретил в лагере вышедшего из преисподней заключенного, который рассказал мне его историю: «Ногу сломал, еле добрался до костра, потом лежал возле дров и пел, три недели так пролежал, еды у него не было, только воду пил, лежал, пел и смерти дожидался, и в конце концов умер».

В здании вокзала было расписание поездов, скорый поезд на Урал отходил в одиннадцать часов ночи, так что времени у меня было много, пошел в город, нашел церковь и поставил свечку: «Господи, помилуй душу этого несчастного человека». Вторую свечу я поставил за поляка, звали его Зыбко: «Господи, упокой душу Зыбко».

Потом купил часы в маленьком универмаге, выяснил разницу между местным временем и московским и установил стрелки на московское время. Собирался позвонить в Тбилиси, но было еще рано, Манушак еще не было в детском саду. Заказал в столовой котлеты, когда наелся, поставил перед собой бутылку водки, пил и курил сигареты, выпил всю бутылку до конца, но не опьянел, расслабился, напряг ушел. Все время посматривал на часы, наконец, узнал у официантки, где находится почта, и пошел туда. Нервничал, догадается ли Манушак, кто звонит, или трубку не возьмет. Звонить домой Хаиму я опасался, наверное, легавые уже знали о моем побеге, и телефон Хаима мог прослушиваться.

Уже смеркалось, когда я пришел на почту; маленькая была почта, всего три переговорные кабины. Я заказал разговор и сел рядом с молодыми женщиной и мужчиной, через пятнадцать минут оператор подозвала меня рукой. Я подошел.

– Трубку не берут, – сказала она.

– Может, повторите звонок? – попросил я.

Она кивнула. Вернулся на место и услышал, как женщина говорит мужчине:

– Завтра понедельник, я работаю до шести, встретимся после шести, раньше не смогу.

«Значит, сегодня воскресенье», – подумал я. По воскресеньям детский сад не работал, и Манушак там нечего было делать. На всякий случай подождал, пока девушка не сказала мне во второй раз: «Никто не отвечает», – и ушел оттуда на вокзал.

На другой день я проснулся поздно, поезд мчался полным ходом. Я надел сапоги, и в этот момент услышал хриплый голос:

– Чего расселся?

Довольно крепкий седой мужчина лет под сорок улыбался мне, держа в руках бутылки с пивом. Наверное, шел из вагона-ресторана.

– В чем дело? – спросил я.

Тот пригляделся.

– Ну и ну, – сказал он и засмеялся. – Извини, обознался.

– Ничего, бывает, – ответил я.

– Пойдем, познакомлю тебя с одним человеком, очень похож на тебя, – от него несло водкой, он был в хорошем настроении.

– Не стоит, мне сейчас не до того.

– Очень похож, – повторил он. – Пошли, мы одни в купе, через два вагона отсюда, пропустим по стаканчику, – он выставил вперед плечо, и из внутреннего кармана пиджака показалось горлышко водочной бутылки. – Угощаю.

– Большое спасибо, но я не смогу пойти.

– Племянник мой на тебя похож, сын сестры.

– Я не могу.

– Жаль, хотел посмотреть на вас обоих вместе.

– Дважды взгляни на своего племянника – получишь то же самое, – сказал я.

Он засмеялся и ушел. Вечером я увидел, как он идет мимо моего вагона с молодым парнем, в руках у них сумки. Одного взгляда на парня было достаточно, чтобы я надел полушубок, схватил рюкзак, соскочил с уже тронувшегося поезда на платформу и почти побежал за ними. Они перешли через пути и направились к выходу. Я шел следом. Пара вышла на улицу и остановилась перед пивной, тогда я подошел и поздоровался.

Мужчина обрадовался, увидев меня.

– Да вот же он, я тебе рассказывал, – указал он на меня молодому.

Тот оглядел меня с ног до головы и как-то косо ухмыльнулся. Мы зашли в пивную и выпили по кружке у стойки. Потом я заказал целую бутылку водки, сели за стол и чокнулись, они упомянули какой-то город: «Там наш родственник служит в армии, ездили проведать». Почему-то я засомневался, врут, наверное, подумал я, похожи на мелких жуликов.

– Что за тяжести ты в сумке таскаешь? – спросил мой «двойник».

– Минералы, на Урал везу, должен сдать в институт геологии для изучения.

– А к геологам у тебя какое отношение?

– Курьером работаю.

– Хорошо платят? – поинтересовался дядя.

– Неплохо, – ответил я.

Мы опустошили одну бутылку, и я заказал другую:

– Впервые вижу человека, чтоб так на меня походил. Очень рад встрече, у меня мать русская, может, мы и вовсе родственники.

– Возможно, – согласился дядя, – на этом свете все возможно, ничего не исключается.

Рядом с нами за столиком сидели две девушки. Первым с ними заговорил я, потом дядя, мы пригласили их за свой столик. Они подошли, а за ними плыл запах пудры и духов.

– Вы очень похожи друг на друга, – заметила одна из них и улыбнулась сначала мне, а потом ему.

– Вы близнецы? – спросила другая.

– Мы познакомились полтора часа назад, – ответил я, – но с сегодняшнего дня мы братья навек, теперь я на мир гляжу совершенно другими глазами, – сказал я и заказал еще одну бутылку водки.

Я не глотал водку, набирал в рот, потом будто запивал пивом, подносил ко рту полупустую кружку и незаметно спускал водку туда. Так что кружка вместо того, чтобы пустеть, потихоньку заполнялась. Потом, будто случайно, задел ее рукой и столкнул со стола. Проделал это еще дважды. Никто ничего не заметил. Уборщица заметала осколки, сколько раз подошла, столько рублей я ей и подарил.

– Тебе не жарко? – спросил я своего близнеца. – Сними этот пиджак и повесь на стул.

– Нет, – замотал он головой, – мне идет. – И вытер потный лоб.

Девушки опьянели. Одна из них с гордостью заявила:

– Я свободная русская женщина, могу здесь публично оголиться и никого не постесняюсь. – Она собиралась раздеться, но я ее остановил:

– Не надо, при виде обнаженной женщины у меня кружится голова и плохо с сердцем.

– А у меня сердце выносливое, – сказал дядя, – давай раздевайся, сколько захочешь, столько и буду на тебя глядеть.

– Я не для того разденусь, чтоб ты на меня глядел, а для того, чтобы доказать, что я свободная женщина.

– Да здравствует свобода! – поднял стакан близнец.

Этот стакан я выпил до дна.

Девушка поднялась на стул и с гордым выражением лица начала снимать платье. Администратор, увидев это, поспешно подошел и пригрозил ей:

– Сейчас же прекрати это безобразие, а не то милицию вызову.

При упоминании милиции дядька изменился в лице.

– Одевайся, – сказал он девушке, – кажется, у меня тоже кружится голова.

Девушка оделась и села.

– Теперь верите? – деловито спросила она. – Я доказала, кто я.

– Дура ты, – сказала другая девушка.

Я не согласился с ней:

– В моих глазах она – символ свободы, но только наполовину.

– Как это, наполовину? – спросил дядя.

– Потому что она разделась не полностью.

– Наплевать на половинную свободу! – Мой близнец был уже сильно пьян.

– Ты кого ругаешь? – рассердилась девушка.

– Он не о тебе говорит, – успокоил ее дядя.

Вторая девушка встала, пританцовывая, и пошла танцевать, сначала призывая меня рукой, потом позвала:

– Потанцуем.

Я отрицательно покачал головой. Дядька подошел к пианино, поднял крышку и заиграл. Не все клавиши работали, и все же он умудрялся выводить мелодию. У моего близнеца вдруг поднялось настроение, и он что-то проорал. Когда он собрался привстать, я попросил:

– Покажи-ка мне свой паспорт, интересно, как ты выглядишь на фотографии.

Он достал из кармана пиджака паспорт, бросил на стол и, покачиваясь, направился к танцующей девушке. Я накрыл паспорт ладонью и притянул его к себе.

– Давай и мы потанцуем, – предложила мне свободная русская женщина.

– У меня одна нога деревянная.

– Да что ты? Не заметно.

– Заметишь, если буду танцевать.

Она оглянулась, приметила парня у стойки, подошла и пригласила его на танец. Паспорт я положил в карман, попил минеральной воды. Мне больше нечего было тут делать. Я глядел на танцующих и думал, как бы с миром убраться отсюда. Потом дядя прекратил игру, и они все вернулись к столу. Я протянул своему близнецу полный стакан водки:

– Угощайся, брат, заслужил, здорово танцуешь.

Он опрокинул стакан и рассерженно уставился на парня, который вместе со свободной русской женщиной присоединился к нашей компании.

– А ну, дуй отсюда! – рявкнул он. – Эта девушка с нами. – О паспорте он и не вспомнил.

– Это мой друг, я его привела, – объявила та.

– А ты сядь на место и заткнись, а не то получишь по морде, – пригрозил дядя.

– Ты забыл, кто я?

Дядя повернулся к молодому человеку:

– Ты что, не понял, что сказано?

Парень поцеловал девушке руку, улыбнулся ей и направился к стойке. Она проводила его взглядом и села.

– Ну и дерьмо же он, как легко меня уступил. – Она была обижена. Затем подняла стакан и произнесла тост: – Да здравствуют настоящие мужчины.

– Большое спасибо, – дядя остался доволен, он тоже был сильно пьян, но держался.

Я спешно наполнил стаканы и обратился к своему близнецу:

– За наше братство!

Я уже поднадоел ему, он не захотел чокнуться, так и опрокинул стакан.

Я заказал официанту еще одну бутылку водки и объявил:

– За этот стол плачу я. – Ни у кого не было возражений.

– Ты что, уходишь? – догадалась вторая девушка.

– Вы очень приятные люди, но мне надо идти, – у меня срочное дело.

Я оделся и пожал руки дяде и девушкам, близнец уже ничего не соображал. Я хлопнул его по плечу.

– Еще встретимся, – сказал я.

Он поднял на меня бессмысленные глаза, вот и все. Я заплатил по счету и, прежде чем выйти, остановился в дверях и обернулся. Дядя о чем-то рассказывал, девушки хихикали, у близнеца голова клонилась на грудь.

Я вошел в зал ожидания железнодорожного вокзала, сел и достал из кармана паспорт. Раскрыл и вгляделся в фотографию. На фотографии этот мой близнец еще больше походил на меня. Я ничего не знал о своих родственниках со стороны матери и вдруг подумал: «Уж не родственник ли он мне на самом деле?» Паспорт был выдан паспортным отделом милиции города Майкопа Краснодарского края. Тогда я еще не мог представить, чем для меня обернется этот паспорт, и сердце полнилось радостью.

27

Я купил билет на первый отходивший поезд, ехал он недалеко, но я торопился как можно скорее убраться отсюда. Поднялся в вагон, нашел свое место и уснул. На другое утро я сошел, пообедал в столовой недалеко от вокзала и потом целый день провел в бане. Вечером я сидел в небольшой комнате на почте и заклинал в душе Манушак: «Манушак, милая моя, возьми трубку».

Наконец телефонистка объявила:

– Тбилиси, четвертая кабина.

Я вскочил, вошел в кабину и дрожащими руками снял трубку.

– Алло, слушаю, – послышался голос Манушак, за семь тысяч километров отсюда.

– Манушак, как ты, милая моя девочка?

– Ой, боже мой! Это ты? – почувствовал, как участилось ее дыхание.

– Это я, Манушак, я.

– Живой?

– Живой, а как же я с тобой разговариваю.

– Если б ты знал, как я рада слышать твой голос. – Она заплакала.

– Я тоже, – сказал я, и что-то встало у меня в горле.

– Хаим ездил тебя навестить, там ему сказали, что ты убил солдата, украл с завода двадцать килограмм золота и сбежал. Почему же ты сделал все это?

– Вранье это, никого я не убивал.

– А почему тебя обвиняют?

– Это долгая история, ну как тебе сейчас все рассказать.

– Хаим сказал: если он выжил и его не съели белые медведи, его поймают и расстреляют.

– Не знаю, что тебе сказать, не знаю, что будет дальше, как пойдут мои дела, я сам пока еще ничего не знаю.

– Боже мой, как хорошо, что ты жив!

– Когда Хаим вернулся?

– С неделю уже.

– Никому, кроме Хаима, не говори, что я звонил.

– Маме тоже не говорить?

– Если хочешь, маме скажи.

– Она обрадуется.

– Как она?

– Ничего.

– У Гарика все еще дрожат руки?

– Уже не дрожат, месяц, как мы его похоронили, – сказала она и опять заплакала.

– Да что ты?

– Деньги на гроб Хаим дал. Когда мама благодарила его, он сказал: «Я тут ни при чем, спасибо Джудэ, из-за него даю вам эти деньги».

– А как Сурен?

– В психушке. Мама хочет заложить дом и везти его в Москву на лечение.

Потом я спросил, как отец.

– Как про твои дела узнал, после этого почти каждую ночь пьяный.

Я не удивился, наверное, он и впрямь переживал, в конце концов, был ли у него кто-нибудь, кроме меня, на этом свете?

– Может, найдешь Хаима, завтра я позвоню в это же время, пусть он придет.

– Хорошо, я поищу его.

– Я люблю тебя, Манушак.

– Я тоже. – Я услышал, как она поцеловала трубку, потом спросила: – Ты где, откуда звонишь?

– Я не знаю, как называется этот город, Манушак.

– Хочешь, я сыграю тебе на гармошке?

– Сыграй.

Она сыграла танцевальную мелодию, я слушал, и сердце сжималось. Когда она закончила, у меня в глазах стояли слезы.

– Ладно, Манушак, всего хорошего.

– Подожди, поговори со мной еще немного.

– Завтра позвоню.

Я вышел из кабины и увидел свой рюкзак, лежавший возле стула. Хорошо, что никто не прихватил, уходя, подумал я, в зале, кроме меня, было еще человек пять-шесть. Я сел. Я вроде был готов к таким переживаниям, но не смог сдержаться, слезы так и лились из глаз.

Телефонистка принесла мне стакан воды. Я выпил и перевел дыхание. Когда я поблагодарил ее, она наклонилась и почти шепотом спросила:

– Что случилось?

– Моя невеста вышла замуж, – больше я ничего не смог придумать.

У нее глаза наполнились нежностью:

– Женщина, которая не может оценить большого чувства, думаю, не будет счастлива в жизни.

На самом деле все было не так. Манушак ждала меня, но что толку?

Поздно ночью я опять сидел в поезде и глядел в темноту за окном, думал о докторе. Говорят, я украл с завода двадцать килограмм золота. Если бы меня задержали и нашли золото, само собой, я бы заговорил, они, конечно, ждали этого и готовились защищаться. Ума доктору было не занимать, наверное, он продумал разные варианты в свою пользу, но, как бы ни пошли их дела, для меня ничего не менялось. На кого или на что я мог надеяться? Убитый солдат не смог бы сказать обо мне: «Он ни при чем». Правду мог сказать санитар, только он не был похож на чокнутого, который сам себе подпишет смертный приговор. Я сбежал, он остался. Я бы свое сказал, он – свое, но кому бы поверили? Если найдут чукчу, тот расскажет, что держал винтовку я и на мне была надета солдатская форма, и очень трудно будет доказать правду. А если не докажу, расстреляют. И вообще вопрос, дожил ли бы я до суда. Доктор и его люди не сидели бы сложа руки, у них было пять тонн золотого песка, и они ни перед чем бы не остановились.

Я вглядывался в темноту, и передо мной встал Трокадэро, строгий и презрительно улыбавшийся. Я глубоко вздохнул и выматерил его, как только мог. Не спал всю ночь, наконец рассвело, и мы въехали в очень большой город; поезд медленно, по меньшей мере полчаса, шел между дворами и высокими домами. Наконец мы подъехали к вокзалу и остановились. Здание вокзала было большое с просторными теплыми залами. Возле буфета стояли в ряд металлические шкафчики для хранения вещей. Я слыхал о таких камерах хранения. Некоторое время я смотрел, как пассажиры клали внутрь свои сумки и чемоданы, бросали в щель пятнадцатикопеечные монетки, набирали код, и дверь запиралась, затем путали цифры на диске и уходили.

Я купил сигареты и химический карандаш. Разменял три рубля на пятнадцатикопеечные монетки и выбрал себе шкафчик. Трижды закрыл и открыл. Убедился, что получается, и спрятал рюкзак. В туалете химическим карандашом написал номер шкафчика и код на левой голени и вышел на улицу. Там я увидел деревенских, которые приехали торговать на рынке, они стояли толпой возле полных мешков и ящиков. По одежде я вполне мог сойти за одного из них, мы разговорились.

– Здесь неподалеку есть дешевая гостиница, – сказали они, – там такие, как мы собираются.

Они взвалили на себя мешки и ящики и отправились в путь пешком, я пошел за ними.

Над дверью гостиницы крупными красными буквами было написано: «Северная краса». Администратор взглянула на паспорт, и выражение лица стало строгим:

– Вы не из нашей области, нужен командировочный лист.

– Я по личному делу, – сказал я и положил рядом с паспортом пять рублей.

Она тут же забыла про командировочный лист и дала мне ключи от номера. Я миновал коридор, заставленный полными мешками и ящиками, открыл дверь и вошел в маленькую комнату. В комнате стояли кровать, стул и стол, на стене висело радио. Включил, не работает. Потом я выкупался, лег, и перед глазами у меня встало дерево акации в цвету, которое росло в Тбилиси перед нашим домом.

Через три часа я проснулся. Выйдя из туалета, пересчитал деньги. Оставалось сто восемьдесят два рубля. Этого было маловато. Я знал, что зубные врачи из-под полы, в обход закона, покупали золото для зубных коронок у надежных людей. «А не попробовать ли?» – подумал я. Оделся, вышел из гостиницы и направился к железнодорожному вокзалу. Был солнечный зимний день, улица полна прохожих. «А ну, поди определи, кто сбежал из тюрьмы», – подумал я, и у меня поднялось настроение.

На вокзале я достал из рюкзака одну банку с золотым песком и спрятал в кармане полушубка. Запер шкафчик и спустя час осматривал и обходил кругом здание стоматологической поликлиники, на тот случай, если бы мне пришлось убегать. Затем поднялся по лестнице, прошагал по длинному коридору, читая надписи на дверях кабинетов. Я искал еврейские или армянские фамилии, предпочитал иметь дело с ними.

В конце коридора на двери была прибита дощечка: «Доктор Карапетян». Я встал в очередь, прикрыв рукой щеку, будто у меня болел зуб. Ждал целый час, наконец открыл дверь и вошел в кабинет. Там был полный мужчина с черными усами. Я поздоровался по-армянски и улыбнулся ему. Он холодно кивнул мне: «Садись», – указал на кресло.

Затем спросил:

– Какой зуб болит?

– Никакой, – ответил я и, увидев, что его не удивил мой ответ, почувствовал, что дело пойдет. Он внимательно смотрел на меня.

– У меня золотой песок, если возьмешь, дешево отдам.

– У тебя с собой?

Я достал из кармана консервную банку, развернул марлю и дал ему. Он пальцами прощупал песок, по лицу ничего нельзя было понять, затем снова оглядел меня, говорить не торопился.

– Что скажешь?

– Заплачу три рубля за грамм, это моя последняя цена, торговаться не буду.

– Очень высокого качества, – сказал я.

– Вижу.

Он хотел даром. На черном рынке грамм стоил самое малое десятку. Да что я мог поделать? Для человека в моем положении найти хорошего покупателя было делом нелегким. Я кивнул.

Он встал и запер дверь. Потом нашел в шкафу маленький деревянный ящичек, достал из него аптекарские весы, и мы взвесили золото. Получалось триста шестьдесят три грамма.

– Тебе полагается тысяча восемьдесят девять рублей, – сказал он. Открыл сейф, в котором у него лежал бумажник, отсчитал деньги и дал мне. – Если у тебя будет еще такой песок, я возьму по этой же цене.

– Очень хорошо, буду знать. – Я привстал.

– Подожди, – сказал он и сунул мне в рот ватку, – выйдешь из здания, выплюнешь. – Я вышел и выплюнул.

Вечером, сидя на стуле на почте, я вспоминал то время, когда я ходил в детский сад. Это было самое счастливое время в моей жизни. Там было огромное количество игрушек, нас трижды в день кормили, раз в месяц актеры из кукольного театра устраивали представления. Я удивлялся, видя, что у большинства детей по утрам глаза были в слезах, не хотели оставаться в саду. По вечерам появлялась тетя Сусанна с веником и шваброй и начинала уборку. Теперь на ее месте работала Манушак.

Услышав голос Манушак в трубке, я опять почувствовал слабость.

– Я не нашла Хаима, – сказала она.

– Может, сходишь завтра к нему домой с утра пораньше?

– Ладно, – сказала и заплакала, – я очень тоскую по тебе.

– Я тоже тоскую, – сказал я.

– У меня золотой крестик и цепочка, продам, будут деньги на дорогу, только скажи, куда приехать и повидаться с тобой.

– Мне нужно найти такое место, где будет более-менее безопасно, тогда сообщу и буду ждать тебя.

– Когда это будет?

– Надеюсь, скоро.

– Если б ты знал, как я рада слышать твой голос.

– Я тоже, – сказал я.

– Хочешь, сыграю?

– Сыграй.

– Сыграю церковное песнопение.

Когда я вышел, мелодия поплыла за мной. Администратором гостиницы была пожилая худощавая женщина с накрашенными глазами. Она дала мне ключи и предложила:

– Если хочешь – пришлю тебе девочку, заплатишь ей двадцать пять рублей, и она всю ночь проведет с тобой.

После разговора с Манушак камень лежал у меня на сердце.

– Нет, – я покачал головой.

– Есть и подешевле.

Я перегнулся к ней и шепотом сказал:

– У меня не встает.

Она изменилась в лице:

– Жаль, такой симпатичный мужчина.

– Один чеченец связал меня и отрезал мошонку, – сказал я.

– Боже мой, почему?

– Застукал меня со своей женой.

– А жену убил? – насторожилась она.

– Нет, простил, цивилизованный чеченец был, в Москве окончил Университет дружбы народов.

У нее отлегло от сердца, и она добавила:

– Хорошо, что у меня муж не чеченец, а не то… знал бы ты, сколько мужчин лишились бы мошонки.

– Страшный народ, – сказал я.

– Да уж.

В полночь я проснулся от звуков песни, оказывается, радио включилось само по себе, громкость была на максимуме, приемник вибрировал и стучал по стене. Я понизил громкость и сел на кровать. Песни были одна лучше другой. Когда концерт закончился, объявили: «Вы слушали ансамбль песни и пляски краснодарского Дома культуры». Тогда вдруг мне и пришла мысль: может, поехать в Краснодар и где-нибудь в пригороде снять квартиру, у меня местный паспорт, значит, не зададут лишних вопросов, к тому же это недалеко от Тбилиси, Манушак нетрудно будет приехать туда, сядет на поезд и следующим вечером уже на месте.

Утром я позавтракал в буфете железнодорожного вокзала и направился к поликлинике, неся с собой маленькую бутылку с золотым песком. Врач взвесил песок, подсчитал и сказал:

– Тебе полагается шесть тысяч четыреста рублей, но у меня нет с собой столько.

– И что же делать?

– Возле кинотеатра «Комсомолец» есть маленький сквер, буду ждать там в семь вечера.

– Ладно, тогда я оставлю вам это золото.

Он удивился:

– Доверяешь мне?

– Вы не похожи на человека, который из-за денег подставит лоб под пули.

Он улыбнулся и опять положил мне в рот ватный тампон. Я зажал его зубами.

Вышел на улицу и спросил, где находится центральный универмаг. Там я сначала купил большой кожаный чемодан, затем очень хороший коричневый пиджак и брюки, очень дорогое синее пальто и ботинки чешского производства. Ко всему этому я добавил сорочки, джемперы и красно-синее мохеровое кашне и почти заполнил чемодан. Остановил такси и вернулся в гостиницу. Переодеваться я не стал, не стоило выглядеть белой вороной среди постояльцев гостиницы.

На место встречи я пришел на два часа раньше. В сквере играли дети, место было людное. Я устроился в закусочной у окна на противоположной стороне улицы и заказал пиво. К семи часам стоматолог вышел из такси, огляделся и направился к скверу. Целый день меня мучили сомнения – а вдруг он не придет, – и теперь я вздохнул с облегчением. Как минимум минут десять я наблюдал за ним, незаметно было, чтобы он нервничал, спокойно расхаживал туда и обратно. Я пересек улицу, оказавшись прямо у него перед носом. Он достал из кармана завернутые в газету пачки денег и протянул мне, потом кивнул головой в ответ на мое «спасибо» и ушел. Я успел вскочить в автобус на остановке перед газетным киоском, затем пересел в другой и третий, и наконец отлегло от сердца. Никто меня не преследовал, все было в порядке, я успокоился.

В гостинице развернул газету, положил деньги на стол. Сел на стул и уставился на них. У меня никогда не было столько денег. Не знаю почему, но я почувствовал отвращение к этим деньгам. Именно так и было, хотите, верьте, хотите – нет.

Я пошел на почту. Когда пришла моя очередь, Манушак сказала мне:

– Повидалась с Хаимом, жду его, придет и поговорит с тобой.

– Ладно, перезвоню.

Через полчаса трубку снял Хаим.

– Мы справились друг о друге. Я приехал в лагерь через три недели после твоего побега, – сказал он.

Я коротко рассказал все. Он слушал меня, не издавая ни звука пока я не завершил.

– Вот на какую суку я напоролся.

– Я познакомился с ним, – сказал Хаим, – он очень беспокоился, жалел тебя, говорил, что ты себя погубил. Говорил так искренно, что нельзя было не поверить.

– Меня это не удивляет, – ответил я.

– Трудно тебе будет доказать правду.

– Я и не надеюсь.

– Золото – не всегда деньги, деньги-то у тебя есть? – спросил он.

– Есть.

– Где ты сейчас?

– На Урале, – ответил я. Потом, когда узнал, что у меня чужой паспорт и я живу в гостинице, удивился, но был доволен.

– Паспорт выдан в Краснодарском крае, через шесть месяцев у него кончается срок действия, – уточнил я.

– Не проблема, я устрою это дело.

– Хорошо бы, – сказал я.

– Что собираешься делать?

Рассказал, что собираюсь ехать в Краснодар.

– Приеду туда повидаться, нам надо придумать что-то такое, чтобы оставшуюся жизнь ты провел в безопасности, насколько это возможно, – сказал Хаим.

Потом я снова поговорил с Манушак.

– Позвоню тебе через неделю, – пообещал я под конец и ушел с почты.

Утром я побрился, оделся во все новое и взглянул на себя в зеркало – оттуда на меня смотрел мужчина, вполне заслуживавший уважения. Взял чемодан и старый полушубок и ушел из гостиницы.

Неподалеку от гостиницы, на перекрестке, сидели двое стариков – нищих, я направился к ним. На одном из них был надет тоненький пиджачок, увешанный орденами.

– И как же ты столько навоевал? – спросил я.

– Вот эти два мои – за храбрость в бою, – ответил он, – остальное – моих друзей. Когда этот помрет, – он головой показал на второго, – я и его ордена на себя повешу.

На втором был ватник, под ватником на рубашке два ордена, он взглянул на меня подслеповатыми глазами и пожаловался:

– Мы сражались, а эти суки, видишь, живут.

Я прикрыл своим полушубком высохшие плечи увешанного орденами старика:

– Теперь твой будет.

Он обрадовался.

– Вот теперь-то согреешься, – сказал ему друг и опять повернулся ко мне: – А мне, может, денег подаришь?

Я дал ему червонец.

– Выпьем за твое здоровье, – пообещали они.

28

Я взял такси и через десять минут был на железнодорожном вокзале. Выяснил время отправления поезда в западном направлении и купил билет. Достал свой рюкзак из металлического шкафчика, спрятал его в чемодан и вышел на перрон. Закурил и стал ждать поезда. Когда подъехал поезд, поднялся в вагон, отыскал свое место, сел и уставился в окно. Время от времени мы проносились мимо маленьких деревень, похожих друг на друга своими раскисшими дорогами и бедными жилищами, потом начались леса. Я снял обувь и прилег. Прислушивался к перестуку колес и старался ни о чем не думать.

На третий день я пересел на другой поезд, через два дня – на следующий, все время на юг. Затем в одном маленьком городке сел на пароход и поплыл по Дону. У меня была прекрасная каюта. Утром, выйдя в коридор, увидел генерала, у него блестели погоны. Он очень вежливо поздоровался. Я слегка растерялся от этого приветствия: «Не аферист ли какой-нибудь?» – подумал. Нет, оказался настоящий. Вечером он сидел в ресторане с двумя офицерами и пил водку. На эстраде пела женщина, ему понравилась одна песня, он четыре раза просил ее повторить.

– Можно подумать, они ей что-нибудь подарят, – съязвил официант, с которым я как раз рассчитывался.

– Откуда тебе знать, может, и подарят, – сказал я.

– Это кагэбэшники, – сказал он, давая мне понять, что знает, о чем говорит.

Мы приплыли в Ростов вечером. Шел дождь. Пассажиры стояли и ждали, пока генерал с офицерами спустятся по трапу. На набережной стояли три черные «Волги». Два других генерала встречали нашего, отдали друг другу честь. Я глядел, и по коже ходили мурашки. Они уехали, после чего и нам позволили спуститься вниз.

До железнодорожного вокзала я доехал на такси. Поезд на Краснодар отходил в час ночи, так что время у меня было, и я нашел почту, она была недалеко от вокзала. Когда я услышал голос Манушак, у меня опять встал ком в горле:

– Манушак, как ты, моя милая девочка?

– Теперь хорошо, раз слышу твой голос, – ответила она.

– Я люблю тебя.

– После того, как тебя увезли в Россию, я каждое воскресенье хожу в армянскую церковь и ставлю свечи, прошу господа, чтоб вернул тебя с миром, но видишь, он не слышит меня, за человека не считает, а не то твои дела шли бы намного лучше, не оказался бы ты в таком положении.

– Может, это твои молитвы спасают меня, раз жив до сих пор.

– Ты и вправду так думаешь? – обрадовалась она.

Я сказал ей, где нахожусь и куда направляюсь:

– Послезавтра вечером позвоню, тогда и поговорим об остальном.

– Погоди, не уходи, я сыграю тебе, – сказала она.

Я стоял в кабине и слушал.

На другой день я приехал в Краснодар. На вокзале поставил чемодан в металлический шкафчик, набрал старый код, хорошенько проверил дверцу и вышел на улицу. Солнце сияло, было жарко. Я снял пальто, перекинул через руку, походил немного и вошел в закусочную возле остановки такси. Было чисто и уютно. Сел на плетеный стул и заказал пиво. Рядом со мной сидели таксисты. Я попросил спички, закурил, мы разговорились.

– Не знаете кого-нибудь, чтоб квартиру сдавали в пригороде недорого? – спросил я.

Ответил седой водитель:

– У моей родственницы маленький домик, она наверняка не откажется сдать комнату, у нее дочь в Москве учится, ей деньги нужны. Сегодня воскресенье, она дома должна быть, если хочешь, поехали, посмотрим.

Женщина лет под сорок встретила нас во дворе, кормила кур. У нее были черные волосы и большая грудь. Я почувствовал, что понравился ей, она увидела во мне в первую очередь мужчину и только потом возможного квартиранта. Мы обошли дом; у комнаты был отдельный вход со двора. Комната была довольно большая, окнами выходила в поле, в стене был камин. Стояли два стула, кровать, стол и шкаф. На кровати были шерстяной матрац и одеяло.

– Камин работает? – спросил я.

– Нет, когда похолодает, можешь купить жестяную печку, а трубу вывести в окно.

Мы немного поторговались о квартплате и сговорились на тридцати рублях в месяц. Взглянув на паспорт, она сказала: «И я в Майкопе родилась», – и вернула его. Таксист был доволен, что нашел квартиранта своей родственнице. Привез меня снова в город, я расплатился, и мы распрощались недалеко от вокзала.

Я собирался зайти в скобяной магазин, но рядом с ним заметил в витрине альбомы художников и остановился. На одном из альбомов крупными буквами было написано «Пикассо». Это имя я слышал от художников в духане Кития. Однажды один пьяный художник упомянул собаку какой-то породы и сравнил с художником: «Глазами он похож на эту собаку». Я задумался, но не смог вспомнить породу собаки. Зашел в магазин и пролистал этот альбом – там было много таких рисунков, что я просто не понял, что на них изображено.

Потом в скобяном я купил маленький топорик и пошел на вокзал. Забрал чемодан из камеры хранения и вернулся в новое жилище на такси. Как только я приоткрыл калитку, хозяйка выглянула в окно, оглядела мой багаж. «Вечером приглашаю на ужин», – сказала она. Я обошел дом и вошел в комнату. Чемодан спрятал в шкафу, снял обувь и прилег на кровать. У меня было такое ощущение, будто я откуда-то издалека вернулся в собственный дом, на душе стало спокойно.

На ужин у хозяйки была жареная колбаса, вареная картошка и кислая капуста. Прежде чем приняться за еду, она достала из холодильника бутылку водки и поставила на стол. Мы ее почти всю выпили. Она постоянно поправляла плотно облегавший ее свитер и специально выставляла вперед грудь. «Не успокоится, пока в глаза не ткнет мне этими титьками», – подумал я. Но делал вид, что ничего не понимаю. Под конец я поблагодарил ее, попрощался и ушел. Хотя этим дело не кончилось. Только я разделся, она постучала в дверь:

– Если у тебя остались сигареты, может, дашь одну?

Как только я открыл дверь, она, не дожидаясь приглашения, ступила через порог и вошла. Была в ночной рубашке. Я достал сигарету из пачки и протянул ей, но она не взяла, подошла и уткнулась мне в грудь.

– У меня невеста, – сказал я.

– Да хоть пять, какая разница. И у меня есть мужчина, ну и что?

– Она на днях приедет, не хочу, чтобы создалась неудобная ситуация.

– От меня ей ничего не узнать, не думай об этом.

Спустя два часа, уходя, она сказала:

– Мужик – что надо!

Мне стало приятно. Утром, умываясь у крана во дворе, я увидел, как она шла к калитке. Улыбнулась и помахала мне рукой:

– На работу иду.

Она работала на швейной фабрике.

Я вернулся в комнату и принялся за дело, начал доставать кирпичи со дна камина. Затем вырыл там топором прямоугольную яму и сложил в нее брезентовые мешочки, консервные банки и бутылки с золотым песком. Засыпал все землей, заново сложил кирпичи в том же виде, как они были. Ничего не было заметно. Оставшуюся землю из камина я подмел, вынес во двор и выбросил за забор.

В полдень я на автобусе отправился в центр, зашел в ресторан и заказал шашлык. Прямо передо мной, у окна, обедали грузины, они были похожи на дельцов. Выйдя из ресторана, я заметил и других грузин, они стояли перед кинотеатром и громко разговаривали. «Не напороться бы на знакомого», – подумал я и на всякий случай купил кепку и темные очки.

Вечером я сидел на почте и места себе не находил: раз пятнадцать я повторил заказ, но Манушак не брала трубку. Пробыл там до поздней ночи: «Неужто что-нибудь случилось с Манушак?»

Домой вернулся на такси. Еще не спал, когда хозяйка постучала в дверь:

– Сигареткой не угостишь?

– Нет, – я не открыл дверь.

В ту ночь мне приснилась Манушак, у нее были куриные лапки.

– Что это? Что с тобой сталось? – говорю.

– А что? Мне очень даже нравится, – довольная, она так и расхаживала передо мной взад и вперед на своих курьих ножках.

Эх, Манушак, Манушак.

Проснулся я рано, было еще темно. Целый день потом не ел, не хотелось. «Вдруг не смогу дозвониться, что тогда?»

Вечером я был на почте, ходил взад и вперед в ожидании разговора.

– Тбилиси, седьмая кабина, – объявила телефонистка в микрофон, указав мне при этом рукой: «Заходи».

Я поднял трубку и услышал, наконец, голос Манушак.

– Куда ты пропала? – спросил я.

– Тут пожар случился, весь второй этаж сгорел.

– Да что ты?

– Хаим принес новый аппарат, нашел и подсоединил провода, я уж и не думала, что заработает, но, видишь, работает.

– Он там?

– Нет, давно ушел.

– С тем местом меня связывало много хороших воспоминаний, сердце оборвалось.

– Так что мы потеряли работу, мама очень переживает.

– У меня есть деньги, я дам, не горюй, – сказал я.

– Знаешь, что мама сказала про тебя? – Она замолкла. Я тоже не издал ни звука. – Его дело кончено, забудь о нем, пора подумать о ком-нибудь другом.

Это было неприятно, но я не удивился.

– Она знает, что ты собираешься ехать ко мне повидаться?

– Спрятала мой крестик и цепочку, пусть Хаим дает тебе деньги на дорогу, говорит.

– Об этом не беспокойся, – сказал я. – А ты что сделал?

– Снял комнату.

– Боже мой, как хорошо.

– Этот телефон там не оставляй, – сказал я.

– Да, я знаю, что делать.

На другой вечер я под диктовку Хаима записал незнакомые имя и фамилию.

– Сфотографируйся для паспорта, фотографии положи в конверт и вышли на имя этого человека на Главпочтамт до востребования. Когда приеду – привезу новый паспорт.

– Ну, ты мужик, – обрадовался я.

– По паспорту ты будешь Иванов, так лучше, в России это самая распространенная фамилия.

– А когда приедешь?

– Как только паспорт будет готов, возьму с собой Манушак и приеду.

На следующее утро я сфотографировался. «Мне сегодня же нужно», – сказал я и заплатил втридорога. В полдень на почте я положил в конверт фотографии и четыре пятидесятирублевые бумажки, на внутренней стороне конверта написал: «Эти деньги передай Манушак», затем заклеил, заплатил полтора рубля и, как тогда говорили, отправил заказным письмом.

Домой вернулся поздно вечером. Шел дождь. У хозяйки в окнах свет не горел. «Спит, наверное», – подумал я и ошибся. Она оказалась в моей постели.

– Видишь, какая погода, решила постель тебе согреть.

– Какая же ты добрая, – сказал я, что еще я мог сказать. Все это было мне неприятно; сколько же она себе позволяет, с ней нужно ухо востро держать, думал я и напомнил ей: – Скоро ко мне приедет невеста.

– Вот приедет, за версту тебя стану обходить.

В те дни у меня было так тепло на душе. Ходил в солидные рестораны и пил коньяк, для Манушак купил очень красивые золотые сережки и итальянские туфли на высоких каблуках. Это еще что, думал я, вот приедет, завалю ее подарками.

Мое письмо пришло в Тбилиси, и Манушак мне рассказывала: «Хаим показал мне твою фотографию. Какой же ты стал красивый и как возмужал, мочи нет, не дождусь, когда увижу тебя и обниму». За деньги поблагодарила: «Сто рублей маме отдала, сто – себе оставила». Мы договорились, что вечером придет Хаим и мы поговорим, но он не пришел. И на другой вечер не появился. На третий вечер Манушак сказала мне:

– Твой паспорт готов, утром Хаим принес.

Я обрадовался:

– Здорово!

– Сказал мне, ты поезжай, я сейчас не могу, потом приеду и повидаюсь с вами.

Я удивился:

– Почему? Что стряслось?

– В Трокадэро стреляли, он ранен в голову, врачи не знают, выживет ли, он в очень тяжелом состоянии.

Услышав это, я опешил: «Так-то вот, и его очередь настала».

– Продиктуй мне свой адрес.

– Зачем тебе?

– Хаим просил.

Я замешкался, перед глазами стояло нахмуренное лицо Трокадэро.

Она напомнила:

– Слышишь, что я сказала?

– А ему зачем?

– Он же должен нас найти, когда приедет.

Я сказал.

– А теперь продиктуй новое имя и фамилию.

Повторил ей дважды.

Она вслух прочитала записанное.

– Все верно, – отозвался я.

– Подожди, спрячу.

– Когда ты приедешь?

– Завтра вечером сяду на поезд и послезавтра вечером буду у тебя.

– Здорово!

– Боже мой! Не верится!

– Если вдруг не встретимся на перроне, иди в зал ожидания, тут всего один зал, найдешь. Сядь справа у окна, подожди меня.

Под конец она опять сыграла песнопение.

Вышел с почты и почувствовал, как задергался правый глаз, мне стало неприятно, не к добру это было. «Что же может случиться?» – подумал я.

29

Пошел по улице, остановился на перекрестке, потом почему-то повернул налево. Повернуть бы тогда направо, и жизнь моя пошла бы по-другому. По дороге я увидел кафе, освещенное красными огнями, оттуда доносились звуки музыки, я и зашел. Оглядевшись, я понял: это было место, где собирались блатные, и конечно, мне надо было уйти, я и хотел, но «раз уж зашел – выпью стаканчик», – подумал я и присел к столу. Официант принес водку в маленьком графинчике и тонко нарезанный лимон: «Расплатись сейчас, у нас такое правило». Я достал пятидесятирублевую бумажку и протянул ему. «Принесу сдачу», – сказал он и отошел.

Я опрокинул стопку, заел лимоном и прикурил сигарету: «Интересно, кто же в него стрелял?» – опять подумал о Трокадэро. Эта новость, наверное, многих обрадовала, особенно там на Святой горе. Я знал, что с детства он все время ходил в синяках из-за ссор со старшими ребятами. Очень многих он бил, и его не любили. Не соблюдал принятых в то время в городе правил – быть солидарным с ребятами своего квартала. Никого близко к себе не подпускал, кроме Вагифа. А Трокадэро его прозвали после одной истории.

Однажды мальчишки сговорились с одним кахетинцем, торговавшим арбузами, помочь ему в разгрузке машины ранним утром. Взамен каждый получал по арбузу. Это была неплохая сделка, большинство, наверное, с нетерпением ждали рассвета. Трокадэро опоздал – когда он пришел, с делом было уже покончено. Некоторые ели арбуз там же, другие несли домой. Трокадэро все-таки подошел к крестьянину и попросил: «И мне дай».

Тот рассердился: «Трак адэ ро?» – закричал он. Говорил он на местном наречии и имел в виду вот что: «трак» – задница, «адэ» – встал, «ро» – вовремя; то есть: «Задница, встал вовремя!» С того дня его и прозвали Тракадэро, но потом, по мере того, как рос его авторитет, слово «трак» – задница – становилось все более опасным и постепенно превратилось в непонятное слово «трок», и его даже за глаза называли Трокадэро.

Когда официант вернул сдачу, я заметил, как парень с синяком под глазом уставился на меня. Он сидел за столом напротив, повернулся и что-то сказал своим дружкам, их было четверо, перед ними стояли бутылки с пивом. Один из них встал, подошел и подсел ко мне:

– Видно, ты не местный.

– Местный.

– Я тебя в первый раз вижу.

– В первый и последний. – Я отправил в рот дольку лимона и собрался встать.

– Постой, ты куда? – Он ухватил меня за плечо.

– Чего тебе?

– Поговорим.

Я понял, что ошибся, дав официанту пятидесятирублевку, они увидели ее и почуяли запах денег. Обыкновенные уличные парни, без денег и без мозгов.

– Сколько есть – поделим, – отсчитал двадцать три рубля и протянул ему. Он положил их в карман и сказал:

– Хватит придуриваться, исполняй, что сказано. – Я отдал тебе половину.

– Обыщу, найду больше, накажу за вранье.

Все свои деньги я поделил на три части и разложил по карманам брюк и пиджака.

– Вставай, иди за мной, – он встал.

– Куда?

– В туалет.

Я встал и направился к выходу.

– Эй, иди сюда.

Я прибавил шагу, открыл дверь и вышел на улицу. На другой стороне улицы стояла черная «Волга» с тонированными стеклами. Никаких других отличительных знаков на ней не было, но я засомневался, не менты ли – и не рискнул бежать, они могли заметить и заподозрить что-то неладное. Я повернулся к парню, который шел за мной, и сказал:

– Ладно, у меня пятьсот рублей, отдам их тебе. – Пятьсот рублей были спрятаны в заднем кармане брюк. – Только оставь меня в покое, ты сам по себе, я сам по себе.

– Так, значит, деньжат у тебя навалом, – он ударил меня в лицо. Я не ожидал этого, не успел пригнуться и покачнулся. Он взял меня за воротник и потащил обратно в кафешку:

– Не переношу врунов.

– Иду, отпусти, – сказал я и улыбнулся. Хотел сделать вид, что все в порядке, меня беспокоила машина. «Будь что будет, отдам ему эти деньги, лишь бы не вляпаться в неприятности», – подумал я. Но этот выродок не отпустил меня, и случилось то, чего я боялся: машина тронулась, развернулась и остановилась за нами. Из машины вышли легавые, их было трое. «Стоять!» – услышал я хриплый голос.

На мой паспорт они не обратили особого внимания, разок взглянули, а затем усатый сержант положил его в карман. Парень хорохорился:

– Какие еще документы вам нужны, вы же знаете меня?

Его поставили лицом к стене, обыскали и достали из кармана большой нож. Затем настала моя очередь: найдя у меня столько денег, они вытаращили глаза.

– Я художник, – сказал я им.

– Ну-ну, и что ж ты такое нарисовал?

– Я специалист по портретам Ленина.

На боку у сержанта была кожаная сумка, куда он и положил деньги.

– Почему он тебя ударил?

– Наверное, перепутал меня с кем-нибудь, впервые вижу этого человека, мне незачем с ним драться.

Понял, что он мне не верит.

– Я порядочный человек, – убеждал его я.

– Что ты делал в этой забегаловке?

– Зашел случайно.

Дружки того парня вышли, стояли у дверей и глазели на нас.

– Хочу сказать вам пару слов, – обратился я к сержанту.

– Говори.

– Не здесь.

Он взял меня за плечо и отвел в сторону.

– У меня встреча с родителями невесты, я очень тороплюсь, оставьте себе двести рублей, остальное верните и отпустите.

Он заколебался.

– Ладно, пусть будет триста.

Предлагать больше было опасно, он мог насторожиться.

– Ладно, – кивнул он и повернулся.

В это время появился милицейский «Виллис», объехал «Волгу» и остановился перед нами. Дверцу открыл капитан, лет пятидесяти, не выходя из машины, спросил:

– Что происходит?

– Ничего особенного, – ответил сержант.

– Подрались, – добавил второй милиционер.

Капитан узнал парня.

– Никак не успокоишься, да? – сказал он и выматерил его, затем спросил обо мне: – А это кто?

– Говорит, художник, – опять ответил второй.

– Этот ни при чем, тот его ударил, – добавил сержант.

От напряжения я не мог выдохнуть.

Капитан опять оглядел меня:

– Документы есть?

– Да, есть, – ответил второй.

– Этот на порядочного человека похож, – как бы между прочим сказал сержант.

– Претензии имеются? – спросил меня капитан.

– Нет, – ответил я и только тут заметил, что из носу на грудь капала кровь.

– Почему?

– Уверен, он меня с кем-то спутал. С кем не бывает, ошибся.

Он как будто удивился, но больше ничего не спросил, обратился к сержанту:

– Отпустите, – и собрался закрыть дверцу машины.

В это время третий мент, который до этого стоял молча, не издавая ни звука, вдруг ляпнул:

– У него очень много денег.

– Покажите, – приказал капитан.

Сержант достал деньги из сумки и показал. Капитан взглянул и сердито уставился на сержанта. Тот отвел глаза.

– Это мой гонорар! – выкрикнул я, но капитан не обратил на мои слова никакого внимания.

– Отвезите в участок, там установят, кто он в действительности и откуда у него столько денег, – затем сплюнул, закрыл дверцу, и «Виллис» тронулся.

Сержант проводил его взглядом, настроение у него испортилось. Того ублюдка отпустили, а меня посадили в машину и привезли в участок. Дежурный офицер, взглянув на мой паспорт, поднял голову и уставился на меня:

– Так это ты? – он оживился.

– Ну да, я, а в чем дело?

Тот не ответил, позвонил по телефону и перед кем-то отчитался: «Привезли такого-то».

Я почувствовал, что вляпался в историю.

– Два года тебя разыскивают.

Не мог же я ему сказать: «Я не тот, за кого ты меня принимаешь, я Джудэ, а точнее, Иосиф Андроникашвили». Я горько усмехнулся.

– За что разыскивают?

– Не знаешь?

– Не помню, – ответил я.

– Не нервничай – напомнят.

Когда меня привели в камеру и за мной захлопнулась дверь, от ужаса случившегося я бросился на стену и со всей силой ударил головой, вокруг будто засияло зарево взрыва, и я потерял сознание.

Уже светало, когда я открыл глаза, наверху, за решеткой, виднелся темно-синий лоскут неба. В камере кроме меня было еще пять человек, они спали. Боже мой, ну какого черта я туда поперся, почему не ушел, когда сердце почуяло неладное, почему не прислушался к себе?

Утром нам раздали чай в железных кружках, он показался мне вкусным и достаточно сладким.

– Что ты натворил, за что взяли? – спросил парень, у которого не хватало переднего зуба.

Как я мог не ответить?

– Пока не знаю, – сказал я.

Тот решил, это шутка, и улыбнулся. А ведь все так и было. Я и сам с нетерпением ждал, хотел узнать, в чем меня обвиняют.

Целый день болела голова, я лежал на нарах и думал о Манушак. Вечером я представил себе, как она, радостная, с легкой косинкой в глазах, садилась в поезд, и заплакал.

– Ты что, впервые с легавыми дело имеешь? – спросили меня.

– Да, – кивнул я.

На другой день было воскресенье, и следователи отдыхали. Настала ночь, я, измученный, мерил шагами камеру: туда-сюда; горло сжимало, знал, что от этой ментовки до железнодорожного вокзала не было и километра, и там, в зале ожидания, у окна, сидела Манушак и ждала меня.

Эх, Манушак, Манушак.

В ту ночь я не спал. Мои сокамерники не церемонились: перестань выть, не мешай спать, не то получишь по морде.

30

Утром меня перевели в центральную областную тюрьму. Через три дня посадили за стол перед молодым следователем с реденькими смешными усами, которые казались приклеенными. Он перечислил совершенные мной преступления: вооруженный грабеж, угон машины, изнасилование.

«И на кого же это я напал?» – подумал я. Я ударил кулаком по столу и заорал:

– Вранье все это!

– Я докажу, – сказал он.

Ограбленная женщина оказалась буфетчицей в столовой.

– Прицелился в меня из оружия, забрал все деньги, сел в машину и уехал. Еще хорошо, повар успел запомнить номер машины.

С тех пор прошло два года.

– Мадам, я вас впервые вижу, – сказал я.

– Неужели? Очень похож.

– Так он это или нет? – спросил следователь строгим тоном.

– Кажется, он, но я не уверена, – дальше этого она не пошла.

Тем не менее следователь был доволен.

Повар многозначительно улыбнулся мне.

– Ну что, попался? – И был категоричен: – Это точно он, я уверен.

– Ошибаешься, – запсиховал я и попытался опрокинуть стол, но мне не дали.

Владелец машины был по профессии фотограф. Он был в очках, подбородок у него дрожал.

– Да, это он, разве я могу забыть его лицо.

Он подробно рассказал, как я выкинул его из машины и избил. Я с интересом слушал его. Через неделю после этого он случайно увидел меня около рынка, фотоаппарат у него был с собой, и он сфотографировал меня. Так личность преступника и стала известна легавым.

На меня наступали, выхода не было, после всех колебаний и тяжелых раздумий я был вынужден сознаться в совершенных преступлениях и расписывался под протоколами. Но изнасилованная женщина чуть все не испортила: «Впервые вижу этого человека», – заявила она. Я постарался себя не выдать. Сделал довольное лицо и развел руками: «В этом случае я чист как стеклышко».

Следователь насторожился: «Приглядись повнимательней». Пострадавшая выпрямилась: «Если вас интересует правда, то говорю вам, похож, но не он». Ее нашли в лесу без сознания, там же еще дымилась угнанная машина, от которой оставался только искореженный огнем каркас. Было холодно, и мой «близнец» поджег машину, чтоб согреться – так он и трахал женщину рядом с горевшей машиной.

Выходило, что либо эта женщина врала, либо повар с фотографом ошибались. И тут я струхнул – вдруг да не туда повернет, и меня разоблачат? Так что я выбрал момент и, как только следователь на секунду отвернулся, с ухмылкой подмигнул женщине в знак благодарности и поднял большой палец. Получилось! Следователь заметил это и закричал на женщину:

– Ты что, хочешь, чтоб тебя еще раз трахнули? По-другому не можешь вспомнить? Гляди хорошенько!

– Выбирайте выражения! – сердито ответила женщина.

– Учти, не спущу тебе этого, – пригрозил он.

Женщина покраснела.

Я снова подмигнул ей.

– Это произошло с твоего согласия? – спросил следователь.

– Нет, – женщина изменилась в лице.

– Тогда что же ты его покрываешь?

Женщина колебалась:

– Похож, больше ничего сказать не могу.

– Этого недостаточно.

– Да, но я не уверена, как же я могу указать на него.

– Так это уже другое дело, давай присмотрись хорошенько, – следователь стал строже.

Женщина опустила голову.

– Учти, пожалеешь!

– Я протестую, что же ты ее пугаешь, разве так можно? – возмутился я, собираясь привстать, но не смог, ноги были связаны.

– А ну заткнись! – прикрикнул следователь.

– Мать твою… – выматерился я.

– Тобой я потом займусь, – пригрозил он мне и опять повернулся к женщине: – Хорошо, пиши, что похож, но ты до конца не уверена, тот ли это человек.

– Не так, пиши, что я не тот человек! – не уступал я.

Женщина глядела, глядела на меня, затем взяла ручку, написала на бумаге всего одну фразу, подписалась под ней и протянула листок следователю. Тот прочитал вслух и злобно ухмыльнулся: «Так-то». На листке было написано: «Да, это он, я его опознала».

– Ну и сука же ты, – сказал я.

Женщина отвела глаза. Может, она подумала, что ошибалась, может, побоялась обострять отношения со следователем, как бы не вляпаться в неприятности. Не знаю, как там было на самом деле, да и какое это имело значение для меня? Я махнул рукой:

– Что есть, то есть, и все же я хочу сказать правду, такой женщины, как ты, у меня никогда не было, спасибо за ту чудесную ночь.

В глазах у нее промелькнуло удивление, потом недоумение – почувствовала, что случившееся меня устраивает.

Почти после каждого допроса меня избивали, бока так болели, что я еле поднимался по тюремной лестнице. В камере нас было семнадцать человек. Со мной подружился один таджик. Его обвиняли в продаже наркотиков, он ожидал суда. Спал на соседней кровати, ходил, постоянно улыбаясь, и оставлял впечатление дурачка. Однажды он сказал мне, что у него две жены и одна невеста, и, заметив, что я изменился в лице, с гордостью добавил: «Они прекрасные женщины, я то об одной думаю, то о другой, то о третьей, потому-то я всегда в хорошем настроении».

А я думал об одной, и сердце мое разрывалось. Знал, что Манушак самое малое дня три сидела там, в зале ожидания вокзала, и ждала меня. Хорошо хоть у нее были деньги, и она могла купить себе еды. Это единственное, что меня успокаивало. В конце концов она и билет купила, и вернулась бы домой, это она наверняка смогла сделать. А вот в каком настроении она ехала назад, даже не хотелось представлять себе.

Прошло больше трех месяцев, как меня задержали, следствие наконец было завершено, и в один день ко мне подошел какой-то человек с взлохмаченной головой:

– Я – твой адвокат. – Оказывается, мне назначили государственного адвоката.

– Что ты можешь для меня сделать? – спросил я.

– Попрошу судью смягчить тебе наказание.

Я рассмеялся.

Потом я увидел этого адвоката на суде. Глаза у него были красными с попойки, он и не помнил толком, за что меня судили. Выступая с речью, он коверкал мою фамилию, секретарь суда несколько раз поправила его, но это не помогло. Людей в зале было немного, в самом конце у стены сидел мужчина крепкого телосложения, кепка у него была надвинута на глаза. Я пригляделся и узнал, это был дядя моего «близнеца», с каменным лицом уставившийся на меня. Сначала я забеспокоился, но потом подумал: «Если я собрался отбывать наказание за его племянника, что он может иметь против этого?» И успокоился.

Что касается денег, из-за которых меня и задержали, то я заявил, что украл их у торговцев-киргизов в поезде. На том все и кончилось. Мне присудили двенадцать лет за преступления, о которых я и понятия не имел, пока меня не задержали.

Через три дня ко мне в тюрьму наведался адвокат узнать, не собираюсь ли я обжаловать приговор.

– А есть смысл?

– Разве что надбавят, а скостить – точно не скостят.

– Зачем же предлагать? – спросил я.

– Таков порядок.

– Пошел ты, мать твою…

– Не будешь ходатайствовать о переводе в Сибирь или на Север, где заключенным день за три засчитывают?

Что я мог сказать?

– Нет, – ответил я.

Я боялся, как бы меня принудительно туда не отправили, а по своей воле я бы ни за что не согласился. В Сибири и на Севере было много таких лагерей, но вдруг бы я попал туда, откуда сбежал?

Спустя еще неделю мне объявили: «К тебе приехала мать». Я не сомневался, женщина знала, что я не ее сын, и ей не должно было быть до меня никакого дела. «Какого черта ей нужно?» – забеспокоился я. Войдя в комнату для свиданий, я увидел по ту сторону решетки сидящую на стуле довольно полную женщину, одетую в черное. Смог улыбнуться: «Как ты, мам?»

– Боже мой! – простонала она, и из глаз у нее брызнули слезы.

Такого я не ожидал.

– Ты и вправду очень похож, – сказала она.

– К сожалению.

– Наверное, ты боишься чего-то худшего, ведь так? – Конечно, она не раз думала обо мне и сделала правильный вывод. – Потому-то теперь и сидишь здесь.

– Надеюсь, это и вас устраивает, правда же?

– Теперь это не имеет никакого значения, – сказала она и опять заплакала, – его уже нет в живых.

– Что вы говорите?

– Скотоводы-уйгуры убили его и скормили собакам.

Я растерялся, не знал, что и сказать, наконец выговорил:

– Может, неправда все это. Может, жив он.

– Все произошло на глазах у его дяди, который смог сбежать.

– Что же такое они натворили?

Она не ответила, мне стало неловко.

– Сочувствую, – сказал я.

– Собаки, оказывается, три дня его ели. – Она утерла слезы носовым платком, это была измученная страданием женщина. Мне стало жаль ее.

– У вас еще есть дети?

Она отрицательно покачала головой:

– Нет.

– Очень сочувствую, – повторил я.

– Не лги.

Больше я ничего не сказал.

– Можешь быть спокоен, мы не выдадим тебя, – сказала она.

– Большое спасибо.

Некоторое время мы оба молчали, она смотрела на меня и как-то странно улыбалась.

– Очень хотела на тебя посмотреть. – Почему, она не объяснила, но я и так догадался, и мне стало еще больше жаль ее, я неловко пожал плечами и вспомнил свою мать, где-то она теперь…

– Не смогла прийти на суд, болела, – сказала она. Перед уходом достала из сумки картонную коробку: – Здесь вишневый пирог, мой мальчик очень любил такой.

Когда я взял, она взглянула на мои руки и опять заплакала:

– У моего пальцы были короче и крупнее.

Потом я лежал в камере на кровати и думал – если того бедолагу сожрали собаки, то с этой стороны я уже могу не опасаться, что меня раскроют. Конечно, это было неплохо, тут мне повезло и тогда у меня возник вопрос: «А интересно, до чего меня доведут такие везения и что будет в конце?»

31

Спустя месяц нас, двести пятьдесят заключенных, посадили в поезд и отправили в Среднюю Азию. Полтора месяца были в дороге. Я прошел через три транзитных пункта и наконец очутился в исправительно-трудовой колонии в Казахстане, в пятистах километрах от города Караганда.

Утром нас поднимали в шесть часов, выстраивали в колонны и отправляли на медные карьеры. Там до самой темноты надо было рыть каменистую ржавого цвета землю. Эту землю грузовиками отправляли куда-то далеко. Кругом, до самого горизонта, видны были голые, опаленные холмы. Птице не нашлось бы веточки, чтоб присесть. Летом солнце так жарило, что невозможно было дышать. Зимы были не особенно снежными, зато морозными и ветреными.

У заключенных, пробывших здесь долго, почти ни у кого не осталось зубов. От странной распространенной здесь болезни зуб расшатывался и, без всякой боли, выпадал. Говорили, что от этого спасает чеснок, офицеры и сотрудники администрации все как один воняли чесноком. Солдатам и простым заключенным не так легко было его достать. Совсем немного было таких, кому посылали в маленьких посылках из дому, остальные время от времени выплевывали изо рта здоровые зубы и наконец уже не говорили, а шамкали, и тогда у них виднелись покрасневшие десны.

Что мог думать обо мне Хаим раз от меня нет никаких известий: одно может быть, что меня кокнули из-за золота и похоронили. Только то, что случилось на самом деле.

А что еще? Хорошо, что тогда Манушак записала мои новые имя и фамилию. В закрытой системе тюрем и колоний найти заключенного, зная его имя и фамилию, – было делом не безнадежным. Заключенных было миллионы, но при желании в конце концов найдешь. На это нужно было время, вот я и ждал. Но прошел год, Хаим не появился, и в душу закралась обида. «Где же до сих пор этот сукин сын?» – думал я.

Если б он появился, я бы объяснил ему, где спрятано золото. А с золотом можно было думать о помиловании или в крайнем случае о побеге. Надзиратели не отказались бы от хороших денег, в этом я был уверен. Но Хаима не было. С трудом верилось в то, что он плюнул на меня. «Не случилось ли чего с ним самим?» – беспокоился я. Не исключено, что дела у него пошли неладно и его самого нужно было спасать, но как я мог узнать правду? Кто бы мне рассказал? Я был упрятан очень далеко от Тбилиси, в глубине Азии, среди шести тысяч пятисот заключенных. Кроме двух айсоров из Москвы, я почти ни с кем не сошелся. Айсоры были сапожниками, в сапожном цехе у них дел было – хоть отбавляй. Чинили обувь заключенных, солдат и сотрудников администрации, зачастую работали и по воскресеньям; однажды я помог им, поменял подошву на ботинках одного офицера, они взглянули и удивились: «У тебя, оказывается, хорошая рука». Добрые были ребята, у них всегда водились сигареты, угощали и меня. Это меня устраивало, и если они работали по воскресеньям, я шел к ним и помогал.

Когда прошел еще год и я выплюнул первый зуб, купил конверт и бумагу и написал следующее: «Здравствуй, Хаим! Я такой-то и такой-то, твой старый друг, два года назад я звонил тебе из Краснодара, и мы разговаривали, должны были встретиться. Но вышло так, что меня задержали, и теперь я отбываю наказание в таком-то лагере в Средней Азии, – адрес я подчеркнул. – Если когда-нибудь попадешь в эти края, может, и ко мне заглянешь повидаться, очень обрадуешь, расскажу много интересного».

Перечел и засомневался, не знал, что делать. Если из-за меня в Тбилиси вскрывали письма Хаима и Манушак, не исключалось, что это письмо попадет на стол какому-нибудь одержимому подозрениями менту. Такому, который особенно доверяет своей интуиции, и одному черту известно, что пришло бы ему в голову. Не приехал бы сюда да не разоблачил бы меня – ведь это обычная история, когда беглец прикрывается чужим именем. Но я так устал от ожидания, так измучен был неопределенностью, что перешагнул через страх и осторожность и все-таки отправил письмо.

Через шесть месяцев оно вернулось назад. На конверте было написано: «Адресат более не проживает по указанному адресу». Что я мог думать? «Если у него нет серьезных проблем, то или он продал квартиру и переехал, или он и в самом деле плюнул на меня, ему разрешили, и он уехал в Израиль».

Тем временем у одного из айсоров закончился срок заключения, второй попросил за меня в администрации, и меня перевели из медного карьера в сапожный цех. Если раньше в месяц мне платили четыре рубля двадцать копеек, то теперь моя зарплата выросла до девяти рублей. Дел было невпроворот, но здесь я чувствовал себя гораздо лучше: не сгорал на солнце и не промерзал до костей на морозе. Позднее, когда вышел на свободу и второй айсор, сапожный цех поручили мне. У меня было два довольно пожилых помощника, оба были рады работать в цеху и прямо-таки смотрели мне в рот. Один из них, бывший трамвайный кондуктор, старался обучиться у меня ремеслу.

– Починенная тобой обувь служит дольше новой, – говорили мне, и то сигареты подарят, то рыбные консервы. В тех условиях это было для меня большой подмогой.

Писать письмо Манушак не имело смысла, потому что по-грузински я написать не мог, это исключалось, русского же ни Манушак, ни тетя Сусанна толком не знали, им понадобился бы переводчик. К тому же написать надо было так, чтобы они догадались, от кого письмо. И тогда вряд ли переводчик станет держать язык за зубами. Теперь представьте, в квартале, где на каждом шагу стукач, вдруг пойдет слух, что Манушак получила письмо от Джудэ, тут мне и конец. Тетя Сусанна, почувствовав опасность, сожгла бы письмо, но легавые могли взять след и с почты и нашли бы меня. Моя растревоженная интуиция не предвещала ничего хорошего. Куда я мог скрыться. Вот такое было дело, и я не мог рисковать.

Не напорись я тогда в лагере на доктора, у меня с Манушак уже и ребенок мог быть. Я бы работал и учился, ведь у меня был аттестат, и жил бы жизнью обычного человека. Но реальность была циничной, походила на злую шутку, я во второй раз отбывал наказание за преступления, совершенные другими, и испытывал постоянный страх – если бы выяснилось, кто я в действительности, меня ждал расстрел.

Когда я потерял надежду на приезд Хаима, начал брать в библиотеке книги с описанием местности, где находился лагерь. Закончив работу, я отпускал помощников, расхаживал взад и вперед, разминал затекшие ноги, потом сидел в мастерской и читал до поздней ночи. Выходные дни я часто проводил в читальном зале библиотеки и, можно сказать, внимательно изучал местные журналы и газеты.

В обычных разговорах я тоже ловил полезные для меня сведения, и так, по крупицам, сложилась довольно ясная картина о местности и образе жизни людей в районе радиусом по меньшей мере пятьсот километров вокруг лагеря. Через три года моего заключения я решил: «Пора сваливать отсюда». Гражданская одежда, хорошо наточенный нож, клещи для резки проволоки и компас, который я сам и сделал, лежали в рюкзаке, который я хранил в мастерской, в тайнике под полом. К этому я собирался добавить консервы с кониной и туркменский теплый халат. Халат висел в мастерской на стене, в холода я чинил обувь, греясь в халате.

Погода здесь обычно портилась в конце осени, начинали дуть ветры. Из степей шел ураган, накрывал лагерь, срывал крыши, разрушал линии электропередачи; подхваченные ветром тучи песка застилали небо. В лагере узнавали о возможной опасности от синоптиков. Прекращалась работа в карьерах, заключенных гнали к лагерю, запирали в бараках и усиливали охрану. Отключали электричество, на кухне, в бане и центральной котельной во избежание пожара тушили огонь.

