Дневник Сони Колесниковой

Пролог

ТЕЛЕГРАММА Ждановой Раисы для Маркиной Екатерины.

11 февраля 1986 год. ПОЗДРАВЛЯЮ ДНЁМ РОЖДЕНИЯ ЖЕЛАЮ СЧАСТЬЯ КРЕПКО ЦЕЛУЮ ТЧК РАЯ

Письмо Маркиной Екатерины к Ждановой Раисе.

1 марта 1986 год.

Здравствуй, дорогая Раечка!

Как твои дела? Как здоровье? Как Миша? Прости, что долго не писала тебе, всё не могла выкроить минутку. В последние дни у меня не так много свободного времени. Сутками пропадаю на работе, наверно потому и здоровье подводит. Стала с большим трудом просыпаться по утрам. Иной раз лежу, и думаю, а спала ли я вообще, представляешь? Бывает лень пошевелиться. Знаешь, Рая, чувствую себя так, будто все тяготы мира в один миг легли на мои плечи. Тяжело мне. Аппетит пропал, в ушах как мошка какая завелась, и жужжит там дни и ночи напролёт, а на шее появились красные зудящие пятна, не большие такие, размером с крохотные кружочки. Думаю, что это аллергия. Шрамко в своей "деликатной" манере посоветовала мне побольше отдыхать, и не приходить на работу по выходным, а как тут не выйти, если из райкома комсомола постоянно поступают всё новые указания? Благовестный нас дёргает. Хоть увольняйся, ей-богу!

Ну да ладно, не будем об этом! Отвечаю на твоё прошлое письмо. С того времени, как ты уехала из Куйбышева, в нашем дружном школьном коллективе произошли небольшие изменения — взяли нового учителя русского языка и литературы. Правда, она совсем ещё молодая, только-только окончила педагогический институт. Тоненькая, как тростиночка, сама на ученицу смахивает, бантов и формы не хватает. Антонина Петровна, только представь себе! Даже язык не поворачивается её так называть! Ну какая она Антонина Петровна? Тонька, девчонка с соседнего двора, не иначе! Энтузиазм так и прёт из неё, и, надеюсь, иссякнет не скоро, иначе совершенно не представляю, как она справиться со старшеклассниками, особенно с Серёжкой Комаровым из десятого «А». Уверена, ты ещё не успела забыть его. Сколько же он крови твоей попил, даже вспоминать страшно! Чудная она всё же, эта Антонина Петровна. Ты удивишься, но она всё ещё галстук пионерский носит, выглаженный и мягкий-мягкий. Говорит, так правильно, нужно пример детям подавать. Может, она и права конечно, кто знает?

Мама на здоровье не жалуется, слава богу! Пару недель назад на день рождения приходила, дома посидели немножко. Она передаёт тебе большой привет, Раечка. Ещё тётя Зоя Кривошеина была, и Шороховы, больше никого звать не стала, дата-то не круглая. А телеграмму твою получила в тот же день, спасибо!

Да, чуть не забыла рассказать! Ребята из нашего шахматного кружка под руководством Андрея Борисовича заняли первое место на городских соревнованиях. Благовестный так обрадовался, что обещал им за это выделить отдельный кабинет.

Вы то как там сами? Как город? Как погода? Как обустроились на новом месте? Очень хочется повидать тебя! Про нас не забывай, пиши почаще! Мишке привет!

Целую и обнимаю, твоя подруга Катя.

Надеюсь, к тому времени, как вы соберётесь приехать, мне станет лучше.

Письмо Ждановой Раисы к Маркиной Екатерине.

14 марта 1986 год.

Моя милая Катюша, здравствуй!

Недавно получила твоё письмо, и уже несколько раз перечитала его. У нас всё хорошо. Город понравился, квартиру дали хорошую, мне грех жаловаться. Погода, правда, не больно-то радует. Снегу насыпало столько, что даже в сапоги забивается, и всё продолжает сыпать. Мороз крепчает с каждым днём (вот тебе и весна!), а ветер то какой свирепствует, прямо арктический, как будто на крайний север переехала, а не в соседнюю область!

Миша работает. Он у меня молодец, вон и начальство это уже успело отметить. На общем собрании Валентин Леонидович похвалил его перед всем коллективом, а с нынешнего понедельника Мишкина фотография гордо красуется на заводской доске почёта. Может, в следующий раз и путёвку дадут в санаторий. Кто знает?

Здоровье не подводит — не болеем, а вот за тебя немного боязно. Поберегла бы ты себя, Катюша! Обязательно сходи к врачу! Пусть посмотрит, может, лекарства какие выпишет, а может и на больничный сходить будет не лишним. Болеть — это не дело!

За ребят из шахматного кружка очень рада. Молодцы! Так держать! Не посрамили честь родной школы! А Серёжку Комарова помню, конечно, да и разве таких как Серёжка забывают? Всё на пару с Юркой Квартиным бегали, что на год помладше учился, да козни физруку строили: то мячи спрячут, но сетку снимут, то в раздевалке кого-нибудь закроют. А ещё помню, как в восьмом классе Геннадий Петрович всё-таки догнал Серёжку, и всыпал ему скакалкой прямо в зале. Наверно, до самой старости помнить буду этого шалопая! Всё думала, подрастёт наш Серёжка, исправиться, но видимо нет. Что ж, пусть теперь его Антонина Петровна воспитывает и обучает, может и получится у неё, раз ты говоришь, что она такая идейная.

В родной Куйбышев пока не собираемся — Мишку с работы не отпускают, но как только появится возможность, сразу приедем. Соскучилась уж больно по вам всем!

Целую крепко-крепко, Рая.

Родной школе привет! Таисии Фёдоровне тоже!

Письмо Маркиной Екатерины к Ждановой Раисе.

25 марта 1986 год.

Здравствуй, Раиса!

Спасибо, что не забываешь обо мне и пишешь! Твои письма для меня сейчас важны как никогда. Не хочу тебя расстраивать, Рая, но здоровье моё с каждым днём только ухудшается, и мне даже пришлось воспользоваться твоим советом, и уйти на больничный. И как выяснилось, не зря. Доктор говорит, что у меня анемия (с чего бы только?), отсюда усталость, бледность кожи, постоянный шум в ушах, головные боли, и красные зудящие пятна (теперь они не только на шее, но ещё и на руках появились).

Вот уже несколько дней как сижу дома. Лечусь. И, знаешь, стала замечать, что пятна постепенно бледнеют, а кое-где уже и пропали, да и шум в ушах прекратился, а чувство тревоги, преследующее меня на протяжении последних дней, отступило.

Возможно, Шрамко права, и всё, что происходит сейчас со мной, вызвано обычным переутомлением. А может, это влияние долгой зимы и разлука с тобой так подействовали на меня, а с приходом весны станет легче. Трудно сказать, что стало причиной моих недомоганий, но летом, кровь из носу, нужно посетить санаторий, расположенный где-нибудь в сосновом бору, где воздух чистый и целебный, подлечить здоровье и нервы заодно, а то совсем плохая стала!

Не забывай про меня, пиши чаще! С нетерпением жду твоего ответа!

Целую, твоя подруга Катя.

Письмо Маркиной Екатерины к Ждановой Раисе.

5 апреля 1986 год.

Здравствуй, Рая!

Села за письмо, а у самой волосы встают на затылке от того, что собираюсь написать тебе, но молчать больше не могу. Может, ты сумеешь развеять мой страх. Прошло несколько дней с тех пор, как я вернулась в школу, и знаешь, Рая, там происходит что-то странное. Даже страшное. Как только я переступаю её порог, меня охватывает чувство страха, и я чураюсь каждого звука, каждого шороха, что раздаётся поблизости. Лица некоторых учителей и учеников вызывают во мне необъяснимый ужас, а вечерами, когда я вынуждена задержаться допоздна, в пустых школьных коридорах мне мерещатся кривые тени; они начинают безостановочно мелькать, стоит только отвернуться. Перечитываю свою писанину, и сама не верю, в то, что пишу! А буквально на днях я зашла в кабинет русского языка и застала там Серёжку Комарова. Он так сильно изменился в последнее время, ты бы его сейчас не узнала, Рая. Вместе с ним в кабинете находилась Антонина Петровна, и Рая, (господи, даже рука с трудом поднимается писать всё это!) мне кажется, она пила его кровь! Знаю, звучит неправдоподобно (разве такое возможно?), но я видела это своими собственными глазами! Обезумев от страха, я выскочила из кабинета и бежала бегом до самого дома. Я не верю во всякие суеверия и прочую ерунду, но, Раечка, как же мне было страшно в тот момент!

Но и это ещё не всё, Рая. Мои собственные рассудок и тело, они стали предавать меня! Порой в моей голове, словно радио, вклинивается чей-то настойчивый голос, вынуждающий меня встать и пойти куда-то, куда я не собиралась идти минутой раньше. И я иду, Рая. Я встаю и иду, словно марионетка безвольная, и делаю всё, что мне приказывает этот голос, и порой он приказывает мне такие мерзости, что и подумать страшно. Я пытаюсь сопротивляться, пытаюсь ослушаться, но у меня не хватает на это сил. Этот голос, этот зловещий голос, он сильнее меня во сто крат, словно он хозяин, а я его раба.

Рая, я боюсь! Может, я и правда сошла с ума? Ты мне скажи, может ли такое быть в самом деле?

Прошу, Раечка, приезжай как можно скорее, а то боюсь, как бы ни стало слишком поздно!

Целую, Катя (имя написано не разборчиво).

ТЕЛЕГРАММА Маркиной Екатерины для Ждановой Раисы.

10 апреля 1986 год. ПРИЕЗЖАЙ СРОЧНО МНЕ СТАЛО ХУЖЕ ТЧК КАТЯ

ТЕЛЕГРАММА Ждановой Раисы для Маркиной Екатерины (не получена адресатом).

11 апреля 1986 год. ВСТРЕЧАЙ ВЫЕЗЖАЮ 15 АПРЕЛЯ ВАГОН 4 ТЧК РАЯ

I

Дневник Сони Колесниковой (события изложены в хронологическом порядке).

Запись сделана 1 сентября 1986 года.

Понедельник,19:00.

И так, с чего начать?

Наверное с того, что за последние три недели я впервые взялась за дневник, решив, наконец, описать события сегодняшнего дня, хотя раньше почти не выпускала из рук эту толстенную тетрадь в тёмно-коричневом переплёте, скрупулёзно записывая туда любую, даже самую незначительную информацию. Я придерживаюсь такого мнения — всякое в жизни может пригодиться.

Чтобы чиркнуть хотя бы пару строчек, во-первых, нужно немного свободного времени, а во-вторых — подходящее настроение. Увы, ни того, ни другого у меня не наблюдалось, поскольку последние тёплые дни уходящего августа прошли в невообразимой суматохе.

Предотъездной суматохе.

Моей семье предстояло перебраться из замечательного, мною горячо любимого и такого родного Волгограда в незнакомый и чужой Куйбышев.

Известие о ротации моего отца Колесникова Виктора Ивановича, офицера советской армии свалилось на меня, будто снег на голову, да вот только на дворе в тот момент стояло невыносимо жаркое лето, и никаким снегом, конечно же, не пахло.

В отличие от брата Сашки, который впервые услышав о переезде, воспринял эту новость с детской непосредственностью, присущей девятилетке, я принялась настойчиво требовать, затем просить, прибегая к всевозможным ухищрениям и уловкам, чтобы мне разрешили окончить школу в родном Волгограде. Когда ничто из вышеперечисленного не принесло желаемого результата, стала слёзно молить, но всё без толку. Кто же оставит шестнадцатилетнюю школьницу, пусть и очень ответственную и сознательную, одну без присмотра? Разумеется, никто на это не согласился. Ни мама. Ни папа.

— Софья, нечего мне тут концерты устраивать! — голос Натальи Степановны Колесниковой, она же моя мама, чуть дрожал от едва сдерживаемых эмоций. Умелыми и отточенными движениями, она паковала вещи в картонные коробки, предусмотрительно набранные в магазине рядом с нашим домом. Когда мама бывала чем-то недовольна, вот прямо как в тот момент, она называла меня полным именем. — Мы, знаешь ли, не на луну переезжаем! В Куйбышеве тоже есть школа, — Наталья Степановна подняла голову от коробок и бросила на меня красноречивый взгляд. — А что ты предлагаешь? Отца одного бросить?

В тот момент мне казалось, что мир невообразимо жесток, и нет в нём справедливости. Почему это со мной происходит? Почему не с Машкой Говоруновой? Или с Женькой Макаровой, например?

Родители же… А что родители? Всё то, что они считали глупым и малозначащим, казалось невероятно важным для меня, но они этого не понимали. Куда уж им! А как же моя школа? А как же мой класс? А как же моя подруга Рыжая, она же Танька Чаплыгина, с которой мы дружим с восьми лет? Мама больше беспокоилась о том, как бы по дороге в коробках не побился её драгоценный хрусталь, или о том, как этот переезд перенесут горшечные цветы. Конечно, это было куда важнее!

Я почти ничего не знала о Куйбышеве, кроме того, что он расположен на левом берегу Волги, и как бы ни старалась, как бы ни напрягала извилины, пытаясь вспомнить хоть что-то из уроков географии, так ничего и не вспомнила. Жалко, конечно. В мою голову настойчиво лезла мысль сходить в библиотеку, и поискать там какие-нибудь сведения, но я отчаянно гнала её прочь, решив потратить последние дни на друзей, а не на библиотеку. Кто знает, когда мы сможем увидеться вновь?

А город? Я решила разбираться с проблемами по мере их поступления.

К слову, Куйбышев встретил нас как давно потерянных родственников, и, словно крепкие объятия, приветливо распахнул перед нами свои зелёные парки, сады и аллеи, и даже я по достоинству оценила его красоту.

Теперь школа.

Новая школа мало чем отличалась от той, которую мы посещали в Волгограде: почти такое же большое пятиэтажное здание из прочного белого кирпича. С одной стороны у железного решётчатого забора росли высоченные тополя, выстроившиеся в длинную-предлинную шеренгу. По правую руку от забора растянулась большая спортивная площадка с металлическими брусьями и турниками.

На заасфальтированной площадке перед школой собрались дети, пришедшие на торжественную линейку. Группа взрослых, расположившись так, чтобы все их хорошо видели, маячила в левом углу у стойки с микрофоном, позади которой виднелись чёрные дискотечные колонки. Из динамиков раздавалась до боли знакомая песня «Учат в школе», и я невольно прошлась взглядом по толпе. На какое-то мгновение мне даже показалось, что стоит присмотреться получше, и я увижу Таньку Рыжую, Федьку Чуракова и Марину Геннадьевну, свою классную руководительницу, но я быстро вспомнила, где нахожусь.

Серый асфальт по периметру был размечен белой краской, подсказывая, в каком месте должен стоять тот или иной класс. Мама молниеносно определила нас: Сашка, сжимавший в руках охапку разноцветных астр, срезанных на даче нашей соседкой бабой Надей, затесался среди третьеклассников. Старшеклассникам отвели место где-то на задворках, совершенно в другой стороне, и я, как на расстрел, поплелась к ним. Под ногами виднелась крупная надпись 10 "Б", на которой уже успели появиться тёмные следы от грязных подошв.

Наша классная руководительница Морозова Анастасия Сергеевна, высокая брюнетка с модной стрижкой под каре, и с карими глазами, широко улыбнулась, обнажив ряд белоснежных зубов.

— Соня Колесникова, подходи к нам, — её мягкий голос был едва различим за пронзительным пением, что доносилось даже сюда, на галёрку. — После торжественной части я представлю тебя классу. Коллектив у нас дружный, ребята все хорошие, втянешься, — щебетала она, в то время как я послушно кивала, сжимая цветы руками.

Мой взгляд пробежался по шумной толпе ребят, то и дело натыкаясь на разноцветные головки цветов, праздничные фартуки, такие белоснежные, что аж в глазах рябило, и галстуки, алевшие на шеях.

Когда песня смолкла, к микрофону подошла светловолосая тетка в красивом костюме синего цвета.

— Здравствуйте ребята! — разнёсся над площадкой её звонкий голос, и все, кто что-либо говорил, в один миг замолчали. — Рада приветствовать вас на линейке посвящённой первому сентября! В этот день школа приветливо распахнула перед вами свои двери…

Дальше я уже не особо вслушивалась в её речь, решив, что ничего нового эта тётка, кем бы она ни была, не скажет.

— Да бли-и-ин! — послышалось справа, и с импровизированной сцены я перевела взгляд на высокую, стройную девушку со стрижкой, уж больно напоминающую мальчишескую. У неё была короткая форма, которая едва ли доходила до середины бедра. — Татра снова затянула свою любимую песню. Пора бы уже сменить репертуар на что-то посвежее, — она недовольно, и даже как-то надменно фыркнула.

— Евстафьева, — одёрнула её Анастасия Сергеевна. — Дома будешь недовольство своё высказывать, а тут, будь добра, стой и слушай! Молча!

Та закатила глаза, но всё же благоразумно промолчала.

Белобрысая тётка, она же, как оказалось, Татра, постепенно представляла педагогический состав, начиная с директора Благовестного Игоря Ивановича, седовласого мужчины в костюме грязно-коричневого цвета, который что-то невнятно прошамкал в микрофон, и, заканчивая Кривоносом Николаем Степановичем, статным дядькой с пронзительными тёмно-карими глазами из райкома комсомола, если я ничего не напутала, голос которого оказался звучным, а речь — вдохновляющей, чёткой и по существу. Слушая его, я ощущала, как мои плечи сами собой распрямляются, а внутри всё трепещет от какой-то необъяснимой гордости.

Вынуждена прерваться ненадолго — мама зовёт. А хрусталь её, между прочим, оказался крепким, и с лёгкостью пережил переезд. Зря только волновалась.

Тот же день, 21:10.

Продолжаю свой рассказ.

Как только отгремела торжественная часть, дети разбрелись по классам, и школьный двор моментально опустел, лишь парень-радиотехник остался у аппаратуры, скручивая провода. Я тоже потянулась к входу, наблюдая за тем, как Сашкин класс, разбившись на пары, торопится подняться по цементным ступенькам. В толпе третьеклашек мелькала белокурая головка брата; он шёл, несмело держа за руку такую же светловолосую девочку, что поставили с ним в пару.

Так уж вышло, что Анастасия Сергеевна преподаёт химию, и её кабинет расположен на четвёртом этаже; он состоит из учебного помещения и лаборантской комнатушки, которую отделяет от класса хлипкая, сливающаяся со стеной дверь, выкрашенная в насыщенно-синий цвет. На широких подоконниках и сзади на шкафах расставлены цветочные горшки, с которых свисают длинные вьющиеся растения.

Пройдя в класс, я отметила, что почти все места оказались заняты, а ребята, сидящие за ними, поглощены пустой болтовнёй. Пустовало всего два стула: на втором ряду, рядом с веснушчатой девчонкой, и ещё один на третьем, но там сидел темноволосый парень, поэтому сделав выбор в пользу девчонки, я направилась вдоль прохода между партами второго и третьего ряда.

— Занято, — лениво произнесла она, бросив на меня неприязненный взгляд, и даже немного разлеглась на парте, чтобы я не села наверняка. — Здесь Катя Чебакова сидит.

Её рыжеватые волосы были затянуты в тугую косу, открывая округлое лицо, в ушах поблёскивали золотые серьги, на шее повязан ярко-алый галстук, из настоящего шёлка, мягкий, не то что мой из синтетики — более светлый и жёсткий. Коричневое платье мало чем отличалось от тех, что носили остальные девочки в классе, а вот белый фартук был, скорее всего, импортным. Она взглядом показала, чтобы я проходила мимо, а ещё через минуту к парте подошла высоченная девчонка с невероятно пухлыми губами, и, с грохотом отодвинув стул, плюхнулась на него. Видимо, это и была та самая Катя Чебакова.

— Не обращай внимания, — услышала я со стороны третьего ряда, и невольно повернула голову. Последнюю парту занимала та самая девушка, что критиковала белобрысую тётку на торжественной части. На соседнем стуле, вальяжно на нём развалившись, сидел парень, и пряди его русых волос спадали ему на лицо, закрывая лоб и уши, и мне показалось, что его стрижка чуть длиннее, чем у его соседки. Свои пионерские галстуки эта парочка развязала и небрежно бросила на выкрашенную грязно-голубой краской поверхность парты, и те лежали там, замятые и осиротевшие.

— Это ж Смирнова, — пожала она плечами. Растрепав свои короткие тёмно-каштановые волосы, так, что они стали топорщиться в разные стороны, придавая этой девице хулиганский вид, она откинулась на спинку стула, приняв почти такую же расслабленную, даже дерзкую, позу, что и её сосед. — Я Лена, — представилась она, окинув меня внимательным взглядом умных каре-зелёных глаз. Шерстяное платье Лены задралось, обнажая добрую часть бедра, но казалось, она этого ничуть не стыдилась. — А ты Соня Колесникова? Новенькая?

Я кивнула.

— Это Колька Апраксин, — представила она своего соседа по парте, и как-то слишком интимно ткнула того локтём в бок.

— Юрка? — громко позвал Коля, после того, как кивнул мне. Темноволосый парень, что занимал парту перед ними, обернулся, и окинул меня пристальным взглядом карих глаз. — Пусть Сонька к тебе садиться, — совсем по-свойски распорядился Коля. Юрка не стал возражать, и лишь сдвинул свой стул ближе к проходу, когда я усаживалась на свободное место. Удивительно, но за всё время, пока мы находились в классе, Юра даже не попытался заговорить со мной, зато я с лихвой получила внимания от соседа, что сидел впереди, кудрявого улыбчивого пацана.

— Сади-и-ись, новенькая, — повернувшись в пол-оборота, протянул он. — Тебя родаки притащили в Куйбышев? — Кудрявый облокотился на поверхность парты, и мне показалось, ещё немного, и он полностью разляжется на ней. Вместе с ним свой интерес проявила и его соседка — хрупкая девушка с коротеньким жиденьким хвостиком на голове. Она тоже обернулась, и в ожидании ответа смотрела на меня.

— Ага, — отозвалась я.

— А ты как учишься? Домашку будешь давать скатывать? — растянув губы в идиотской улыбке, выпалил он.

— Дудкин, тебе бы всё скатывать! — упрекнула его соседка по парте. — Хоть раз бы сам выучил! — она бросила на меня взгляд, означающий: ну, что с него взять с этого баклана! — Я Вика.

Дудкин уже собирался ей ответить, но в это время в класс вплыла Анастасия Сергеевна, лица которой было почти не видно за охапкой цветов, и он лишь что-то невнятно буркнул себе под нос, чего ни я, ни Вика не расслышали.

— Дудкин, принеси ведро! — распорядилась химичка. — Да что ты завертел головой? — в её голосе слышалось раздражение. — Алексей, где у нас вёдра находятся? Забыл за лето?

— В лаборантской, — как-то неуверенно пробормотал Дудкин.

— Так и иди туда! — не выдержала Анастасия Сергеевна. — Горе луковое! — цокнула она. — Так, садитесь все по местам!

Цветы были поставлены в металлическое ведро, которое Дудкин каким-то чудом всё же сумел отыскать в недрах лаборантской, а потом ещё около часа всему классу пришлось слушать болтовню Анастасии Сергеевны.

Домой мы возвращались вместе с Сашей. Брат был весел, видимо, приняли его в классе на ура.

— Меня вместе с Лидочкой посадили, — едва мы отдалились от железной калитки, заговорил Сашка, а я решила, что, должно быть Лидочка, та самая девочка, с которой он шёл за руку. — Она отличница и мечтает окончить школу с золотой медалью, как когда-то её мама, а ещё Лидочка посещает кружок юных натуралистов, — Сашка посмотрел на меня широко распахнутыми глазами, так, словно вглядывался в своё светлое будущее. — Елена Геннадьевна сказала, чтобы я тоже выбрал один из школьных кружков. Вот думаю, что лучше: настольный теннис или же шахматы.

— Ну а сам-то ты куда больше хочешь?

— На шахматы, конечно! Андрей Борисович знаешь как интересно об этом рассказывал, — Сашка замялся, а я невольно улыбнулась. — Но на теннис почти все ребята из моего класса записались. Не хотелось бы отрываться от коллектива. Не правильно это!

— А ты запишись на оба сразу, — предложила я, потрепав его по белокурой голове. — Дальше по дороге мне встречался продовольственный магазин. Можем мороженое купить или сок.

— Мой любимый? Томатный? — Сашкины глаза вспыхнули, как свет сотен далёких звёзд, и на время он позабыл о нелёгком выборе.

— Твой любимый, — кивнула я, едва поспевая за братом, который уже нёсся в сторону магазина, и тянул меня за руку вслед за собой.

Кажется, пора закругляться — мама заглянула в комнату уже в третий раз, да и стрелки на часах незаметно подобрались к десяти.

II

Запись сделана 2 сентября 1986 года.

Вторник, 15:25.

Первый учебный день в школе, особенно новой, это всегда тяжело, одно знакомство с учителями чего стоит, но к счастью последним уроком по расписанию на сегодня стояла физкультура, где не нужно решать задачки и выходить к доске на обозрение всему классу. Физкультуру я любила. Конечно, чуть меньше, чем литературу, но уж точно больше ненавистной физики. Папа с детства нам с Сашкой прививал любовь к спорту, так что я росла с твёрдым убеждением, что спорт — это хорошо, спорт — это здорово.

Погода продолжала нас радовать, и, словно предчувствуя наступление холодов, старалась отдать как можно больше тепла земле.

— Погнали народ! — Игорь Кулаков, крепкий светловолосый парень, завладел всеобщим вниманием. — Парамонов сказал, что пока не похолодало, заниматься будем на улице.

По классу пронеслись довольные возгласы — в такой погожий день все стремились поскорее оказаться вне стен школы, и я не была исключением, поэтому сложив учебники в дипломат, поспешила на выход, в коридоре первого этажа догнав Лену с Колькой. Они шли вразвалочку, и, судя по всему, не боялись получить нагоняй за опоздание.

— Если не поторопитесь, то опоздаете, — предупредила я их. — Скоро звонок.

Они многозначительно переглянулись между собой, но шагу, тем не менее, не прибавили.

— Вы не идёте на урок, — слишком поздно сообразила я.

— Неа, — отмахнулся Колька, и лукаво улыбнулся. На его груди красовался совсем не школьный значок, с изображением какого-то иностранного автомобиля. — Неохота. Мы лучше пойдём, мороженое поедим.

— Прогуляете? А если вас поймают?

— Да мы уже сто раз так делали, — усмехнулась Лена. — С нами пойдёшь? — неожиданно предложила она, стягивая с шеи красный галстук, и сминая тот в ладони.

Наверно я выпучила глаза от удивления, потому что они засмеялись, но как-то по-доброму.

— Пошли, Колесникова, — уговаривала Лена. — Это ж физра! Кто на неё вообще ходит?

— А я люблю физру, — виноватая улыбка растянула мои губы.

— Да? Ну, дело твоё, — взмахом головы Колька убрал с лица мешавшую чёлку. — Сейчас главное не попасться на глаза Скворушке, — он воровато оглянулся, но в коридоре почти никого не было.

— Скворушка? — растерянно переспросила я, и вместе с Колькой завертела головой из стороны в сторону, хотя понятия не имела, про кого он говорил.

— Ну Скворушка! Скворчиха. Тьфу ты! — Колька хлопнул себя по лбу. — Завуч Зинаида Александровна Скворцова, противная тётка она, однако. Если попадёмся ей, беды не миновать, — Колька развёл руками. — Сразу родаков вызовет!

— Никого не видно, — ещё раз окинув беглым взглядом коридор, сказала я.

— Тогда драпаем! — с этими словами они юркнули в сторону двери, и уже через секунду их не было в школе, я же свернула в раздевалку.

Вот и как так вышло, что единственные ребята, с которыми мне пока удалось подружиться, оказались нарушители спокойствия и головной болью учителей? Но если честно, мне нравятся Евстафьева и Апраксин с их бунтарским духом, и дружить с ними я не перестану.

А Геннадий Петрович, наш физрук, мне кстати понравился. "Свой" человек.

Запись сделана 3 сентября 1986 года.

Среда, 17:40.

Сделаю небольшую запись и сразу же сяду за уроки, иначе до ночи с ними не разберусь.

Вчерашняя выходка Апраксина и Евстафьевой, как ни странно, осталась незамеченной. Может, конечно, Геннадий Петрович и понял, что они прогуляли урок, но ничего не сказал об этом, что ещё раз подтверждает — он "свой" человек.

Теперь хотела бы написать несколько строчек о моём соседе по парте Юре. Третий день сижу рядом с ним, и порой его странное поведение начинает меня беспокоить. Вот, например, что произошло сегодня на уроке русского языка. Антонина Петровна, расхаживая по классу, объясняла нам новую тему. Когда она остановилась в проходе возле нашей парты, Юрка весь сгорбился, вжался в стул, побледнел, а его сердце принялось исполнять барабанную дробь, словно оно было барабанщиком пионерского отряда. Думаю и от Антонины Петровны это не укрылось, поскольку она бросила на Юрку цепкий взгляд.

— Ты чего, Юр? — тихо спросила я, вглядываясь в его побледневшее лицо.

— Ничего, — отмахнулся он, и по тону его голоса я поняла, что лучше ни о чём его не спрашивать.

Может, он болеет чем-то? Ладно, понаблюдаю немного за ним, может тогда и пойму, что творится с моим соседом по парте.

Запись сделана 4 сентября 1986 года.

Четверг, 20:20.

Сегодня состоялось моё заочное знакомство со здешним завучем, и выяснилось, что Зинаида Александровна и впрямь самая настоящая Скворчиха, как её за глаза зовёт Колька. Хотя я бы сказала, что ей больше подойдёт прозвище Жаба, потому что её прямо раздувало от злости.

Произошло наше знакомство на перемене после пятого урока прямо посреди коридора. До звонка оставались какие-то пара минут, и я уже собиралась повернуть в сторону кабинета биологии, что скрывался сразу за поворотом, как неожиданно заметила у окна разгневанную тётку, светлые волосы которой были закручены в низкий пучок. Мужчину, стоявшего рядом с ней, я узнала сразу. Им оказался тот самый Кривонос, что на школьной линейке выступал так проникновенно, словно находился на митинге. А перед ними стояла девочка лет одиннадцати с огромным бантом, чуть ли не в два раза больше её головы.

— Ты почему на уроке болтаешь, Кубракова? К директору захотела? Или родителей в школу вызвать? — раскрасневшись, отчитывала её тётка.

— Зинаида Александровна, может, не надо так строго? — попытался вразумить её Кривонос.

— Николай Степанович, — Зинаида Александровна удивлённо распахнула глаза, — да разве вы не видите, что она разлагает дисциплину в классе! А дальше что? Начнёт краситься? Вместо формы в этих модных джинсах придёт? А к девятому классу забудет, как галстук пионерский завязывается? Позор тебе, Кубракова! Где только этой гадости набралась? Учти, ещё раз узнаю, что мешала вести урок, подниму эту тему на педсовете!

Девочка стояла, чуть ли не плача, пока Зинаида Александровна, уперев руки в бока, отчитывала её.

Мимо проходящий мальчишка по неосторожности задержался возле этой троицы, и гнев Скворцовой, словно лесной пожар в сухой ветреный день, перекинулся на него.

— Маков, ты почему ещё не в классе? Опоздать хочешь? Какой у тебя урок?

Мальчишка принялся что-то мямлить в ответ, а лицо Скворцовой недовольно раздувалось. Ну точная жаба!

Звонкая трель звонка заставила меня опомниться, и я бросилась в кабинет, пока не попала под раздачу. Да уж, Колька прав, лучше не попадаться ей под горячую руку.

Запись сделана 6 сентября 1986 года.

Суббота, 14:00.

Наконец-то дома. Завтра воскресенье, и можно будет выспаться.

Первая неделя в школе пролетела незаметно. С утра занятия, после обеда домашняя работа, вечером помощь маме, а утром снова в школу. И так по кругу.

Замотавшись, я забыла написать письмо Рыжей, хотя собиралась. Честно. Нужно будет исправиться в самое ближайшее время.

Если вспоминать прошедшую неделю, то я пришла к неутешительным выводам, что, увы, новая школа ничем не удивила меня — всё те же скучные уравнения, теоремы, и задачи. Прибавился только урок НВП, и первый прошёл уже в эту пятницу. Было довольно любопытно.

Классом мы дружно направились в 21 кабинет, предварительно переодевшись в военные рубашки защитного цвета; у девчонок они были накинуты прямо поверх школьного платья. Я поступила так же, наглухо застегнув рубашку на все пуговицы. Отличилась только Лена Евстафьева, нарочно не надев рубашку, но за эту неделю я уже успела свыкнуться с её поведением. Своими поступками, будь то уход с урока, или открытое осуждение школьных мероприятий, Лена отчаянно показывала пренебрежение всяческим правилам, установленным обществом, и будто намеренно бросала им вызов. А может то был вызов всему обществу? Только я всё не могла взять в толк, против чего она так отчаянно бунтовала?

Разумеется, военрук Денис Романович не мог оставить такое поведение без внимания, и устроил ей нагоняй, но, казалось, Лену это ничуть не опечалило. Она лишь усмехнулась.

Денис Романович, высокий, поджарый, коротко стриженый брюнет с проседью на висках, был офицером запаса. Это ощущалось по его отменной выправке, а уж я в этом разбиралась как никто другой! У отца почти все друзья были отставными офицерами.

— Дудкин, — обратился он к Лёшке. Его тяжёлый взгляд прошёлся по копне светлых курчавых волос, и на лбу военрука образовалась глубокая складка. — Ты в следующий раз свои патлы оставляй за дверью, а сюда приходи как положено. Ясно?

По классу пролетел дружный смешок.

— Денис Романыч, — засопел Лёшка Дудкин, покраснев как рак варёный. — Ну так же не получиться!

— А вот как хочешь, так и умудряйся! — сверкнул тёмными глазами военрук. — Это всех касается, и тебя, Апраксин, в том числе! Понаотпускали патлы, как девки! В следующий раз обрею прямо здесь! — рявкнул он. — Потом на себя обижайтесь!

— Да бли-и-ин, — разочаровано заворчал Дудкин, явно не желая расставаться с густой копной.

— Да хоть оладушек! — отрезал военрук. — Так, записываем тему сегодняшнего занятия: «Огневая подготовка», — звучным командным голосом огласил Денис Романович, расхаживая по классу, заложив руки назад. — Кто из вас хоть раз видел или держал в руках автомат Калашникова?

Руку подняли несколько парней и я.

— Колесникова, а ты-то чё руку подняла? — Смирнова задала этот вопрос так громко, чтобы все услышали наверняка. — На плакате у двери видела этот Калашников? Так мы тоже!

Наверно, окажись в тот момент у меня в руках автомат, я бы хорошенько зарядила прикладом Смирновой прямо в лоб. Чисто для профилактики.

— У меня отец военный, — спокойно ответила я, а Смирнова с Катькой Чебаковой, зашушукались, глядя в мою сторону.

— Чебакова, Смирнова, тише там! — рявкнул военрук, а затем обратился ко мне: — И собирать, небось, умеешь?

— А как же, Денис Романович, — ответила я, не сумев скрыть гордости в голосе.

— Давай, Колесникова, блесни своими умениями! — распорядился военрук, всучив мне в руки автомат Калашникова, который он принёс в класс для демонстрации. — Время пошло!

Я ловко собрала и разобрала автомат, как учил отец, и даже не прищемила палец, когда доставала пенал из приклада. Быстро управившись, я подняла голову, заметив одобрение во взгляде военрука.

— Чётенько, — закивал Лёшка Дудкин, обернувшись ко мне. Остальные ребята в классе с нескрываемым восхищением поглядывали в мою сторону.

— Уважуха, Колесникова! — хлопнул меня по плечу Колька, привычным жестом откинув чёлку со лба.

На лице же Ани появился опасный прищур, обещавший в скором времени расплату за то, что я завладела всеобщим вниманием класса. Я знала таких людей, как Смирнова, таких, которые не могли вынести, если кто-то хоть в чём-то превосходил их.

— Хорошо, на практике легче будет, а если и стрелять так же хорошо будешь, то и в школьную команду тебя запишем, — похвалил военрук, пятернёй развернув голову Лёшки в сторону доски. — Итак, автомат Калашникова…

Дальше пошла скучная теория. Денис Романович начал рассказывать об устройстве автомата, а мы были вынуждены записывать, хотя много из того, что он говорил, я и так знала.

Заканчиваю писать — мама обедать зовёт.

III

Запись сделана 8 сентября 1986 года.

Понедельник, 15:10.

Минут двадцать назад закрыла за собой входную дверь, и, забравшись с ногами в красное кресло с деревянными подлокотниками, взялась за дневник, хотя следовало бы взяться за сочинение, что задали к завтрашнему уроку русского языка.

Начало недели порадовало — сегодняшний день выдался погожим. Ярко светило сентябрьское солнце, заглядывая в распахнутые окна классных комнат, и припекало совсем как летом. Столбик уличного термометра колебался где-то в районе двадцати четырёх градусов, и в надоевшем шерстяном платье я ощущала себя словно в парнике — мне было невыносимо душно. На кристально чистой глади небосклона — ни единого облачка, ничто не нарушало его глубины, насыщенной яркими голубыми красками. Изредка сквозь открытые окна до нас доносился протяжный рокочущий звук, будто где-то далеко-далеко пролетал самолёт, разрезая небо пополам.

На лицах моих одноклассников застыло то же покорно-печальное выражение, что и на моём собственном. Обречённо вздыхая, охая, ахая, и, поглядывая на часы, мы сидели в нетерпеливом ожидании звонка. На последнем уроке Лена с Колей даже не пытались делать вид, что слушают Анастасию Сергеевну; их головы были повёрнуты в сторону окна, за которым так и веяло свежим воздухом, с примесью сладкого запаха свободы. Оглушительная трель подействовала на всех ребят как команда "Вперёд!", и мы принялись собираться.

Побросав учебники и тетради в дипломат, я заторопилась на выход. Идти домой совершенно не хотелось, и я побрела к высоким тополям, что росли вдоль школьного забора. Рядом с деревьями выстроились ряды скамеек. В воздухе летали тонкие нити паутины, под ногами шуршали опавшие листья, лаская слух мягким шелестящим звуком, а дворник, невысокий пожилой мужчина, ухватившись обеими руками за метлу, старательно сгребал их в невысокие стопки, чтобы потом сжечь.

Я опустилась на одну из скамеек, положив дипломат рядом с собой. Гигантские тополя своими вытянутыми макушками защищали меня от палящего солнца, и оно больше не слепило глаза, а школьный двор раскинулся передо мной как на ладони. Пока я сидела, бездумно вычерчивая мыском туфли узоры под ногами, из школьных дверей выскочила стайка пятиклассников и понеслась в сторону калитки. Со своего "наблюдательного пункта" мне было хорошо видно, как они размахивали ранцами, набитыми ручками, книжками и тетрадками, галдели, улюлюкали, стремясь перекричать друг дружку, и беззаботно смеялись. За ними потянулись ребята постарше. Несколькими минутами позже во дворе стали появляться и мои одноклассники. Сначала Лена с Колей, затем Лёшка Дудкин, которого прямо на ходу отчитывала Вика Бойкова, а следом за ними вышел и Юра Квартин, мой сосед по парте. Шёл он один. Как обычно.