Нарушался обычный порядок жизни, ситуация становилась напряженной, и мне следовало этим воспользоваться. Сразу после объявления тревоги я собирался спрятаться в канализационном колодце за баней. Затем, поздно ночью, попытался бы перелезть через забор. Во время урагана это будет делом нелегким, зато солдаты не смогут увидеть меня в темноте, значит, риск уменьшается. Затем одолел бы колючую проволоку и рванул на запад. Железная дорога находилась в сорока двух километрах от лагеря. Я уже знал место, где поезд замедлял ход на повороте. Попал бы в Россию, а дальше – в Краснодар, где под полом камина было спрятано золото.

Вот такой был у меня план, но прошел год, за ним другой и третий, а урагана не было и в помине. Бывалые арестанты дивились таким изменениям в климате, будто мне назло. В конце концов я начал подумывать: а не изобрести ли мне что-нибудь другое?

32

Однажды в моей мастерской оказались двое грузин. Один был новичком, другой – заключенным со стажем. Один пришел за готовой обувью, другой – принес на починку. Они еле узнали друг друга.

– Что у тебя с носом? – спросил новый заключенный у старого.

– Десять лет назад, еще до моего ареста, Трокадэро ударил меня и сломал нос.

– Из-за чего?

– Из-за уличной девки.

– А-а-а, – кивнул новенький, не удивившись тому, что услышал.

В самом начале Трокадэро прославился тем, что защищал уличных проституток. Любая проститутка, которую избили, которой не заплатили денег, у которой что-нибудь отняли, могла обратиться к нему, и виновный, кто бы он ни был, пусть даже легавый, не оставался безнаказанным. С такими Трокадэро жестоко расправлялся и не просил у женщин взамен никакой платы. Почему он это делал, никто не знал. Намекали на его мать, но это было неправдой. Мать Трокадэро была глубоко порядочной женщиной, всю жизнь проработала в аптеке и там же скоропостижно скончалась, готовя лекарство.

Возможно, эти двое знали, жив ли Трокадэро, но я же не мог открыться, делал вид, что не понимаю их разговор. Собираясь уходить, новичок спросил у второго:

– Ты в каком бараке живешь?

– В четырнадцатом, с ворами, – ответил тот со сдержанной гордостью.

В лагере было семь или восемь воров «в законе», но они не имели влияния на лагерную жизнь, администрация и активисты не давали им такой возможности; поговаривали, что они платят деньги коменданту и начальнику по режиму, чтобы их не трогали и не заставляли работать. Так что воры вместе со своей братвой жили в отдельном бараке, наружу выходили редко, любили посидеть и поговорить с образованной публикой. А таких среди заключенных было немало: инженеров, врачей, юристов, музыкантов и писателей. Большинство из них были бессовестные негодяи, но встречались и достойные люди, у которых были хорошие отношения с ворами «в законе», их сближало презрение к коммунистическому режиму.

Иногда по воскресеньям они собирались у окна в читальном зале библиотеки и разговаривали о тысяче разных вещей. Знали все о случившемся в этом мире, и даже о том, что обязательно должно было произойти. Простые зэки не решались к ним и близко подойти, но если сидишь неподалеку за столом, уткнувшись носом в журнал, можно услышать много интересного.

Однажды в воскресенье, под вечер, тогда кончался шестой год моего заключения, один московский профессор рассказал, как десять лет назад, во время войны Израиля с Египтом, грузинские евреи ухитрились отправить в Израиль тридцать миллионов долларов в помощь семьям погибших военных. По тем временам это было абсолютно невероятным событием, Советский Союз снабжал Египет оружием и считался одним из главных врагов Израиля.

Их было человек двенадцать, больше половины сначала отнеслись к сказанному с недоверием, один даже сказал:

– Такое сами евреи и сочиняют, мол, глядите, какие мы молодцы.

Другой добавил:

– Тем более если это грузинские евреи, таких хвастунов, как они, не сыскать, бахвальство же грузинами придумано.

Но профессор стоял на своем:

– Эту историю я знаю от брата моей жены, он был генералом КГБ и как раз это дело курировал из Москвы. В конце концов, когда выяснилось, что произошло, его разжаловали в капитаны и выгнали с работы. Спился с горя и сгинул. Если б не та история, не сидел бы я здесь теперь, уж он бы обо мне позаботился. Так что я – жертва патриотических чувств евреев и точно знаю, что говорю.

А история вот какая. Евреи собрали тридцать миллионов долларов и сожгли. Но прежде чем сжечь, каждую купюру в отдельности сняли на пленку, сделали пять копий и придумали пять вариантов, как вывезти эти пленки из страны. КГБ знал об этом, и четыре копии нашли легко, но потом дело застопорилось, потеряли след пятой. За это время евреи последнюю копию с помощью аквалангистов переправили из Ленинграда в Финляндию, оттуда – в Америку, и уж так расстарались, что или центральный банк Америки, или какой-то Резервный фонд, точно не помню, снова напечатал эти доллары с прежними номерами и переслал правительству Израиля.

– Может, так и было, – сказал один из самых авторитетных воров «в законе», худощавый кучерявый мужчина, – но похоже на сказку.

Не мог же я подойти к ним и сказать: «Господа, я своими глазами видел, как горели те доллары в огне». Я вышел из библиотеки, была поздняя осень, прохладно, сел на скамейку и задумался: «Так вот, оказывается, в чем было дело».

Припомнились слова одного пьяного художника в духане Кития: «Я родину тогда люблю, когда меня хвалят и мне аплодируют. А если мне кто-нибудь даст в руки „калашникова“ и скажет: „Иди, отдай за родину жизнь“, я отвечу: „Мать твою и твоей родины“».

Вместе с художником за столом сидел поэт, тоже был сильно пьян, он возмутился:

– Как тебе не стыдно! – Встал и в полный голос начал декламировать стихи о Грузии, люди, слушая его, перестали есть. Хорошие были стихи.

Это так подействовало на Кития, что он принес им бутылку вина:

– Это от меня, пейте, только не ссорьтесь.

Довольный собой, поэт повернулся к художнику и заорал:

– Подонок ты!

– Соглашусь, – не обиделся художник, – но с одним условием, если у тебя хватит совести признать, что ты тоже подонок.

Совести ему не хватило, и они начали ругаться. А когда перешли на битье тарелок, Кития с поваром выставили их из духана.

– Который из них прав? – спросил я косого Тамаза, он позвал меня на харчо, у меня самого денег не было.

– В такой момент не существует одной правды, – ответил тот убедительно, – что тебе больше нравится, в то и верь.

В эту ночь я долго не мог уснуть. Вокруг меня храпели на нарах, так что в адрес патриотических чувств евреев я мог материться только шепотом: нетрудно было догадаться, что если б не та история, и меня бы здесь не было.

Через неделю я попал в лагерную больницу, отравившись рыбными консервами, – вкус мне сразу не понравился, но я не удержался и съел их. Руки и лицо опухли, я посинел, поднялась температура. Два дня я был почти без сознания, потом стал поправляться. «Как же он выкрутился?» – удивлялся врач. Я обливался потом, не было сил пошевелиться, и как раз в это время степной ураган настиг лагерь. А ведь я ждал его почти три года. Слушал, как гремели закрытые ставни, и меня душила злость. Но спустя некоторое время, удивляясь самому себе, обнаружил, что где-то в глубине души был доволен, что лежал в теплой постели, а не бежал на ветру в ночной темноте с рюкзаком за спиной. Я забеспокоился: «В чем дело? Неужели я махнул на себя рукой?»

Только-только я вышел из больницы, как воры «в законе» подняли в лагере бунт, они серьезно к этому готовились. Грузины поддерживали воров в «законе». Их было мало, но они старались вовсю. За два дня до начала я случайно услышал, что и когда они собираются делать, и на всякий случай запасся хлебом, сыром, сигаретами и бутылками с водой, сложив все в мастерской.

В семь вечера побоище началось одновременно в десяти бараках и дальше проходило во дворе перед клубом. Силы были равными. Дралось с обеих сторон примерно по триста человек. «Хорошие» парни дрались с так называемыми блядями, то есть с активистами и теми, кто хотел жить по правилам администрации лагеря. Большинство заключенных не участвовали, они просто наблюдали.

Администрация срочно ввела в лагерь вооруженный карабинами отряд и расположила перед комендатурой. Добавили солдат на сторожевые вышки, они время от времени стреляли в воздух. Больше никаких мер не было принято. Для восстановления порядка силой солдат не хватало.

Я стоял у окна в мастерской, откуда все было видно. «Хорошие» парни лучше были организованы и дрались более отчаянно – за справедливость и достоинство – как они заявляли. Они понемногу отодвинули своих противников, затем частично окружили. Остальные как-то очень уж быстро рассыпались на маленькие группки и сбежали. Через некоторое время окруженным удалось прорваться и тоже удрать. Тем, что успели спрятаться за солдат, стоящих перед комендатурой, так или иначе повезло, остальных догоняли и нещадно били. Под конец стали искать и добивать спрятавшихся, истошные крики и вопли слышались до рассвета.

К утру все закончилось, пятнадцать человек были мертвы. Много было раненых и покалеченных. Победили сторонники воровских законов, и в лагере изменились порядки. Беспредел окончился, педерасты, стукачи, фуфлошники и активисты, короче, весь тот люд, кто не вписывался в понятия «воровской морали», то бишь бляди, были распределены по отдельным баракам и пикнуть не смели. Большинство было довольно переменами. Теперь воры могли объявить забастовку, тогда заключенные отказывались работать, а это создавало серьезные проблемы начальству лагеря, что их никак не устраивало, поэтому они были вынуждены соглашаться с требованиями воров «в законе». А требования были такими: ограничить рабочее время восемью часами, запретить надзирателям и активистам избивать заключенных, улучшить качество еды, увеличить порции сахара и чая, выдать каждому заключенному к зиме новый ватник. Также в результате принятых мер после случившегося в лагере обязательно должны были оставаться два вора «в законе», для них должны были выделить палату в больнице для жительства и установить там телевизор.

Спустя месяц после этих переговоров большинство воров «в законе» и около двадцати «хороших» парней распределили по разным лагерям. Получилось так, что и меня приписали к ним, и я оказался в Восточной Сибири, в тайге, на лесоповале.

Сейчас расскажу в чем было дело. Когда побоище только началось, один из раненых старшин добежал до комендатуры и свалился на колени перед солдатами. Там были врачи, его осмотрели и извлекли из живота большой нож. Нож потом передали следователям, это был специальный сапожный нож, хорошо отточенный, без рукоятки. На нем была цифра «семь», номер сапожного цеха. В цеху было двадцать ножей для резки резины и брезента. Если хотя бы один из них ломался или пропадал, я должен был заявить об этом в администрацию. Сперва-то я их считал, но потом бросил. Расслабился, и вот тут-то и случилось. Тот, кто орудовал этим ножом, признался: «Я украл, он тут ни при чем», но от этого ничего не изменилось, за халатность меня обвинили в пособничестве беспорядкам, осудили и накинули три года.

Комендант сказал мне: «У меня нет другого такого порядочного заключенного, как ты, но что поделаешь, закон есть закон».

33

Полтора месяца я провел в дороге, прошел два транзитных изолятора и наконец на речном пароходе, где было полторы сотни заключенных, добрался до нового лагеря. Лагерь занимал приблизительно двадцать гектаров на краю таежного леса и был поделен на пять зон. С заключенными здесь обращались намного строже, наказывали за малейшую провинность, оставляя мерзнуть и голодать в карцере. Зэки и тут сбивались в группы, сильные измывались над слабыми. Воры «в законе» были заперты в отдельном помещении – был беспредел, к ним близко никого не подпускали.

Зоны делились на бригады, в каждой – до пятидесяти заключенных, и у каждой был план: сколько срубить деревьев и обрубить веток. Этот план работ распределялся на заключенных внутри бригады. В случае невыполнения плана не было надежды на помилование или сокращение срока, наоборот, могли осудить за саботаж и добавить срок.

Ближайшая железная дорога проходила на другом конце тайги, за две тысячи километров от лагеря. Автомобильных дорог не было. Единственным средством связи с внешним миром была река. Зимой по зеркальной поверхности реки двигались грузовики, перевозили заключенных и солдат, привозили продукты. А с окончанием ледохода в реку скидывали заготовленные за зиму бревна и связывали в огромные плоты, которые на буксире плыли за маленькими пароходами. Это длилось в течение целых пяти месяцев, пока опять не наступали холода. Замерзала река, и по берегам вновь начинали заготавливать бревна.

На нарах рядом со мной оказался один русский, работали мы тоже вместе, он с топором – с одной стороны дерева, я – с другой.

– У меня маленькая дочь, – сказал он, – жена скончалась от родов, поэтому она сейчас в детском доме, когда я выйду, ей будет пятнадцать лет, себя не пощажу, все сделаю, чтоб встала на ноги.

У него была единственная пожелтевшая фотокарточка с обуглившимся краем, с трудом можно было разобрать, что на ней изображено.

– Пострадала от пожара в бараке, возле постели висела, когда мы вечером вернулись из леса, стояли только обуглившиеся стены, еще хорошо, дотла не сгорела.

Я взял у него карточку и перерисовал на тетрадный листок, хорошо получилось, когда он взглянул, у него засветились глаза: «Знай, не забуду тебе этого». Тот листок он потом всегда носил в нагрудном кармане. Каждые три месяца он писал письмо директору детского дома, спрашивал о дочери, но ответа не получал и грозился: «Увижу – морду набью».

Однажды он спросил:

– Кто такая Манушак?

– Откуда ты взял это имя?

– Ночью, когда спишь, ты часто произносишь его.

– А что еще я говорю?

– Кажется, по-грузински разговариваешь.

– У меня мать грузинка, а Манушак была моей невестой, после моего ареста она вышла замуж, – ответил я.

Вполне возможно, я сказал ему правду. Вот уже восемь лет Манушак ничего не знала обо мне, наверное, и в живых меня больше не числила, и если б ей встретился хороший человек, почему бы ей не создать семью. «Как она там, плохо ли ей, хорошо ли, как ей живется?» – тяжелые мысли не давали мне покоя.

Через два года в сапожной мастерской освободилось место. Меня вызвали в комендатуру, расспросили, и я вернулся к прежнему ремеслу. Вскоре дело пошло так, что сотрудники комендатуры доверяли чинить свою обувь только мне. Нас было трое сапожников, и я был, лучшим. Возрастом оба других были старше меня, завидовали и постоянно задирали. Один из них спустя шесть месяцев тронулся рассудком, оголился перед клубом и собственную мошонку и член приколотил к березе большими гвоздями, стоял так и распевал гимн Советского Союза. Кто видел, почти все смеялись, но мне от этого стало плохо: «Господи, если ты и вправду существуешь, что же ты делаешь с порожденными тобой людьми?»

Работы было и мне удалось устроить своего русского друга помощником. И он был доволен: «Сидеть здесь в тепле – это не топором махать в лесу». Сидел на низеньком стуле и резал старые покрышки по заданным меркам. Покрышками пользовались как материалом для починки сапог.

В лагере, как и везде в таких местах, на сторожевых вышках стояли солдаты с винтовками. По обе стороны забора была колючая проволока, правда, здесь по ней не проходил ток. Вместо него за забором начиналась тайга. Если заключенный оставался один на один с тайгой и его не съедали волки и медведи, то добивал голод, шансов на спасение почти не было. Но несмотря на все это, к концу весны, когда окончательно сходил снег, арестанты пускались в бега.

Беглецов преследовал спецотряд с немецкими овчарками, и если догоняли, кончали на месте. Трупы привозили и бросали у входа в лагерь, не хоронили, пока не сгнивали полностью и не обнажались кости. Большинство привыкло к этому зрелищу, и колонна заключенных как ни в чем не бывало проходила мимо, иногда даже слышался смех.

К этому времени я отсидел больше половины срока. Чувствовал себя почти спокойно, опасности вроде не было. И стоило ли бежать в такой ситуации, было под вопросом. Я устал от постоянного напряжения и как-то расслабился. К тому же за все эти годы я в конце концов свыкся с жизнью заключенного и однажды, к своему удивлению, обнаружил, что мысль о свободе вызывала во мне неосознанный страх, страх перед чем-то очень значительным, но забытым и чуждым. И махнул рукой – что есть, то есть, уж потерплю и умотаю отсюда с миром. Но где-то в глубине души время от времени подступала жажда побега, особенно в те минуты, когда думал о Манушак, и тревога за нее не давала мне покоя, да еще, если вспоминал про золото, погребенное под камином в Краснодаре. Вот и все, дальше этого дело не шло. Возможно, сейчас побег – это измена себе, будто оправдывался я.

В лагере была неплохая библиотека. Только о Восточной Сибири я прочитал больше тридцати книг. Это были в основном воспоминания охотников и бывших каторжников, писавших примерно об одном и том же. Прочитав о военном походе Ермака в Сибирь, я был поражен: как смогли всего шестьсот человек покорить такую территорию! Но больше всего меня заинтересовала толстая книга с фотографиями о тунгусском метеорите. Место его падения должно было быть, вероятно, недалеко от лагеря.

Благодаря тунгусскому метеориту я начал читать книги по астрономии. Сначала было трудно, я многого не понимал, но один заключенный из нашего барака, раньше работавший в обсерватории в Абастумани, с удовольствием отвечал на мои вопросы. Ему нравилась моя любознательность, и часто в хорошую погоду мы до рассвета стояли во дворе и наблюдали за усеянным звездами небом.

Почти два года я увлекался астрономией – и наконец обнаружил, что и я, и несколько миллиардов подобных мне существ, то есть людей, не обладали для Вселенной никакой особенной ценностью. Ничего бы не изменилось, если бы мы исчезли, Вселенная и без нас прекрасно продолжала бы свое существование. А особенно я задумался о том, что, оказывается, реальная опасность этого была: если бы летевший с критической скоростью астероид столкнулся с Землей, всему бы наступил конец. Так что это несчастное человечество и впрямь было не в лучшем положении, чем я. Когда я это осознал, какое-то странное разочарование овладело мною и я потерял всякий интерес к астрономии, но к тому времени я уже мог ориентироваться по звездам в любом направлении. И это было неплохо, могло когда-нибудь пригодиться. Никто не знает наперед, что его ждет.

Так прошло три года жизни в этом лагере, когда осенью в одно прекрасное воскресенье сюда прибыла большая группа новых заключенных. Среди них мой русский кореш обнаружил своего старого подельника. Это был известный криминальный авторитет, который сразу оказался в центре внимания, вокруг него собрались самые отчаянные зэки и в лагере появилась новая влиятельная группировка. Воров «в законе» он не признавал: «С болтливыми суками мне не по пути, я свободный бандит, и мне плевать на правила и законы, будь то коммунистами писанные или ворами выдуманные».

Сотрудники администрации обращались с ним почти уважительно, а мой кореш и вовсе не отходил от него ни на шаг, умудрился перебраться жить в его барак. Даже характер у него изменился, он стал агрессивным. Почти не являлся на работу в мастерскую, из-за этого у меня со вторым сапожником начались нелады.

– Заявим в администрацию и потребуем нового помощника, – сказал он.

Но не смог меня уломать, в конце концов сам пошел и пожаловался, но у него ничего не вышло, я не подтвердил его слов:

– Не знаю, с чего он взъелся, работает человек честно.

Сказал бы я другое, моего кореша опять послали бы на валку деревьев, конечно, я не мог с ним так поступить. Когда он перебрался в другой барак, я пошел к заместителю коменданта и попросил: «Раз мне часто приходится работать до поздней ночи, может, разрешите и спать там же, в цехе». Не очень надеялся, что он согласится, но он кивнул: «Ладно, напишу приказ». И я, довольный, ушел.

Матрац и одеяло ночью я стелил у стены на пол, утром скатывал и клал подальше, садиться на них не позволял никому, кроме моего русского кореша. Тот стал правой рукой «авторитета», часто приносил мне сигареты и консервы. Однажды принес бутылку водки, половину я дал выпить второму сапожнику, но все равно не смог его задобрить. Опьянев, он заявил: «Знал бы ты, как я тебя презираю».

Манушак к тому времени снилась мне уже редко, а когда снилась, я не сразу ее узнавал. Она не говорила ни слова, смотрела на меня, и спустя некоторое время ее лицо начинало бледнеть, стираться и исчезало. «Как она, жива ли? Что с ней происходит, как она живет?» – переживал я. К тому времени я испытал столько страхов, тоски, отчаяния, что они подточили мое здоровье и психику. Случалось, у меня рябило в глазах, и я забывал, где я и кто я. На первых порах сознание быстро возвращалось ко мне, всего через несколько минут, но чем дальше, тем на большее и большее время я стал отключаться. Ясно было, если так продолжится, меня не ждет ничего хорошего.

34

До освобождения мне оставалось два года и семь месяцев, когда однажды в цех зашел среднего роста лысый арестант. Поздоровался, поднял ногу и показал рваный сапог.

– Выйдет из этого что-нибудь? – спросил он.

– Дай-ка.

Я уже взялся за дело, как вдруг услышал грузинскую речь:

– Парень, ты, случайно, не Джудэ?

Испуганный, я уставился на него, не издавая звука: «Кого это нечистая принесла?»

Он сказал сам:

– Я Арутин, брат Рафика. – Он так изменился, я еле узнал его. – Не помнишь Рафика, которому горло перерезали?

Мы были одни, второй сапожник отправился в столовую за обедом, но я все же поднес палец к губам и шепотом сказал ему:

– Мы не знакомы, парень, ты не знаешь, кто я в действительности, а не то меня расстреляют.

Он не удивился, внимательно оглядел меня и затем кивнул:

– Ясно.

Я дал ему сигарету.

– По правде сказать, не знаю, радоваться или горевать по поводу твоего появления, – сказал я.

Он заметил, что у меня тряслись руки, и смутился:

– Успокойся, за кого ты меня принимаешь? Я – могила.

– Сколько времени ты уже здесь?

– Два месяца будет.

В Тбилиси он мельком слышал мою историю. Майор Тембрикашвили говорил: «Из России пришли сведения, что он убил солдата, украл золото с завода и сбежал. Если кто его здесь увидит и сообщит мне, получит в подарок двести рублей».

– Так что суки в квартале ждали тебя с нетерпением, но ты не появился.

– Солдата другой убил, а на меня повесили. Я не мог доказать свою правду, что оставалось делать? Сбежал. А про золото – все вранье, ничего подобного не было. Не знаю, зачем ему понадобилось это говорить.

– А сюда как попал?

Я рассказал историю с паспортом:

– Вот так теперь мои дела, сижу вместо другого.

Арутин усмехнулся.

В открытую дверь я увидел, что сапожник возвращается из столовой, и опять поднес палец к губам. Когда тот вошел, я сказал:

– Этот человек – мой старый товарищ, было время, в Краснодар из Грузии привозил вино и продавал там.

– Хорошие были времена, – улыбнулся Арутин.

Сапожник неприязненно глянул на него, поставил полную баланды кастрюлю на маленький стол, достал из шкафа тарелку и ложку, повернулся к нам спиной, сел и начал есть.

Арутин курил сигарету и смотрел, как я работаю. Под конец, когда я подал ему сапог, он оглядел его с недоверием:

– Пойдет? Что-то ты быстро управился.

– Пойдет, – ответил я и встал. Мы вышли во двор и сели на длинную лавку под деревом.

– За что сидишь? – спросил я.

– За кражу, два года в Грузии отсидел, осталось еще шесть.

Вот что рассказал мне Арутин:

– Ну что мне сказать о твоем отце? Пока меня не арестовали, жив был, сидел чинил обувь. Хаим лет десять или двенадцать назад рванул в Израиль. И кто-то говорил, что оттуда он переехал в Америку и живет теперь там. Манушак как родила ребенка, так вскоре исчезла из квартала и больше не появлялась, во всяком случае, я ее не встречал.

– Мужа знаешь? Кто такой, что за человек?

– Мужа у нее и не было, незаконнорожденного ребенка родила.

– От кого родила, не знаешь?

Он ухмыльнулся:

– Этого, кажется, она и сама не знает.

– Как это?

– Когда умерла несчастная Сусанна, Манушак и ее брат Сурен остались на улице, но есть-то надо было, а работы никакой, детский сад сгорел, что ей оставалось делать – кто трешку покажет, с тем и идет. Помнишь, внизу, возле церкви, шлюхи жили, Лейла и Джигаро? Они ее приютили, но потом, вскоре после рождения ребенка, говорю же, она исчезла из квартала. Последний раз я ее в гастрономе видел, молоко покупала, такая была худая, еле узнал.

– Но почему на улице остались? У них такой дом был, с двором, что же случилось?

– Дом и двор бедная Сусанна заложила и на эти деньги повезла Сурена на лечение в Москву. Если б в Москве умели лечить сумасшедших, разве дела у русских шли бы так? Глупость сделала. Через год, когда они возвращались, она в поезде умерла, у нее сердце разорвалось. Сурен и Манушак не смогли вернуть взятые под залог деньги, откуда бы они их взяли? Вот и остались на улице. Сурен целый год спал возле парикмахерской на скамейке, не хотел уходить оттуда, стал очень агрессивным, и новый парикмахер упек его в дурдом, наверное, он и сейчас там.

Сердце гулко стучало.

– Когда это произошло? – спросил я.

– Да лет десять будет.

Я опустил голову, мои сердце и нервы пришли в исступление от беспомощности, злости и, наконец, ярости убийцы. Такого я не испытывал еще никогда. И ярость эта осталась во мне и мучила меня потом всю жизнь.

– Трокадэро выжил? – спросил я.

– Выжил и стал еще опаснее. Под ним больше половины подпольных цехов в городе, воры «в законе» и близко к нему не подходят, денег у него куры не клюют, серьезных легавых держит на привязи, так что он чувствует себя прекрасно.

Я не удержался и громко выматерился сначала в адрес Хаима, а потом – Трокадэро.

Арутин пристально глядел на меня, не знаю, что он подумал, но ни о чем не спросил.

– Ты здесь в какой бригаде? – спросил я его.

– В строительной.

– Намного лучше валки деревьев, – сказал я.

– Да, повезло.

В это время меня окликнул младший лейтенант:

– Эй ты, глянь-ка сюда! – Он стоял у дверей цеха, в руке держал коричневые туфли и поднял их над головой.

– Там есть сапожник, – ответил я.

– Это от начальника по режиму.

Я встал.

– Приходи в воскресенье, один буду, достану выпивки, поговорим, – предложил я Арутину.

Он тоже встал.

– Может, дашь пару сигарет?

Я протянул ему всю пачку, он не отказался, улыбнулся, положил пачку в карман и ушел. Я проводил его взглядом, он шагал уверенно, и за ним следовало мое хрупкое спокойствие. Теперь моя участь была в его руках, если он откроет рот, все будет кончено, меня расстреляют.

В ту ночь я не спал до рассвета. Постелил постель, но лечь не смог, сидел на ней, и у меня было ощущение, будто в сердце кусочки льда бились друг о друга: «Эх, Манушак, Манушак, милая моя девочка, разве попала бы ты в такое положение, будь я на свободе». Теперь не оставалось никаких сомнений, я больше не мог себя обманывать. С Хаимом ничего не случилось, он просто плюнул на меня, взял да и рванул из Советского Союза. От обиды ком стоял в горле, и я с трудом дышал.

На другой день я повидался со знакомым санитаром, дал ему двадцать рублей и коробку чая, тот украл из хирургического отделения четыреста грамм медицинского спирта и принес мне. Я развел его водой, и в воскресенье, когда пришел Арутин, поставил на стол полную бутылку. Открыл две банки рыбных консервов, положил на тарелку четыре вареные картофелины, посыпал солью. Потом почистил луковицу, порезал хлеб и сел. Арутин взглянул на меня благодарными глазами.

– Да, давненько я не пил, – сказал он.

Когда мы во второй раз опрокинули стаканы и закурили, он заговорил о своих сыновьях:

– Одному девять, другому двенадцать. Если б ты знал, как они хорошо поют, какие они музыкальные, – на его лице появилась грусть, – я пошел на это проклятое дело, чтоб купить им аккордеон.

Рассказал, как украли с фабрики две тысячи метров шелковой ткани и отправились в Азербайджан, где у них был клиент, но по дороге легавые случайно остановили их машину, и они погорели. Он выматерился, сплюнул и продолжал:

– В деле нас было четверо, но я взял все на себя с тем условием, чтобы оставшиеся на свободе приглядывали за моей женой и детьми, и, как видно из писем моей жены, правильно сделал. Теперь у них вдоволь и еды, и питья. Им даже намного лучше, чем раньше, когда я был на свободе. Так что за это я спокоен, да только каково здесь вынести еще шесть лет?

Затем он наполнил стакан и выпил за Рафика.

– Настоящий мужик был, – сказал он гордо и важно, у него не было ничего более ценного, чем память о Рафике. – Но иногда лишнего себе позволял.

– Выяснили легавые, что произошло? – спросил я.

– Нет, – он будто огорчился, что я не поддержал его слова в честь Рафика.

– А ты что думаешь сам?

– Есть подозрение, что Трокадэро его заказал.

Такое и мне приходило в голову:

– Ладно, а причина?

– Деньги, – развел он руками, – Трокадэро прибрал к рукам всех, кто раньше платил Рафику. – Он злобно ухмыльнулся. – Не из-за Манушак же его прикончили, в самом деле. – Спирт уже делал свое дело.

Мне стало неприятно, но я смолчал.

– Тогда тебя и Хаима понапрасну арестовали.

– Помню, – ответил я.

Он выбросил окурок и припомнил встречу Рафика и Трокадэро:

– Тогда эта сука начал прямо с угроз, чтоб унизить Рафика перед людьми, а ведь я еле сдерживал смех, когда он предупреждал его: откажись от выигрыша, не то пожалеешь.

– Почему? – удивился я.

– Потому что к тому времени Рафик самое малое раз десять уже трахнул Манушак, – меня будто молотком по голове ударили, – все, что там происходило, было комедией, и больше ничем.

Каково мне было это слушать?

– Не думаю, – сказал я.

– Так и было.

Я тяжело вздохнул и помотал головой, трудно было в это поверить.

Он похабно ухмыльнулся:

– Знаю, что говорю.

«А не врезать ли ему?» – подумал я, но сумел совладать с собой:

– Откуда ты знаешь, Рафик сказал? – спросил я.

Он так же похабно рассмеялся:

– За день до той игры к Рафику в гости пришли трое приятелей, которые только что вышли из тюрьмы, парни были не тбилисские, долго сидели около гаражей, в караульной будке, и пили водку. Под конец Рафик из окна увидел Манушак и позвал ее: «Заходи». Она приоткрыла дверь: «Чего тебе?» Рафик указал на гостей: «Вот, хочу уважить друзей». Взял ее за руку, подвел к столу и спустил трусы. Манушак испуганно дернулась, но он треснул ее, и она больше не издала ни звука. Гости были уважены, все трое попользовались Манушак, а один из них – дважды, и остались довольны. Все это произошло у меня на глазах, так что я ничего не путаю. – Арутин прищурил левый глаз, потом наполнил стакан, опорожнил. – Ээхх, – вздохнул и продолжал: – На другой день в той же будке на том же столе Рафик в кости выиграл то, что у него и так было, когда ему хотелось этого, и уже успело поднадоесть. Хаим ничего не знал, а если б знал, не привел бы Трокадэро, и из-за той ерунды не случилось бы всего остального.

Я попытался сделать равнодушное лицо, не вышло, он заметил, как испортил мне настроение, и, будто извиняясь, сказал:

– Не думаю, что все это имеет сейчас для тебя большое значение, но если хочешь знать правду, так и было.

Что я мог ответить? «Возможно. Всякое случается».

Я уже не помню, о чем мы еще говорили, наконец он ушел. Я разложил на столе толстую коричневую бумагу и начал рисовать облака. К облакам в пяти местах приладил краны, такие же, как у нас во дворе в Тбилиси, откуда я в детстве пил воду, и из кранов потекли потоки муравьев, у меня появилось сильное желание рисовать муравьев. Рисовал и одновременно думал о Манушак, перед глазами возник сладко улыбавшийся Рафик, медленно проезжавший мимо нас на машине, когда мы шли в кино. Тогда Манушак оторопела, а я почувствовал что-то неприятное, не понравилось мне все это, но потом я перестал об этом думать, разве я мог представить такое. «Эх, Манушак, Манушак, сука ты», – подумал я.

Уверен, вначале тот выродок взял ее силой, а Манушак не произнесла ни слова, ничего не сказала мне, видно, пожалела меня – кто я и кто Рафик? Но потом? Что потом? Вспомнил, как она с огорчением сказала мне в больнице: «Жаль мне Рафика», тогда я удивился, но решил, что она расстроилась по доброте душевной.

Это тогда, теперь-то я думал по-другому. Я слышал, у Рафика в том самом месте было полно бородавок, что сводит женщин с ума. Так где же была правда? Она молчала из страха или ей нравилось быть с Рафиком? Или и то, и другое?

Не знаю, сколько тысяч муравьев я нарисовал, бумага почти полностью почернела. Неожиданно открылась дверь, и в проеме появилась голова старшины.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего.

– Твой рев слышен у комендатуры.

– Правда? – удивился я.

Он с подозрением взглянул на меня.

– Приди в себя, парень, – сказал он и ушел.

К утру нервный приступ прошел, и я бросил карандаш. Долго сидел неподвижно. Обида заполняла меня, сердце болело. Я взял и прикрепил рисунок к стене. Пришел другой сапожник, взглянул и сморщился:

– Что за черт?

Я не ответил.

К полудню появился мой русский кореш и остался до вечера помогать нам. Уходя, попросил:

– Может, подаришь мне этот рисунок?

– Зачем тебе?

– Успокаивает, когда смотрю.

– Забирай.

Через неделю мне приснилась Манушак. Плакала и обнимала меня, а я как будто был старой статуей, грубо вытесанной из бревна, и не смел даже рта открыть, боялся, что я такой черствый и сухой, как бы не дать трещину или вовсе не расколоться надвое. И все-таки мне хотелось сказать ей: «Что было – то было, и о чем я думал – о том думал». Но она так же дорога моему сердцу, и я люблю ее, как прежде, только еще мучительней.

Эх, Манушак, Манушак…

35

Арутин приходил ко мне каждое воскресенье утром пораньше, и я встречал его с улыбкой. Что было делать? Моя судьба была в его руках, и об этом ни один из нас не забывал. У него появились господские замашки. Мы не сговаривались, но само собой получалось так, что каждое воскресенье он брал у меня одну пачку чая, шесть пачек сигарет и две банки рыбных консервов. Это был максимум моих возможностей. Если случалось, что я не мог достать чая или рыбных консервов, он ничего не говорил, но лицо его хмурилось.

Так прошел еще один год, и однажды ночью мне приснился Хаим. Много времени прошло с тех пор, как мы виделись, это я и во сне помнил и радовался встрече. Он стоял перед высоким домом, на нем была черная шляпа и черный в полоску пиджак, в руках он держал сигару.

«Хаим, как ты, брат?»

Он улыбнулся, затянулся сигарой, выпустил дымок и сказал: «Хуй ты». Это было так неожиданно и обидно, что я проснулся, даже не успев ответить.

На другой день я узнал от надзирателя, что в лагере новый начальник по режиму. Вечером я увидел его из окна. Фуражка на нем была надвинута почти на глаза, шел он быстро, выпрямившись, четверо подчиненных почти бегом следовали за ним. В мастерской в это время был один из зэков с сапогом на починку, он внимательно следил за ним глазами, потом сказал: «Слишком молодой для такой должности».

После этого прошло две недели, ничего особенного не происходило, я был спокоен. До освобождения мне оставалось год и семь месяцев, в мыслях я уже строил планы на будущее, больше похожие на мечты и почти всегда связанные с золотом, спрятанным под камином в Краснодаре.

Еще через две недели, утром, я и работать не начал, дверь открыл мой русский друг. Я удивился, что он пришел так рано. Он был не в духе, оказывается, поздно ночью новый начальник по режиму устроил обыск в их бараке. Изъяли ножи, заточки и полные бутылки спирта.

– Сто человек раздели, и пять часов мы так и простояли. – То, что он сказал под конец, показалось мне странным: – Тот твой рисунок висел у меня на стене возле кровати. Начальник по режиму долго смотрел, потом спросил: «Это кто нарисовал?» Я сказал, что это твой рисунок. Он снял его и унес.

Я задумался. Неужели так понравился? Я не видел ничего опасного в этом, но почему-то стало не по себе.

– О чем еще он тебя спросил?

– Когда ты нарисовал его и где ты сейчас.

За это время пришел второй сапожник, и мы взялись за работу. Мой кореш помогал нам до полудня, потом сказал:

– Мне нехорошо, пойду посплю.

Вскоре после этого пришел лейтенант и увел второго сапожника в комендатуру. Такого еще не случалось, это было очень странно. Через три часа он вернулся.

– Что им надо было? – спросил я.

– Ничего.

С ним явно было что-то не так. Он сел и стал работать. Я чувствовал – что-то произошло, и, может быть, это касается меня. «Да в чем же дело?» – запаниковал я, правый глаз начал дергаться.

Вечером, оставшись один, я распахнул дверь, зажег свет и стал подметать пол. Через некоторое время во дворе появился Арутин, зашел и остановился у стола.

– Знаешь, где я был? – Он выглядел потерянным и испуганным.

– Где?

– В комендатуре у нового начальника по режиму, – он сглотнул, – о тебе спрашивал, откуда, говорит, знаешь его?

Веник чуть не выпал у меня из рук.

– Я сказал, что познакомился с тобой в Краснодаре. Потом он спросил, знаешь ли ты грузинский. Ответил, что при мне ты никогда слова не сказал по-грузински, но утверждать не берусь, откуда мне знать. Как думаешь, в чем дело?

Я не смог издать ни звука, пожал плечами.

– Пригрозил, если врешь – за яйца подвешу.

«Да кто же этот новый начальник по режиму?» – тяжело стучало в голове.

– Ноги моей здесь больше не будет, – сказал Арутин и ушел.

Я закрыл дверь и присел на скатанную постель. Нет ничего хуже неопределенности, когда не знаешь, в чем дело, но ничего хорошего точно не ждешь. Я долго сидел неподвижно, потом у меня зарябило в глазах, и я отключился. Первое, что я увидел, когда вернулось сознание, были начищенные до блеска кожаные сапоги. Передо мной стоял новый начальник по режиму, держа под мышкой мой свернутый рисунок, он улыбался.

– Узнал? – спросил он.

Я узнал, и у меня задрожали колени. Это был он, наш конвоир, тот солдат-побратим с золотых месторождений, который сопровождал нас с поляком на кладбище.

Я приподнялся с каменным лицом:

– Если не ошибаюсь, гражданин майор, вы – новый начальник по режиму.

Он прошелся передо мной, не сводя с меня глаз:

– Не так уж ты и изменился, чтоб тебя не узнать.

– Я впервые вас вижу, что для меня большая честь, – ответил я.

– Кончай придуриваться! – Лицо его исказилось.

Я не издал ни звука.

Он развернул на столе мой рисунок. Затем достал из кармана сложенный вдвое обтрепанный лист бумаги, развернул и его и показал мне:

– Помнишь?

На листке солдат с перекинутым через плечо ружьем трахал Брижит Бардо.

«Боже мой, сколько времени он это хранил?» – подумал я.

На обоих рисунках в правом нижнем углу латинскими буквами были написаны инициалы D. A., они были хорошо видны.

– Твой рисунок?

– Впервые вижу.

– Мозги тебе вышибу.

– Был бы это мой рисунок, я бы сказал, чего тут скрывать. Ну а буквы, так это просто странное совпадение, больше ничего.

Некоторое время он рассматривал меня.

– Еще хорошо, не я был в тот день конвоиром, а то не было бы меня в живых сейчас.

– Не понимаю, о чем вы.

– Ты Иосиф Андроникашвили.

– Не хочу вас расстраивать, но ничего не поделаешь, вы ошибаетесь, гражданин майор.

Естественное спокойствие, которое я с трудом изображал, будто заставило его на мгновение задуматься, он заколебался, но затем кивнул головой: «Это ты!» – и злорадно засмеялся.

Отпираться не имело смысла, но на всякий случай я решил выиграть время, хотя не знал, на что надеялся.

За комендатурой стояло длинное бетонное одноэтажное строение, куда сажали зэков, нарушивших лагерные правила. Сюда меня и привели двое солдат. Дежурный узнал меня и удивился:

– Что случилось?

– Этот новый начальник по режиму либо чокнутый, либо и впрямь путает меня с кем-то.

Меня посадили в отдельную камеру в самом конце коридора, зарешеченное окно было довольно низко и выходило во двор за этим самым строением. Я увидел, как луч прожектора вдали пробежал по сторожевой вышке и колючей проволоке. Было такое ощущение, будто я постепенно опустошался, избавлялся от того напряжения и страха, которые сковывали меня годами. Я лег на нары и вздохнул, как это ни удивительно, с облегчением. «Вот и все, кончено», – подумал я и уснул.

На другое утро меня привели в комендатуру. Там пожилой капитан взял у меня отпечатки пальцев. Капитан приносил мне чинить то свои туфли, то жены и хорошо ко мне относился.

– Я должен отправить это в Грузию, – сказал он.

– Зачем? – спросил я.

– Там твои отпечатки должны сравнить с какими-то другими, начальник по режиму считает, что ты выдаешь себя за другого.

– А когда будет ответ? – спросил я.

– Наверное, через месяц, пойдет почтой, а расстояние не близкое.

Из комендатуры меня опять вернули в камеру. Я прилег на нары, мне стало плохо. Спустя некоторое время у меня началась такая дрожь, что меня било о лоснившиеся доски. Затем выступил пот, мне полегчало, и почему-то я начал думать о своем происхождении.

Однажды Мазовецкая положила передо мной старый, изданный еще при царе журнал, где описывалось, как направлялись к Иерусалиму со своими отрядами мои отчаянные предки, как сражались во имя Христа в течение веков с арабами, турками и персами. Тогда меня не заинтересовали те истории, я не почувствовал ничего особенного. Я прочел страниц десять-двенадцать и бросил. Не понимал я этих людей и искренне удивлялся, и чего им спокойно дома не сиделось, зачем они так рисковали, для чего им нужно было все это. Но теперь я по-другому начал думать, ясно было, что это не были обычные люди, а иначе как бы они попали в книги историков, и их храбрость вдруг поддержала меня, я ощутил что-то похожее на гордость, и казалось, мне стало легче.

Вечером щелкнул дверной замок, и я приподнялся, опершись на локоть, вошел начальник по режиму. Я не встал, остался, как был, мне было наплевать. Он подошел и уставился на меня.

– Как старый друг хочу дать тебе шанс, – сказал он.

Я молчал.

– Я могу не сообщать о твоем деле. – Он замолчал, ждал моей реакции.

Я не двигался: «Что ему нужно?» Мы глядели друг другу в глаза.

– Куда ты подевал те двадцать килограмм золота, что украл с завода?

– Не понимаю, о чем вы?

Он не обратил внимания на мои слова.

– Если золото спрятано где-нибудь в надежном месте, мы можем договориться, а нет, так сам знаешь – твое дело пропащее.

Я молчал.

Он наблюдал за мной некоторое время.

– Так что подумай, лучше места не придумаешь, тут тебе никто не помешает. – Он повернулся, дверь закрылась, щелкнул замок.

Что мне было делать? Сказать ему, где золото, и он его найдет нетронутым в камине, что тогда? Какой-нибудь солдат случайно выстрелит с вышки, и пуля попадет в меня? Зачем ему свидетель, человек в моем положении, который знает его секрет? А может быть, у него другая цель – выведать у меня, доложить начальству и ждать повышения в чине. Сердцем чуял, нельзя ему доверять. «Мать его… не скажу ни слова», – решил я.

На другой вечер пошел дождь и похолодало. Окно не было застеклено, вместо этого на петлях висела ставня из фанеры. «Закрою». – Я встал, подошел к окну и увидел за решеткой во дворе своего русского друга. Тот разглядывал окна, я свистнул, он подбежал, залез на стену и протянул мне полную пачку сигарет:

– Вот, принес.

– Большое спасибо, – ответил я.

– Что случилось?

Я быстро объяснил: на самом деле я другой человек, у меня другие имя и фамилия, меня раскрыли, обвиняют в убийстве и, наверное, расстреляют.

Он заволновался.

– Как тебя раскрыли?

– Меня узнал новый начальник по режиму, – ответил я.

– Откуда он тебя знает?

– Раньше меня судили за два убийства, тогда он был простым солдатом.

Мой кореш будто засомневался:

– За два убийства? Никогда бы не подумал.

– Да. – Для более подробного рассказа времени не было, да и место было неподходящим.

– Может, я что-нибудь придумаю, – сказал он.

– Что ты можешь придумать? – усмехнулся я.

– Посмотрим.

Он спрыгнул, замер на мгновение, оглянулся кругом и ушел.

Прошло три дня, ничего особенного не происходило. В окошко в двери мне давали еду, писал я в жестяное ведро в углу. Когда по утрам меня выводили в туалет, ведро я брал с собой и там опорожнял. Выцарапанные зэками на стенах надписи я перечел столько раз, что знал почти наизусть. Лежал на нарах и ни о чем не думал, уже не мог думать. Какая-то часть моего мозга сама копалась в прошлом и выдергивала из него то одно событие, то другое. Мне ни к чему было их вспоминать, это только беспокоило и утомляло меня, но это происходило независимо от меня и я ничего не мог поделать.

На третью ночь мне приснилась Манушак, лицо ее было в морщинах, волосы поседели, она слегка горбилась. Я никогда не видел Манушак такой, но не сомневался, это была она.

– Ты не можешь себе представить, как долго я шла, как измучилась, пока добралась до тебя, – сказала она.

– Манушак, плохи мои дела.

– Знаю, – кивнула она.

– Я, наверное, не смогу свозить тебя в Италию.

Она что-то ответила, но я не запомнил, что-то стукнуло меня по лицу, и я проснулся. Это был маленький камешек. Мой кореш залез на стену и уцепился одной рукой за решетку окна, в другой он держал какой-то предмет.

– Быстрей, бери! – протянул он.

Я взял. Это был черный хлебный мякиш.

– Перепили решетку, – сказал он, спрыгнул и убежал. Еле успел – по окнам пробежал луч прожектора.

В хлебе, свернутые в петлю, лежали два тоненьких лобзика. «Ладно, перепилю, а потом-то что? Хоть здесь быть, хоть во дворе – какая разница?» Тут я вдруг будто протрезвел, меня охватила радость. Русский не дурак, наверное, у него есть какой-то план. Даже если всего один процент на спасение, и то дело.

Нижний конец прута решетки я перепилил до конца, на верхнем оставил на волосок, нажму, и он переломится. Хлебный мякиш я размягчил слюной и залепил перепиленные места так, чтобы трудно было заметить. Уже светало, когда я закончил и лег на нары. Мысли не давали покоя: «Какой же у него план, что он придумал?» Спал совсем недолго. Потом целый день ходил по цементному полу взад и вперед, был все время настороже, боялся, как бы не объявился начальник по режиму и не обнаружил подпиленный прут.

К счастью, в тот день он не вспомнил про меня. Вечером, уже было совсем темно, мне стало нехорошо, зарябило в глазах, и я отключился. Не помню, сколько я пробыл в таком состоянии, когда пришел в себя, я сидел на нарах, шел дождь. Потом дождь прекратился, и только я задремал, как услышал стук в окно, и показался силуэт моего русского друга. Я поднялся и подошел к окну.

– Быстрей, – прошептал он и спрыгнул вниз.

Я выломал прут и головой вперед выбрался из окна. Земля была мягкой, упал не больно. Дул ветер, над дверьми в бараки тускло мерцали лампочки. Согнувшись вдвое, мы почти бежали, выбирая затемненные места.

Пробежав пол-лагеря, залегли у стены – к нам приближался луч прожектора со сторожевой вышки.

– Брат, ну объясни же, что происходит?

Оказывается, его друг, криминальный авторитет, какой-то узбек и еще один заключенный собрались бежать. Для этого у них уже все было готово, но третий зэк во время работы повредил ногу топором, возможно, не случайно; просто догадался, что его ожидало, и деликатно выскользнул из этой ситуации. Так или иначе, но авторитет и узбек остались без живого пайка. Когда стали искать замену, я принял решение вместо тебя, поговорил с ними как нужно было и договорился, что они возьмут тебя с собой.

– Но нужно быть очень осторожным. Они не должны заметить, что ты знаешь, в чем дело, иначе какой смысл бежать, тогда уж лучше остаться. Когда пойдет снег и запасы подойдут к концу, ты должен изловчиться и ускользнуть от них, иначе они забьют тебя и съедят. Другого выхода все равно нет, а так, глядишь, может, и повезет.

– Большое спасибо, – сказал я.

Уже хотели вставать, когда вдали показалась небольшая группа солдат с двумя собаками, они шли вдоль забора. Таков был порядок, всю ночь они ходили между бараками и до рассвета успевали по меньшей мере трижды обойти лагерь. Мы дождались, пока они не зашли за угол барака, и побежали к зданию заброшенной котельной, от которой оставались только стены. Вошли внутрь и сели на груду кирпичей возле окна, и русский только тут заметил, что я был в одной рубахе.

– Куда ты ватник дел? – спросил он.

Я и не вспомнил про ватник, когда выпрыгивал из окна.

– Остался там, – ответил я.

Недолго думая, он снял свой и протянул мне.

– А ты как же?

– Что-нибудь придумаю, – ответил он.

Когда я надевал ватник, перед моими глазами почему-то встала Мазовецкая с кастрюлькой в руках, в такой она приносила мне горячий суп.

В это время в окне показались две высокие тени. Они шли бесшумно, как будто не касаясь земли. Это были Авторитет и Узбек, они вошли, и мы поздоровались друг с другом за руку. Они оглядели меня так, будто приценивались к поросенку на убой на рынке. Ни у первого, ни у второго ничего не было с собой. Это меня удивило, но я ни о чем не спросил.

– Ну, в путь, – сказал Авторитет и хлопнул по плечу моего друга.

У стены лежали две длинных доски. Они были завернуты в брезент, прибитый мелкими гвоздями. Узбек взвалил доски на плечо и направился вслед за Авторитетом.

– Удачи, – попрощался мой русский друг и слегка кивнул головой. Вот и все, даже не улыбнулся.

Пройдя метров триста, мы свернули направо и подошли к забору со стороны реки. Там стояла вышка, виден был силуэт солдата. С этим солдатом был договор друзья Авторитета купили его матери однокомнатную квартиру в Днепропетровске и так он согласился на это дело… Теперь он молча следил за нами, только и думал, наверное, чтоб мы поскорее убрались отсюда.

Мы выложили доски в линию, одну за другой, и пошли по ним, меняя их местами, заднюю доску – вперед, так мы продвигались довольно быстро. Оставили позади узкий проход между вышкой и оградой из колючей проволоки и подошли к забору, ни разу не ступив ногой на землю, нигде не оставив следа.

К одной из досок лесенкой были прибиты маленькие деревянные дощечки, мы прислонили ее к забору, а забор был сделан из толстых бревен, высотой больше двух метров, поверху тоже шла колючая проволока и начали подниматься. Первым наверх поднялся Авторитет и остановился, затем я, последним Узбек. В том же порядке, друг за другом, спустились вниз и снова по доскам дошли до кустов. Там Узбек взвалил доски на спину, и мы бегом спустились к реке.

На берегу высились штабеля бревен, подготовленных к сплаву. Миновав бревна, мы прошли сначала небольшой овраг, затем поляну и оказались в лесу. Слегка перевели дыхание и пошли дальше. Узбек нес доски. Через час мы спустились к реке. Возле берега в кустах шиповника была спрятана маленькая лодка, мы дотащили ее до реки. Узбек снял с досок брезент, положил их на колени и стал ломать, а ведь доски были толстые. Я смотрел на него и поражался: ни раньше, ни позже я не видел человека такой силы. Обломки досок мы сложили в лодку, лодку спустили на воду и устроились в ней. Они взялись за весла и начали грести изо всех сил. Вскоре показались огоньки, это было поселение работников колонии, затем миновали русскую деревню. Я время от времени бросал в воду обломки досок.

На рассвете на обрывистом правом берегу мы увидели человека в плаще. Он махнул нам рукой, сбежал вниз и, когда мы пристали к берегу, был уже там. Поздоровался и очень быстро объяснил нам, куда следовало идти. Затем сел в лодку и поплыл в обратную сторону, к деревне.

Мы взобрались на утес, прошли кусты шиповника и, войдя в лес, увидели телегу под елками. Возле телеги стоял пожилой человек, лет за шестьдесят, поджидая нас. На нем тоже был промокший от дождя плащ. Его сын жил в Ленинграде, у него были нелады с местными уголовниками, и друзья Авторитета пообещали помочь ему, взамен он согласился принять участие в этом деле. Сын приезжал осенью в деревню, договорился с отцом и дядей и уехал. Так и оказались мы здесь, надеясь на этих людей, которые раньше активно сотрудничали с чекистами и поймали не одного беглого арестанта.

С телеги мы взяли четыре рюкзака и один полотняный мешок. Рюкзаки были набиты мукой, соленой рыбной икрой и салом. Каждый весил как минимум килограммов пятьдесят. Мешок был намного легче, в нем лежали капроновая веревка, жестяная кастрюля, два ножа в ножнах, топорик, охотничий обрез, пятьдесят патронов, подбитые ватой штаны и шерстяные портянки, сто штук спичечных коробков и, что самое главное, компас и карта тайги. На карте наш путь был обозначен красным карандашом. Прибавив ко всему этому меня – я сделал вывод, что они были отлично подготовлены к побегу.

Мужчина раздал нам растения с толстыми стеблями. Мы знали эту зелень, если зэки находили ее в лесу на валке деревьев, отрывали друг у друга с руками. У нее были клейкие листья. Листьями мы растерли руки, лицо и шею. Затем он объяснил нам, в каких местах она растет:

– Вырывайте с корнем – дольше храниться будет, если останетесь без этой травы – комары сожрут.

За это время рассвело. Узбек взвалил на себя два рюкзака, взялся было и за мешок, но Авторитет не дал: «Я понесу». Он был не так силен, как Узбек, но все-таки это был плечистый сильный мужчина. Взвалил на спину рюкзак и мешок, и мы отправились в путь. Четвертый рюкзак волок я.

36

Спустя четырнадцать лет я во второй раз бежал из лагеря и по той же самой причине: чтобы спасти свою жизнь. Целых десять дней мы без передышки шли по тайге. Спали всего по четыре часа в сутки. Несмотря на груз за плечами, и Авторитету, и Узбеку шагать было нетрудно, я же еле успевал за ними, обливаясь потом. На одиннадцатую ночь мы впервые развели костер и спали до рассвета. Позже мы уже не боялись погони и два-три раза отдыхали и днем. Вечером выбирали место для ночлега, ели, тушили костер и устраивались спать. Вышло так, что Узбек случайно сел на компас и раздавил его. Так что мне пригодились знания, полученные от астронома. Теперь мы пробирались на запад, сверяя путь по звездам, и для своих спутников я приобрел еще одно, очень ценное значение.

На семнадцатый день после побега, мы стали свидетелями интересного случая. Только сделали привал, как вдруг услышали громовые рев и рычание. За березами на небольшой поляне бились медведь и тигр, трава вокруг была в крови. Они боролись целый час. Авторитет был на стороне медведя, Узбек – на стороне тигра. Мне было абсолютно все равно, кто победит, я был ошеломлен зрелищем. Дивился, как эти двое не могут ужиться в огромной тайге, чего им делить? «Откуда берется эта злость и жестокость, не дающая покоя ни зверью, ни людям, что происходит, почему они не щадят друг друга?» – думал я.

Наконец медведь «поверг» тигра. Когда медведь оставил его, тигр давно уже должен был быть мертвым. Медведь побрел к чаще леса, сделал пару шагов и обернулся, скаля окровавленные клыки. Еще пара шагов, и снова обернулся, будто не верил, что все кончено. Добрел до деревьев и хотел перешагнуть через поваленное дерево, но не смог, не хватило сил, и лег там же, прямо на высохшие ветки. Вокруг него образовалась кровавая лужа. Он уткнулся мордой в лапы и спустя некоторое время уже не шевелился, не слышно было даже хрипа, но Авторитет на всякий случай все-таки выстрелил ему в голову.

Я развел огонь, настругал шампуров из веток шиповника и нанизал на них жирные куски мяса. Но они не стали ждать, вырезали из туши печень и сердце и стали есть сырыми, губы и зубы у них были в крови. Меня бросило в дрожь, представил, что меня ожидало, если не успею сбежать к тому времени, когда ничего съестного не останется.

Ночью мы проснулись от воя и тявканья шакалов на освещенной луной поляне, их было очень много. Они обгладывали туши медведя и тигра. Авторитет почему-то рассвирепел, схватился за топор, рванул на поляну, кинулся на шакалов и раскидал их. Но не успел он отойти, как они вернулись. Попытался еще раз, потом бросил. Утром обглоданные скелеты блестели на солнце.

Мы шли и по дороге собирали смородину и чернику. Впереди почти всегда шел Узбек. Немного странный был человек, поваленное дерево не обходил, шел напрямик, ломая ветки. Во сне он так скрежетал зубами, что я просыпался от страха, пока не привык. Однажды он поймал кузнечика странного синего цвета и уставился на него. «У моей жены глаза такого цвета, – с грустью сказал он, – очень красивая женщина».

У него была одна цель: «Вот приеду в Фергану и перережу Абдулле глотку, а потом пусть меня хоть расстреляют, жалеть не буду». Кто был тот Абдулла или что он от него хотел, не говорил. Наверное, он ревновал или точно знал, в чем было дело, и это грызло ему сердце. Ему присудили четырнадцать лет за кражу государственного имущества. Он ночью пробрался в помещение, где хранилась касса колхоза, вырубил сторожа ударом кулака, затем взвалил на спину сейф и унес домой. На другое утро сторож рассказывал ментам: «Был только один человек в маске, и больше никого». Легавые догадались, кто это. Они знали, что никто кроме него, не смог бы унести сейф, в тех краях ни у кого не было такой силы, сейф весил по меньшей мере двести килограмм.

– Насилу открыл, вижу пачки денег, тут-то они и заявились, – с горечью вспоминал Узбек.

По-моему, Авторитет подружился с ним из-за его недюжинной силы, потому что и по характеру, и по взглядам они были совершенно разными. Не дураки были оба, но Авторитет был намного хитрее. Он уже в третий раз бежал из лагеря, знал, что снова поймают, но не беспокоился об этом, говорил: «Опять сбегу!» А до тех пор надеялся наслаждаться жизнью: «Погуляю на славу». По его рассказам, у него было много друзей в больших городах: «Дел хватает, денег у меня всегда было полно, и сейчас будет навалом». Его жизнь ему нравилась: «Повезло мне, хорошо, что я не сучий интеллигент, который по утрам бежит на работу, вечерами пьет чай со своей блядью женой и считает себя мужиком».

Он знал много блатных песен, шел по тайге и пел. Была у него особая привлекательность, присущая отчаянному человеку. Ни о чем не переживал, всегда был в хорошем настроении. И разговор у него был своеобразный, однажды припомнил какую-то женщину: «У нее была такая широкая и полная смысла жопа, смотрел и видел братскую могилу. Когда хотелось поплакать, положу на нее голову и плачу, лучшего места для этого дела не найти, порядочный мужик только так и должен жить, когда грусть подступит – положить голову на женскую жопу и пустить слезу».

О моем русском друге он рассказывал, что тот крепкий был парень в свое время, но сдулся от любви к своей жене. Размякла душа, да так и не прошло это. Не годен стал для серьезных дел, но все же умудрился по глупости десять лет заработать. Теперь сидит и о ребенке переживает, когда черт его знает, чей это на самом деле ребенок. Жена его такая блядь была, что если б вместо русского родила корейца, никто б и не удивился, разве что он сам.

Через месяц я почувствовал, как полегчал мой рюкзак. Каждый день мы варили кашу – девять горстей муки в воде. Кашу делили на три части, добавляли по двести грамм икры или сала. Это и был наш дневной паек, на большее не хватало. Еще мы собирали и жарили грибы, Узбек умел различать съедобные. Однажды повстречались с лосем, рогами вперед он понесся на нас. Авторитет дважды выстрелил в него, повалил, потом добил топором. Тушу разделали, набили битком мешок и рюкзаки. Хватило на две недели, мясо гнило, воняло, под конец в нем завелись черви, но мы все равно варили его и ели.

Дважды или трижды в неделю, смотря по тому, какая выдавалась погода, мы с Авторитетом забирались на верхушку высокого дерева и глядели на зеленый океан листьев и иголок. Составляли маршрут, решающее слово было за Авторитетом, но он не торопился, слушал меня, думал и только потом решал. Нам приходилось пересекать и довольно большие реки, тогда мы связывали плоты из высохших деревьев, обрубив ветки, складывали на плот свой скарб, брались одной рукой за край плота, другой – гребли. Так и плыли. Не помню точно, какую реку мы переплыли, пятую или шестую, когда добрались до болот. Сначала казалось, найти проход будет легко, дважды пробовали и оба раза насилу выбрались на твердую землю. Так прошла неделя, и мы решили обойти болота.

Пришлось переправляться через реку обратно. На середине реки Авторитет, чтобы передохнуть, налег на край плота посильнее, и ружье соскользнуло прямо перед его носом и погрузилось в воду. Он потом нырял целый день, но так его и не нашел. Пока у него было это ружье, ему было плевать на силу Узбека, а это много значило для человека с его характером. С того дня он не расставался с топором, закреплял его сзади под ремень. У него настолько был обострен инстинкт самозащиты, что на первый взгляд его можно было даже за труса принять. Но трусом он, точно, не был.

Через неделю, когда мы сидели на верхушке дерева, он неожиданно опустил карту и протянул руку вниз, в сторону кустов черники, где стоял Узбек:

– Как думаешь, если б он не приподнял плот с другой стороны, ружье бы соскользнуло? – Я догадался, что он имел в виду. – Ты ведь сзади был, должен был увидеть.

Я покачал головой.

– Не приподнимал он. – Я сказал правду. Ну а если б он и впрямь приподнял край, и я увидел это, разве бы я сказал? Стал бы я вмешиваться?

Авторитет уставился на меня.

– Ты налег, этого хватило, плот накренился, и ружье соскользнуло.

– Возможно, – сказал он и с сомнением покачал головой.

В этот момент всего в нескольких километрах от нас из тайги друг за другом взмыли в небо два военных самолета, описали круг и направились на север. Узбек, заслышав гул, поднял голову:

– Что там?

– Вроде военная база, – ответил Авторитет и добавил: – Это куда ж нас занесло, а ну как заметят, пропало наше дело.

Почти всю неделю на небе сверкали звезды, определять направление было нетрудно. Обошли опасные места стороной и снова взяли курс на запад. Тайге не было конца, мы шли и шли. День шел за днем, неделя – за неделей. Запасы таяли, я уже не ощущал тяжести за спиной. Однажды утром Авторитет заметил, как Узбек достал из рюкзака горсть икры и проглотил. Разозлился и заорал. Узбек в долгу не остался, ситуация так накалилась, что в конце Авторитет достал топор и было видно, что он не отступит, тогда уступил Узбек: «Ладно, не прав я был». И в тот день отказался от своей порции.

Авторитет часто переходил границы, у него был злой язык, и его шутки зачастую походили на насмешку. Узбек в растерянности натянуто улыбался, но это задевало его самолюбие, и глаза наливались злобой. Не надо было особо присматриваться, чтобы понять – он ненавидел Авторитета. Я старался не раздражать ни одного, ни другого. Разжигал костер, готовил еду, собирал траву от комаров и, самое главное, помогал находить направление по звездам. Говорил, только когда меня спрашивали, так что я умудрился заработать хорошее отношение к себе, они обращались со мной с уважением.

Однажды мы переплыли реку и еще не успели присесть, как у меня зарябило в глазах и я вырубился. Когда сознание вернулось, я сидел на пне, а мои спутники с удивлением глядели на меня.

– Такое очень редко случается, – сказал я.

– У тебя было такое лицо и глаза, можно было подумать, что ты под сильным кайфом, изо рта пена шла.

– Ни разу в жизни не притронулся к наркотикам, – ответил я.

– Я тоже, – добавил Авторитет, – эти люди себе уже не принадлежит.

– Долго я был в отключке? – спросил я.

– С час будет, – ответил Узбек и потом добавил: – Не знаю, как вы, а я бы сейчас не отказался от плана, покурил бы всласть.

Так прошло три месяца со дня нашего побега, лес начал желтеть. Потом за какие-то несколько дней он весь запестрел желтым и красным, наконец похолодало и листья стали опадать. Когда мы однажды утром проснулись, вокруг все было белым-бело, шел снег. Так что настало время утепленных брюк и шерстяных портянок. А до железной дороги, по нашим подсчетам, оставалось по меньшей мере еще километров пятьсот. В лесу на кустах и деревьях уже давно не было плодов, маленькие речушки, в которых можно было рыбачить, встречались все реже и реже. Рюкзаки за спиной были почти пустыми. Когда продуктов осталось самое большее на десять дней, я понял, что ждать больше нельзя. Пришло время сматывать удочки, и в какой-то момент меня обуял страх: «Не поздно ли? Как бы они не опередили и не расправились со мной!» Тем вечером мы, как всегда, выбрали место для ночлега, собрали сухих веток. Только начали разводить огонь, как увидели, что по снегу бежит рыжая лисица. Мы все трое бросились вдогонку. Впереди бежал Авторитет, метнул топор, но промахнулся. Он бежал еще некоторое время, потом остановился. Я тоже остановился, еле переводя дыхание от усталости. Узбек пронесся мимо нас и исчез за деревьями. Авторитет повернулся и уставился на меня.

– Что такое? – спросил я.

– Если этот сейчас вернется с пустыми руками, ночью перережем ему глотку, сам видишь, еды больше нет.

– Ты о чем? – опешил я.

– Тебя собирались съесть, но ты человек нужный, в звездах разбираешься, к тому ж этот втрое тяжелее тебя, надолго хватит. Сейчас морозы, мясо не испортится.

Я молчал, что я мог сказать? Он повернулся, отыскал топор и засунул его за пояс.

Как наступили холода, приходилось подолгу разводить огонь, зато мы разжигали два больших костра, потом ложились посередине и, худо-бедно, спали в тепле.

Узбек опаздывал: «Уж не догадался ли о чем-нибудь?» – подумал я. Разве их поймешь, азиатов, живут интуицией и чувствами. Но когда первый костер запылал вовсю, он появился. Уставший, еле волочил ноги. Огромная его тень доходила до верхушек деревьев и колыхалась на снежных ветвях. Он принес двух задушенных лисиц. От радости я вскрикнул. Это были большие жирные лисы. Не поймай он их, Авторитет не отказался бы от своего плана, а я не знал, что бы стал делать. Никак не хотел быть соучастником такого дела, но выхода я не находил. Как бы вы поступили на моем месте?

– Увидел, как она скрылась в норе. Засунул руку и почувствовал: два раза укусили – за пальцы и запястье. Догадался, что там и вторая лиса, обеих вытащил наружу, – довольный, рассказывал Узбек.

Затем он достал из сумки нож и точильный камень и сел на поваленное дерево. Авторитет не сказал ни слова, глядел, как Узбек точил нож, и странно, едва заметно улыбался. Не зря его уважали, абсолютно «совершенным» был бандитом.