Удивительно, но за эту неделю я так и не сумела подружиться с ним по-настоящему, а жаль. Мне он показался нормальным парнем, но думаю, тут дело было не во мне, а в самом Юрке. Он держался особняком ото всех и не больно-то откровенничал с другими ребятами, разве что с Колькой Апраксиным, сидевшим позади него. И этим он напоминал мне Аню Смирнову. Но если Аня не стремилась к общению с другими ребятами, потому что считала себя во всём лучше и умнее остальных, то Юрка избегал того же общения по какой-то лишь ему известной причине, поскольку надменности в нём я не заметила. Думаю, что Юра просто сам по себе замкнутый человек. А ещё, просидев с ним бок о бок целую неделю, я пришла к неутешительным выводам, что всё-таки у Юры существуют какие-то проблемы со здоровьем. Почти уверенна, что с сердцем. Уже не однократно я замечала, как во время уроков он хватается рукой за грудь, а кожа его удивительным образом бледнеет.

Пока я размышляла, упершись взглядом в широкую Юркину спину, обтянутую синей курткой, рядом со скамейкой, откуда ни возьмись, появился маленький бело-серый котёнок, и принялся ластиться о мою ногу.

— Ты откуда здесь взялся? — склонившись к нему, произнесла я, в то время как руки уже ласково гладили пушистый комочек. Он потянулся, подставляя под мою ладонь свою крошечную спинку, и от удовольствия громко затарахтел, будто трактор.

— Тишка! Кс-кс-кс! — раздался чей-то голос. Завертев головой по сторонам, я увидела, что в нашу сторону направляется дворник. Заприметив мужчину, котёнок бросился ему навстречу. — Ну, и чего ты пришёл, а? Чего тебе дома-то не сидится? — отчитывал он котёнка, словно тот был ребёнком, а потом перевёл взгляд на меня: — Я живу здесь неподалёку, сразу через дорогу, а этот проказник выскочил вслед за мной, когда я выходил из дома. Я то сослепу и не заметил его. Эх, ты!

Котёнок лишь мяукнул, и снова потёрся о ногу дворника, вынуждая меня засмеяться.

— Я Константин Викторович, — представился мужчина, притулив свою метлу к скамейке. На вид ему было чуть за пятьдесят, пшеничного цвета волосы, хорошо так тронутые сединой, невысокого роста. — А я тебя здесь раньше не видел, — взгляд бледно-голубых, почти выцветших глаз неторопливо прошёлся по моему лицу, пока он опускался на скамейку рядом.

Между металлических прутьев забора, возле одного из белёных тополей, показался здоровенный рыжий кот, и глупый несмышлёный Тишка, бросился прямо к нему.

— Меня Соня зовут. Соня Колесникова, — ответила я, с волнением поглядывая на пушистого котёнка. — Я раньше в другой школе училась. Да и в другом городе, — мои губы растянулись в слабой улыбке.

— Вот как? — Константин Викторович сунул руку в карман своей тёмной спецовки. — Значит, будем знакомы, Соня!

Не успела я ничего ответить, как увидела, что Тишка, шустро юркнув к рыжему коту, выгнул спину дугой, зашипел; пушистая шёрстка его встала дыбором.

— Ой! — само собой сорвалось с моих губ, и, испугавшись, что котёнку сейчас достанется от матёрого котяры, я поспешила к ним. Подхватив на руку Тишку, тело которого словно обратилось в твёрдый камень и совершенно не гнулось, я понесла его обратно к скамейке. Всю дорогу он шипел и пытался вырваться, едва не расцарапав мне руки своими острыми когтями.

— Тишка, Тишка! — пожурил Константин Викторович, а шустрый котёнок, всё ещё недовольно фыркая и дёргая усами, перебрался к нему на руки. Немного повертевшись по кругу, он улёгся, свернувшись калачиком, и больше не предпринимал попыток убежать.

— А вы давно здесь работаете? — поинтересовалась я, чтобы поддержать разговор.

— С восемьдесят третьего года, — отозвался Константин Викторович. Он наблюдал за тем, как Тишка дремлет, и крохотное тельце котёнка во сне едва заметно подрагивает, но мне показалось, что блеклые глаза его видят перед собой что-то совершенно другое, чего, увы, не могла увидеть я. — А ты почему домой не идёшь? — спросил он, и поднял на меня глаза. Всего на секунду в их глубине мелькнула боль, давняя и тоскливая, но она так быстро исчезла, будто её и не было вовсе. А может, мне просто показалось? — Неужели ничего не задали?

— Если бы! — вспомнив про пресловутое сочинение, я хмыкнула, но это вышло чересчур нервно. Тетрадка по русскому языку прямо-таки прожигала мой дипломат, и я невольно покосилась в его сторону. Вдруг уже дымится?

— Хех, — Константин Викторович как-то совсем по-доброму усмехнулся, перехватив мой взгляд. — Ладно, Соня, — он снял котёнка со своих ног, и переложил его мне на колени. — Мне работать нужно, а ты лучше поспеши домой, — он тепло улыбнулся, и лицо его испещрила сетка мелких морщин, сделавшихся особенно заметными около глаз. — Если вдруг станет скучно, заходи ко мне на чай, про школу порасскажу. Я живу во-о-он в том доме, — он ткнул огрубевшим пальцем в хрущёвку, что примостилась через дорогу. — Одиннадцатая квартира, первый подъезд.

Я, конечно, удивилась такому гостеприимству, но виду не подала. Константин Викторович тем временем поднялся со скамьи, оправил спецовку, и, взяв в руки свою метлу, вновь принялся за дело, и сухие разноцветные листья зашуршали, наполняя улицу минорной симфонией золотой осени.

Откладываю дневник, и сажусь за написание сочинения, хотя о-о-очень не хочется, но всё же получить пару хочется куда меньше.

Тот же день, 21:45.

Уже поздно, но лучше напишу сейчас, пока не забыла. Садясь за сочинение, обнаружила в своём дипломате странную находку — тканевый мешочек, небольшой, размером с пол ладони. Честно скажу, была удивлена, но открыв его, удивилась ещё больше — внутри находилась земля. Почти уверенна, что его мне подбросила Смирнова. За НВП мстит, гадина! Кому ещё такое в голову придёт? Только вот не пойму, зачем она это сделала? Может, хотела просыпать содержимое мешочка на тетради и учебники, чтобы испортить те? Скорее всего. Наверно просто не успела, или же ей кто-то помешал. Ну да ладно, всё равно, чтобы там не задумала эта чиканутая, её "подарок" перебрался в мусорное ведро!

Запись сделана 9 сентября 1986 года.

Вторник, 16:30.

Диктант, написанный нами на прошлом уроке, показал, что за лето знания, заботливо вложенные учителями в наши пустые головы в прошлом учебном году, непонятным образом улетучились. По крайней мере, Антонина Петровна именно так нам и заявила, когда оглашала оценки.

— Евстафьева, — она перевела тяжёлый взгляд на Лену. — У тебя двойка, красавица. Начало года, а ты уже отличилась. Такими темпами твоя фотография скоро появиться в пионерской комнате на "доске позора", — Антонина Петровна подошла ближе к третьему ряду, и опёрлась бедром о парту Вики и Лёшки. — Так дело не пойдёт. После уроков подойдёшь сегодня ко мне.

Юрка снова заёрзал на стуле, вцепился пятернёй в куртку на груди, и, кажется, даже задержал дыхание на некоторое время. Понаблюдав за ним несколько дней, я заметила, что всяческие метаморфозы с его телом начинают происходить только на уроках Антонины Петровны, самой молоденькой учительницы из всего педагогического состава школы, и почему-то мне в голову закралась мысль, что Юрка влюблён в Антонину Петровну, раз так волнуется в её присутствии. Просто других причин его необычайного поведения я, увы, не находила.

Как только прозвенел звонок, Юрка сорвался с места и выскочил из класса, словно за ним гнались.

— Евстафьева Лена, — напомнила о себе Антонина Петровна. — Останься!

Хмыкнув, Лена опустилась на место, барабаня пальцами по парте, я же наткнулась на пристальный взгляд Антонины Петровны, которым она буравила дверь, через которую секунду назад выскочил Юрка. И было что-то леденящее в её взгляде, что-то, что заставило меня поскорее ретироваться, оставляя их с Леной вдвоём.

IV

Запись сделана 10 сентября 1986 года.

Среда, 16:20

Порой в нашей размеренной, и даже в чём-то скучноватой жизни, случаются такие моменты, и происходит это, как правило, совершенно случайно, которые способны выбить тебя из натоптанной колеи, и вот ты уже не идёшь, а катишься кубарем куда-то под откос. Именно это и приключилось сегодня со мной — я схлопотала заслуженную пару по физике, а ведь с утра ничто не предвещало беды.

Ольга Викторовна, женщина преклонного возраста, с волосами, собранными высоко на голове в несуразный пучок, который больше напоминает стог сеня, по цвету кстати тоже, вызвала меня решать задачу, где требовалось определить скорость движения лодки относительно берега реки, и всё бы ничего, да вот только с физикой мы не дружим ещё с шестого класса. Как-то не задалось у нас изначально. Записав на доске все имевшиеся по условию задачи данные, я вцепилась руками в кусок мела и застыла на месте, словно каменное изваяние. Все-все до единой мысли (предатели несчастные!) покинули голову, оставив меня один на один с той злополучной лодкой, которая куда-то, и совершенно не понятно для чего, двигалась.

— Колесникова, ты долго молчать будешь? — окинув меня нетерпеливым взглядом, поинтересовалась Ольга Викторовна, и её уродливый пучок качнулся из стороны в сторону. — Урок не резиновый!

Повернувшись лицом к классу, я увидела, что некоторые ребята смотрят на меня с сожалением, некоторые — с явным облегчением от того, что у доски стою я, а не они. Но ни те, ни другие не испытывали особой радости, видя мои мучения. Разумеется, кроме двух макак со второго ряда — Смирновой и Чебаковой, губы которых растянулись в премерзких ухмылках.

Колька Апраксин со своего места пытался мне подсказать, жестикулирую руками и губами, но всё напрасно. С каким-то тупым отчаянием я не могла ничего разобрать, как бы он не старался. Нахмурившись, я уже махнула головой, чтобы он прекратил, но Колька всё не унимался, мастеря из пальцев какие-то знаки, и чтобы не замечать его, я сместила взгляд чуть левее, туда, где сидела Лена. В её каре-зелёных глазах, издали мне показалось, что они сделались чуточку темнее, будто кто-то разбавил их цвет густой багряной краской, застыл ртутный блеск, заставивший меня внимательней приглядеться к ней. Было в её образе что-то необычайное. Нет, скорее неправильное. Или непривычное, что ли. Впервые с момента нашего знакомства на её шее был повязан выглаженный пионерский галстук, а свои коротко стриженые волосы Лена не растрепала, как делала это обычно, а зачесала назад, придав им аккуратный вид.

— Садись, Колесникова! — усталый голос Ольги Викторовны вывел меня из состояния задумчивости. — И дневник мне неси! Да, с такими оценками тебе комсомола не видать, голубушка!

Рука физички не дрогнула, когда она ставила в журнал напротив моей фамилии жирную двойку.

Покраснев, как помидор, я вернулась на своё место.

— Да ладно, Сонь, ну подумаешь — пара! Исправишь, легкотня же! — горячо зашептал мне в затылок Колька, а спустя секунду я ощутила болезненный тычок ручкой в спину.

А вот Юрке сегодня определённо было не до меня, и моих злосчастных оценок. Не успев занять своё место, он побледнел, как мел, что лежал у доски, да так и просидел на всех уроках, вцепившись ладонью в грудь. До меня доносилось его шумное дыхание и звуки учащённого сердцебиения, а сам он то и дело ёрзал на стуле, как будто у него шило в одном месте. Странный он всё-таки. Как только прозвенел звонок с урока, Юрка выскочил из-за парты и бросился на выход, словно куда-то опаздывал.

Погода оказалась под стать моему настроению — такая же хмурая и унылая. От вчерашнего солнца не осталось и следа, пронзительно голубое небо побледнело, будто его успели перекрасить за одну ночь, и теперь приобрело неприятный грязно-серый оттенок. Задул порывистый, по-осеннему прохладный ветер, разбрасывая сухие листья по всей земле, так что старания Константина Викторовича пропали даром. Его самого я не заметила в школьном дворе, Тишку тоже.

Но это, конечно, ни шло не в какое сравнение с бурей, разразившейся дома. Мама кричала так, что наверняка все соседи слышали. Сашка, сжимая в руках учебник математики, стоял в коридоре, и с ошарашенным видом наблюдал за гневной тирадой Натальи Степановны, которая не прекращалась битый час. И это ещё папа не знает про двойку, а как узнает, мне и от него здорово влетит!

Стало так тоскливо, что я решила написать Таньке. Рука как-то сама собой потянулась к тетрадке, с намерением вырвать оттуда листок, но прошедшая мимо комнаты мама одним своим взглядом напомнила мне о пресловутой физике. Тяжело вздохнув, я отодвинула тетрадь в сторону.

Сажусь за ненавистную физику — двойка сама себя не исправит.

Запись сделана 11 сентября 1986 года.

Четверг, 21:50

Уже поздно, но только сейчас появилась возможность взяться за дневник. Почти до половины десятого под присмотром папы зубрила физику. Но сегодня в школе произошёл один странный, даже немного пугающий случай, и пока он не стёрся из памяти, запишу.

Дело было так.

На последнем уроке, а им оказалась литература, Антонина Петровна, смахнув невидимые пылинки со своей вельветовой юбки, чуть ниже колен, произнесла:

— Ребята! Со следующего урока начинаем изучать "Преступление и наказание" Достоевского, и тем, кто не удосужился прочитать книгу летом, нужно будет сделать это за выходные. В понедельник чтобы я ни от кого не слышала: "А я не знал!"

По классу пронёсся тихий неодобрительный ропот, громче всех возмущался, конечно же, Колька Апраксин с последней парты, но Антонина Петровна быстро пресекла "бунт недовольных" одним лишь взглядом.

У меня с этим проблем не наблюдалось — с самого детства я любила читать и не считала чтением чем-то зазорным, и, ещё будучи в Волгограде, успела насладиться трудами Фёдора Михайловича, а вот освежить знания, как говорит папа, никогда не помешает.

Разумеется, после уроков я, преисполненная надежды одной из первых прихватить книжку, направилась прямиком в школьную библиотеку, разместившуюся на первом этаже, в небольшом закутке у одной из лестниц. К входу в библиотеку вёл коридор, узкий и плохо освещённый. Миновав его, я оказалась в библиотеке — просторной комнате, скрывающейся за тяжёлой бледно-коричневой дверью. Внутри оказалось почти так же темно, как и в том коридоре, из которого я попала сюда. Лампа в самом центре потолка светила слабо, отбрасывая от себя рассеянный желтоватый свет. Высокие, почти под самый потолок стеллажи, снизу доверху заставленные стройными рядами книг, закрывали собой единственное имеющееся здесь окно, и свет солнца едва-едва пробивался меж щелей.

Здесь было пусто и тихо, видимо, в этой школе библиотека не пользовалась особой популярностью среди учеников. А жаль. Я прошла к стойке библиотекаря, обнаружив, что та пустовала, и в ожидании Ларисы Семёновны, дородной женщины чуть за сорок, направилась вдоль длинных рядов, попутно рассматривая книги, что теснились на полках. В глаза бросилась карточка, на которой виднелась старательно выведенная по трафарету жирным красным фломастером буква "Т", а на корешках книг можно было прочесть: Толстой, Тургенев, Тютчев…

Внезапно в просветах между книгами мелькнули чьи-то белые банты, но спустя миг исчезли. Я даже дёрнулась от неожиданности, потому что была абсолютно уверенна, что здесь кроме меня никого нет — такая тишина царила в библиотеке, и кто бы там не находился за стеллажами, он не издавал ни единого звука.

Я обогнула стеллаж, и уже собиралась заглянуть между рядами, как навстречу мне вышла… белокурая Лидочка. Та самая Лидочка, юная натуралистка и отличница, за одной партой с которой сидит мой Сашка. В руках она держала тоненькую книженцию, крепко прижимая ту к себе. Лидочка бесшумно вышла в проход. Остановилась между стеллажами. Постояла там пару секунд, а затем повернула голову в мою сторону. Сделала она это резко и неожиданно, и было что-то птичье в этом её движении.

Какое-то неосознанное чувство заставило меня отступить на шаг назад, и я сразу же наткнулась спиной на стеллаж, который даже не шелохнулся под тяжестью моего веса. Лидочка смотрела на меня своими внимательными блестящими глазами, в глубине которых мне виделось какое-то багровое марево. Затем она улыбнулась, показав ряд белых зубов, и, размеренно шагая по желтоватому линолеуму, прошла к выходу. Её шаги звучали всё тише и тише, пока, наконец, двери за её спиной не закрылись, погружая библиотеку в звенящую тишину.

Я так и стояла, вжавшись в высоченный стеллаж, а жёсткие уголки книг впивались мне в спину, но отчего-то я боялась шелохнуться. Лицо Лидочки, её улыбка, взгляд…

Было что-то жуткое во всём этом. Даже сейчас мурашки побежали по рукам и ногам. С этой Лидочкой явно что-то не так. И как только Сашка с ней сидит? Нужно непременно поинтересоваться у него об этом, но уже завтра, а сейчас — спать.

Запись сделана 12 сентября 1986 года.

Пятница, 17:10.

Удивительное и непонятное вокруг меня всё продолжает происходить, и я уже начинаю воображать, будто школа построена рядом с какой-то аномальной зоной, странным образом влияющей на людей, что находятся вблизи этой самой зоны. Ну а как тут не поверить в аномальное, когда наш Колька Апраксин состриг свои русые волосы. Во так, просто взял и состриг, выставив на обозрение свои уши, которые, как оказалось, топорщились, придавая Кольке забавный вид.

Лёшка Дудкин, заметив его новую стрижку, запыхтел как самовар. Его-то кучерявый причесон остался на месте, и Денис Романович в очередной раз напомнил ему об этом. А вот Кольку, того, напротив, похвалил. Да и Лена удостоилась одобрительного взгляда военрука за то, что оказалась надлежащим образом одета. Глядя на них, я лишь поражённо хлопала своими серыми глазами. Просто образцовые пионеры! Свой модный пластмассовый значок Колька сменил на пионерский, с надписью "Всегда готов!", который он то и дело трогал кончиками пальцев, будто проверял, что тот всё ещё на месте. Я не имела ничего против этих атрибутов, но вот как-то совершенно не вязались у меня пионерские лозунги с образом Кольки и Лены. Где серпы, молоты, и вся пионерия вместе взятая, а где Апраксин и Евстафьева? Да они же ещё недавно уроки прогуливали, а мимо пионерской комнаты чуть ли не на цыпочках проходили!

Кажется, от Юрки тоже не укрылось их радикальное преображение в истовых пионеров, и мне даже показалось, что он, стремясь увеличить расстояние между собой и ними, продвинул нашу парту немного вперёд, к Лёшке Дудкину, будто боялся, что их примерное поведение передастся нам как грипп — по воздуху.

Странный он всё-таки. Хотя нет, всё чаще и чаще меня посещает мысль, что в этой школе все с большим приветом. Может, по ошибке я попала в коррекционный класс? А что? Ничуть не удивлюсь этому! Вон, Юрка же чем-то болеет, и, если честно, его нездоровый вид и чересчур взвинченное состояние меня настораживают и даже пугают. Так может, и Лена с Колей подцепили какую-то простуду?

После уроков, Апраксин с Евстафьевой, как обычно, вместе покинули школьный двор, а я ещё долго смотрела им вслед, пытаясь понять, что же с ними произошло? Оба они будто сошли с заводского конвейера, растеряв свою индивидуальность. Куда девалось всё то, что делало их самими собой? Куда девались те бунтари, которые на всё имели своё мнение и не боялись его высказывать? Признаться честно, мне их недоставало.

Ах, да, чуть не забыла написать о том, что двойка по физике благополучно исправлена на пятёрку. Радости мамы не было предела, и в честь этого она испекла шарлотку из яблок, которыми нас угостила баба Надя, наша сердобольная соседка. Запах свежей пряной выпечки распространился по всей квартире, и я продолжаю чувствовать его даже сейчас.

Ладно, пора почитать Фёдора Михайловича, за книгой которого я, между прочим, отправилась в городскую библиотеку, потому что школьную до поры до времени решила обходить стороной. Так, на всякий случай, чтобы невзначай не нарваться там на юного натуралиста с пугающими глазами.

Тот же день, около 22:30.

Надеюсь, мама не заметит полоску света, что пробивается из-под двери моей комнаты — вынуждена была включить настольную лампу, чтобы сделать эту запись. Все думала о том, что во взгляде Лены и Кольки было что-то знакомое, и только сейчас я поняла, что именно. Такой же жадный взгляд я заметила вчера у Лидочки, когда застала ту в библиотеке. Может, по школе и впрямь ходит опасный вирус, поражающий детей?

V

Запись сделана 13 сентября 1986 года.

Суббота, 21:35.

Монотонно тикая, стрелки на часах медленно, но верно приближаются к десяти, а я всё никак не могу уснуть, и успокаивает лишь одна единственная мысль, что завтра выходной, и нет нужды подниматься рано. Да и какой может быть сон, когда сегодня в стенах школы произошло нечто необъяснимое, неведомое, и совершенно не поддающееся никакой логике. Сейчас, находясь в своей комнате с дневником в руках, я начинаю думать, что всё случившееся мне только привиделось, что виной всему моя не на шутку разыгравшаяся фантазия, может, влияние магнитных бурь, или вспышки на солнце, или плохая погода, или…

Да мало ли что?

Лучше напишу обо всём случившемся по порядку, может тогда хоть что-то прояснится.

Сегодня подошла наша с Юркой очередь дежурить в классе, и после уроков мы вместе поднялись в кабинет химии. Анастасия Сергеевна, подробно проинструктировав нас как, где и что подмести, помыть и полить, выпорхнула из кабинета, оставив нас вдвоём на вверенной нам территории.

Разделив обязанности пополам, мы принялась каждый за своё, и полчаса спустя класс был приведён с порядок. Я уже направилась в сторону дипломата, который лежал на последней парте, как услышала предупреждающий голос Юрки, заставивший меня остановиться:

— Ещё лаборантская.

Не говоря больше ни слова, он толкнул неприметную дверь рядом с доской, и прошёл в тёмное помещение лаборантской. Я поплелась следом. Секунду спустя щёлкнул выключатель, и по комнате, больше походившей на бабушкин погреб с всякими полками, банками-склянками, разлился тусклый желтоватый свет.

Помещение оказалось вытянутым, вдоль стен выстроились высокие стеллажи, заставленные стеклянными пробирками, горелками, микроскопами, и прочей дребеденью. В шкафах за стеклом хранились реактивы, и каждый флакон был старательно подписан чьей-то заботливой рукой.

— Я на первый этаж за водой, а ты начинай пока, — распорядился Юрка, и, схватив в руки ведро, вышел из лаборантской.

Даже сейчас, когда мы остались вдвоём, Юрка был не многословен, словно у него язык отсохнет, если он скажет мне лишнее слово. Но он был прав — быстрее начнём, быстрее закончим, и, взяв в руки тряпку, я принялась смахивать пыль со стеллажей, начиная с самого дальнего от двери. До верхних полок, которые тянулись к беленому потолку, я с моим метром шестьюдесятью пятью, увы, не доставала, и мне пришлось забраться на стул.

Закатав рукава платья, я принялась с усердием тереть, как вдруг лампа на потолке моргнула, всего на одно крохотное мгновение лишив меня способности видеть. Машинально я подняла голову к потолку, туда, где по моим расчётам должна находиться лампа, но свет в тот же миг вспыхнул, неприятно ударив по глазам. Не успела я возобновить своих манипуляций с тряпкой, как лампа, подозрительно затрещав, вновь моргнула. Затем ещё раз. И ещё. Послышался тихий и трескучий щелчок, и лаборантская погрузилась в темноту, непроницаемую и густую.

Я замерла, словно вросла ногами в стул, ожидая, когда освещение перестанет барахлить, но секунды бежали, а в лаборантской оставалось всё так же темно, хоть глаз выколи.

— Да блин, — я раздражённо выдохнула, и этот протяжный звук прокатился оглушающей волной в безмолвной и непроглядной тишине.

В тот момент в моей голове завертелись вопросы. Что же там случилось? Неужели лампочка перегорела? Может, проблемы с проводкой? Школа старая, мало ли. А может, кто-то решил подшутить надо мной, и просто выключил свет, пока я не видела? Но кто? Кроме нас с Юркой здесь никого не было. Неужели Юрка? Сомневаюсь. Не больно-то он похож на шутника, да и шутка, если честно, так себе.

— Юр, ты здесь? — позвала я, разрезая тишину лаборантской своим голосом. — Квартин?

Никто не отозвался.

Оставаться на стуле в темной комнате было опасно, поэтому я решила спуститься вниз. Руки неторопливо потянулись к стеллажу, заскользив по шероховатой поверхности дерева в надежде отыскать опору. Пальцами правой руки я крепко ухватилась за край стеллажа, а левой, нечаянно дёрнув, смахнула что-то с полки. Послышался мой неровный выдох, и вместе с воздухом я выдохнула неразборчивое "Ой!", в то время как лаборантскую огласил жалобный звук бьющегося стекла.

То были чистые пробирки.

Побоявшись, что в темноте перебью здесь всё, я присела, схватившись руками за спинку стула, и торопливо спрыгнула вниз. Под подошвой заскрипело битое стекло, а левую руку моментально обожгло, и, зашипев, я поднесла её ближе к лицу. Едва уловимый металлический запах проник в лёгкие, а по ладони потекло что-то тёплое и вязкое.

Кровь. Я порезала руку до крови.

Место пореза болезненно пульсировало, а кровь стекала по ладони вниз. От досады я закусила губу. Нужно было срочно выйти на свет и посмотреть, что там с рукой. Шаг за шагом я продвигалась в сторону двери, осторожно ступая в темноте.

Кап… Кап… Кап…

Кровь сочилась, капая на старый зашарканный линолеум. Кажется, порез оказался глубоким. Если это чья-то глупая шутка…

Внезапно в тишине лаборантской прошелестел чей-то едва различимый смех, заставивший мои мысли в растерянности испариться. Я замерла, прислушиваясь. Ничего. Наверно, показалось. Но стоило мне сделать очередной шаг, как в тишине снова ухнуло:

— Со-о-оня!

Голос прозвучал громче и отчётливее, и от неожиданности я попятилась назад.

— Со-о-оня! — снова заголосил неизвестный, а по моей спине, скрытой школьным платьем, заструился холодный пот. Голос был тихий-тихий, едва различимый, словно это ветер звал меня по имени. — Иди к нам! Иди, Со-оня!

Я завертела головой по сторонам, пытаясь понять, откуда доноситься этот шёпот, но он внезапно затих. Моё сердце колотилось, словно сумасшедшее. Бум… Бум… Бум… И я ничего не слышала кроме этой оглушающей барабанной дроби.

Темнота давила со всех сторон, а липкий страх, просочившийся мне под кожу, не отпускал.

— Соня, — снова раздалось в темноте, и в каком-то безумном порыве я хотела закрыть уши руками, только бы не слышать этот пугающий шёпот. — Разреши нам! Разреши! Разреши! Разреши-и-и!

От ужаса я вздрогнула, и сдавленный вскрик сорвался с моих губ без моего ведома.

Я всё отступала, и отступала назад. Под подошвой заскрипели осколки битой пробирки, ногой я задела стул, который так и замер у стеллажа, а сделав ещё пару шагов, упёрлась спиной в стену. Дальше отступать было некуда.

Тихий шипящий смех, словно туман, стелился по лаборантской, подкрадываясь ко мне. Я хотела зажмуриться, но не могла — страх парализовал меня. Что-то будет…

Внезапно у двери послышались какие-то неясные звуки, шум, щелчок, и тёмную комнату залило грязно-жёлтым светом. Каким-то осоловелым взглядом я бросилась оглядываться по сторонам, но кроме меня здесь никого не было, а в дверях около выключателя с полным ведром воды в руках застыл Юрка. С затаённой тревогой в глазах он смотрел на меня, а затем опустил ведро на пол, да так, что оно загрохотало, а вода с хлюпаньем стала выливаться за края.

— Соня? — позвал он, переведя свой взгляд с беспорядка, что я учинила в лаборантской, на мою ладонь. Она всё ещё кровоточила, но уже не так сильно. — Ты чего?

— Кто-то выключил свет, — кое-как выдавила я сдавленным голосом, всё ещё боясь услышать жутковатый шёпот, но он затих, словно свет спугнул его. Может, мне всё это только послышалось? Но не могло же? Или могло? — Ты кого-нибудь видел?

— Где? — уточнил Юрка.

— Там, за дверью.

— Никого, — ответил он, и уже привычным движением руки потянулся к вороту своей куртки.

— Да? Точно? — растерялась я. Может, меня разыграли, а услышав, что кто-то идёт, просто трусливо смылись? — Мне показалось, что…

— Сонь, пойдём отсюда, — тихо позвал Юрка.

— А как же… — начала я, но какой-то безумно-растерянный взгляд карих глаз Юрки заставил меня замолчать и пойти ему навстречу.

— Нужно рану перевязать, — сказал он, и протянул мне руку, в которую я тут же вцепилась.

Юрка шёл быстро, перепрыгивая сразу через две ступеньки, и мне приходилось чуть ли не бежать, чтобы угнаться за ним. Оказавшись в школьном дворе, он воровато покосился по сторонам, но кроме нас здесь никого не было, лишь холодный ветер разбрасывал разноцветные листья по асфальту. Подойдя чуть ближе ко мне, Юрка принялся осматривать мою руку, а затем для чего-то бросил внимательный взгляд на шею, его рука же потянулась к вороту моей школьной формы.

— Ты чего? — я отпрянула от него. Ненормальный он, что ли?

— Ничего, — покраснел Юрка, и, выудив из кармана своей куртки носовой платок, перевязал мне руку.

— Он хоть чистый? — покосившись на платок, поинтересовалась я.

— Чистый, не бойся, — смутился Юрка, выпуская мою ладонь из своих рук. — Пошли.

Он снова бросил осторожный взгляд на здание школы, будто ожидал там увидеть кого-то, но сквозь широкие окна я сумела разглядеть лишь пустые коридоры.

Вместе мы покинули школьный двор, а когда Юрка пошёл меня провожать, я возражать не стала. Может он и чудаковатый немного, но всё же с ним куда спокойнее. За весь путь мы и словом не перекинулись о том, что случилось в лаборантской. Я молчала из страха, что Юрка сочтёт меня чокнутой, а может, так оно и было, я, если честно, уже начала сомневаться в своём рассудке. Он же… Почему молчал он, я понятия не имела.

Часы уже отмеряли половину одиннадцатого, и наверно, лучше подумать о случившемся завтра, на свежую голову. А сейчас — лечь спать. Если, конечно, получиться уснуть.

Запись сделана 15 сентября 1986 года.

Понедельник, 21:05.

Села за дневник, а у самой глаза слипаются, и челюсти сводит от подавляемой с большим трудом зевоты, а виной всему минувшая ночь. Пока сон окончательно не настиг меня прямо здесь, в кресле, постараюсь всё быстро записать.

Вечер воскресенья провела, не выпуская из рук "Преступление и наказание", мыслями же то и дело возвращаясь к событиям в лаборантской, и чем больше я об этом размышляла, тем сильнее убеждалась, что всё произошедшее там мне не пригрезилось. Пульсирующая боль в левой руке не позволяла забыть о случившемся, да и выражение Юркиного лица в тот момент не оставляло сомнений. Юрка был встревожен, но не удивлён. И то, с какой поспешностью он уводил меня из школы, наталкивало на определённые выводы: Квартин что-то знал, а может даже и слышал, но по какой-то неведомой причине не захотел рассказывать мне.

Странно. Что за секреты он хранит?

Я так и заснула с мыслями обо всём этом, наверно поэтому полночи мне снилась всякая ерунда. Каждый час я просыпалась от навязчивого ощущения, что возле моей кровати кто-то стоит и смотрит на меня, но открыв глаза, убеждалась, что я одна в комнате. Часов в пять меня окончательно разбудил какой-то скрежет, словно в окно кто-то осторожно и тихонечко так стучал, или же деревья своими сухими и тонкими ветками царапали по стеклу. Но какой стук? Какие деревья? Мы жили на восьмом этаже, а рядом с домом не было ни одного дерева. Не выдержав, я подошла к окну, и, откинув в сторону плотные занавески, выглянула наружу. Никого. Лишь унылый холодный дождь бился в окно, словно хотел попасть внутрь.

Я вернулась в кровать, но заснуть больше не получилось. Так и проворочалась с боку на бок до звонка будильника.

Не удивительно, что на уроке химии, который оказался шестым и, к счастью для меня, последним на сегодня, я, уставшая и проголодавшаяся, сидела, отсчитывая секунды до звонка. Поскрипывая мелом, Анастасия Сергеевна расписывала на доске очередную реакцию замещения, когда двери кабинета широко распахнулись, и в зияющем проёме показалось круглое лицо Скворцовой. Цокая каблуками, она прошла к доске, а мы, словно по команде, подскочили со своих мест, приветствуя её.

— Садитесь! — распорядилась Зинаида Александровна. — Анастасия Сергеевна, восьмого октября к нам в школу пожалует Кривонос из райкома комсомола. Ребята из других отрядов уже готовятся, — она пробежалась красноречивым взглядом по рядам. — Было бы не плохо, если бы ваш пионерский отряд тоже поучаствовал. Можно даже октябрят привлечь.

По классу пронёсся недовольный ропот. Всех уже до такой степени задолбали этими нескончаемыми мероприятиями, что никто из ребят не испытывал особого желания идти и кривляться перед каким-то хмырём из райкома.

— Та-а-ак, — пронзительно голубые и без того большущие глаза Зинаиды Александровны выпучились, словно собрались вывалиться из глазниц. — Это ещё что за новости? Почему такое отношение к нуждам коллектива? Вы же будущие комсомольцы!

— Ребята, не посрамим наш пионерский отряд! — воодушевлённо заголосила Анастасия Сергеевна, и мне даже показалось, что она сейчас вскинет руку в салюте, но, к счастью, обошлось без этого. — Кто пойдёт от нашего класса? — спросила она, окидывая притихших за партами ребят пристальным взглядом.

— Я, — донеслось сзади, и я едва узнала голос Лены Евстафьевой, таким воодушевлённым он казался. Не успело моё лицо вытянуться от удивления, как тишину класса снова нарушили чьи-то слова:

— Я тоже. Октябрят мы на себя возьмём.

Это произнёс уже Колька, и, не сдержавшись, я обернулась. Лица ребят были обращены на стоявшую перед классом Зинаиду Александровну, и какой-то жадный блеск мерещился мне в их глазах, а в следующий момент Лена перевела взгляд на меня, и я вздрогнула.

— Идём с нами, Соня. Мы же твои друзья, — вкрадчиво так сказала она, и я уже чувствовала, как мои губы приоткрываются, собираясь ответить согласием. Лишь почувствовав на своём запястье тёплые Юркины пальцы, я тряхнула головой, словно сбрасывая с себя невидимую пелену. Я же никуда не собиралась, так что это на меня вдруг нашло? Прямо мистика какая-то!

— Ты лишь оттягиваешь неизбежное, Квартин, — произнёс Колька. — Всё равно по-нашему будет.

— Хорошо, — Анастасия Сергеевна напомнила о том, что мы не одни в классе. — Таня Глебова, может ты? В прошлый раз ты неплохо справилась. Вика Бойкова, а ты ведь в городском хоре поёшь. Вот и давай вместе с Глебовой.

Отличница Бойкова послушно кивнула, ну не отказывать же, а Лёшка Дудкин, что сидел рядом с Викой, вжал голову в плечи. Авось и не заметят.

— Только учтите, песни должны быть патриотическими, — уточнила Скворцова, бросив на девчонок красноречивый взгляд. — И внешний вид соответствующий.

— Само собой, Зинаида Александровна! — пообещала химичка.

— Ещё отрядная газета обязательно должна быть. Как сделаете, повесите в пионерской комнате, — распоряжалась Скворцова.

— Газету я возьму на себя! — вызвалась бойкая Наташка Пронина, которая уже несколько лет посещала кружок изобразительного искусства.

— Так, хорошо, — кажется, Анастасии Сергеевне было мало, и она вскинула брови вверх. — Кто ещё?

В классе снова воцарилась тишина, напряжённая и выжидательная. Зинаида Александровна недовольно цокнула, и с откровенным упрёком посмотрела на Анастасию Сергеевну, словно это она была виновата в том, что ребята не хотели участвовать.

— Анастасия Сергеевна, вы уж разберитесь у себя в классе, — недовольно бормоча себе под нос, она пошла к выходу. — Не класс, а чёрт знает что! Никакой дисциплины! Никакой ответственности! Пионер должен быть всегда готов! А у вас что? Да кто вас в комсомол после этого примет? Эх! — она махнула рукой. — Стыдно за вас, товарищи!

— Вот же Сковрчиха расчирикалась, блин! — пробубнил Лешка Дудкин, как только Зинаида Александровна скрылась за дверью.

— Дудкин, угомонись уже! — рявкнула на него Анастасия Сергеевна. — А то пойдёшь петь вместе с Бойковой и Глебовой! Или рисовать с Прониной!

— Не-е-е! Какой из меня певец, Анастасия Сергеевна? А художник? — Дудкин почесал кудрявую голову. — Я ж не умею!

— Что значит — не умею? Надо и всё! — строго сказала химичка.

Пронзительная трель звонка заставила всех облегчённо выдохнуть. Записав домашку, и побросав принадлежности в дипломат, я поплелась на выход.

Улица встретила меня осенней слякотью и мелким, срывающимся с хмурого неба дождём, вынуждая накинуть на голову капюшон куртки. Возле калитки, спрятав одну руку в карман и успев слегка промокнуть, стоял Юрка, и я точно знала, что ждал он меня.

— Мог бы и в школе подождать, а теперь заболеешь, — упрекнула я, на что Юрка лишь пожал плечами.

Обогнув здание школы, мы побрели по длинной заасфальтированной аллее в сторону дома. Школьный двор остался далеко позади, впереди тянулась длинная улица, с одной стороны которой выстроились однотипные дома, а с другой простирался пустырь, густо поросший высоким бурьяном, который ещё не успели убрать, а может и не станут убирать вовсе. Здесь, на месте пустыря раньше определённо стояло какое-то здание, и мелкий щебень и куски красного кирпича, что валялись вокруг, услужливо напомнили о том.

Над головой всё стягивались тучи, окрашивая небо тёмно-серыми красками, ветер усилился, пытаясь сорвать капюшон с головы.