Узбек быстро освежевал лисиц, он знал это дело. Мы порезали мясо, три куска надели на шампур, остальное сложили в рюкзак почти доверху. Разложили обувь и портянки на просушку, поели и улеглись спать. Спустя некоторое время Узбек заскрежетал зубами, потом захрапел и Авторитет. Целый час я лежал неподвижно. Когда убедился, что они спят крепким сном, осторожно привстал и обулся. Рука Авторитета лежала на топоре, хотел было взять, но не рискнул. Нож я засунул сзади под ремень. Из рюкзака Узбека достал моток веревки и повесил себе на шею. Рюкзак с мясом и продуктами повесил на плечо, взял лисьи шкуры и, крадучись, пошел в сторону елей, постоянно оглядываясь назад.

«Если сейчас один из них поднимет голову – мое дело кончено», – подумал я. Укрылся за ветвями ели, плотно обмотал обувь шкурами и хорошо завязал веревками. Взглянул на моих спутников, блики от огня играли на их лицах. Я представил, что будет, когда они проснутся, и, кажется, я почувствовал что-то вроде жалости и даже угрызений совести. Это длилось всего несколько секунд, я повернулся и пошел. Было темно, но я знал, куда идти. Благодаря мягкому лисьему меху я почти не оставлял следов на снегу. На рассвете я подошел к маленькой речушке, разулся, вошел в воду по колено и пошел вверх по течению. На всякий случай я пытался замести следы. Так я прошел минимум пять километров, вышел на берег, растер ноги и обулся. Весь день я не останавливался, шел и шел. Когда стемнело, я залез под нижние ветви ели, спадавшие до земли. Там почти не было снега, я расстелил шкуры на земле и лег. Есть не хотелось. Через несколько часов я проснулся от холода, весь промерз, еле разогнул колени. Связал шкуры одну с другой лапками и приспособил на теле. Хвосты спустил в штанины один в одну сторону, другой в другую, и на поясе перевязал это одеяние веревкой. Надел ватник, собрал свой скарб и отправился в путь.

Думал о Манушак: «Манушак, милая моя девочка, я обязательно отыщу тебя и прижму к сердцу!» Так я подбадривал себя.

На третий вечер я решился разжечь огонь и поджарить мясо. Замесил на снегу две горсти муки, налепил на камень около огня, получилось что-то вроде хлеба, вкус был чудесный. Пока ел, вспомнились Авторитет и Узбек. «Интересно, что они сейчас делают, как они?» – подумал я и тут же постарался забыть о них. Затем я обнаружил, что не чувствую пальцев на левой ноге, массировал их до тех пор, пока не стало больно, только тогда перестал.

Утром я раздул огонь в костре, согрелся и пустился в путь. Облака висели низко, поэтому направление я определял по мху на деревьях, мох на деревьях растет по большей части с северной стороны. Для такого дела звезды, конечно, подходили больше, но и мох помогал, я был уверен, что не заплутаю и не вернусь назад.

По моим подсчетам, еды мне должно было хватить до того, как выберусь из тайги, но все-таки я старался экономить. Часто набирал елочной хвои, подолгу жевал, а потом глотал, забивая чувство голода. У меня не хватало девяти зубов, из оставшихся больше половины шатались. Но вскоре, к моему удивлению, десны окрепли, и зубы перестали шататься, похоже, хвоя помогла.

Прошло уже больше месяца, как я сбежал от своих спутников, и однажды вечером я увидел человеческие и собачьи следы. Тут же на снегу был брошен довольно большой окурок, значит, недалеко была деревня или поселок городского типа. Тайга кончалась. Окурок я вечером хорошенько просушил над огнем и выкурил. Получилось всего четыре затяжки, но и этого оказалось достаточно – закружилась голова.

На другое утро небо прояснилось, за верхушками деревьев виднелось солнце. Я закинул рюкзак за спину и зашагал. Время от времени с веток падал снег, воздух искрился от мороза. Но это продолжалось недолго, в полдень потеплело, небо покрылось облаками, и пошел снег. Лес уже не был таким густым. Миновав сосны, я поднялся на небольшое возвышение и остановился. Всего шагах в пятнадцати от меня, припорошенные снегом, тянулись железнодорожные рельсы.

37

До сих пор как будто все было ясно. Я знал, что должен добраться до железной дороги, это было главным. И вот она, передо мной – я в растерянности глядел на мокрые шпалы и блестевшие рельсы: «А что же дальше? Что мне теперь делать?» – думал я и чувствовал, как ползли по моим нервам почти забывшиеся в тайге прежнее напряжение и страх.

Ватник и брюки превратились в лохмотья. Сапоги были еще ничего, они в основном лежали в рюкзаке, я шел босиком, пока не похолодало. Лисьи шкуры начали разлагаться, от них воняло, зато мне было тепло, так что грех было жаловаться. В рюкзаке лежали два небольших куска мяса – все, что оставалось из еды. Я присел на поваленное дерево и съел один кусок сырым. По сравнению со шкурами мясо сохранилось лучше. Шкуры были на мне постоянно, и мороз не мог защитить их от разложения.

Было темно, когда я услышал звук поезда и спрятался за ель, паровоз тянул нагруженные бревнами платформы. Он проехал мимо меня, выпустив из-под колес облака пара, накрывшего меня и ель. Я рванул с места, уцепился за железный поручень, повис на нем, потом подтянулся всем телом и взобрался на платформу. Устроился между бревнами, так, чтобы быть защищенным от ветра.

Перестук железных колес напомнил мне о поездах, проходивших ночью вдоль Арсенальной горы в Тбилиси, и перед глазами встало лицо Манушак.

– Манушак, моя хорошая девочка, как ты теперь?

Где ты?

Любовь, так или иначе, разъясняет недоразумение – почему несчастные люди так отчаянно цепляются за жизнь. Человек, лишившийся способности любить, страшнее десяти взбесившихся собак, настолько он беспощаден и опасен. Но таких немного, большинство все-таки носят в себе хотя бы крупицы этого чувства. Однажды один заключенный, убивший двоих, попросил меня: «Нарисуй мне черного цыпленка с белыми крапинками, у меня такой был в детстве, я его очень любил». Я нарисовал и отдал ему. Он взглянул, глаза его так потеплели, что я удивился. Как-то я прочитал книгу одного американского писателя, запомнилась фраза оттуда: «Эти жалкие сукины дети» – так писал он о людях. Трудно, наверное, сказать точнее, во всяком случае, о большинстве тех людей, которых я встречал и знал.

Когда я проснулся утром, уже давно рассвело. Поезд шел по степи. При виде пространства без единого дерева меня охватили изумление и почему-то страх. Я еле разогнул колени, встал и целый час прыгал на месте. Наконец я почувствовал, как в ногах побежала кровь, и остановился. Поднял голову и заорал – раз, другой, третий. Мне хотелось орать. Я орал, и мне становилось легче. Затем нервный припадок прошел, в глазах зарябило, я присел между бревнами и отключился. Когда сознание вернулось, я съел последний кусочек мяса, проглотил, будто его и не было.

Поезд шел целый день без остановок. Я собирал примерзший к бревнам снег и сосал его, но снег не утоляет жажду, а жажда мучила меня больше, чем голод. Каждый час я вскакивал и начинал приседания. Если б не лисьи шкуры, плохо было бы мое дело, замерз бы. На следующий вечер вдали показались электрические огни, вскоре поезд сбавил ход и вошел в город. Если судить по огням, это был довольно большой город. На запасных путях стояли грузовые вагоны и два других длинных состава с бревнами. Как только поезд остановился, я спрыгнул и пошел между вагонами. «Где я? Интересно, как называется этот город?» – подумал я. Когда показался освещенный перрон, я притормозил. По перрону ходили люди. Увидев людей, я испугался, но заметил среди них таких же оборванцев, как я, и это придало мне смелости. Я выпил воды у входа в туалет, затем вошел в зал ожидания и нюхом нашел буфет, где варили сосиски и наливали пиво в граненые кружки. Здоровые, краснощекие русские ели и пили. Я стоял и смотрел.

Четырнадцать лет назад, когда я бежал из первого лагеря, на мне была хорошая одежда, с собой были деньги и золото. А теперь в кармане у меня не было ни копейки, не говоря об одежде; от голода было такое ощущение, будто пауки ползают по стенкам желудка, слюна изо рта капала на грудь. Я увидел, как от столика отошли люди, там оставались куски хлеба и колбасы. Я подошел и проглотил все, запивая остатками пива в кружках. Уборщица была молодая женщина, подошла и замахнулась на меня веником: «А ну иди отсюда!» Очень много лет я не видел женщины так близко, она стояла всего в шаге от меня. До меня доходил запах ее духов и пудры, во рту пересохло, и у меня встало. Женщина посмотрела мне в глаза и поняла, что со мной происходит. Она будто растерялась, смущенно улыбнулась и опустила веник.

Я вышел на улицу и тут же, у дверей, увидел нищих. Подошел и присел возле чисто выбритого мужчины без ноги. Он поморщился: «Фу, как воняет, пошел отсюда», – и ткнул меня в плечо концом костыля. Я понял, что это вонь от гнилых шкур. Промолчал, поднялся и как только присел шагах в пяти от него, мимо меня прошли мужчина и женщина в дорогих шубах. Мужчина бросил мне к ногам три рубля, и они пошли дальше. Я обрадовался, схватил деньги, тут нищие подняли хай: «Не сиди тут – это наша территория».

– Что соберу – поделим, – предложил я.

– Ладно, со мной будешь иметь дело, – согласился мужчина с костылем. Встал и подошел ко мне: – Дай-ка мне эти три рубля.

Я отдал, он вернул мне полтора и сказал:

– Меня Сильвером зовут.

– Очень приятно.

– «Остров сокровищ» читал? – спросил он.

– Нет.

– Там у пиратов одноногий капитан, его тоже Сильвером зовут. Хорошая книга.

За три часа я насобирал семь рублей, вдвое больше, чем остальные, вместе взятые. Их было пятеро: две женщины и трое мужчин. Одноногий был удивлен.

– Удачливый ты, – сказал он и вернул мне три рубля пятьдесят копеек.

Около здания вокзала стояла длинная скамейка, там он и считал деньги вместе с остальными. Теперь я уже мог купить себе еды, но этого не понадобилось. Подошли еще двое нищих, принесли сумку со старым хлебом, сыром и вареной картошкой. Оказывается, они целый день ходили по городским ресторанам и кафе и собирали остатки. Мужчина с костылем распределил еду, позвал и меня:

– Давай, и тебе полагается.

Я решил прибиться к ним, там дальше – видно будет.

– Где вы ночуете? – спросил я.

– Тут, недалеко, в подвале рядом с котельной. Там так тепло, в кальсонах ходим.

– Для меня найдется место? – спросил я.

Он кивнул:

– Там места на целый полк.

– Большое спасибо, – обрадовался я.

– Мы – профессиональные нищие, я над ними – староста.

– Я понял.

– Ты почему так воняешь? – спросил он.

Шкур не было видно, ватник у меня был застегнут, я расстегнул и показал.

– Если собираешься с нами оставаться, эти шкуры выбросишь.

– Выброшу, – и опять застегнулся.

– Если замерзнешь, зайдешь в зал погреться.

Я кивнул.

– А сюда как попал?

– Не знаю, устроился на каком-то товарном поезде. Сколько себя помню – все так бродяжничаю.

В это время я увидел, что к нам подходит милиционер, и в испуге отпрянул назад. Но тот даже не взглянул на меня, мужчина с костылем отдал ему три рубля, и он ушел.

– Не помню от них ничего хорошего, – оправдывался я.

– Здесь нормальные легавые. Платим три рубля в день, и нас не трогают.

Я прислонился к дереву и тяжело вздохнул.

– У тебя документы есть? – спросил я.

– Нет.

– У меня тоже нет.

Покончив с едой, я направился к залу ожидания. Из зала я собирался выйти на перрон и там, в туалете, выбросить лисьи шкуры. Но, войдя, я услышал звуки музыки и остановился. Недалеко от буфета уличный гармонист играл на своей гармони, пестрая собачонка с оттяпанным ухом плясала на задник лапках. Собралось человек тридцать, они весело глядели на них. Та уборщица тоже была тут. Общее веселье передалось и мне, я и не заметил, как оказался близко от собачонки, всего в каких-то трех метрах. Собачонка смешно перебирала поднятыми вверх лапками, и правда, хорошее было зрелище.

Неожиданно она повернула ко мне голову, оскалилась, опустилась на все четыре лапы и залаяла. Я понял, что это из-за шкур, она учуяла запах зверя. Повернулся и пошел к двери. Она не отставала, бежала за мной, злобно лая. Хозяин попытался ее поймать, а она лаяла и прыгала вокруг меня, не давая мне уйти. В это время подошли два милиционера, они удивленно смотрели на меня. Один из них был тот, которому одноногий дал три рубля. Другой спросил:

– Чего это она на тебя взъелась? Эта собака здесь уже неделю, такого еще не случалось. В чем дело?

– Не знаю. Что, мне вместо нее ответить?

Хозяин собаки наконец изловчился надеть на нее поводок и пытался ее утащить, но та упрямилась и упиралась.

Худой мужчина в очках и белом полушубке прошел мимо зевак и остановился перед милиционерами. Те встали по стойке «смирно», и я понял, эта сука была не из простых. У него были холодные бесчувственные глаза. Уголовники и легавые одинаково безразличны к насилию и злу и по большей части отличаются друг от друга только позицией.

– Расстегни ватник, – приказал он, у него был тонкий голос.

Я расстегнул, и он засмеялся, понял, в чем дело было, пощупал шкуру рукой.

– Это что, новая лисья шкура? – у него заблестели глаза.

– Не такая уж и новая, сгнила, вон как воняет.

– Документы есть?

– Нет, и никогда не было.

Он глядел на меня и явно чему-то радовался.

– Если хотите, подарю эти шкуры, – сказал я.

Он снова засмеялся, повернулся к милиционерам и приказал: «Увести». Те тут же скрутили мне руки. Не было смысла сопротивляться, от слабости у меня подкашивались колени.

– Боже, в чем же я провинился? – взмолился я.

В милиции меня обыскали, шкуры разложили на столе и тщательно осмотрели.

– Таких лисиц здесь, в степи, не сыщешь, это таежные лисы, – заключил пожилой мужчина с коротко остриженными волосами, тоже одетый в штатское.

– Что тебе нужно было в тайге? – спросил меня очкастый, он сидел на стуле, не снимая полушубка.

– Я там не бывал, – ответил я.

– А шкуры у тебя откуда?

– Отнял две недели назад у такого же бродяги, как я.

Больше он ничего не спросил, движением головы указал милиционеру, и тот отвел меня в камеру. Ночь я провел там. На другое утро у меня взяли отпечатки пальцев, потом спросили имя и фамилию. «Не помню, что хотите, то и пишите», – ответил я. Мне сбрили бороду и волосы на голове, сфотографировали. Наконец меня накормили и отвезли во временный изолятор.

38

Там я провел два месяца, никто не вспоминал обо мне. Наконец меня вызвали: «Выходи!» Надели на меня наручники, двое милиционеров – по бокам, и пешком повели в серое здание прокуратуры, это было недалеко. Меня встретил тот очкастый сучара, горло у него было обмотано шарфом, он хрипло кашлял.

– Садись, – указал он на стул и подождал, пока милиционеры сняли с меня наручники и вышли.

Потом сел по другую сторону стола и раскрыл папку.

– Иосиф Андроникашвили, – прочел он и поднял голову. Я не издал ни звука. «Вот так, все кончено», – сразу пересохло во рту, еле сглотнул слюну.

– Четырнадцать лет ты разыскиваешься за убийство конвоира и похищение двадцати килограмм золотого песка из лаборатории завода. – Он достал листок из папки. – Вот приказ Министерства внутренних дел. Если хочешь, прочти.

Я прочитал и усмехнулся, приказ был издан как раз в тот день, когда в Краснодаре начался новый суд, где опять вместо другого мне присудили двенадцать лет заключения. Будто кому-то наверху, на небесах, делать было нечего, и он развлекался, играя моей судьбой.

– Это материалы следствия, – сказал он и положил руку на папку, – с Севера прислали, – папка была коричневого цвета, – только твоих показаний не хватает, так что придется тебе припомнить старые дела.

– Конвоира санитар-латыш положил, я тут ни при чем, – сказал я и тяжело выдохнул.

– Он положил, а ты сбежал? – рассмеялся следователь.

– Да, это так.

– А он совсем другое пишет.

– Врет.

Он в задумчивости покачал головой.

– В день твоего побега из лаборатории завода исчезло двадцать килограмм золотого песка.

– К той лаборатории я и близко не подходил.

– Санитар видел, как ты достал из гроба брезентовый мешочек, а из мешочка высыпался золотой песок.

Я задумался.

– Этот санитар жив?

Он не ответил, внимательно глядя на меня.

– Не думаю, что он живой.

Он молчал.

– Ведь так?

– Как бы то ни было, для тебя ничего не меняется. Следствие практически завершено, тебе предъявлено обвинение.

– Послушай, – сказал я и почти целый час рассказывал ему, что происходило на заводе, чем и как промышлял врач-грузин в сговоре с комендантом. – Так что золотой песок у меня действительно был, только лаборатория тут ни при чем.

Вначале он насторожился, но постепенно его интерес ослабевал.

– Я могу понять тебя – в страхе перед смертью ты хочешь потянуть время.

– Это все правда.

– И как же ты будешь ее доказывать? Одних твоих показаний недостаточно.

– Комендант жив?

– Нет.

Я молчал.

– И рудник закрыли, – продолжал он, – истощились запасы золота, он стал нерентабельным.

– Когда закрыли?

– Пять лет назад.

– А что ты знаешь о докторе-грузине?

– Ничего, – он указал головой на папку, – здесь никакого упоминания о нем нет.

– Не хочешь его найти?

– Нет.

Я тяжело вздохнул.

– Я следователь и верю только тому, что можно доказать.

– А ты попробуй.

– По этому делу тебя допросят другие, люди из Особого отдела.

Я оживился.

– Таков закон, допросят, и на этом все закончится, не думаю, что будет продолжение.

– Почему? – спросил я.

– Слишком много времени прошло, – он кашлянул, – если ты говоришь правду, тот врач уже давно сменил имя и фамилию и убрался из страны. Как прикажешь теперь его искать? – Он опять кашлянул. – Все, он исчез навсегда.

Я задумался.

– Когда допросят?

Казалось, в его взгляде промелькнуло сочувствие: «Не нервничай, найдут время повидаться с тобой до расстрела».

В это время зазвонил телефон, он говорил минут пять, повернувшись на стуле. Я не прислушивался. Думал почему-то о дыме, который поднимается вверх между закопченными кирпичами камина, а наверху, над крышей, превращается в голубоватое, бледное облачко, дрожащее в воздухе.

Закончив разговор, он обратился ко мне:

– А золото куда дел?

Если золото все еще было под камином, и он сможет достать его, конечно, оставит себе, что и говорить. Но за что ему от меня такое богатство?

– Потерял, – ответил я.

– Где потерял?

– Оно было в рюкзаке, а рюкзак у меня в поезде украли.

Он уставился на меня.

– Будь у меня это золото, не сидел бы я здесь сейчас.

Он задумался.

– Ладно, – кивнул головой. Достал из ящика чистые листы бумаги, разложил на столе и, прежде чем начать писать, спросил меня: – Закуришь?

Сигарет ему было не жалко.

– Спасибо. – Я взял.

Писал он медленно, на это ушло много времени. Закончив, он перечитал.

– На вот, взгляни, – протянул мне пять листов.

Я прочел.

– Что скажешь?

– Так и есть, – сказал я. Он все записал правильно, ничего не пропустил.

– Тогда подпиши.

Я подписался.

Листы он сложил в папку:

– Вот так! Теперь тут есть все для того, чтобы тебя осудить.

– Большое спасибо.

Он холодно взглянул на меня и нажал на кнопку звонка. Надзиратель отвел меня на первый этаж, в камеру без окон. Там меня покормили и через час отправили обратно в изолятор. Пять дней обо мне никто не вспоминал. На шестой – меня опять привели в прокуратуру. Следователь сидел за столом, увидев меня, завернул в газету остатки колбасы и хлеба и спрятал в нижний ящик. Затем указал рукой на стул:

– Садись.

Когда конвоиры вышли, он отпил воды из бутылки и повернулся ко мне. Начал с фамилий Авторитета и Узбека:

– Вместе бежали, так?

– Да, – ответил я.

– Оба мертвы, – сказал он.

Это и не расстроило и не обрадовало меня:

– Как их нашли?

– Геологи увидели трупы с вертолета, с более близкого расстояния стало видно, что кровь еще идет, их только что прикончили.

– Может, дашь закурить, – попросил я.

Он достал одну сигарету из пачки и протянул мне вместе со спичками.

– На месте были найдены отрезанные лисьи головы, я знал это, потому и задержал тебя.

Я вспомнил, как он обрадовался при виде лисьих шкур, и понял, к чему он вел.

– Я тут ни при чем.

– А кто же мог их прикончить? Был там кто-нибудь, кроме тебя?

– Не знаю, меня не было там, когда их убивали.

– Вот заключение экспертизы, они убиты одним топором.

– Есть на нем отпечатки пальцев? – спросил я.

– Нет, убийца был в перчатках.

– Разве я смог бы справиться с ними с одним маленьким топориком, они были настоящие силачи.

– Да, но ты жив, – ответил он.

– Когда я сбежал, они лежали между кострами и храпели.

Он наклонился ко мне:

– Почему ты сбежал?

– Еды оставалось только на одного человека, а что бы ты сделал на моем месте?

Он ухмыльнулся.

– Они изрубили друг друга, – сказал я.

– Одним топором?

– Да, сначала у одного был топор, потом другой изловчился и отнял, вот и все, напрасно ты усложняешь.

Он так пристально глядел на меня, будто выражение моего лица интересовало его больше, чем то, что я говорю.

– До железной дороги оставалось пятьсот километров, всю еду забрал я, куска им не оставил. Жить оба хотели, вот и схватились друг с другом, победитель съел бы второго и выжил. Но оба были крепкие парни, и, по правде сказать, я вовсе не удивлен, что так вышло.

– Это только версия и больше ничего, доказать ее в принципе невозможно, а мне нужен виновный.

– Так все и было.

– Знаешь что? Мне плевать на то, что произошло на самом деле. – Лицо у него сморщилось, и начался кашель. Когда отпустило, он сказал: – Давай договоримся, если сознаешься в убийстве тех двух сук, я в долгу не останусь.

Я не удивился, за расследование этого дела ему как минимум объявили бы благодарность, это имело значение для его карьеры.

– А что изменится для тебя? – он опять кашлянул. – Дважды ведь не расстреляют?

– А что взамен? – спросил я.

– Пойдешь в женскую камеру, сигарет и выпивки будет вдоволь. Так что весело проведешь время, пока тебя не переведут в центр.

– Не знаю, надо подумать, не могу я так быстро согласиться.

Не знаю, о чем он подумал, но засмеялся. Злость стала душить меня, я не сдержался и выматерил его:

– Чего смеешься, сукин сын, я чист, чист! Слышишь! Никогда никого не убивал!

Он откинулся назад, прислонился затылком к стене и сказал:

– Я тебе дело предлагаю, а угробил ты кого или нет, это меня не касается и не интересует. Предположим, я поверил тебе, и что это меняет? Ну, с сожалением покачаю головой, нужно тебе это? Что я еще могу сделать? Я следователь сраной прокуратуры в сраном городе, и как меня устраивает, так я и поступаю, а что прикажешь делать?

Напрасно я взбеленился.

– Подумай о том, что я сказал.

Я кивнул и протянул руку к телефону:

– Может, разрешишь позвонить?

– Куда?

– В Грузию.

Он поднял трубку и позвонил оператору на почту, я продиктовал номер, когда сказал: «Звоню в детский сад», он вроде как удивился, но промолчал, протянул мне трубку. Спустя некоторое время я услышал женский голос:

– Алло, слушаю.

– Здравствуйте, с кем я говорю?

– Я здесь работаю воспитательницей.

– У вас уборщицей работала Манушак, красивая девушка, не помните?

– Нет, не знаю такую, а в чем дело?

– Может, позовете кого-нибудь из старых работников.

– Подождите минутку.

Я поднял голову и взглянул на следователя, тот, прикрыв глаза, спокойно протирал очки носовым платком. Я опять приложил трубку к уху.

– Алло, слушаю, – услышал я другой женский голос.

Я спросил, с кем говорю.

– Я Элико, медсестра, – ответила она.

Я обрадовался:

– Тетя Элико, как поживаете?

– Хорошо. Кто это?

– Я – Джудэ Андроникашвили, сын сапожника Гогии.

– Да что ты?!

– Да, это я.

– Ой, когда же это было – про тебя сказали, белые медведи его съели.

– Я жив, – ответил я.

– Увижу твоего отца, скажу ему.

– Как он?

– Как всегда, сидит обувь чинит.

– Знаете что-нибудь о Манушак? Может, вспомните и расскажете мне?

– Она несколько раз заходила сюда, спрашивала, не звонили ли ей по телефону, я все удивлялась, а оказывается, вот в чем дело.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Наверное, год назад.

– Расскажите, как она выглядела?

– Хорошо, на ней было пестрое платье, как у азербайджанцев, загорелая, с ней была ее маленькая дочь. Не знаю, известно ли тебе, но ребенок незаконнорожденный.

– Да, знаю, – ответил я.

– Чудесная девочка.

– Что еще вы о ней знаете?

– Сказала, что она третья, не то четвертая жена какого-то старого азербайджанца, живет в деревне неподалеку от Тбилиси, название деревни позабыла.

– Большое спасибо, – сказал я.

– Откуда ты звонишь?

– Я очень далеко.

– Если Манушак появится, передам ей, что ты звонил.

Когда меня отвели в камеру, я поднялся на нары и спросил себя: «Какое мне дело до теперешней Манушак, той, какая она сейчас, в эту минуту? Я на самом деле даже не знаком с этой Манушак, в глаза ее не видел, а той, прежней, уже не существует. Кого же я люблю? О ком так горюю?»

Не знаю, откуда взялись эти вопросы, но настроение у меня испортилось окончательно. Тоска по Манушак, мысли о ней были самой дорогой частью моих переживаний, я не хотел и не мог с этим расстаться. Не спалось, я крутился на нарах и под конец вспомнил тот вечер, когда мы впервые поцеловались. Мы были в шестом классе, шел снег, мы возвращались из кино, на Манушак было пестрое пальто, она повисла на моей руке, было холодно. Мы остановились около сада, она огляделась: ни души. Набралась храбрости и поцеловала меня в губы. Сначала я растерялся, но чувство неловкости скоро исчезло, я обнял ее и повел в сад, мы укрылись за деревьями и долго целовались. Вкус тех поцелуев, тепло дыхания Манушак я отчетливо помнил, никогда не забывал, они были со мной всю жизнь. Я присел на нарах и усмехнулся: «Да что со мной такое?» К чему было так долго гадать: как бы ни изменилась Манушак, это все та же Манушак, которую я любил и которая была мне дороже всего на этом свете. Наверное, годы ее потрепали, она сломлена жизнью, глаза глядят с грустью, но все равно это она, все та же моя Манушак, которая не могла меня позабыть, горевала и где-то в глубине души не теряла надежду, что однажды я появлюсь, и ждала меня.

На третий день я опять был у следователя.

– Ну, что решил? – спросил он.

– С меня хватит, чего не делал, того на себя не возьму, – ответил я.

– Как знаешь, – он принял это спокойно, я не заметил, чтоб он расстроился. Положил передо мной скрепленные листы: – Вот, прочти.

– Что это? – спросил я.

– Заключение следствия, – ответил он, протягивая мне сигарету.

Он обвинял меня в убийстве Авторитета и Узбека. Как будто сначала я изрубил топором спящего Узбека, воспользовавшись тем, что в тот момент рядом не было Авторитета. Когда же тот появился, прикончил и его. Я понял, что был для них живым пайком, и убил их, чтобы спасти свою жизнь.

– Я никого не убивал, – замотал я головой.

– Ладно, на последней странице в конце есть место, напиши, что ты ознакомился с заключением следствия и не согласен с ним.

Он выглядел равнодушным и спокойным, это вызвало у меня подозрения.

– Я не собираюсь ничего писать, – ответил я.

– Что ты, парень, ведь это правда, ты же ознакомился.

– Ну и что? – сказал я.

Он разнервничался, снял трубку телефона и опять положил:

– Прошу тебя.

Я вспомнил, что он разрешил мне позвонить в Грузию, и мне стало неудобно. «С результатами следствия не согласен», – написал я и расписался.

Этот сукин сын взял лист, прочитал написанное мной и посыпал слово «не» желтым порошком из маленькой кожаной коробочки.

– Ты что творишь?!

– Увидишь, – ответил он, не поднимая головы. Через некоторое время порошок стал синим. Следователь несколько раз с силой провел концом ручки по этому месту, взял лист и аккуратно стряхнул порошок в пепельницу. Слово «не» исчезло с листа вместе с порошком. Вышло, что я соглашался с результатами следствия.

– Я скажу об этом на суде.

Он усмехнулся:

– У тебя такая биография, что никто не станет морочить себе голову и выяснять, было ли тут что-то написано на самом деле.

– Может, достанешь мне пачку сигарет?

– Насколько мне помнится, мы не сговорились, – ответил он.

– Но ведь моя подпись пригодится тебе.

– Да, но ты-то тут при чем?

– Мать твою… – выматерился я.

Он посмотрел на меня в упор, потом неожиданно засмеялся, подобрел:

– Ладно, скажу, тебе в камеру занесут.

39

Поздно ночью открылась дверь, и надзиратель впустил в камеру старуху ростом с семилетнего ребенка. Ей было по меньшей мере семьдесят лет: «Меня прислали обслужить тебя сексуально». Это было что угодно, только не женщина – у нее было всего три зуба: два внизу и один наверху. Я понял, это как бы цена моего признания, следователь насмехался надо мной.

– Не приближайся ко мне! – зарычал я.

Она испугалась, отпрянула назад, присела у стены и совсем съежилась. Обхватила руками колени и уставилась на меня в упор. Страшная была уродина.

– Тебя что, и вправду для этого дела здесь держат? – спросил я.

– Да нет, я и сама удивилась, когда надзиратель предложил мне это.

– А чего же ты согласилась?

– Последний раз меня трахнули лет двадцать назад, а тут появился шанс, что ж отказываться.

– А сигарет с тобой не послали? – спросил я.

– Нет.

Я не поверил:

– Учти, обыщу!

– Обыщи.

– За что тебя арестовали?

– Я гадалка, говорят, народ обманываю.

Я усмехнулся.

– Вот так, в этой стране все запрещается.

– Ладно, постучи в дверь, тебя уведут.

– Мне велели до утра здесь быть, – сказала она.

«Да черт с ней», – подумал я и повернулся к стене, собираясь уснуть.

– Если хочешь, погадаю тебе, – услышал я.

– Не нужно, я знаю, что меня ждет.

– Этого никто не знает.

Я повернулся к ней:

– А взамен что просишь?

– Ничего, другого дела у меня, как видно, не будет, так хоть развлекусь.

– Ну ладно, давай.

Она подошла, семеня ногами, и присела у кровати. Достала из-за пазухи треснувшее стекло от очков и воззрилась на мою правую ладонь.

– У тебя все шансы дожить до ста лет, – сказала старуха.

– Да-а, не зря тебя арестовали.

У нее было морщинистое лицо, зеленые глаза и тонкие серые губы.

– Знаю, что говорю, – ответила она.

– Я жду расстрела.

– Это не имеет значения, – сказала она.

Я усмехнулся. – У тебя два шанса выжить.

– Могу дать тебе очень важный совет.

Я опять усмехнулся.

– Раз – ты встретил меня, два – есть надежда на случай, но случай – дело рисковое, так что лучше запомни мой совет. – Она уставилась мне в глаза.

Я оживился, хотя как можно было поверить во все это?

– Говори.

– Для этого мне нужно сначала поцеловать тебя в сердце.

– А ну дуй отсюда, – я не пытался скрыть омерзение.

– Мне ведь нужно очень постараться, чтоб увидеть будущее; в такие моменты я трачу много энергии, чтоб пополнить эту энергию, мне и нужно тепло твоего сердца, иначе я ослабею и не смогу довести дело до конца.

Уж и не знаю почему, но я ей поверил.

– Хорошо, только один раз, – предупредил я.

– Не отталкивай меня, – тоже предупредила она меня.

Она наклонилась и так сильно поцеловала меня в грудь, что я почувствовал, как на ее тонких губах заиграло биение моего сердца. От нее воняло.

– Хватит, – сказал я.

Она подняла голову, откинулась назад и опять присела на корточки. Закрыла глаза и застыла.

Я ощутил холодную неприятную пустоту в груди. В этот момент ее серые губы начали краснеть. Нет, это мне не показалось, под конец они набухли и зарумянились, как ягоды. Я не ожидал ничего подобного. «Что за черт?» – оторопел я.

Через некоторое время она подняла вверх левую руку, слегка приоткрыла правый глаз и заговорила басом:

– Тебя повезут к большому городу в фургоне, там, кроме тебя, будет еще тринадцать заключенных. Запомни, ты должен занять место справа, ближе всего к двери. Когда дверь запрут, она должна касаться твоего плеча. Это обязательно: там горит свеча жизни, там да еще впереди, около водителя, но туда тебя никто не посадит. Так что все будет зависеть от тебя. С остальными будет покончено, никто не выживет. – Она умолкла на некоторое время, а потом дважды шепотом повторила: – Никто, никто. – Она опустила руку, выражение ее лица изменилось.

– Дальше?

– Вот и все, – к ней вернулся прежний писклявый голос.

То, что я услышал, не очень-то обнадежило меня, если б не ее вспухшие губы, я бы посчитал все это ерундой.

– Когда это случится? – спросил я.

– Скоро.

– А что будет потом?

– Разбогатеешь и проживешь сто лет.

Кто бы отказался от такого?

– Было бы неплохо, но что-то сомневаюсь я.

– Золото тебя любит, – сказала она.

– Золото – металл.

– Ну и что, любить могут и камни, и деревья, и вода.

Мне-то было приятно ее слушать, но с ней все ли в порядке? Не тронулась ли она, бедняжка? – подумал я.

Она залезла на постель и свернулась калачиком у моих ног.

– А ну, вон отсюда!

– Там на полу холодно, я не помешаю тебе.

Я почувствовал головокружение, и у меня зарябило в глазах. «Ну и черт с ней», – подумал я, отвернулся к стене и уснул.

Когда я проснулся утром, был уже один. Так крепко спал, что и не услышал, когда ее увели. Припомнилось, что было ночью. То, что она наговорила, походило на сказку и теперь казалось еще более нереальным, но устраивало меня и не хотелось расставаться с этим до конца. А покрасневшие вспухшие губы? В этом что-то было, она не была просто старухой. «Посмотрим, что будет», – вздохнул я.

На третий день заявился государственный адвокат. Это был худой мужчина лет сорока.

– Скоро тебя осудят по старому и новому делам.

– Знаю.

– По обеим статьям предусмотрен расстрел.

– И это знаю, – кивнул я.

– Взбодрись, не бойся, я до конца буду защищать твои интересы.

Я рассмеялся.

Ему это не понравилось, он поморщился.

– А ну катись отсюда, – я не собирался обманывать себя, цепляясь за напрасные надежды.

Он уставился на меня:

– Для тебя есть приятная новость.

– Слушаю.

– Через пятьдесят лет смертной казни не будет, упразднят.

Я усмехнулся:

– Мать твою…

– Что поделаешь, таков порядок, поэтому я здесь.

В эту ночь мне приснился хорошо одетый полный мужчина: «Дело к тебе есть». – «Ты кто?» – «Генеральный прокурор Советского Союза». – «Чего тебе?» Он не ответил, посмотрел на меня, высунул язык и исчез.

Через две недели меня вывели во двор изолятора, было темно. Надели наручники и посадили в фургон «Виллиса». Затем вошли конвоиры и заперли за собой дверь. Сержант сел впереди, рядом с водителем, он завел мотор, и мы тронулись. Я глядел в окно, сквозь решетку. Мы проехали через ворота, выкрашенные в черный цвет, и выехали на улицу. Я знал, что мы едем к Белому озеру, там стояла тюрьма, построенная еще в царские времена.

На коленях у конвоиров лежали «калашниковы». Их было трое, они почти не разговаривали между собой. Иной раз какой-нибудь из них скользил по мне холодным безразличным взглядом. Вот и все. Тогда я впервые увидел «калашниковы» так близко.

– Сколько патронов входит? – спросил я.

– Сколько надо, столько и входит.

По моим подсчетам, мне оставалось жить самое большее девять месяцев. За это время меня осудят и потом расстреляют. Я не мог дышать от ощущения собственной беспомощности. После побега из лагеря Манушак ни разу мне не приснилась. Я переживал, сердился в душе: «Да где же ты, девочка моя, столько времени? Приснись, с тебя не убудет», – я чувствовал себя покинутым.

Ехали мы пять часов. Наконец, когда подъехали к воротам тюрьмы, конвоир взглянул на часы.

– Ровно полночь, – сказал он.

В комендатуре нас встретили дежурные офицеры. Сержант передал им мои документы и предупредил: «Особый среди особо опасных, пятерых прикончил». Особо опасных держали в отдельных камерах на втором этаже со стороны двора. До моего там появления их было двадцать. Как минимум половина из этих двадцати, казалось, уже тронулись рассудком, и зачастую то с одной стороны, то с другой слышались нечеловеческие вопли. Мы встречались друг с другом один раз в день на часовой прогулке во дворе. Двор был поделен на две части железной решеткой. На меньшей ходили мы, особо опасные. Другая часть была переполнена обычными зэками. В тюрьме были толстые стены, узкие коридоры, тесные камеры и очень маленькие оконца.

Через десять дней мне передали два приговора, оба были напечатаны на мягких желтых листах бумаги. Утром, когда нас вели в туалет, я вырывал по листочку и брал с собой. Хватило надолго.

Однажды вечером вошли надзиратели, надели на меня наручники и ушли, оставив одного. Такого еще не случалось: «Что же происходит?» Спустя некоторое время дверь опять открылась, и вошел молодой человек с погонами майора, в руках он держал пачку сигарет. Сделав два шага, он поздоровался.

Я не ответил.

– Меня заинтересовала ваша личность, решил повидать вас и, если позволите, познакомиться.

Сколько себя помнил, никто не обращался ко мне так вежливо.

– Кто ты? – спросил я.

– Заместитель начальника тюрьмы, три месяца, как меня назначили на эту должность.

Он сделал еще шаг, потом сказал:

– Вы можете удивиться, но серьезные преступники вызывают у меня сочувствие и уважение.

Он был худой, с впавшими щеками и почти красными усами. Наклонившись, он положил сигареты на тумбочку.

– Это для вас.

– К чему было так беспокоиться?

– Я бы хотел поговорить с вами о моей личной проблеме, если вы не против.

Я уставился на него в растерянности.

Он откинул одеяло и присел на край постели.

– Слушаю, – сказал я.

Он насупился и тяжело вздохнул:

– Я трус.

– Это совсем неплохо, смелость ничего, кроме хлопот и проблем, не приносит.

– Я страшный трус. Вот сейчас сижу здесь, а сердце колотится и колени дрожат.

– И давно это у тебя?

– Давно. Но в последнее время я очень переживаю из-за этого, вся моя энергия идет на то, чтоб никто ничего не заметил.

– А как же ты майором стал?

– Это заслуга моего дяди, он партийный руководитель, я тут ни при чем.

Он достал из портсигара одну сигарету и протянул мне. Затем дал прикурить и сказал:

– Я восхищаюсь вашей биографией. – У него были манеры, как у мальчиков, воспитанных в хороших семьях.

«Интересно, чего он хочет?» – подумал я.

Он продолжал смиренным тоном:

– Надеюсь, я тоже скоро изменюсь, подавлю страх и стану другим человеком.

– И как ты собираешься этого достичь?

– Я разработал систему, – сказал он и умолк.

Я встретился с ним взглядом.

– Начал с гуся. Отрезал ему голову и ощутил странное спокойствие. Затем застрелил из пистолета большую бродячую собаку, мне стало еще лучше, будто сил прибавилось. Теперь я принял решение убить человека.

Он был возбужден, глаза горели. «Что он несет?» – подумал я и ощутил, как наручники стали сжимать мне запястья, видимо, я невольно пытался освободить руки.

– Уверен, это еще больше укрепит мою психику и придаст мне смелости.

Что я мог сказать?

Он наклонился ко мне, его лицо оказалось совсем близко, и спросил:

– Когда вы впервые взглянули на убитого вами человека, какие у вас были чувства? Какие перемены вы обнаружили в себе?

– Не помню, я не думал ни о чем подобном.

– Жаль, – сказал он.

– А не боишься, что пустишься во все тяжкие, мне приходилось видеть таких, – сказал я.

– Не думаю, что в моем случае такое возможно, я чувствую, что дело идет хорошо.

– Не советую.

– Нет, я уже принял решение, знаю даже, кого собираюсь убить.

Он замолчал и уставился на меня.

– Кого?

– Я остановил свой выбор на вас, – услышал я, и во рту у меня пересохло.

– Договорюсь с начальником тюрьмы и, когда вас поведут на расстрел, выстрелю я. – Он смущенно улыбнулся и поправил спадавшие на лоб волосы.

Не мог же я сказать ему: «Как ты меня обрадовал!» Хотелось выматериться, но я сдержался, только подумал: «Да пошел ты к черту».

– Поэтому я и хочу, чтобы мы подружились, тогда, надеюсь, нам обоим будет намного легче перенести те тяжелые минуты.

Я ничего не ответил.

– Вы умеете играть в шахматы? – спросил он.

– Да, но плохо.

– Очень хорошо, в следующий раз я принесу шахматы, и мы сыграем.

– Чем я заслужил твое внимание? – спросил я.

– Я следил из своего окна за особо опасными заключенными во время прогулок, вы от всех отличаетесь.

– Чем же?

– В вас вообще не чувствуется агрессия, значит, у вас сильный характер, такие люди всегда знают, что они делают и почему, действуют сознательно, вы настоящий убийца. Это и есть причина, это обусловило мой выбор.

Он заметил, что у меня испортилось настроение, и встал.

– Не стану вас больше беспокоить, – сказал он, улыбнулся и пообещал зайти через пару дней, затем повернулся и вышел из камеры. Я опустил голову, в глазах зарябило, я вырубился. Когда я пришел в себя, на тумбочке, рядом с пачкой сигарет, стояла миска с баландой, наручников на мне не было.

40

В ту ночь мне приснилось, что я был в Китае. Огромная площадь была переполнена, люди с застывшими лицами смотрели в сторону трибуны. На трибуне стояла огромная черная птица, над острым клювом во лбу у нее был один большой глаз, которым она высматривала меня в толпе. Я знал, что она гневается на меня, от страха сжималось сердце, но я был спасен, она не нашла меня, потому что я тоже был китайцем и ничем не отличался от остальных. Затем птица подхватила когтями трибуну, взмахнула крыльями, поднялась ввысь и улетела, держа трибуну в когтях. Народ последовал за ней, все смотрели вверх. Площадь опустела, я остался один.

На следующий день, когда нас вывели на прогулку, я увидел заключенных китайцев на другой части двора и вспомнил свой странный сон. В моем воображении ожило детство, и перед моими глазами встал маршал Джудэ, заместитель председателя правительства Китая, в наглухо застегнутом кителе и до блеска начищенных сапогах на кривых ногах. Человек, из-за которого случилось так, что мое настоящее имя, Иосиф, в округе было позабыто, а все, кто меня знал, называли Джудэ.

Мне должно было исполниться семь лет, когда в Москве на съезде коммунистической партии критиковали Сталина: «Люди, великий вождь и учитель не был порядочным человеком, он совершил много зла и подлости, был негодяем». Автором обвинений был ученик и ближайший соратник Сталина, сукин сын Никита Хрущев, на тот момент – самая важная персона в огромной красной империи. Короче, как выразился наш сосед, старый революционер, уважаемый Константин: «Суки стали гавкать на хозяйскую могилу».

По национальности Сталин был грузин, поэтому, когда волна критики и ругательств заполнила страницы газет и радиоэфир, это болезненно подействовало на чувство собственного достоинства и национальной гордости грузин. Толпы вышли на улицы, и началась большая заваруха. Я оторопел при виде такого количества одновременно орущих людей. Решил, что на страну свалилось невиданное бедствие. Подражая старшим, я от всей души материл Хрущева, как только умел. Меня как молнией поразило, когда я обнаружил, что мой отец настолько доволен происходящим, что не может этого скрыть. На лице у него была радость. Я понял, что он, оказывается, ненавидел Сталина, в глазах у меня стояли слезы.

– Как тебе не стыдно? Чему ты радуешься?! – закричал я на него.

Он оглядел меня с ног до головы.

– Ну и дурень же ты, – сказал и повернулся ко мне спиной.

Сталин превратился в символ национального достоинства. Город бушевал почти две недели, народ заполнил центральные улицы и набережную, где стоял огромный памятник Сталину. Наконец, по приказу товарища Хрущева, солдаты начали стрелять по безоружным людям и прошлись по ним танками. Но за неделю до этого город облетел слух: заместитель председателя правительства Китая маршал Джудэ прилетел в Тбилиси и в данный момент находится в правительственной резиденции в Крцаниси.

Говорили, что из-за Сталина китайцы сердиты на Хрущева, товарищ Джудэ специально приехал поддержать нас, вскоре к нам присоединятся и другие республики и мы свергнем суку Хрущева. Появились даже стихи, прославлявшие Ленина, Сталина, Мао и Джудэ, а вместе с ними Грузию – гнездо орлов. Весь город заговорил о китайцах и о товарище Джудэ. В полдень из рупоров послышались призывы: «Люди, отправляемся!», и по меньшей мере двадцать тысяч возмущенных грузин направились с набережной на встречу с товарищем Джудэ. Впереди ехала «Победа» с открытым верхом, в которой стояли два известных актера. Один из них был загримирован под Ленина, другой – под Сталина. Сталин был одет в маршальский мундир, на Ленине был черный пиджак и знаменитый синий галстук в белую крапинку. Этих Ленина и Сталина с первого дня таскали с митинга на митинг и везде встречали аплодисментами и возгласами.

Около Метехского моста Ленин подозвал к себе одного из активистов с рупором, наклонился и что-то сказал ему. Тот уважительно кивнул, повернулся, поднял вверх руку и поднес ко рту рупор: «Товарищи, остановитесь! Так надо». Еще дважды повторил обращение, и тысячи людей послушно остановились. «А теперь все повернитесь спиной!» – вновь послышался голос активиста из рупора. Все стоявшие в первых рядах повернулись.

Ленин и Сталин вышли из машины и тут же помочились на покрышки, не обращая внимания на нас, детей. Потом застегнули ширинки и вернулись в машину. «Товарищи, можете повернуться, большое спасибо!» – послышалось из рупора, и машина тронулась.

Когда мы приблизились к правительственной резиденции, раздались крики: «Джудэ, Джудэ!» В те минуты я не мог представить себе, был ли кто-нибудь во всей вселенной могущественнее Джудэ. Джудэ был надеждой и спасением. Я не смог бы вам ответить, чего он был надеждой или от чего спасением, но это было так.

Перед воротами Ленин и Сталин снова вышли из машины и продолжили путь пешком. Мы подошли к двухэтажному зданию, покрашенному белой краской, с одним маленьким железным балконом. Балкон опирался на кирпичные столбы. Возгласы и аплодисменты усилились. Спустя некоторое время балконная дверь открылась, и в сопровождении переводчика на балкон вышел товарищ Джудэ. На нем был серый китель и брюки галифе; новые, начищенные сапоги блестели.

Он подошел к перилам и с удивлением уставился на вождей, стоявших внизу, впереди народа. Ленин и Сталин приветствовали его взмахами рук и улыбками. От восторга у меня захватило дух, я сорвался с места, подскочил к столбу и мигом добрался до балкона. Прямо у меня перед носом засверкали сапоги Джудэ. Я просунул руку сквозь балконную решетку и обхватил правую ногу, уцепился, держа ее в объятиях, и было такое чувство, что мы спасены, страна спасена, отныне все будет хорошо, будет именно так, как мы, грузины, хотим.

Джудэ заглянул мне в глаза и что-то сказал по-китайски, попытался высвободить ногу, но не тут-то было, я не мог с ней расстаться, не выпускал из объятий. У него были худые икры, и сапоги на нем, как мне показалось, были на пару размеров больше. Переводчик свесился с балкона, ухватил меня за ухо и приподнял. Ухо страшно горело, но я все равно не отпускал ногу Джудэ. Маршал вынужден был уцепиться за перила. В этот момент появился другой человек, наклонился и процедил сквозь зубы по-русски «мать твою…», и силой развел мои руки. Переводчик еще секунды две-три держал меня подвешенным за ухо, потом бросил, и я полетел прямиком на поднятые из толпы руки. Эти руки чуть поддержали меня, и я брякнулся на землю. Земля была мягкой, мне не было больно, но я не спешил вставать; на меня полетели подзатыльники: «Чего лез куда не просят!»

Понемногу я приходил в себя и чувствовал, что во мне что-то изменилось, вернее, начинало меняться. Затем наступила тишина, и Джудэ начал говорить. Говорил очень медленно, переводчик переводил, держа в руках рупор, но меня это уже не интересовало. Страшно горело ухо, и я был в ужасном настроении. От того счастливого восторга ничего не осталось. Спроси вы меня, чего я желал, зачем вцепился в сапог товарища Джудэ, я не смог бы вам ответить, я не знал.

В этот момент я увидел, как в двух шагах от меня Сталин повернулся к Ленину и довольно громко сказал: «Не могу больше, старик, умираю с голоду, с утра ничего не ел». Ленин не ответил, бросил на него строгий взгляд и отвернулся.

Когда через неделю преследовали на танках людей и слышны были пулеметные очереди, я увидел этих Ленина и Сталина, в панике бежавших в сторону Александровского сада, перепрыгивая через раненых и погибших. Я следил за ними, пока они не скрылись за зданием выставочной галереи, и какая-то странная грусть завладела сердцем. Хотя не мне было грустить по ним – как я позже случайно узнал от одного пожилого историка, моего деда расстреляли по прямому приказу Сталина. «Убрать этого патологического националиста», – были его слова.

Прошло больше двух недель, и одним дождливым днем я встретил Жорика Момджяна, который сказал мне: «Видел тебя в хронике». Сперва я не поверил, но когда он объяснил мне, в чем дело, я сломя голову понесся в кинотеатр. В то время перед началом художественного фильма обычно показывали киножурнал, который состоял из коротких историй, сделанных из кадров хроники; они рассказывали о производственных успехах советских граждан, показывали заботу партийных руководителей о стране и народе и наиболее значительные события в мире.

Я сидел и смотрел на встречи товарища Джудэ с министрами, рабочими и представителями культуры. Музыка и торжественный тон диктора не могли спасти дело. Большинство людей на экране были явно подавлены, лица невеселые. А вот и я, вцепившийся в начищенный сапог товарища Джудэ. Показывали вплоть до того, пока он не стал высвобождать свою ногу. А момент, как я обнимаю сапог маршала рукой, шел в замедленном темпе и длился дольше реального времени – наверное, потому, что такого счастливого и довольного лица, как у меня, на экране не было ни у кого. От всего митинга оставили только этот кусок, как будто и не было двадцати тысяч человек. О том, что произошло тогда в Тбилиси, в средствах массовой информации запрещалось говорить.

Целый месяц, пока в кинотеатрах крутили эти кадры, во всей округе не было человека популярней, чем я. Отец, оказывается, сказал: «В Китае один миллиард населения, но сколько из них может похвастаться, что держал в руках сапог маршала Джудэ, да к тому же когда этот сапог был на ноге у него». У меня самого он ничего не спросил, как будто и вовсе не интересовался всей этой историей. А ведь я знал, что он специально пошел в кино посмотреть на эти кадры.

Ничего из того, на что надеялись люди, не осуществилось. Уважаемый Константин, наш сосед и старый революционер, с горькой усмешкой на губах так оценил результаты визита товарища Джудэ: «Он сюда приехал для того, чтоб дать сыну сапожника Гогии прозвище, больше толку от него не было». Вот такая история припомнилась мне тогда в тюремном дворе. «Интересно, а жив ли еще тот Джудэ, – подумал я, – и вспоминал ли меня хоть раз?»

Мы еще были во дворе, когда я услышал, как какой-то мужчина из окна второго этажа крикнул надзирателю:

– Вечером в клубе будут показывать документальный фильм о советских солдатах в Афганистане. Занять вам места?

Надзиратели были здоровые крепкие ребята.

– Да, – ответил один, потом повернулся к другому и сказал: – С удовольствием поехал бы туда.

– А я нет, что я там потерял, – ответил тот.

Чокнутый майор исполнял обещанное: раз-два в неделю, по вечерам, в одно и то же время, приходил с шахматами в камеру. Никогда не играл со мной больше одной партии, таково было его правило. Давал мне выкурить одну сигарету и уходил. Два раза он попросил меня: «Если можно, я за несколько минут осмотрю ваш затылок, то место, куда буду стрелять». Но я не дал.

Он не смог выиграть ни одной партии, мучительно переживал из-за этого, под конец игры обливался потом.

– Это из-за того, что я вас боюсь, – говорил он.

– Чего бояться, на мне наручники.

– При чем здесь это? Я психологически подавлен.

Он по-прежнему обращался ко мне на «вы», вел себя подчеркнуто вежливо. С удовольствием отрезал бы ему голову – такого жгучего чувства ненависти я никогда ни к кому не испытывал, но вынужден был терпеть его визиты хотя бы ради сигареты и игры в шахматы. И к своему удивлению даже даже ждал его.

Когда меня впервые вывели во двор, со мной заговорил один нефтяник из Азербайджана, детина двухметрового роста. Он немного говорил по-грузински.

– Я много раз бывал в Тбилиси, – сказал он.

На нем была очень дорогая мягкая шуба, этим он отличался от остальных. Подарил мне толстый шерстяной свитер, и я вздохнул: больше не мерз во время прогулок. Сначала он просто наблюдал за мной, я видел, как он осторожничал, подбирал слова во время разговора. Потом, когда он привык ко мне и мы почти подружились, он сказал:

– Тут тебя считают самым опасным зеком, а я так, глядя на тебя, думаю, что такого порядочного и несчастного человека в жизни не встречал.

– Воля твоя, как хочешь, так и считай, – ответил я.

Он ожидал суда за двойное убийство. «Что заслужили, то они и получили», – он не сожалел о содеянном. Знал, что расстреляют, но держался бодро. Непростой был человек и странный: часто бывал в хорошем настроении, громко смеялся, что плохо действовало на остальных, у них даже выражение лица менялось. Он не курил. «И к алкоголю ни разу в жизни не притронулся, – сказал он гордо. – Отцу пообещал, когда мне было пятнадцать лет, и сдержал слово». Громко материл русских, ненавидел их, но с ним никто не спорил, заключенные были уже в таком состоянии, что им плевать было на собственную национальность или происхождение.

Однажды он сказал:

– Завтра меня повезут в город, на суд, так что прощай.

После суда и приговора смертники здесь сидели в камерах в подвальном этаже, и на прогулку их больше не выводили. Так и сидели там, мечтая о дневном свете. Ждали помилования, но, как правило, на просьбу о помиловании приходил отказ, и их расстреливали.

Он снял шубу и накинул мне на плечи:

– Дарю.

– А ты как же? – удивился я.

– Мне больше не понадобится.

– Большое спасибо. – Сердце почуяло неладное, но я ничего не сказал, не имело смысла.

Вечером надзиратель принес мне в камеру большую кожаную сумку и поставил у дверей: «Это тот азербайджанец прислал». В сумке были меховая шапка, две пары ботинок, трое теплых брюк, четыре шерстяных свитера. В кармане брюк я нашел сто шестьдесят рублей и листочек из блокнота, где было написано: «Эту одежду и деньги оставляю тебе. Когда придет и твоя очередь, порви эту одежду на мелкие кусочки или оставь какому-нибудь кавказцу, если такой появится». Так что у меня появились деньги на сигареты. Надзиратели продавали сигареты втридорога.

На другой вечер, расставляя фигуры на шахматной доске, полоумный майор сказал:

– Утром того двухметрового азербайджанца мертвым нашли в камере, вены перерезал.

В тот вечер он впервые выиграл у меня и ушел, довольный.

Особо опасные почти не общались друг с другом. Когда нас выводили во двор, мы делали один круг, а потом каждый находил себе место, садился на корточки или прислонялся к стене. С моего места виднелся вдалеке купол церкви, и я часто, уставившись туда, шепотом повторял одни и те же слова:

– Господи, если ты и вправду существуешь, знаешь ведь, что я ни в чем не виноват, может, выручишь и спасешь меня, совершишь чудо.

Эта просьба или молитва невольно, сама собой вырывалась у меня.

Я ждал, когда появятся легавые из Особого отдела, в душе еле теплилась искра надежды – а вдруг что-нибудь изменится; ведь знал, что эта надежда была далека от здравого смысла, была явной глупостью. Чем же еще? Но что делать? Я никак не мог распроститься с ней.

Так прошло больше двух месяцев моего пребывания здесь, и 22 апреля, в день рождения Ленина, чокнутый майор принес мне в подарок пачку сигарет и объявил:

– Завтра вас отвезут в областной центр, там вас допросят люди из Особого отдела, затем осудят и дней, наверное, через десять-пятнадцать вернут обратно.

41

Как меня вывели на другое утро из камеры, как посадили в фургон, как мы поехали – не помню ничего, я был в отключке. Когда ко мне вернулось сознание, я услышал сначала звук машины, потом увидел маленькую заляпанную лампочку, прикрепленную к потолку. Довольно таки толстая, длинная цепь проходила между связанных рук заключенных, на которую мы были нанизаны, как бусины. Концы этой цепи были припаяны к железному полу около кабины.

Справа от меня сидел молодой парень. Он взглянул на меня и улыбнулся:

– Ты под таким кайфом был, тебя еле втащили в фургон.

Я не собирался ему объяснять: «Пусть думает как хочет».

Он поинтересовался:

– И и дорого обошлись наркотики?

Что я мог ответить? «Не покупал, угостили».

Неожиданно я обнаружил, что сижу как раз на месте, на которое мне и посоветовала сесть та старая ведьма, покосившаяся дверь перегородки касалась моей левой руки. Я пересчитал заключенных, исключая меня, их было тринадцать, у некоторых в ногах лежал чемодан, у некоторых – сумка.

– Боже милостивый! – вырвалось у меня. Не знаю, чего было больше в те минуты – радости или удивления. За перегородкой, у двери в фургон, солдаты пили водку, спиртной дух просачивался через щели, достигал меня и щекотал ноздри.

Машина была старая, мотор глох при переключении скоростей, тогда прикрепленная к потолку лампочка начинала мерцать, потом вдруг мотор надрывно мычал, продолжал хриплым кудахтаньем, и накал в лампе прибавлялся. Мы ехали по замерзшему озеру, областной центр был на другом берегу. Я уже упоминал, что озеро называлось Белым и было, как говорили, восемьдесят километров в длину.

Когда я закурил во второй раз, двигатель отказал совсем, и мы остановились. В фургоне стало темно, некоторое время водитель возился со стартером, но ничего не вышло, и он бросил. Потом он долго пытался завести машину ручным ключом зажигания, наконец мотор закашлял. Кашель снова перешел в хриплое кудахтанье, и в фургоне зажегся свет. Мы ехали всего пятнадцать минут и опять остановились. Послышался мат и хлопанье дверцы кабины. Двое спорили между собой, слов было не разобрать. Затем долго было слышно лязганье ручного ключа, наконец мотор захрипел, свет зажегся, и мы поехали. Заключенным торопиться было некуда, сидели отупело, только я был напряжен.

Мы проехали километров десять и опять остановились. Было темно, но я почему-то зажмурился, сердце колотилось. Спустя две минуты снаружи вдоль стенки послышались шаги в направлении входной двери фургона, дверь открылась, и кто-то детским писклявым голосом сказал солдатам:

– Пошли, поможете.

Солдаты были пьяны.

– Это дело водителя, – сейчас уже слова можно было хорошо различить.

– Он руку растянул, еле баранку крутит.

– Это не наше дело.

– В тот раз я завел.

– Пусть зэки заводят, – предложил кто-то из солдат.

– Не выйдет, – опять ответил тот, у кого был тонкий ребячий голос, – это нарушение распорядка.

– Согласно распорядку эта машина должна быть на ходу.

Тут продолжил другой:

– А она на ходу?

– Пошел ты… – выматерился один из солдат.

– Если застрянем, замерзнем, и еды нет.

– Не станем заводить.

– Почему?

– Дело принципа.

Ответа не последовало.

– Пусть они заводят, мать их… Какой еще распорядок, – сказал тот же солдат, который первым это предложил.

Открылась внутренняя дверь в перегородке, и за головами солдат я увидел худое детское лицо лейтенанта, наверное, лет двадцати пяти. За ним было белое пространство, на нем – длинная шинель, на поясе кобура с пистолетом. Один из солдат просунул голову в дверь в перегородке и приказал сидящему напротив меня заключенному:

– А ну, двигай сюда.

Тот не двинулся с места.

– Уши заложило?

– Я инвалид, – послышалось в ответ, – нету у меня сил.

Солдат выматерил его, и зэк не остался в долгу, а затем поднял брюки и обнажил протез, у него не было ноги. Солдат повернулся и теперь приказывал мне:

– Вставай! – Я отодвинул в сторону подаренную азербайджанцем сумку, приподнялся и послушно протянул руки. Солдат быстро открыл наручники маленьким ключом. Когда я вышел из фургона, лейтенант взглянул на меня, подумал и сказал:

– Этот особо опасный.

– Куда он уйдет?! – засмеялся солдат.

– Пополам перережу, – выдвинул плечо вперед второй, на плече висел автомат.

Их было пятеро. Вокруг все было белым и абсолютно ровным, не видно было даже небольшого сугроба. Бежать сейчас было безумием, но такого шанса, наверное, больше не будет: «Все равно расстреляют, а так, может, повезет». Мы направились к передку машины, под ногами хрустел снег. Впереди шел лейтенант, за мной, спотыкаясь, следовал солдат.

Водитель бросил ключ из кабины на снег. Я поднял, подошел и приладил к мотору. Не торопился, на секунду я наклонился и за колесами с задней стороны фургона увидел дула «калашниковых» и сапоги солдат.

«Главное – первые сто шагов, – подумал я, – потом им трудней будет взять меня на мушку». Я налег на ключ, и как только крутанул, мотор заработал. У лейтенанта вырвался довольный возглас. Я вытащил ключ из машины и выпрямился. Рядом с лейтенантом стоял солдат, тоже был доволен. Ничто так не расхолаживает и не отупляет человека, как чувство довольства. Я сделал шаг и увидел справа от себя белую бабочку, странно: «Зима еще не кончилась, откуда взяться бабочке?» Лейтенант в этот момент повернулся так, что я решил, он тоже увидел бабочку и провожает ее взглядом. И тут мне на лицо упала крупная снежинка, пошел снег.

Солдат высоко поднял голову, взглянул на небо, тут я прыгнул и со всей силы врезал ему по лицу ключом, автомат выпал у него из рук и он откатился. Лейтенант вскрикнул и отпрянул назад, запнулся за торчащий кусок льда и упал. Я перескочил через него и побежал. Мог поднять автомат, но не умел им пользоваться и не взял, а если б и умел, не было смысла, как бы я справился с тремя другими с автоматами? Лучше было бежать, тем более сейчас, когда пошел снег.

– Стой, стрелять буду! – послышался голос лейтенанта, а затем два выстрела из пистолета. За пистолетными выстрелами последовали несколько очередей из автомата. Стреляли пьяные солдаты, я не почувствовал укусов пуль, промазали. «Вот так, пока что все путем». Я бежал изо всех сил, и почему-то во рту был вкус железа.

В это время послышался грохот, и под ногами задвигался лед, я не удержался, поскользнулся и упал. «Что это?» – подумал я, привстал, повернулся и закричал от удивления. Ледяная поверхность треснула, трещина быстро разрасталась. Всего за несколько секунд образовалось маленькое озерцо, метров сорок в диаметре, и в середине в воду погружался фургон. Солдаты и водитель барахтались вокруг него в воде.

Мне там уже делать было нечего, но я вернулся, было такое ощущение, будто кто-то силой тянул меня назад. Подойдя, увидел лейтенанта, он обеими руками вцепился в льдину и смотрел в сторону фургона. Передних колес уже не было видно, вода вливалась в открытую дверь кабины. Затем фургон быстро начал тонуть. Истошные вопли заключенных смешивались со снежными хлопьями. Вода будто выдохнула и проглотила помятую крышу фургона. Остались солдаты и водитель.

«Этим каюк», – подумал я. Мороз сковывал их движения, набухшие от воды шинели и сапоги тянули их ко дну. К тому же было видно, что плавать никто из них не умел, ни один не дотянул до берега, один за другим они исчезли с поверхности воды. Водитель был трезв и продержался дольше всех, вынырнув в последний раз, закричал: «Прощай, Наташа!»

Остались мы с лейтенантом. Из воды выглядывала только его голова и плечи. Он повернулся и попытался выползти на лед, но не смог. Попытался снова, увидел меня и застонал, в ужасе на меня уставившись. Видно было, он держался из последних сил, еще чуть-чуть – и пойдет ко дну. Я подошел к кромке, перегнулся, ухватил его за плечо и вытащил из воды на лед. Глаза у него закосили, он не понимал, в чем дело, почему я старался ради него, разве какой-нибудь обреченный на расстрел зэк пощадил бы начальника конвоя? Он стал снимать мокрые перчатки, но не смог, привстал и отпрянул назад.

– Не подходи ко мне! – крикнул он.

– Осторожней! – закричал я в ответ.

Он был не в себе, руки судорожно дрожали. Отодвинулся еще на шаг назад, успел выматерить меня и упал в воду. Теперь видна была только голова. В этот момент на поверхность выплыла подаренная азербайджанцем сумка, за ней маленький чемодан и две другие сумки. Я снял с себя ремень, лег на льдину, другой конец ремня бросил в сторону лейтенанта.

– Эй, быстрей, парень!

Он колебался. Конец ремня ушел под воду, я вытащил его и снова бросил ему.

– Ведь потонешь, сукин сын.

Тогда он попытался ухватиться, но руки у него заледенели, не мог сжать пальцы.

– Накрути на запястье!

Он накрутил, и я вытащил его на берег.

Если б вы спросили меня, почему я так поступил, я бы не смог вам объяснить. Знаю только, что я не мог оставить его в таком положении.

– Спасибо, – прошептал он сквозь стучащие зубы.

Я опять лег на живот, перегнулся через край, дотянулся до сумки азербайджанца, подтянул поближе, поднял на лед и открыл. С одной стороны попала вода, но вся одежда, кроме ватных брюк, была сухой. Глянул на лейтенанта, тот стоял и дрожал.

– Раздевайся! – крикнул я.