— Юр, а что Колька имел в виду? — я первая нарушила обоюдное молчание, когда мы миновали пустырь.

— Откуда я знаю, — буркнул Юрка, ускоряя шаг. — Не отставай!

— Знаешь, — упрямо заявила я, и остановилась. Юрка тоже остановился и смотрел на меня. Ветер всё же сделал своё дело, откинув капюшон назад, и мелкая морось теперь оседала на моих светлых волосах и вздёрнутом кверху лице. — Знаешь, только почему-то не хочешь мне говорить.

Юра молчал, и меня пробрало.

— Ну и не рассказывай! — от злости мой голос дрожал. — Сама разберусь!

— Да? А что делать будешь, когда узнаешь? — Я видела, что Юрка разозлился не меньше моего. — Не лезла бы ты во всё это, Соня! А была бы поумнее, вообще перевелась бы в другую школу!

— А что же ты, раз такой умный, продолжаешь здесь учиться?

— Надо, значит так! — огрызнулся Юрка.

— Ну и дурак! — запальчиво произнесла я. Тоже мне, самый умный нашёлся!

— Лучше быть дураком, чем…

Юрка не договорил, и, насупившись, уставился прямо перед собой.

— Чем что?

— Ничто, — сказал он, всё также не смотря на меня. — Пошли быстрее, а то сейчас ливанёт.

И впрямь, почерневшее небо в скором времени обещало обрушиться на землю самым настоящим ливнем, но я понимала, что вовсе не дождь гнал Юрку дальше от школы, а нечто другое.

Нехотя я поплелась за ним следом, абсолютно убеждённая в двух вещах. Во-первых, в школе определённо творилось какая-то чертовщина, а во-вторых, не знаю, как много, но Юрке об этом что-то известно, и если он думает, что я отступлюсь, то напрасно. Я всё выясню, непременно выясню, даже без его помощи!

VI

Запись сделана 16 сентября 1986 года (написано неровным размашистым почерком).

Вторник, 21:55.

На часах почти десять, но моя комната залита светом, как в самый солнечный день, хотя за окном давно стемнело. Включен верхний свет и небольшая настольная лампа, что с едва различимым гудящим звуком силилась как можно ярче осветить комнату. Я же сама забралась с ногами на кровать, боясь опустить их на пол.

Не знаю, как объясню всё это маме, если она внезапно зайдёт, а она наверняка скоро явится, но просто не могу заставить себя сидеть в темноте, а от мысли, что вскоре придётся гасить свет, меня вообще пробирает озноб, хотя в комнате тепло.

Стоит только прикрыть на секунду веки, как перед глазами встаёт жуткая картина, заставляющая мои руки дрожать, а в голове раздаётся мерзкий чмокающий звук. Не уверена, что вообще смогу сегодня заснуть. Наверно не стану выключать настольную лампу, чтобы было не так страшно.

Чтобы окончательно умом не тронутся, лучше всё запишу. Может, хоть так смогу разобраться в собственных мыслях и видениях, да и любые механические действия пусть немного, но всё же отвлекают.

Дело было так.

Дождь, ливший всю ночь, к утру так и не прекратился, и пока мы с Сашкой добрались до школы, промокли насквозь, даже в ботинках неприятно хлюпало.

Зайдя в класс, я обнаружила, что Юрки ещё нет, хотя обычно он приходит в школу раньше меня. Не появился он и к началу первого урока, и звонок прозвенел, его всё так же не было на месте, а чуть позже от Анастасии Сергеевны я узнала, что Юра заболел. Да, зря он всё-таки вчера стоял под дождём и ждал меня.

День тянулся, словно резиновый, и не то, чтобы Юрка был слишком общительным собеседником, но всё же его молчаливое присутствие немного скрашивало моё одиночество в школе, с тех самых пор, как Евстафьева с Апраксиным сделались отчаянными пионерами. Вот уже пару дней эта парочка не вылезает из пионерской комнаты, занимаясь общественной деятельностью на радость Ирины Викторовны, старшей пионервожатой. Видимо, готовятся к выступлению с октябрятами.

Последним уроком по расписанию стояла физкультура, чему я несказанно обрадовалась. В последнее время я стала всё чаще убеждаться, что бегать и прыгать уж точно лучше, чем просиживать штаны на уроке физики, например.

Все две недели мы занимались на улице, но сегодня дождь загнал нас в зал, который оказался большим, а вот раздевалка для девочек — тесноватой, душной и пропахшей потом. Кое-как переодевшись, мы вышли и построились в одну шеренгу по росту, а после звонка в зале появился наш физрук Геннадий Петрович, русоволосый мужчина в синем спортивном костюме с белыми лампасами по бокам. Он громко дунул в свисток, что аж щёки у него натянулись, и скомандовал:

— Стро-о-ойсь!

Голос прозвучал отрывисто и даже несколько резко, но за те две недели, что посещала физкультуру, я уже успела привыкнуть к его манере общения.

Геннадий Петрович снова дунул в свисток, и урок начался. Он пустил нас легким бегом по залу, «для разминки», как он выразился. Дальше начался челночный бег, а ближе к концу урока — эстафета, и, разделившись на две команды, мы носились взад-вперёд. Моя команда победила.

— А ты хорошо бегаешь, Колесникова! — бросив на меня одобрительный взгляд, сказал Игорь Кулаков, как я уже успела понять, спортсмен и любимчик физрука. — Может, присоединишься к нашей школьной команде? А то вечно каких-то хлюпиков наберут, а потом удивляются, что мы плетёмся где-то в самом хвосте! — он как-то недобро усмехнулся. — Что скажешь?

Я пожала плечами, чем вызвала довольную улыбку Кулакова.

— Геннадий Петрович, а может возьмём Колесникову в нашу команду вместо Смирновой!? А? — неожиданно предложил Игорь.

— Ты оборзел, Кулак? — зашипела Аня, впившись в Игоря злобным взглядом. Её лицо раскраснелось, скрывая под ярко-алой краской веснушки.

— Да чё ты, Ань? — он даже попятился, едва не споткнувшись о мяч. — Ты же знаешь, на соревнования должны ездить лучшие, а тут…

— Это Колесникова что ли лучшая? — взбешенный взгляд Смирновой настиг и меня.

— Тише вы, петухи! Разберёмся позже! — попытался утихомирить их Геннадий Петрович, но протяжная трель звонка справилась с этим лучше. — Переодеваться! Мячи собрать и принести мне! Кулаков, за мной! Назовёшь тех, кто отсутствовал на уроке!

Дождавшись, когда Геннадий Петрович вместе с Игорем скроется в подсобке, она же служила небольшим кабинетом физруку, Смирнова выбила мяч из моих рук, и он, подпрыгивая, отлетел в сторону волейбольной сетки, что была натянута в центре зала.

— Безрукая! — Растянув свои толстенные губы, Чебакова угодливо засмеялась.

— Чё, Колесникова? Руки дырявые? — хмыкнула Аня, и они, невероятно довольные собой, пошли в сторону раздевалки, туда же, где уже успели скрыться остальные девчонки нашего класса.

— Дуры! — в сердцах произнесла я им вслед, и поплелась за укатившимся мячом.

Найденный мяч я положила рядом со скамейкой, и взялась за следующие два. Когда все мячи оказались у меня в руках, я пошла в сторону подсобки, а-ля кабинета физрука, что находилась в самом углу спортивного зала. Небольшая, почти неприметная дверь, выкрашенная в тот же казённый бледно-бирюзовый цвет, что и вся стена, была едва заметны, но я знала, куда мне нужно идти.

Металлическая ручка уже холодила мои пальцы, как вдруг из-за двери, толщиной не более шести сантиметров, послышался влажный чмокающий звук, и было что-то в этом звуке до жути пугающее. Вдоль позвоночника выступил пот, но вместе со страхом пришло и какое-то иррациональное чувство, заставившее меня слегка толкнуть выкрашенное полотно двери, и заглянуть внутрь.

Маленькая тесная комнатушка была залита искусственным голубоватым свечением, что разливалось от лампочки под выбеленным потолком; стены, до середины выкрашенные всё той же бирюзовой краской, были завешены грамотами и медалями, на узком деревянном стеллаже поблёскивали металлические кубки, а посреди всей этой спортивной атрибутики спиной ко мне стоял Геннадий Петрович. Своим ртом он припал к шее Игоря Кулакова, и с какой-то ненасытной жадностью пил. По тесной комнатушке разлетались тошнотворные хлюпающие звуки.

Я моргнула, пытаясь избавиться от кошмарного видения, но оно никуда не исчезло. Не произнося ни звука, я смотрела в лицо Игоря, который с какой-то послушной отрешённостью стоял напротив, и даже не пытался вырваться из рук физрука. Его глаза оставались приоткрытыми, в то время, как Геннадий Петрович, крепче прижимаясь к его шее, мычал, явно испытывая удовольствие от всего происходящего.

Забыв про мячи, я бросилась в сторону раздевалки. Влетев внутрь, схватила платье, и принялась натягивать его на себя. Руки тряслись, платье завернулось у талии, а маленькие пуговки выскальзывали из пальцев.

В раздевалке почти никого не осталось, только Аня Смирнова и Катя Чебакова поправляли волосы, смотрясь в маленькое зеркальце по очереди.

— Рано ты тренироваться начала, Колесникова, — бросила Смирнова. — Тебя ещё никто не взял в команду. И не возьмут, вот увидишь! Никому не нужны в команде такие лохушки!

Чебакова как обычно заржала, поддерживая свою подружку, но мне было не до их шуточек. Перед глазами так и стояла жуткая картина происходящего в подсобке. Что физрук делал с Кулаковым? Что вообще твориться в этой школе? Моя голова обещала лопнуть от теснившихся в ней мыслей.

— Слышишь, чё говорю тебе? — настойчиво повторила Смирнова, подходя ко мне ближе. Я отшатнулась от неё, завязывая пионерский галстук на шее. Узел получился кривым, а галстук повис кособоко.

— Ты чё, Колесникова? Сдурела что ли? — Смирнова бросила на меня подозрительный взгляд, даже Чебакова перестала смеяться, и приоткрыла свой безобразно-огромный рот в каком-то удивлении.

Кое-как я запихнула спортивную форму в свою сумку и опрометью бросилась бежать из спортзала. Уже у дверей, услышав негромкие голоса за спиной, я обернулась. Из подсобки показались Геннадий Петрович и Игорь Кулаков. Как ни в чём не бывало, они шли и обсуждали предстоящие соревнования. Я же хотела завопить во всё горло.

Не желая задерживаться здесь ни на минуту дольше, чем нужно, я рванула на выход. На улице хлестал самый настоящий ливень, и многие ребята жались в вестибюле, в надежде переждать непогоду. Я то точно ничего ждать не собиралась и, выскочив из школьных дверей, понеслась вниз по улице, и ещё ни разу в жизни я не бегала так быстро. Даже на городских соревнованиях в прошлом году.

Запись сделана 17 сентября 1986 года.

Среда, 06:20.

Написать, что я не боюсь идти сегодня в школу, значит обмануть, а обманывать нехорошо.

Проснулась я до звонка будильника, встревоженная размеренным стуком дождя за окном. События вчерашнего дня лавиной нахлынули на меня, и первой мыслью было притвориться больной, но затем я вспомнила про Сашку. Даже если мама оставит меня дома, он то пойдёт в школу. Вдруг с ним там что-нибудь случиться, а меня не будет рядом? Нет, нужно идти.

Успокаивало одно — по расписанию сегодня не было физкультуры, а значит, мне не придётся видеть лицо Геннадия Петровича. Надеюсь, всё обойдётся.

Слышу, как мама уже гремит чайником на кухне, значит, скоро заглянет ко мне. Пойду собираться.

Тот же день, 14:40.

Сегодня в школе я снова видела кровь. Наверно, теперь это станет преследовать меня. А началось всё с урока химии, вернее с лабораторной работы, которую я закончила чуть раньше своих одноклассников.

— Кто всё сделал, может сдавать работу, — напомнила Анастасия Сергеевна, видимо заметив, что я отложила ручку в сторону и закрыла тетрадь.

Поднявшись со своего места, я подошла к ней, и положила тетрадь на краешек стола.

— Соня, раз ты освободилась, спустись в пионерскую комнату, — последние слова я разобрала с трудом, поскольку Анастасия Сергеевна склонилась куда-то вниз к своему столу, и долго там шурудила рукой. Наконец, она поднялась и всучила мне в руки красочную, выполненную в белых, красных и чёрных тонах стенгазету, которую сегодня с утра принесла Наташка Пронина. — Нужно поместить газету на стенд. Только смотри, чтобы она оказалась на видном месте. Справишься?

Кивнув, я взяла искусно разрисованный лист ватмана, и пошла на первый этаж, туда, где располагалась пионерская комната, выглядевшая необычайно красочно и патриотично благодаря стараниям Ирины Викторовны, нашей молоденькой пионервожатой.

В коридоре было тихо и пусто, лишь из-за приоткрытых дверей доносилось бормотание учителей, что вели уроки, а в противоположной стороне техничка Зоя Петровна бренчала ведром, натирая полы, и тихо-тихо напревала себе под нос.

Я быстро добралась до лестницы, и спустилась на первый этаж. Впереди маячила дверь пионерской комнаты, и, протянув руку, я уже собиралась открыть её, как неожиданно дверь распахнулась сама, а из проёма на меня уставилось две пары глаз, одна из которых принадлежала Зинаиде Александровне, а вторая — Кривоносу.

— Ой! — выдохнула я, застыв в дверном проеме, тем самым преградив им выход.

— Колесникова? Ты почему ходишь во время урока? — сразу же напустилась на меня Скворцова.

От неожиданности я даже не нашлась, что ей ответить.

— Ну что ж вы так строго, Зинаида Александровна, — с мягким упрёком проговорил её спутник, обратив на меня взгляд своих тёмных проникновенных глаз, а затем переместил его на газету, что я сжимала в руках. — Сама рисовала?

— Нет, — пролепетала я, совершенно растерявшись от такого пристального внимания. — Это наша отрядная газета. Рисовала Наташа Пронина, а мне осталось разместить её.

— Да? — голубые глаза Скворцовой прошлись по моему лицу. — Хорошо, Соня, иди. Там на стенде есть место, только сильно не размахивайся, оставь немного для девятого "В". Когда эти лентяи только раскачаются? Ой, лодыри! — Зинаида Александровна устало вздохнула.

— Соня, значит? — снова обратился ко мне Кривонос. — Ты уже вступила в комсомол?

— Нет, — отозвалась я, сжимая газету в руках. — В ноябре собираюсь.

— Если возьмут, — многозначительно поддакнула Скворцова.

— Да что вы, Зинаида Александровна, я уверен, что возьмут, и мы все вместе, дружным коллективом будем строить коммунизм, — Кривонос заговорил, совсем как тогда, на линейке, звучно и торжественно, и меня пробрало до мурашек. — Соню ещё комсоргом выберут, — он улыбнулся, а я, сообразив, что до сих пор стою в проходе, отошла в сторону, освобождаю им путь.

Продолжив разговор, который начали ещё до встречи со мной, они направились вдоль вестибюля к выходу, я же прошла в пионерскую комнату, и заторопилась к самому большому стенду со стихами, в большинстве своём воспевающим Родину-мать. Приловчившись, я закрепила лист ватмана, определив тот на пустующее место, куда он очень гармонично вписался, и закрыл собой невзрачный холст, выделяющийся на фоне бледно-голубой стены.

Я управилась меньше, чем за пять минут, и уже собиралась покинуть пионерскую комнату, как мой взгляд наткнулся на небольшое пятнышко, тёмневшее на деревянном полу, выкрашенном краской бежевого цвета. Словно под гипнозом я опустилась на корточки, а рука сама потянулась к крошечному пятну, хотя я уже догадывалась, что оно не тёмное вовсе, а красное. Подняв руку, я растёрла между пальцев густую и липкую кровь.

Взгляд переместился чуть выше, и зацепился за один из стендов. На нём крупными буквами рдело: "Как повяжешь галстук — береги его, ведь он алой крови — цвета одного".

В тишине пионерской комнаты трель звонка прозвучала особенно оглушительно, и заставила меня вздрогнуть. Я попятилась к двери, смотря на крошечное пятно, как на паука или змею — со смесью страха и отвращения, а чужая кровь продолжала стягивать кончики пальцев. Я бросилась бегом оттуда, и, заскочив в туалет для девочек, принялась с остервенением тереть руку, подставив её под мощную струю воды. Я тёрла, и тёрла, пока кожа не покраснела.

В голове, как пчёлы в улье, роились вопросы. Откуда там кровь взялась? Кровь определённо свежая. Но всё, же чья она? Я уже начинала злиться, не зная о чём думать. Да может, кто-то случайно поранился! А может, и нет. После вчерашнего я больше склонялась к тому, что это опять дело рук физрука, точнее, не рук, и зубов. Кем он на этот раз "полакомился"?

Да вот только физрука то там не было. Но люди всё же были. Я сама видела Скворцову и Кривоноса. Сколько они пробыли в пионерской комнате, пока там не появилась я? Я вспомнила острый взгляд Скворцовой. Неужели Зинаида Александровна тоже пьёт кровь, как и физрук? Ерунда какая-то! Не могут люди пить кровь! А может, они и не люди? А кто же тогда? Напрашивался один ответ — вампиры. Только вампиры пьют кровь. Но ведь все знают, что на самом деле вампиров не существует. Откуда им взяться в Советском Союзе?

Мои рассуждения больше походили на бредни душевнобольного человека, и пока я ломала голову над вопросами, на которые возможно не было ответов, в туалете появилась Аня Смирнова в компании своей подруги Чебаковой. Бросив на меня взгляд, который вероятнее всего означал "Снова ты!", она прошла к соседней раковине.

— А ты чё в тубзике прячешься, Колесникова? — гаденько усмехнулась Аня, в то время, как поправляла свой красный галстук. Пальцы действовала ловко, умело. Алый выглаженный лоскут плотно прилегал к шее. Дальше она поправила значок, что красовался у неё на груди. — Домашку не сделала? Щас физичка тебе снова пару влепит!

Они заржали, как две лошади, которыми, по сути, и являлись. Я не хотела больше слушать их насмешки, и вышла из туалета.

К счастью, урок химии был последним на сегодня, и вскоре я оказалась на улице. Небо над школой затянуло серыми тучами, хотя дождь давно прекратился. Воздух был липким и холодным. В школьном дворе возле тополей работал Константин Викторович, собирая мокрые листья. Издали заметив меня, он помахал рукой.

— Здравствуй, Соня, — поприветствовал дворник, а я обратила внимание, что за те несколько дней, что мы не виделись, его лицо осунулось, а сам он словно постарел лет на пять, не меньше.

— Здравствуйте, — отозвалась я, опускаясь на влажную скамейку. Константин Викторович последовал моему примеру, и теперь мы сидели рядом. — Давно вас не было видно.

— Приболел я немного, — он улыбнулся, и его лицо испещрила сетка глубоких морщин, которых с последней нашей встречи явно прибавилось. — Ну как тебе в новой школе? Друзьями обзавелась? Пятёрок много получила?

С друзьями полный провал, с пятёрками тоже не густо, зато, кажется, наткнулась на логово вампиров, но всё это я, разумеется, не стала говорить Константину Викторовичу. А то ещё решит, что я с приветом.

— Ну так, — я неопределённо пожала плечами, и перевела разговор на другую тему: — А что же Тишка? Не пришёл с вами?

— А куда же без него! — усталый взгляд Константина Викторовича сместился к забору. — Вон, пойди, глянь.

Отойдя к решётчатому забору, я увидела, что Тишка носиться вместе с тем самым рыжим котом, от которого я совсем недавно его спасала. Сейчас же они казались если не лучшими друзьями, то уж точно компаньонами по игре. В тот момент я почему-то вспомнила Юрку.

Я почти уверена, он что-то знает обо всех "кровавых делах", что творятся в школе. Но как это выяснить, если он находиться на больничном? Да пока его выпишут, я сойду с ума от неизвестности!

А что, собственно, мешает мне пойти к нему домой и поговорить об этом? Да в общем-то ничего. Значит, нужно идти, и на этот раз Юрке придётся ответить на мои вопросы, хочет он того, или нет.

Тот же день, 21:15.

В дипломате среди школьных принадлежностей снова обнаружила мешочек с землёй, точно такой же, как и в прошлый раз. Высыпала землю на белый лист, но никаких червей или ещё какой-то гадости внутри не было. Просто сухая земля. Ерунда какая-то. Ручаюсь, что это дело рук Смирновой и Чебаковой. И как не надоело им ещё?

Что сказать, нет ума — считай, калека!

VII

Запись сделана 18 сентября 1986 года.

Четверг, 19:40.

Знаю, негативные эмоции лучше держать под контролем, поскольку они разлагают моральный облик строителя коммунизма, как бы выразился папа, но, увы, это не всегда возможно. Вот как сейчас, например. Меня до сих пор трясёт от злости, а всё из-за этого дурака Юрки. Сегодня у нас с ним состоялся разговор, оставивший после себя горький привкус разочарования.

Но обо всём по порядку.

Итак, со вчерашнего вечера моя решимость пойти к Юрки домой никуда не девалась, её даже слегка поприбавилось. Адрес пришлось спрашивать у Анастасии Сергеевны, поскольку сама я не знала, где он живёт.

— А тебе зачем? — удивилась химичка, когда я озвучила ей свой вопрос.

— Хочу ему домашнее задание отнести, — я тут же нашлась с ответом. — Чтобы не отстал от нас сильно.

— Вот молодец, Колесникова! — Анастасия Сергеевна положила руку мне на плечо. — Это хорошее дело! Нужно помогать товарищам! Во всём!

Она назвала мне Юркин адрес, и, после уроков, я, преисполненная решимости во всём разобраться, поспешила к нему домой. Нужный дом я нашла без труда, так же как и подъезд с квартирой. Двери мне открыла женщина чуть за пятьдесят, в пёстром домашнем халате и доброжелательным взглядом светло-карих глаз.

— Здравствуйте, — произнесла я.

— Здравствуйте, а вам кого? — поинтересовалась женщина, стоя в дверном проёме.

— А я к Юре. Одноклассница я его, Соня Колесникова, — ответила я.

— Проведать пришла? Молодец, а то Юра уже заскучал, — женщина расплылась в тёплой улыбке. — Ты проходи, Соня, — она посторонилась, пропуская меня в квартиру. — Я бабушка Юрина, Тамара Пална.

Сняв возле входа куртку, я пошла вслед за Тамарой Павловной дальше по коридору, пока она не остановились у одной из дверей, и распахнув ту, просунула внутрь голову.

— Юра, к тебе гости! — она повернулась к мне. — Проходи, деточка!

— Соня? — с дивана, на котором сидел Юрка, послышался его удивлённый и одновременно настороженный голос. — А ты…

— Принесла тебе домашнее задание, чтобы не запустил уроки, — нарочито громко сказала я, на тот случай, если Тамара Павловна слушала через щель в приоткрытой двери.

— Садись, — Юра кивнул на стул, придвинутый к большому письменному столу.

Опустившись на стул, я посмотрела по сторонам, разглядывая Юркину комнату. Она была не большой, но довольно уютной. По центру пестрел тёмно-бордовый ковёр, закрывая добрую половину дощатого пола, выкрашенного коричнево-оранжевой краской. Диван приткнулся по правую руку от входа, напротив громоздился полированный сервант, за прозрачным стеклом которого выстроились в ровный ряд книги, а на полке пониже — модели самолётов. На стене рядом с белой дверью висел плакат группы «Кино», а чуть дальше — гитара. Юрка, оказывается, играет. Стол располагался у окна, на его поверхности шахматы соседствовали с лекарствами, водой в графине и сложенной вчетверо "Пионерской правдой".

Некоторое время мы молчали, разглядывая друг друга. Юрка не выдержал первым.

— Ну, говори, — он махнул головой. — Ты же не только из-за домашки пришла.

— Юр, — я подалась вперёд, и понизив голос спросила: — Что тебе известно о вампирах?

Юрка бросил на меня испуганный взгляд, и подскочив с дивана, закрыл до конца дверь. Затем он повернулся ко мне. Одна его рука привычным жестом потянулась к груди, и он сжал её в кулак, что-то нащупав под футболкой. Я всполошилась, подумав, что у него прихватило сердце.

— Тебе плохо что ли?

— С чего ты взяла?

— Ты так за грудь схватился, вот я и подумала.

— А, ты об этом, — Юрка махнул рукой, что, по всей видимости, значило "Не обращай внимания!". Затем он подошёл к столу, налил из графина воды, и… опрокинул полный стакан на меня, намочив школьное платье и колготки.

— Ой! — взвизгнула я и отскочила в сторону.

— Прости, Сонь! — Я перевела на него недоумевающий взгляд, заметив, что Юрка совершенно не выглядел виноватым. Я чуть не задохнулась от возмущения.

— Ты же это нарочно сделал! — Юрке хватило совести покраснеть. — Зачем?

— Это святая вода, — сказал он. — Хотел убедиться, что ты не одна из них.

— Из них, это из вампиров, что ли? — я хмыкнула. — Стала бы я тогда приходить к тебе и выспрашивать? Дура я что ли?

Юрка неопределённо пожал плечами, и вернулся на диван. Я прошла за ним и присела рядом. Мокрые колготки неприятно облепили ноги, заставив меня поёрзать.

— Значит, это правда, Юр? Вампиры существуют? — мой голос был тихим и сухим, словно это я болела, а не Юрка.

— Правда, — подтвердил он мои худшие опасения, затем придвинулся ближе, и сбивчиво заговорил: — Я стал замечать, что в школе творится что-то неладное с того момента, как в апреле куда-то внезапно пропала Екатерина Сергеевна, учитель истории.

— Что значит пропала? — удивилась я. — Как человек может пропасть?

— Вот так, — Юрка развёл руками. — Взяла и пропала бесследно!

— Может, она просто уволилась? — предположила я.

— Не уволилась, — Юрка осунулся. — Я слышал разговор между трудовиком и географичкой. Они как-то разоткровенничались между собой в столовке, а я сидел рядом, и подслушал. Географичка рассказывала, что в последнее время Екатерина Сергеевна стала нервной и пуганной. Ей что-то всё мерещилось, она даже на больничный ушла, а как с больничного вышла, так окончательно крыша у неё и поехала, — Юрка покрутил пальцем у виска. — В начале апреля в каком-то бешеном припадке она убежала со школы, вопя, что видела вампира, а на следующий день не пришла на работу и всё, больше мы её не видели. Первое время среди учеников, да и среди учителей тоже, ходили слухи, что она свихнулась, но уже через пару дней разговоры об этом затихли. Сковрчиха постаралась.

— А что с ней случилось-то, с этой Екатериной Сергеевной? — я подалась чуть ближе к Юрке, и теперь мы сидели совсем близко друг к другу.

— Да кто ж знает? Её так и не нашли, будто и впрямь не существовала никогда, но я думаю, что её убили вампиры, чтобы она никому ничего не рассказала.

— А что, в милицию никто не обращался? — растерялась я.

— Да не было никакой милиции, говорю же тебе! Скворчиха как-то всё уладила. Ты не слушаешь что ли?

— Да слушаю, слушаю, — я покосилась на Юрку, он же тем временем продолжил:

— А через неделю, я стал сомневаться в том, что Екатерина Сергеевна была такой уж сумасшедшей, как многие думали, — Юрка запустил пятерню в волосы. — Сразу после того, как увидел, что Антонина Петровна, наша русичка, пьёт кровь у Серёги Комарова, присосавшись к его горлу. А в конце мая Серёгу нашли мёртвым. По официальной версии он скончался от какой-то странной болячки, но я то знаю, что это не так. Я знаю, что его Антонина Петровна убила, вернее выпила досуха. Может, и Екатерину Сергеевну она того, — Юрка провёл рукой по горлу.

— Так вот почему ты так волнуешься на её уроках! А я всё думала, что она тебе нравиться!

Юрка уставился на меня, выпучив глаза, а я чувствовала, как мои щёки начинают пылать. Да, в тот момент моё предположение больше не казалось мне таким уж гениальным и остроумным.

— Не нравится она мне! Эта кровососка друга моего убила! — затем он пристально посмотрел на меня. — А ты как о них узнала?

— Так же как и ты. Видела.

Юрка рядом со мной тяжело засопел и откинулся на спинку дивана.

— Погоди! Так Лена Евстафьева совсем недавно оставалась после уроков как раз у Антонины Петровны!

От собственной догадки у меня похолодели руки.

— М-гу, — промычал Юрка.

— И что, она теперь тоже…

— М-гу, — снова замычал он. — И Колька.

— А как ты узнал? — я уставилась на него.

— Те, кого обратили, они меняются. Ты разве сама не заметила, как изменилась Евстафьева?

Я кивнула. Юрка был прав, изменения, произошедшие в Лене, трудно было не заметить.

— И что, вампиром может быть кто угодно?

— Кто угодно, — мрачно подытожил Юрка.

Мои глаза широко распахнулись. Сашка! Как же он? Что, если его тоже превратят в вампира? А потом он придёт домой, и сделает то же самое с мамой и папой. Я тряхнула головой.

— Нужно их остановить! — в моём голосе звучала твёрдость, а во взгляде горела решимость. — Ты же наверняка уже знаешь, как это сделать. Расскажи мне!

— Как ты их остановишь, Соня? — Юрка хмыкнул. — Это опасно, а если кому-нибудь рассказать об этом, то точно упрячут в психушку.

— И что, мы будем ждать, пока школу заполонят вампиры? — мой голос даже зазвенел от возмущения. — А как же мой брат? А что, если они доберутся до тебя? Или до меня? Или до наших родителей?

— Не добраться им до меня! — возразил Юрка, снова потянулся к груди, но на этот раз он сунул руку в ворот своей футболки и выудил оттуда маленький крестик на бечёвке. — Они креста бояться.

— И что, обвешаемся крестами, и сделаем вид, что ничего не происходит? — взвилась я. Даже в мокрых колготках мне не было так противно, как сделалось от Юркиных слов. — Это твой план?

— Какой план, Соня? — Юрка вскрикнул. — Нет у меня никакого плана!

Я подскочила на ноги и окинула Юру презрительным взглядом.

— Трус ты, Юрка! Самый настоящий трус! — я отвернулась, не желая больше встречаться с ним взглядом, и пошла к двери. — Можешь и дальше тут отсиживаться, а я не собираюсь!

Я схватилась за ручку, когда услышала его голос:

— И что ты станешь делать? Пойдёшь на них с чесноком и осиновым колом?

— Да если понадобиться, то так и сделаю! Ясно тебе? Ясно? — с каким-то надрывом в голосе выкрикнула я, и, открыв дверь, выскочила в коридор, посреди которого застыла перепуганная Тамара Павловна.

— Соня, а что у вас случилось? — растерянно поинтересовалась она.

— Ничего, Тамара Пална, повздорили из-за уравнения по алгебре, — я заставила себя успокоиться. — Я уже ухожу. До свидания.

Я выскочила из Юркиной квартиры на промозглый осенний воздух, который сразу же остудил мои разгорячённые щёки, и понеслась в сторону дома, на ходу размышляя о том, что нужно непременно раздобыть крестики. Для себя. И для Сашки.

Так просто я этим упырям не сдамся! Чтобы там не говорил Юрка, а я уверена, что выход есть. И я найду его.

Запись сделана 19 сентября 1986 года.

Пятница, 18:45.

Сегодня в школе на всех смотрела совершенно иными глазами, пытаясь вычислить в толпе учеников кровососов. Интересно, как много их уже бродит по школе, маскируясь под обычных людей? Как далеко они сумели запустить свои острые зубы? Неужели никто не замечает странностей, творящихся у них под носом? Директор? Завуч? Остальные учителя? Мы же с Юркой заметили. А что, если в этой школе больше не осталось людей? Вдруг все здесь уже стали вампирами? От этой мысли у меня сердце рухнуло вниз, но потом я подумала о Сашке. Он ведь никак не изменился, продолжая оставаться самим собой. И так и должно оставаться.

Поэтому после школы я зашла в церковь и купила два простых, ничем не примечательных нательных крестика. Один для себя, другой для Сашки.

Но Сашка совершенно не обрадовался такому подарку.

— Ты что? Зачем он мне? — когда я надела ему крест на шею, он встревожено распахнул свои серые глазёнки. — Меня же в пионеры не примут, если увидят!

Да, в детских Сашкиных словах скрывалась крупица истины. И мне не видать комсомола, если кто заметит, что я ношу крест, но тут уж следовало выбирать — оставаться собой или же становиться пионером-вампиром. Для меня выбор был очевиден.

— А ты никому не показывай и тогда никто ничего не увидит! — я спрятала крестик под ворот Сашкиной футболки.

— Мне Лидочка рассказывала, что в прошлом году один мальчик из четвёртого класса обронил крестик прямо на уроке физкультуры, когда занимался, так классная руководительница сразу же созвала родительское собрание, на котором присутствовали и директор, и завуч. Тому мальчику тогда знаешь как влетело! И в пионеры его приняли самым последним, — не унимался Сашка, а я чуть не заскрипела зубами. Снова эта Лидочка! Теперь и страшилки всякие взялась рассказывать Сашке!

— Да придумала всё твоя Лидочка, — успокоила я Сашку, и, кажется, он поверил.

Теперь мне стало немного спокойнее за брата. Главное, чтобы не потерял крест.

Запись сделана 21 сентября 1986 года.

Воскресенье, 20:05.

Сегодняшний день как глоток живительного кислорода. С утра мама замесила тесто, и мы, собравшись всей семьёй на тесной кухоньке, лепили пельмени, приправляя всё это шутками и болтовнёй. После обеда наконец-то взяла себя в руки, а точнее взяла ручку в руки, и написала письмо Таньке. А днём даже выбрались с Сашкой из дома, и часа три гуляли с ним во дворе, благо погода позволяла. Солнце грело, тучи освободили небосклон, и он засиял прозрачной синевой. Сашка набрал красивых листьев, ярко-оранжевых, багряных, насыщенно-жёлтых, и подарил их маме.

Занимаясь такими простыми житейскими делами, я смогла хотя бы ненадолго отвлечься от тревожных мыслей, что преследовали меня в последнее время. Это так здорово снова почувствовать себя обычной шестнадцатилетней школьницей, самой большой проблемой которой являются невыученные уроки, а не горстка вампиров, беспрепятственно расхаживающих по школьным коридорам.

Вот бы сегодняшний день не заканчивался, тогда бы мне не пришлось возвращаться в школу!

Эх, мечты, мечты!

Запись сделана 22 сентября 1986 года.

Понедельник, 15:20.

В школе пока всё тихо, но я боюсь, как бы это не оказалось затишьем перед бурей.

После первого урока в класс нагрянула Скворцова.

— В эту субботу уроков не будет, поскольку состоится субботник, — уведомила она. — Десятый "А", ваша территория — пришкольный участок около погреба. И не дай бог кому-то не явится без уважительной причины, — она осмотрела всех давящим ледяным взглядом, который не предвещал ничего хорошего, а потом обратилась к химичке: — Анастасия Сергеевна, обеспечить сто процентную явку в вашем классе. Нельзя нарушать трудовую дисциплину в нашем дружном и слаженном коллективе!

— Не волнуйтесь, Зинаида Александровна, все явятся как штыки! — пообещала та в ответ.

— Из райкома Николай Степанович пожалует, хочет, так сказать, приобщиться к народу, так что вы уж постарайтесь, чтобы нам с Благовестным не пришлось за вас краснеть.

С этими словами она покинула кабинет.

— Отпад! — первым очнулся Лешка Дудкин. — Уроки отменяются!

— Дудкин! — одёрнула его химичка. — Раз ты так обрадовался, можешь ещё и в воскресенье выйти. Думаю, Скворцовой это понравится!

— Ну нет, Настасья Сергевна! В воскресенье я с пацанами в футбик во дворе буду гонять!

В это время в класс заглянула Марина Александровна, учитель биологии, жестом подзывая к себе химичку.

— Ребята, посидите тихо, я буквально на минуточку! — пообещала Анастасия Сергеевна, и пропала в коридоре.

— И что это Кривонос к нам в школу зачастил? — удивилась Вика Бойкова.

— Давно уже всем известно, — хмыкнула Аня Смирнова таким тоном, будто она знает обо всём на свете, и решила нас, дураков, просветить. — Дочка у него здесь работает. Вот и повадился сюда захаживать.

— Да? — Вика удивилась ещё больше. — А кто его дочка?

— Думаешь, она ходит и трубит об этом в горн на всю школу? — снова хмыкнула Смирнова, но было заметно, что её саму распирало от любопытства. Получается, "самая умная" знала не больше нашего. — Может, конечно, из учителей кто и в курсе, но они помалкивают. Себе дороже будет!

— Да ты сама просто не знаешь, вот и всё! — поддел её Дудкин.

— Надо будет — узнаю! — Смирнова насупилась, а Чебакова выставила вперёд подбородок, словно приготовилась к драке.

К счастью, в кабинет вернулась Анастасия Сергеевна, и им пришлось оставить спор. По крайней мере, на время урока.

VIII

Запись сделана 23 сентября 1986 года.

Вторник 19:15.

Вот кажется и открылись мне если не все, то уж точно многие секреты школы, и, как выяснилось, о вампирах знал не только Юрка. Но обо всём по порядку, иначе я рискую что-нибудь упустить из своего рассказа. А этого лучше не делать.

Юрка проболел целую неделю и появился в школе только сегодня.

— Юра, мы рады, что ты поправился! — во время урока проговорила Анастасия Сергеевна. — Вливайся в коллектив!

Я же почти не разговаривала с Квартиным, затаив на него обиду, но в душе радовалась его возвращению. Так мне казалось, что я не одна.

Урок следовал за уроком, и вот настал черёд физкультуры, на которую я плелась, как на эшафот. Переодевшись, я вышла из раздевалки в спортзал, а у самой ноги дрожали.

В ожидании Геннадия Петровича в зале стоял несмолкаемый гул.

— Пацики! — заговорил полный Ванька Мальцев, жестом подзывая ребят к себе. — А вы слышали, что на прошлой недели недалеко от школы, возле заброшенного пустыря, снова нашли мёртвым какого-то синяка? Говорят, у него кто-то выпил всю кровь!

— Врёшь! — осадил его Дудкин.

— Честное пионерское! — обиделся Ванька. — Это уже второй труп в нашем районе за последние две недели, и оба полностью обескровленные!

— И кто же у них кровь выпил? Страшилки для детей всё это! Или скажешь, что в Куйбышеве вампиры объявились? — Лёшка покрутил пальцем у виска, а остальные пацаны заржали вместе с ним.

— Никакие не страшилки! — Ванька покраснел как рак. — Мне отец рассказал!

Но его больше никто не слушал, потому что в нашу сторону направлялся Геннадий Петрович, появившийся из своей коморки. К счастью, урок прошёл благополучно, и как только он закончился, я одной из первых покинула зал.