Сначала он не понял, глаза округлились. Я достал из сумки джемпер и показал: «Скорей». Тут он сообразил, но двигался с трудом. Я помог ему, снял с него всю промокшую одежду и надел сухие брюки. Они оказались велики, дошли ему до подмышек, я обвязал их сорочкой. Надел на него три джемпера из четырех, четвертый разорвал пополам и обернул ему ноги вместо портянок. Но ботинки все равно были ему велики, джемпер не помог. С его лица не сходило удивление. Наверное, пытался угадать, нормальный я или нет? Наконец я надел ему на голову меховую шапку, обошел кругом и тут почувствовал, как у меня изменилось настроение: меня не устраивало, чтобы лейтенант остался в живых, это было опасно.

Он стоял и в испуге глядел на меня.

– Подойди, – позвал я, тоже сделал шаг к нему и накинул на него шубу. Он был намного ниже и слабее меня, у него были серые, водянистые глаза, и он будто не верил в то, что с ним происходило. Шубы хватило на обоих, я изловчился и застегнул пуговицы. Так мы и стояли, прижавшись друг к другу, и я думал: «А что мне с ним делать теперь?» Бедняга, в страхе, как бы что-нибудь не изменилось, не смел пошевелиться. Опустил голову, потом задрожали плечи, и он заплакал.

– Что с тобой? – спросил я.

– Не знаю, – ответил он, всхлипывая.

Спустя некоторое время, когда он немного успокоился, я спросил:

– До города далеко?

– Да, мы на середине озера.

«По правде говоря, мне надо его сейчас придушить и сбросить в воду», – подумалось мне. Легко управился бы с ним, но не хотел этого делать, не считал нужным. Еще там, в фургоне, я настолько уверовал в предсказание старухи, что больше ничего не опасался и не боялся осложнений.

– Знаешь, я никогда никого не убивал, и то, в чем меня обвиняют, ложь?!

Он, казалось, не понял.

– Я говорю правду.

– Какое это имеет значение для меня сейчас, – сказал он.

– Если поверишь, будешь знать, что имеешь дело с порядочным человеком.

Спустя некоторое время он нерешительно спросил:

– Сколько мы будем здесь стоять?

– Пошли.

Когда мы вышли на укатанную колесами дорогу, я остановился и оглянулся. Потом спросил:

– Здесь озеро глубокое?

– Да, ныряльщики не могут достать дна.

– Ты уверен?

– Это не первый случай, – ответил он.

Мы продолжили путь, неловко шагая, прижавшись друг к другу. К тому же он еле волочил ноги в огромных ботинках, по меньшей мере на пять размеров больше. Долгое время мы оба молчали. Затем снег прекратился, и мы остановились. Я достал из кармана сигареты и протянул ему. Он обрадовался.

– До всего случившегося там, возле фургона, ты не видел белой бабочки? – спросил я.

Он удивился:

– Какое время белым бабочкам летать?

– А я видел, – ответил я.

– Это, скорее всего, были снежинки.

– Не знаю, может быть, только я помню, как она махала крылышками.

Он поежился, его не оставляло подозрение, что имеет дело с не совсем нормальным человеком.

– Я порядочный человек, – уж и не знаю, почему мне захотелось это сказать.

Мы продолжили путь, шли, шли и увидели новую трещину, вода переливалась черным цветом. Подойдя к ней, мы остановились.

– Зима прошла, лед уже не тот, – сказал он будто с сожалением, – надо было объехать.

– А что вам помешало? – спросил я.

– Торопился, сегодня у моей жены день рождения. – Он опять с сожалением помотал головой.

Потом вдалеке мы увидели грузовик, направлявшийся к противоположному берегу озера. Вскоре он исчез.

– Если сейчас легавые покажутся, что ты им скажешь? – спросил я.

– Скажу, что там еще одна машина потонула и ты – в ней был.

Это был неплохой ответ.

– А кто тебя так одел?

– Из воды сумка выплыла, что тут скрывать?

Я остановился:

– И как мне тебе поверить?

Он испугался:

– У меня не было права снимать с тебя наручники, если об этом узнают, меня лишат чина и посадят.

Сказанное было похоже на правду.

– А что теперь будет? – спросил я.

– Составят протокол, и делу конец. Через месяц никто и не вспомнит об этом.

«Не пожалеть бы потом», – вновь ужалила меня злая мысль, и я задумался, но вспомнил слова старухи о двух горящих свечах: «Значит, и он должен жить».

Вспомнил фильм, который смотрел в детстве: маленький мальчик попадает в незнакомый город, у него две серебряные монеты, одну из них он отдает нищему. В том городе запрещено делать добро, и мальчика наказывают розгами. После этого ему опять встречается тот же нищий, и он отдает ему и вторую монету, мальчика опять наказывают. Затем он случайно находит третью серебряную монетку и вновь отдает тому же нищему, и в этот момент земля содрогается. Город зла не выдерживает три раза подряд сделанного добра и обращается в руины. Тот мальчишка вначале показался мне глупцом, но конец мне понравился, оказалось, я ошибался. Наверное, я пытался найти оправдание своим поступкам, потому и вспомнил этот фильм.

Уже давно стемнело, когда позади послышался грохот машины, это был трехмостовый «Урал», он осветил нас фарами и остановился. На кузове у него стоял большой железный контейнер. С одной стороны стенка контейнера была прорезана, из отверстия выходила труба, из трубы валил дым.

Водитель приоткрыл дверцу.

– Наша машина утонула, – сказал лейтенант.

– Где?

Лейтенант пояснил.

– Видели то место, – сочувственно покачал головой водитель, – вчера – солнце, сегодня – мороз, самая опасная погода, я тоже рисковал, не стоит больше ездить этой дорогой.

Рядом с водителем сидел маленький лысый человек с морщинистым лицом.

– Хотите водки? – крикнул он и, не дожидаясь ответа, протянул водителю бутылку.

Тот кинул бутылку мне, я поймал и повернулся к лейтенанту:

– За здоровье твоей жены! – и, пригубив, сделал пять больших глотков, передохнул, добавил еще два глотка и отдал бутылку лейтенанту. Тот опорожнил ее и выбросил.

Мы обошли машину и заколотили в дверь контейнера. Дверь открылась, и оттуда спустили лестницу. Сначала поднялся лейтенант, потом я. Контейнер полон был пьяных лилипутов, их было человек тридцать, в основном – женщины. Выбора не было, пришлось им потесниться и уступить нам место. Конечно, им это не понравилось, лица были недовольные. В этот момент машина тронулась, меня шатнуло, и сразу вырос лес из маленьких ручек, но мне не понадобилась помощь, я сумел удержаться. Снял шубу, расстелил на полу, и мы с лейтенантом уселись на ней. Шахтерская лампа еле освещала обстановку. С левой стороны, у стенки, стояла чугунная печка, которая топилась мазутом, и от нее шел запах горелого. Через некоторое время у меня закружилась голова – водка уже делала свое.

Лилипуты оказались цирковыми артистами.

– Всю зиму ездим по сибирским городам, – пожаловалась мне пожилая женщина, – не могу больше, эти морозы совсем измучили. Но летом еще хуже, тут такие огромные комары, несколько наших артистов еле спасли от смерти после их укусов.

Среди лилипутов возле печки сидел обычный бородатый мужчина. На плечи был накинут новый ватник, на голове – вязаная шапка, ему было лет пятьдесят. Вид у него был такой, что можно было подумать: сидит в одиночестве на вершине утеса и глядит вдаль.

– Это мулла, – сказал мне лейтенант, – не раз видел его, приходил к заключенным-мусульманам.

Через час мы выехали с озерного льда на сушу. Дорога была никудышная, в ямах и ухабах. Машина снизила скорость, кренилась то в одну сторону, то в другую, и брошенные в угол пустые бутылки из-под водки, перекатываясь, звонко стучали.

Уже светало, когда мы подъехали к городу и остановились на развилке. Я, лейтенант и мулла сошли. На стенке контейнера был нарисован клоун и большими буквами было написано: «Цирк». Мы поблагодарили водителя, и машина уехала. Затем мулла кивнул нам и пошел вдоль по улице.

– Прощай, – протянул я руку лейтенанту. Тот пожал ее и потом вроде как задумался.

– Приходи вечером к восьми часам в зал ожидания железнодорожного вокзала, – сказал он, – тут один вокзал, легко найти.

– Зачем? – спросил я.

– Может, смогу достать для тебя справку об освобождении из заключения, глянут и отстанут. Жить станет легче.

Услышав это, я насторожился: было бы неплохо иметь такую справку, но в то же время и засомневался, если он меня сдаст, все пропало!

– Как ты сможешь это обделать?

– Моя жена работает в канцелярии управления, попрошу.

Он заметил, что я колеблюсь:

– Тот, кем ты был до сих пор, лежит на дне озера, так что теперь правосудию больше нет до тебя дела.

– Да, но для такого документа нужно фото.

– Там есть твое дело, а в деле, как правило, три или четыре фотографии.

Я ничего не ответил.

– Как твоя фамилия?

Я все еще колебался, трудно было поверить во все это.

– Надо же найти твое дело, – добавил он.

Я назвал фамилию, он повторил.

– Не забудешь? – спросил я.

– Нет, – он покачал головой и повторил еще раз. Затем спросил: – На чье имя заполнить справку?

– Какое вспомнишь, то и запиши, – ответил я.

– Если до девяти часов не приду, значит, не вышло ничего, дольше не жди.

Он повернулся и ушел. Я стоял, глядел ему вслед, пока он не скрылся за домом, не зная, что и думать. Хотел угадать, что творилось у него в голове, но не мог. В это время показалась свора грязных бездомных собак, они перешли улицу и пошли вдоль тротуара. Я пошел за ними, держась на расстоянии. Так мы подошли к маленькой площади, там они остановились, а потом почему-то свернули налево. Сами они, возможно, знали, но я не догадывался, чего они ищут, куда идут. Тут я увидел жестяную вывеску на стене одноэтажного здания, на ней было написано: «Баня». Я остановился и глубоко вздохнул.

«Вот она, свобода, – подумал я, – можешь преследовать бродячих псов, сколько душе угодно, никто тебе ничего не запрещает, что хочешь, то и делай».

Баня только открылась, я заплатил, вошел, выбрал деревянный шкафчик и сложил туда одежду. Шкафчики были пронумерованы, на моем черной краской была написана цифра тридцать шесть. Не так уж много времени прошло с тех пор, как мне тридцать шесть исполнилось: «Что было, то было. Но, Господи, что теперь-то будет?» Потом долго стоял под струей горячей воды и думал о тех заключенных, что лежали на дне озера в старом фургоне и скоро станут пищей для рыб.

Выйдя из-под душа, я завернулся в простыню, прилег на лежак и задумался: если золото в Краснодаре все еще на месте, мне понадобятся надежные люди. Остановился на косом Тамазе и Жорике Момджяне. Время меняет людей, но я был почти уверен – они меня не выдадут. Отпущу бороду, сменю облик, отправлюсь в Тбилиси и поздно ночью постучу в дверь к одному из них, с их помощью попытаюсь приобрести документы, потом постараюсь найти Манушак. Когда найду, заберу ее вместе с ее девочкой, уедем подальше от Грузии, на Урал или в Среднюю Азию. Поселимся в маленьком городке, где-нибудь на берегу реки, и спокойно проведем остаток жизни. Такие мысли и планы на будущее крутились у меня в голове, потом закружилась голова, зарябило в глазах, и я отключился. Когда сознание вернулось, кругом было полно голых мужиков, около душевых стояли очереди, а ведь когда я пришел, было всего три человека. Я оделся и вышел на улицу.

На улице было много народу, из-за огромной шубы на меня обращали внимание, это меня не устраивало, зашел в магазин одежды, выбрал ватник и теплую ушанку. Заплатил двадцать три рубля и там же в примерочной переоделся. Шубу свернул и перевязал тонкой веревкой, купил простую сумку за три рубля и положил в нее, знал, что продам за хорошую цену.

Выйдя на улицу, я обогнул сквер, зашел в столовую и заказал борщ, ел и нервничал. Если лейтенант сдержит слово, дело в шляпе. Но сдержит ли? А ну как он встретит меня там с легавыми? Меня раздирало на части, не знал, что думать, как поступить. Был момент, я твердо решил: «Не пойду туда», но потом передумал, раз десять я менял свое решение и наконец к восьми часам вошел в зал ожидания вокзала, у меня дрожали колени. Лейтенанта не было видно, я сел у окна на деревянную скамью и стал ждать. Время тянулось медленно, поминутно я оглядывался на стенные часы. В двадцать минут девятого я подумал: «Если меня собирались задержать, то сейчас я должен быть уже арестован».

Не смог усидеть на скамейке, встал и вышел на перрон. На перроне стояли двое молодых парней, курили сигареты, на них были одинаковые кожаные куртки. Больше никого не было. Я прошелся взад и вперед. Затем проводил взглядом электровоз, он одиноко, без вагонов, ехал по рельсам. Повернулся и оторопел, ко мне бежали милиционеры и рослые мужчины в гражданском. В руках они держали пистолеты.

– Руки вверх! – услышал я крик.

Первое, что почувствовал, – я обделался. Собирался поднять руки, но не было сил. «На кой черт мне нужна была эта справка? Я ведь и так был свободен», – промелькнуло в голове. Слишком далеко зашел, меня подтолкнуло предсказание той старухи-ведьмы, а ведь точно знал, что мое появление здесь было просто безрассудство и больше ничего. В этот момент раздался выстрел, затем второй. Я не ощутил попадания пуль, хотел закричать: «Не стреляйте! Сдаюсь!» – но не смог издать и звука. Легавые приближались ко мне с озверевшими лицами, их было пятеро. Пронеслись мимо меня, слева и справа, и исчезли. Я остался один, крики и выстрелы теперь слышались сзади. Повернул голову и увидел, как те двое молодых парней в кожаных куртках бежали в сторону товарных вагонов, стоявших в тупике, и отстреливались. Они скрылись за вагонами, за ними – легавые, крики и выстрелы доносились уже издалека. Я никого не интересовал, никому не было до меня дела.

Я подошел к стене и прислонился, все силы вдруг ушли, колени подогнулись, на глазах выступили слезы, и в этот момент я увидел огромную болотного цвета волну высотой с двадцатиэтажный дом, она накрыла вагоны и подступала к зданию вокзала. «Наверное, где-то рядом прорвало плотину», – подумал я и попытался бежать, но не успел, и меня закружило в мутной зеленой массе. Масса была липкой, я пытался вынырнуть, но не мог. Потом устал и больше не двигался. Помню, мной медленно овладевало спокойствие. Это я помню точно.

42

Эта зеленая, липкая масса время от времени меняла цвет, то белела как молоко, то, чаще, наступала темнота, и ничего не было видно. Изредка появлялись белые или черные бесформенные, непонятные пятна и кружили вокруг. Они то удалялись, то приближались. Вот такие смутные, лишенные смысла картины – все, что могу я с трудом припомнить. Ни звука, ни запаха, ни вкуса, ни боли, ни беспокойства, ни радости, никаких ощущений и переживаний у меня не было. Я был на дне странной вязкой густой массы, и была тишина и спокойствие, тысячу раз тишина и спокойствие и больше ничего. Но в один день птичий щебет прорезал эту густую непонятную массу и достиг меня. По телу прошла дрожь, и я почувствовал, что ко мне возвращалось сознание. Непонятная масса превратилась в желтый туман, затем этот туман исчез, и я обнаружил, что сижу на железной кровати перед окном, на окне не было решетки, оно было открыто, виднелись деревья и тропинка, около деревьев стояли длинные лавки. Подувший ветерок принес запахи сухих листьев и травы. Передо мной на ветках шиповника сидела и щебетала пестрая птичка, она была в прекрасном настроении.

С трудом, очень медленно я отважился подумать: «Боже, что со мной, где я?» На мне был грязный, синий, фланелевый халат и кальсоны, я провел рукой по лицу, наверное, был небрит с неделю. Повернулся и огляделся вокруг. Справа у стены стояла другая железная кровать, на ней на спине лежал молодой мужчина с открытыми глазами и пялился в потолок. Я с трудом пытался заговорить, заболело горло, губы не подчинялись мне.

– Эй, друг, – прошептал я наконец.

Тот не услышал.

Я подтянулся, уцепившись за изголовье кровати. Человек не обращал на меня внимания.

– Эй, ты, друг, – я постарался, и у меня получилось громче, но и на этот раз он не услышал, спокойно дышал, у него было бессмысленное, тупое лицо, он не видел меня, был в отключке. Его простыня и белье были гораздо чище моих.

В этот момент послышались голоса из-за двери. Я опять присел на постели и уставился на отросшие ногти на пальцах ног. Обстановка не походила на тюремную, но пока я не выясню, где я и что мне грозит, будет лучше прикидываться больным.

Дверь шумно открылась, вошла пожилая женщина, одетая, как монахиня, и поставила на пол бутылки с чем-то желтым. Затем она приподняла парня на кровати, надела соску на бутылку и вложила ему в рот, тот стал жадно сосать. Женщина стояла и терпеливо держала бутылку. Наконец она сняла соску с бутылки и надела на другую. Взболтала и направилась ко мне. Желтая жидкость оказалась кашей из кукурузной муки, она показалась мне очень вкусной. Я уже проглотил половину бутылки, когда обнаружил, что во рту у меня почти нет зубов: «Господи, сколько же времени я здесь провел?» Я помнил, что у меня не хватало всего девяти зубов. Когда я опустошил бутылку, женщина утерла мне рот подолом своего фартука, закрыла окно, прихватила и вторую пустую бутылку с пола и вышла из комнаты.

Долгое время я сидел без движения, пытаясь собраться с мыслями – что произошло, как я здесь оказался? – но, к сожалению, после железнодорожного вокзала не мог вспомнить ничего, кроме бесформенных пятен и густой массы. К тому времени стемнело, я лег и стал смотреть в окно на небо, вскоре вышла полная луна, она была большой и почти красной, я глядел и радовался.

Утром я проснулся от неясных голосов и шума. Тот молодой недоумок сидел на кровати и время от времени мотал головой из стороны в сторону, будто пытался от чего-то отмахнуться, и мычал. Затем мимо окон проехала повозка, в нее были впряжены две лошади, вожжи держала худая женщина, одеждой она тоже походила на монашку.

Повозка скрылась из виду, с шумом открылась дверь палаты, вошел седой монах. В одной руке он держал ночной горшок, в другой – полный чайник воды, который мы с недоумком опорожнили. Затем старик поднял нас обоих с кроватей, сам встал посередине и целых пятнадцать минут водил нас по комнате взад и вперед, мы послушно следовали за ним. Наконец мы остановились, он сначала молодого посадил на горшок, потом меня. Когда я тоже закончил, он взял чайник и горшок и ушел. Спустя некоторое время он прошел мимо окна, потом появился лысый мужчина, он присел на скамейку под елкой, откинул голову и прикрыл глаза. На нем был халат и кальсоны, как у меня.

Я встал, открыл двери и вышел в коридор, колени дрожали от слабости и страха. Дверь одной из палат была приоткрыта, там пожилой мужчина, свернувшись, лежал на постели и кукарекал по-петушиному, у него неплохо получалось. Всего я насчитал двенадцать палат, дошел до конца коридора и неожиданно увидел отца. Возле лестницы на стене висело зеркало, из этого зеркала он и смотрел на меня. Я подошел поближе: «Боже мой, неужели это я?», все лицо в морщинах, плохо остриженные волосы и борода были совершенно белыми. Потным лбом я прижался к зеркалу, с удивлением уставившись в собственные глаза, и заплакал. Потом вытер слезы, и то маленькое подозрение, которое сопровождало меня всю жизнь, исчезло. Я был сыном собственного отца, без всякого сомнения, как же иначе я мог так походить на него.

Я одолел пять ступеней вниз и вышел во двор. Был теплый, солнечный день, за воротами начинался лес. Ни милиционеров, ни солдат, ни сторожевых вышек, ни колючей проволоки. Ничего подобного не было видно, и у меня отлегло от сердца. Подошел к деревянной лавке, сел и огляделся по сторонам. Около дома стоял сарай, в котором монахини стирали белье. В это время на тропинке появились двое худых психов, один из них взял камешек и бросил в меня. Я не отклонил головы, не исключено было, что из окон глядел кто-нибудь, кто здесь всем заправлял, и если бы он решил, что я выздоровел, меня могли отправить в тюрьму. Что было делать? Я не знал, чего следовало опасаться, а чего – нет.

Камень попал мне по лбу, я улыбнулся, отвернулся и стал рассматривать здание, это было длинное одноэтажное строение, очень старое. Психи с тупыми рожами приблизились ко мне.

– Это наша скамейка, – сказал один.

Я не ответил, будто и не слышал. Они сбросили меня с лавки и начали пинать. Каждый болезненный удар еще раз подтверждал, что я возвращаюсь в реальный мир, это мне нравилось. Это было почти так же приятно, как птичий щебет и запах сухой травы.

Появились монахини, оттащили от меня больных, подняли, отряхнули, подвели там же к крану и обмыли кровь, в то же время внимательно приглядываясь ко мне. «Ему лучше, да-да, лучше», – слышал я голоса вокруг. Они видели во мне изменения и радовались им. Затем вновь посадили меня на скамейку, одна из них близко наклонилась ко мне и спросила:

– А ну-ка, что сейчас произошло?

Медленно, по слогам, я произнес:

– Избили.

– Вот чудо-то! – произнесла она и перекрестилась, остальные сделали то же самое вслед за ней.

– Ты обижен? – опять спросила она, она казалась старше остальных.

– Нет, наоборот, доволен.

– Как тебя зовут? – спросила меня другая монахиня.

– Не знаю, – предпочел ответить я.

Подкатили тележку, усадили туда меня, и мы двинулись, проехали ворота и почти сразу оказались в лесу. Монахинь было пятеро, они по очереди катили тележку, и через час мы подъехали к женскому монастырю. Прошли скудно освещенный свечами коридор и в конце остановились у двери в келью. Пожилая монахиня постучала в дверь, затем осторожно приоткрыла ее и вошла. Остальные высадили меня из тележки и попытались привести в порядок мою одежду, отряхнули пыль с кальсон и застегнули халат на пуговицы. Спустя некоторое время дверь кельи отворилась, показалась другая монахиня, оглядела меня и еле слышно прошептала:

– Введите.

Внутри кельи нас встретила одетая в белые одеяния сгорбленная главная монахиня. Она сидела на деревянном стуле, лицо, испещренное глубокими морщинами, будто излучало свет. Монахини обступили ее и стали целовать ее дрожащие руки. Она смотрела на меня очень внимательно, с такой добротой и состраданием, такое тепло и сочувствие шло от нее, она была такой близкой и родной, что я растерялся. Такая сильная способность к бескорыстному сочувствию была непривычной для моего сознания, у меня заболело сердце, и я заплакал. Монахиня встала, сделала два шага ко мне, склонила мою голову на свое плечо и тоже заплакала, поглаживая меня по голове. Она была такая надежная, такая настоящая, на несколько секунд мной овладела неописуемая душевная радость, за всю свою жизнь не испытывал я ничего подобного.

Не помню, как оказался у нее в руках маленький деревянный крестик. Она повесила мне на шею этот крестик на тонкой кожаной веревочке и благословила. Пожелала мне добра и долголетия, затем поцеловала меня в голову и обратилась к монахиням:

– Отведите и поручите его рабу божьему Трифону.

– Я люблю вас, – сказал я ей.

На глаза ей опять навернулись слезы, и она осенила меня крестным знамением.

Меня снова посадили в тележку, две монахини помоложе выкатили ее во двор, и мы отправились в путь. Проехали небольшой пригорок, показался мужской монастырь, подъехав к старым деревянным воротам, мы остановились. Монахини справились о монахе Трифоне. Это оказался высокий мужчина с растрепанной бородой лет сорока.

– Вот, композитора привезли, помогли наши молитвы, очистилось его сознание, – сказала монахиня.

– Правда?! – удивился тот.

– Заговорил, – уточнила другая, – теперь ты за ним будешь присматривать.

– Как звать?

– Не помнит.

Монах внимательно рассмотрел меня и помог подняться с тележки. Встав на ноги, я почувствовал головокружение и пошатнулся, он нагнулся, обхватил меня за колени, поднял, положил на плечо и попрощался с монахинями. Чувствовалось, сильный был мужик, шагал легко, хотя и я тогда немного весил, кожа да кости, килограмм сорок, не больше.

Мы вошли в темный коридор, и он открыл первую справа дверь в келью, которая еле освещалась светом из узкого оконца. На низкой деревянной кровати было постелено сено, он двинул плечом и сбросил меня на него. Когда я приподнял голову, сказал:

– Не вздумай здесь оправляться.

Я не ответил.

– Понял?

Я кивнул.

– Попозже зайду и отведу тебя во двор, там и делай что хочешь.

Сказать-то сказал, но так и не появился. Когда стемнело, я сам вышел во двор. Услышав звуки песнопений, обошел кругом и заглянул в молельню. Монахи молились, стоя на коленях, я сосчитал, их было пятнадцать, Трифон выделялся своей статью. Меня никто не заметил. Когда я возвращался назад, пошел дождь. Присел на круглый камень у входа и с облегчением вздохнул. Было такое ощущение, как будто что-то плохое, непонятное и приносящее несчастье – я не знал, как это назвать, – туманом обволакивающее мой рассудок, оставляло меня, я освобождался.

На другой день Трифон принес мне в подарок старые, с укороченными голенищами сапоги и выцветшую рясу. Сначала я надел сапоги, потом рясу и прошелся по двору. Ряса оказалась длинной, я наступал на подол.

– Это ничего, – сказал он, расстелил рясу на столе под вишневым деревом, подогнул подол примерно на ширину ладони и положил поверх камешки, сходил за ножницами и принялся отрезать отмеренную часть. Тогда и сказал мне:

– Дивлюсь, как ты выдержал, как богу душу не отдал.

– Не знаешь, как я сюда попал, кто меня привел?

– Монахини нашли тебя в городе около железнодорожного вокзала, ты стоял под деревом и мычал. Посадили тебя на повозку и привезли.

– Давно я здесь?

Он оставил свое рукоделие и прищурился:

– Да уж лет тринадцать или четырнадцать будет.

Этого я никак не ожидал, я ужаснулся: «Вот и прошла вся жизнь», – и в первый раз с того момента, как ко мне вернулось сознание, я вспомнил о Манушак: «Господи, как же она, жива ли?»

– Тогда много было сумасшедших, палаты были переполнены. Сейчас всего одиннадцать человек осталось.

– Далеко отсюда до города? – спросил я.

– Если лошади сыты, то два часа на повозке.

– А озеро?

– Какое озеро?

– Белое озеро.

– При чем тут Белое озеро? Оно в Сибири, до него по меньшей мере тысяча километров.

Я был так поражен, что у меня опять зарябило в глазах.

– А где же мы сейчас находимся?

– Это Казахстан, брат.

– Ты уверен?

Он усмехнулся:

– Тут я точно не ошибусь.

«Боже мой, что же случилось, как я попал оттуда сюда? Как преодолел это расстояние?»

– А ну, надень, – он закончил свое дело.

Я надел. Трифон обошел меня кругом и остался доволен.

– Вот, оставь себе этот кусок, можешь вокруг пояс обернуть вместо ремня.

– Я есть хочу, – сказал я.

– Мы здесь раз в день едим, – ответил он, – придется потерпеть до вечера.

– Я же не монах?

– Неважно, провизия на исходе, как-нибудь до нового урожая надо дотянуть.

– А деревни, большой или маленькой, поблизости нет?

– Есть, да никто не даст тебе ничего, понапрасну бродяжничать станешь.

– Почему? – спросил я.

– Нет у них ничего, народ в нужде, – затем, вспомнив, с кем говорит, добавил, – коммунисты ушли, времена поменялись.

– Куда ушли?

– К черту, сгинули.

– Шутишь?

– Советский Союз распался, брат, нет его больше.

– Да ты что?!

– Появилось пятнадцать новых государств.

Голова закружилась, колени подогнулись, я присел прямо на землю, неотрывно глядя на него. Мне показалось, что это уже не тот человек, который говорил со мной минуту назад.

– Нас здесь, русских, больше, чем казахов, так что проблем у нас нет, но будь ты хоть русским, хоть казахом, есть-то всем нужно. Раньше коммунисты сами все планировали и решали, частная собственность была запрещена. Теперь все изменилось, говорят, вы свободны, что хотите, то и делайте, да что же делать человеку, который не привык пользоваться собственными мозгами, разве только чтобы жульничать. Пока они научатся жить по новым правилам да опыта наберут, много животов высохнет с голодухи, и много слез прольется.

Я не очень хорошо понимал, о чем он говорит, от впечатлений кружилась голова.

– Так теперь Грузия – независимая страна? – все-таки спросил я его, это было настолько странно, что верилось с трудом.

– Это так, но, говорят, там большие беспорядки, друг в друга стреляют.

– Почему?

– Не знаю. Да и к чему тебе эти истории о диких кавказцах?

– Я – грузин, – ответил я.

– Не думаю.

Я удивился:

– Почему?

– У тебя русская фамилия.

– Правда? А какая?

– Сейчас не припомню.

– А откуда ты знаешь? Кто сказал?

– Я прочел.

– Где прочел?

– Когда тебя привезли в приют, у тебя в кармане была справка об освобождении из заключения.

От напряжения у меня перехватило дыхание.

– Твоя фамилия тогда напомнила врачам какого-то очень известного композитора.

– Выходит, у меня была такая справка?

– Ну да, потому тебя и прозвали композитором.

– Боже мой, – выдохнул я.

– А что в тюрьме сидел, помнишь?

– Очень смутно, – ответил я.

– А что еще помнишь?

– Что я жил в Грузии, в этом я уверен.

– Возможно, в Грузии было много русских.

Значит, лейтенант исполнил обещанное, пришел на вокзал и, когда увидел меня отключенным, положил ту справку мне в карман, затем купил мне билет, посадил на поезд и отправил подальше от тех мест. Как же иначе можно объяснить все случившееся? Как я мог преодолеть тысячу километров, будучи в таком состоянии?

– А куда та справка подевалась? – спросил я.

– Наверное, в канцелярию сдали, там у каждого больного есть история болезни.

– А как ее найти, интересно, кто я на самом деле?

– Я помогу, – пообещал он, – когда врачи стали уходить из приюта, все документы забрали мы и на всякий случай храним здесь, на монастырском складе.

В этот момент послышался звук колокола.

– Молитва начинается, – проговорил он, – увидимся, когда закончится.

Через два часа мы подошли к старому зданию, склад находился в подвале под кельями. Документы из приюта хранились в больших деревянных ящиках. Трифон закрепил свечу на стене, и мы принялись разбирать бумаги, раскладывали предположительно по годам, открывали каждую папку и внимательно перебирали листы. Свеча сгорела до половины, когда мы нашли ту справку. Справка об освобождении из заключения была напечатана на бланке, выглядела солидно, с двумя печатями, круглой и треугольной. Она была выдана четырнадцать лет назад на имя Дмитрия Шостаковича. Моя фотография была приклеена внизу слева, на ней я выглядел гораздо моложе. Снимок был сделан после моего последнего ареста на вокзале.

– Ну вот, теперь ты знаешь, кто ты, – сказал Трифон.

Вместе с этой справкой в папке лежала тоненькая тетрадь, на ней была надпись «История болезни». Я открыл и прочел: «Истерическая амблиопия, результат крайне обостренного чувства страха, мозг отказывается воспринимать реальность, не реагирует на зрительные и слуховые сигналы. Физически совершенно здоров». Настроение испортилось, я почему-то испугался, перестал читать и положил тетрадь обратно в папку.

Вечером я сидел вместе с монахами за длинным столом и погнутой алюминиевой ложкой хлебал соевый суп из общей деревянной миски.

– Одолжу тебе молитвенник, – сказал Трифон.

– Зачем?

– Чтобы выучить.

Я не ответил.

– Понял? – переспросил он.

– Понял.

Он нахмурился:

– В том приюте ты единственный, к кому вернулось сознание, и надо быть благодарным Господу за то, что ты теперь сидишь здесь и разговариваешь.

Монахам понравилось сказанное, они закивали головами.

43

В тот вечер я узнал, что здание приюта, в котором я провел почти треть своей жизни, в царские времена было полицейской казармой. После революции в нем сначала помещался местный Совет, а затем детский дом для беспризорных. Много лет назад, еще до войны, тот детский дом переместили в город. Остался только один совершеннолетний, он был душевнобольной, монахини из жалости за ним ухаживали. Потом откуда-то еще один психически больной приплелся и остался тут жить, за ним тоже монашки ухаживали, третьего из ближайшей деревни привели, так постепенно это место превратилось в обитель для беспризорных душевнобольных людей. Государство выделило средства на уход за больными, прислали врачей. Но после распада Советского Союза новые местные власти прекратили финансирование и передали это здание епископату. Епископ сказал: за больными как-то присмотрим, накормим, а вот откуда взять денег на врачей? Монахи сокрушались: «За больными мы ухаживаем усердно, без устали, да только без врачей трудно, когда больным становится плохо, не знаем, что делать, одной молитвой не поможешь».

Проснувшись на другое утро, я увидел у изголовья молитвенник, самого же Трифона целых десять дней не было. Когда я спросил о нем, мне ответили, что он дежурит в приюте. Так что я и позабыл о нем. Однажды вечером, когда я лежал в келье на сене и при свете свечи читал молитвы, он появился, сначала просунул в дверь голову, потом вошел и спросил:

– Как ты?

– Хорошо, – ответил я.

Он присел на круглый камень, такие круглые гладкие камни в монастыре были вместо стульев. Был не в настроении:

– Больной скончался, с тех пор как врачей не стало, это уже шестнадцатый случай.

Я отложил книгу и присел.

Трифон продолжал:

– Раньше в шкафах было полно лекарств, эти лекарства успокаивали больных, те лучше себя чувствовали, не были такими агрессивными, как сейчас. Ни от простуды, ни от кровотечения никто не умирал. И с едой было нормально. А теперь присланных епископом денег этим несчастным на крупу еле хватает, впроголодь живут.

С каждым днем мне становилось все лучше и лучше, и я радовался этому. Через месяц я почти выздоровел, окончательно вышел из оцепенения, значительно лучше мыслил, сил прибавилось, и легче было двигаться. Только все время хотелось есть, и я ел все подряд, гусениц, насекомых, лягушек, коренья трав, во рту постоянно скапливалась слюна.

В подвале у монахов было спрятано десять «калашниковых».

– Есть здесь люди, которым мы не особенно по душе. Но они знают, что мы не только на крест надеемся и стрелять умеем, оттого они нас и сторонятся, – сказал Трифон. Научил меня пользоваться автоматом: – В лунную ночь можешь на зайца поохотиться, если повезет, наешься.

Пять или шесть раз я пробовал, да понапрасну, зайцев нигде не нашел, потерял к этому интерес и бросил.

Жизнь в монастыре шла спокойно и монотонно. Молитва, трапеза и физический труд, и больше ничего. Монастырю принадлежал довольно большой земельный участок. Монахи выращивали там сою, картофель, овощи и зерновые. Они сокрушались о прошлогоднем неурожае: «Очень плохая погода была, почти ничего не уродилось». Трифон любил поговорить, доволен был, что есть у него слушатель в моем лице. Даже во время молитвы он находил минутку, чтобы прошептать мне что-нибудь. Добрый был человек, говорил, что забота о больных доставляет ему такую же радость, как молитва. Но он не считал себя глубоко верующим человеком и переживал из-за этого, сюда он попал случайно.

– Когда вернулся из армии, влюбился, хотел жениться. Вначале и она, казалось, согласна была, но потом взяла и ушла в женский монастырь, который внизу. Мне не дозволялось туда заходить, мы разговаривали у калитки. Чаще в приюте для душевнобольных виделись. Глядел на нее и радовался, и только, близко она меня к себе не подпускала, я ни разу не коснулся ее рукой. Потом она умерла. Болела, оказывается, неизлечимой болезнью, а от меня скрывала. Случившееся камнем легло мне на сердце, уж и не знаю почему, да только захотелось мне остаться здесь, в монастыре, и я принял постриг. Многие дивились, такой молодой, отчего я заживо хороню себя под рясой. Но решение мое было твердо, и вот уж двадцать лет, как я здесь.

Был в монастыре один старый монах, ухаживал за иконами, чистил, мыл и реставрировал их. Краски сам изготовлял, собирал для этого коренья трав и варил их в масле. Сначала он почему-то невзлюбил меня, не здоровался, и я его избегал. Но однажды он попросил меня помочь отнести лестницу в молельню, мы были одни в монастыре, все монахи работали в поле. Отнесли лестницу и прислонили к стене. Он залез наверх и снял со стены икону, вынес эту икону во двор, на солнце, и принялся старой кистью и красками восстанавливать потускневший лик святого. Он плохо видел и пользовался увеличительным стеклом. К тому же у него дрожали руки и он нервничал.

– А можно мне попробовать? – попросил я.

Он поглядел на меня и протянул кисть. Я взял и с опаской взялся за дело. Сперва он, казалось, не доверял мне, каждую минуту подносил к иконе лупу, но потом подумал и оставил меня в покое. Пока я трудился, стемнело, и он унес икону в молельню. Я продолжил на следующий день, начал с восходом солнца. Время от времени он подходил и изучал икону под лупой, не произнося ни слова. Вечером, когда я закончил, он перекрестил меня и улыбнулся, видно было, что доволен.

Мы обновили все старые иконы в нашем монастыре, потом привели в порядок – в женском. Наконец мы поехали в город, в главный храм, в котором служил епископ, и я почти заново нарисовал большой образ святого Петра. Епископу понравилось, он благословил меня, подарил большой крест из железа и тридцать рублей. На эти деньги я побрился и постригся в парикмахерской, потом сфотографировался, осталось еще двадцать рублей. Когда я вернулся из города, и на другое утро мы с Трифоном отправились в небольшое село поблизости, захватив справку об освобождении из заключения. Там купили бутылку водки и постучались в дверь кабинета начальника паспортного стола в милиции.

– Войдите, – услышали мы низкий голос.

Этот человек был мужем двоюродной сестры Трифона и рад был повидаться. Трифон поставил бутылку на край стола и рассказал, зачем мы пришли. Некоторое время этот человек в раздумье вертел в руках мою справку, затем бросил взгляд на бутылку водки и спросил:

– Фотография есть?

Я достал из кармана снимок и положил перед ним. Так что, когда мы возвращались поздно ночью в монастырь, у меня в кармане лежал паспорт на имя Дмитрия Шостаковича. Все произошло настолько просто и легко, что даже не верилось.

В ту ночь мне приснился отец, на нем была черная черкеска и кожаные сапоги, на голове – папаха, опоясан был серебряным ремнем, на котором висел серебряный кинжал. Я еле узнал его. «Я скончался, – поведал он, – может, отыщешь свою мать и похоронишь ее рядом со мной?» Сон был настолько отчетливым, что, когда я проснулся, я все еще ощущал запах кожи его новых сапог.

Затем почти два дня я готовился к отъезду, что у меня было, постирал и залатал свою рясу; монахи от души поделились со мной: наполнили свежеиспеченным хлебом старый рюкзак и дали с собой семьдесят рублей – все, что смогли собрать. Из подаренных епископом денег у меня оставалось еще четыре рубля. Старый монах, который ухаживал за иконами, вынес почти новые офицерские сапоги:

– А ну-ка примерь.

Сапоги подошли.

– В этих сапогах я пришел сюда сорок лет назад, с тех пор и замаливаю грехи. – Оказывается, раньше он был офицером внутренних войск.

Монахи благословили меня, это было в субботу вечером, а в воскресенье утром, когда все спали, я встал, надел рясу, повесил на грудь подаренный епископом крест и взял рюкзак. Было еще темно, когда я вышел за ворота и направился. По пути в Грузию я собирался заехать в Краснодар. Сомневался, что спустя столько лет золото лежит там нетронутым под камином, но говорят же, попытка – не пытка, а вдруг повезет.

44

Российская граница была недалеко, мне нужно было проехать всего каких-то триста километров.

– У меня нет денег, – предупреждал я водителей, – возьмете меня с собой – хорошо, а нет, так будьте здоровы.

Никто не отказывал:

– Возьмем, но до границы не доедем, – отвечали мне.

– Ничего, потом пересяду на другую машину, – говорил я и ехал с ними.

Переночевал я на деревянной скамейке, на автобусной остановке на обочине дороги. Когда, открыв глаза на рассвете, я увидел в туманной дымке степь до горизонта, от переполнившей сердце радости захватило дух: «Ну вот, кончено, все плохое и темное позади, ушло, я свободен, кончено». В монастыре я провел девять месяцев, но как будто только тем утром осознал в действительности и окончательно свое положение. Укутанная в бескрайнюю синеватую дымку степь почему-то особенно подействовала на меня, ко мне вернулась способность радоваться. Старого государства с его законами больше не существовало, я надеялся, что в Грузии мне ничего не грозит и остаток жизни я смогу провести по собственной воле как захочу.

Дойдя до границы, я дождался своей очереди и протянул солдату паспорт, тот даже не взглянул: «Ступай, отче, ступай». На российской стороне солдат улыбнулся, увидев меня. Он тоже не посмотрел на паспорт: «Ступай, отче, с миром», – и похлопал меня по плечу. Нас было восемь человек, пересекавших границу, паспорт почти ни у кого не проверяли. По обе стороны границы солдаты были русскими, привыкшими к прежней жизни, и эти новые контрольно-пропускные пункты, как я заметил, казались им совершенно излишними.

Когда путешествуешь без денег, ты себе не принадлежишь, а зависишь от случайностей. Я продвигался зигзагами, то в одном месте окажусь, то в другом. Крест на шее и ряса помогали, легче было остановить машину. Хотя иногда, случалось, какой-нибудь суеверный водитель, завидев меня, сплевывал через плечо и, как я догадывался по движению плеч, хватался за яйца: «Как бы худа не случилось».

На рынках, вокзалах и в парках было полно нищих и дешевых проституток. Тут мне мало что перепадало, изредка кто мелочь подбросит, к тому же и местная подобная братия встречала меня в штыки. Поэтому я избегал людных мест, подходил к столовой или ресторану со стороны кухни и громко начинал молитву и песнопения. Мне отдавали все остатки, собранные с тарелок посетителей, так что от голода не страдал. Однажды набрел на новобрачных: «Благослови, отче», – попросили они. Я благословил, и мой рюкзак наполнили снедью, даже кусок торта дали.

Добравшись до реки Дон, я попросил матросов, дежуривших у трапа пассажирского парохода: «Пустите на палубу, денег на билет у меня нет, иду к святым местам помолиться». Мне разрешили, и я устроился на палубе на втором этаже возле двух маленьких лодок. Лодки были покрыты брезентом, когда начался дождь, я залез под него и выглядывал оттуда. На палубе было много пассажиров, зонты были не у всех, большинство покрывало голову сумками и целлофановыми пакетами. Молодая женщина запела, песню подхватили с десяток мужчин и женщин, пели казацкую шуточную песню «Пыдманули Галю». Крупные дождевые капли бились об пол, и эти люди с поднятыми вверх руками с сумками и целлофаном вместе с песней являли собой грустную картину и казались мне частью большого недоразумения.

На другое утро мы встали у причала, по другую сторону, за деревьями, виднелись городские крыши. Над крышами стелился странный зеленый туман. «Здесь химзавод, – объяснил мне один пожилой мужчина, – травят народ, говорят, в таком большом городе мужика не найдешь, у которого встает». Палуба почти опустела, затем поднялись новые пассажиры, и мы поплыли дальше. В рюкзаке у меня лежали ломти старого хлеба, я поел, попил воды из общей бочки и попросил сигарету у того пожилого мужчины. Он угостил меня, и дал прикурить от своей зажигалки, и я задымил. Мы плыли по середине реки. Я подошел к поручням, облокотился и уставился на берег, думая о Хаиме: «Как же он бросил меня, как не разыскал, этот сукин сын», – переживал и никак не мог ему этого простить.

Вечером мы встали у причала в небольшом городке. На этом рейс заканчивался, пароход возвращался обратно. Я последним сошел на берег и медленными шагами побрел по подъему. Остальные опередили меня, и когда я поднялся наверх, они были уже далеко. Темнело, когда я добрался до города, это было скорее большое село, асфальт был только в центре. С купола старой церкви доносилось карканье ворон. Во дворе церкви нищие развели огонь и пекли картошку.

– Иди, погрейся, – позвали они меня.

Я подошел.

– Ты поп? – спросили они.

– Нет.

– А почему одет так?

– У меня другой одежды нет.

Накормили меня картошкой и угостили стаканом водки. Утром объяснили, как выйти на шоссейную дорогу. Я поблагодарил их, попрощался и через неделю наконец добрался до Ростова. Там, на железнодорожном вокзале, корейцы грузили на машины капусту. Я помог им, за это мне дали три кочана капусты и восемь рублей. Я положил кочаны в рюкзак и нашел будку стрелочника, тут сидел усатый мужик, я дал ему четыре рубля, и он показал мне место и пути, где останавливались товарные поезда на Краснодар. Товарный поезд приехал поздно ночью и отправился на рассвете. Я вместе с двумя малолетними бродягами залез под бульдозер, стоявший на открытой платформе. Бродяги были мальчишки лет тринадцати-четырнадцати. Куда или зачем ехали, они не знали и не думали об этом, смеялись и пели. У них был полный кулек окурков, они и меня угощали, не жалея. А я отдал им кочан капусты.

На другое утро проснулся я поздно. Поезд остановился в каком-то пустынном месте. Я был один, мальчишек не было видно. Удивился, что они не забрали кочаны капусты, наверное, вернутся, подумал я. Но они не вернулись. Мы стояли до вечера. Охрана дважды прошлась туда и обратно, сапоги с подковками звенели всего в двух метрах от меня. Наконец мы тронулись, поехали, ночь прошла, на другой день к полудню вошли в город. Над зданием железнодорожного вокзала большими буквами было написано: «Краснодар». Почти два месяца пути, и наконец я у цели. Но поезд и не собирался останавливаться, миновали вокзал, и он прибавил ходу. Когда начались пригороды, я оперся о край платформы и спрыгнул, меня качнуло, но я удержался на ногах, не упал. Прошел мост и остановился, стал смотреть на городские крыши. Теперь мне нужно было найти тот дом.

Расспрашивал прохожих, проходил как минимум два часа и наконец увидел водонапорную башню, она возвышалась, как и много лет назад. Там же рядом был маленький рынок, я узнал арку над входом, теперь она была выкрашена в зеленый цвет. Через некоторое время я нашел улочку, которую искал, прошел шагов сто и замер – на месте той жалкой халупы, в которой я спрятал золото, стояло трехэтажное здание, окруженное высокой каменной оградой с большими железными воротами. У меня выступил пот, я почувствовал слабость. Но не удивился, казалось, я ожидал чего-то подобного.

Перешел на другую сторону улицы и сел на лавку возле старого забора. Перед глазами встала та старуха-ведьма, гадавшая мне в тюрьме: «Разбогатеешь и проживешь сто лет». «Еще вопрос, сколько я проживу, но что касается богатства, тут она ошиблась, – заключил я, – шанс у меня явно был, но я опоздал и упустил его». Надежда и мечта о сладкой жизни поблекли и испарились, а я долго сидел неподвижно, уставившись на трехэтажный дом.

Рядом со мной открылась выкрашенная в синий цвет калитка, и вышел старик. Остановился и посмотрел на меня.

– Вы кого-то ждете? – спросил он.

Я встал и поздоровался почувствовал, что, крест и ряса расположили его ко мне.

– Здесь был маленький домик, в нем знакомая женщина жила, – ответил я.

Теперь я коротко расскажу вам, что узнал от старика. Пятнадцать лет назад моя знакомая скончалась, из Москвы приехала ее дочь и очень дешево продала дом какому-то казаку из Таганрога, у казака были жена и две дочери. Жена и старшая дочь начали работать на швейной фабрике, сам он устроился сторожем на кирпичный завод. Сначала они ничем не отличались от остальных, но потом неожиданно разбогатели, как они умудрились, это загадка. Открыли продуктовый магазин в городе, половину старого рынка скупили, наконец эвон какую домину отгрохали, машину приобрели, шофер их обслуживает, катаются как сыр в масле!

Когда старик ушел, я опять опустился на лавку, и мне страшно захотелось увидеть этого казака из Таганрога: «Взглянуть бы, как выглядит этот сукин сын». К чему мне было на него смотреть, я не знал, но мне это нужно было, иначе я просто не мог оттуда уйти. Стемнело, и в новом доме зажегся свет в окнах. Я жевал капустный лист и думал: «Из-за этого золота моя жизнь окончательно пошла под откос, столько лет я мучился в заключении, под страхом расстрела, и все это, оказывается, для безбедной счастливой жизни какого-то сукина сына из Таганрога. Тьфу, мать твою…» – выматерился я и в какой уже раз вспомнил, виня себя, убитого солдата – не будь золота, несчастный был бы жив.

Только меня сморил сон, я услышал шаги, поднял голову и увидел того же старика, он возвращался. Пальто нараспашку, шапка набекрень, он был выпивши.

– Здесь собираетесь ночевать? – спросил он.

– А можно? – спросил я.

– Вам можно, – улыбнулся и показал на крест.

– Большое спасибо.

Он опять улыбнулся и вошел в калитку, но скоро вернулся и принес мне старое одеяло:

– Согреетесь.

Я поблагодарил.

– Это подарок, – сказал старик.

Я снова поблагодарил его. Когда он ушел, я задумался: «Интересно, сколько раз за всю жизнь я сказал „спасибо“». Если подумать, мне тоже не раз говорили спасибо за тысячу мелочей, но тот, от кого я по-настоящему заслуживал благодарности, храпел сейчас в трехэтажном доме на противоположной стороне улицы и не ведал о моем существовании. Если б я подошел к нему и сказал: «Я тот человек, благодаря которому ты теперь в такой чести у судьбы», – наверное, он не оставил бы меня в живых. Он был благодарен Господу, и с этим не поспоришь. А зачем ему я, жалкий бродяга, ему не было до меня дела.

Утром я буквально секунду видел его, он проехал у меня перед носом на белом «Мерседесе», это был полный мужчина, сидел на заднем сиденье. Я проводил машину взглядом. «Что было – то было!» – махнул я рукой, от сердца отлегло. Больше мне там нечего было делать, я уложил одеяло в рюкзак и отправился в путь.

Этой ночью мне приснилась Манушак, она была в красном платье, на щеке нарисована мушка, как тогда, когда она пришла на свидание в тюрьму в Тбилиси. Я был старым и беззубым, мне было стыдно: «Вот видишь, Манушак, как я состарился, на что стал похож». – «Да нет, что ты, прекрасно выглядишь».

Потом я поднял ее на руки и начал подниматься по лестнице.

Это был хороший сон, мне казалось, он обещал что-то радостное. Много лет прошло с тех пор, как мне последний раз приснилась Манушак, и, может быть, из-за этого сна у меня так быстро полегчало этим утром. «Да жива ли она еще?» – ничего более важного в жизни, чем ответ на этот вопрос, для меня тогда не существовало.

45

Из Краснодара на Северный Кавказ я ехал вместе с военными, мне разрешили подняться на платформу, где стояли два БТР. Платформ было много, и везде стояли БТР и танки, двигались на Чечню, там только что снова началась война. И я заметил, солдаты были не в настроении.

Русские вроде нерелигиозный народ, но христианство все-таки имеет для них особое значение. Они делились со мной едой, и в сигаретах не отказали бы, но я боялся, как бы чего не заподозрили и не скинули меня с поезда, поэтому не курил, сдерживался, и в карты не играл. Мы часто останавливались и стояли часами. По утрам и по вечерам я громко читал молитвы, солдатам нравилось меня слушать.

На четвертое утро, когда мы остановились недалеко от Минвод, я попрощался с солдатами, сошел с поезда, прошел лесополосу и вышел на трассу. Через некоторое время меня догнал старый грузовик, в кабине сидел только водитель.

– Денег у меня нет, – предупредил я.

– Поднимайся.

Когда мы въехали в город, начался дождь. Дворники на лобовом стекле не работали, и водитель снизил скорость, он поминутно высовывался в окно, пытаясь определить дорогу. Добрым человеком оказался, знал, куда надо было меня подвезти, и подвез. Там я спрятался под навес, а скоро и автобус подошел. Поднялся, на последние двенадцать рублей купил билет и через полчаса был уже в аэропорту.

На поле стояли два самолета. Один только-только прилетел из Москвы, другой – через три часа отправлялся в Тбилиси. Провожающие и пассажиры мешались в толпе. Давно я не видел столько грузин вместе. Они совсем не походили на тех грузин, которых я помнил, больше не было прежнего веселья и широты, у большинства во взгляде были растерянность и горечь. Я выбрал одного человека лет сорока, на шее у него висела толстая золотая цепь. Подошел и кивнул ему:

– Не могли бы вы одолжить мне денег на билет? Дайте свой адрес, я не знаю, когда, но будьте уверенны, я обязательно верну вам.

На лице у него выразилось презрение, он отвел взгляд.

– Я бывший заключенный, спустя много лет возвращаюсь домой, – я с трудом выговорил все это по-грузински, губы не подчинялись мне.

Тот будто и не слышал, глядел в конец зала, поверх моей головы.

– Ради бога, помогите мне, – не уходил я, – очень вас прошу.

Наконец он произнес:

– А не сломать ли тебе сейчас нос?

Я отошел.

Билет стоил тысячу двести рублей, с учетом инфляции это было немного, но никто и не думал мне их давать. Я не бросал своих попыток, выбирал более-менее хорошо одетых мужчин и вновь повторял то же, что сказал первому сукину сыну, только теперь добавлял: «После этого я долго болел, а последние девять месяцев провел в монастыре, потому и одет так теперь». Но ничего не вышло.

Наконец я остановился у металлических перил, с досадой глядя, как разогнавшийся по взлетной полосе самолет взмыл в небо и исчез в облаках. Перелетит через Кавказский хребет и через час появится в небе над Тбилиси. Рядом со мной стоял молодой человек в темных очках. Повернувшись ко мне, он спросил:

– Ты и вправду собираешься в Тбилиси лететь?

Я хотел ответить: «Я – порядочный человек», но промолчал, повернулся и направился к лестнице. Тогда он окликнул меня:

– Эй, ты!

Я обернулся.

– Есть хочешь?

– Не откажусь, – ответил я.

Закусочная была тут же, через дорогу.

– Кроме стоимости билета кассир требует еще пятьсот рублей сверху, иначе не продает. Не думаю, что кто-нибудь даст тебе столько денег. Лучше иди к Дарьяльскому ущелью, оттуда армяне перевозят бензин, в неделю по меньшей мере две колонны идут. Они довезут тебя бесплатно.

Мы вошли в закусочную и сели за столик.

– Брата провожал, он приезжал повидаться, – продолжал он, – тот высокий мужчина с синим галстуком, у которого ты денег просил. – Я не смог его припомнить, но головой кивнул. – Мне нельзя туда соваться, я боролся с этим новым правительством, еле ноги унес.

Обо мне он ничего не спросил, это его не интересовало. Ему и своих бед хватало.

– Уже второй год здесь, еще хорошо, семью смог сюда перевезти.

Он дал мне совет:

– Сними этот крест, спрячь. Это Северный Кавказ, крест и ряса здесь не особенно помогут, а вот на неприятности можно нарваться, могут и из машины выстрелить. – Он ел и ругал новое правительство: – Людоеды дорвались до власти, губят страну.

Когда мы заканчивали, появился его знакомый, грузин с длинным носом и бородкой. Прежде чем сесть, он упомянул чьи-то имя и фамилию: «Назначен министром экономики», – и вслед за этим выматерился. Я понял, этот тоже был беглецом.

– Мы бандитов в тюрьмы сажали, а теперь, видишь, что происходит.

– И в наше время в правительстве было много сукиных детей.

– Возможно, но мы все равно были лучше.

– Это еще под вопросом.

В этот момент подошел официант, мужчина заказал харчо, затем достал пачку сигарет, закурил и с удрученным видом сказал:

– Наше дело – в жопе.

Я встал:

– Не стану вас больше беспокоить. Большое спасибо.

Человек, который пригласил меня на обед, подарил мне сто пятьдесят рублей.

– Сначала я подумал, ты аферист, тут полно аферистов. Но потом увидел, какими глазами ты провожал самолет, и решил, что ошибся, хотя до конца я и теперь не уверен.

Когда я вернулся в город, уже стемнело. Крест спрятал в рюкзак, нашел парикмахерскую и побрился, за бритье заплатил тридцать рублей. Ту ночь я провел в зале ожидания на автобусной станции. На другое утро купил автобусный билет за девяносто восемь рублей и к полудню доехал до пограничного города, он раньше назывался Орджоникидзе, сейчас, кажется, Владикавказ.

На границе я расспросил об армянской колонне, мне ответили, что они еще утром пересекли границу и сейчас стоят в нейтральной зоне, ведут переговоры с грузинскими пограничниками, то есть торгуются о размере платы. Я протянул солдату паспорт, он мельком взглянул и вернул мне: «Проходи». Я пешком отправился к Дарьяльскому ущелью. Несколько раз мимо меня проезжали грузовики и легковушки, я махал рукой, но ни одна машина не остановилась, никто не подвез.

У грузинской границы стояло по меньшей мере восемьдесят машин с огромными цистернами с бензином. Подойдя ближе, я обратился к первому же водителю:

– Может, довезешь до Тбилиси?

Он кивнул головой.

– Денег у меня нет, – предупредил я.

Он засмеялся:

– Будь у тебя деньги, не прошел бы ты такой путь пешком.

В кабине у него стояло ведро, полное яблок, он угостил меня. Я взял и тут же слопал. Добрый был человек.

– Возьми еще.

Я взял.

– Как фамилия? – спросил он, по-русски говорил сносно.

– Шостакович.

Стемнело, и мы тронулись. Никто не спрашивал у меня паспорта, напрасно держал его в руках. Пограничники взяли деньги, и эта колонна их больше не интересовала, не стали беспокоиться из-за таких пассажиров, как я. Мы прошли контрольно-пропускной пункт и поехали по ущелью, освещенному луной.

– У этих грузин совести нет, – пожаловался водитель, – каждый раз накидывают цену, а иначе не пропускают, что поделаешь – платим. Если так пойдет, лучше с азербайджанцами помириться.

Он очень удивился, услышав, что я ничего не знаю о войне между армянами и азербайджанцами:

– Кто ты, братишка? Откуда ты взялся?

– Четырнадцать лет был в отключке, и года нет, как пришел в себя. Поэтому я многого не знаю, вот, постепенно осваиваюсь.

– Видишь, как тебе повезло, – сказал он, – за последние годы так все смешалось, столько плохого произошло, столько несчастий, люди совсем с ума посходили, а ты, оказывается, и слыхом не слыхал об этом. Завидую тебе, брат.

Дорога проходила по краю пропасти, мы продвигались медленно. Спустя четыре часа мы прошли пик высоты и только начали спускаться, как колонна остановилась. Водитель отправился выяснять, в чем дело, и вскоре вернулся возмущенный.

– Местное братство горцев. Предлагают проводить нас до армянской границы. Теперь и эти на нашу голову, раньше их не было, видно, денег хотят. Если откажемся, как бы кто из лесу не пальнул в нас из гранатомета, все восемьдесят машин подорвутся. Тут в каждой не меньше двадцати тонн бензина, представляешь, во что превратится это красивое ущелье, – получалось, будто он переживал за ущелье.

До рассвета мы простояли на месте, затем наконец тронулись. Спуск кончился, и колонна прибавила скорости. Ехали, ехали и дело шло уже к вечеру, когда мы добрались до Тбилиси.

– Вот и столица грузин, – сказал водитель. Буквально на минуту остановил машину на набережной возле моста Бараташвили. Я поблагодарил его, открыл дверцу и сошел на тротуар, проводил взглядом колонну и двинулся по подъему.

На площади Ленина памятника Ленину уже не было. Дома со стороны Солалаки были разрушены и обгорели. По площади в разные стороны шли люди, мимо меня прошла группа парней, у двоих из них на плече висели «калашниковы», они были пьяны. До самых гаражей на большей части домов видны были следы гражданской войны, стены были изъязвлены пулями и гранатами. Как мне потом рассказывали, линия фронта проходила в основном под фуникулером, по старым районам, и эта часть города особенно пострадала.

В здании гаража не уцелело ни одного окна, часть крыши была провалена. Тут я свернул направо и остановился, от духана Кития остались только две стены, затем я прошел узкими короткими улочками и подошел к дому, в котором вырос. Осторожно приоткрыл дверь подъезда и заглянул. Там, казалось, ничего не изменилось, почтовые ящики все так же висели на стене справа. Поверх потрескавшихся гранитных ступеней тянулись металлические перила. Стены все так же были выкрашены в белый и синий цвет. Я поднялся по ступенькам, на третьем этаже миновал дверь квартиры, где когда-то жил, прошел по коридору и по винтовой лестнице поднялся на чердак. Там висело белье и играли дети. Дверь моего чуланчика была открыта, и оттуда доносился запах жареной картошки. В дверях показалась молодая женщина.

– Вам кого? – спросила она.

– Никого.

За женщиной показался мужчина и рявкнул:

– А тебе чего здесь надо?

– Одно время я здесь жил, – ответил я.

– А теперь мы живем.

– Ну и живите, кто вам мешает.

– Мы – беженцы, нас сюда государство поселило, – пояснила женщина.

Я прошел по деревянным ступенькам, вышел на крышу и остановился. Над городом висел синеватый туман и слышался глухой гул. Дома, мосты, возвышенности выглядели так же, как тридцать один год назад. Я смотрел и не чувствовал ни грусти, ни радости, я был голоден, до меня доносился запах жареной картошки, и это было приятно. Больше ничего особенного я не ощущал. Потом осмотрел то место, где когда-то была моя и Хаима голубятня, и спустился во двор. Попил воды из-под крана, умылся. Мимо меня прошла женщина, потом мужчина. При входе во двор уже не было ворот. Я вышел на улицу и направился к площади.

На площади только торчащие из стен ржавые прутья между гастрономом и хлебным магазином напоминали о том, что это место когда-то было перекрыто. Я прошел туда и остановился. По улице взад и вперед ходили люди, но никто не обращал на меня внимания, никто не узнавал меня, да и я никого не узнал. Кроме пустоты и разочарования, я ничего не чувствовал. Очень близко отсюда, за садом, стоял дом Манушак. «Может, пойти посмотреть на дом?» – подумал я.

Когда я уже собрался идти, из гастронома вышли двое пожилых мужчин, они остановились и уставились на меня. Потом стали что-то обсуждать. Один из них, повыше, подошел ко мне и спросил: «Кто ты, приятель? Может, скажешь свое имя и фамилию?» От него шел водочный дух, он косил левым глазом, на голове волос уже не было, недоставало зубов, одет был плохо, я скорее догадался, чем узнал его.

– Я потому спрашиваю, что ты похож на одного человека, которого мы похоронили десять лет назад, и теперь твое появление здесь кажется мне и моему другу несколько странным. – При этом он внимательно рассматривал меня здоровым глазом.

«Значит, мой отец скончался десять лет назад», – подумал я и тяжело вздохнул.

– Прости, ты слышишь меня?

Я кивнул.

– Тогда отвечай, – раздраженно сказал он.

Наконец я смог выдавить из себя:

– Тамаз, брат, как ты?

Он вытаращил зрячий глаз.

– Джудэ я, Андроникашвили, сын сапожника Гогии.

Несколько секунд он стоял молча, затем лицо его выразило изумление:

– Ты тот самый Джудэ?

– Да, это я.

– Да-а-а?! – он собрался еще что-то добавить, но не смог, запнулся, протянул мне руку и сильно пожал.

Второй оказался Нугзаром Швелидзе.

– Эй, парень сколько раз приходила весточка о твоей гибели, а ты, выходит, жив?

46

Тамаз повел меня к себе, открыл дверь ключом, и мы спустились по лестнице. Он зажег свечу:

– Не смог заплатить за электричество, вот и отключили.

Стены теперь были выкрашены в серый цвет, в комнате стояли тахта, стол и большое кресло.

– Деньги есть? – спросил он.

– Русские, двадцать два рубля.

– На эти деньги и одной пачки сигарет не купишь.

– Знаю.

– Двадцать килограмм золота у тебя правда были?

– Нет, – ответил я, не собираясь рассказывать всей правды.

– Жаль, – он и впрямь огорчился.

Из-под тахты он достал бутылку.

– Два стакана будет, – обрадовался он и разлил водку по стаканам.

– Однажды на улице встретил майора Тембрикашвили, он тогда работал в городском управлении милиции, он и говорит мне: из России пришли сведения – Джудэ еще двоих уложил и утонул в озере; так что передай его отцу и близким: могут пить за упокой его души.

Он рассмеялся и чокнулся со мной:

– Ну, за твое возвращение! – и опрокинул стакан.

– Спасибо, – ответил я и тоже выпил.

Водку мы заели кусочком сыра и хлеба. Вот и все. Больше у него не было ни выпить, ни поесть.

– Твой отец скончался десять лет назад, мы похоронили его в Дигоми, на новом кладбище, – начал рассказывать он сам, я его не спрашивал. – За несколько лет до кончины у него испортилось зрение, и он бросил работу. Как видно, был у него запас на черный день, на это и жил. Покупал еду в гастрономе, складывал в сумку, потом ощупью, держась за стены, шел в сад и там сидел целый день под акацией. Иногда и в духан Кития заходил, Кития говорил, что он всегда платил, в долг ни разу не ел.

За два года до кончины он принес сюда большой чемодан, полный его рабочих инструментов, и сказал: «Не знаю, когда умру, поэтому пусть все это будет у тебя, сохрани, на этом свете всякое случается, вдруг однажды Джудэ появится, и может ему это пригодится». Но кто мог думать о твоем возвращении, и несколько лет назад понес я эти инструменты на ярмарку, но никто ничего не купил, выбрасывать жаль было, поэтому я притащил этот чемодан назад и поставил в нишу рядом с бабушкиным сундуком.

О Манушак и ее семье он не сказал почти ничего нового:

– После того, что случилось, Манушак некоторое время все пьяная шаталась, то один ее уведет, то другой… очень дешевая блядь была. Не скрою, целую неделю она здесь у меня спала. Я нашел ее у школьной лестницы, сильно избитую, пожалел и привел сюда. Наконец, когда она оправилась, синяки прошли, я предложил ей: если хочешь – оставайся, живи здесь. Но она не осталась. Ушла и прибилась к Лейле и Джигаро, долго жила у них, но когда ребенок родился, они поссорились. Лейла и Джигаро, оказывается, задумали продать ребенка и клиента нашли, но Манушак не дала. Тогда те потребовали с нее долг: «Приютили, кормили-поили тебя, за лекарства твои платили, теперь, будь добра, верни нам наши деньги». Небось рубль за десять ей посчитали. Что могла вернуть несчастная Манушак? Потолковали и наконец сговорились, что отдадут ее в жены одному старому азербайджанцу, то есть на самом деле продали ее вместе с ребенком. Азербайджанец тот в деревне жил, где-то неподалеку от Тбилиси. Они отвезли туда Манушак и ребенка на машине Миши Нерсесова, об этом Миша сам рассказывал: «Жених не таким уж и старым оказался, прекрасно выглядел, Лейле и Джигаро отсчитал шестьсот рублей, с тем и вернулись».