Погода с самого утра не радовала, а когда пришло время идти домой, сделалось только хуже. Хмурые тучи затянули небо, и за окном потемнело; ветер усилился, склоняя молодые деревца к земле. Мелкий противный дождь вовсю накрапывал, и мои светлые волосы, собранные в хвост, быстро приобрели неприглядный вид.

Размашистым шагом я пошла в сторону калитки. Скрипнув, та подалась под моими пальцами.

Дождь припустил сильнее.

Не успела я сделать и нескольких шагов, как позади послышались шаркающие звуки. Сначала я решила не обращать на них внимания, но с каждым шагом эти звуки раздавались всё отчетливее, вынуждая меня обернуться.

Внутри меня всё похолодело от страха, и сердце ухнуло куда-то вниз. Чуть поодаль шли Апраксин и Евстафьева. Они шли за мной не просто так. Они говорили, что не оставят меня в покое. Предупреждали. Потом в голове всплыли россказни Ваньки Мальцева, и стало ещё страшнее. Пальцы сами собой потянулись к алюминиевому крестику.

Сделав вид, что не заметила их, я ускорилась. Как назло, вокруг не было ни души. Конечно, кто выйдет на улицу в такую погоду!

— Соня, куда же ты? — загнусавил Колька, а мне показалось, что они уже почти догнали меня, и Колька дышит мне в затылок.

Едва сдерживаясь чтобы не побежать, я сильнее сжала пальцами правой руки дипломат, приготовившись отбиваться от них. Может, получится.

— Соня, подожди нас! — в этот раз проговорила Лена, и голос прозвучал ещё ближе. Они догоняли.

Дождь припустил ещё сильнее, и, недолго думая, я бросилась бежать. Я неслась, не смотря под ноги. Сбившееся дыхание вырывалось из моего горла, а холодный промозглый воздух, наоборот, проникал в лёгкие. Страх гнал меня всё быстрее и быстрее. В голове вертелась только одна мысль: "Не хочу быть вампиром!"

Я уже добежала до заброшенного пустыря, и обернулась посмотреть, отстали мои преследователи или нет, как чьи-то руки сомкнулись на моих плечах и дёрнули назад.

— А-а-а! — я завопила, почувствовав, как меня тянут в сторону заросшего сухой травой пустыря. Дипломат выпал из похолодевших и мокрых пальцев, шлёпнувшись куда-то в высокую траву.

Чья-то рука зажала мне рот, не позволяя произнести ни звука, а на ухо жарко зашептали:

— Да не ори ты так!

Юрка! Это был его голос!

— Я уберу руку, но ты обещай молчать! Иначе выдашь нас.

Я закивала, как болванчик, и рука с моего лица тут же исчезла. Почувствовав свободу, я обернулась. Напротив стоял Юрка, хмурый и сосредоточенный взгляд которого был устремлён куда-то мне за спину.

— Ты дурак! Знаешь, как меня напугал! — напустилась я на него, но Юрка лишь прижал палец к губам, жестом призывая к молчанию.

Он взял меня за руку, и потянул вниз, вынуждая опуститься на корточки. Присев, я посмотрела в ту сторону, куда смотрел Юрка. На дороге, напротив пустыря, стояли Лена и Коля, не сводя глаз с высокого сухостоя. Лена сделала шаг вперёд, но словно наткнувшись на невидимую преграду, замерла. На её лице проступила гримаса злости, и мне даже показалось, что она зашипела; ряд белоснежных зубов мелькнул из-под верхней губы. Они крутились около пустыря, но не могли попасть сюда, словно что-то мешало им сделать это. Растерянным взглядом я посмотрела по сторонам. Странно. Ничего примечательного здесь не было, трава, да строительный мусор. И всё. Почему же они не заходили? Что их останавливало? Я уже хотела спросить Юрку об этом, когда услышала Колькин голос.

— Со-о-оня, выходи! — позвал он, а Юрка буркнул себе что-то под нос что-то нечленораздельное.

— Нам надо уходить, — сказал Юра, повернувшись назад. — Домой нельзя. Не успеем, они поймают нас раньше.

Пустырь тянулся насквозь, а с другой его стороны виднелись дома.

— Я знаю, куда нам пойти, — тихо сказала я, не сводя глаз с одноклассников. — Только погоди немного.

С этими словами я прошла немного вперёд, и подняла с земли свой дипломат.

— Сонь, выходи к нам, — увещевал меня Колька с жадным блеском в глазах. — Мы хотим только хорошего.

— Ну что ты испугалась, Соня, мы ведь друзья, — поддакнула ему Лена. — И будем дружить как раньше.

Не сводя с них взгляда, я пятилась назад, пока не добралась до Юрки.

— Бежим! — скомандовала я, и схватив Юрку за руку, бросилась через пустырь. Мы бежали изо всех сил, слыша чавканье под ногами, дождь застилал глаза, но мы не останавливались, пока не оказались во дворе напротив школы.

— Куда теперь? — спросил Юрка. — Они сейчас обойдут пустырь стороной и окажутся здесь!

— Пошли! — Юркины слова подстегнули меня, и я понеслась к дому Константина Викторовича, молясь, чтобы он открыл нам. — Первый подъезд, одиннадцатая квартира, первый подъезд, одиннадцатая квартира, — словно слова гимна Советского Союза повторяла я.

Войдя в подъезд, мы взбежали вверх по лестнице, ища нужную квартиру. Добравшись до третьего этажа, мы остановились у дверей с нужной цифрой. Я принялась звонить. Из-за двери доносилась мелодичная трель, но открывать нам никто не спешил. Я испугалась. А вдруг его нет дома? Об этом я не подумала!

Юрка спустился на пролёт ниже, выглядывая в маленькое окошко подъезда.

— Они уже здесь! — крикнул он, а я снова вдавила кнопку.

Наконец, за дверью послышались шаркающие звуки, а спустя мгновение, показавшееся мне вечностью, она отворилась. В проёме выросло лицо Константина Викторовича, и я едва не заплакала от облегчения.

— Соня? — удивился он. — Что стряслось?

— За нами гоняться! — выпалил Юрка, а Константин Викторович отворил шире двери, и мы практически ввалились в квартиру, с головы до ног мокрые и грязные.

Только когда за нашими спинами закрылась дверь, я выдохнула. Кажется, оторвались!

Ненадолго прервусь — нужно сделать уроки. Хотя уроки, это последнее о чём я сейчас могу думать.

Тот же день, 20:50.

Пока ещё не совсем поздно, закончу свой рассказ, чтобы изложить всё максимально точно.

Я понимала, что мы с Юркой выглядели довольно странно: промокшие, запыхавшиеся, да ещё и заскочили с воплями, что нас преследуют.

— Вы вымокли до нитки! — в очередной раз сокрушился Константин Викторович, возвращаясь с полотенцами. — Так кто за вами бежал? Собака что ли? Я вроде не видел бродячих поблизости, — он почесал затылок. — Может, убежала чья.

Мы с Юркой переглянулись между собой. Что ему сказать? Правду? А если он вызовет санитаров, и нас упекут в психушку? Вон, Юрка же рассказывал, что одну учительницу посчитали сумасшедшей, когда она заговорила о вампирах. А тут скажут вообще массовый психоз.

— Ну вот что, проходите на кухню, чаю попьём, а там всё и расскажите, — заметив нашу нерешительность, сказал Константин Викторович, и поплёлся вдоль коридора, шаркая домашними тапочками по полу. Мы направились за ним. Из-за двери выскочил Тишка и засеменил за нами, замыкая наше нестройное шествие.

Рассевшись за столом, мы с Юркой всё так же переглядывались между собой. Константин Викторович поставил перед нами чай, пиалу с абрикосовым вареньем, и уселся напротив. Тишка запрыгнул мне на колени и улёгся, свернувшись клубочком.

— А теперь я вас слушаю.

Тяжело вздохнув, я начала:

— Константин Викторович, вы же не первый год в этой школе работаете, скажите, не замечали ничего подозрительного?

Дворник прошёлся по нашим лицам пристальным взглядом, а потом заговорил:

— Отчего же не замечал, замечал, конечно! Повариха Курочкина уходит всегда позже других, а сумки, которые она уносит, с утра легче, чем вечерами. Техничка Башкова…

— Нет, я не об этом! — перебила я. — Может, вы замечали что-то по-настоящему странное, или даже страшное?

Блеклый взгляд Константина Викторовича сделался подозрительным, и как будто даже немного потемнел.

— Что вы видели? — он подался вперёд, и чайная чашка застыла в моих руках. — Кто шёл за вами?

Я вглядывалась в его испещрённое морщинами лицо, а затем решила, что кому-то из взрослых мы должны всё рассказать.

— Вы наверно подумаете, что я сошла с ума, — я опустила чашку на блюдце, и от соприкосновения они зазвенели, — но в школе появились вампиры.

В тесной кухоньке повисло молчание. Константин Викторович переводил напряжённый взгляд с Юрки на меня, а затем вздохнул. Он, так же как и Юрка, не казался мне удивлённым.

— Но вы это и так знаете, — я озвучила свою мысль вслух.

— Ты права, Соня. Я знаю про них. Всё знаю, — Константин Викторович, запустил руку в свои волосы на затылке, и мне показалось, что он сейчас вырвет клок. — Эти пиявцы в восемьдесят третьем убили внука моего, Левку Хлопова.

Мы с Юркой напряжённо переглянулись и подались вперёд, приготовившись слушать его рассказ.

— Лёвка тогда ещё учился, — в голосе Константина Викторовича слышалась боль, — когда эта напасть свалилась на школу. Я ведь и знать ничего не знал, пока не стало слишком поздно! — Руки Константина Викторовича задрожали. — Это мне потом Валентин Сергеич рассказал, что они с Лёвкой устроили охоту на пиявцев, да вот только эта охота плохо кончилась для Лёвки. Стратилата они уничтожили, но вот Лёвку… Лёвку это не вернёт. А Лёвка у меня спортсменом был. Футболистом стать мечтал.

Константин Викторович замолчал, уставившись куда-то на чайник за моей спиной.

— Стратилата? — послышался голос Юрки.

— Самый главный среди пиявцев, — кивнул Константин Викторович. — Это он, как паук, расставил свои сети по всей школе, и теперь, те, кого он укусил, будут служить ему верой и правдой. Каждый год стратилат обращает в пиявцев тринадцать человек, а те в свою очередь начинают тянуть кровь из людей. Они называют их тушками.

— Он что, заколдовал их? — в моём голосе слышалось искреннее недоумение. Я не верила во всякое колдовство и прочие страшилки. С другой стороны, я и в вампиров до недавнего времени не верила, считая их книжным вымыслом, а оно вон как получается.

— Ну, можно и так сказать, — хмыкнул Константин Викторович. — Кусая, он подчиняет себе их волю, и для них его жизнь становится ценней их собственной.

— И что, они теперь такими навсегда останутся? — поинтересовалась я.

— Им недолго уже и жить-то осталось. Все они в течение года умрут, Соня, — Константин Викторович перевёл тяжёлый взгляд с чайника на меня.

— А спасти их никак нельзя? — ужаснулась я. Неужели Лена и Колька скоро умрут?

— Можно, — Константин Викторович посмотрел в окно, за которым шёл дождь. — Если убить стратилата, все те, кого он обратил, снова станут собой. Только сложно это. Стратилат, он знает, что за ним охотятся, и скрывается. Но ничего, ничего! Мы с Носатовым его обязательно найдём!

— А Носатов, он кто? — спросил Юрка.

— Это лагерный доктор, он в восьмидесятом году в "Буревестнике" работал. Там они с Лёвкой и познакомились, да с тех пор и изводили эту нечисть проклятую со свету. Теперь вот я Валентину Сергеичу помогаю. Вот только мы пока не узнали, кто стратилат.

— Я знаю, что физрук пьёт кровь, сама видела, — напомнила я.

— Антонина Петровна тоже одна из них, она Серёгу Комарова прикончила, — вставил Юрка.

— Ещё Апраксин и Евстафьева, — прибавила я.

— Это обычные пиявцы, которые добывают для стратилата кровь, — удручённо заметил Константин Викторович. — И пока они будут окружать его, мы к нему не сможем подобраться. Пиявцы будут защищать стратилата, даже ценой своей жизни.

— Значит, их нужно устранить, — заявила я.

На этот раз Юрка переглянулся с Константином Викторовичем.

— Ты это брось, Соня, — покачал головой мужчина. — Это опасное дело, и займёмся им мы с Носатовым. Он тоже жаждет отомстить за Лёвку, как и я. Валентин Сергеич на дух не переносит всё вампирское племя.

— Нет! — Юрка с грохотом поднялся на ноги, и даже Тишка нервно дёрнулся на моих коленях. — Соня права! Мы не можем сидеть просто так! — он посмотрел на меня. — Ты прости меня, Сонь, что я тогда так сказал, что смалодушничал. Нельзя нам отсиживаться, пока эти упыри ошиваются в нашей школе как у себя дома!

— Ох, ребята! — Константин Викторович почесал голову. — Не нравился мне всё это, ох не нравиться! Это опасно!

— Вы тоже подвергаете себя опасности! — заметила я резонно. — Кстати, а почему они вас не трогают?

Услышав мой вопрос, Константин Викторович, усмехнулся и, схватившись за карман своей клетчатой рубашки, выудил из него… мешочек. Точно такой же, как я находила в своём дипломате.

— У меня оберег от них имеется, — он положил мешочек на стол, а я с изумлением смотрела на него. — Там внутри земля, которую я набрал во дворе одной церквушки. Пиявцы жуть как не любят церкви и храмы, и туда ни ногой! Вот и меня обходят стороной. Этот мешочек всегда со мной, даже дома.

— Поэтому они не суются на пустырь около школы, — осенило Юрку.

— Да, там раньше храм стоял, который сгорел во время войны, — подтвердит его слова Константин Викторович.

— Так это вы мне подкидывали мешочки? А я то думала… — я взяла в руки оберег.

— Да, — кивнул Константин Викторович. — Хотел сберечь тебя от них.

Только вот я, по незнанию, все мешочки уничтожила. Дура!

— Значит, они не выносят кресты, святую воду, обереги. Что ещё они не любят? — я вернула мешочек обратно Константину Викторовичу.

— Ещё серебро не переносят, — сказал мужчина.

Некоторое время мы сидели в тишине, погрузившись каждый в свои, но будто одни на всех мысли, и в кухне раздавалось лишь мурлыканье Тишки.

— Серебро, говорите? — я первая нарушила тишину.

— Что ты задумала, Соня? — послышался голос Константина Викторовича.

— Я знаю, как нам вывести из строя сразу нескольких пиявцев, а может и всех, если повезёт, только для этого мне понадобится серебряный порошок.

— Я спрошу у Носатова, — пообещал Константин Викторович. — У него много чего для борьбы с этими кровопивцами имеется. Вот только он мне голову открутит, что я снова детей в это дело вмешиваю!

Пора заканчивать на сегодня и ложиться спать. Очень надеюсь, что мой план сработает. Иначе нам придётся туго.

IX

Запись сделана 24 сентября 1986 года.

Среда, 17:30.

Пока мы обдумывали план, как вывести пиявцев из строя, стратилат тоже не сидел, сложа руки. Кажется, он что-то задумал. Что-то масштабное, и наверняка, плохое. Узнала я об этом по чистой случайности. Спасибо Наташке Прониной и её носу. Знаю, это звучит странно, но…

В общем, дело было так.

Шёл шестой, и к счастью, последний на сегодня урок. Химия. Стоя у доски, Анастасия Сергеевна рассказывала о свойствах метана, но я почти не слушала её, размышляя о том, получиться ли у Константина Викторовича достать серебро или нет.

Неожиданно монотонное бормотание Анастасии Сергеевны было прервано удивлённо-растерянным возгласом "Ой!", разлетевшимся по классу. Все сразу же завертели головами в поисках источника этого самого "Ой!". Как выяснилось, у Наташки Прониной пошла кровь из носа. Бордовыми кляксами она расползлась по тетради, погубив Наташкину писанину.

— Анастасия Сергеевна, можно… — Пронина не договорила.

— Конечно, Наташа, можешь выйти. Кто-нибудь, сходите вместе с ней, — распорядилась Анастасия Сергеевна.

— Я провожу, — послышался сзади голос Евстафьевой, и у меня всё похолодело внутри.

Я знала, что задумала Лена. Почуяв кровь, она хотела её попробовать. Наверняка её одолевала жажда. А если она не сумеет вовремя остановиться? Что тогда? Я скользнула беглым взглядом по Юркиному лицу, и увидела, что оно отражает мои собственные мысли. Мы оба понимали, их нельзя оставлять вдвоём. Но Юрка не мог пойти с девчонками в женский туалет. Это выглядело бы странно. А вот я могла, поэтому, не раздумывая, вслед за Евстафьевой я поднялась со своего места, при этом сообщив на весь класс:

— Я тоже пойду.

Брови Анастасии Сергеевны поползли вверх, поэтому мне пришлось добавить:

— Вдруг Наташе станет совсем плохо, тогда моя помощь пригодиться, чтобы отвести её в медпункт.

Немного подумав, химичка кивнула, и мы втроём вышли в коридор, тишина которого сразу же сомкнулась вокруг нас. Всю дорогу Лена держалась чуть в стороне от Наташи, но я видела как трепещут её ноздри от запаха крови, а глаза заполняет непроглядная темнота.

До туалета мы добрались быстро. Пройдя внутрь, Пронина направилась прямиком к раковине, и вскоре помещение огласил звук льющейся воды. Мы же остались ждать в стороне, не сводя друг с друга взгляда.

Первой заговорила Лена.

— Зачем ты пошла с нами? — спросила она. — Я бы сама справилась.

— Я знаю, что ты задумала, Лена. Мне известно про пиявцев.

Рука непроизвольно потянулась к кресту на груди, скрытого шерстяной тканью школьного платья. От Евстафьевой не укрылся этот жест, и она чуть приподняла верхнюю губу, оскалившись.

— Я взяла бы немного, — совершенно серьёзно заверила она меня. — Мы с Наташей друзья, а друзьям не причиняют вред.

— Правда? А как же все те люди, которых нашли обескровленными? Они тоже были чьими-то друзьями!

— Те люди, — Лена помолчала немного, словно подбирала нужные слова. — Это другое.

— А в чём разница? — мой голос слегка подрагивал от негодования. — Вы же людей убиваете! А скольких ещё убьёте, чтобы утолить свою жажду?

— Ты сама не понимаешь, о чём говоришь, Соня. Это вовсе не жажда, — заявила Лена. — Но сейчас эти люди должны отдать свою кровь до последней капли. Ему не обойтись без этих жертв. — В её глазах горела истовая вера. — Так нужно, понимаешь?

— Кому нужно? Стратилату? Для чего? Что он задумал?

— Всем нужно, просто он один понимает это, и хочет помочь.

— Помощник нашёлся! Не мне нужна такая помощь!

— Нужна, просто ты сама ещё не понимаешь этого!

— А ты понимаешь, что скоро умрёшь? — напустилась я на неё.

— Понимаю, — Лена произнесла это так спокойно, что я даже растерялась. Пожалуй, прав был Константин Викторович, говоря, что пиявцы готовы на всё ради стратилата. — И с радостью отдам ему свою жизнь. Это для общего блага!

— Лена, которую я знала раньше, никогда бы не сказала подобную чушь!

Её губы сложились в мягкой улыбке, так не вязавшейся с её прежним образом.

— Тебе всё равно уже не остановить его, — с какой-то лишь ей одной понятной радостью в голосе сообщила Лена. — Механизм запущен. Скоро всё закончится.

— Кого не остановить? Стратилата? Скажи мне, кто он? — в ожидании ответа я впилась в неё напряжённым взглядом.