Этого Мишу Нерсесова убили во время гражданской войны. Машину отбирали, он сопротивлялся, ему и продырявили лоб. Из-за той ржавой машины я бы не то что в человека, в кошку бы не выстрелил. Если б ты знал, сколько мерзостей было во время этой войны, впрочем, их и сейчас хватает, по этому поводу жаловаться не приходится.

Что касается Лейлы и Джигаро, ну что тебе сказать, спустя два или три года после того, как Манушак выдали замуж, они тоже исчезли из нашего квартала. Я слышал, что несчастная Джигаро подцепила сифилис, пока выяснила, что с ней, нескольких заразила, и как говорили, избили ее так, что померла. А вот о Лейле ничего не знаю, не помню даже, когда видел ее в последний раз, я вообще забыл о ней, наверное, и не вспомнил бы никогда, если б ты не появился и не спросил о Манушак.

– Где я буду спать? – спросил я.

Он протянул руку в сторону тахты:

– Вот эта тахта, твоя будет, я теперь в той комнате сплю на бабкиной кровати.

Я встал, вышел в туалет, вернувшись, снял обувь и устроился на тахте.

– Хаим обрадуется, когда узнает о твоем появлении, – сказал Тамаз.

Я тяжело вздохнул, бледное лицо Хаима встало перед глазами.

– Он здесь? – спросил я.

Тамаз кивнул.

Из всех сплетен или правды, услышанных о Хаиме от него, я выделю одну историю, о доме шляпника Нестора.

– Как только коммунисты драпанули отсюда, этот твой Хаим вернулся и купил около пекарни, внизу, старый одноэтажный дом, помнишь еврея Нестора, который шляпы шил, вот его дом и купил. Затем взял да к дому Нестора прикупил еще и огромный Дворец молодежи, который на Авлабаре, со всеми его садами и бассейнами. Я когда об этом узнал, здорово удивился и задумался – если у него было столько денег и он собирался покупать дворец, на что ему сдался гнилой дом Нестора? Разве это дом? Три или четыре комнаты да подвал. И двор маленький. К тому же никто ни разу не видел, чтобы Хаим туда приходил, кроме пьяницы Касума Мамедова. Да и тот до конца не был уверен, видел он его там на самом деле или приснилось ему все. А может, и того хуже, белая горячка его скрутила, вот и привиделось. Его, беднягу, жена еще при коммунистах из дому выгнала за пьянство. Вот он и ночевал где попало.

Встретил я его за три недели до того, как он концы отдал: «Если б ты знал, как я мучаюсь, – сказал он мне тогда и рассказал такую историю: – Я спал в подвале дома Нестора за старыми столами и стульями, накрывался плюшевой шторой, которую там же нашел». Проснулся он от шума, выбрался из-под шторы, видит, на полу стоит и светит большой фонарь, возле фонаря стоит полный старик, белая борода спускается на грудь. Он в очках и черной шляпе, в руках держит калькулятор. А у стены стоит Хаим и долбит ее, потом из этого места начинает доставать пачки долларов. Пачки он бросал прямо на цементный пол. Наконец, когда груда долларов достала им до колен, они облили ее бензином и подожгли.

Тамаз уставился на меня:

– Ты веришь этому?

Я пожал плечами.

– «Потом они, оказывается, тщательно подмели весь пепел, собрали в кулек и унесли с собой Касум Мамедов сомневался. Утром, когда я проснулся, вижу, стена и правда выдолблена, да только я не смог вспомнить, была она выдолблена до того или нет; теперь не знаю, что и думать: случилось это на самом деле, привиделось мне или приснилось, – рассказывал мне Касум. – После всего этого я мучился, все думал: если это было на самом деле, выходит, я всю зиму спал в десяти шагах от миллионов, то есть от счастья».

Вот такую историю рассказал он мне, – продолжал Тамаз, – но, по-моему, он напрасно переживал; кто, как не я, знает, что водка может сделать с человеком. Если у тебя начнется белая горячка, ты так ясно представишь себе всякую чушь, что сердце может разорваться. Мне однажды здесь пчела привиделась, огромная, с эту тахту величиной. «Вот съем тебя и сделаю из тебя мед», – пригрозила она. «Ты что-нибудь другое придумай, парень, какой из меня мед», – рассмеялся я. А она: «Нет, обязательно съем». Еле успел выбежать за дверь. Вернулся на другой день, а она опять здесь. Я снова сбежал и целый месяц не появлялся, в Мегрелии у родственников жил, а когда вернулся, ее уже не было. Ну да ладно, это все побоку. Предположим, Касум Мамедов и вправду видел там Хаима, но откуда в той стене столько денег? Когда шляпник Нестор скончался, его дочь и зять с голодухи пухли, дом они продали каким-то ассирийцам, ассирийцы – какому-то полковнику милиции, вдова этого полковника – Робинзону, который в кинотеатре «Спартак» администратором работал. Никто из них не был богат, все нуждались. Ладно, предположим, там были деньги, и Хаим со стариком прознали про это. Почему тогда сожгли? Что случилось? Спятили? Хаим вовсе не похож на сумасшедшего. Глупости все это. И все же один вопрос остается: зачем он купил дом, который ему абсолютно не нужен, никто там не живет, и уже столько лет он заперт? Вот в чем дело…

У меня было такое ощущение, будто мне рассказывали о постороннем человеке, с которым меня ничего не связывало, просто я знал, как его зовут, догадывался и о том, почему сожгли доллары. Так что, по-моему, Касуму Мамедову ничего не привиделось, но я не собирался говорить об этом.

– Чего молчишь? Скажи что-нибудь.

– Лучше я тебя послушаю, – ответил я.

Тогда он рассказал свою историю.

– У меня было две жены, одна – сама померла, у второй ума хватило – ушла от меня, а не то б я ее убил. Детей ни с одной из них не прижил, потому и одну, и другую забыл легко. Одиннадцать лет проработал проводником на железной дороге. Где я только не был, всего было вдоволь – и еды, и питья. Карманы были полны денег, но однажды я накостылял пьяному пассажиру, и все закончилось. Меня посадили на шесть месяцев, когда вышел, поехал в Поти, у меня же там родственники, начал работать на рыбзаводе. Сколько ж я тогда рыбы съел… Хороший город, и люди хорошие, но не выдержал я там долго и вернулся. Тут за всякое брался, однажды пистолет продал, из этого пистолета русских военных ранили, целая история была. Тот, кто этот пистолет купил, выдал меня, и мне дали большой срок. Но по амнистии я вышел быстро. Потом жизнь постепенно пошла по наклонной, фабрики и заводы позакрывались. Наконец, эти дурацкие войны, трудно стало доставать денег на хлеб. Я сделал фальшивые документы, и мне пенсию назначили – восемь лари, цена двух бутылок водки. А в это время какие-то сукины дети миллионы загребают. Не знаю, как им это удается. Так, как сейчас, я никогда не нуждался, по три дня в неделю голодаю.

– Трокадэро жив? – спросил я.

Тамаз кивнул:

– Его люди, те парни-головорезы, превратились в бизнесменов, на территории бывшего Союза завладели где рудниками, где нефтяными скважинами, где хлопковыми плантациями, десятками захватили фабрики и заводы. Говорят, Трокадэро везде в доле, владеет акциями на миллионы долларов. Если б ты знал, как изменилась жизнь – в прежнем правительстве пятеро бывших уголовников были министрами. Таких и в этом правительстве хватает. Ученые, образованные люди голодают, они вроде и не нужны больше. Не понимаю, что происходит, жизнь человека ничего не стоит, за время этих безумных войн столько женщин и детей погибло, не говоря уже о мужчинах, столько несправедливости люди пережили, как задумаюсь, на душе кошки скребут. И спросить не с кого, не знаю, что будет, что спасет эту страну.

47

Я очень долго спал, проснулся почти в полдень, Тамаза уже не было. Подошел к окну и выглянул: по улице шли люди. Я умылся, вытащил из ниши отцовский чемодан, поставил перед тахтой и открыл. Там было все, чем добывал себе на пропитание этот бедолага: ножи, клещи, тиски, ножницы, шила, иголки, катушки толстых ниток, молотки, примус, кастрюлька для варки клея, консервные банки с гвоздями разной величины, точильные камни, наждак, куски прочной кожи для подошв, а на дне лежала довольно толстая книга – «Письма к сыну» лорда Честерфилда.

Некоторое время я сидел, задумавшись, крутил в руках книгу, потом закрыл чемодан, унес в нишу и снова поставил рядом с сундуком. В этот момент с лестницы донеслись звуки шагов и голоса. Вернулся Тамаз, а с ним Нугзар Швелидзе, Грантик Саркозян и Цепион Бараташвили. Принесли кусок колбасы и водку. Чуть погодя появился Жорик Момджян, тоже принес бутылку водки. Они знали о моих делах, эти истории прибавляли мне достоинства в их глазах, поэтому, когда я твердо заявил, что не убивал ни того солдата, ни кого-либо еще, не похищал двадцать килограмм золота, они удивились, им это не понравилось. Им казалось мало того, что, я, оказывается, был невиновен, меня напрасно преследовали, но повезло – и я все-таки выжил. Они хотели видеть в моем лице криминального героя и были разочарованы. Но мне было все равно, что они подумают, я не собирался ничего рассказывать или объяснять. Отвечал на вопросы, как считал нужным, вот и все.

Прилично выглядел только Жорик Момджян, остальные были плохо одеты, у них не хватало передних зубов, это были жалкие пьянчуги. Водка закончилась, но они еще долго говорили, не уходили до темноты. Я глядел на них, слушал, и мне казалось, что они изменились не только внешне, за эти годы с ними как будто что-то произошло, я не мог сказать, что именно, но точно – ничего хорошего. Они несли всякую чушь, и мне было тяжело их слушать, но среди чепухи я услышал кое-что очень важное для меня.

Цепион вспомнил, что в прошлом году встретил Манушак на базаре, она вместе с азербайджанцами картошку продавала, даже подарила ему килограмм. Там же на мешке сидела маленькая девочка, лет трех-четырех, Манушак сказала, что это ее внучка. Да еще на вопрос Тамаза, не слышал ли кто-нибудь о Лейле, Нугзар Швелидзе сказал, что видел Лейлу дней десять назад возле старой киностудии, где старые шлюхи собираются по ночам, она стояла и клиента поджидала.

Жорик Момджян, уходя, подарил мне десять лари. Тамаз заметил и, когда мы остались одни, спросил: «Сколько он тебе дал?» Я сказал.

– У него дело налажено, туркам помогает, они завозят и продают здесь памперсы.

Он попросил у меня пять лари:

– Сыграю в рулетку, может, повезет.

Я дал, он взглянул и положил в карман.

– Когда вернешься? – спросил я.

– А почему ты спрашиваешь?

– Хочу Лейлу найти.

– А я тут при чем?

– Вдруг я ее не узнаю.

– Ладно, к двенадцати вернусь, – пообещал он.

Я убрал со стола, вымыл стаканы и выбросил мусор в бункер во дворе. Затем вышел на улицу и направился к площади. Шел быстро, через десять минут миновал сад, свернул за угол и подошел к дому Манушак. Фонарь слабо освещал стену и часть крыши. Старые кирпичные стены теперь были оштукатурены, а одно из окон вовсе было заложено. Дом выглядел по-другому, но это был все тот же дом, дом Манушак. Я долго простоял там. Рядом, на здании детского сада, висело объявление: «Продается».

Я пошел обратно и вошел в темный сад. Не было ни души, я сел на скамейку возле акаций, и вспомнился отец. Скупой был человек, копейкой прибавлял и к копейке умудрился скопить денег на черный день. Я радовался, что ему не пришлось побираться, да еще он оставил мне свои инструменты. Это было странно и удивительно, ведь тогда не было никакого шанса на мое возвращение.

Наконец я замерз встал и ушел. На площади я остановился на том месте, где когда-то была отцовская мастерская, внимательно осмотрелся вокруг. Я уже знал, что надо делать, и почувствовал прилив энергии. Для начала мне понадобятся маленький стол и стул, достать их – дело нетрудное.

Потом я увидел Тамаза, он пришел на площадь и был в хорошем настроении.

– Ну что? – спросил я.

– Выиграл тридцать лари, хватило ума вовремя уйти. – Он вернул мне пять лари.

– Пошли, – сказал я.

Он замедлил шаг возле дома медсестры Элико, протянул руку в сторону окон: «Соседи рассказывают, эта бедняжка Элико непрерывно смеялась целых двенадцать часов и наконец испустила дух».

– Да ну?

– Правда хорошая смерть?

До киностудии мы доехали на автобусе. Несколько раз прошлись мимо стоявших там проституток, Лейлы не было видно. Тамаз купил две бутылки пива в ларьке, выпили. Потом стояли со стороны челюскинского моста и ждали. К двум часам ночи улица почти опустела, машины тоже появлялись редко, оставалось всего несколько проституток. Тамазу надоело ждать. «Нет смысла здесь стоять», – сказал он. Я помедлил: «Еще немного – и пойдем». В этот момент я увидел худую пожилую женщину в очень короткой юбке, она переходила через дорогу.

– Вот она, – обрадовался Тамаз.

Я никогда не подходил к ней близко, просто знал, кто она. А она, оказывается, хорошо знала Тамаза, засмеялась:

– У тебя что, еще встает?

– Я сейчас к тебе по другому делу.

– Что «другое» тебе надо?

– Помнишь Манушак, дочь парикмахера Гарика, одно время она с тобой и Джигаро жила?

– Та дебилка? Как же, помню.

– Может, вспомнишь, как называется деревня, куда вы с Джигаро, так сказать, выдали ее замуж за какого-то старика.

– Тебе зачем?

– Да вот, мой друг ищет ее.

Женщина повернула ко мне голову, вгляделась, потом приблизилась и внимательно посмотрела мне в глаза, подняла брови, будто оторопев, и присвистнула. Тонкая интуиция старой бляди помогла ей догадаться, кто я.

– Уж не тот ли ты, что из тюрьмы сбежал, которого Манушак ждала?

Я кивнул: «Да, это я». У нее странным образом изменилось лицо, несколько секунд она стояла неподвижно, рот был открыт. Затем будто улыбнулась, уставилась в асфальт и застыла.

– Может, скажешь название той деревни? – опять попросил Тамаз.

Она молчала.

– Тебе говорю.

Женщина подняла голову:

– Не пойму, о какой деревне ты говоришь.

Тамаз разозлился:

– Куда вы отвезли Манушак и ребенка на машине Миши Нерсесова. Эту историю вся округа знает. Лучше будет, если вспомнишь.

– Так иди и спроси у Миши Нерсесова.

– Миша мертв.

– Правда? Да ты что? Очень жаль, – злобно рассмеялась она.

Тамаз выматерил ее:

– Может, сбросить тебя с моста?

Женщина выматерилась в ответ и замахнулась сумочкой. Глупо угрожать шестидесятилетней проститутке, вышедшей ночью на улицу в надежде заработать на хлеб. Такие уже ничего не боятся.

– Послушай, – сказал я, – вот тебе десять лари, и тут еще двадцать два русских рубля. Это все, что у меня есть, бери и попытайся вспомнить название деревни.

Она опять уставилась на меня, подбородок задрожал, с морщинистых щек посыпалась пудра.

– Ты думаешь, кому-нибудь нужен нищий, как ты, у которого даже брюк нет?

– Очень хочу ее увидеть, вот и все. Будь добра, возьми, – сказал я.

Она не тронула деньги, повернулась к нам спиной, пошла и прислонилась к стене возле афиш, опустила голову и опять уставилась в асфальт.

– Завидует, – сказал Тамаз, – Манушак завидует, жаба ее душит, несчастную.

Женщина достала из сумочки пачку сигарет и присела на корточки. Начала разминать пальцами сигарету, потом попыталась закурить ее, но пламени в зажигалке не было. Тамаз подошел, чиркнул спичкой и поднес поближе к лицу. Женщина жадно затянулась и оглядела улицу. Я тоже подошел, некоторое время мы все трое молчали. Наконец она произнесла, не взглянув на нас: «Не знаю я, как называется деревня, не помню, я там только раз была, тех азербайджанцев Джигаро знала».

Что было делать? «Большое спасибо», – кивнул я. Положил деньги в карман, и мы пошли. Дойдя до моста, я оглянулся, женщина все так же сидела на корточках у старых афиш.

Автобусов не было. Мы шли пешком, и когда дошли до дому, до рассвета оставалось совсем чуть-чуть. По дороге я сказал Тамазу, что хочу вернуться к отцовскому ремеслу. Он удивился: «А получше ничего не смог придумать?» Ему это пришлось не по душе.

– Я больше ничего не умею, – ответил я.

– Восстановим духанчик Кития, я подсчитал, для этого нам понадобится всего шесть тысяч долларов, на все хватит. То, что ты заработаешь в месяц починкой обуви, там за день получим, поделим и будем жить припеваючи.

– А эти шесть тысяч долларов откуда взять? – спросил я.

– Хаим тебе не откажет, денег у него куры не клюют, даст нам взаймы, а мы по частям выплатим.

– Забудь о Хаиме.

Такого ответа он не ожидал, запнулся:

– Почему?

– Он много лет назад плюнул на меня.

– Правда?

– Да.

– Думаешь, не даст?

– Не знаю и не интересуюсь.

Некоторое время мы шагали молча.

– У Трокадэро можешь попросить, ты чист перед ними, до конца по-мужски выстоял. Он не откажет.

– Нет, и про него забудь.

Он не знал, как еще меня уломать:

– Попробуй, дадут – хорошо, а нет, так пошлешь их к черту.

– Ни одного не хочу видеть, ни другого, сам как-нибудь проживу.

Опять мы зашагали в молчании. Потом расстроенным голосом он сказал:

– Стол и стул должны быть железными, деревянные подпилят и унесут, скоро похолодает, их можно сжечь в печке.

– Знаю.

– У Цепиона есть маленький железный стул, он даст, а вот стол надо достать.

Мы проспали до полудня. Потом я отправился на автобусе в Дидубе и там, на толкучке, купил за четыре лари заржавленный стол, принес, поставил во дворе и до поздней ночи чистил его смоченными в керосине тряпками. На другое утро я, Тамаз и Жорик Момджян на том месте, где когда-то была отцовская мастерская, сломали асфальт, выкопали ямки, зарыли и зацементировали ножки нового стола. Цепион Бараташвили стул не дал.

– Ничего, – сказал Тамаз, – у меня же есть маленький деревянный стул, будем его приносить и уносить.

Затем я и Нугзар Швелидзе отодрали три листа жести от провалившейся крыши гаражей и укрепили их на оставшихся высоко в стенах железных стержнях – место было перекрыто. Так что на пятое утро со дня моего возвращения я разложил на столе рабочие инструменты и стал ждать клиентов. Тамаз притащил из гастронома деревянный ящик и сел на него.

– Да, это тоже дело, но не понимаю, почему ты отказываешься от гораздо лучшего?

Это значило попросить денег у Хаима, мне это было неприятно, я сделал вид, что не слышу.

Иногда какой-нибудь пожилой прохожий останавливался и с удивлением смотрел на меня, потом выспрашивал Тамаза обо мне, и пожимал мне руку. Некоторых я узнавал сразу, другие, назвавшись, сами напоминали мне о себе, а некоторых и не узнавал, и вспомнить не мог.

Часов в двенадцать Тамаз выпил водки с алкашами в гастрономе и опьянел. Затем пересчитал деньги.

– Пойду в рулетку сыграю.

Я проводил его взглядом, шатаясь, он пересек площадь и скрылся за домом. Спустя некоторое время передо мной остановился лысый мужчина в очках, я узнал его, это был Арутин, брат Рафика.

– Ну, не думал снова тебя увидеть.

Ему я рассказал то же, что и другим: после побега меня поймали, долго расследовали мое дело, наконец полностью оправдали и выпустили. Опасность мне вроде больше не угрожала, и все-таки этот вариант мне казался лучше пусть так думают.

– Что ж ты до сих пор не появлялся?

– Что, соскучился?

Он усмехнулся:

– Нет.

– Ну и я тоже.

Он присел на деревянный ящик, и начал вспоминать лагерную историю:

– После вашего побега начальник по режиму совсем спятил, дежуривших в ту ночь солдат и офицеров посадил в карцер, а с ними вместе меня и твоего русского друга. «Без вас это дело не выгорело бы», – говорил он. Потом из областного центра приехали следователи и меня за ноги подвесили: «Вы, оказывается, из одного города. Значит, ты знал, кто он на самом деле, и не сообщил?» Я стоял на своем: «В том городе миллион человек живет, он не рассказывал, откуда родом, я об этом впервые тут узнал». Один из следователей оказался армянин, Погосов – однофамилец моей матери, как армянин, он меня пощадил и мне поверил. Мое дело не передали в суд.

А у русского дела пошли плохо. Когда его задержали, на нем была только рубаха; его спросили, где ватник, он ответил – украли. Ну, они и догадались, в чем дело – ты же свой ватник забыл в камере; ну и – его тоже за ноги подвесили, но он не кололся: «Я в глаза его не видел той ночью, как бы я дал ему свой ватник?» Но не помогло, его обвинили в пособничестве побегу, судили и накинули еще три года. Так что ему еще дороже обошлась дружба с тобой.

Перед глазами встало лицо моего русского друга, и настроение испортилось вконец.

– Очень, очень жаль, – сказал я.

– Конечно, что еще ты можешь сказать сейчас. – И продолжил: – Через два года я вышел по амнистии и вернулся в Грузию.

– О Манушак ничего не знаешь?

Он задумался.

– Кто-то рассказал ей тогда, что мы с тобой в Сибири встретились, и она пришла ко мне домой, чтоб разузнать про тебя, помню, одета была во что-то пестрое, по-азербайджански. Она не верила тому, что рассказывал Тембрикашвили, что ты в озере утонул. Я, говорит, такие сны вижу, уверена – он жив и когда-нибудь обязательно объявится. Я всегда считал ее дураковатой, да вот тебе, права она была! Сидишь же ты здесь, значит, не ошиблась, – засмеялся он. – Но с тех пор в глаза ее не видел, не встречал нигде.

Под конец он попросил сигарету, я протянул пачку, он взял одну, поблагодарил и ушел.

Тамаз вернулся поздно: «Проиграл все, что было», – сел на ящик и опустил голову.

Так и прошел день – никто не принес обувь на починку, хотелось есть, и настроение ужасное.

– Нужна реклама, – сказал Тамаз.

Он принес из гастронома деревянный ящик, дома мы его разобрали, хорошо почистили кусок фанеры, который был дном ящика, и вставили в раму. Тамаз попросил у соседа красную краску и кисть, я покрасил раму и с обеих сторон крупными красивыми буквами вывел: «Починка обуви». На другое утро мы приспособили вывеску со стороны хлебного магазина так, чтобы видно было с разных сторон. Прошел час, и появился первый заказчик – молодая женщина достала из сумки сапоги, оба каблука надо было заменить.

– Во сколько это обойдется? – спросила она.

– А сколько вы можете заплатить?

– Два лари.

Я кивнул. За два лари я мог купить две буханки хлеба. В этот день пришли еще трое, я заработал семь лари. На следующий вечер – четырнадцать лари, на третий вечер – восемнадцать, и дело пошло. Каждый день прибавлялось заказов, и соответственно наши с Тамазом обеды и ужины становились более вкусными и сытными. Через две недели в магазине секонд-хенда я купил брюки, пиджак, джемпер и две сорочки, здорово приоделся. По вечерам, пересчитывая деньги, я чувствовал спокойствие и уверенность в себе.

48

Сперва старшая дочь керосинщика Дитриха рассказала мне, как встретила на базаре Манушак вместе с другими азербайджанками, они продавали гранаты, и с ней была маленькая девочка. Потом племянница медсестры Элико припомнила: «И шести месяцев не прошло, как на Дезертирском базаре ее видела, баклажаны продавала; с девочкой была. Сказала мне, что это ее внучка».

И вот через два дня после того, как я купил себе одежду, воскресным утром, я обошел все шесть рынков в городе, искал Манушак среди азербайджанок, торговавших овощами и фруктами, не нашел, устал и только вечером вернулся домой.

Тамаз, одетый, спал в своей кровати. Я срезал обложку с книги лорда Честерфилда и химическим карандашом нарисовал на ней постаревшую Манушак. На лоб и щеки добавил морщин, покрыл ей голову пестрым платком, вышло неплохо. Когда на следующее утро Тамаз увидел рисунок, сразу узнал: «Ва-а-а, Манушак», – сказал он.

Настало следующее воскресенье, и я вышагивал по рынкам теперь уже с этим рисунком в руках. Показывал его всем азербайджанцам, и мужчинам, и женщинам: «Посмотрите получше, пожалуйста, может, вспомните эту женщину». Но опять ничего не вышло, никто ее не узнал.

Домой вернулся поздно, Тамаз был пьян и в болтливом настроении. Почти каждый вечер он повторял одно и то же:

– Может, повидаемся с Хаимом, попросим денег в долг? – И когда я снова отказался, он здорово разозлился: – Ты со мной совсем не считаешься.

Ноздри у него раздулись, подборок задрожал, но он все-таки сдержался и попросил три лари на водку. Мне не жалко было трех лари, но когда он сильно напивался, мочился под себя, а дома было холодно, ни электричества, ни дров у нас не было, и я боялся, что он простынет и заболеет. По-своему я заботился о нем. Но тут он взорвался:

– Ты не оправдал моих надежд, – и выбросил все, что у меня было, в окно на улицу. Замахнулся на меня ногой: А ну, дуй отсюда! Так твою и сяк – все обзывал меня свиньей неблагодарной.

– Большое спасибо за все, – сказал я.

Поднялся по лестнице, вышел на улицу, собрал свои вещи и пошел к Жорику Момджяну. Тот не удивился, увидев меня.

– Я думал, вы раньше разругаетесь, – сказал он.

Я переночевал у него. Он постелил мне матрац на кухонном полу, дал теплое одеяло. На другое утро он нашел знакомого столяра и привел ко мне в мастерскую. Столяр все измерил, выходило шесть квадратных метров. Мы сговорились, он ушел и к вечеру привез на тачке уже готовые струганые доски и два деревянных столба. Врыл столбы в землю перед мастерской, зацементировал их и прибил к ним гвоздями доски, получилась отличная стена, посередине – широкая дверь. Обойдешь стол, откроешь дверь – и видна площадь. Все стоило сто двадцать лари, сорок лари у меня было, остальное я занял у Жорика, он к тому же дал мне на время матрац и одеяло и подарил старую раскладушку. Посередине она была порвана, но я положил заплату и основательно ее починил, так что по прочности она стала не хуже новой. От уличного фонаря я отвел провод и осветил свое новое жилье. Поздно ночью, когда я все закончил, закрыл дверь на засов, постелил себе постель на раскладушке и лег. Что ж, у комнаты не было ни пола, ни окна, зато я был здесь хозяином. И я подумал, что Тамаз дважды облагодетельствовал меня, первый раз – когда привел меня к себе домой, и второй – когда выгнал оттуда.

На другое утро Грантик Саркозян продал мне за два лари большой бидон зеленой краски. Я попросил в гастрономе лестницу и покрасил стенку. Только закончил, и показался Тамаз, он был трезвый, оглядел все и сказал:

– Хорошо придумано.

Я не ответил, он подошел к кубику из кирпичей напротив меня и сел. Этот кубик он сам и сложил вместе с Цепионом Бараташвили. Он поскреб небритую щеку, подумал и предложил:

– Помиримся, извини меня, уж и не знаю, что на меня нашло.

– Ладно, мир, – ответил я, не стал усложнять.

– Есть хочу, – сказал он.

– Просто так кормить больше не стану.

Он беспокойно заерзал, но ничего не сказал, кивнул головой и глянул в сторону гастронома.

– Дело тебе дам.

– Какое дело?

– В неделю раз будешь приносить мне мешок старой обуви, какую найдешь, – я собирался использовать ее как материал для починок.

Он задумался.

– Походишь по дворам и соберешь.

– А что взамен?

– Семь раз в неделю обед и один раз двести грамм водки.

– Согласен, – сказал он.

Я дал ему три лари и предупредил:

– Это аванс.

Он купил колбасу и хлеб, сел на кубик и стал есть. После еды он закурил и начал жаловаться:

– Зубы бы мне вставить надо, да что поделаешь, денег нет.

В это время подошел человек с такими старыми ботинками, которые давно уже следовало выбросить, подошва вся прохудилась, каблуки полностью стерлись, к тому же он не мог заплатить больше лари. Пожалел я его, согласился, сказал ему, когда забирать ботинки, и он ушел. Тут только я заметил около хлебного магазина крепкого старика, который злобно меня рассматривал. На нем был черный плащ и довольно новая шляпа. В ответ я тоже принял строгое выражение лица. Но это его не смутило, он смотрел на меня, смотрел, затем повернулся и пошел по тротуару.

– Узнал? – спросил меня Тамаз, усмехнувшись.

– Это еще что за черт? – спросил я.

– Майор Тембрикашвили, специально пришел на тебя взглянуть.

– С чего ты взял?

– Он постоял, посмотрел на тебя и ушел обратно, что же тут гадать.

– Чем он теперь занимается? – спросил я.

– Он консультант начальника полиции нашего района.

– Правда? – Мне это не понравилось.

– Когда коммунисты ушли, этот подонок остался безработным и с голоду помирал, пенсия у него была четырнадцать лари. Но когда времена снова изменились и здесь у нас нового начальника полиции назначили, тот вызвал его и предложил место консультанта. Никто этому не удивился, потому что новый начальник, как говорят, – сын официантки Терезы. Терезу помнишь? Любовницей майора была да все глазками постреливала по сторонам и других не обижала. Напьется, бывало, Тембрикашвили да изобьет ее. Хотя и хорошие деньки у них бывали. Сам видел, как они все вместе катались на трехколесном мотоциклете: Тереза сидела в коляске, ее сынок за спиной у Тембрикашвили, обеими руками вцепившись в его широкий ремень, и выглядели они очень счастливыми. Для пятилетнего мальчишки прогулка на мотоцикле была большим удовольствием.

Мне тоже приходилось видеть такое: «Боже мой, когда же это было?!» – подумал я.

– Когда после убийства Рафика, – продолжал Тамаз, – арестовали Хаима, на Терезу с одной стороны давил Трокадэро: не ври, скажи правду, вспомни хорошенько все подробности, а с другой – Тембрикашвили: скажи, что в ту ночь в глаза Хаима не видела. Тембрикашвили защищал интересы милиции, ведь если бы алиби Хаима не подтвердилось, с евреев взяли бы большие деньги. Но Тереза сказала правду и навсегда завоевала сердце Хаима. Оснований для торга у легавых оставалось немного, взяли, что им предложил Трокадэро, да и махнули на это дело рукой.

Тамаз слышал, что Тереза вроде бы некоторое время получала письма от Хаима из Израиля и отвечала на них. Потом в одну из холодных зим, когда в городе не было ни газа, ни электричества, она простудилась и умерла. Но, говорят, успела написать Хаиму письмо: «Может, твои влиятельные друзья присмотрят за моим сыном». Вот Трокадэро и присмотрел за ним, посадил начальником полиции нашего района.

Я выматерил эту суку, сколько лет прошло с тех пор, как он избил меня зимой и я блевал кровью, а я все еще не мог забыть.

Тамаз бросил окурок, встал, сказал: «Дела у меня», – и ушел. Через некоторое время зашел пожилой седой мужчина, спросил, куда Тамаз ушел и когда вернется.

– Не знаю, – ответил я.

После него появился Цепион Бараташвили с подвязанной щекой: у него болел зуб. Он оглядел новую стенку и в знак одобрения показал поднятый вверх большой палец. Затем предложил:

– Могу продать тебе шерстяной матрац и одеяло, укутаешься и будешь в тепле.

– За сколько? – спросил я.

– За сорок лари.

– Да ты что?!

– Ладно, за тридцать пять.

– За тридцать, – сказал я.

– Идет.

– Да только нет у меня сейчас денег.

– Ничего, когда будут, тогда и отдашь.

– Ладно.

– Вечером занесу, – сказал он.

– Если не понравится, обратно заберешь, – предупредил я.

– Понравится.

Уже темнело, когда он принес в мешке плотно скатанные одеяло и матрац, я посмотрел, мне понравилось, они были почти новые.

– Откуда у тебя это? – спросил я.

– Квартирант у меня был, иностранец, уезжая, мне оставил, что не смог продать.

Мы договорились, что раз в неделю я даю ему три лари, пока не расплачусь.

Показался Тамаз, шатаясь, он брел по тротуару. Цепион, взглянув, позавидовал.

– Вот же везунчик, каждый день пьяный, – сказал он и собрался уходить: – Не могу его пьяные бредни слушать.

Подойдя, Тамаз спросил:

– Этот трезвый был ведь, так?

Я кивнул.

– Он, когда трезвый, пьяных не переносит. Настоящий аристократ, бессовестный, испорченный негодяй. – Он подошел к кубику и присел.

– Ты где был? – спросил я.

– Университетские профессора пригласили, люблю иметь дело с образованными людьми.

– Откуда ты их знаешь?

– В тюрьме познакомился, во времена коммунистов, их обвиняли в печатании антиправительственных прокламаций.

Он оглянулся на шум. На той стороне площади показались парни лет двадцати – двадцати двух, они были на взводе, о чем-то спорили и матерились.

– Пойду-ка объясню им, что к чему, – решил Тамаз и встал.

– Оставь их в покое, – предупредил я, но он не послушался. Уж не знаю, о чем они говорили, но его благие намерения закончились тем, что эти ублюдки бросились на него с кулаками. Я и еще одна пожилая женщина не из робких стали разнимать их. Тамаз до последнего стоял на ногах, они не смогли его свалить, и не потому, что он был здоровяком, просто никто из них толком и кулаками махать не умел. Но Тамазу хватило – лицо распухло, шла кровь, да еще напоследок, когда мы вели его во двор умыться, в него бросили камень прямо в голову, он заскрипел зубами от боли, вдруг стал религиозным, вспомнил о Боге и забормотал:

– Господи, прости им, ибо не ведают, что творят.

Мы смыли у него кровь с головы и лица, ранки прикрыли салфетками. Потом появился его сосед и отвел его домой. Я вернулся в мастерскую. Женщина, которая помогала мне унять драку, оказывается, пришла ко мне с обувью. Она достала из сумки туфли: «Сколько это будет стоить?» На туфлях надо было заменить подошву.

– А сколько вы можете заплатить? – это был мой стандартный вопрос.

– Двух лари хватит? – спросила она смущенно.

Я был благодарен ей за помощь и ответил:

– С вас и одного достаточно.

Она обрадованно сказала:

– Спасибо большое.

Нарисованный на обложке портрет Манушак висел на стене. Женщина наклонилась к нему, чтобы рассмотреть.

– Это Манушак? – спросила она.

Я кивнул.

– Я была у них квартиранткой, замуж вышла в тот год, когда вас арестовали.

– Вы помните меня?

– Да, – кивнула она.

– А как вы меня узнали?

– Мне сказали, кто вы.

– А-а-а, – улыбнулся я.

– Бедняжка Сусанна и Манушак очень переживали из-за вашего ареста.

Что я мог сказать? Только невесело улыбнулся в ответ.

– Она знает о вашем возвращении?

– Не думаю.

– Вот обрадуется.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– В прошлом году вместе ехали в автобусе, сама я из Кахети, ездила туда навестить брата и племянника.

– А куда ехала Манушак, не припомните?

– Домой. Она сошла у поворота на Иормуганло.

– Она там живет?

– Да, мы и раньше встречались в этом автобусе.

– Как она выглядела?

– Очень хорошо, с ней был муж вместе с остальными женами. Она со всеми меня познакомила.

Когда женщина ушла, я был на взводе и не смог больше работать, заперев мастерскую я пошел в баню: помылся и побрился. Вернувшись, привел в порядок одежду и обувь, потом постелил постель и лег, но не уснул, напряжение не спадало. Было еще темно, когда я оделся и отправился на автовокзал.

В восемь часов утра я первым поднялся в автобус, следовавший в направлении Кахети, и занял место за водителем. Вскоре салон заполнился, мест не хватало, люди садились на тюки и мешки. Когда мы тронулись, я достал из нагрудного кармана портрет Манушак, встал и громко объявил:

– Кто узнает эту женщину и укажет, где она живет, получит десять лари.

Это вызвало интерес. Портрет Манушак переходил из рук в руки, и вскоре меня позвала моложавая женщина, которая сидела через пять рядов от меня:

– Это моя соседка, я покажу вам ее дом. – Затем она повеяла на себя картонкой с портретом и напомнила мне: – Так что можете передать мне десять лари.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Неделю назад, она коров гнала.

Через два часа мы остановились у поворота на Иормуганло. Больше половины пассажиров вышли из автобуса, взвалили на себя поклажу и направились к деревне. Я шел за женщиной, узнавшей Манушак, мы разговорились:

– Когда ее привезли сюда, я маленькая была – лет семь или восемь. К тому времени у ее мужа уже было три жены и четырнадцать детей, так что дел дома было невпроворот, и на самом деле ему больше нужна была дармовая служанка, а не жена.

– Сколько у нее детей?

– Одна дочь была, умерла, теперь вот внучку растит.

49

Мы дошли до деревни и потом еще долго шли по ней. Иормуганло – самая большая азербайджанская деревня в Грузии. Там живет по меньшей мере полторы тысячи семей. Наконец женщина остановилась.

– Я пришла, – сказала она и объяснила, куда мне идти: – Свернешь направо – покажется речушка, перейдешь через мостки, оттуда уже близко, увидишь двухэтажный дом с балконом, выкрашенным в синий цвет; легко найти.

Я прошел по мосткам, потом мимо ореховых деревьев и за старой оградой увидел длинный железный балкон, выкрашенный синей краской. Остановился, перевел дух, подошел к ограде и огляделся. Во дворе с одной стороны от дома стояли курятник и большой коровник, с другой стороны – небольшое строение из досок и бревен. На земле перед ним играли и кувыркались маленькая девочка и щенок кавказской овчарки. Там же индюки и куры щипали траву. Почему-то я взглянул на небо, по осеннему небу одно за другим плыли белые облака.

В этот момент скрипнула и открылась дверь постройки, оттуда, сутулясь, вышла женщина. Она наклонилась, подняла девочку с земли и отряхнула пыль. Я обеими руками уцепился за ограду. Женщина подняла голову и заметила меня. Она медленно выпрямилась и позвала меня, сказала что-то по-азербайджански. Я не мог издать ни звука, дыхание перехватило, нас разделяло каких-то двадцать метров. Она отпустила ребенка и направилась ко мне. С каждым ее шагом сомнение уходило – это была она, я не ошибался.

На ней было серое фланелевое платье, рваные резиновые боты, на голове пестрая косынка, лицо прорезали морщины. Она замедлила шаги, остановилась передо мной, и мы заглянули друг другу в глаза. Потемневшее от загара лицо побледнело, глаза стали косить. Она узнала меня:

– Боже мой, это ты?!

У нее не хватало передних зубов.

– Это я, Манушак. Я пришел.

Она улыбнулась мне, на лоб выбилась седая прядь, она заправила ее под платок, колени у нее подогнулись, она медленно осела. Я перелез через ограду и опустился на колени рядом с ней. Манушак подняла голову и в изумлении не отрывала от меня взгляд. Я помог ей встать. Выпрямившись, она осторожно коснулась руками моей груди и лица и заплакала. Я хотел спросить, как она, но в горле застрял ком.

– Боже мой, если б ты знал, как я тебя ждала, – прошептала она.

Я осторожно обнял ее рукой и прижал к груди. От родного запаха пота и дыхания, который я помнил столько лет, голова закружилась, и я почувствовал, как по правой щеке катится слеза. И только, я сумел сдержаться, отступил и улыбнулся.

В это время послышался голос девочки:

– Бабушка, кто этот человек?

– Он был тем добрым и красивым мальчиком, которого я любила.

– Ты – Джудэ? – спросила она с серьезным выражением лица.

Я кивнул.

– Очень приятно, – сказала она по-грузински почти без акцента.

– Большое спасибо.

– Внучка моя, – сказала Манушак и утерла слезы уголком платка, – у меня дочь была, родилась еще до того, как я сюда попала.

– Знаю, – кивнул я.

– В Тбилиси училась, в шелкопрядильном техникуме, шесть лет назад, зимой, она вернулась сюда в положении и скончалась при родах.

Я погладил девочку по голове.

– Красивая девочка. Как зовут?

– Она говорила, если дочка родится, назову ее Манушак, я так и назвала, – сказала Манушак, взяла меня за руку, и мы направились к тому деревянному строению. – Здесь мы живем, – улыбнулась она той старой робкой и наивной улыбкой.

Мы присели на длинную деревянную лавку возле двери.

– Так мы сидели с тобой перед парикмахерской моего отца, – вспомнила она и опять улыбнулась.

В тот день мы долго и о многом говорили, но я выделю самое значительное с моей точки зрения и коротко вам изложу.

– Листок, где я записала твой адрес и новые имя и фамилию, я положила в кармашек платья. Вернувшись домой, начала готовиться к отъезду, платье постирала, а бумажку достать забыла; когда платье высохло и я нашла ее, она вся скрутилась и высохла, а буквы так расплылись и стерлись, что ни я, ни Хаим ничего разобрать не смогли.

Помню, я встал и начал ходить взад и вперед, сердце учащенно билось. Вот, оказывается, в чем было дело: если Хаим не знал, кого нужно искать, как бы он нашел меня? А ведь все эти годы я был так обижен на Хаима, что при мысли о нем у меня дыхание перехватывало. «Боже милостивый, ну почему я ни разу не подумал о том, что с этой бумажкой могло что-нибудь случиться?»

– Тогда Хаим дал мне номер телефона, – продолжала Манушак, – ты должен был позвонить и спросить, как дела у ангелов в синагоге, и назвать время следующего звонка. Его бы предупредили, и в назначенное время он ждал бы тебя у телефона.

Рассказывая, она глотала слова, сидела, сгорбившись, с испуганным и каким-то тупым выражением лица, свойственным много страдавшим людям.

– Я двое суток просидела у окна на вокзале в Краснодаре, ждала тебя. Потом я смогла связаться с Хаимом по тому номеру телефона и сказала, что дела плохи. Ладно, я приеду, ответил он, и постараюсь его найти. Через два дня он действительно приехал, меня отправил в Тбилиси, а сам всю неделю оставался там и вернулся в очень плохом настроении, сказал: «Либо его убили, либо легавые задержали его по другому делу под новым именем и фамилией». – «С чего бы его убили?» – «Из-за золота». Я разревелась, не хотела верить в такое. «Нет, он жив», – говорила я. «Дай-то бог, тогда он сумеет как-нибудь дать нам знать». В ожидании прошло два года, и когда наконец я повидалась с Хаимом перед его отъездом в Израиль, он сказал: «Я потерял надежду, не думаю, что он когда-нибудь появится».

А я в это время ждал его.

– Помнишь, в нашем доме со стороны двора было ласточкино гнездо. Каждую весну ласточки возвращались туда. Мне приснилось, будто ты высунул из этого гнезда голову и был маленьким, как птенец. «Что это с тобой стряслось?» – огорчилась я. Ты серьезно и деловито ответил: «Ничего, Манушак, вырасту». Оседлал ласточку и улетел. Махал мне рукой, пока не скрылся из глаз, и кричал: «Я вернусь, Манушак, не горюй». Этот сон показался мне хорошим знаком, я его не забывала, и как вспоминала, так сердце теплело надеждой.

Я уже много времени пробыл здесь, когда услышал звук трактора и повернул на шум голову. Ворота были открыты, и в них, можно сказать, вполз старый трактор на перекошенных колесах и остановился недалеко от нас. С него сошел старик, ему было, наверное, за семьдесят.

– Мой муж, – сказала Манушак и встала. Я тоже поднялся и кивнул в знак приветствия. Он не ответил мне, уставился на Манушак. Манушак что-то сказала ему по-азербайджански и положила руку мне на плечо. Старик оглядел меня и сплюнул, затем повернулся и пошел к большому дому.

– Что ты сказала ему? – спросил я.

– Сказала, что ты мой старый и очень дорогой друг.

Мужчина открыл дверь и вошел в дом. Скоро он вышел, с ним шли две женщины. Та, что была повыше, что-то крикнула Манушак, она ответила. Мужчине и на этот раз не понравился ее ответ, он рассердился и раскричался. Манушак слушала его с серьезным выражением лица и ничего не отвечала. Потом все трое поднялись на трактор и уехали.

– Не поехала с ними работать, – объяснила происходящее Манушак, – вечером, наверное, получу от него палкой.

Я расстроился, Манушак попыталась меня успокоить:

– Ничего, силенок у него уже нет, бьет, как пятилетний ребенок.

– Палка, она и есть палка, – у меня всерьез испортилось настроение.

– Вообще-то, он неплохой человек, одежда у нас есть, еды не жалеет, отпускает меня проведать Сурена, денег дает на дорогу, еще ни разу не отказал.

– Сурен жив? – спросил я.

– Он в психушке, которая возле ХрамГЭСа, живет там на государственный счет. В год раза три-четыре езжу его навестить. На голове у него уже нет волос, и руки трясутся, как у бедняги Гарика, ты же знаешь, у Гарика под конец тряслись руки, он больше не мог работать.

– Знаю.

– Сперва я думала, он притворяется, боится, как бы не догадались о том, что случилось на самом деле, но, оказывается, я ошибалась.

– А что случилось?

– Это он перерезал горло Рафику.

– Гарик?!

– Да.

– Да что ты?! – я оторопел.

– Когда я об этом узнала, проплакала всю ночь.

Я задумался и решил проверить рассказ Арутина.

– Ты нравилась Рафику, – напомнил я.

Она взглянула на меня и опустила голову:

– Не хочу об этом вспоминать.

Я все-таки спросил:

– Он силой тебя заставил?

Она еще ниже опустила голову:

– Как тебе сказать, я испугалась.

– Когда это случилось?

– Помнишь, ты мне жакет подарил? На нем сирень была вышита.

Я кивнул.

– В тот вечер я ждала тебя у входа в сад, мы в кино собирались. Тут он появился на своей новой «Волге» и приказал мне: «Садись!»

– Почему ты тогда мне не сказала?

Она с беспокойством посмотрела на меня.

– Как же я могла сказать такое?

– Сколько раз ты с ним встречалась?

– Пять или шесть, точно не помню.

У меня стало тяжело на сердце.

– Я любила тебя по-прежнему, для меня ничего не изменилось.

Что я мог сказать?

– В конце он очень плохо поступил со мной.

– Знаю.

– Но все равно мне было его жаль.

Мне не хотелось больше говорить про Рафика:

– Забудь эту историю.

Я коротко рассказал Манушак, как меня арестовали в Краснодаре и что со мной приключилось дальше. Не отрывая от меня глаз, она слушала и кивала с сочувствием.

– И месяца не прошло, как я приехал, народ очень изменился, как будто в другой стране нахожусь.

– Чем ты занимаешься? – спросила она.

Я рассказал: «Так что пока понемногу перебиваюсь».

Все это время маленькая Манушак играла с щенком, потом вошла к себе и вернулась с хлебом и сыром в руках, она улыбнулась нам и села рядом с нами.

– Я снилась тебе? – спросила Манушак.

– Да, когда ты снилась, мне везло.

Ей было приятно услышать это.

В доме открылось окно, в нем показалась пожилая толстая женщина, она что-то строго сказала Манушак и закрыла окно.

– Старшая жена моего мужа, – сказала Манушак, – кур надо покормить.

Она встала и пошла в свое жилище, вынесла оттуда кипу газет, положила рядом со мной на скамейку и сказала:

– Здешний продавец газет оставляет мне газету, если в ней есть портрет Трокадэро, я ее покупаю. Смотри, сколько их.

– На кой тебе это? – удивился я.

– Он очень уважал тебя.

Я усмехнулся.

– Что? Разве нет?

– То, что меня отправили к белым медведям, – его заслуга.

– Правда?! – она забеспокоилась.

– А ты что же, и вправду поверила, что я прикончил тех двух ублюдков на Кукии?

Она глядела на меня, будто пытаясь что-то припомнить.

– Не знаю, что и сказать.

– Это парни Трокадэро убили их, а меня заставили взять вину на себя.

– Почему?!

– Я не мог ничего сделать, у меня не было выхода.

Она призадумалась:

– Больше не куплю газет с его портретом.

Газет было, наверное, не меньше двадцати, но я посмотрел только несколько. Ни на одном портрете Трокадэро не улыбался, он был толстым и серьезным, выражение лица делового человека. Очень стал похож на того постаревшего Трокадэро, что приснился мне много лет назад в поезде, когда я возвращался из Москвы. Я просмотрел одну из статей, его восхваляли как крупного бизнесмена, жертвующего на благотворительность. Наверняка и в остальных газетах было то же, меня это больше не интересовало. Я оставил газеты и посмотрел на Манушак в окружении кур и гусей. В одной руке она держала ведро, другой горстями брала оттуда кукурузные зерна и рассыпала их в воздухе. Потом принесла мне из постройки мацони в глиняной миске:

– Сама сделала.

Я нахваливал:

– Вкусно.

Тут она вспомнила:

– Твой аттестат у меня. Заберешь?

– Какое время мне теперь учиться?

– А что мне с ним делать?

– Пусть пока побудет у тебя. – Выбрасывать все-таки было жаль.

Манушак смотрела на меня и радовалась:

– Джудэ, если б ты знал, как ты хорошо выглядишь!

А у меня не было ни волос на голове, ни зубов во рту, я даже шепелявил.

Уходя, я подарил ей пятнадцать лари:

– На пять лари купи ребенку конфет, десять – отдай мужу, может, смягчится его сердце и он помирится с тобой.

Она улыбнулась:

– Ты не ошибся, деньги он любит.

Потом вместе с девочкой она проводила меня до мостков. Они стояли и глядели мне вслед. Сколько ни обернусь, они все машут мне рукой.

Я шел, шел, прошел деревню, вышел на шоссе, стало темнеть. Время от времени появлялись машины, я голосовал, но никто не останавливался. Шел по обочине и, когда наконец окончательно стемнело, в свете автомобильных фар заметил большие стога сена на противоположной стороне. Я перешел дорогу, прошел скошенное поле, подошел к первому стогу, лег в него и заплакал.

50

Проснулся рано утром, выбрался из сена и отряхнулся. Откуда ни возьмись появилась худая пестрая собачонка. Увидев меня, слегка вильнула хвостом, не посчитала достойным большего. Я тоже едва заметно кивнул, и мы разошлись, она пошла налево по краю дороги, я – направо. К полудню я приехал в город на грузовике, был не в настроении. Поднялся в свой квартал, переоделся, умылся и начал работать, вспомнил встречу с Манушак и на сердце было тяжело, то шило падало из рук, то молоток.

Примерно через час появился Тамаз с забинтованной головой был расстроенный:

– Сосед сказал, наш почтальон пропил наши пенсии в ресторане «Калакури», под сопровождение народных инструментов, так что в этом месяце, говорит, на пенсию не надейся.

Затем спросил:

– А ты где был вчера, не видно было тебя?

– С Манушак повидался.

– Где?!

Я рассказал.

– А как нашел?

Я ответил.

– Как она?

– Ничего.

Он замолчал на несколько секунд.

– Да-а, тебя, брат, приворожили, – сказал он наконец.

Я искоса посмотрел на него.

– А что же ты до сих пор не смог забыть эту Манушак?

– Заткнись! – рявкнул я.

Он уставился на меня.

– Ну, так и есть, – кивнул он головой. Потом зевнул и сказал: – Есть хочу.

– Когда за дело возьмешься?

– Вот голова заживет, тогда и начну.

Мы взяли в долг в гастрономе рыбные консервы, сыр и пиво в бутылках, разложили на моем столе. Когда покончили с едой, закурили. Потом Тамаз взял пустые бутылки, консервные банки и грязную бумагу и отнес в соседний двор, там стоял большой деревянный мусорный бак.

В это время передо мной появился парень лет двадцати пяти. Он был хорошо одет, в темных очках. Заговорить не спешил, губы презрительно кривились. Он отвел полу пиджака и показал рукоятку засунутого под ремень пистолета:

– Ты что это о себе возомнил, расположился тут и ни с кем не считаешься? – засверкал он глазами.

Я сплюнул в сторону и стал пристально на него смотреть. Он почувствовал, что я не испугался, и это ему не понравилось. Закинул правую ногу на мой стол, наклонился вперед и процедил сквозь зубы:

– Оглянись вокруг, свинья ты эдакая. В этом квартале серьезные уважаемые люди живут. Ты понял, что я сказал – уважаемые.

Я толкнул рукой и сбросил его ногу со стола. Он опешил. Затем попытался придать лицу еще более свирепое выражение и заскрежетал зубами. Я усмехнулся. Он достал пистолет, перезарядил его и прицелился:

– А ну, встань, наклони голову и извинись за свой выпендреж, а не то прикончу на месте.

Я почувствовал – он и вправду мог выстрелить. Какой у меня был выход? Я поднялся, наклонил голову и еще поднес правую руку к груди:

– Прошу прощения.

В этот момент я услышал рассерженный голос Тамаза:

– Ты почему извиняешься?

– Потому что он держит пистолет.

Парень взглянул на разбитое лицо Тамаза; уж не знаю, что он подумал, но мне показалось, он улыбнулся. Заткнул пистолет за пояс и сказал:

– Завтра в десять утра ты должен быть в штабе братства, не опаздывай, не то нос отрежу.

– Где это? – спросил я.

– Спросишь и найдешь, – прорычал он в ответ и повернулся.

– Я знаю, – сказал Тамаз, – они внизу, в здании пожарной охраны.

Парень сел в «BMW» синего цвета и уехал. На глаза мне попался номер машины – 767, сумма этих цифр равнялась двадцати, а двадцатку я считал хорошей приметой, но сейчас, видно, дело было плохо: на меня собирались наложить дань. Я слышал, что все магазины, ларьки и мастерские в округе выплачивали им дань. Они до того обнаглели, что брали долю даже с одиноких старушек, торговавших семечками.

Теперь я коротко расскажу вам об этих братствах.

Во время войны почти во всех районах города были созданы вооруженные отряды добровольцев, их называли братствами. Эти братствах вместе с частями регулярной армии сражались в двух войнах и обе проиграли. Потом вернулись назад и взяли в оборот свои районы. Ругали политиков и не торопились складывать оружие, им было наплевать и на полицию, и на криминальные авторитеты. Так было вначале, но со временем эти группы стали постепенно распадаться, занялись кто чем мог, жизнь была тяжелой, многие подались искать счастья в чужие края. Так что остатки некогда всесильных братств дышали на ладан всего в нескольких районах города, превращаясь в криминальные группы наркоманов.

На другое утро Тамаз разбудил меня затемно, голова у него все еще была перевязана и болела, заплывшего косого глаза почти не было видно. Одним словом, вид был еще тот, я не хотел брать его с собой, но он упорствовал:

– Это все меня тоже касается, с тех пор как ты занялся здесь делом, я больше не голодаю.

Так что к десяти часам мы вместе направились к зданию пожарной охраны.

Перед зданием стояло шесть машин, одна из них – та самая «BMW» с номером 767, мне опять попались на глаза эти цифры. Мы поднялись по лестнице и вошли в приемную. Комната была довольно большой, стоял терпкий запах «плана». За столом сидел молодой человек, на рукаве у него была повязка дежурного. Рядом с телефоном лежал короткий «калашников».

– Нас вызвали, – сказал Тамаз.

Он равнодушно окинул нас взглядом:

– Если есть оружие, оставьте здесь.

– Не захватили с собой, – сердито процедил сквозь зубы Тамаз.

Парень не остался в долгу.

– Ну, мы спасены, – презрительно рассмеялся он и указал нам на дверь: – Проходите.

В комнате было пять человек. Самому старшему было лет тридцать, он стоял возле скульптуры Будды и, лаская, протирал ее тряпкой. Мутными от наркотиков глазами он уставился сначала на Тамаза, потом на меня и снова на Тамаза. Оказалось, он знал Тамаза, вернее, знал, кто он такой.

– А этому бездельнику что здесь надо? – спросил он кучерявого парня, сидевшего на стуле рядом с ним.

Тот напрягся, соображая, тоже был под кайфом, и зарычал на Тамаза:

– Понял, что он сказал, чего тебе здесь надо?

– Вот, с другом пришел, – Тамаз показал на меня, – он сапожник, ваш человек вызвал его.

У окна в кресле сидел светловолосый парень с детским лицом, он не расслышал и переспросил:

– Кто он?

– Я сапожник, – уточнил я.

Худой мужчина в белом пиджаке, до сих пор стоявший к нам спиной, повернулся и надтреснутым голосом спросил:

– В неделю сколько остается? – У него тоже были красные глаза, но в отличие от остальных он выглядел более трезвым.

– Пятьдесят лари, – ответил я.

Он повернулся к кучерявому и сказал:

– Считай – втрое больше.

Он был прав, но не мог же я сказать: «Молодец, братан, и как только ты догадался».

– Врешь, дядя? – кучерявый будто расстроился, на нем была сорочка разрисованная синими обезьянами и красными лошадьми, обезьяны, оседлав лошадей, мчались вперед.

– Я правду говорю, – сказал я и почувствовал, как от злости у меня перехватило дыхание.

Сидевший за столом бородатый парень поднял голову и медленно, с расстановкой произнес:

– А помочь воевавшим парням не хочешь? – При этом у него опускались веки.

– Не хочет! – выкрикнул Тамаз.

– Что за мерзкий старикашка, – рассердился кучерявый, – тебя не спрашивают, – сказал он, засунул пальцы под сорочку и принялся чесать себе живот.

– Будешь выплачивать сто лари в месяц, – приказал тот, в белом пиджаке, строго глядя на меня.

В детстве я видел, как из ружья прикончили бешеную собаку, так вот, он был похож на ту собаку.

– Нет. – Я отрицательно помотал головой.

– Почему? – спросил бородатый.

– Я лучше вообще брошу это дело.

Некоторое время все молчали.

– Ладно, сколько хочешь платить? – спросил меня тридцатилетний мужчина.

– А с чего бы ему хотеть? – не утерпел Тамаз.

– Кто тебя так разукрасил, дядя? – поинтересовался светловолосый парень.

Тамаз отвернулся.

– Заплатишь шестьдесят лари – и кончено, – приказным тоном сказал тридцатилетний мужчина.

Я не ответил, меня душила злость.

– Что было, то было, прошлое прощаем, а с сегодняшнего дня придется платить, – сказал кучерявый со вздохом, будто обо мне заботился.

– Понял? – рассерженно добавил мужчина в белом пиджаке.

Что было делать? Я кивнул.

Кучерявый записал в журнал мои имя, фамилию и род занятий. Затем кашлянул и состроил обиженную мину:

– Мы сражались, так хоть будьте благодарны.

– С кем вы сражались, пусть те и благодарят! – опять не удержался Тамаз.

– Гляньте-ка на этого гниду!

Светловолосый, рассердившись, встал с кресла. У него были голубые глаза, и ростом он был не выше двенадцатилетнего мальчишки.

В этот момент открылась дверь, и вошел пожилой мужчина, он был чисто выбрит. На нем была коричневая куртка из натуральной кожи, в руках он держал большой конверт. Поздоровавшись, он небрежно бросил конверт на стол.

– Это новое решение мэрии! – громко заявил он.

Все посмотрели на конверт.

– Что решили? – спросил мужчина в белом пиджаке.

– Здесь должны возобновить свою деятельность пожарники.

Это никому не понравилось.

– А как же мы? – спросил бородатый.

Мужчина принял строгое выражение лица:

– С понедельника вам тут делать нечего.

Члены братства будто протрезвели, и все как-то одинаково фальшиво улыбнулись.

– А что взамен? – спросил мужчина в белом пиджаке.

Представитель мэрии не торопился с ответом.

– Вот именно, что вы предлагаете? – теперь поднял голос и тот тридцатилетний мужчина.

– Ничего.

– Как это? – обиделся тот в белом пиджаке.

Наступила тишина. Тридцатилетний мужчина, положив левую руку на плечо Будды, злорадно ухмыляясь сказал:

– Передай тем сукиным детям, что мы обдумаем ваше предложение.

Представитель мэрии замер на несколько секунд, будто окаменел, затем обвел взглядом искаженные наркотой лица и наконец почти с угрозой процедил сквозь зубы:

– Надеюсь, у вас хватит ума, и вы как минимум не заставите вас арестовывать, о худшем я пока и думать не хочу.

На некоторое время опять наступила тишина.

– Это вместо благодарности, да? – вскинул голову светловолосый, – сколько мы крови пролили.

Потом Тамаз рассказал мне: «Тот светловолосый – их киллер, говорят, человек пятнадцать порешил».

На мой вопрос «Откуда тебе известно, ответил „Говорят“».

– Вас сейчас всего тридцать человек. – Представитель мэрии попытался взглядом выразить сочувствие, и старые времена, увы, прошли, затем он вежливо улыбнулся, в знак прощания кивнул головой не только им, но и нам, вышел и прикрыл за собой дверь.

– Очень приятный был человек, – не скрыл своих симпатий Тамаз.

– Вы что здесь застряли? – злобно заорал на нас мужчина в белом пиджаке. – А ну, катитесь отсюда.

Светловолосый сорвался с места и пнул Тамаза под зад, еле достал и все-таки сильно пнул. Тамаз всю дорогу матерился: «Вот увидишь, какой у них будет конец».

Прошло около недели, и на этот раз ко мне пожаловал какой-то лысый тип с пухлым брюхом и доброй улыбкой. Под мышкой у него была кожаная папка.

– Я финансовый инспектор, – сказал он, – предъявите документ, что у вас есть право трудиться здесь.

– У меня нет такого документа.

– Вы должны получить его, а затем ежемесячно выплачивать тридцать два лари.

Это мне не понравилось.

– Только десять дней, как приняли этот закон, так делается во всех демократических странах.

– Сколько стоит такое разрешение? – спросил я.

– Триста двадцать лари.

У меня окончательно испортилось настроение, и я начал искать сигареты сначала на столе, затем в карманах, но их не оказалось.

– У меня тоже нет, я не курю, – сказал мужчина и положил передо мной листок, – распишитесь, что я вас предупредил.

И я расписался. Уходя, он предупредил:

– Учти, через десять дней я вернусь, документы должны быть в порядке, иначе штраф – пятьсот лари, если не сможете заплатить штраф – посадят в тюрьму на шесть месяцев. – Он улыбнулся и кивнул на прощание.

Я проводил его взглядом и почему-то подумал, что в прежней жизни он был поросенком, который не успел стать свиньей её; зарезали и съели.

Я занял триста лари у хозяина гастронома с тем условием, что ежедневно буду выплачивать десять лари и таким образом за месяц полностью покрою свой долг. На другое утро я пошел в районное отделение мэрии за разрешением на осуществление трудовой деятельности. «Нет проблем, мы дадим вам лицензию, но для этого у вас должен быть грузинский паспорт», – сказали мне. Оттуда я отправился в отделение полиции нашего района. Написал заявление на имя начальника паспортного стола о выдаче мне паспорта. Сказали прийти через три дня. Когда я пришел, заявили: «Ваши документы еще не найдены в архиве, заходите через неделю». Через неделю объявили: «Почти четырнадцать лет назад из России пришло сообщение о вашей трагической гибели, так что на данный момент вы официально числитесь в списке умерших и считаетесь умершим».

– Что же мне делать? – спросил я.

– Вам нужно как минимум три свидетеля, суд установит вашу личность, и вы снова будете числиться живым.

– Сколько на все это потребуется времени? – спросил я.

– По меньшей мере три месяца.

Передо мной за письменным столом сидела полная женщина.

– Понимаете, я не могу столько ждать.

– А где вы были эти четырнадцать лет?

– Я был болен.

Она наклонилась ко мне и понизила голос:

– По-другому вам это обойдется в двести пятьдесят долларов или пятьсот лари.

– Это много, – сказал я.

– Мы здесь не торгуемся, – она нахмурилась.

Что было делать, выхода у меня не было, спускаясь по лестнице, я окончательно решил повидаться с Хаимом. Очень долго я был на него обижен и озлоблен, и это отпечаталось в душе, и в сознании, сердце охладело к нему. «В конце концов, из-за чего я на него взъелся?» – спросил я себя. В том, что он поможет мне, я не сомневался.

51

Вечером, закончив работать, я сел на автобус на Колхозной площади и поехал на Авлабар, где находился бывший Дворец молодежи. Помню, раньше здесь была железная ограда, выкрашенная в зеленый цвет, теперь стояла бетонная стена пятиметровой высоты. Перед воротами, украшенными орнаментом, стояли два здоровенных охранника с короткими «калашниковыми».

– Хаима нет в Тбилиси, – сказали они, – он редко приезжает сюда, живет в основном в Москве.

– Когда он был здесь последний раз?

– Год назад.

Я спросил об их начальнике. Меня провели в небольшое здание недалеко от ворот, где находился начальник охраны, чисто выбритый мужчина с деловым выражением лица.

– Кто здесь всем распоряжается? – спросил я.

– А ты кто?

– Я близкий знакомый этой семьи.

Несколько секунд он колебался, наконец ответил:

– Дочь кузины господина Хаима.

– Я бы хотел с ней повидаться.

Племянница Хаима оказалась довольно красивой молодой женщиной с веснушками, чем-то она была похожа на Хаима; она родилась уже после моего ареста.

– Я друг детства Хаима, уверен, он обрадуется, когда узнает, что я жив, – сказал я.

Она внимательно оглядела меня, и я почувствовал, что пришелся ей не по душе. Номера телефона Хаима она не дала, но пообещала:

– Если он позвонит, я скажу, что вы хотели поговорить.

Я написал имя и фамилию на листочке из блокнота и положил перед ней на стол.

– Когда мне прийти за ответом?

– Не знаю, – ответила она, – иногда месяц проходит, а он не звонит.

Я забеспокоился:

– В таком случае будьте любезны, пожалуйста, позвоните ему сами и скажите обо мне.

Несколько секунд она молчала:

– Ладно, я подумаю, – затем холодно улыбнулась, – так что теперь вы можете идти.

Ей было наплевать на меня. У меня сдали нервы, и я повысил голос:

– Сделайте одолжение, поднимите трубку и позвоните! – Почувствовав, что хватил лишнего, попытался смягчить: – Очень вас прошу.

У нее округлились глаза, она повернулась к начальнику охраны и отчеканила:

– Выставь его отсюда!

Тот ухватил меня за воротник пиджака и волоком вытащил из дома, потом проводил до ворот, там дал мне пинка и выбросил на улицу. Это был всего лишь подневольный работник, что приказали, то и исполнил.

– Чтоб ноги твоей здесь больше не было, измордую, – пригрозил он.

Когда я поднялся к себе, было уже темно. Перед мастерской увидел Тамаза, он сидел на кирпичном кубике и был трезвый. Окинул меня взглядом, прищурил здоровый глаз и спросил:

– Ты что не в духе, злишься?!

Я рассказал, что произошло.

Он засмеялся:

– Ничего, найдется твой Хаим.

Я достал из кармана деньги и протянул ему:

– Купи две бутылки красного вина.

Он взял и пошел в гастроном. Я открыл дверь и зажег свет в мастерской. С самого своего возвращения в Тбилиси выпил всего три стакана водки, но в тот вечер захотелось выпить. Скоро мы прямо из горлышка попивали красное вино.

– Почему ты изменил свое мнение о Хаиме? – поинтересовался он.

– Тебя не касается.

Не сказал ему и о том, что собирался получить паспорт в обход суда, а для этого нужны были деньги. Он посоветовал:

– Повидайся с Трокадэро, он не откажет тебе – даст телефон Хаима. – И продолжил: – Не скажу, что он обрадуется, увидев тебя, но удивится, это уж точно. Когда такие типы удивляются, они добреют, может, и денег тебе подарит.

Решение-то мы приняли, но повидаться с Трокадэро оказалось непростым делом. В его старом доме на Святой Горе нас встретил пожилой мужчина с бриллиантовым кольцом на мизинце правой руки. «Я родственник Трокадэро, – у него был акцент, как у горцев. – Теперь здесь живу я». Номера телефона он не дал: «Не имею права». Зато он продиктовал, а я записал новый адрес: «Попробуйте, если вы и вправду старые друзья, наверное, он найдет время встретиться с вами».

Когда мы пришли туда, нас встретила очередь: по меньшей мере человек двадцать стояли перед будкой у железных ворот, все хотели встретиться с Трокадэро. В будке сидел молодой мужчина, у него тоже был акцент горца, он был подчеркнуто вежлив. Перед ним лежала большая тетрадь, куда он старательно записывал имена, фамилии, возраст, профессию и цель посещения. Когда пришла наша очередь, я сказал:

– Хочу повидаться, чтобы спросить о нашем общем друге. Цель – узнать номер телефона этого человека, вот и все, больше мне ничего не надо.

– Кто этот друг?

Я продиктовал имя и фамилию Хаима, он записал, затем сказал:

– Очень много людей ждут ответа, поэтому вам придется ждать как минимум месяц. Приходите через месяц, я сообщу, состоится ли встреча вообще, и если – да, то когда именно.

– А раньше нельзя? – спросил я.

– К сожалению, нет.

До автобусной остановки мы дошли, не сказав ни слова. В автобусе все места были заняты, люди стояли и в проходе. Тамаз поздоровался с каким-то мужчиной, как две капли воды похожим на экспедитора Володю, и я не ошибся – он оказался младшим сыном Маквалы. Ничего не знал о моем появлении и был очень удивлен.

– Где твой брат? Давно его не видел, – спросил Тамаз.

– После смерти матери он продал квартиру, которая была в вашем квартале, и уехал в Грецию, искать удачи.

– А ты чем занимаешься? – спросил я.

– Я вице-президент Дворянского собрания, – гордо заявил он.

– Поздравляю, – усмехнулся Тамаз.

В ответ он с чувством собственного достоинства склонил голову; потом повернулся ко мне и спросил:

– Видел могилу отца?

– Нет.

– Я собрал деньги и поставил ему памятник, честно говоря, лицом не особенно похож, но памятник получился красивый, он в черкеске и с кинжалом.

Я уставился на него в изумлении.

– На открытии памятника присутствовали достойные представители грузинской аристократии.

Я понял, зачем ему понадобилось все это:

– Что? У них сомнения по поводу твоего происхождения?

– Однажды Цепион Бараташвили приперся к нам в офис, увидел меня – раскричался: «Его предки – дагетские армяне, были крепостными деда моего деда, он аферист, нечего ему тут делать». Не все, слава богу, поверили, но все-таки его поведение плохо сказалось на моем имидже.

– Пьян был, наверное, – не удивился Тамаз, потом спросил: – А твой отец, Володя, жив?

– Да, мы вместе живем, я его содержу.

– Почему фамилию не поменяешь, к чему тебе эта аристократия? – спросил я.

– Нравится мне, – ответил он, – к тому же не исключено, что восстановят монархию, тогда титулы снова будут в почете, земли и собственность вернут прежним владельцам, зачем же отказываться от такого шанса.

Нацелился на собственность моего деда. Да кто бы стал возвращать эту собственность, такое грузинам и в голову не пришло бы. Но его такая откровенная наглость раздражала меня, и я еле сдержался, чтоб не высказаться.

– Да, ну и что? – вскинулся он, заметив, что я злюсь. – Официально у меня такие же права на эту собственность, как и у тебя.

Я кивнул головой: «Будь здоров» – и стал проходить вперед. Мы собирались выходить на Земмеле, когда автобус остановился, я оглянулся, Тамаз махнул мне рукой: «Я останусь, поговорить надо». У него было довольное лицо, я догадался, что сын Маквалы предложил ему выпить пива.

В тот вечер я зашел к Жорику Момджяну домой, отдал ему двадцать лари и покончил со старым долгом. Было очень неудобно, но выхода не было, и я снова попросил у него денег в долг – пятьсот лари. Он задумался: «Сейчас у меня столько нет, но завтра попытаюсь достать». Он выполнил обещанное, и через два дня та пухлая женщина, улыбаясь, вручила мне новый паспорт. Я раскрыл его и обнаружил, что в начале моей фамилии ошибочно была добавлена буква «б», и теперь она читалась Бандроникашвили. Женщина забеспокоилась: «Поменяю за пару дней». Но я подумал, что так я еще больше отдаляюсь от прошлой жизни, и отказался: «Ничего, что есть – то есть, пусть так и остается».

На другой день я получил разрешение заниматься трудовой деятельностью, причем мне пришлось заплатить месячный налог вперед, так что у меня оставалось всего пять лари.

Вечером я узнал от алкашей, тусовавшихся около гастронома, что внизу, в начале бывшей улицы Энгельса, двое беженцев открыли сапожную мастерскую – это были конкуренты. Настроение испортилось, я закрыл мастерскую и спустился вниз по улице. Напротив школы на углу улицы я увидел совсем новую будку, выкрашенную в коричневый цвет. На ней была вывеска «Ремонт обуви». Я прошелся мимо будки взад и вперед. В будке сидели двое мужчин, один читал газету, а другой занимался делом. Потом там же рядом купил в магазине сигареты. У продавщицы не хватило мелочи для сдачи, и она дала мне лотерейный билет – по этому билету следующим вечером я выиграл девятьсот лари. В газете был опубликован список выигрышных номеров. Когда я сравнил и обнаружил, что номер моего билета совпал – глазам своим не поверил. Взволнованный, я вскочил и стал ходить перед мастерской взад и вперед. Меня увидел Нугзар Швелидзе и крикнул: «Что случилось?» – «Ничего», – ответил я.

Когда я рассчитался с долгами, у меня еще оставалось сто лари. Двадцать лари подарил Тамазу, тот пошел играть и все продул: «Еще и свои пять лари в придачу, – переживал он, – лучше бы ты не давал мне этих денег».

Через десять дней, на праздник святого Георгия, я купил в церкви свечи, и мы с Тамазом отправились на кладбище. Он плохо помнил место, где был похоронен мой отец, но мы издали увидели памятник и нашли могилу. На маленьком гранитном постаменте были высечены красивые буквы: «Его сиятельство князь Гиорги Андроникашвили». Памятник был отлит из какого-то простого металла, высотой метра полтора, а лицом был копией экспедитора Володи, от моего отца там не было ничего.

Я обошел его вокруг и от удивления разинул рот.

– Этот сукин сын не ожидал твоего возвращения и одним выстрелом хотел убить двух зайцев, – начал рассуждать Тамаз, – во-первых, показал тем аристократам свое сходство с человеком, чью фамилию носит, а во-вторых, когда Володя умрет, он перенесет этот памятник на его могилу и выполнит свой сыновний долг и перед ним.

– Ты знаешь, где находится офис Дворянского собрания? – спросил я.

Тамаз кивнул. Памятник был укреплен цементом на постаменте, мы легко его отодрали. Потом, чертыхаясь, тащили до ворот. Там я нанял маленький грузовичок, уложили на него памятник и выгрузили на площади Ираклия Второго перед офисом Дворянского собрания. Дотащили до входа и прислонили к стене. Из офиса вышла женщина.

– Кто это? – спросила она.

– Отец вашего вице-президента, – ответил я, – похож?

Она пригляделась и улыбнулась:

– Да, очень. А сюда зачем принесли?

– По сыну соскучился, – заключил Тамаз.

В ту ночь мне плохо спалось. Приснился странный сон, будто отец пытался подняться из могилы, но экспедитор Володя и его сукин сын пинками заталкивали его обратно. Потом откуда-то появился Тенгойя и стал им помогать. Я стоял и тупо смотрел, не смея шевельнуться. Проснувшись, я разозлился на себя: «Со мной-то какого черта случилось? Ведь мог же я взять камень и запустить в них».

К двенадцати часам за кирпичами остановилась синяя «BMW» со знакомым номером 767, вышел тот самый ублюдок и, сделав строгое лицо, спросил: «Знаешь же, зачем я пришел?» Я протянул ему конверт с деньгами. Он пересчитал их и положил в карман. Затем написал на листке, что братство приняла от меня в качестве пожертвования шестьдесят лари. Хлопнул треугольной печатью и положил листок на стол возле обуви. Улыбнулся и сказал: «Наш офис теперь выше, в здании института ботаники, будут проблемы – заходи, мы друзей в беде не оставляем». Пришлось ответить: «Большое спасибо».

52

Прошла еще неделя, и по городу поползли слухи, что бандиты похитили Трокадэро и требуют за него большой выкуп. Я узнал это от Грантика Саркозяна:

– Говорят, но не думаю, что это правда, – он был очень удивлен, не мог поверить.

– Кто тебе сказал? – спросил я.

– На почте услышал.

У меня было маленькое радио, купил за пять лари на барахолке, висело на стене под портретом Манушак. В полдень обычно передавали новости. Я включил его и услышал имя и фамилию Трокадэро, затем текст читал диктор: «Этот известный бизнесмен и филантроп бесследно исчез из дома своей подруги, из-под носа собственной охраны. Поиски продолжаются уже пять дней, но пока безрезультатно». Вот и все. О бандитах и выкупе ничего не сказали, об этом написала на следующий день одна довольно популярная в народе желтая газетенка. С этой-то газетой в руках к полудню появился Тамаз, за ним следовали алкаши. Он сел передо мной на кирпичный кубик и начал громко читать, все внимательно слушали, мне показалось, текст был довольно веселым, кончался вот такими словами: «Для такого серьезного бизнесмена, каким является похищенный, не составит особого труда выплатить пять миллионов долларов, так что надеемся на благополучную для обеих сторон концовку этой истории».

Один из алкашей, с ужасно хриплым голосом, сказал:

– Это дело рук больших чинов из ментуры.

Другой добавил:

– Если не их, то наверняка – армейских генералов.

Тамаз покачал головой:

– Не исключено, конечно, но сомневаюсь, чтобы такие умные и прогнившие люди, как крупные легавые и генералы, пошли на такой риск.

– А кто же тогда? – спросил Цепион Бараташвили.

– Ублюдки, – ответил Тамаз, – которые и не представляют, с кем имеют дело, и не интересуются. Не думают ни о чем, кроме денег. Деньги-то они получат, только вряд ли успеют их пересчитать.

В этот момент я увидел Манушак в пестром платье, вместе с внучкой она стояла на тротуаре на противоположной стороне улицы. Я отложил инструменты и встал. Алкаши пропустили меня, я подошел к ним и расцеловал обеих. В этот раз девочка показалась мне еще худее. Она сунула руку в карман старой куртки и достала два каштана.

– Это тебе, – протянула она мне каштаны, медового цвета глаза светились теплом.

У меня мелькнула мысль, что из-за той жизни, которая выпала на долю Манушак, эта девочка, вполне возможно, доводилась внучкой кому-нибудь из пьянчуг, которые стояли теперь перед моей мастерской и разглядывали нас. Они все пожали Манушак руку и, как могли, подчеркнуто вежливо поздоровались. Конечно, так они усердствовали из уважения ко мне. Потом они один за другим оставили нас и переместились к гастроному. Манушак не ожидала такой встречи и была там, не знаю как он и приятно удивлена.

– В ХрамГЭС еду, в психбольницу, Сурена повидать, – сказала она, – давно не была, беспокоюсь.

Я принес из гастронома колбасу, сыр и лимонад, хлеб у меня был, и угостил Манушак и девочку. Потом закрыл мастерскую, и мы поехали на автовокзал. Там в столовой я запасся едой, и уже под вечер в наполовину пустом автобусе мы приехали в ХрамГЭС. Оттуда шесть километров шли пешком по лесу, потом шли полем, поднялись на пригорок и увидели внизу здание и двор больницы. Двор был окружен кирпичной стеной, по одну сторону протекала маленькая речушка, по другую шла автомобильная дорога.

– Колени разболелись, – пожаловалась Манушак, – посидим.

У обочины дороги лежали гранитные глыбы. Я постелил пиджак на одну из них, она села и показала мне опухшие колени.

– Если долго хожу, потом вот такое с ногами, – сказала она, и в этот момент вокруг запорхала красная бабочка.

Маленькая Манушак повеселела, стала ловить бабочку, изловчилась и поймала.

– Отпусти, жалко, – сказала Манушак, девочка послушалась и отпустила. Тут послышался шум машины, синяя «BMW» выехала из лесу, проехала поле и поднялась на пригорок. Хорошо виден был знакомый номер – 767. Машина пронеслась мимо, обдав нас пылью, и спустилась вниз. За рулем сидел уже другой, всего на мгновение я ухватил его взглядом: это был светловолосый парень с крупными чертами лица. Машина поехала вдоль стены больницы, потом дорога поворачивала направо и поднималась на следующий пригорок, там стояли стога сена, еще немного – и машина скрылась за ними.

Мы спустились вниз, прошли будку охраны и нашли Сурена во дворе. Он сидел на ветке яблони, исхудавший и полысевший, вряд ли бы я его узнал, если бы встретил в другом месте.

– Это Джудэ, – сказала Манушак.

Он спрыгнул с ветки и всплеснул руками:

– Ну никак не отделаться от этого человека, что за напасть такая?!

– Чего ты хочешь, Сурен, что тебе от меня надо?

– Все, что произошло с нашей семьей, все – твоя вина.

– При чем здесь это? – рассердилась Манушак.

– Он приносит несчастье.

– Кончай свои глупости, а не то я сейчас же уйду отсюда.

– Скатертью дорога. – Ему было наплевать.

Потом он подбежал к потрескавшейся стене, выхватил из нее обломок кирпича и хотел бросить в меня. Манушак встала между нами:

– Не вздумай бросать, идиот.

Но он не послушался, кусок кирпича просвистел у моего уха. Настроение испортилось.

– Ладно, успокойся, я ухожу, – повернулся и увидел расстроенное лицо девочки, я улыбнулся: – Не обращай внимания, знаешь же, где мы находимся, – провел рукой по ее волосам и пошел к воротам.

Под навесом напротив будки охраны на деревянном столе стоял керосиновый фонарь, длинная лавка перед столом была врыта в землю. Я подошел, положил сумку на стол и присел. Из будки вышел сторож и попросил у меня сигарету, я дал ему и спросил:

– Больных по ночам запирают в палатах?

Он покачал головой:

– Нет, их санитары караулят.

– А если санитар уснет?

– Ну и что? – удивился он.

– Они не сбегут?

Он усмехнулся:

– Куда им бежать? Проголодаются и вернутся.

Потом появилась маленькая Манушак.

– Бабушка стирает, – сказала она.

– Где? – спросил я.

– За домом.

Она присела на корточки возле лавки, палочкой начертила линии на земле, достала из-за пазухи белые камушки, положила их вдоль линий и научила меня простой и скучной игре. Мы сыграли десять раз, пять раз она специально проиграла, хотела сделать мне приятное. Потом, когда санитары стали собирать больных у неработающего фонтана, мы перестали играть и пересчитали больных. Их было двадцать. Санитары выстроили их и палками погнали к зданию, Сурен телепался сзади.

Тем временем наступила ночь, и появилась Манушак.

– Выстирала одежду и белье Сурена и повесила сушить, – сказала она и посмотрела на фонарный столб, света не было. Она взяла у меня спички, зажгла керосиновый фонарь, потом сказала: – Хотела повидаться с главным психиатром, да его нет, сказали – куда-то по делу уехал и вернется поздно ночью. Медработники тоже жили в здании больницы.

Мы достали из сумки наши припасы – хлеб, сыр, булочки с изюмом и мацони в маленьких баночках – и разложили на столе. Девочка проголодалась и, увидев еду, повеселела:

– Вот здорово!

Когда мы покончили с едой, подул ветер, колебля пламя в лампе.

– Что-то холодно стало, – пожаловалась Манушак.

Я снял пиджак и накинул ей на плечи.

– Спасибо. – Она благодарно посмотрела на меня. Потом она поправила косынку на голове у девочки и поцеловала ей руки.

– Я люблю тебя, бабушка, – сказала девочка.

– И я тебя. – Бабушка и внучка любовно смотрели друг на друга. Они обе были такие искренние, такие беззащитные, что у меня защемило сердце.

Я закурил сигарету, поднял голову и увидел Сурена с кирпичом в руках, он ворвался под навес с воплем «Оставь в покое мою сестру!» и бросил в меня кирпичом, но снова промахнулся и начал бегать вокруг нас, громко матерясь. Выбежали санитары, дали ему по шее и силком утащили назад. Манушак пошла за ними и через час вернулась.

– Успокоился, поел и лег, теперь, наверное, уже спит, – сказала она и оглянулась на ворота, там остановился грузовик, из кабины вышел человек лет сорока, прошел будку и, шатаясь, вошел во двор. Он был сильно пьян. – Это главный психиатр, – узнала его Манушак. Она вышла из беседки, дождалась его у фонарного столба и поздоровалась.

Он остановился:

– Какого черта тебе надо? – заревел он.

Чего могла хотеть бедная Манушак?

– Я сестра Сурена, что вы думаете, как сейчас состояние его здоровья?

Врач уставился на нее:

– Ты его видела?

– Да.

– Он все такой же тронутый?

Она кивнула:

– К сожалению, да, улучшения не заметно.

– Уникальный псих! По его бредням пять диссертаций написано, ему очень повезло, будь он нормальным, кому бы он понадобился? Поэтому ты не переживать должна из-за его болезни, а радоваться и гордиться этим. – Он засмеялся, повернулся и поплелся к зданию больницы.

Манушак стояла с открытым ртом.

– Я не очень-то поняла, что он мне сказал, – обратилась она ко мне.

– Он сейчас не в лучшем состоянии, чем Сурен. Не обращай внимания.

– Ладно, пойдемте отдохнем, – сказала она.

Девочка спала, положив голову на сложенные руки. Я взял ее на руки и пошел за Манушак. Мы обошли главное здание больницы, прошли мимо развешенного на веревке белья и подошли к небольшому одноэтажному строению. Тут была комната, где могли переночевать посетители. В комнате стояло пять железных кроватей, на кроватях были старые матрацы и ватные одеяла, на стене тускло мерцал большой фонарь. В комнате уже были две женщины и старик. Я осторожно положил ребенка на кровать, Манушак сняла с нее куртку и обувь, укрыла одеялом, потом и сама прилегла рядом и улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ и присел рядом на свободную кровать у окна. Я не собирался оставаться тут, Сурен наверняка знал об этой комнате, и если бы он проснулся и сумел выскользнуть из палаты, то легко нашел бы меня и огрел спящего чем-нибудь Каково? Я боялся. Я ничего не сказал об этом Манушак, не счел нужным, дождался, пока она тоже уснула, и вышел во двор. Пролез через дыру в ограде и в темноте поднялся на пригорок – я хорошо помнил, что там стояло не меньше десяти стогов сена.

Когда я поднялся, выплыла луна, и за стогами показались крыши – на другой стороне пригорка была маленькая деревня. Кое-где в окнах виднелся свет от керосиновых ламп. Я подошел к первому стогу, разворошил сено и спрятался внутри. Хорошо пахло сухой травой. Я смотрел на освещенные луной горы, на лесистые склоны и в мыслях оказался далеко, в Казахстане, где провел четырнадцать лет без сознания в приюте для душевнобольных. Вспомнил проникнутую добротой настоятельницу, которая повесила крестик мне на грудь, монастырь, монаха Трифона. «Интересно, как они там, как у них с урожаем?» – подумалось мне.

Потом меня сморило. Но до того как уснуть, я услышал шум и открыл глаза. На окраине деревни, в каких-нибудь тридцати шагах от меня, молодой парень налег на ворота. Ворота были тяжелые, поддавались с трудом, заржавевшие петли противно скрипели. Наконец ворота открылись, и со двора выехала синяя «BMW» со знакомым номером 767, машина спустилась вниз, проехала больницу, поднялась на пригорок и исчезла из виду. Парень запер ворота, и все затихло. За воротами во дворе стоял двухэтажный кирпичный дом. Двор был огорожен высоким деревянным забором. Потом туча закрыла луну и наступила темнота, ничего уже не было видно, зато застрекотали светлячки.

53

Было еще темно, когда я спустился с пригорка, пролез через дыру обратно во двор и сел на лавку под навесом. Хорошо, что у меня были сигареты, я закурил. Через некоторое время проснулся сторож, вышел из будки, помочился у фонарного столба и заговорил со мной:

– Тот псих, что вчера за тобой с кирпичом гонялся, он кем тебе приходится?

– Одно время его сестра была моей невестой. Кем он приходится мне сейчас, не знаю, нет у меня точного ответа.

– Он армянин, да?

Я кивнул.

– Интересный псих, сказал врачу, что Господь, когда создавал грузин, был в плохом настроении, оттого, говорит, вы и сидите в говне.

Я тоже был не в настроении:

– Возможно, не исключено.

Сторож пожал плечами:

– Что сидим в говне, это я знаю, но по какой причине? Ничего не могу сказать. – Потом добавил: – Холодно, – и вернулся в будку.

Я сидел и курил. Наконец защебетали птицы, вскоре рассвело. Во дворе появились санитары и больные. Я поднялся и пошел к дому для посетителей. Обойдя здание больницы, увидел, что Манушак снимает с веревки белье, девочка и Сурен помогают. Сурен уставился на меня, потом повернулся к Манушак:

– Это не Джудэ.

– Что за бред.

– Я тебе говорю.

– Это он, – засмеялась маленькая Манушак.

– Нет.

– А кто же тогда? – раздраженно спросила Манушак.

– Это вчера он был Джудэ, а сегодня это совсем другой человек, более несчастный и омерзительный.

– Я подожду вас под навесом, – крикнул я Манушак и пошел обратно, девочка пошла за мной.

Под навесом нас встретил старик, который тоже спал ночью в комнате для посетителей. В руках он держал старую фотографию и показывал ее сторожу:

– Вот этот ребенок с краю – я, а мужчина в очках в центре – Лаврентий Берия.

Затем спрятал карточку в нагрудный карман, встал и направился навстречу вышедшему из здания больному.

– Его сын, – сказал сторож.

Спустя некоторое время появилась Манушак, пустую сумку она держала под мышкой. Мы отправились в путь, прошли пригорок, оставили позади поле и вошли в лес. Стоял легкий туман, иногда мы даже не видели друг друга, но шли быстро, и около девяти я уже покупал билеты в киоске на автобусной остановке возле дамбы водохранилища ХрамГЭСа. Манушак показала мне на автобус, который довольно быстро спускался по серпантину с высокой горы. К полудню мы были уже в городе. В столовой около автовокзала навтлугского купили пирожки с рисом, сели на расшатанные алюминиевые стулья и начали есть.

– Тебе нехорошо? – спросила Манушак.

– С чего ты взяла?

– У тебя руки дрожат.

– Ничего, это пройдет. – Потом добавил: – Хочу как-нибудь устроить так, чтобы забрать тебя с маленькой Манушак из деревни.

Она перестала есть, в глазах появилась косинка, даже рот забыла закрыть, потом сказала:

– Не отпустят.

– Ну, не так уж это трудно.

– Если просто сбежать, потом не смогу туда возвращаться.

– А зачем это нужно? – спросил я.

Она отвела глаза и опустила голову:

– Моя дочь там похоронена, как же хоть раз в год мне не сходить на ее могилу.

Девочка подняла голову и взглянула сначала на меня, потом на Манушак.

– Ладно, я что-нибудь придумаю, найдем выход.

Маленькая Манушак обрадовалась.

– Бабушка, мы в городе будем жить? – спросила она.

Манушак испугалась:

– Смотри, там об этом – ни слова.

Девочка кивнула головой.

Потом я купил им билеты и проводил до дверей автобуса, погладил Манушак по голове и поцеловал в щеку. Она улыбнулась и сказала: «Я люблю тебя». Взяла девочку за руку, они поднялись в автобус, сели рядышком и помахали мне рукой. Я стоял и смотрел на них, пока автобус не скрылся за поворотом.

Прошло пять дней, и ранним утром, только я принялся за дело, показался Цепион Бараташвили, попросил в долг десять лари. Я дал.

– Вчера у поворота на Окрокану, в здании института ботаники, стрельба была, – сказал он, – говорят, легавые арестовали всех, кого застали в штабе братства.

– Мать их всех… – выругался я.

Спустя некоторое время после ухода Цепиона появился Тамаз, он был пьян, в руках держал смятую газету, остановился передо мной и бросил газету на стол. Затем повернулся, уселся на кирпичный кубик и уставился на меня зрячим глазом. Он показался мне расстроенным.

– Что случилось? – спросил я.

Он показал головой на газету: «Глянь». Я развернул и увидел во всю страницу фотографии убитого Трокадэро: во лбу две дыры от пуль, он наполовину был погребен в землю. Оказывается, его труп где-то в ущелье, довольно далеко от города, нашли пастухи. Тамаз горестно покачал головой.

– Расстроился? – спросил я.

– Все меньше и меньше остается в нашем поколении людей, которые срали на луне и заслуживали уважения, настоящего уважения. Тем более что таких всегда было немного.

– Где ты так нагрузился? – спросил я.

– Помог Жорику Момджяну отнести товар на базар, там он купил мне двести грамм водки. Что за груз для меня – двести грамм водки? Были б деньги, я бы еще столько же пропустил и даже слезу бы пустил из-за этого сукина сына Трокадэро. После четырехсот грамм водки жизнь прекрасна, кого хочешь пожалеешь, да только где она, эта распрекрасная жизнь?

Я сложил газету и отложил в сторону.

– А ты что думаешь? – спросил он меня.

– Я не горюю и не радуюсь. Но мне не наплевать, это уж точно; не знаю, как и назвать это состояние.

Он провел ладонью по лысой голове, прищурил косой глаз: «Понимаю».

Короче, так ли было, иначе ли, как, оказывается, говорили в таком случае в Древнем Риме, Трокадэро свел счеты с жизнью, и в день похорон во дворе церкви Кашвети и на окрестных улицах было не протолкнуться. И Тамаз, и я расспрашивали знакомых о Хаиме, мы были уверены, что встретим его на похоронах, и удивлялись, когда нам отвечали: «не видно его», «не видели», «наверное, не приехал». Наконец мы собрались войти внутрь церкви и встали в очередь, за нами пристроилась большая группа проституток. Было их, наверное, около тридцати, они несли большой венок. Одна старая проститутка сказала Тамазу:

– У нас идея: сделать на надгробном камне надпись «Конец сказки». Как думаешь, согласятся?

Тамаз пожал плечами. Потом он узнал эту женщину:

– Ты разве не Лида и уточнил? Ну, та самая, «Исполняет Лида!».

Женщина кивнула:

– Да, это я.

Я эту Лиду никогда раньше не видел, но песни ее слышал, она была очень популярна в шестидесятых годах пела похабные блатные песни, их записывали на рентгеновские снимки и продавали в городе нелегально.

Очередь двигалась медленно, наконец мы поднялись по лестнице и вошли в церковь. Из принимавших соболезнования я узнал только Романоза, его нос, как и много лет назад, был продавлен, будто он только что получил ногой в морду, глаза по-прежнему были выпучены, но теперь, он поседел, и его лицо было покрыто морщинами. К нему подходили и пожимали руку, он отвечал всем одинаково легким кивком головы. Тамаз тоже пожал ему руку, выразил соболезнования и фамильярным тоном, как у хорошего знакомого, спросил:

– Что слышно о Хаиме, где он? Почему его не видно?

Тот слегка откинул голову и быстро оглядел его с ног до головы, как это умеют умные бандиты, презрительно скривив губы.

– Не знаю, – отрезал он и отвернул голову.

Один из охранников подтолкнул Тамаза в спину:

– Проходи, не задерживай других.

Я отвел взгляд от Романоза, прошел мимо него вслед за Тамазом, миновал гроб, в этот момент проститутки начали пение, они очень хорошо пели. Мы слушали вместе с остальными, когда пение закончилось, вышли наружу. Во дворе я потерял Тамаза, он смешался с толпой, его не было видно. Я знал, что он собирался остаться на поминки, так что не стал его разыскивать, а остановился около лестницы и стоял там, пока не вынесли гроб, но Хаим так и не появился и я окончательно махнул рукой. Затем последний раз окинул взглядом толпу и ушел. В ту ночь мне приснился Трокадэро – Странным было то, что именно этот сон я уже видел много лет назад, когда ехал на поезде из Москвы в Тбилиси.

Он пришел и сел передо мной на кирпичный кубик, в руках держал сигарету, во лбу было две дырки от пуль. Я отложил работу и поздоровался. Он не ответил, глядел на меня и курил, когда выпускал дым изо рта, дымились и пулевые отверстия. «Тебе чего?» – спросил я. «Я-то думал, ты елка, а ты, оказывается, подводная лодка». – «Какая же я подводная лодка, когда и плавать-то не умею». – «И я так думал, но, оказывается, умеешь», – и он выматерил меня. Мне стало стыдно: «Как же так? Я – подводная лодка, когда, оказывается, мне следовало быть елкой». Расстроился, и страшно захотелось быть крокодилом, иметь толстую длинную челюсть и скрежетать острыми зубами.

К полудню появился Тамаз, в руках он держал полупустую бутылку.

– Хорошее вино, – сказал он, – я прихватил с поминок три бутылки, эта и две дома. Поэтому я готов быть добрым и даже от души пожалеть такого подонка, как твой старый дружок Романоз. Он один намного тяжелее переживал случившееся, чем пятьдесят сукиных детей – родственников Трокадэро, которые, скаля зубы, только и думают о том, как поделить огромное наследство. Так что я надеюсь на Романоза, тот никому ничего не спустит, вот увидишь, вскорости тут такое закрутится.

Когда он присел на кубик, показался брат Рафика Арутин.

– Ну, как поминки? – спросил он.

– На Святой Горе, перед старым домом Трокадэро перекрыли улицу, поставили столы и стулья и закатили пир. Самое меньшее тысячи три человек накормили и выпили четыре тысячи бутылок вина. Если в том квартале в этом месяце еще три богача скончаются, оголодавший народ придет в себя. Но откуда возьмется столько богачей? Так что вчерашний день надолго запомнится многим, и нашим пьянчугам тоже, так упились, еще ни одного не видно, спят, – говорил Тамаз.

Арутин смотрел на него с завистью.

– А тебя почему не было? – спросил Тамаз.

– Неудобно было перед людьми, знаешь, многие считают, что это он заказал Рафика. Увидели бы меня там и что подумали бы?

– А ну, попробуй, – Тамаз протянул ему бутылку.

Тот отпил.

– Что скажешь?

– Хорошее вино.

54

Так прошла целая неделя, что ничего особенного не происходило, дни почти не отличались один от другого. Во вторник вечером Тамаз принес полный мешок рваной обуви, поставил у стены в углу за моей спиной, вытер рукавом пот со лба и попросил пять лари: «Шапку куплю». Он добросовестно выполнял свои обязанности, в течение недели приносил не один, а два мешка старья, так что когда он иногда просил у меня мелочь, я ему давал, считая, что он заслуживает.

Минут через десять после его ухода я увидел, как из-за угла выехал черный «Мерседес», за ним ехал черный японский джип. Они описали полукруг на площади и остановились передо мной за кубиком из кирпичей. Из джипа вышли двое здоровенных парней, один подбежал к «Мерседесу» и открыл заднюю дверцу. Оттуда вышел пожилой мужчина, я только взглянул на него, сразу узнал: веснушки были все те же, и левый глаз был прищурен так же, как и много лет назад. Это был Хаим. Морщины на лбу стали глубже, почти полностью поседевшие рыжие волосы все так же густо росли на голове. Он обошел кубик и остановился:

– Это ты, парень? – не сомневаясь, внимательно смотрел он на меня.

Я встал:

– Как ты, брат?

– Так, значит, ты жив?

– Выходит, что так.

Он хлопнул меня по плечу и обнял. Я почувствовал запах дорогих духов, этот запах как будто отрезвил меня – показалось, что меня обнимал абсолютно незнакомый человек, мне стало неловко.

– Когда ты приехал? – спросил я.

– Вчера вечером.

В это время со стороны гастронома появился пьяный Грантик Саркозян и радостно завопил:

– Хаим, сукин ты сын! – и ринулся пожать Хаиму руку, но не смог до нас добраться. Здоровенные парни, приехавшие с Хаимом, преградили ему путь, схватили и приподняли. Грантик засеменил в воздухе своими кривыми ногами, такого он не ожидал и испугался: – Это я – Грантик. Хаим, что происходит? Скажи им, чтоб отпустили.

Когда его отпустили, он сделал еще шаг и остановился – он потерял всякую решимость.

Хаим повернулся ко мне.

– Пошли отметим, – предложил он.

– Только мастерскую запру. – Я положил на стол упавший ботинок и снял фартук.

Хаим подозвал Грантика, тот приблизился, и они поприветствовали друг друга. Я умылся во дворе, повесил замок на дверь и вместе с Хаимом сел в машину. Тем временем Грантик осмелел, захотел поехать вместе с нами.

– В другой раз, – Хаим остановил его.

Что ему было делать, он и остался.

– Почему тебя не было на похоронах?

– Из-за непогоды отменили рейсы.

О моем появлении Хаим, оказывается, узнал от Жорика Момджяна. Они случайно встретились в стамбульском аэропорту: «Он ни пьяным не был, ни накурившимся, но все равно я поверил ему с трудом».

Мы миновали мост Бараташвили и поехали по подъему на Авлабар. Я вспомнил, как он когда-то рассказывал мне о своих планах, и спросил:

– Ну что, выучился торговать золотом и бриллиантами?

Он усмехнулся:

– Есть куда более значительные дела.

– Женат? – спросил я.

– Развелся десять лет назад.

– Дети?

– Одна дочь.

Мы сели за столик у окна в ресторане гостиницы «Метехи», в то время этот ресторан считался самым фешенебельным местом во всем городе, чашечка кофе стоила десять долларов. Официант принес нам бутылку коньяка, налил в бокалы и отошел. Эйфория от встречи спадала, мы чокнулись и выпили. Потом Хаим на секунду задумался и спросил:

– Манушак жива?

– Да, она замужем за одним старым азербайджанцем.

– Видел ее?

– Да, видел.

– Как она?

Я невесело усмехнулся, это был мой ответ.

Некоторое время мы оба молчали.

– Что тогда случилось в Краснодаре? – наконец спросил он.

Я рассказал.

– В Советском Союзе тогда было девять миллионов заключенных. Ну, скажи, как я мог тебя разыскать, не зная ни твоего имени, ни фамилии?

Мне нечего было возразить, он был прав.

– Понимаю, – ответил я.

О том, что я утонул в озере, Тереза, оказывается, еще при коммунистах, написала ему в Израиль. Он спрашивал, я отвечал. Мы пили коньяк и запивали его кофе по-турецки. Наш разговор несколько раз прерывал звонок телефона. Мобильные телефоны только появились, и в тот день я впервые увидел его вблизи. Взглянув на номер, он, не отвечая, выключал звонок.

Я рассказал, как во второй раз отбывал наказание и снова вместо другого, сначала в Средней Азии, потом в Восточной Сибири, как прошел тайгу, как потом меня задержали и обвинили в убийстве Узбека и Авторитета, как на озере треснул лед и что было дальше. Наконец, как в один прекрасный день услышал щебетание птиц и обнаружил, что, оказывается, четырнадцать лет я без сознания провел в приюте для душевнобольных. Он с таким вниманием глядел на меня, что у меня появилось подозрение: как будто он пытался выведать что-то еще, кроме того, что слышал. Что-то совершенно другое интересовало его, и мне стало не по себе: «В чем же дело?»

Он тоже вспомнил одну историю:

– Лет десять назад в Америке друзья предложили мне познакомиться с одним очень богатым греком; как только я взглянул на него, сразу понял – этот богатый грек тот самый доктор-грузин с северных рудников. Он удивился, узнав, что ты сумел выжить после побега в той мерзлоте. Да, но потом он пропал, сказал я, видимо, его убили из-за золота. Что думал, то и сказал, и знаешь, что он мне ответил? «Если он тогда выжил, есть шанс, что он объявится снова, и если я окажусь прав и ты когда-нибудь увидишься с ним, передай от меня привет, скажи, что я ему аплодирую, браво!»

Я горько усмехнулся:

– Большое спасибо, – и рассказал, что обнаружил в Краснодаре на том месте, где спрятал золото, и как выглядел казак из Таганрога, которого я видел всего несколько секунд на белом «Мерседесе». Хаим сочувственно улыбнулся. Под конец я рассказал про свой приезд в Тбилиси и про встречу с Манушак.

– Потом решил повидаться с тобой и познакомился с твоей родственницей. Оставил ей листочек со своим именем и фамилией, и попросил ее сообщить, что я тебя разыскиваю, – чем кончилась та встреча, я не стал говорить.

Он нахмурился, но ничего не сказал. Отпил кофе, поставил чашку на стол, в этот момент опять зазвонил телефон. Он взглянул на номер, секунду помедлил, потом ответил:

– Слушаю… Знаю… Ты пять раз звонил… Да, привез. – Отключил телефон и сказал: – Романоз и Толик ждут меня, поехали со мной, уверен, они обрадуются, увидев тебя.

– Ладно, – я не заставил себя упрашивать. – Где вы должны встретиться?

– В новом доме Трокадэро, – ответил он.

Когда мы вышли в фойе, нам встретился седой мужчина с бамбуковой тростью в руках, заметно было, что он рад видеть Хаима, они пожали друг другу руки. Потом к нам подошли еще один пожилой и один молодой человек, за ними последовало еще несколько мужчин, у них был акцент как у горцев, это были родственники Трокадэро. Ширококостные, со строгим выражением лица, они все походили друг на друга. Приехали из разных городов в связи со случившимся несчастьем и остановились в этой гостинице.

Тот, что встретился нам первым, обратился к Хаиму патетически-обиженным тоном:

– У нас с Романозом очень обострились отношения, надеюсь, ты вмешаешься в наш спор, используешь свое влияние, и дело не дойдет до кровопролития.

Другой пожилой мужчина с полным ртом золотых зубов не скрывал своего возмущения.

– Мы не можем дать Романозу право распоряжаться по его усмотрению оставшимся от Трокадэро имуществом, – он сказал это и от злости чуть не начал заикаться: – Он ведет себя так, будто мы не двоюродные братья Трокадэро, а какие-то несчастные бродяги в поисках удачи. – Он замолчал и уставился на Хаима, наверное, ожидая, что Хаим что-то ответит. Но Хаим промолчал.

Тогда в разговор снова вступил человек с бамбуковой тростью:

– Он говорит, что все принадлежит незаконнорожденной дочери Трокадэро, а нам – законным родственникам – ничего. Ты считаешь, это нормально?

Хаим и теперь не издал ни звука, только пожал плечами.

– Мы сами поделим собственность, и его незаконнорожденную дочь не забудем. У нас, у горцев, свои правила и законы, – опять заговорил мужчина с золотыми зубами.

Хаиму не понравилась такая категоричность.

– Вы не можете пойти против решения Трокадэро, – сказал он очень серьезно.

– Папка, в которой хранилось завещание, пуста. Нотариус в растерянности, не знает, что сказать. Романоз обвиняет нас в исчезновении завещания, мы – его. Вот в какой ситуации мы сейчас находимся, – пожаловался обеспокоенным тоном седоволосый мужчина в очках, наверное, старше всех по возрасту.

– Есть и другое завещание, написанное позже, – ответил Хаим.

Эта новость вызвала всеобщее удивление.

– Откуда ты знаешь?

– Оно у меня.

– Как оно к тебе попало? – теперь заговорил мужчина лет сорока, с двумя глубокими шрамами на щеке.

– Мне послал его Трокадэро.

– Когда?

– Восемь месяцев назад.

Родственники Трокадэро насторожились. Хаим продолжал:

– Трокадэро просил, чтобы в случае его смерти, если будет необходимость, я передал бы завещание Романозу.

– Он что, собирался умирать? – с сомнением спросил молодой мужчина с бородой, похожий на Кусу, родственника Трокадэро, на шее у него висела толстая серебряная цепь.

– Его тогда ужалила ядовитая змея, ему было очень плохо.

Наступила тишина.

– Вы что, не знали об этом? – спросил Хаим.

– Я знал, – ответил мужчина с тростью.

– Новое завещание нотариально заверено? – спросил мужчина со шрамами.

Хаим кивнул.

– Можно взглянуть?

– Думаю, будет правильнее, если Романоз сам покажет его вам.

– Понятно, – на губах у мужчины появилась язвительная усмешка.

У остальных взгляд стал жестким, они не получили поддержки Хаима, и это им не понравилось. Но никто ничего не сказал.

Распрощались холодно, мы вышли на улицу, перед машиной вместе с водителем стоял какой-то худой мужчина, он почтительно поздоровался с Хаимом. Хаим похлопал его по плечу, повернулся ко мне и сказал:

– Помнишь Терезу? Это ее сын, знакомься.

Разумеется, я помнил.

– Очень приятно, – сказал я.

Мы кивнули друг другу. Хаим добавил:

– Он начальник полиции вашего района.

Сын Терезы стеснительно улыбнулся.

– Готов вам служить, – сказал он и завоевал мои симпатии.

Он сел в «Ниву» и поехал впереди нас. Мигалка на крыше «Нивы» заливалась сиреной, следом за нами ехала охрана на джипе. Мы ехали на большой скорости, другие машины останавливались и пропускали нас, мне было неловко, и все это даже слегка пугало.

– Куса – родственник Трокадэро, жив? – спросил я Хаима.

– Его и Вагифа еще при коммунистах легавые порешили в Ростове.

– Тот парень с серебряной цепью на шее был похож на него, поэтому я и вспомнил.

– Когда их порешили, этот, наверное, еще и не родился.

Мы проехали полгорода и остановились у ворот дома Трокадэро. Ворота сразу открылись, мы проехали по аллее и остановились перед огромным домом. У входа около лестницы в ряд стояли джипы.

Мы вошли в дом, сын Терезы шел впереди. Прошли четыре комнаты, везде стояла антикварная мебель и висели огромные хрустальные люстры. Пол в комнатах был из красного гранита или паркетный. Прошли коридор и вышли на балкон. За столом из орехового дерева сидели трое мужчин, утопая в кожаных креслах. Балкон с трех сторон и сверху был застеклен, по стеклянному потолку тяжело ступали стального цвета голуби; как я потом узнал, стекло было пуленепробиваемым. От двери, выходящей во двор, металлическая лестница спускалась к плавательному бассейну.

Увидев Хаима, Романоз встал и раскрыл объятия:

– Где ты, парень, столько времени?

Потом встал и второй, когда он улыбнулся, я узнал его – это был Толик, тот русский парень из Семеновки. Третий мужчина оказался специально нанятым детективом, прибывшим из Питера. Если вы видели американский фильм шестидесятых годов «Спартак», то детектив был похож на знаменитого актера, который играл Спартака, не помню фамилию. С чувством собственного достоинства он пожал руку Хаиму:

– Рад знакомству, – мне и сыну Терезы кивнул головой и объявил: – К сожалению, должен вас покинуть, у меня назначена встреча с грузинскими детективами в полиции. – Пожелал всем спокойной ночи и направился к дверям.

Романоз сказал сыну Терезы:

– Проводи.

Он последовал за приезжим и больше не появлялся в тот вечер.

Они ушли, и настала моя очередь, Романоз и Толик так одинаково непонимающе смотрели на меня, что я чуть не засмеялся.

– Не узнали? – спросил Хаим. – Это мой друг Джудэ.

– Какой Джудэ? – не мог вспомнить Романоз.

– Тот, что вместо тебя пошел на срок.

– Вместо меня? Когда? – удивился тот.

Тут вдруг Толик понял, кто я, у него расширились зрачки:

– Это ты?!

– Что за черт? – раздраженно сказал Романоз.

– Помнишь Чомбэ и Хихону? С Кукии? – спросил в свою очередь Толик. – Тех, что ты и Куса угрохали?

На дне памяти Романоза заскрипела и тяжело двинулась с места та старая, заржавевшая история.

– А-а, да, да, кто тогда пошел на срок? Как там было? – спросил он.

Из-за этой истории я почти всю жизнь провел как бегущий от смерти и забившийся в щель таракан, а эта сука толком даже не помнила, что случилось.

Толик протянул мне руку:

– Хорошо, что ты появился, мы считали тебя мертвым.

– Ошибались, – сказал Хаим и посмотрел на меня как на незнакомого человека, о котором он знал что-то очень плохое.

«Что же у него в голове?» – подумал я.

Тем временем Романоз пытался вспомнить мое имя:

– Тебя как звать? Погоди-ка, погоди…

– Джудэ, – напомнил Хаим.

– Да, Джудэ, Джудэ, – повторил он дважды.

С удовольствием врезал бы ему по вмятой переносице, но что потом, куда было деваться??

Когда мы садились, Хаим попросил чаю. Толик позвонил и велел прислуге принести чай, коньяк и минеральную воду.

– Видел двоюродных братьев Трокадэро, – сказал Хаим, – как с цепи сорвались.

– А мне плевать, – поморщился Романоз.

– Вам надо быть осторожными.

– Они у меня уже в глотке сидят, – Романоз еще больше нахмурился.

– Мы начеку, – сказал Толик.

– Завещание у тебя с собой? – спросил Романоз.

Хаим достал из внутреннего кармана пиджака кожаное портмоне, раскрыл, нашел в нем сложенные вдвое листы бумаги и положил перед Романозом:

– Почему ты не сказал им, что существует второе завещание?

– Вот прочту и скажу, мне некуда торопиться.

Романоз надел очки, развернул листы, долго и обстоятельно читал, потом передал их Толику. Толик тоже надел очки, прочел, и лицо его нахмурилось.

– Это еще больше осложнит наши отношения, – сказал он и повернулся к Хаиму, – по старому завещанию двадцать миллионов Трокадэро оставлял родственникам, это мы от адвоката знаем, здесь нет ничего подобного.

Романоз тяжело вздохнул:

– Жадность их сгубила, захотели больше, вот и остались у разбитого корыта.

– Трокадэро все правильно рассчитал, – сказал Толик.

– Да, вот только нам подкинул проблем, – Романоз был раздражен.

– Что поделаешь, не в первый и, надеюсь, не в последний раз, – задумчиво сказал Толик.

Романоз позвонил в звонок, вызвал прислугу и сказал:

– Свяжись с начальником охраны и передай, чтоб срочно явился сюда, ждем.

Теперь я постараюсь коротко рассказать вам, почти все, что я узнал в тот вечер в связи с похищением и убийством Трокадэро. У него оказывается было три любовницы, самой молодой было двадцать пять лет, жила она на девятом этаже в восьмикомнатной квартире, которую ей подарил Трокадэро. Он навещал ее там пару раз в неделю, но если электричество отключали и лифт не работал, подниматься вверх по лестнице Трокадэро ленился и уезжал обратно. Такое случалось нередко, большую часть времени город был в потемках. В тот день охранники проводили его до дверей квартиры и на лифте спустились вниз. Сели в машину и стали ждать.

– Эти суки за ожидание берут деньги, а не за спасение, – презрительно поморщился Романоз. – Если кого-то хотят убить – убивают, задумают похитить – похищают, зачем же тогда охрана? Единственное, на что она годится, – не подпускать близко попрошаек и порядочных людей.

Охранники завидовали Трокадэро и красочно, крепким словцом высказывались о его старческих страстях, не зная, что каждое их слово записывается. В салоне машины были установлены микрофоны, а снаружи – на задних и передних фарах – видеокамеры. Об этом знали только Трокадэро и начальник его охраны, который был сыном его двоюродного брата. Трокадэро держал его при себе и во всем, или почти во всем, доверял.

Ничего подозрительного не происходило, только когда стемнело и везде в окнах, кроме девятого этажа, загорелся свет, они забеспокоились и позвонили начальнику охраны. Через двадцать минут вместе с хорошо вооруженными людьми он был на месте. Телефоны Трокадэро и его любовницы не отвечали, на стук и звонки в дверь никто не отзывался. Тогда охранники по веревкам спустились с крыши, разбили оконные стекла и вошли в квартиру. Зажгли свет, обошли комнаты и нашли на кровати обнаженную женщину, связанную шелковой веревкой, рот у нее был залеплен лейкопластырем. Трокадэро нигде не было. Женщина сказала: «Я видела их несколько секунд, пока меня не вырубили электрошоком, их было много, все были одеты одинаково, в синие комбинезоны». Как они могли войти в запертую квартиру, она не имела представления.

В это время детектив полиции в одной из комнат открыл дверцу старого платяного шкафа и увидел развороченную стену. Когда они вылезли через этот пролом в стене, то оказались в смежной квартире, двери которой выходили в другой подъезд.

Начальник охраны и Толик посмотрели на мониторе видеоматериал, снятый камерами на фарах машины: было хорошо видно, как на старом грузовике подъехали рабочие, одетые в синие комбинезоны, вошли в подъезд и час спустя вынесли оттуда большую сундук, поставили ее в кузов, поднялись туда же сами и уехали. Охранники все это видели, но поскольку рабочие вошли в другой подъезд и из него же вышли, это не вызвало у них никакого подозрения.

Начальник охраны распечатал фотографии этих рабочих и положил перед детективами, которых нанимали в случае необходимости и очень хорошо им платили. Их было четверо, и все четверо опознали в похитителях членов братства. Того самого братства, которое наложило на меня дань.

Романоз в это время жил в Ташкенте, где управлял огромной компанией. Как только он узнал о случившемся, через полчаса был в аэропорту, вылетел самолетом своей компании в Тбилиси и утром, когда в кабинете Трокадэро раздался телефонный звонок, он снял трубку и охрипшим голосом прорычал: «Слушаю!» Звонили из помещения охраны: «Какие-то неизвестные хотят говорить с кем-нибудь из членов семьи». – «Подключите».

Это оказались похитители, потребовали пять миллионов долларов наличными. «Позвоните вечером, скажем, когда у нас будут эти деньги», – не раздумывая, ответил Романоз, положил трубку и повернулся к Толику. Тот уставился на него покрасневшими глазами, они посовещались и решили, что похитители действовали по собственной инициативе, за ними не стоял ни криминальный авторитет, ни высокопоставленный чиновник, иначе они знали бы, с кем имеют дело, и наверняка потребовали бы гораздо большую сумму.

Переговоры длились два дня, похитители не торопились, уточняли детали встречи, все время напоминая Романозу об оговоренных условиях и угрожая: «Нарушишь – отрежем этому отъевшемуся сучаре голову под корень», не имея представления о том, что они уже были расшифрованы. У одного из наемных детективов был свой информатор среди членов братства, но он ничего не знал о случившемся и в похищении не участвовал. Единственное, что он сделал, указал два возможных места, где могли прятать Трокадэро. Сначала было решено одновременно напасть на оба эти места вместе с легавыми. Но, посовещавшись, пришли к выводу, что в этом случае риск был больше возможного успеха: во время нападения могла возникнуть опасность для Трокадэро. К тому же, если места были указаны неверно, неизвестно, как повели бы себя озлобившиеся похитители, поэтому был выбран вариант заплатить выкуп. «Излишней осторожностью испортили дело», – пожаловался Хаиму Толик.

Пять миллионов долларов наличными были приготовлены, все условия похитителей приняты, и никто не собирался их нарушать. Назначили время и место, Толик и с ним трое мужчин восемь часов прождали в заброшенной каменоломне, телефонов у них с собой не должно было быть и не было, они были оторваны от остального мира. Но похитители не появились, и что было делать? Вернулись назад. Тогда начальник охраны Трокадэро категорически потребовал: «Мы знаем, кто они, и предположительно знаем их укрытия. Надо напасть». Но Романоз и Толик, посоветовавшись, решили ждать: «Наверное, они хотят увеличить выкуп. Позвонят», но никто не позвонил, напрасно ждали.

На третий день вечером сообщили, что труп Трокадэро найден где-то в ущелье, довольно далеко от города: голодные свиньи нашли и вырыли его и до появления хозяина даже успели отъесть одну руку наполовину. При воспоминании об этом Толик опрокинул стакан коньяка. В этот момент я почувствовал этот странный холодный взгляд Хаима и взглянул ему в глаза. Он смотрел строго, не отрываясь. «В чем же дело?» – подумал я. Секунды три мы смотрели друг другу в глаза, ничего, кроме удивления, он во мне не заметил. Но, честно говоря, я струхнул, и настроение испортилось.

Из морга Романоз отправился прямиком на встречу с министром внутренних дел, договорился с ним о цене и нанял полицейское отделение, в котором начальником был сын Терезы, со всеми его сотрудниками.

– Сколько взял? – спросил Хаим.

– Триста тысяч долларов, – ответил Романоз, – перечислили на Кипр, там у него открыт счет в банке.

В тот же вечер охранники Трокадэро и полицейские захватили штаб братства и всех, кто там был, избили и бросили в подвал полицейского участка. Местонахождение остальных тоже было известно, и, по выражению Толика, их подобрали как выползших из раковины улиток в дождь.

К утру из Питера прилетел тот знаменитый детектив и взялся за дело. В течение трех дней арестованных кормили только соленой рыбой, под конец перестали давать воду и прекратили давать наркотики; их обливало зеленым потом, хватало и побоев, и все-таки никто из них не сознавался в убийстве Трокадэро: «Зачем нам было его убивать? Мы должны были получить деньги, мы же не сумасшедшие».

Они рассказали, что в деревню за Трокадэро поехали трое, но там они нашли его уже убитого. Лежал на спине на полу в подвале, с двумя дырками от пуль во лбу. Что оставалось делать? Они взяли труп и похоронили в ущелье, далеко от города. Все трое похитителей повторяли это в один голос, их показания совпадали полностью. Их допрашивали и так, и эдак, пока, наконец, не убедились, что они не врут.

Тот из похитителей, кто сторожил и последним видел Трокадэро в подвале живым, говорил, что все было как обычно – Трокадэро в наручниках и связан. Потом он вколол себе полный шприц наркотика, вырубился и после этого ничего не помнил. Его пистолет лежал на бочке в подвале. Кто-то из троих, пришедших забрать Трокадэро, нашел этот пистолет, и потом он переходил из рук в руки. Проверили обойму, не хватало шести патронов, на полу валялись гильзы, среди них нашли один неиспользованный патрон, дальше на оштукатуренной стене были входные отверстия от трех пуль. Эксперт по баллистике заключил, что Трокадэро был убит из этого пистолета.

– Предположим, охранявший Трокадэро тронулся умом, выстрелил, но ничего не помнит, – рассуждал Толик. – Но кто же тогда связал его самого? Его руки и ноги так сильно были связаны веревкой, что ее пришлось разрезать ножом. Кого подозревать? Кто мог там появиться, так жаждавший крови Трокадэро?

И еще одна непонятная деталь: труп не был связан, наручники и металлическая цепь валялись рядом на земляном полу. Почему? Как можно было это объяснить?

– А ведь мы знали об этом месте, тот ублюдок же указал, – казнил себя Романоз. – Слышишь? Его, оказывается, только один человек стерег, мы могли так легко справиться с этим делом.

Хаим сидел, опустив голову, смотрел снизу вверх, ряд морщин прорезал лоб, он не издавал ни звука.

Из семнадцати арестованных шестерых освободили, они не имели никакого отношения к этому делу. Питерский детектив тайно посовещался с Романозом и Толиком и указал на начальника охраны Трокадэро: «Если кто-то и мог убить Трокадэро, то, в первую очередь, возможно, он».

– Он сказал нам то, о чем мы и сами думали. – На лице Толика читалось сожаление.

– И завещание он похитил, – понизил голос Романоз и наклонился к Хаиму, – ни у кого больше такой возможности не было.

– Все имущество и деньги переходили практически в его руки, – продолжал Толик.

– Он убил, – заключил Романоз.

Хаим не особенно удивился услышанному:

– Ну что вам сказать? Конечно, основание для подозрения есть, но вдруг вы все-таки ошибаетесь? Тем более что он вам вообще не по душе.

– А кто же тогда? – спросил Толик.

Хаим не торопился с ответом.

– Не знаю, – наконец сказал он.

– Он убил, – Романоз был категоричен.

– Это предположение, факты нужны, иначе его не взять.

Романоз и Толик взглянули друг на друга и будто одинаково приуныли.

– Если б у нас были факты, – горько усмехнулся Толик.

– Посмотрим, что выяснится, – сказал Романоз.

Толик вздохнул. Было уже за полночь, но выглядели они бодро, им вроде и спать не хотелось.

– Как все это началось? – спросил Хаим.

– Один ублюдок служил в охране Трокадэро, – вспомнил Романоз, – заметили, что он наркотики употребляет, и уволили. Обиженный, он, оказывается, отправился в штаб братства и спросил там у вожаков: «Хотите добыть миллионы?» Ясно, что они ответили. «Ну, тогда у меня есть план, как похитить моего бывшего патрона». Смежную квартиру, откуда Трокадэро вынесли в сундуке, снял он. Его опознал хозяин квартиры.

– Вот так было дело. – Романоз закончил рассказ, и некоторое время все молчали.

Затем в дверях появился худой мужчина лет тридцати, медленно приблизился к нам, поздоровался кивком головы и обратился к Романозу: «Слушаю». Он был абсолютно спокоен.

– Садись! – холодным официальным тоном сказал Романоз.

Мужчина сел.

– Если я не ошибаюсь, ты получил юридическое образование.

– Не ошибаетесь, – подтвердил он, и я понял, что это и есть начальник охраны, племянник Трокадэро.

Толик протянул ему листы бумаги:

– Прочти.

– Что это?

– Новое завещание, Трокадэро умный был человек.

Он внимательно прочитал все три листа и нахмурился. Вот и все, больше по нему ничего нельзя было заметить. Пока он читал, на балконе появился лысый мужчина средних лет, обошел стол кругом и остановился возле Романоза.

– Старое завещание больше не действительно, это просто бумажка, которая ни на что не годна, – с расстановкой, с нажимом сказал Толик.

– Понятно? – спросил Романоз молодого человека.

– Понятно, – холодно ответил тот.

– Надеюсь, ты не станешь держать эту новость в секрете и сообщишь остальным.

– Я понял.

– А теперь положи на стол ключи от твоего офиса.

Мужчина достал из нагрудного кармана две связки ключей и положил на стол.

– Принимай, – повернулся Романоз к лысому.

– Вот эти два – от дверей, – объяснял племянник Трокадэро, – остальные от шкафов.

Лысый поблагодарил его, положил ключи в кожаный кошелек и ушел. Уродливый был мужчина, но с изысканными, приятными манерами.

– Я больше не нужен? – спросил молодой мужчина, глядя Романозу в глаза. Держался он свысока, видно было, что это крепкий орешек. Он вызывал у меня симпатию.

– Нет, – ответил Романоз, – пока нет, – и улыбнулся.

Мужчина всем кивнул и пошел к двери, там он остановился и оглянулся. Воцарилась тишина: когда сядет на шею оса, и ты цепенеешь, вот на это оцепенение была похожа та тишина. Потом он повернулся и вышел, некоторое время было слышно, как он шагал по мраморному полу.

– Он тут ни при чем, – сказал Хаим.

– А кто украл завещание? – Толик поморщился.

– Когда исчезло завещание, до убийства Трокадэро или после? – спросил Хаим.

На это у них ответа не было.

– Уверен, что после, – сказал Хаим.

– Уверен? – удивился Романоз.

– Мне так кажется.

– Уж не знаю, что и думать, – сказал Толик, – если так, то я не вижу ни одной серьезной зацепки и не надеюсь, что можно будет установить правду.

По-моему, это было главное из всего того, что я услышал и увидел в тот вечер.

Уже светало, когда я встал, чтобы уйти:

– Рад был с вами встретиться. Я доволен.

– Ты где живешь? – спросил Толик.

– Все там же, на старом месте, – ответил я.

– Оставайся здесь, – сказал Романоз, – отдохни наверху в гостевой комнате, а завтра утром все вместе позавтракаем.

– Я лучше пойду, большое спасибо.

Хаим остался у них. Согласно завещанию, на Хаима и Романоза возлагались обязанности исполнителей воли Трокадэро. К утру ждали нотариуса и адвокатов, собирались переоформить собственность Трокадэро на имя его незаконнорожденной дочери.

Я был немного удивлен, не ожидал такой встречи. Они приняли меня как своего, ровню и соратника, который уже доказал, что он настоящий мужик и заслуживает уважения. Что я мог иметь против этого? Потом на черном «Мерседесе» я ехал по пустынным улицам, вспоминал холодные подозрительные взгляды Хаима и не находил покоя, все спрашивал сам себя, в чем же дело?

Водитель был парень лет двадцати пяти в черном пиджаке и белой сорочке.

– Мне очень повезло, – сказал он, – третий год работаю с господином Толиком, необыкновенный человек, очень хорошо платит, хватает мне с родителями, да еще сестре помогаю.

Утром меня разбудил стук, это был Тамаз. Я отодвинул засов и впустил его.

– Как дела?

– Ничего. Хаим появился, – сказал я.

– Знаю, до полуночи здесь сидел на кубике, ждал тебя.

Я вышел во двор умыться, возбужденный, он шел за мной:

– Ну что? Попросил денег?

– Каких денег?

Он разозлился:

– Шесть тысяч долларов, мы же договорились восстановить духан Кития?

– Не договаривались мы, ты что-то путаешь.

– Когда увидишься с ним снова?

– Не знаю.

– Попросишь денег?

– Не думаю.

– Почему?

– А вот это уже не мое дело.

Он покраснел, прищурил косой глаз, не смог ничего сказать, повернулся и ушел.

Я поел и принялся за дело, когда починил первую пару, объявился Цепион Бараташвили:

– Вчера все в округе думали, что теперь всё, ты спасен навеки, как минимум проблем с хлебом насущным у тебя больше не будет, а сегодня что? Опять рвань чинишь? – Он смотрел на меня с презрительным сожалением. – Ты сейчас насилуешь и оскорбляешь мои самые лучшие и нежные мечты.

Он не был пьян, просто хотел болтать, но я не ответил, не поддержал разговора. Больше никто не появился, и он ушел.

В тот день принесли обувь двенадцать человек, работы было по горло, оказалось, что новая сапожная мастерская внизу мне совсем не мешала.

Вечером пьяный Грантик Саркозян, перейдя улицу, крикнул мне:

– Где эта задница? – имея в виду Хаима. Он был на взводе. – Не удостоили меня чести, сукины дети, и я бы выпил стакан-другой нормального питья. Что, нельзя было, да?

Я решил не обращать внимания: «Черт с ним, покричит да уберется».

Он принялся крыть Хаима:

– Чтоб я больше не видел здесь этого распухшего от людской крови капиталиста, а не то прошибу ему голову кирпичом. Он недостоин касаться своей ногой святой земли нашего квартала и дышать этим великим воздухом. – Все повышал голос и развлекал прохожих руганью в наш адрес, ну никак не мог остановиться.

Мое терпение вот-вот собиралось лопнуть, и я подумал, а не намять ли ему бока молотком. Но таких усилий с моей стороны не понадобилось – появился Жорик Момджян и силой утащил его. Зеваки разошлись, и улица опустела.

55

Так прошли пять дней, Хаим не появился. При мысли о нем на сердце ложилась тяжесть. Он явно пытался что-то выяснить, будто хотел в чем-то убедиться. Но в чем? Его холодные, подозрительные взгляды пугали и не давали мне покоя. Спросил бы уж, о чем хотел. Все это было неожиданно и непонятно. Я не знал, что и думать.

Тамаз окончательно обнаглел, заявился пьяный и категорически потребовал:

– Ты должен повидаться с этим сукиным сыном и взять у него денег.

Я был в очень плохом настроении, терпение лопнуло, и я заорал на него:

– Пошел отсюда, отстань от меня!

Он рассердился:

– Кончено! Я у тебя больше не работаю, пусть тебе рванье другой собирает. Но тебе придется выплатить компенсацию за мои обманутые надежды!

Все эти дни я чувствовал себя нехорошо, спал неспокойно, за ночь просыпался как минимум пару раз, по утрам кружилась голова, с трудом брался за дело.

Наконец-то появился Хаим. В черных очках и широкополой шляпе, спущенной почти на нос. На нем была спортивная куртка. Подошел к кирпичам, присел и уставился на меня.

– Как ты?

Я не прекратил работать.

– Ништяк, неплохо вроде, – улыбнулся я.

В это время я услышал голос Тамаза.

– Я покажу тебе кузькину мать… – угрожал он. Пьяный, в руках он держал ржавую кирку. Хаима он не узнал и заорал на него: – А ну, катись отсюда, я должен порушить эту кладку.

Охранники подскочили и отняли кирку, один и по шее ему дал.

– Эти кирпичи я сложил, что хочу, то с ними и сделаю, вас кто спрашивает?

– Отпустите, – сказал Хаим охранникам.

Тут Тамаз узнал Хаима, сразу переменился, поднял руку и весело поздоровался:

– Привет настоящему мужику.

– Сколько просишь за эти кирпичи? – спросил Хаим.

– Сто долларов.

Хаим достал сотню и протянул ему. Тот взял, взглянул и от радости завопил.

– А теперь, если можно, дай нам поговорить, – попросил Хаим.

Тамаз перешел улицу, на той стороне стояли любопытные. Он высоко поднял руку и показал деньги. Многие стодолларовую купюру так близко видели впервые, я услышал, как один попросил: «Дай потрогать».

Хаим достал сигареты:

– Хочешь? – спросил он.

– Нет.

Он закурил и выпустил дым, говорить не торопился.

– Ну что? Оформили имущество на дочь Трокадэро? – спросил я.

Он кивнул:

– Вчера утром улетела в Лондон.

– Где ты был эти дни?

– Вместе с детективами.

– Как идут дела?

– Есть кое-что интересное.

– Нашли что-нибудь?

– Они – не знаю, а я нашел.

– Что нашел?

– Убийцу Трокадэро.

Я оторопел:

– Ты уверен?

– Почти.

– А детективы что говорят?

– Я им пока ничего не сказал.

– И кто же это?

Он не ответил, смотрел на меня, прищурившись:

– Потом скажу.

– Я знаю его? – спросил я.

– Да, знаешь.

– Ладно, как хочешь.

– Когда закончишь?

– У меня дела еще часа на три.

– Хорошо, через три часа заеду, – он встал, – этот кубик дарю тебе.

Сел в свой «Мерседес» и уехал, охранники на джипе поехали за ним.

«Большое спасибо», – подумал я; помню, я держал в руках синюю женскую туфлю и тупо смотрел на нее.

Потом я увидел, как ко мне приближался Тамаз, за ним Нугзар Швелидзе. Они подошли и собрались сесть на кирпичный кубик.

– Не садись на него, – предупредил я Тамаза, – это уже мой кубик.

Он вскинулся было, но сразу остыл, уж очень хорошее у него было настроение.

– Ладно, брат, будь здоров, – сказал и пошел к площади.

Нугзар Швелидзе остался:

– Чего Хаим приезжал?

– Вот, подарил мне эту кирпичную кладку.

Некоторое время он стоял молча.

– Миллиардер – сукин сын, – сказал он наконец, повернулся и пошел в сторону сада.

К вечеру стали подтягиваться клиенты, забирали отремонтированную обувь. К половине девятого я закончил работу и походил по асфальту размять поясницу. Вернулся в мастерскую, прикрыл дверь и сосчитал деньги, получилось двадцать девять лари, это было неплохо, я поблагодарил Господа и рукой с деньгами обвел вокруг головы. Так делал мой отец, ну и я, подражая ему, не нарушал традицию. Я переоделся, вышел наружу, запер мастерскую и вскоре увидел, как на площадь свернул черный «Мерседес», замедлил ход и остановился за кубиком. Водитель высунулся в окно и позвал меня:

– Вас господин Хаим ждет, садитесь, я отвезу.

– Где ждет?

– Здесь, неподалеку.

Я сел, мы поехали по узким улочкам и спустя некоторое время остановились перед деревянными воротами. Во дворе стоял одноэтажный кирпичный дом, который когда-то принадлежал шляпнику Нестору, в подвале этого дома Касум Мамедов видел – во сне или наяву, – как Хаим жег горы долларовых пачек. Во дворе меня встретил охранник и указал на дом: «Входите». Я поднялся по лестнице и открыл дверь, обошел комнаты и кухню. Лампочек нигде не было, в комнаты синеватым светом светила луна. Нигде не было даже маленькой табуретки. Обои со стен были содраны, краска потрескалась, углы затянуты паутиной.

– Эй, парень, где ты? – позвал я.

– Спускайся по лестнице, – услышал я приглушенный голос.

Около туалета узкая деревянная лестница спускалась в подвал.

Подвал был довольно просторным, с бетонным полом. С одной стороны была свалена старая мебель, там сидел Хаим в кресле у стола с поломанной ножкой, над столом горела электрическая лампочка. Слева стена была разворочена, на полу были свалены кирпичи.

– Почему ты сидишь здесь?

– Приходится, наверху ни света нет, ни стула.

Толстый открытый блокнот он положил на стол, снял очки и показал на стул:

– Садись.

– Не хочу, целый день сижу. – Я прошелся взад и вперед перед грудой сваленных кирпичей.

Он не торопился начать разговор.

– Ты что здесь делаешь? – спросил я.

– Инженера приглашал, надо тут все обновить.

Мне показалось, что он опять как-то странно внимательно приглядывается ко мне. В раздражении я сказал:

– Пошли отсюда.

– Успеем уйти, куда торопишься? – Он достал из кармана сигареты: – Будешь?

– Нет.

Сам он закурил, помедлил, потом сказал:

– У меня к тебе несколько вопросов.

Я подошел к нему поближе и оперся на спинку стула:

– Да, что тебя интересует?

– Брат Манушак, Сурен, жив?

– Да, жив.

– Как он?

– Все так же, чудит.

– В какой он психушке?

Я ответил.

– Ты когда его видел в последний раз?

Я почувствовал, куда он клонит, и у меня вспотели ладони:

– Две или три недели назад.

– А точнее?

Я мысленно подсчитал:

– Семнадцать дней назад.

– Так я и думал, – сказал он и стал еще серьезнее, – всего в трехстах метрах от той психушки стоит дом, в котором прятали Трокадэро.

– Знаю, – сказал я.

– Откуда знаешь?

Я не ответил, оторопев от удивления; знал, что ума у него хватает, но это было уже слишком.

– Ты его убил?

Я кивнул.

– Да, я его угрохал.

– Как нашел?

– Повезло.

Он будто окаменел и так побледнел, что с лица исчезли веснушки. Не думал, что мое подтверждение или признание так подействует на него. Почти минуту он не отрывал от меня ледяного взгляда, не сказал ни слова. Затем встал, медленно поднялся по лестнице, послышалось, как открылась дверь. Я опустился на стул и уставился на разрушенную стену. Потом почувствовал во рту вкус железа и вспомнил, как бежал по замерзшему озеру, ожидая пули в спину. Тогда у меня не было другого выхода, и я рискнул. А теперь? Что меня заставило? Если бы Хаим не пощадил меня, мне не задали бы ни одного вопроса, все было бы кончено.

56

Когда я вышел на улицу, было уже поздно и холодно. Добрался до своей мастерской, вошел и задвинул засов. Постелил постель, лег, не раздеваясь, на спину и уставился на ржавую жесть, служившую потолком.

Теперь я коротко расскажу вам, как все это случилось.

Когда я лежал в стоге сена, услышал сквозь дрему, как скрипнули где-то близко петли ворот и увидел «BMW» с номером 767, машина спустилась вниз, проехала вдоль стены больничного двора, миновала пригорок и исчезла. Об этом вы уже знаете.

«Интересно, что происходит в этом доме?» – подумал я, но на большее у меня не хватило сил, я уснул, проспал, может быть, час, и мне приснился сон: у входа в сад я поскользнулся и упал, хотел встать, но тут появился Сурен с кирпичом в руке и радостно завопил: «Ну, теперь никуда не денешься!» Поднял кирпич, чтоб сломать его о мою голову, но я успел проснуться, разворошил сено, огляделся и с облегчением вздохнул.

В это время облака закрыли луну, и все вокруг превратилось в силуэты. Подул ветер, закачались ветки тополя, стоявшего перед домом. «Что за дела у этих сукиных детей в такой глухомани?» – подумал я, и почему-то перед глазами встала газетная страничка о похищении Трокадэро, с заголовком, напечатанным крупными красными буквами: «Где мы живем!!!» Я насторожился: ведь знал же, что все зависит от удачи, таков этот мир, все может произойти, нет ничего невозможного. Я вспомнил слова Тамаза: «Это дело рук безмозглых мелких уголовников, которые дальше денег ничего не видят». Я занервничал, вылез из стога, пошел к забору и заглянул в щель между досками.

Света в окнах не было, выкрашенная в голубой цвет дверь выходила на крыльцо, откуда спускалось пять бетонных ступеней. От лестницы до ворот вела недавно протоптанная тропинка, сухая трава там и сям торчала из земли. Я перелез через забор и присел на корточки. Луна то выходила, то снова скрывалась в облаках, от этого попеременно светлело и темнело.

Я пошел вдоль стены, поднялся на крыльцо и попытался открыть дверь, было заперто. Прошел по сухой траве, обошел дом и с задней стороны напротив деревянной будки туалета увидел маленькую дверь. Осторожно приналег, тоже было заперто, но чувствовалось, что задвижка была слабая. Я налег плечом сильнее, винты вылетели из подгнивших досок, задвижка развалилась, и дверь распахнулась. Ощупывая рукой стену, я поднялся на пять или шесть ступеней и услышал музыку, вышел в коридор и увидел полоску света, падавшего из открытой двери, на пол, звуки музыки доносились оттуда же. На цыпочках подошел к двери и заглянул в комнату.

Комната была без окон, слева в углу стояла чугунная печь, на стене висела зажженная керосиновая лампа, возле письменного стола на полу стояли две сумки с продуктами. Справа на железной кровати лежал парень в майке, вены на обеих руках были все исколоты, на губах пена, он был в глубоком кайфе, приоткрытые глаза почти закатились – он ничего не осознавал. На полу валялись пустые ампулы и использованный одноразовый шприц. Там же на стуле рядом с маленьким транзистором лежал пистолет. Транзистор был включен. «Мон амур», – пел какой-то француз. На спинке кровати висел короткий «калашников». Я подошел и снял его, пистолет засунул за пояс и вернулся в коридор.

Осторожно приоткрыл дверь с другой стороны лестничной площадки и заглянул. Окна наполовину были зашторены, но очертания стола и стульев ясно различались, здесь никого не было. Потом я зашел в большую комнату около кухни, там стояли пустые ящики и железные бочки, там тоже никого не было. Я вернулся по и поднялся по деревянной лестнице на второй этаж и обошел четыре пустые комнаты. Наконец вышел на балкон и взглянул на здание психиатрической больницы. Там спала Манушак со своей внучкой. Если б мне не приснился Сурен, я бы тоже мирно проспал до утра в своем стоге, но он приснился – и сейчас я стоял на балконе с «калашниковым» в руках.

Затем я спустился вниз и начал искать вход в подвал. В той комнате, где стояли ящики и железные бочки, на стене возле камина висела пестрая занавеска, я подошел и откинул ее, показался вход в подвал. Спустился по ступеням и очутился в довольно большом помещении. Посередине на железном опорном столбе висела керосиновая лампа. Возле лестницы была угольная печка, она не горела, но была еще теплая и стоял запах гари. Подальше в углу на большой железной кровати лежал седоволосый мужчина. Увидев меня, приподнялся, спустил связанные ноги и сел на кровати, на руках у него были наручники.

– Воды принеси, сука! – крикнул он.

У меня перехватило дыхание, я узнал его, это был Трокадэро.

Я приблизился к нему на три шага и остановился. Вокруг пояса он был обмотан длинной цепью с двумя тяжелыми замками, цепь тянулась по полу и другим концом была припаяна к опорному столбу.

– Я что сказал, воды принеси! – закричал он опять.

Я кивнул: «Сейчас». Бегом поднялся по лестнице, прошел коридор и вошел в комнату, где все так же неподвижно лежал на кровати парень под кайфом, протер автомат носовым платком, чтоб не оставлять отпечатки пальцев, и прислонил к стене за дверью. В ящике письменного стола нашел свернутую капроновую веревку и связку ключей, один из трех ключей был от наручников, помедлил секунду и положил их в карман. Веревкой основательно связал по рукам и ногам парня на кровати и натянул ему на голову бумажный пакет. Взял бутылку пепси-колы и вернулся в подвал.

Трокадэро сидел на кровати, злобно сверкая глазами. Я открыл бутылку и подал ему. Он опустошил ее, бросил и выматерил меня: «Чего уставился, мать твою уродливую…»

Я достал пистолет и перезарядил, пуля, которая была в дуле, выскользнула и упала.

– Трокадэро, как ты, братан? – спросил я.

Он уставился на меня:

– Кто ты, парень?

– Джудэ я, Андроникашвили, сын сапожника Гогии.

Некоторое время он сидел неподвижно, затем как-то странно усмехнулся:

– Да-а? – сказал он и сплюнул.

Я не ответил.

– Как ты нашел меня здесь?

– Шел по их следам, – рукой я показывал на потолок.

– Что у тебя общего с ними?

– Ничего. Просто знаю, кто они такие.

– А что происходит? Как ты тут так свободно разгуливаешь?

– Сторож в отключке под кайфом.

Он кивнул и так на меня посмотрел, что я понял – он прикинул расстояние между нами. Я достал из кармана связку ключей и бросил ему: «Сними наручники и цепь убери». Он уставился на меня, на лице выразилось удивление. Я не хотел убивать его в наручниках и связанного, как собаку.

Он понял это и замер на несколько секунд.

– Спасибо, – сказал он наконец.

– Не за что.

Он не спеша снял наручники с рук, потом – с ног, открыл замки, цепь с грохотом упала и скользнула по полу. Я будто пришел в себя и поневоле отступил на шаг.

Он размял запястья и попросил:

– Может, дашь закурить?

Я положил зажигалку в полупустую пачку и бросил ему.

Он поймал.

– Когда появился?

– Да уж пять месяцев.

– Хаим знает?

– Нет.

Он закурил, был абсолютно спокоен, в нем не ощущалось ни капли страха. Взглянул на свои ботинки.

– Эти ботинки надели на меня эти выродки, и брюки и сорочка не мои, – он брезгливо усмехнулся, – с самого детства я не был так плохо одет.

Тяжелые ботинки на толстой подошве были надеты на голые ноги, он снял их, подвигал пальцами одной ноги, потом другой, он вел себя так, будто сидел на берегу реки и собирался поплавать.

Потом он опять положил зажигалку в пачку сигарет и бросил мне: «Большое спасибо», бросил и прыгнул следом за пачкой. Завис в воздухе, коснулся пальцами дула пистолета, но схватить не смог, самой малости не хватило. Я отскочил назад, и он грохнулся на пол. Это был уже не тот Трокадэро, который на одной руке подтягивался тридцать три раза и мог перепрыгнуть через мчавшуюся легковушку.

Он злобно взглянул на меня снизу вверх, вот тут-то на несколько секунд по нему и стало заметно, что значило для него все это – во взгляде блеснула такая беспощадность и ярость, даже не знаю, с чем это сравнить. Помню, голова закружилась и я испугался: «Не выронить бы из рук пистолет». Он медленно встал, подошел к кровати, пнул ногой ботинки и присел. Потом поднял голову, выражение лица снова стало равнодушным.

Я догадался, он для того и снял ботинки, чтобы легче было двигаться.

– Знаешь, где новый дом Хаима? – спросил он.

– Знаю.

– Я продиктую тебе банковский код, ты должен запомнить и отправить Хаиму по почте. – Замолчал, будто задумался, потом продолжил: – Я должен был позвонить и сообщить ему, не успел; без этого кода у него могут возникнуть серьезные финансовые проблемы.

– Говори.

– Двенадцать, минус, икс, двадцать восемь, только напиши это все буквами, не цифрами.

– Это все?

– Внизу припиши мое имя.

– Ясно.

– Сначала двенадцать, потом двадцать восемь, не перепутай.

– Не перепутаю.

– На конверте с одной стороны поставь крест, а с другой – нарисуй шестиконечную звезду, тогда ему обязательно передадут.

– Понятно.

Он сплюнул:

– Ладно, прощай, там свидимся.

– Посмотрим, – ответил я.

– У ворот ада такая очередь стоит, ждать нам придется, наверное, тысячу лет, пока впустят.

Я промолчал.

Он опять сплюнул и презрительно усмехнулся:

– Видишь, что творится на свете, рай пуст, я уверен, там нет ни души.

Я поднял пистолет, взглянул ему в глаза и выстрелил пять раз, целился в лицо, две пули попали в лоб, остальные три – мимо. На миг он будто выпрямился, потом наклонился, крутанулся и упал на спину, правая нога осталась согнутой в колене. Так он и лежал там. Почти целую минуту я тоже не двигался и почувствовал, как в груди что-то оборвалось, все-таки когда-то он был моим кумиром. «Вот и все», – я вздохнул.

Он был началом всех моих бедствий, он отнял у меня мою собственную жизнь и заставил жить чужой проклятой жизнью. И вот теперь, спустя много лет, настала моя очередь.

Я хорошенько протер пистолет и положил там же, на железную бочку. Наклонился, взял брошенную пачку сигарет и зажигалку и поднялся по лестнице. Прошел комнату, заставленную ящиками и бочками, затем коридор и вышел во двор. Ворота были заперты на засов, я открыл засов, подождал, пока луна не спряталась за облаками, и бегом спустился к больнице, пролез через дыру в заборе во двор и прошел под навес. Луна будто поддержала меня, я сел на скамейку, и только потом она медленно выплыла из-за облаков. Было ощущение, будто не я, а кто-то другой совершил все это, а я тут ни при чем. Вот так все и было.

Я глядел на ржавые листы жести и подсознательно догадывался, что где-то в глубине души я и сам хотел, чтобы Хаим знал обо всем этом. Почему? Наверное, по многим причинам; не существует однозначного ответа на этот вопрос, и у меня его тоже не было. Но если бы он так не старался докопаться до правды, я бы промолчал. Это было непросто для меня, я прекрасно понимал, что риск был очень велик.

В ту ночь я спал всего два часа и наутро с трудом заставил себя взяться за дело. Но как только слышал звук проезжающей машины, ладони становились мокрыми. Так продолжалось до полудня, потом постепенно успокоился и немного поднялось настроение. «Наверное, он пожалел меня, а не то за мной бы уже приехали», – думал я.

Часам к двум появился Арутин, он был с похмелья, в руках держал наполовину выпитую бутылку с пивом: «Вчера был замечательный день, – сказал он, – Тамаз пригласил нас, пять человек, в хинкальную внизу на набережной, у него было сто долларов, и все потратил, давно так не пировали, и не помню, как до дома добирался». Потом стал расхваливать Тамаза: «Не то что другие, денег нароют, и только их и видели. А он достойный человек, с сердцем».

К вечеру и сам Тамаз заявился, присел на кирпичный кубик и заныл: «Кажется, я вчера отравился, всю ночь рвало, и сейчас все время в пот бросает». Я не ответил. Он задумался, вспомнил, что разругался со мной, и предложил: «Что было, то было, извини меня, помиримся». Я только взглянул на него и продолжал работать. Некоторое время он сидел молча, уставившись на меня покрасневшим глазом. Потом, разозлившись, спросил: «Как Хаим?»

Что я мог ответить? После появления Хаима отношение ко мне в округе изменилось, особенно у алкашей, они стали агрессивными.

– Чего он тут слоняется, любуется на наше убогое житье?

Я как будто и не слышал.

– Если б у меня столько денег было, выстроил бы большой дом на берегу моря, собрал порядочных людей из нашего квартала и поселил их в том доме, и до самой смерти они бы ни в чем не нуждались. Но у меня нет денег, а у Хаима – совести. Вот и остаются эти прекрасные люди без всякой заботы.

Я продолжал делать вид, что не слышу. Наконец он встал: «Ты тоже порядочная дрянь», – и ушел.

В тот день я ничего не ел, ночью опять, не раздеваясь, лежал на постели, уставившись в потолок. Прошло больше двадцати четырех часов с тех пор, как я расстался с Хаимом, и ничего не произошло, никто обо мне не вспоминал, но разве я мог быть уверен до конца, что опасность миновала: «Интересно, что сейчас у него в голове?»

Только я задремал, как услышал стук в дверь, стук был осторожным, но я все-таки помедлил. Отодвинул полотенце, закрывавшее дырочку в стене, и увидел Манушак с внучкой. Обрадовался. Они вошли и сели на кровать. Утром Манушак должна была вести девочку в диагностический центр.

– Вот, врач дал эту справку, – показала она листок с печатью, – ей должны сделать рентген. – Она положила руку на спину девочки: – У нее вот тут болит, и она часто кашляет.

Я угостил их хлебом с сыром, больше у меня ничего не было, они поели и запили водой. Девочка устала и хотела спать.

– Раздень ее и уложи, ты тоже ложись, – сказал я.

Я взял сигареты и вышел наружу, сел на кирпичи и закурил. Я не ждал ничего хорошего, меня била мелкая дрожь. Выходило, я положил на весы свою жизнь, чтобы выяснить, как поведет себя Хаим. «А не соскучился ли я по тому старому такому знакомому страху смерти?» – подумал я. В этот момент со стороны сада подъехала красная машина «Жигули» и остановилась передо мной, оттуда вышел, скажем так, мой бывший сводный брат – князь Андроникашвили, и поздоровался со мной:

– Как ты, брат? – он был навеселе.

– А ну, катись отсюда.

Он будто и не слышал.

– Хочу сказать тебе спасибо.

– За что?

– За то, что привез ту статую и оставил у офиса.

– Откуда ты знаешь, что это я?

– А что же, он сам пришел, пешком? Мы забетонировали его у входа в офис, очень клёво получилось.

– Чего тебе?

– Слышал, Хаим приехал и каждый день навещает тут тебя.

– А тебе-то что?

– Как думаешь, не пожертвует он нашему Обществу двадцать-тридцать тысяч долларов?

– Не знаю.

– А взамен, брат, мы для него грамоту составим, что в четырнадцатом веке его предкам было пожаловано дворянство и княжеский титул.

– Не думаю, что его титулы интересуют.

– Будет евреем, да к тому же князем. Что, плохо?

– Не знаю, не мое это дело.

– Если выгорит, тысячу долларов – твои.

– Убирайся с глаз моих.

– Ты подумай, а я через пару дней за ответом зайду.

Я встал, вошел в свое укрытие и прикрыл за собой дверь.

– Мать твою, сапожник… – добавил он мне в спину, расхрабрившись спьяну.

Девочка уже спала. Манушак приподняла голову с подушки, я заметил ее волнение.

– Ничего особенного, успокойся, все нормально, – сказал я.

Расстелил на полу целлофановые пакеты, сверху положил рясу и куртку, снял обувь, потушил свет и лег. Манушак наклонилась ко мне, нащупала в темноте мою руку и поцеловала. Затем отвернулась и обняла ребенка. Я долго не мог уснуть, прислушивался к дыханию Манушак и девочки, и у меня было тепло на душе.

Утром я купил булочки, заварил чай, и мы позавтракали втроем. Дверь на улицу была открыта, и прохожие иногда заглядывали сюда.

– Тебя что-то беспокоит, – сказала мне Манушак.

– Нет, все в порядке.

– Мулла сказал, что каждый человек рождается для кого-нибудь. Как хорошо, что ты родился для меня.

У меня было припрятано сто восемьдесят лари. Если что случится, к чему деньгам пропадать, пусть лучше они будут у них. Восемьдесят лари я оставил себе, сто отдал Манушак, она и удивилась, и обрадовалась. Я запер мастерскую, и через час мы легко нашли диагностический центр, было полно детей из провинции. Мы долго стояли в очереди, наконец девочке сделали рентген – наверное, застудила мышцу, серьезного ничего нет, здорова, сказали нам. Дали справки, и мы ушли. Оттуда пошли на Дезертирский базар, Манушак узнала цены на свеклу. «Как минимум две тонны свеклы должны собрать, – деловито сообщила она, – хороший урожай ожидается». Мы опять поели пирожков с рисом в столовой возле автовокзала, Манушак хотела расплатиться: «Ты же дал мне денег», но я не позволил. Была уже середина дня, когда они поднялись в автобус и помахали мне рукой. Я стоял и смотрел, как автобус тронулся, медленно двинулся по улице и скрылся за домами.

57

Так прошла целая неделя, не появился ни Хаим, ни люди Романоза. Но для меня ничего не изменилось, напряжение и тревога не покидали меня.

Собравшиеся в тот день у кладки кирпичей бездельники и пьяницы обсуждали поминки недавно скончавшегося депутата парламента. «Поминки были в ресторане, но таких как мы туда не пустили, – досадовали они, – этим богачам наплевать на традиции, они уже не ставят столы на улице, все катится к чертям». В этот момент показался Цепион Бараташвили и громко объявил: «Внизу у ментовки порешили членов братства». Равнодушных не было, почти бегом все бросились через площадь и спустились к ментовке. Через час начали возвращаться назад, на лицах было беспокойство. Общее мнение было таким: «Романоз и его люди не стали ждать суда, сами расправились с похитителями Трокадэро».

Вечером я включил радио и услышал в новостях приблизительно следующее: «Сегодня утром из здания полиции в тюрьму перевозили одиннадцать подозреваемых в похищении и убийстве известного бизнесмена и мецената (упоминались имя и фамилия Трокадэро). К сожалению, все одиннадцать были расстреляны прямо в машинах перед зданием полиции не установленными пока лицами. Убитые являлись участниками обеих войн, и трое из них были удостоены орденов».

Перед глазами встало бледное лицо Хаима. Сколько времени человек может колебаться? Неделю? Месяц? Год? Всю жизнь? Наверное, зависит от человека и от темы. И тогда я решил: «Будь что будет, схожу, повидаюсь с ним». Бросил работу, побрился и пошел в баню. Выкупался, надел чистую сорочку и к десяти часам вечера подошел к резным воротам. Охранник с автоматом через плечо оглядел меня снизу доверху и вспомнил: «Тебя ж отсюда пинком под зад выставили?»

– Позови начальника, – сказал я.

Он усмехнулся:

– Ладно.

Спустя некоторое время вернулся:

– Велел тебе убираться отсюда.

– Я не к нему пришел.

– Вообще-то, я тоже советую, уж больно он в плохом настроении.

– Будьте любезны, сообщите обо мне своему патрону.

Лимит вежливости охранника закончился.

– А ну, пошел отсюда! – заорал он на меня.

В это время к воротам подъехал джип, оттуда вышел тот лысый мужчина, которому, по указанию Романоза, передал ключи племянник Трокадэро. Он приблизился и с таким почтением кивнул мне, будто я был генералом с семью орденами на груди, по меньшей мере.

– У вас проблема? – догадался он, смекалистый был человек.

Затем приказал охраннику:

– Приведи своего начальника.

Удивленный охранник убежал и чуть погодя вернулся вместе с начальником.

Лысый указал на меня:

– Знаешь, кто он?

– Был здесь однажды, – смутился тот.

– А то, что он сейчас здесь, господин Хаим знает?

– Нет.

– Почему?

Начальник растерялся, не знал, что сказать.

– Не его вина, – вступился я, – старое дело, человека ввели в заблуждение.

Начальник благодарно посмотрел на меня. Лысый проводил меня в дом, там перепоручил какой-то молодой женщине и исчез. Затем я сидел в мягком кожаном кресле в приемной комнате и курил. Наконец, когда я уже позабыл о том, где нахожусь и зачем, появился Хаим. С ним был тот лысый. Он кивнул нам обоим, попрощался и ушел, мы остались одни. На Хаиме был вязаный халат, лицо было уставшим. Он взглянул на меня как на вещь, которая уже ни к чему, но выбросить жалко, и непонятно, что с ней делать. Мне стало неловко.

– Пошли! – сказал он.

Мы прошли по коридорам и вошли в комнату, он показал мне на кресло: «Садись». Достал из шкафа граненые стопки и полную бутылку коньяка.

– Выпьешь?

Я отрицательно покачал головой. Он налил себе, сел и выпил.

– Как ты? – спросил я.

Он только пожал плечами.

Я взглянул ему прямо в глаза:

– Как бы ты поступил на моем месте?

– Не знаю, что тебе сказать, во всяком случае, спорить не собираюсь.

– Он получил то, что заслужил.

Хаим не ответил.

– Это так.

Некоторое время мы оба молчали. Затем Хаим спросил:

– Как он держался?

Я подробно рассказал все, что и как было, ничего не утаил. Непросто ему было все это слушать, он стал таким чужим и жестким, что под конец мне казалось, он смотрит на меня не глазами, а обледенелыми осколками стекла.

Наконец я закончил:

– Он и бровью не повел. Мне никогда не встречался такой человек, как он, у него абсолютно не было чувства страха.

Хаим опустил голову и уставился в пол. Я достал пачку, там оставалась всего одна сигарета, закурил, потом спросил:

– Как ты напал на мой след?

Он привстал и достал конверт из ящика стола, покрутил его в руках. На конверте с одной стороны был крест, с другой – шестиконечная звезда. Открыл, достал оттуда листок и показал мне. На листке было написано: двенадцать минус икс двадцать восемь. Внизу – Трокадэро.

– Узнаешь?

– Я написал.

– Знаешь, что это означает?

– Он мне сказал, что это код банковского счета.

Хаим отрицательно покачал головой.

– Это шифр.

– Ах-ха, – я был оглушен.

– Мы с ним дали номер всем, кто тогда крутился вокруг нас, и в случае необходимости вместо имени упоминали цифру. У нас тоже были номера, я был девятым, он – двадцать восьмым. Твой номер был двенадцать. Что касается минуса и икса, вместе они означают убийство. Смотри, что получается, – он провел указательным пальцем по строке, – двенадцатый прикончил двадцать восьмого.

А ведь когда я опускал конверт в почтовый ящик, что-то пробежало внутри меня, и я засомневался: «А стоит ли это делать?» Но тогда так все и кончилось.

– Ты не удивлен, что он помнил мой номер? – спросил я Хаима.

– Нет, у него была очень хорошая память.

– Он когда-нибудь спрашивал обо мне?

Хаим наморщил лоб и помотал головой:

– Нет, не припомню.

В этот момент на письменном столе зазвонил мобильный телефон. Он подошел, взглянул на номер и ответил по-английски. Затем сел на стул, достал из ящика стола лист бумаги с напечатанным текстом и просмотрел его. В какой-то момент мне показалось, что он разозлился, но вскоре он успокоился и даже рассмеялся. В конце концов он закончил беседу, повернулся, и на его лице появилось удивление, будто он уже и не помнил о моем присутствии.

«Поди пойми, что ему придет в голову завтра», – подумал я и улыбнулся:

– Это я, парень.

Он подошел и опять сел напротив меня:

– Спать не хочешь?

– Нет.

Он помедлил секунду:

– Большое спасибо, что не скрыл от меня правду, честно говоря, я не очень надеялся, что ты так себя поведешь.

– Плевать мне на твое спасибо, – ответил я.

Несколько секунд мы глядели друг другу в глаза.

Я взял бутылку:

– Выпьешь?

– Нет, – холодно ответил он.

Я наполнил стопку.

– Вопрос у меня к тебе, – сказал я.

– Слушаю.

– Зачем ты купил дом шляпника Нестора?

– Этот дом мне всегда нравился.

– Врешь.

У него изменилось выражение лица:

– Что такое, Джудэ, что за игру ты мне предлагаешь?

– Хочу выпить за тебя.

– Обойдусь как-нибудь.

– В подвале того дома ты сжег тридцать миллионов долларов. И это в то время, когда люди за сто долларов режут друг другу глотки. Это не все могут выдержать, у меня бы, к примеру, сердце разорвалось. Горжусь тобой. За тебя, будь здоров! – пригубил и я выпил до дна.

Он пришел в замешательство.

– Может, скажешь, откуда я взял эти деньги?

– Они были замурованы в стену подвала.

– Кто тебе это сказал?

– За отопительными трубами лежал Касум Мамедов и смотрел на тебя. К тому времени он был уже горьким пьяницей, такому никто бы не поверил, решили, что он сбрендил. Но я-то знаю, что он говорил то, что видел.

– Сумму тоже он вычислил?

– Нет. Когда я сидел в Караганде, там один московский профессор рассказывал ворам в «законе», как грузинские евреи ухитрились переслать израильскому правительству тридцать миллионов долларов в помощь семьям погибших на войне солдат.

– Ну и как же?

Я слово в слово рассказал все, что услышал тогда от профессора.

– И ты поверил во все это?

– У меня были для этого все основания, ничего не поделаешь.

– Какие еще основания?

– Я видел, как жгли доллары в камине.

– Где?

– В школе, в кабинете директора, кинопроектор стоял.

Зрачки у него сузились, он спросил:

– Почему ты скрыл от меня?

– Догадался, что лучше мне было не знать об этом.

Некоторое время стояла тишина, он задумчиво смотрел на меня.

– А я какие деньги сжег, не скажешь?

– Те самые, которые евреи собрали, чтобы отправить в Израиль, – ответил я.

– Но если те деньги один раз уже сожгли, откуда они могли появиться в подвале? – как будто насмешливо спросил он.

– Тогда сожгли не настоящие доллары, изготовили копии и их сожгли.

Улыбка сошла с его лица:

– А это кто тебе сказал?

– Сам догадался.

Он уставился на меня, как на незнакомца, как будто впервые увидел.

– Из предосторожности об этом знали, наверное, всего три-четыре человека.

– Хм-м, – сказал он, и все.

– А если бы в Америке не напечатали легальные купюры? Что тогда? Вот и подстраховались, спрятали настоящие купюры в подвале дома Нестора. Если бы все пошло гладко, их бы потом сожгли.

Я затушил сигарету, отодвинул пепельницу и спросил:

– Я прав, брат? Ведь все так и было?

Он не ответил.

– Четыре набора копий попали в руки КГБ, пятый, который ты отправил со мной в Ленинград, дошел – его смогли переправить в Финляндию, оттуда в Америку. Но пока из Америки шел ответ, здесь арестовали всех, причастных к этому делу, кроме шляпника Нестора. На него не настучали, да и не вспомнил никто о нем. Зато сам он так перенервничал, что у него разорвалось сердце, и он умер.

Хаим с удивлением, смотрел на меня. Услышанное превосходило его ожидания:

– Как я слышал, и половина арестованных евреев не вернулась из заключения. Но как минимум одному из тех, кто знал тайну, все-таки повезло, и спустя много лет он смог уехать в Израиль, уехал и увез тайну с собой. Не так ли?

Он не издавал ни звука.

– Прошло двадцать пять лет, Советский Союз распался, тут ты и появился. В течение всего этого времени тридцать миллионов долларов были замурованы в стене подвала. Тот дом ты купил, не торгуясь. Потом вместе с каким-то уважаемым старцем ты разобрал стену в подвале, достал деньги и сжег их. Сжег, и тем самым грузинские евреи рассчитались с американцами. Ведь так? Я ничего не упустил?

Хаим помолчал, затем тихим голосом спросил меня:

– В чем дело, Джудэ? Что ты копаешь? Зачем тебе это?

– Хочу напомнить, что дело это не обошлось без меня, – сказал я.

– Произошло ли все это на самом деле, еще вопрос. Но как бы то ни было, тебя это не касается. Забудь!

На языке крутилась ругань, но я сдержался.

– Ты считаешь, что моей заслуги тут нет?

– Чего ты требуешь?

– Так ты думаешь, мне что-нибудь причитается?

– Говори.

– Я ничего не требую, просто не хочу, чтоб ты меня за дурака держал.

– И только?

Я хотел сказать: «Если б не ты, мой близкий друг, у меня была бы не такая жизнь…» Но не сказал, разве он и сам не знал об этом.

– Пошел ты… – выругался я, – было время, я тебя братом считал.

Он откинул голову:

– Ты когда-нибудь думал меня убить?

– Раньше – да, до того, как повидался с Манушак.

Он задумался.

– Напрасно нервничаешь, – сказал он и тяжело вздохнул. – Если бы твоя смерть помогла оживить Трокадэро, тогда не знаю, как бы я поступил, но теперь можешь быть спокоен, тебе ничего не угрожает, никто тебя не тронет.

На какую-то секунду в его взгляде промелькнуло сочувствие, и я вспомнил того Хаима, который много лет назад отдавал мне остатки мороженого: «На, это твое, ешь».

58

Хаиму было двенадцать, когда он познакомился с Трокадэро в пионерском лагере. Сначала он ничем не отличался от остальных, но однажды тридцать три раза подтянулся на турникете на левой руке, чем вызвал всеобщее восхищение и интерес. Потом дважды подрался, один раз троих отколошматил, другой раз – пятерых ребят так напугал, что, после этого к нему близко никто не подходил. Был судьей в футбольных и волейбольных матчах, ему это нравилось. «Между прочим, справедливо судил», – вспоминал Хаим. Красный пионерский галстук носил в кармане, иногда и нос им вытирал. Воспитатели закрывали на это глаза, никто не хотел с ним конфликтовать.

А дружба их началась так. В одном коттедже с Хаимом были деревенские мальчишки, рыжего веснушчатого Хаима они невзлюбили и каждую ночь писали ему в туфли. По утрам Хаим опорожнял полные мочи туфли на траву и обувался; незаметно было даже, чтоб он обижался, вот только не завтракал вместе со всеми, сидел в стороне и смотрел, как другие едят булочки и прихлебывают чай. В конце концов то ли совестно стало мальчишкам, то ли надоело им все это, только они объявили:

– Ты в общем-то неплохой парень, больше не будем писать тебе в туфли.

– Как хотите, – ответил Хаим, – если вы не будете писать в туфли, я тоже не буду писать вам в чай.

Они накинулись на него и сильно избили.

Трокадэро пришел в медпункт, где лежал Хаим, и уточнил:

– Ты правда писал в чайник? – Ему понравился такой вид мести, он проникся уважением к Хаиму и поставил тем мальчишкам ультиматум: – Или каждый вечер будете мыть ноги с мылом этому еврейскому парню, или исчезнете из этого лагеря.

И они исчезли. В конце лета появились легавые и арестовали Трокадэро за старую кражу. Два года он провел в детской колонии неподалеку от Тбилиси, куда к нему часто наведывался Хаим, делился новостями, приносил сигареты и фрукты. Когда я увидел его впервые около сада, где он избил брата Баадура Тушури, он как раз только что освободился из заключения.

Вот коротко об истории их знакомства.

59

Прошла неделя, и как-то вечером за кирпичным кубиком остановилась «Нива», из машины вышел сын Терезы, кивнул мне и сказал: «Родственница господина Хаима, с которой вы знакомы, назначает вам встречу завтра в три часа в доме шляпника Нестора, она надеется, что вы окажете ей честь и придете туда». Помню, подумал, что за манера у него так вычурно излагать, в остальном-то он был неплохой парень.

Прошла ночь, настало дождливое утро поздней осени. Этот день оказался особенным в моей жизни.

В три часа я закрыл мастерскую и направился к дому Нестора. Кирпичная ограда вокруг дома была обновлена и стала выше, на месте старой покосившейся деревянной калитки на бетонных столбах висели железные ворота. Перед ними стоял «Мерседес», из которого вышел тот самый начальник охраны и вежливо, но холодно поздоровался со мной и сообщил: «Вас ждут в доме».

Во дворе рядом с лестницей стоял, сверкая, новенький «Хаммер». Я поднялся по лестнице. Входная дверь тоже была обновлена и выкрашена в белый цвет, она еще пахла краской. В комнате стояла новая мебель, стены были оклеены обоями, на окнах висели красивые пестрые шторы.

Женщина в очках сидела за столом и разговаривала по телефону. На столе лежали две папки и большой коричневый кейс. Я не поздоровался, остановился и огляделся. Она улыбнулась и жестом попросила подождать, потом закончила разговор и выключила мобильник.

– Присаживайтесь, – предложила она мне.

Я подвинул стул и сел.

– Хаим позавчера улетел в Москву, – сказала она.

Мне стало не по себе – он уехал, даже не попрощавшись. Но виду не подал.

– Он попросил меня встретиться с вами и передать его наилучшие пожелания.

Я слегка кивнул головой.

– Я лично хочу извиниться перед вами за то недоразумение, – сказала она.

Я опять молча кивнул.

Она перешла к делу:

– Теперь этот дом принадлежит вам, вы – хозяин.

Я ожидал этого и не удивился.

– Ясно, – наконец-то сказал я.

– «Хаммер» во дворе тоже ваш.

Такой машины не было ни у кого не то что в квартале, в городе-то их бегало всего две или три.

Она показала на папку:

– Здесь все необходимые документы на дом и машину.

– Большое спасибо, – сказал я спокойно.

Затем, наклонившись вперед, она медленно подвинула ко мне коричневый кейс, он был тяжелым. Посмотрела мне в глаза и сказала:

– Здесь два миллиона долларов, теперь они ваши.

Я побоялся упасть со стула и обеими руками схватился за край стола. «Уфф», – вырвалось у меня, больше я ничего сказать не мог. Женщина осталась довольна и благосклонно улыбнулась мне. Потом закурила и пояснила:

– Учтите, и близко не подходите к банкам, местные банки ненадежны, за два последующих года большинство из них обанкротится. Лучше распределить деньги по разным тайникам, это я передаю вам слова Хаима.

Затем она положила передо мной лист бумаги: «Здесь координаты адвоката, он знает о вас, можете обращаться к нему в любое время. Рекомендовал его человек, который ведет дела Хаима – и предупредила, так что он надежен». Следом за первым она положила на стол второй лист: «Это номера телефонов Хаима, никому их не давайте, кто бы это ни был и что бы ни говорил». На листке было шесть номеров, помню, я подумал, что хоть на один-то он точно ответит. Женщина встала и кивнула мне головой: «Всего хорошего».

Я проводил ее до двери. У двери она повернулась ко мне и улыбнулась:

– Помирились?

Я засмеялся. Потом смотрел в окно, как она, наклонив голову, шла к воротам, вышла, и через некоторое время черный «Мерседес» проехал по узкой улочке и скрылся за поворотом.

Я запер дверь на ключ, вернулся к столу и открыл кейс, уставился на пачки долларов и почувствовал, что у меня появились серьезные заботы – надо подготовить тайники. С чувством удовлетворения взглянул на решетки на окнах и подумал: «Придется купить оружие». Затем закрыл кейс и принялся осматривать комнаты. Везде висели люстры, и пол был покрыт коврами. Я насчитал пять разного размера шкафов, три тахты, шесть кресел, девять стульев и четыре стола. Три стола были деревянные, один – мраморный. Такого огромного телевизора мне никогда еще не приходилось видеть. «Интересно, как его включать?» – подумал я. В спальне стояла большая кровать, она была уже застелена. На стене висело зеркало, из зеркала на меня смотрел пожилой мужчина, лысый и небритый. На нем была грязная сорочка, и он обеими руками прижимал к груди коричневый кейс. Оказывается, я таскал его с собой из комнаты в комнату.

В ту ночь я не спал, подготовил пять мест для тайников, три во дворе и два в доме. Разделил деньги на пять частей и спрятал. Закончив дела, подумал: «Вдруг я сейчас проснусь в своей мастерской, и что тогда делать?» Часов в девять утра я запер дом и ворота, вышел на улицу и обернулся, крыша дома тоже была обновлена, с одной стороны она сверкала под лучами раннего солнца. «Теперь привезу Манушак с внучкой, и счастливо заживем вместе». Довольный, я отправился в путь, деревья, дома, небо, люди – все как будто изменилось, во вселенной прибавилось света.

Я открыл мастерскую и починил две последние пары обуви и сапоги, потом вместе с остальной обувью отнес в гастроном и поручил продавщице:

– Придут хозяева, отдай, денег не бери, не нужно.

Она улыбнулась, она хорошо ко мне относилась:

– Ты вроде как изменился.

– Я хорошую работу подыскал.

Написал на листе большими буквами: «Мастерская закрыта. Готовую обувь спрашивать в гастрономе» и приклеил лист к стене. Все инструменты сложил в чемодан, не оставил ни одного погнувшегося шила: «Пусть лежат, никто не знает, что будет завтра, а тем более – послезавтра». Снял со стены портрет Манушак, взял чемодан, запер дверь и направился вдоль по улице. До самого дома всего раз остановился отдохнуть.

Чемодан отнес в подвал и поставил в угол, открыл, взял молоток и гвоздь. Наверху прибил гвоздь к стене напротив мраморного стола и повесил на него портрет Манушак. Потом выкупался, улегся в спальне на кровать и проспал весь вечер и ночь. На другое утро я достал из тайника тысячу пятьсот долларов и отправился на ярмарку. Разменял доллары на лари, потом не спеша походил между прилавками; сначала купил хорошую модную одежду и обувь для Манушак и ее внучки, потом – для себя. Сложил все в бумажные пакеты, купил еще бритву американской марки, поймал такси и поднялся к себе.

У ворот дома меня встретил Грантик Саркозян:

– Прочитал твое объявление, что происходит?

– Решил другим делом заняться, – ответил я.

– А здесь что делаешь?

– Этот дом теперь мой, – я открыл ворота ключом.

– Ваа! – вырвалось у него.

– Подарил? – догадался он, в чем дело.

Я кивнул.

– И машина твоя?

– Моя.

– А что же ты на такси приехал?

– Водить не умею.

– Я умею, если захочешь куда-нибудь поехать, скажи – я отвезу.

– Нет, Грантик, не стану я тебя так беспокоить, большое спасибо.

– А если что – одолжишь?

– Даже не думай. Ну, будь здоров. – Я закрыл ворота и задвинул засов.

Когда я вошел в дом, зазвонил телефон. Это был сын Терезы. «Как устроились?» – приветствовал он меня. Я поблагодарил и сказал, что мне нужен водитель.

– В городе полно безработных водителей.

– Предпочел бы бывшего полицейского, имеющего право на ношение оружия.

– Сейчас в городе бывшие полицейские в основном бандитизмом занимаются, но постараюсь подыскать порядочного человека.

Я побрился, помылся и надел новую одежду, теперь из зеркала на меня смотрел совершенно другой человек. Первое, что я подумал: «Надо ходить в шляпе, а то лысина надо лбом очень уж сверкает». У меня оставалось всего несколько зубов, и я запланировал поход к стоматологу вместе с Манушак сразу же, как только привезу ее, пойдем и вставим новые красивые зубы.

Я ощущал такой прилив энергии, что не мог оставаться на одном месте. Прошелся по тайникам, все было в порядке. Потом направился к старому дому Манушак, повидался с хозяином, он был примерно моих лет. Это его родители в свое время почти даром приобрели дом с двором и выгнали на улицу осиротевших Сурена и Манушак.

И двор, и дом были неухожены, крыша местами залатана фанерой, местами покрыта клеенкой, которую удерживали камни, положенные по краям. Мужчина узнал меня:

– Ты же сапожник?

– Был, – ответил я.

– В чем дело?

– Дом не продашь?

– А кто хочет купить?

– Я.

– А деньги-то у тебя есть?

– Смотря как оценишь.

– Давай десять тысяч долларов – и дом твой.

– Согласен.

Он изменился в лице:

– Шутишь?

– Нет.

– Ты так ценишь эту прогнившую рухлядь?

– Да, ценю.

Он внимательно посмотрел на меня, потом сказал:

– Знаешь что? Приходи завтра вечером, жена будет дома, сговоримся окончательно.

– А она не будет против?

Он засмеялся:

– Нет.

– Тогда о чем же мы еще должны договариваться?

– Просто я поверю, что ты и вправду собираешься его купить.

Я кивнул ему и ушел. Приятно было думать, как куплю дом, основательно отремонтирую, поставлю мебель и верну его Манушак. Я представил ее сияющее от радости лицо, и на душе стало тепло. Потом вместе решим, в каком доме лучше жить.

Вернувшись домой, нашел номер адвоката и позвонил, когда он взял трубку, я представился.

– Очень приятно, – отозвался он, – рад помочь.

– Собираюсь купить дом, послезавтра к двенадцати часам мне понадобится нотариус.

– Никаких проблем, – он продиктовал мне адрес нотариального бюро, где мы и договорились встретиться.

Вечером я увидел из окна, как Тамаз перелез через ограду, постоял перед машиной, несмелыми шагами поднялся по лестнице. Я открыл дверь, вышел на порог и сухо оглядел его с ног до головы.

– Это правда? – спросил он.

– Что? – Хотя нетрудно было догадаться, что он имел в виду.

– Он подарил тебе этот дом?

Я не ответил.

– И машину?

Я опять промолчал.

У него задрожал подбородок, зрячий глаз презрительно сощурился:

– Денег дал?

– Я что, должен отчитываться перед тобой?

– А как же наше дело?

– Какое дело?

– Ты же знаешь, нужно шесть тысяч долларов.

– Сейчас ничего не могу об этом сказать, потом поговорим.

– Когда потом?

– Через неделю. – Я вошел в дом и хотел закрыть дверь.

– Не впустишь?

– Будешь трезвым, тогда и приходи.

Его разбирала злость, даже дыхание прерывалось; я знал, что он станет завидовать, но не думал, что до такой степени.

– Забыл, что целый месяц жил в моей квартире?!

– Будь здоров, – сказал я и прикрыл дверь.

– Мать твою, свинья неблагодарная… – послышалось снаружи. В какой-то момент я подумал: «Ладно, черт с ним», но потом решил, что хватит терпеть, надо поставить его на место. Я вышел на порог и врезал ему в челюсть. Он согнулся и скатился с лестницы, я стоял и смотрел. Он еле приподнялся, опираясь одной рукой на перила, постоял, согнувшись, не глядя в мою сторону. У него вырвалось рыдание, и, шатаясь, он пошел к воротам. Я думал, он хоть раз меня выматерит, но нет. Он открыл засов и вышел на улицу.

Мне стало жаль его: «Фу-ты!» – и ему было худо, и мне испортил настроение. Спустился и запер ворота на ключ. Вернувшись в дом, я попытался включить телевизор, но не смог: «Не испортить бы чего», – оставил я это дело. Зазвонил телефон, это был сын Терезы: «Подыскал вам водителя, надежный человек, может взять на себя и функции охранника».

– Сколько я должен платить?

– Пятьсот долларов в месяц.

60

На другое утро ровно в десять часов чисто выбритый мужчина лет сорока подошел к моим воротам. Под кожанкой справа у него висела кобура с огромным пистолетом. Рассказал, что пятнадцать лет проработал следователем, имел чин капитана. Так что когда-то был серьезным легавым. Год назад из-за сокращения штатов оказался на улице. У него было трое маленьких детей, и теща жила с ними: «Еще хорошо – жена работает, и теща молодцом, за детьми ухаживает». Он обошел машину кругом, потом сказал: «Такую машину близко я вижу впервые, нужно время, чтобы разобраться».

Я отдал ему ключи и поднялся по лестнице. Спустя полчаса он постучал в дверь:

– Я в вашем распоряжении.

– Может, покажешь, как телевизор включать?

– Постараюсь, – сказал он и научил меня пользоваться пультом. Я поблагодарил его.

Затем попросил половину зарплаты вперед. «Сначала я должен посмотреть, как ты водишь». Мог сразу ему отдать, но было в нем что-то жесткое и подавляющее, это меня насторожило: «Не подпасть бы под влияние этого сукина сына потому и отсрочил выплату». Потом я спросил: «Ты бывал в Иормуганло?» Он кивнул: «Туда поедем?» Теперь я кивнул в ответ и показал ему на сумку: «Это мы возьмем с собой». Он взял сумку и отнес в машину. Я запер дверь дома, ворота, и мы поехали.

У выезда из города была ярмарка, и я купил себе широкополую шляпу из синего сукна. Долго смотрелся в зеркало, сидела вроде бы неплохо. Когда мы поехали дальше, я спросил у водителя:

– Что скажешь? Идет?

– Так себе, ничего, – он даже не взглянул на меня толком.

Если бы на мне был ночной горшок, наверное, ответил бы так же. Амплуа патрона было непривычным для меня, и это меня напрягало. Я пожалел, что задал вопрос про шляпу.

Выехав на шоссе, он спросил:

– Скорости не боитесь?

– Давай, жми, – ответил я, и мы полетели. Некоторое время я терпел, но потом сказал: – Может, чуть сбавишь?

– Как скажете, – ответил он, и затем до самого поворота на Иормуганло мы молчали.

На небе не было ни облачка, светило солнце. Проехали полдеревни, миновали мостик, и показался выкрашенный в синий цвет балкон. Объехали буйволов, лежавших в грязи, и остановились у открытых ворот. Во дворе стоял старый раздолбанный трактор, к трактору был прилажен длинный прицеп, на который была навалена только что выкопанная свекла. Двое стояли на прицепе и вилами сбрасывали свеклу вниз, на брезент. Рядом у деревянного стола муж Манушак и толстая женщина большими ножами обрезали со свеклы ботву и корешки, молодые женщины укладывали очищенные корнеплоды в деревянные ящики.

Я вышел из машины и вошел в открытые ворота. Маленькая Манушак узнала меня, отошла от детей и побежала ко мне.

– Бабушки здесь нет, она на огороде, – сказала она.

– Пошли повидаемся с ней.

Она посмотрела в сторону женщин:

– Если отпустят, пойдем.

Я погладил ребенка по голове и направился к прицепу. Слегка приподнял шляпу: «Здравствуйте». На приветствие отозвались все, кроме старика – мужа Манушак, тот на ломаном русском рявкнул:

– Манушак некогда, она работает.

– У меня к вам разговор, отойдем в сторону, если можно, – сказал я.

– Некогда мне.

– Ладно, я подожду, – сложил руки за спиной и прошелся взад и вперед перед маленькой Манушак.

Мужчины и женщины, опешив, смотрели на меня, американская машина и новая одежда делали свое дело.

– Что у тебя за дело? – спросил парень, стоявший за пустыми ящиками.

Я взглянул на него и отвел взгляд, не стал отвечать.

Муж Манушак бросил нож на стол и презрительно еще раз оглядел меня:

– Ну, говори, что надо, слушаю.

– Я хочу поговорить с глазу на глаз.

– Мне от них нечего скрывать.

Я помедлил, затем сказал: «Продай мне Манушак». Сказал и почувствовал, что галстук душит меня, я ослабил узел.

Они с удивлением переглянулись. Муж Манушак был в явной растерянности, он подался вперед и уставился на меня.

– Манушак хочешь купить? – спросил усатый мужчина лет тридцати, он бросил вилы и спрыгнул с прицепа.

– Да, увезу ее вместе с внучкой, – уточнил я.

– Сколько заплатишь? – теперь спросил тот, который стоял за ящиками.

– Сколько попросите.

– Она когда-то обошлась ему в шестьсот рублей, – заносчиво заявила толстуха.

– Знаю, – ответил я.

Потом и второй спрыгнул с прицепа, волосы у него были огненно-рыжие. Мужчины и толстуха сбились в кучку и заговорили друг с другом, понизив голос. Молчал только муж Манушак, водянистыми глазами он глядел то на одного, то на другого. Парни были его сыновьями, женщина – старшей женой. Невестки и дочери стояли поодаль, шептались между собой и время от времени поглядывали в мою сторону. Мой водитель стоял у ворот, прислонившись к машине, и курил, его не интересовало, что здесь происходило.

Когда они договорились, муж Манушак повернулся ко мне и сказал:

– Обменяю, привези мне новый русский трактор, вот сюда, во двор, а взамен забирай Манушак, твоей будет.

Я медлил с ответом и почувствовал, как они напряглись в ожидании.

– Сколько стоит такой трактор? – спросил я наконец.

– Пять тысяч долларов, – ответил мужчина с огненными волосами.

Я снова не торопился отвечать, и тот, который раньше стоял за ящиками, не выдержал и оборвал молчание:

– Вообще-то, не новый, но в хорошем состоянии можно и за три тысячи купить.

Старик рассердился:

– Нет, трактор должен быть новым, совершенно новым.

Мне показалось, что он не хотел расставаться с Манушак, но не смел признаться в этом перед семьей, и если б я теперь отказался, он не сильно бы горевал.

– Ладно, согласен.

Они и не пытались скрыть свою радость, особенно доволен был муж Манушак. Я был удивлен: «А старик оказался не промах».

– Тут, в нашей деревне, один продает совсем новенький трактор, с него заводской тавот еще не сошел, – сказал обладатель огненных волос, – ты дай нам деньги, мы сами и купим, тебя не побеспокоим.

Я заметил, что его идея всем понравилась. У меня с собой было десять тысяч долларов, в нагрудном кармане лежала неоткрытая пачка.

– Очень хорошо, что тут скажешь, кроме спасибо.

– Деньги когда дашь? – спросил усатый.

– Сначала с Манушак повидаюсь.

Он повернулся к остальным:

– Пусть повидается.

Муж Манушак кивнул.

– Девочку возьму с собой, она покажет, где Манушак.

– Бери, – позволила толстуха.

Я взял ее за руку, и мы направились к воротам, сев в машину, я спросил:

– Огород далеко?

– Вон за той горкой, на берегу реки.

Мы поднялись на пригорок и спустились вниз, на огородах везде работали женщины. «В этих краях в год по два урожая собирают, – сказал водитель, – благодатный край». Подъехали, и я узнал Манушак, она бросила срезанный кочан капусты к корзине, потом посмотрела в нашу сторону и выпрямилась.

Только мы остановились, девочка спрыгнула с машины и с криком «Бабушка, бабушка, твой Джудэ приехал» бросилась бежать по капустным грядкам. Я вышел из машины и пошел за ней.

Загорелое лицо Манушак было покрыто потом, огрубевшей ладонью она прикрывалась от солнца.

– Джудэ, это ты?

– Это я, Манушак, я…

– Что это у тебя на голове?

Я снял шляпу и выбросил, маленькая Манушак увидела и побежала подобрать. Женщины вокруг стояли и глазели на нас. Я подошел к Манушак и встал перед ней на колени:

– Моя хорошая девочка, выходи за меня замуж.

Она испуганно взглянула на меня:

– Вставай, стыдно, на нас смотрят.

– Я приехал тебя забрать.

Она уставилась на меня с удивлением, затем взглянула на внучку, та держала в руках мою шляпу.

– Едем, – сказал я решительно.

– Отпустят?

Я кивнул.

– Правда?

– Дело решенное.

– Ты повидался с моим мужем? – догадалась она.

Я снова кивнул.

– Боже мой, что ты говоришь, – она прикрыла рот ладонью.

– Все, Манушак, кончено, дурные времена ушли, ушли навсегда.

Мне показалось, она оробела, испугалась того, что услышала, и как-то странно посмотрела на меня.

– Не плачь, – предупредил я.

– Нет, – сказала она, и глаза ее наполнились слезами.

– Джудэ, ты хорошо подумал? – спросила она потом.

– Манушак, я сейчас самый богатый человек во всей нашей округе!

Она будто очнулась и несмело спросила:

– Ты шутишь, Джудэ?

Я встал:

– Видишь вон ту машину? – показал я рукой. – Это американская машина, стоит двести тысяч долларов, теперь эта машина моя!

– Правда?! – изумилась Манушак.

– А тот человек – мой водитель.

– Боже мой, – потрясенная, сказала она, – как хорошо.

– Помнишь дом шляпника Нестора, мы будем жить там, его хорошо отремонтировали, тебе понравится, – и замолчал, про ее старый дом я не сказал, оставил про запас, как сюрприз.

– Что случилось, Джудэ, – наконец спросила она, – откуда все это?

– Потом расскажу, – улыбнулся я.

В это время женщина, которая стояла ближе всех, что-то спросила по-азербайджански у Манушак, она ответила, и все весело загомонили. «Ну, всего хорошего», – кивнул я женщинам. Обнял Манушак и повел ее к машине. Девочка вприпрыжку бежала перед нами, держа в руках мою шляпу. Я отвел взгляд от удивленного водителя, взял у девочки шляпу, улыбнулся ей и надел, открыл заднюю дверцу машины, и мы сели все вместе.

– Поехали назад, – сказал я, и мы поднялись на пригорок.

– Можно, я пересяду вперед? – спросила девочка.

– Перебирайся, – разрешил я.

Она устроилась рядом с водителем, обернулась и сказала Манушак:

– Бабушка, если б ты только знала, как мне нравится эта машина.

Манушак взглянула на меня и попросила:

– Джудэ, если можно, сними эту шляпу.

– Почему?

– Я боюсь.

– Ладно, – и я снял шляпу.

Вскоре мы опять подъехали к покосившимся воротам. Пока мы выходили, Манушак изменилась, сгорбилась и как будто вся съежилась. Я подбодрил ее:

– Через полчаса у тебя не будет с ними ничего общего.

Она нервно засмеялась. Потом мы втроем прошли через двор и вошли в их дощатое строение. Все, кто был во дворе, проводили нас взглядом. Внутри было темно, на окне висела льняная занавеска, я отдернул ее и начал отсчитывать деньги.

– Джудэ, как хорошо, что у тебя столько денег, – радовалась Манушак.

– Это еще что, мы с тобой теперь миллионеры.

– Боже мой, я как будто во сне. – Потом она нашла тряпку, присела и стала протирать мою новую обувь.

– Ты что делаешь? – отодвинулся я.

– Вытираю грязь, что такого?

– Выбрось эту тряпку.

– Почему?

Я силой поднял ее и заново начал считать деньги.

– И брюки у тебя испачканы на коленях.

– Манушак, очень тебя прошу, оставь меня в покое на несколько минут.

Девочка сидела на кровати и болтала ногами, глядя то на меня, то на Манушак.

Я отсчитал пять тысяч долларов, положил их в наружный карман пиджака и направился к двери. Девочка вскочила и последовала за мной. Мы вышли во двор и остановились. Сначала муж Манушак оглянулся на нас, затем и остальные.

– Если можно, подойдите, пожалуйста, – крикнул я, подзывая их и рукой. Они оставили свое занятие.

– Тебе чего? – ответила толстуха.

– Получите деньги.

Потом я позвал водителя:

– Там сумка, принеси сюда.

Машина стояла не близко, поэтому первыми ко мне подошли толстуха и мужики. Только я достал доллары и приготовился их считать, как к нам подошел и водитель; доллары вместе с пистолетом в кобуре у водителя произвели сильное впечатление на окружающих, они вытаращили глаза.

Я позвал Манушак:

– Манушак, выйди на минуту.

Она несмело приоткрыла дверь, вышла и улыбнулась мне. Я показал на сумку:

– Там подарки, а ну-ка, глянь, надеюсь, тебе понравится.

Не глядя на мужчин, стеснительно опустив голову, Манушак взяла сумку и вернулась назад. Толстуха проводила ее недобрым взглядом, а остальные как будто немного растерялись. Внучка дошла с Манушак до двери, потом вернулась и опять встала около меня.

Я начал отсчитывать деньги, считал медленно, не торопясь. Они неотрывно следили за моими руками. Закончив, я спросил: «Верно?» Они, довольные, закивали головами. Бывший, так сказать, муж Манушак протянул руку, взял деньги и так потрясенно посмотрел на меня, что я понял, несмотря на все, он считает меня не совсем нормальным.

– На что тебе сдалась эта Манушак? – спросил огненно-рыжий.

В ответ мне хватило одного-единственного слова:

– Люблю.

– Любишь?! – он прямо-таки остолбенел и стоял, разинув рот.

Усатый присвистнул. Остальные неловко улыбнулись и еще больше растерялись, больше никто ни о чем не спросил, они повернулись и ушли.

Я попросил у водителя сигареты, он пошарил по карманам, но не нашел.

– Они в машине, – сказал он и погладил маленькую Манушак по голове: – Пойдем со мной – принесешь.

Я вошел к Манушак.

– Джудэ, я должна это надеть? – она повесила новое платье на спинку стула.

– А зачем же я его привез?

– Да, но знаешь, – сказала она и замолчала, – это очень дорогое платье, мне стыдно, – закончила она наконец.

– Чего стыдно?

– Не знаю.

Я засмеялся:

– Я что тебе сказал? Ты теперь богатая женщина.

Открылась дверь, вошла девочка и подала мне пачку сигарет, увидела новые туфли на столе, и глаза у нее засияли. Подошла, взяла их и высоко подняла:

– Это мои?

– Надеюсь, тебе подойдут.

– Помой ноги, так не надевай, – предупредила Манушак.

– И платье мое?

– Да, – сказал я.

– И куртка?

– И куртка.

Она положила туфли обратно на стол, разбежалась и обхватила меня руками за талию. И тут я подумал: «Деньги у нас есть, дом есть, ребенок есть, все, что нужно для семьи».

– Надевай это платье, и поехали отсюда, – сказал я Манушак.

Она смотрела на меня и медлила.

– Ладно, я выйду, – но, как выяснилось, я не так ее понял.

– Я сегодня не смогу поехать, Джудэ.

– Почему? – я удивился.

– Завтра день рождения моей доченьки, выйду рано утром, приберусь на ее могилке, поговорю с ней, мне многое нужно ей рассказать, потом помолюсь. – Она заметила, что я задумался, и забеспокоилась: – Мне так и кажется, что она ждет меня.

– Делай, как считаешь нужным.

– Да, Джудэ, мне так лучше, зажгу на могиле свечи, побуду там до вечера, теперь, наверное, только в год раз смогу сюда приезжать, на Пасху.

Я все-таки предложил:

– Может, поедешь в город, у нас же машина есть, завтра рано утром приедешь, будешь здесь до восхода солнца.

Но она покачала головой:

– Нет, этой ночью я хочу остаться здесь, вместе с внучкой.

– Почему?

– Такого дня у меня в жизни еще не было, хочу подумать.

Что я мог сказать?! Мне нетрудно было догадаться, что она чувствовала.

– Ладно, как хочешь.

Девочка налила воды в тазик и вымыла ноги. Вылила воду во дворе, надела новые туфли и все остальное и, сияющая, прошлась перед нами.

– Бабушка, какой хороший человек твой Джудэ, – сказала она. У Манушак от удовольствия заиграла косинка в глазах, мне тоже было приятно это услышать.

Затем мы все сели в машину, спустились вниз и остановились перед столовой в центре деревни.

– Здесь очень вкусно готовят, – сказала Манушак.

– Бывала тут? – спросил я.

– Нет.

– Тогда откуда знаешь?

– Отсюда всегда вкусный запах доносится.

В столовой было полно мух, пол не подметали, наверное, целую неделю.

– Может, подыщем другое место? – сказал я.

Снова сели в машину, выехали из деревни, двинулись по шоссе в сторону города, и вскоре показался выкрашенный в зеленый цвет деревянный забор ресторана. Ресторан назывался «Не ошибешься», во дворе стояли покрытые скатертью столы, на длинных мангалах перед кухней жарили шашлык.

Водитель обратился ко мне:

– Возьму себе один сэндвич и поеду залью бензин.

Я кивнул и дал денег на бензин.

У него была своя забота:

– Что скажете, как я вожу?

– Вернемся, получишь, что просил.

– Очень хорошо – он остался доволен.

Мы устроились за круглым столом возле фонтана, заказали официанту шашлык. Ресторан был почти пуст, Манушак несмело оглядывалась вокруг.

– Джудэ, как же здесь хорошо, – почти шепотом сказала она.

– Помнишь, я обещал отвезти тебя в Италию?

– Правда? Не помню.

– Вот улажу все дела и повезу тебя туда.

– А что мы будем там делать?

– Там есть один город – Венеция, построен на воде, будем на лодках кататься.

Когда мы вышли из ресторана, уже смеркалось. С собой мы уносили два полных пакета, в одном были хачапури, колбаса, вареное мясо и оливки, в другом – сыр двух сортов, копченая рыба и деревенский хлеб. Я положил пакеты на заднее сиденье и добавил четыре стеклянные бутылки кока-колы.

– Это вам на завтра, пока я не приеду.

– Слишком много, – застенчиво сказала Манушак.

Когда мы вернулись назад, во дворе уже не было ни трактора, ни прицепа. Бывший муж Манушак сидел на пустом ящике и курил. Я достал из кармана сто лари и протянул ему:

– Это тебе. – Он с удивлением взглянул на меня. – Манушак до завтрашнего вечера пробудет здесь.

Он взял деньги.

– Достаточно? – спросил я.

Он кивнул.

– Большое спасибо за все, – сказала ему Манушак и утерла слезу.

– Рада, что уезжаешь? – спросил он.

– Да, рада.

– Ты была неплохой женой, не ленилась работать.

Манушак потом перевела мне все это, когда мы остались одни вместе с девочкой.

– За все это время он впервые заговорил со мной так, – грустно добавила она.

– Как – так?

– Ну, как тебе сказать, по-человечески; жалко мне его стало.

Потом, глядя на освещенную фарами дорогу, я думал о чувстве благодарности, присущем Манушак. Несмотря ни на что, эта благодарность не была лишена основания, в ней выражалась своя рабская правда, и именно эта рабская правда жгла мне душу.

61

Было почти десять вечера, когда мы подъехали к дому Манушак. Хозяин был сильно пьян, сидел, раскачиваясь, на ступеньках с бессмысленным лицом. Меня не узнал и не помнил, о чем мы договаривались.

– Какой дом? При чем тут дом? Ты сюда из-за моей жены пришел, – выматерил он меня. – Оставь ее в покое, не то конец тебе, изуродую, это я тебе говорю. – Он с трудом выпрямился, зашатался, свалился с лестницы прямо на деревянный мусорный ящик и сломал его.

На шум из дома вышла жена. Это была худосочная женщина с размалеванным лицом. Я помог ей втащить мужчину в дом и положить его на тахту. Он все не унимался.

– Навестили тебя, да? Ах ты, шлюха, – обессиленный, бормотал он.

Я огляделся, ничего не осталось от того старого времени, кроме стен. И все-таки я почувствовал что-то родное, это было место, где я провел самые лучшие минуты и часы своей жизни. В это время мужик умудрился приподнять голову и, увидев меня, выругался:

– Убирайся отсюда.

– Продаете этот дом? – на всякий случай спросил я у женщины.

– Собираемся, да кому теперь нужен этот полуразрушенный дом, люди бегут из страны, видите же, что творится.

– Я собираюсь купить его, – сказал я.

Она оторопела:

– Так, значит, он правду сказал?

– Да, мы вчера об этом говорили.

Она не могла поверить:

– И о цене сговорились?

– Да, я должен заплатить десять тысяч долларов.

– Да, муж так и сказал, значит, это правда, хотя он все время врет, – она выглядела довольной.

– Нас кредиторы замучили, я думала, и вы из них. – Она улыбнулась и протянула руку. – Очень приятно с вами познакомиться.

Я пожал ей руку.

– Приятно тебе, да? Шлюха. – Муж слышал наш разговор, но у него не было сил пошевелиться.

– Кажется, я вас где-то видела, – с интересом сказала женщина.

– Вы обувь приносили на починку.

– А-а-а, это вы? Шляпа вас сильно меняет.

– Завтра в двенадцать нас ждет нотариус.

– Где это?

– Я заеду за вами.

– Большое спасибо.

Когда эта размалеванная особа улыбалась, картина, мягко говоря, была не особенно приятной. Наконец и я ей улыбнулся и распрощался, и тут же сплюнул, как только вышел наружу.

Приехали домой, водитель поставил машину около лестницы и стал чистить салон. Мне жали туфли, я переобулся и позвонил адвокату, попросил:

– Может, подыщете мне строительную компанию, которая быстро, хорошо и недорого сделает ремонт дома?

– Есть одна компания, я их консультирую по юридическим вопросам, дам владельцу ваш номер телефона, он позвонит.

Потом я вышел во двор, отдал водителю двести пятьдесят долларов и попросил приехать утром, он поблагодарил меня и ушел. Я не удержался и после его ухода прошелся по тайникам, все было в порядке.

На другое утро позвонил владелец строительной компании, я объяснил ему, чего хочу, и мы договорились встретиться возле дома Манушак в четыре часа. К тому времени, я думал, дом уже должен был быть моим.

Когда на другой день пришел водитель, мы поехали и купили мобильные телефоны, для меня, для Манушак и для него. Около половины двенадцатого мы уже были у дома Манушак. Я постучал, дверь открыл муж, на этот раз он меня узнал и пригласил войти. Покрасневшие глаза у него слезились, он вытирал их платком и жаловался: «Вчера перебрал, голова болит». Он не хотел брать с собой жену, но та не уступала, прижимала к груди папку с документами и не отдавала. Сама понесу.

– Извините, но мы опаздываем, – напомнил я.

Наконец муж уступил, жена надела зеленую шляпку и пошла впереди нас к выходу. Мы сели в машину и поехали к нотариусу. Адвокат был уже там, он оказался не очень молодым, довольно симпатичным мужчиной. Надел очки и просмотрел документы. Выбрал один старый пожелтевший лист и внимательно прочитал его. Затем поднял голову и обратился к хозяину дома:

– Что вы продаете?

Тому не понравился вопрос.

– Как это, что я продаю? – вскипел он.

Женщина раздраженно спросила:

– Не знаете? А что мы тогда здесь делаем?

– Согласно этому документу, две трети двора с построенным на нем четырехкомнатным флигелем принадлежит Сусанне Сарухановой, – адвокат произнес это медленно, почти по слогам.

– Ты что несешь? – заорал мужчина.

– Написано черным по белому.

– Это невозможно, – насторожилась женщина.

– Так что вы не можете продать то, что вам не принадлежит.

– Можно прочесть? – попросил я.

– Взгляните на два последних пункта, – адвокат протянул мне пожелтевший лист. – Залог распространялся на дом и маленький участок двора. Вот и все.

– Позвольте, – разнервничавшись, женщина почти вырвала у меня из рук лист и вытаращенными глазами уставилась на него. Трижды прочитала от начала до конца, у нее задрожал подбородок, еще чуть-чуть – и зарыдала бы.

– Вот, оказывается, как, – пробормотала она и горько усмехнулась.

– Читай! – положила она лист перед мужем. – Вот здесь читай!

– Я очки забыл, – сказал мужчина.

– На, – я протянул свои.

Он прочитал и расстроился.

– Я ничего не знал об этом, – сказал он и снял очки, – тридцать лет пользуемся двором, и ни у кого никогда не было претензий.

– Сусанна Саруханова жива? – спросил адвокат.

– Нет, – ответил я.

– Наследники остались?

– Не знаю, – сказал мужчина.

– Нет, – покачала головой женщина.

– Остались, – сказал я, – сын находится в психиатрической больнице, дочь сегодня вечером приедет в Тбилиси и будет здесь жить.

– Откуда ты все это знаешь? – вытаращил глаза мужчина.

Я не ответил.

– Верни очки, – напомнил я.

Он вернул.

– А наследники правда есть? – засомневалась женщина.

– Есть, – кивнул я.

– А где же они были до сих пор?

– Это вас не оправдывает, – холодно улыбнулся адвокат, – вы без разрешения пользуетесь чужим имуществом, собственники могут подать жалобу и потребовать с вас компенсацию.

Нотариус был молодой человек, сидел со спокойным лицом и следил за происходящим.

– Шантажируешь? – Муж повернулся ко мне и ударил кулаком по столу. – Даром хочешь отнять дом?

– Заткнись, пьяница, – прикрикнула на него жена, – при чем здесь он?

У мужчины исчезла агрессия и он и обеспокоенно уставился на жену. Та добавила:

– Вовремя надо было в документы смотреть.

– И что бы изменилось?

– Не оказались бы в дурацком положении.

Я не хотел терять время и решил.

– Заплачу пять тысяч, – предложил им.

Мужчина покачал головой.

– Этого нам не хватит, – объяснила женщина, – уехать хотим, за границей попробовать что-нибудь.

– Может, добавите, – попросил муж.

– Сколько?

Мужчина помедлил.

– Еще две, – едва осмелилась женщина, напряженно глядя на меня.

– Ладно, – ответил я.

Я торопился, и, ясно, мне не нужны были никакие осложнения, наверное, в другое время я повел бы себя иначе.

Женщина растаяла:

– Большое спасибо.

Муж оторопел, не знал, чем объяснить мою благосклонность, повернулся к жене и удивленно уставился на нее.

– Ну и дурень же ты, – рассердилась она.

Так или иначе спустя полчаса владельцем дома Манушак стал я.

Затем мы с адвокатом пообедали в ресторане над Курой ниже сада Муштаид, за перилами видна была мутная вода. Мне там понравилось, нам поджарили очень вкусную рыбу, и пиво было хорошее, помню, я подумал, я подумал – зайду сюда еще. И начался дождь, по окнам потекли струйки.

Я попрощался с адвокатом и к четырем часам был у дома Манушак, владелец строительной компании с зонтом в руках уже ждал у ворот. Мы договорились, что он перекроет крышу черепицей, построит ограду из кирпича и поставит новые железные ворота, полностью заменит водопровод и канализацию. Восстановит дом, максимально сохранив первоначальный вид как внутри, так и снаружи.

Мне понравился новый знакомый – это был такой человек, что, взглянув ему в глаза, ты проникался к нему доверием.

Наконец, когда мы опять вышли во двор, он задумчиво покачал головой:

– Много работы.

Он был прав.

– За сколько времени управитесь?

– Два месяца минимум.

– И во сколько это обойдется?

– Все подсчитаю, завтра позвоню и сообщу вам.

Мы распрощались, он ловко с раскрытым зонтом в руках прошел через узкую дверь в воротах и вышел на улицу.

Бывший хозяин дома с женой стояли возле сарая, я позвал их:

– До завтрашнего вечера можете оставаться, потом вам тут делать нечего.

Мужчина тяжело вздохнул и кивнул головой, женщина повернулась ко мне спиной, я их больше не интересовал.

Идя к воротам, я угодил левой ногой в яму с водой, пришлось вернуться домой и поменять мокрую обувь и носки. Потом снова сел в машину, и мы поехали.

Выезжая из города, я взглянул на часы, было без четверти шесть, вскоре мы уже ехали по сухому асфальту, видно было, что здесь обошлось без дождя. Никакого плохого предчувствия у меня не было, настроение было прекрасное. Уже смеркалось, когда мы въехали в деревню, проехали мостик, потом орешник и подъехали к воротам.

Первое, что мне бросилось в глаза, был опрокинутый прицеп.

– Что тут происходит? – удивился водитель.

Кругом в беспорядке валялись ящики со свеклой, два столба под балконом большого дома были вырваны, строение, где жила Манушак, превращено в руины, и в этих руинах стоял новый русский трактор желтого цвета.

Войдя во двор, я сразу увидел маленькую Манушак, она бежала ко мне, на ней было новое платье и туфли. Подбежала и, плача, обхватила меня.

– Где бабушка?

– Увезли в больницу.

Я сразу понял все, меня бросило в жар, я не мог дышать.

Водитель подошел к дому и ногой распахнул дверь: «Эй, вы, а ну выходите!» Дверь открылась, сначала один за другим выползли наружу мужчины, потом женщины, последним показался муж Манушак, глаза у него беспокойно бегали по сторонам.

Вот, коротко, что я тогда услышал, а точнее, что мне запомнилось.

Накануне вечером старик, бывший муж Манушак, вернувшись домой, увидел во дворе новый трактор, тяжелый и мощный, он очень отличался от старого, к которому он привык. Завести-то он его завел, но не справился с рулем, пока сообразил, как пользоваться тормозами, опрокинул прицеп, сорвал столбы с дома и наехал на жилище Манушак.

Манушак с девочкой только что вернулись с кладбища. С девочкой ничего не произошло, на ней и царапины не было, а Манушак вытащили из-под руин, отвезли на соседском грузовике в больницу и оставили там. Говорил в основном огненно-рыжий.

– Очень плохо ей было, врачи сказали, что до утра не дотянет.

– Может, уже и померла, – добавила толстуха.

Я повернулся и побежал к машине.

– Возьми меня! – закричала девочка. Догнала меня и уцепилась за полу пиджака, глаза были полны слез: – Прошу тебя, не оставляй меня тут.

Я остановился:

– Не оставлю, – обнял я ее за плечи, – не оставлю.

Двухэтажное здание больницы стояло в центре деревни, всего в двухстах метрах от столовой.

– Жива, – сказал врач. Это был высокий полный мужчина с седыми усами и добрыми глазами. Он шел впереди, открыл покрашенную в белый цвет дверь. Манушак лежала в палате одна, глаза были закрыты, возле нее стояла пожилая санитарка с окровавленным полотенцем в руках. Девочка опередила меня и подошла к кровати.

– Бабушка, – сказала она шепотом, потом погромче: – Бабушка. Манушак была без сознания, лицо было странного голубоватого оттенка, она еле слышно дышала.

– Сомневаюсь, что придет в сознание, – сказал врач.

– Надо срочно перевезти ее в город, – я не хотел терять времени, – какую клинику вы посоветуете? Цена не имеет значения.

Он с жалостью взглянул на меня:

– Она не дотянет до города, по дороге все кончится.

Я продолжал настаивать:

– Нужно попытаться.

Он помедлил секунду, потом подошел к кровати и сказал:

– Ребенку не стоит этого видеть.

Я обнял девочку и повернул к себе:

– Постой так немножко.

– Почему?

– Так надо.

– Вот, посмотрите, – сказал врач и откинул одеяло.

Лучше бы мне не видеть этого – на постели лежали ошметки тела, обернутые бинтами и целлофаном. Удивительно, как в ней душа еще держалась.

Врач снова накрыл ее одеялом:

– Вот так. Что тут поделаешь?

– Что же мне делать? Как быть?

Он грустно улыбнулся и развел руками, потом спросил:

– Кем она вам доводится?

Я не смог подобрать слов, язык не ворочался.

– Ладно, попытайтесь взять себя в руки, – он потрепал меня по плечу.

– Спасибо.

Кивком головы он подозвал санитарку, и они вышли.

Девочка опять подошла к кровати и посмотрела на Манушак.

– Бабушка, – всхлипнула она.

Кроме кровати в палате стояли стол и два стула.

– Садись, – сказал я.

Она подтащила стул к постели и села.

Я увидел, как из уголка рта у Манушак потекла кровавая слюна, взял полотенце и вытер, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать.

Водитель просунул голову в дверь:

– Можно на полчаса отлучиться, в столовую сходить? – почти шепотом спросил он.

– Иди.

– Вам ничего не надо?

Я достал деньги из кармана и протянул ему:

– Воду принеси и кока-колу.

Когда он ушел, мне стало совсем худо, я обливался потом и кружилась голова. Сел на стул и прикрыл глаза: «Боже, проснуться бы сейчас в своей норе, полной рваной обуви», – взмолился я. Нашел под одеялом ладонь Манушак, она была застывшей, как деревянная щепка, поцеловал ее и приложил к щеке.

Девочка неподвижно сидела на стуле. Она была настолько серьезна, что оставляла впечатление не совсем нормальной.

– Умрет? – спросила она.

Что я мог ответить?

– Не знаю.

Потом дверь открыла медсестра, красивая молодая женщина:

– Ребенок может лечь здесь в коридоре на диване, я принесу шаль.

– Не хочу, – сказала девочка.

– Большое спасибо, – сказал я женщине.

– Если что понадобится, я в комнате напротив, зовите, не стесняйтесь, – улыбнулась она и прикрыла дверь.

У меня были закрыты глаза, когда я услышал слабый голос Манушак:

– Джудэ!

Я приподнялся:

– Да, Манушак.

– Где я, Джудэ?

– В больнице.

– Проснулась, – обрадовалась девочка, соскочила со стула и приблизилась к Манушак.

– Что случилось? – спросила Манушак.

Пока я подыскивал слова, ответила девочка:

– Домик разрушился, на него трактор наехал.

– Трактор?

Мне показалось, что Манушак улыбнулась.

Девочка сказала, кто сидел за рулем.

– Правда? – Манушак как будто удивилась.

– Бабушка, не умирай, – попросил ребенок.

– А я умираю? – еле выдохнула Манушак. – Кто это сказал?

– Держись, Манушак, – подбодрил я.

– Плохо мне, Джудэ.

– Знаю, Манушак, но не знаю, как тебе помочь.

– Джудэ, – сказала она и потеряла сознание.

Мы с маленькой Манушак сидели на стульях и молча глядели на нее. Когда вернулся водитель, я открыл бутылку кока-колы и протянул девочке, она отпила, поставила бутылку на пол около стула. Затем всплакнула и замолчала.

Манушак опять открыла глаза.

– Манушак, я выкупил твой старый дом, теперь он опять твой.

Некоторое время она собиралась с силами.

– Правда? – как будто обрадовалась она и сказала что-то еще, но я не разобрал.

– Не бойся, Манушак!

Изо рта у нее пошла кровь, я вытер ей губы и подбородок полотенцем:

– Эх, Манушак, хорошая моя девочка.

Она еле перевела дыхание, потом сказала:

– Ты же присмотришь за моей внучкой?

– А как же иначе, Манушак?

– Обещаешь?

– Обещаю, Манушак.

– Я люблю тебя, Джудэ.

– Я тоже люблю тебя, Манушак, – я с трудом сдерживал слезы.

– Бабушка, я тоже тебя люблю.

– Дай мне твою руку.

Девочка поднесла ладонь к ее губам, Манушак обессиленно поцеловала ее и попыталась улыбнуться, потом закрыла глаза, и у нее участилось дыхание.

– Манушак, ты слышишь меня? – позвал я ее.

Она не слышала.

Я попросил девочку выйти в коридор:

– Ложись там на диван и поспи. – Мне не хотелось, чтоб она видела, как умирает Манушак.

– Нет, – упрямо замотала она головой.

– Прошу тебя.

– Почему?

– Ну, пожалуйста.

Вдруг она сникла, вся съежилась, пошла к двери, открыла и бросила на меня взгляд, полный упрека, потом вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Остались мы с Манушак.

Через некоторое время она вдруг заговорила:

– Где она? – спросила про внучку.

Я ответил.

Она закрыла глаза, дыхание стало еще чаще, на мои вопросы она не отвечала. Так прошло часа два. Затем на несколько минут к ней вернулось сознание.

– Умираю, Джудэ, – сказала она, – но это, может, и не так плохо? А? Как ты думаешь?

Что я мог сказать?

– Не знаю, Манушак.

– Не хочу, чтоб того несчастного человека наказали, уверена, не хотел он. Ты же понимаешь меня?

– Понимаю.

– Ты тоже прости его.

Перед глазами встало отупевшее от тяжелого труда, взбудораженное лицо старика, он, возможно, был намного лучше всех остальных, с кем имела дело Манушак, оставшись на улице. «Ладно, черт с ним», – сказал я. Она еле заметно улыбнулась, на этом все и кончилось. Больше в сознание она не приходила, уже светало, когда она вздохнула в последний раз.

Окаменевший, я сидел на стуле и сдерживал слезы. Где-то в глубине души меня мучила совесть, ведь этот трактор купили на мои деньги. А как же я должен был поступить? Не знаю, была ли это случайность или чья-то невидимая рука расставила все по своим местам? Но реальность была беспощадна. Я положил руку на голову Манушак и погладил ее по волосам, затем встал и вышел в коридор. Девочка спала на диване, покрытая шалью. «Боже мой, что мне теперь с ней делать?» – подумал я.

Прошел по узкому коридору и увидел врача за полуоткрытой дверью, он сидел за столом, пил чай и читал лежавший перед ним журнал. Из вежливости он спросил: «Скончалась?» – «Да». Мы договорились, что они присмотрят за покойной, сделают все необходимое, а потом на больничной машине мы перевезем ее в город. Я дал ему деньги и вышел в коридор. На диване никого не было, лежала только сложенная шаль. Маленькая Манушак была в палате, стояла возле кровати.

– Не дышит, – испуганно и растерянно сказала она.

Я погладил ее по голове:

– Не бойся, я здесь.

Она заплакала.

Мы стояли и смотрели на Манушак, потом вошли санитары и попросили нас выйти. Я взял девочку за руку и вышел в коридор. Там были толстуха и парень с огненными волосами.

– Если не заявите на нас, мы вернем деньги, – сказала женщина.

– Деньги мне не нужны, оставьте себе, для легавых понадобятся.

Они удивились.

– Ты, оказывается, добрый человек, – сказала женщина.

– Никакой я не добрый, Манушак благодарите, она простила его.

В коридоре возле стены стоял старый черный чемодан.

– Это чемодан Манушак, – показала женщина рукой, – она собрала вчера, хотела с собой взять.

– Немного угол помялся, а так ничего, внутри все цело, – добавил мужчина.

62

Строители за два дня наскоро привели дом Манушак в порядок, оклеили стены обоями и повесили во всех комнатах новые яркие лампочки. Манушак положили посередине комнаты, пол был застлан ковром, стену c одной стороны закрыли черным бархатом. Тамаз помирился со мной и ни на шаг от меня не отходил, к алкоголю не прикасался и действительно очень помог.

В чемодане Манушак я нашел свой школьный аттестат и фотографии. На фотографии, которую я выбрал, Манушак семнадцать лет, у нее высоко поднята голова и она смеется. Фотографию увеличили, и она висела на фоне бархатной драпировки.

На панихидах играл известный оркестр, играли так, что заставили бы рыдать даже самого легкомысленного человека, но я умудрялся сдерживаться. Маленькая Манушак стояла рядом со мной, одетая в черное платье, и деловито кивала головой соболезнующим. Пришли почти все из старых соседей по кварталу, кто только мог ходить на своих двоих.

В день похорон мы перекрыли улицу и поставили столы, они заняли ее всю. Тамаз нервничал: «Это что за расшатанные столы они привезли, завтра пойду и заберу назад половину уплаченных денег, пусть только попробуют не вернуть». Ему хорошо было известно, что никто ничего не вернет, просто душу отводил.

Манушак похоронили на старом армянском кладбище рядом с родителями. Был солнечный день, тепло. Священник молился, люди крестились. Маленькая Манушак с серьезным лицом взглянула на меня снизу вверх. «Перекрестись», – строго сказала она. Я послушался, перекрестился и вдалеке в небе увидел стайку журавлей, вытянувшуюся в сторону Ходженванк. «Боже милостивый, зачем ты нас придумал, несчастных людей, на что мы тебе понадобились?» – подумал я тогда.

Наконец, когда могилу стали засыпать землей, я взял девочку на руки, и мы спустились вниз. Идя к выходу с кладбища, я раз десять, не меньше, оглянулся назад – там, высоко на пригорке, осталась Манушак.

Вернувшись с кладбища, люди поспешили к накрытым на улице столам. Много было и таких, кого и я, и Тамаз видели впервые; Тамаз их понимал и принимал, как своих: «Пусть едят, пьют, на всех хватит». Фотография Манушак висела теперь снаружи, на стене дома, и была видна с любого стола. За столами сидели в основном мужчины и женщины с седыми волосами и остатками зубов, пили за Манушак, стараясь сказать что-нибудь хорошее; поминали добрым словом Гарика и тетю Сусанну. Большинство дивилось изобилию на столах. Мельком я услышал, как одна женщина сказала: «Не сравнить с поминками какого-нибудь депутата». Тамаз не пил, следил за ситуацией и каждый раз, подходя ко мне, говорил одно и то же: «Все идет хорошо».

Маленькая Манушак почти неподвижно просидела рядом со мной целых два часа, бледная, она не ела, даже лимонад не пила. Под конец у нее уже закрывались глаза.

– Ну, теперь мы можем идти, – сказал я.

– Ты уверен? – У нее было обостренное чувство ответственности.

– Уверен. – Взял ее на руки и усадил в машину.

Когда мы вернулись домой, она встревоженно сказала:

– Я думаю, мы поступили неправильно, надо было остаться до конца.

– Через час там будут только пьяные, – ответил я.

Она уселась в кресло, а я пошел на кухню попить воды, когда вернулся, она уже спала. Я снял с нее платье и туфли, уложил на тахту в маленькой комнате, укрыл тонкой шалью и потушил свет.

Больше я терпеть не мог – спустился в подвал, забился в дальний угол, завыл, как собака, и полились слезы; не знаю, сколько времени я так просидел, под конец я уснул, и мне приснилась Манушак, в руке она держала большой веер и обмахивала им меня. К утру все тело затекло, я с трудом выпрямился, поднялся наверх и пошел посмотреть на девочку: свернувшись клубочком, она лежала на тахте, глаза были закрыты, и она тяжело, прерывисто дышала.

Послышался звонок, на экране видеокамеры показалось лицо Тамаза, я нажал на кнопку и впустил его во двор. Он поднялся по лестнице и открыл дверь:

– Столы и посуду забрали, там все чисто, я велел прибраться. Вот, возьми ключи, – он положил ключи на стол.

– Большое спасибо, – сказал я.

– Оставшиеся вино и еду Нугзар, Грантик и Цепион отнесли наверх, к роднику, теперь я могу к ним присоединиться, посидим на природе, выпьем за упокой души Манушак, напьюсь хорошенько, пора уже.

– Пьяный сюда не приходи, – предупредил я.

Он косо посмотрел на меня.

– Ну, что не так? Теперь здесь со мной ребенок.

– Понятно.

Он подошел к двери и, еще не открыв ее, обернулся и сказал:

– Вчера вечером в машине застрелили племянника Трокадэро, говорят, между Романозом и родственниками Трокадэро началась война.

Убитый не был простым парнем, помню, как он держался в разговоре с Романозом, мне стало жаль его, неприятное чувство, похожее на угрызения совести, зашевелилось где-то внутри.

Потом я сидел в кресле и ждал, когда проснется маленькая Манушак. Под конец задремал и оказался далеко, в тайге, пробирался по колено в снегу, страшась появления волков.

– Джудэ, – услышал я и открыл глаза. Передо мной стояла маленькая Манушак с грустным лицом и смотрела на меня, она была все в том же траурном платье.

– Может, переоденешься?

– Нет, это нужно носить сорок дней. – Уж не знаю, где она об этом слышала или кто ей сказал.

– Ладно, как хочешь, ходи в этом.

Это платье ей сшила жена Нугзара Швелидзе за пятьдесят лари. «Надо заказать ей таких же еще четыре-пять платьев, – подумал я, – придется же ей менять одежду».

– Не пойдем туда, в тот дом? – спросила она.

– А что нам там нужно? Там сейчас никого нет.

– Заберем фотографию.

Спустя некоторое время мы, держась за руки, шагали по улице. Возле дома никого не было, вчерашний мусор был заметен в угол. Фотография Манушак все так же висела на стене, улыбаясь, она смотрела на гору Окрокана.

– Подними меня, – попросила девочка.

Я поднял ее на руки, она дотянулась до фотографии и сняла. Потом фотографию держал я, мы стояли перед домом и ждали машину. Маленькая Манушак, опустив голову, стояла в задумчивости. Я тоже молчал. Мне была приятна эта тишина, было такое ощущение, будто я переводил дух. Потом мы на машине спустились на набережную, выбрали ресторан и уселись за столик у окна. Фотографию Манушак я поставил на стол, прислонив ее к стене.

– Мы все вместе, – сказала девочка и и после тех событий впервые улыбнулась слабой застенчивой улыбкой.

После завтрака мы заехали в церковь, заказали священнику панихиду, купили свечи и поднялись на кладбище. Там пробыли долго, почти до вечера.

На третий день я дал такое объявление в газету: «Требуется няня с музыкальным образованием для шестилетней девочки». Звонков было очень много, я задавал вопросы и по ответам решал, стоило ли назначать встречу. Наконец я выбрал одну из претенденток и пригласил ее познакомиться с маленькой Манушак; главной была она, женщина должна была понравиться ей – и понравилась. Это была беженка, мужа и детей у нее убили во время войны казаки, сама она спаслась случайно: собирала на пляже улиток, потому что еды почти не оставалось. На этом свете у нее не было ни души, кроме хромой собачонки. У женщины было условие – она соглашалась перейти к нам жить, но только вместе с собакой. Маленькая Манушак обрадовалась: «Джудэ, здорово, если у нас собачка будет».

Эта женщина жила под лестницей, постоянной работы не имела, фактически жила впроголодь, а в то же время у нее была собака, получалось, что она делилась с ней последним куском. Такие люди не вполне нормальны, но они всегда нравились мне больше, чем нормальные и умные. Ясно было, что лучшей воспитательницы для девочки трудно было найти.

– Ладно, но у меня тоже есть условие, она будет во дворе, а не в доме, в доме я собаки не потерплю, исключено.

Она задумалась.

– Построим ей хорошую конуру.

Она не торопилась с ответом.

– Еды у нее будет сколько угодно.

– Хорошо, я согласна, – наконец кивнула она.

Оказывается, ее мужа и детей убили во время войны казаки, сама случайно спаслась:

– У нас проблемы были с едой и я была на море, улиток собирала.

Через неделю днем зазвонил телефон:

– Джудэ, это ты? – спросил кто-то с русским акцентом.

– С кем я говорю?

– Это Толик.

– Толик?! – удивился я.

– Никуда не уходи, через час буду у тебя, – в трубке раздались короткие гудки.

Я встревожился, настроение испортилось: «Чего ему надо?» Если не считать собачонки, которая бегала по двору, я был в доме один. Воспитательница с водителем повели ребенка в зоопарк на прогулку, и до вечера я их не ждал.

Через час из джипа вышел Толик, подошел к воротам и позвонил, в руках у него была небольшая кожаная сумка. Завидев незнакомца во дворе, собачонка залаяла, но тот отбросил ее, пнув ногой. Жуя жвачку, он поднялся по лестнице и вошел в дом.

– Здрасьте, Джудэ, – хлопнул он меня по плечу. Он был чисто выбрит, одет со вкусом, от него шел аромат дорогих духов. Положив сумку на стол, он огляделся, потом спросил: – Ну как ты тут, как устроился? Доволен?

– Ну, как? Неплохо, – ответил я.

Он сел на стул и подвинул ко мне сумку:

– Это от меня и Романоза, от чистого сердца, пятьдесят тысяч долларов.

Я ждал чего угодно, только не этого:

– Да что ты?!

– Заслужил, брат, ты тогда по-мужски держался, ни в чем не ошибся.

– Я теперь не нуждаюсь, Хаим помог мне.

– Хаим сам знает свое дело, а мы – наше.

– Нет, правда, мне не надо.

– Не ломайся.

– Не знаю, что и сказать.

– В таком случае спасибо говорят.

– Большое спасибо.

– Вот так-то, – засмеялся он, – жаль, что ты с Трокадэро не встретился.

– Да, – грустно улыбнулся я.

Он взглянул на портрет Манушак.

– Кто эта девушка? – спросил он.

– Была моей возлюбленной.

– Красивая девушка.

– Когда-то была.

– Жива?

– Нет.

Он кивнул головой и опять огляделся.

– В газете было написано, что племянника Трокадэро застрелили в машине, – сказал я.

Взгляд у него ожесточился:

– Мы его опередили, он собирался прикончить дочь Трокадэро.

– Да неужели?

– Там, в Лондоне, у него были свои люди среди эмигрантов, им он ее и заказал.

Я догадывался, в чем было дело, но все-таки спросил:

– А что ему надо было?

– Он тогда получал контроль над всей собственностью, у нее со стороны матери родственников нет.

– Ах-ха, ясно.

– Если он дочь собирался убрать, отца бы пожалел? – спросил он потом.

Я пожал плечами:

– Что тут скажешь?

– Не пожалел бы, это точно, теперь я в этом уже не сомневаюсь, – на лице появилось сожаление, – зря мы колебались, раньше надо было с ним покончить.

– Говорят, родственники вам войну объявили.

Он покачал головой:

– Послали им тридцать кассет, так что они сами все увидели и услышали; что он собирался сделать и пали духом.

– Встретились с ними?

– Да, я встречался, – сказал он и закурил, – переживают; как же, говорят, он на такое пошел, опозорил нас. Передайте дочери Трокадэро наши извинения по поводу случившегося. Что они там себе думают, это еще вопрос, но на деле повели себя так. Так что пока между нами мир.

Он чихнул, вытерся носовым платком и сказал:

– Кажется, я простудился.

– Выпьешь чего-нибудь? – спросил я.

– Нет.

Он заметил за дверью велосипед маленькой Манушак и поинтересовался:

– Чей это?

– Девочку удочерил, – ответил я.

Он улыбнулся:

– Это хорошо. – И вспомнил о своих детях, у него было двое сыновей: – Один учится в Америке, другой – в Германии. Надеюсь, получат хорошее образование и будут жить нормально, по-человечески.

Я был удивлен: неужели они ничего не хотели видеть, кроме того, что я когда-то правильно, по их понятиям, себя повел? А что творилось у меня в душе? Ведь ума у обоих, и у Романоза, и у Толика, хватало, но они и не думали беспокоиться по этому поводу и явно держали меня за своего. Помню, я подумал: «Может, это и вправду так, только я пока еще этого не понял?» Исходя из их морали, они были в долгу передо мной и считали себя обязанными помочь мне деньгами и помогли. Это было для них делом чести.

Уходя, Толик дал мне свою визитную карточку:

– Если возникнут проблемы, звони. Знай, мы с Романозом всегда рядом.

Я проводил его до ворот, он еще раз хлопнул меня по плечу, чихнул, сел в джип и уехал. А я целых десять минут стоял во дворе и пытался успокоиться.

Когда я поднялся по лестнице, у двери меня встретила собачонка, приветливо виляя хвостом. «И чего я взъелся на нее», – подумал я, погладил ее по голове и впустил в дом. Войдя, она обежала вокруг стола и присела на задние лапы, я закричал, но она и ухом не повела – наложила такую кучу… И как набралось столько в таком маленьком тельце! «Ты что? За этим пришла?» – взял ее за шиворот, вытащил наружу и выбросил во двор. Она не очень-то и обиделась, вскочила и завиляла хвостом.

Я вернулся в дом и остановился: внизу на полу воняла кучка дерьма, наверху на столе лежала сумка с деньгами. Стоял, глядя на эту картину, и чувствовал, как настроение портится окончательно, перед глазами встал седой Трокадэро, и тогда я впервые задал себе вопрос: «А может, надо было пощадить этого сукина сына?»

На другой день пошел дождь, еще через день выпал снег, и началась зима.

Когда ремонт дома Манушак закончился, я обошел пустые комнаты и остался доволен – хорошая была работа. Потом у ворот на меня напала такая тоска, что я прислонился к стене, чтобы не упасть, схватило горло и подступили слезы. Я понял, что больше не хочу жить здесь, в нашем старом квартале. Конечно, это был не выход, разве от себя убежишь? Но другого я ничего не смог придумать.

63

На другом берегу Куры за железнодорожными путями я купил двухэтажный дом с большим двором. Нанял ту же самую строительную компанию, и они полностью переделали дом, построили высокую кирпичную ограду вокруг с железными воротами, выкрашенными в синий цвет. Когда, наконец, в конце весны мы туда перебрались, у ворот нас встретил цветущий куст шиповника.

Первый визит Тамаза сюда оказался драматическим – он огляделся вытаращенным глазом, побледнел, и у него схватило сердце, но выматерить Хаима он все-таки успел: «Это сколько ж он тебе денег дал? Мать его так и эдак…» Целую неделю он пролежал в больнице, его перестала душить злоба, а вместе с этим и мысли изменились. Я оплатил лечение. Выйдя из больницы, он пришел, поблагодарил и захотел осмотреть второй этаж: «Интересно, я же не успел тогда». Я не разрешил: «Не думаю, что это пойдет на пользу твоему здоровью».

С того раза, как я дал ему в челюсть и спустил с лестницы, о духане Кития Тамаз больше не говорил, забыл, наверное. Я ему напомнил: «Хочу купить это разрушенное строение и восстановить. Откроем закусочную, дела вести будешь ты, а доходы поделим». Он пришел в восторг: «Ну, ты настоящий мужик!» Когда началось строительство, он все время был там, смотрел, чтоб рабочие не халтурили, почти не пил. Потом нашел повара-осетина. Они договорились и купили все, что нужно, от холодильника до солонки. Под конец я дал еще четыреста лари на продукты и начал ждать, что получится.

Первый месяц у них закончился убытком в триста лари, требовались деньги на следующий месяц. Пришел Тамаз, попросил, я, ничего не спрашивая, дал, но позвал к себе повара:

– В чем причина? Почему дела идут так плохо?

– Он кормит людей в долг, – с расстроенным лицом ответил тот, – я целую тетрадку заполнил именами и фамилиями должников.

На следующий месяц убыток был приблизительно таким же, я опять дал денег, но предупредил Тамаза: «На этом все, сможешь поправить дело – поправляй. Нет, так я и без тебя обойдусь». Это ему не понравилось, деньги взял, но так ушел, что даже спасибо не сказал и всю неделю провел в кутежах и пьянках. Закусочную почти полностью заняли местные пьяницы, они восхваляли Тамаза, а он был счастлив. Каждый вечер звонил повар: «Разоряет этот человек заведение, может, сделаете что-нибудь». Но я махнул рукой, потерплю еще, на сколько ему может хватить этих денег? Наконец, когда я узнал, что он продал электроплиту и подыскивает клиента для холодильника, мой водитель с двумя громилами приехали туда и пинками выставили в дверь всех пьяниц, а следом – протестующего Тамаза. Повесили на дверь новый замок и ушли.

На следующий вечер пришел повар с просьбой: «Может, сдадите мне закусочную, буду платить тысячу лари в месяц». Я, не раздумывая, согласился.

Долгое время Тамаза не было видно, но однажды у ворот раздался звонок. Я увидел его на экране и впустил. На кривом глазу был синяк, одежда помята и испачкана. Он подошел и поздоровался, я сидел за столом под инжировым деревом. Был теплый осенний вечер, зрелые плоды висели на ветках, в воздухе слышалось пчелиное жужжание.

– Тебе чего?

– Не прав я перед тобой, если можешь, прости, – сказал он охрипшим голосом.

– Прощаю. – Стула я не предложил, он стоял и неловко мялся.

– Чего еще? – холодно спросил я.

– Есть хочу, – ответил он.

Служанка принесла еды, наевшись, он воспрянул духом:

– Может, сто грамм водки принесут? Велел принести.

– За настоящую дружбу, – он опрокинул стакан, поставил на стол, здоровый глаз его потеплел, и сказал:

– Ты так важничал, когда эти деньги давал, что я был оскорблен, потому так и повел себя. Ты же знаешь, я человек самолюбивый, не люблю, если меня не уважают.

– А с глазом у тебя что?

– Ты что? Первый раз видишь?

– Кто тебе фингал поставил, спрашиваю?

– Это не твое дело.

Я дал ему денег на банщика и парикмахера и отправил на машине в серные бани, на другой день купил ему новую одежду, потом отвел к знакомому стоматологу. У него сняли мерки и через десять дней вставили дорогостоящие зубы. Очень довольный, он пришел ко мне, взглянул на себя в зеркало и серьезно спросил: «Как думаешь? Может, жениться?» Я отремонтировал его полуподвал, там провели отопление, купил новую мебель и большой телевизор. Наконец сказал:

– Двадцатого числа каждого месяца придешь и получишь пятьсот лари, но если потребуешь больше, и это потеряешь.

На дворе было холодно, стояла зима. Мы сидели у камина и пили чай.

– Большое спасибо, – медленно произнес он, видно было, что этого ему мало.

Я разозлился:

– Ну и свинья же ты.

– Это еще вопрос, кто из нас свинья, – ответил он.

Той ночью мне приснился седовласый мужчина с подкрученными усами. Он был одет в грузинскую одежду, на поясе висел кинжал, а сбоку в деревянной кобуре – маузер.

– И не стыдно тебе? – строго спросил он.

– Чего?

– Подумай и поймешь.

Я задумался, но ничего не понял.

– А вы кто такой?

– Твой дед.

– Вы уверены? Не ошибаетесь? – спросил я.

– Уверен.

– Почему вы такой сердитый?

– В тысяча девятьсот двадцать четвертом году суки большевики меня расстреляли, а тебе на это наплевать.

Я не смог ничего ответить.

– Приди в себя! – приказал он. Затем вдруг оказался на коне, конь – на крыше вагона, длинный состав поезда тронулся, а он поскакал по крышам вагонов и наконец исчез в облаках паровозного дыма. Я никогда не видел фотографий деда, так что не могу сказать, был ли это и вправду мой дед, но сон этот я не забывал. И когда был принят закон о собственности на землю, я отправился в Кахетию и купил сто гектаров земли из тех владений, которые когда-то принадлежали моему деду. Но это случилось гораздо позднее, когда в стране произошел еще один переворот и установился новый порядок, до этого было еще далеко.

В это время я перевел Сурена в город на лечение в частную клинику, которую курировали немецкие психиатры.

– Излечить его полностью нельзя, – сказали мне после обследования, – но агрессивность мы снимем, он больше не будет опасен ни для окружающих, ни для себя.

Через три месяца я навестил его, он обрадовался, увидев меня, выглядел намного лучше, чем прежде, пополнел и успокоился. Он оставлял впечатление вполне нормального человека, и это меня радовало, но под конец все-таки подпортил картину, вдруг брякнул: «Я трахнул большую белую змею, – увидев, что у меня изменилось лицо, добавил: – Да, а что такое? Она оказалась девственницей».

Он ничего не спросил о Манушак, а я ничего не сказал. Когда я собрался уходить, он пожаловался: «Хочу отпустить бороду, а мне не разрешают, бреют каждые два дня».

Сурен провел в лечебнице почти год, когда я навестил его в последний раз, врачи сказали: «Теперь ему лучше вернуться к обычным условиям жизни; надо продолжать принимать лекарства и каждые два месяца проводить обследование, чтобы контролировать его психическое состояние». Я забрал его оттуда и поселил в комнате на первом этаже.

– Чей это дом? – спросил он.

– Мой.

– Хороший дом.

Затем я подвел к нему маленькую Манушак:

– Это внучка Манушак.

– Да, я ее помню.

Неделю он молчал, выносил себе стул и сидел позади дома. Когда служанка его звала, он послушно вставал, ел, потом опять возвращался назад.

– Когда умерла Манушак? – спросил он через неделю.

– Откуда ты знаешь, что она умерла?

– Так если б она была жива, где бы ей быть, как не здесь.

– Уже два года исполняется.

Потом он нашел себе занятие, собирал сухие листья и сжигал их. Выходить со двора он не любил, побаивался улицы. Если девочка спускалась в бассейн поплавать, он все бросал, стоял и с напряженным лицом следил за ней. Когда я спросил: «Почему ты так ведешь себя?» – он ответил: «Боюсь, как бы не утонула». Сам купаться не любил, в бассейн спускался, только когда там не было воды, и собирал сухие листья.

Один раз я предложил ему посмотреть на их старый дом, но он ответил: «Не люблю тот дом, там черти рожают», – и отказался идти. На кладбище был всего один раз:

– Так… значит, они все вместе теперь. – Он обошел могилы и протянул руку: – А там кто?

– Это дочь Манушак, мать маленькой Манушак, ее перезахоронили, перевезли с деревенского кладбища.

Он провел рукой по общей ограде, внутри которой были могилы, и поинтересовался:

– Это что, мрамор?

– Мрамор, – кивнул я.

– Да, – медленно протянул он, – не зря моя мать кормила тебя в детстве долмой, отплатил ты ей. – Потом он задумался, и вдруг на него что-то нашло, он прямо-таки взбеленился: – Вот только сама-то она ничего не знает об этом. А если хочешь по правде, если б и знала, наверное, наплевала бы, на кой ей все это. Это же ты сам услаждаешься в глубине души – вот, мол, какой из меня человек вышел, из писающего выродка, вот как я плачу за добро, – он вконец разошелся и выматерил меня, – мать твою, и так и эдак, ну и дерьмо же ты.

Я обиделся, но что я мог сказать? Когда мы сели в машину, он еще и пригрозил мне: «Больше сюда меня не вози, не то раскрою тебе голову кирпичом». Когда мы вернулись домой, он разбил стекла в своей комнате. Я позвонил в клинику, и через полчаса приехали три санитара и врач. Врач сказал мне: «Вам не следовало его брать на кладбище, видно, он не смог справиться с переживаниями».

Целый месяц он лежал в отдельной палате, его лечили очень дорогими новыми препаратами. Маленькая Манушак с воспитательницей дважды в неделю навещали его. «Мы подружились!» – сказала она мне.

Когда его наконец вернули, подошел ко мне и извинился: «Прости, если чем тебя обидел». Я был поражен. Перемены заметила и наша домработница: «Он выглядит намного здоровее, и руки у него больше не дрожат». Сурену было три или четыре года, когда бродячая собака прямо перед их домом отъела у него весь низ живота, с тех пор он мочился маленьким клочком плоти. «Будь проклят тот день! Тогда-то он испугался и тронулся рассудком», – горевала тетя Сусанна. Наверное, так оно и было.

К этому времени уже две женщины заботились о маленькой Манушак: одна – та беженка, вторая была специалистом по английскому языку и занималась воспитанием и образованием девочки. У нее тоже никого не было на этом свете, и она жила вместе с нами. Уж не знаю, правда ли они так считали или просто хотели мне угодить, но обе говорили одно и то же: «Гениальный ребенок!» «Дай-то бог», – думал я. В течение года к нам домой приходили педагоги и занимались с ней по пяти предметам, потом я отдал ее в американскую школу. Купил вторую легковую машину, нанял водителя-ассирийца, его делом было возить маленькую Манушак с воспитательницами то в школу, то в театр, то еще на какое-нибудь мероприятие.

Дом шляпника Нестора и дом Манушак я сдавал в аренду. В те же годы очень дешево купил еще двенадцать домов со своими дворами, отремонтировал, обставил хорошей мебелью и тоже сдал в аренду. Мои квартиранты были в основном иностранцы. После уплаты налогов у меня оставалось двадцать две тысячи пятьсот долларов в месяц. Так что за два года я полностью возместил затраты.

Все свои деньги я по частям перевез в Турцию и там положил в американские и немецкие банки под хороший процент. В те годы мой годовой доход составлял в среднем двести девяносто тысяч долларов, а расходы не превышали шестидесяти тысяч.

64

Я познакомился с женщиной – администратором одного маленького ресторана, она была на пятнадцать лет моложе меня, мы подружились и встречались раз или два в неделю. Она не любила задавать лишних вопросов, и это мне нравилось. Была очень внимательной и заботливой и как женщина – довольно привлекательной. Она была намного образованней меня, но была деликатной и совсем не кичилась этим. Когда я твердо сказал, что жениться не собираюсь, и она сама окончательно убедилась в этом, мы расстались. Она знала о моем богатстве и, ее можно понять, пыталась добиться своего. А иначе на кой черт ей я – в моем возрасте и с моей внешностью?

Хаим связал меня с детективами из Москвы, я перечислил им деньги, и они взялись за поиски моей матери. Через шесть месяцев руководитель агентства позвонил мне и сказал:

– Очень сожалею, но продолжать поиски нет смысла, мы не нашли ее ни среди живых, ни среди мертвых.

– Тогда, может быть, попробуете вот этого человека найти, – сказал я и назвал им имя, отчество и фамилию моего русского друга, – он родился в Ленинграде, несколько раз сидел в тюрьме, жена у него давно скончалась, осталась дочь.

– Постараемся.

Спустя неделю они позвонили и сообщили, что моего русского друга уже нет в живых, скончался десять лет назад от рака желудка. Что касается его дочери, она живет в маленьком поселке возле города Орехово-Зуево и работает медсестрой в больнице. Адрес и номер телефона мне переслали по факсу.

Я позвонил, поздоровался и сказал:

– Я старый друг твоего отца.

– У моего отца не было друзей, – холодно ответила она.

– Ошибаешься.

– Спорить не буду. Что вам нужно?

– Денег хочу тебе подарить.

Она засмеялась:

– Сколько?

– Сто тысяч долларов.

– Сколько?!

Я повторил.

– Откуда вы звоните?

Я ответил.

– У вас там что, скучно, и вы такими дурацкими шутками развлекаетесь?

– Эти деньги ничто по сравнению с тем, что твой отец сделал для меня, от смерти спас. – Я почувствовал, как она напряглась. – Даа? – произнесла она. – Мы познакомились в лагере в Сибири. Он много рассказывал о тебе, очень скучал, однажды я попробовал срисовать твое лицо с наполовину обгоревшей фотографии на тетрадный листок, этот рисунок он потом все время носил в нагрудном кармане.

– Это вы – тот грузин? – спросила она изменившимся голосом.

– Да, я.

– Рисунок у меня.

– Если ты теперь примешь эти деньги, я буду благодарен, так я смогу почтить память твоего отца.

– Я буду очень рада, но как? – уже другим, радостно-возбужденным тоном спросила она.

– Продиктуй номер твоего банковского счета.

– Если сюда в банк такие деньги поступят, кто ж меня в живых оставит? Вы, наверное, не знаете, что здесь происходит.

– Может, тогда приедешь в Грузию?

В то время между Грузией и Россией еще не существовало визового режима, и она прилетела через неделю без всяких осложнений. Я встретил ее в аэропорту, привез домой и поселил в комнате на втором этаже: «Оставайся столько, сколько захочешь». Она показала мне мой рисунок: «Он оставил мне это, янтарный мундштук и простой портсигар, мы очень нуждались, еле сводили концы с концами».

При виде моей гостьи у Тамаза на лбу выступил пот, он убежал и к вечеру вернулся выбритый и принаряженный, с пестрым кашне на шее. Я взглянул на него и рассмеялся.

– Хорошо бы мне свой глаз подправить. Поможешь? – сказал он мне с серьезным лицом и потер этот глаз.

– Узнай, во сколько обойдется операция.

– Большое спасибо, узнаю.

Он кружил вокруг женщины, показал ей весь город, каждый вечер заходил к нам, пил в меру и старался быть галантным. У него неплохо получалось, под конец он сказал мне:

– Обожаю русских женщин, она уже здесь, что скажешь, может, мне заодно и жениться?

– Она не похожа на такую дуру, чтоб выйти за тебя.

– Большое спасибо.

– К тому же у нее есть мужчина, они каждый вечер по телефону разговаривают.

– Врешь, – раздраженно ответил он.

– Этот мужчина собирается приехать, увидишь его своим глазом.

– Не верю, – сказать-то сказал, но явно сник.

Когда тот мужчина приехал, некоторое время присматривался к нам, быстро понял, что никакой нечестной игры с женщиной тут нет, и успокоился. Это был довольно симпатичный крепкий мужик под сорок, из тех, которых ничем не удивить – и войны хлебнул, и тюрьмы. «Теперь вот собираюсь мирной жизни попробовать, слышал, неплохая штука. – Они намеревались пожениться. – Вернемся домой и официально оформим наш брак».

Прощаясь, я на всякий случай сказал женщине:

– У меня в России есть серьезные друзья, так что знай, если кто-нибудь вздумает тебя обидеть, кто бы он ни был, горько об этом пожалеет.

Мужчина рассмеялся:

– Кто ж ее обидит? А я на что? Никому не дам такого права.

Тамаз тоже нашел момент и сказал:

– Это, брат, и тебя касается, нас ни тюрьмой не удивишь, ни пальбой, так что ты и за собой последи, смотри, не делай ошибок, – он сказал это настолько уверенно и с полным чувством собственного достоинства, что я вспомнил Трокадэро.

Наш гость опять засмеялся:

– Об этом не беспокойтесь, даже не думайте такого.

Да, неплохой он был человек.

Когда они уехали, я спросил Тамаза:

– Ну что, выяснил, сколько обойдется поправить твой глаз?

– Нет. Я и так себя прекрасно чувствую, не стоит беспокоиться.

Спустя шесть месяцев та женщина позвонила из России, расспросила сначала, как у нас дела, потом о себе рассказала: «Мы поженились. Купили маленький хлебный заводик и два магазина. Дела идут намного лучше, чем мы ожидали».

Помню, когда мы закончили говорить по телефону, к воротам подошел почтальон, принес нам газеты и журналы и сказал: «В городе начались беспорядки».

65

Беспорядки продлились два месяца и завершились приходом новой власти, которая объявила войну ворам в «законе» и криминальным авторитетам. Вооруженные банды были разгромлены, состав сотрудников полиции полностью заменили. Дело пошло так, что уже через год можно было спокойно выйти на улицу ночью. Город ожил, и появился спрос на недвижимость. К тому времени цена моих домов выросла втрое и достигла миллиона восьмисот тысяч долларов.

Романоз и Толик исчезли из Грузии, поговаривали, что скоро их привезут в кандалах, по всей строгости спросят с них за старые грехи и сгноят в тюрьме. Но ничего подобного не произошло. В один прекрасный день вся страна увидела их на экранах телевизоров во фраках за одним столом с членами нового правительства и депутатами. «Значит, правда, не так страшен черт, как его малюют», – подумал я.

А собрались они все вместе на свадьбе дочери Трокадэро, которая вышла замуж в Лондоне за какого-то лорда. Одна желтая газетенка писала: «Голодный лорд с пустыми карманами женился на сироте – обладательнице миллиарда долларов». В Тбилиси справили пышную свадьбу, лорд как особый вид человеческой породы вызывал большой интерес у грузин. Газеты и журналы пестрели фотографиями новобрачных и их гостей. Телеведущие с сияющими лицами комментировали это примечательное событие. Я смотрел очень внимательно, но нигде – ни на фотографиях, ни на экране – не увидел Хаима. Как я потом узнал, его не было на свадьбе.

В результате всего этого у Тамаза родилась довольно интересная идея.

– У английской королевы есть муж? – спросил он меня.

– Зачем тебе это?

– Жениться бы мне на этой королеве, вот тогда бы ты увидел, как умеют радоваться грузины.

– Да что грузины! Англичане бы от счастья с ума посходили.

Через шесть месяцев после свадебной шумихи к моим воротам подошли двое молодых мужчин, они были в синих пиджаках и с черными галстуками, назвали имя одного известного чиновника:

– Он видел ваш дом в Сабуртало[2], у поворота на озеро Лиси, и просил передать вам, что дом ему очень понравился.

– Я его не продаю.

Тот, что был повыше, удивился:

– А кто сказал, что он собирается его купить?

– Ты что, и вправду такой дурень? – поинтересовался другой.

– В чем дело?

– Ты должен подарить ему дом, и без всякого выпендрежа, – прояснил наконец тот, что был повыше, – а не то придется потом на коленях умолять, чтоб он не отказался от подарка.

– А ну, мотайте отсюда, – разозлился я.

Губы обоих исказила одинаковая презрительная улыбка:

– Еще увидимся, – пообещали они и ушли.

Прошло три дня, и утром позвонил мой водитель: «Мне нездоровится, придется мне сегодня дома остаться». К тому времени у меня уже были водительские права, и я довольно хорошо водил машину. «Ничего, это не проблема», – ответил я. В двенадцать часов у меня была встреча с адвокатом, я сел за руль и поехал. На спуске, перед мостом, мне преградил дорогу черный джип. Из него вышли женщина и двое мужчин. Мужчин я узнал – это были те сукины дети, которые приходили три дня назад, они злорадно ухмылялись.

Показали документы: «Мы из департамента госбезопасности». Обыскали машину и под задним сиденьем нашли автомат Калашникова. С момента, как меня остановили, женщина все снимала на видеокамеру. Я понял, что автомат подбросил водитель, а сам сказался больным. А мы вроде дружили, у нас были хорошие отношения.

Меня отвезли в ментовку, и три дня никто мной не интересовался. На третью ночь мне приснилась Манушак, она была взволнована: «Джудэ, забирай маленькую Манушак и без оглядки убегай из этой страны», – она была босиком в розовой ночной сорочке. Наутро мне разрешили встретиться с адвокатом. «Я говорил со следователем и с прокурором, – сказал он, – нужно срочно переоформить дом на родственника этого чиновника, иначе вас надолго посадят за незаконное ношение оружия».

Что я мог сделать?

– Согласен – ответил я.

Потом два дня ждал этого родственника, наконец поздно ночью он заявился – хмырь лет двадцати пяти с бородкой «бланже», от которого разило алкоголем. С ним была нотариус – полная женщина в очках. Под их диктовку я написал, что получил за дом сто двадцать тысяч долларов, расписался и протянул лист нотариусу, она поставила печать и напомнила мне: «Двадцать процентов стоимости, то есть налог, вы должны заплатить государству – это двадцать четыре тысячи долларов».

Этот грабеж под видом законной сделки происходил в кабинете начальника полиции. Когда они ушли, меня вернули в камеру. На следующий вечер я встретился со следователем: «Мы тоже люди и тоже хотим жить. Десять тысяч долларов, если хочешь, чтобы у этого дела не было продолжения и все окончательно завершилось». – «Мне нужно две недели». Он кивнул и указал рукой на дверь: «Свободен». Ему было лет тридцать, по возрасту он выглядел старше остальных легавых в отделении.

Я подъехал к дому на такси. Увидев меня, маленькая Манушак заплакала. Сердце растаяло, я сам чуть не заплакал. «Успокойся, все в порядке», – сказал я. Той ночью я не спал, сидел под инжировым деревом, глядел в темноту сада и думал: «Эти суки так просто от меня не отстанут. Отнимут все и превратят в нищего». Я знал, что мой случай не был исключением, такое происходило с очень многими. Богатый человек в голодной стране похож на раненого волка, окруженного сородичами, которые чуют запах крови и собираются его сожрать.

А через три дня я прочел в газете, что Грузия собирается заключить с Россией договор о совместной борьбе с преступностью. В проекте договора был пункт, который предусматривал взаимную выдачу разыскиваемых лиц. Так что, если б кто-то вздумал копаться в моем прошлом, ничего хорошего меня не ждало. Было время, когда в России меня собирались осудить за три убийства, и если бы выяснилось, что я жив, старая история могла всплыть. Потенциальная опасность появилась – и когда я это осознал, тот старый страх, похороненный где-то в глубине моего существа, охватил меня вновь.

На другое утро я обошел маклерские бюро, параллельно с этим мой адвокат дал объявления в десяток газет о продаже домов. Я продавал дома, сданные в аренду, то есть такие, которые приносили доход. И хотя заявленная цена была немного меньше реальной, с нами все равно торговались. Если я видел, что клиент действительно хочет купить дом, но колеблется, я еще сбрасывал цену. За неделю я продал все дома, включая и тот, в котором мы жили. После уплаты налогов у меня остались чистыми миллион сто двадцать тысяч долларов. Конечно, я продал бы их намного дороже, если бы не торопился, но грех было жаловаться. Я внес деньги в филиал только что открытого немецкого банка, откуда их перечислили на мои счета в Турции. Затем с адвокатом отправил обещанные десять тысяч долларов следователю. Так было лучше, я выполнил данное мною слово и хотя бы на какое-то время застраховался. Наконец, когда я уже начал укладывать вещи, к воротам подошел тот сука водитель.

– Я ничего не мог сделать, у меня выхода не было, у меня трое детей, а они пригрозили, что повесят на меня убийство и погубят.

– Знать тебя не хочу.

– Да, я все понимаю, ваша правда.

Он был небрит, и видно было, что очень расстроен. Мне стало жаль его: «Подожди здесь». Пошел в дом, взял тысячу долларов и дал ему.

Он тяжело вздохнул:

– Большое спасибо за все.

– Прощай.

Опустив голову, он ушел.

Я по секрету рассказал маленькой Манушак, что собираюсь делать. Она слушала и смотрела на меня широко открытыми глазами.

– Я буду скучать по школьным друзьям, – сказала она, – у меня хорошие друзья.

– Знаю, но если мы хотим нормальной жизни, у нас нет другого выхода.

Потом мы купили в церкви свечи, пошли на кладбище и до темноты сидели на могиле Манушак.

66

На рассвете я разбудил маленькую Манушак, ее воспитательниц и Сурена. «Сюрприз! – весело объявил я. – Все вместе едем на неделю в Турцию отдыхать». Все сели в машину, я – за руль, и мы двинулись в путь. Ехали очень быстро, я был в напряжении, но чувствовал прилив энергии. Так проехали всю Западную Грузию, только раз остановились. «Бежишь?» – спросил меня Сурен, когда мы стояли у куста ежевики и писали.

Я не ответил, будто и не слышал.

– Не бойся, со мной проблем не будет, – пообещал он.

На границе нам без всяких проволочек поставили печати в паспорта. «Ну вот», – вздохнул я с облегчением. Пересекли границу и поехали по морскому побережью. Ехали долго и вечером остановились в Ризе в какой-то недорогой гостинице. В ресторане хорошо пообедали, когда принесли кофе, я объявил: «Мы с маленькой Манушак не собираемся возвращаться в Грузию. Если хотите, оставайтесь с нами, если – нет, возвращайтесь обратно в любое время, я заплачу вам за последний месяц плюс подарю по тысяче долларов».

Женщины не особенно удивились сказанному.

– А если останемся, тогда как? – спросила учительница английского.

– Подарок остается в силе, – ответил я.

Она засмеялась:

– Я эту девочку до конца жизни не оставлю.

– Именно так, – подтвердила вторая, – где она, там и я.

Что я мог сказать им, кроме спасибо. Девочка сначала одну обняла и расцеловала, потом другую. Когда закончилась эта сентиментальная сцена, я спросил Сурена:

– А ты что собираешься делать?

Он рассердился:

– Ты что, смеешься? Куда я, ненормальный, пойду один, с голоду помру.

Я заключил контракт с известной адвокатской фирмой и без консультации с ними шагу не ступал. В двух часах езды от Стамбула купил гостиницу на пятьдесят мест. Трехэтажное здание стоит на возвышенности и смотрит на море. В гостинице свободных мест почти никогда нет. Особенно эту местность любят немецкие туристы. За гостиницей большой двор, во дворе стоит длинный одноэтажный дом, в котором двенадцать комнат. В этом доме живем мы: я, маленькая Манушак, две воспитательницы, Сурен, домработница и водитель.

Мы еще только заселились, когда у нас гостили Тамаз и Жорик Момджян. Жорику срочно требовались деньги, чтобы заплатить налоговый штраф в недельный срок. В случае неуплаты ему грозила тюрьма. Я дал ему три тысячи долларов.

– Не знаю, когда смогу вернуть, – сказал он.

– Дарю.

– Большое спасибо. Я много добра помню от тебя, – ответил я.

Тамаз был обеспокоен создавшейся в стране ситуацией и вовсю ругал правительство: «Строят в основном здания полиции и тюрьмы, кто прав, кто виноват – на это им наплевать. Свое говно за сахар выдают. Одним словом, беспредел, не исключено, что дело и до оружия дойдет, и тогда опять гражданская война». Я расстроился, когда они засобирались в обратную дорогу: «Не забывайте, жду вас снова».

Для работы в гостинице я нанял пять женщин и троих мужчин. Это местные грузины-мусульмане, они худо-бедно говорят на ржавом грузинском, так что проблем с языком у нас нет. Доход от гостиницы с лихвой покрывает наши расходы – на жизнь хватает вполне. Поэтому банковские счета я не трогаю, и вклады растут.

Школа маленькой Манушак расположена не очень далеко от нашего дома – меньше получаса езды на машине. Это тоже американская школа, и она быстро привыкла к новой обстановке и людям. Помимо школы, к ней ходит учительница французского языка, Манушак нравится французский. «Похож на птичий щебет», – говорит она. Закончив школу, она продолжит учиться во Франции или в Англии. А может, и в Америку поедет, посмотрим, каким будет окончательный выбор, время еще есть.

Если она видит во сне бабушку, рассказывает мне этот сон как чудесную сказку, очень тихо, почти шепотом, а потом записывает в особую тетрадку, которую хранит в маленьком сундучке. По воскресеньям мы вместе обедаем, это уже стало традицией, иногда к нам присоединяется и Сурен. Он любит слушать маленькую Манушак, а она с воодушевлением с горящими глазами делится с нами своими впечатлениями от прочитанного или увиденного.

Я получил турецкие документы, в этих документах от моей старой фамилии осталось только две буквы, так что теперь мы с Манушак официально носим совсем другую фамилию. Кроме этого, я добился получения гражданства одной далекой страны, на всякий случай. Никто ведь не знает, что случится завтра, а тем более – послезавтра. Вместе с турецкими юристами я составил завещание, согласно которому все свое движимое и недвижимое имущество я оставляю маленькой Манушак. Теперь главное, как-нибудь дожить до ее совершеннолетия, не хочется оставлять ее одну раньше времени.

С тех пор как мы перебрались в Турцию, два раза говорил с Хаимом по телефону, и оба раза он обещал непременно повидаться со мной, если попадет в Стамбул. Так что, надеюсь, однажды он обязательно переступит порог моего дома.

Зато Тамаз приезжает часто, ему здесь нравится, только с Суреном они не очень ладят. Тот запрещает ему проходить мимо цветов, посаженных во дворе: «У тебя плохая энергия, ты дурно влияешь на цветы». В отместку Тамаз называет его психом. Сурен на дверях комнаты, где спит Тамаз, написал синей краской по-грузински: «Дармоед». Днем они избегают друг друга, но вечерами, особенно в дождь, сидят и играют в шахматы. У обоих это любимая игра, выигрывает в основном Сурен. «Мат!» – объявляет он, и у Тамаза от отчаяния потеет лысина. Однажды он пожаловался мне: «После того, как я стал играть с Суреном в шахматы, потерял уважение к собственной персоне».

В моей комнате висят два портрета Манушак, один – это фотография, которую я увеличил на панихиду, другой я нарисовал по наитию, еще когда жил у Тамаза, на книжной обложке, и в точности, как оказалось, воспроизвел морщинистое лицо Манушак. Об этом я уже рассказывал, и вы, наверное, помните.

Под портретами лежит на столе мой школьный аттестат, вставленный в медную рамку, этот кусок пожелтевшего картона дорог мне только тем, что Манушак хранила его столько лет. Я где-то прочитал: «Мы, люди, страдаем оттого, что не умеем любить». Не могу сказать о других, но в моем случае – наоборот.

Раньше, когда я никого не убивал и по-настоящему не делал ничего плохого, многие годы был обречен на смерть, как загнанная бешеная собака. Потом с утра до ночи чинил старую вонючую обувь, чтобы заработать на кусок хлеба. Наконец, когда я расправился с Трокадэро, совершив преступление перед богом и законом, все изменилось. Я стал обладателем немалого богатства. Вроде все в порядке, и мне ничего не угрожает. Просто Джудэ меня никто, кроме маленькой Манушак и Сурена, больше не называет, для всех остальных я господин, то есть Джудэ эфенди. Но мне все еще трудно привыкнуть к этим переменам, хотя прошло уже порядочно времени с тех пор, как изменилась моя жизнь; все это кажется мне неестественным и неправдоподобным. У меня такое чувство, как будто на пройденном жизненном пути только страдания были моими собственными, а об остальном меня никто никогда ничего не спросил.

Удивлен. Почему случилось все это, то, что случилось? И почему именно так, как случилось? В чем дело? У меня нет ответа. Да и есть ли ответ? После таких размышлений я всегда повторяю одну и ту же фразу: «Странная штука – эта жизнь».

Я построил еще один дом во дворе – свою мастерскую. Строили с соблюдением всех правил, большая часть крыши застеклена, благодаря этому студия полна света. Входить сюда, кроме меня, имеет право только маленькая Манушак. Купил масляные и акварельные краски, кисти, мольберт, два рулона холста французского производства, бумагу трех сортов, карандаши – в общем, все, что нужно, чтобы писать картины. Сначала мне трудно было взять в руки кисть, сидел в кресле, смотрел на облака за стеклянной крышей, и на душу ложилась грусть. За целый год я почти ничего не написал, кроме двух пейзажей и портрета маленькой Манушак. Портрет вроде неплохой, я вставил его в деревянную раму и повесил в холле гостиницы.

Сейчас я пишу Хаима и Трокадэро, сюжет картины такой: Хаим и Трокадэро сидят на скамейке в саду и разговаривают. Трокадэро напряжен, что-то доказывает и размахивает по привычке руками. Хаим закинул ногу на ногу и иронически улыбается. Зима, они в пальто, вокруг скамейки и на голых ветках деревьев кое-где лежит снег.

Не знаю, сколько времени потребуется на эту картину и что получится, но когда я закончу ее и переведу дух, приступлю к новой картине. Сюжет этой картины я придумал еще тогда, когда отправился в путь из Казахстана в Грузию, на первый взгляд вроде ничего сложного, могу вам рассказать.

Над высокими голыми холмами с одной стороны светит луна, а с другой – солнце. Автомобильная дорога вьется по склонам и спускается вниз к хлебному полю. В хлебном поле стоит Манушак, на ней тот, подаренный мной жакет с вышитой сиренью, стоит и смотрит на дорогу, на лице написано нетерпение, и по ней ясно видно, что она ждет появления кого-то на этой дороге.

Вот и все.

Если так случится, что эту картину увидит тот, кто знает нашу с Манушак историю, он, наверное, поймет, что Манушак ждет меня.

Париж, 2015 год

Примечания

1

Кукия – одна из окраин Тбилиси.

2

Престижный район города.

Content

Темур Гелаевич Баблуани
Солнце, луна и хлебное поле

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

Примечания