— Ты никогда не узнаешь этого от меня, — заявила Лена, а я от злости чуть не завопила в полный голос.

Шум воды резко затих, а через минуту к нам подошла Пронина. Наташкино лицо было немного бледным и влажным, но к счастью кровь остановилась.

— Вроде полегчало, — сообщила она, и тем же путём мы вернулись в класс.

Не нравится мне всё это. Пока мы по крупице будем собирать информацию, стратилат провернёт все свои дела прямо у нас под носом. Жаль, что Лена сказала так мало. И всё-таки что она имела в виду? Зачем стратилату понадобились людские жертвы? Что он задумал? Ничего не понимаю. Ерунда какая-то.

Ладно, завтра сообщу обо всём Константину Викторовичу. Может, он что-то знает об этом.

Запись сделана 25 сентября 1986 года.

Четверг, 19:50.

Сегодня после школы мы с Юркой снова наведались в гости к Константину Викторовичу. Радовало, что на этот раз нам не пришлось бежать, да и двери он открыл сразу.

— Я спросил у Носатова про серебро, — сообщил нам Константин Викторович, как только мы переступили порог его квартиры. — Он обещал раздобыть к выходным.

Послышалось шарканье тапочек по полу, когда мужчина направился в кухню. Мы с Юркой сняли куртки и последовали за ним.

— До выходных придётся сидеть, сложа руки? — я растерялась, усаживаясь за стол. Тишка ловко запрыгнул мне на колени, и мирно затарахтел, когда я принялась гладить его.

— А что мы можем сделать? — Константин Викторович пожал плечам, и поставил чайник на плиту. Чиркнула спичка, и одна из конфорок запылала голубоватым пламенем. — Нам пока неизвестно, кто стратилат. Мы с Носатовым пытаемся это выяснить, но он как нарочно затаился.

— Думаю, затаился он не просто так. Боюсь, происходит что-то очень нехорошее, — произнесла я, и поймала на себе вопрошающие взгляды. Громко выдохнув, я пересказала им наш с Леной вчерашний разговор.

— Да-а-а, — протянул Константин Викторович и устремил сосредоточенный взгляд в окно. — Я уже думал о том, что все эти обескровленные люди по городу стали появляться не просто так. Это похоже на часть какого-то ритуала.

— Может, кто-то из пиявцев просто не может вовремя остановится, — предположил Юрка.

— Не уверен, — Константина Викторович сместил взгляд с окна на нас. — Слишком много жертв для одного пиявца. Тут дело в другом.

— Тогда тем более у нас нет времени сидеть просто так! Нужно найти стратилата раньше, чем он провернёт то, что задумал!

— А как мы определим кто стратилат? Что мы вообще о нём знаем? — задал очень правильный вопрос Юрка. — Как его вычислить среди прочих пиявцев?

— Во-первых, он точно находится в школе, а во-вторых, стратилат обычно меченый, — пояснил Константин Викторович. — У него шрам есть или пятно родимое.

— Это не облегчает задачи, — Юркин голос прозвучал расстроено.

— Нужно проследить за учителями, — предложила я.

— Их слишком много, — возразил Юрка. — За всеми не проследишь.

— Можем начать со Скворцовой и Благовестного, — я пожала плечами. — Это всё равно лучше, чем сидеть и ждать.

— Скворцова приходит в школу самой первой, а уходит — последней, — Константин Викторович призадумался.

— И командует она похлеще Благовестного, — напомнила я.

— Это ничего не значит, — возразил Юрка.

— А вот кровь, которую я видела в пионерской комнате, очень даже может значит. Мы должны проверить, Юр, — настаивала я.

— Вы проверять точно ничего не будите, — возразил Константин Викторович. — Я сам всё выясню. Может, ты и права, Соня. Завтра я прослежу за Скворцовой, а Носатов возьмёт на себя Благовестного.

— Может, мы тоже… — начала я, но Константин Викторович глянул так, что я замолчала.

— Нет, Соня! Это слишком опасно! Мы с доктором проверим всё сами.

— А как же вы? — спросила я. — Вы сами не боитесь?

— У меня с собой оберег, до которого пиявцам не дотронуться, — сухощавой рукой он похлопал по карману своей рубашки, в которой лежал мешочек с землёй. — В воскресенье встретимся у меня. Может, к тому времени сумеем нарыть хоть какую-то полезную информацию.

Запись сделана 26 сентября 1986 года.

Пятница, 20:40.

Почти весь день сегодня провела с Юркой. Кажется, это уже вошло у нас в привычку.

Наталья Алексеевна к следующему уроку черчения задала выполнить чертёж детали в трёх проекциях, и Юрка, как настоящий друг, предложил мне свою помощь. По такому случаю сразу после школы мы отправились к нему домой, и возились с чертежом почти до четырёх. К этому времени у меня устали глаза, я перепачкала все руки простым карандашом, но осталась довольна результатом проделанной работы.

— Как думаешь, Константину Викторовичу удастся что-нибудь обнаружить? — спросила я, заканчивая оформлять основную надпись чертежа.

— Если Скворцова и впрямь стратилат, тогда шансы есть, — отозвался Юрка.

— А ты как думаешь? — я вышла из-за стола и, подойдя к дивану, опустилась рядом с Юркой. — Может Скворцова быть стратилатом?

— С недавних пор я стал подозревать в школе каждого, кто носит пионерский значок или галстук.

Юрка тяжело выдохнул и запустил пятерню в волосы. Было видно, что вся эта история со стратилатом и пиявцами давит на него. Впрочем, давила она и на меня. Мне казалось, что за прошедшие три недели из обычных старшеклассников мы с Юркой превратились в охотников за вампирами. А я хотела оставаться шестнадцатилетней девчонкой, хотела, чтобы мы с Юркой встречались после уроков без повода, а не для того, чтобы разрабатывать очередной план.

— Юр, а сыграешь мне? — попросила я, чтобы хоть немного отвлечься от унылых мыслей.

Если честно, я даже не рассчитывала на то, что Юрка согласиться, но как ни странно, он подошёл к гитаре, взял её в руки, а когда вернулся обратно на диван, по комнате поплыл богатый обертонами звук, а следом за ним и Юркин голос:

Чтение книг — полезная вещь,

Но опасная, как динамит,

Я не помню, сколько мне было лет,

Когда я принял это на вид,

Мне скучно смотреть сегодня кино,

Кино уже было вчера.

И как каждый день ждет свою ночь –

Я жду свое слово — Пора!

Пора открывать двери,

Пора зажигать свет,

Пора уходить прочь,

Пора! [Прим. автора: песня "Пора", Виктор Цой, 1983 год].

Длинные Юркины пальцы, будто созданные для игры на гитаре, ловко перебирали струны, а его голос, звучный и проникновенный, вызывал внутри меня незнакомый и волнительный трепет, словно он играл на струнах моей души.

Затих последний аккорд, и Юрка, отложив гитару в сторону, уставился на меня. Мы сидели так близко, что наши колени при каждом движении соприкасались. Я могла различить цвет Юркиных глаз. Возле зрачка они казались чуть темнее, а ближе к краю имели почти медовый оттенок. А ещё я заметила, что у него очень длинные и пушистые ресницы. Пока я рассматривала его, словно видела впервые, Юрка наклонился чуть ниже. Он собирался меня поцеловать. Моё сердце на время замерло, а я прикрыла глаза, уже приготовившись почувствовать прикосновение его губ к своим губам…

Вдруг, скрипнув, распахнулась дверь, а затем комнату наполнил добродушный голос Тамары Павловны:

— Юра, может вам чай заварить? Вы уже давно занимаетесь, пора бы перерыв сделать.

Я резко распахнула глаза, и мы с Юркой как по команде, отпрянули друг от друга.

— Спасибо, Тамара Павловна. Но я, наверно, уже пойду, — промямлила я, чувствуя, как к щекам приливает краска.

— Да? — удивилась женщина, выходя обратно за дверь. — Тогда ладно.

Стараясь не смотреть на Юрку, я принялась собирать в дипломат школьные принадлежности, разбросанные по всему столу, а когда закончила, наткнулась на Юрку. Он стоял, закутавшись в куртку, словно собирался куда-то.

— Ты чего это оделся? — удивилась я.

— Тебя провожать пойду, — Юрка смутился, а я в попытке спрятать непрошеную улыбку, направилась к двери.

Путь до моего дома занял у нас времени в два раза больше, чем нужно. Мы едва плелись, пересекая тихие улочки, наполненные запахом опавших листьев и дымом костров. Мы почти не разговаривали, да этого и не требовалось. Между нами царила какая-то уютная осенняя тишина, и эту прогулку можно было назвать приятной, если бы не одно "но". Всю дорогу до дома меня не покидало ощущение, что за нами кто-то наблюдает.

Заметки Сони Колесниковой (внесены в её дневник).

Что нам известно?

1. В школе объявились пиявцы. Всего их должно быть тринадцать человек.

2. Мы знаем лишь пятерых. Кто остальные нам неизвестно, а значит, это нужно выяснить.

3. Как много тушек бродит по школе? Неизвестно. Мы знаем лишь то, что тушки полностью подчинены воле пиявца, а значит, в случае чего, встанут на их защиту. А это плохо. Очень плохо.

4. Далее по списку обескровленные жертвы. Думаю то, что они появляются рядом со школой не просто совпадение.

5. И самое важное. Что задумал стратилат? В словах Лены определённо была какая-то недосказанность. Она знает, о его планах, только не захотела мне говорить. Думаю, все эти жертвы как-то связаны с его замыслами. Только вот как? Что у него на уме?

Этот вопрос пока остаётся без ответа.

X

Запись сделана 27 сентября 1986 года.

Суббота, 20:35.

Ещё ни разу в жизни я не была настолько близка к смерти, как сегодня. До сих пор чувствую её незримое присутствие рядом с собой. Не знаю, смогу ли описать всё то, что произошло, но очень постараюсь.

Вооружившись граблями, наш класс как положено к восьми утра и в полном составе явился на субботник. Видимо никто не рискнул проверять, выполнит ли Скворцова свои угрозы.

К счастью, день выдался на редкость погожим. Стояла безветренная солнечная погода, а чистое небо радовало глаз своей пронзительной синевой.

— Так, десятый "А", наша территория от сих, — Анастасия Сергеевна, в непривычном для себя виде — в джинсах и ветровке, отмеряла нам «фронт работы», прошествовав от одного угла школы до самого погреба, что был построен под каким-то курганом. — И вот до сих. Ясно?

— Ясно, — послышались нестройные голоса.

— Тогда вперёд! — она вскинула вверх брови, не обнаружив на наших лицах энтузиазма. — Ну, чего носы повесили? Труд облагораживает!

Взяв в руки инвентарь, мы принялись дружно сгребать сухие, опавшие с деревьев листья, которые почти полностью засыпали пришкольный участок.

— Бойкова, смотри, что у меня! — загоготал Лёшка Дудкин, и подцепил на грабли червяка. Вернее, только его половину.

— Фу, гадость какая! Отвали, Дудкин! — завопила Вика, и понеслась прочь от Лёшки, но тот и не думал отставать. Догнав, он бросил червяка прямо на Бойкову, и тот угодил ей за шиворот куртки. Вика заверещала, завертелась.

— Ай, уберите, уберите его от меня! А-а-а!

— Бойкова, ты чего тут устроила? — Анастасия Сергеевна выпучила глаза.

— Мне Дудкин червяка за пазуху бросил! — пожаловалась Вика, пока Лена Евстафьева помогала ей доставать склизкий комок из-за пазухи.

— Дудкин! — рявкнула Анастасия Сергеевна. — Ещё один выкрутас, и пойдёшь к директору! Он как раз где-то неподалёку!

— Ябеда! — шикнул Дудкин, но отошёл. — Эй, пацы! — негромко позвал он. — Слышали, недалеко от школы опять какого-то жмурика нашли? Кто-то вытянул из него всю кровь!

Ванька Мальцев весь подобрался, приосанился.

— А жиртрест то не обманул! — протянул Игорь Кулаков.

— Сам ты жиртрест! — покраснел Ваня, и, с силой вцепившись в грабли, принялся грести ещё усерднее. — Я знал про жмурика, мне отец рассказывал. Его прямо в день рождения грохнули.

— Фига себе! — присвистнул Дудкин.

— Похоже, в нашем районе маньяк появился! Так что, девчонки, будьте осторожнее! — Игорь разразился гомерическим смехом, вклиниваясь между Викой и Наташкой Прониной. От неожиданности девчонки дёрнулись.

— Ну ты и придурок, Кулак! — Наташка покрутила пальцем у виска.

Мы с Юркой расположились немного в стороне ото всех.

— Ты Скворцову сегодня видел? — спросила я.

— Видел, — отозвался Юрка. — Ходит, смотрит, как кто работает. Вырядилась в спортивный костюм, и теперь на Парамонова похожа.

Я усмехнулась, и принялась собирать листья руками, запихивая их в большой холщовый мешок.

Неожиданно возле моей ноги кто-то прошмыгнул.

— Смотри, это же Тишка! — сказал Юрка.

— Ты как тут оказался? — удивилась я, погладив пушистую шёрстку малыша.

Тишка потёрся о мою ногу, а затем подошёл к Юрке.

— Наверно снова выскочил из дома, — предположила я. — Значит, Константин Викторович должен быть где-то неподалёку. Интересно, что ему удалось узнать?

Тем временем Тишка мяукнул и, подняв хвост трубой, бросился прочь от нас.

— Ты куда? — крикнула я. — А ну, стой! Нужно поймать его и вернуть Константину Викторовичу. Помоги, Юр!

В несколько прыжков Тишка добрался до погреба и остановился у двери, будто ожидая нас.

— А ну вернись! Кс-кс-кс! — позвала я, и подошла к двери. К моему удивлению, та оказалась приоткрытой, и котёнок резво юркнул внутрь сквозь крошечную щель.

Мы с Юрой переглянулись между собой, и, протянув руку, я толкнула тяжёлую грязно-серую дверь из необработанного дерева. Чуть скрипнув, та подалась вперёд, и мне в лицо пахнуло смесью запахов пыли, сопревших тряпок и чего-то кисло-сладкого, отчего меня замутило.

Я отворила двери чуть шире, и дневной свет осветил лестницу, что убегала куда-то в низ, в темноту. Крошечный Тихон сидел на второй сверху ступеньке, и мяукал, повернув к ним свою косматую головку, а потом засеменил по ступенькам вниз.

— Сонь, может не надо? — услышала я голос Юрки. Он продолжал стоять у двери, придерживая ту.

— Нужно поймать его, а то вдруг после субботника подвал закроют, там и останется, — упёрлась я, ступив на верхнюю ступеньку. — Ты боишься, что ли? Если боишься, подожди меня здесь! Я сама схожу.

Из погреба повеяло холодком, и в животе как-то тревожно сжалось. Меня пробрал озноб, и чем ниже я спускалась, тем холоднее становилось. Спёртый запах пыли и прелости ощущался всё отчётливее.

— Соня, подожди! Я с тобой пойду, — услышала я Юркин голос. Он посильнее отпёр двери, чтобы свет попадал внутрь, и стал спускаться вслед за мной.

Котёнка я уже не видела, он успел убежать далеко вниз.

— А что здесь вообще держат? — спросила я у Юрки, когда тот поравнялся со мной.

— Понятия не имею, — в полумраке я с трудом различила, что он пожал плечами. — На моей памяти дверь открыта в первый раз. Обычно она на замок амбарный закрыта.

— Может, здесь хранят инвентарь для уборки? — предположила я.

Щербатые ступеньки покрывала пыль и мелкие камешки; они скрипели и крошились под ногами, и этот звук громким эхом отдавался в затхлом и тёмном помещении.

— Кс-кс-кс! — позвала я, но ответом мне была лишь тишина.

Ступени почти закончились, когда мне под ногу что-то попало.

— Ой! — вскрикнула я от неожиданности, а затем, опустившись на корточки, нащупала на полу рядом с ногой небольшой кусочек ткани. — Смотри, — прошептала я, указав Юрке на знакомый мешочек. Точно в таком же Константин Викторович хранил землю с церковного двора. Свой оберег. Дно мешочка от края до края было прорезано чем-то острым, скорее всего ножом. — Здесь пусто.

Нехорошее предчувствие скрутило все внутренности тугим узлом, и, нащупав в темноте Юркину ладонь, я ухватилась за неё. Он не стал возражать, а напротив, лишь крепче сжал мою руку.

Впереди, как фары грузовика, блеснули глаза Тишки.

— Вон котёнок! — сказала я, и уже наклонилась, чтобы поднять Тишку, когда мой взгляд зацепился за тёмный силуэт, что виднелся на полу, а в нос ударил слабый металлический запах.

— Сонь…

Юрка так и не договорил. Да в том и не было нужды. Я и сама видела, что на полу погреба, распластавшись, лежал Константин Викторович. И он был мёртв.

Об этом сложно писать, и пожалуй, я прервусь на время. Мне нужно успокоиться, да и кажется, мама идёт. Я уже слышу её шаги.

Тот же день, 21:50.

Незаметно время подобралось к десяти, а сна ни в одном глазу. Не уверена, что вообще смогу сегодня уснуть. Смерть Константина Викторовича здорово меня подкосила. Интересно, как там Юрка? Не будь сейчас так поздно, я бы ему обязательно позвонила, чтобы выяснить это.

Но кажется, я отвлеклась от главного.

После нашей страшной находки, Анастасия Сергеевна, переполошившись, проводила нас с Юркой в медпункт, вверив в руки Татьяне Валерьевне Шрамко, школьной медсестры. Я была не частым гостем в медпункте, поэтому плохо знала эту женщину, но уже через пять минут, которые мы провели в её обществе, я поняла — у Шрамко язык без костей, как выразилась бы мама.

— Полежи немного, полежи! Куда ты поднимаешься? — затараторила Татьяна Валерьевна, укладывая меня обратно на кушетку, а под нос подсовывая ватку, смоченную нашатырным спиртом. — Голова не кружиться?

— Вроде нет, — неуверенно ответила я, а Татьяна Валерьевна закатила глаза.

— Вроде! — передразнила она. — А на ноги поднимешься, так сразу и позеленеешь! Будешь тут трястись, как те ученики, которых Скворцова уже две недели ко мне водит! Чуть ли не пену изо рта пускали мне тут! Лежи, говорю!

Мы с Юркой переглянулись.

— А кого к вам Зинаида Александровна приводила? — спросила я.

— Да в последний раз Кубракову с пятого "Б" приводила, а перед этим Лидочку Сазонову из… — Шрамко резко замолчала, сообразив, что наговорила лишнего. — Так, вы мне тут зубы не заговаривайте! И поменьше трепитесь о том, что услышали! Квартин? Ты как себя чувствуешь?

— Нормально, — сказал Юра, сидя на стуле, обитом чёрным, потрескавшимся от времени дерматином.

— Вот и хорошо! Побудьте пока здесь, я скоро вернусь, — сказала она и вышла из кабинета.

Подождав немного, я поднялась и глянула на Юрку.

— Ты слышал, что она сказала? Про тех учеников?

— Конечно, я же не глухой!

— Выходит, Скворцова и есть стратилат.

Юрка кивнул, и уставился куда-то мне за плечо. От досады и безысходности я закусила губу, и едва не расплакалась.

— Тишку надо бы домой забрать, — сказала я, отвернувшись к окну, за которым на удивление ярко светило солнце.

— Мне нельзя, у бабушка аллергия, — удрученно протянул Юрка.

— Надеюсь, мама разрешит мне его оставить, — задумчиво произнесла я, и замолчала, поскольку двери кабинета медпункта открылись, и внутрь прошёл Кривонос.

— Ну, здравствуйте, — сведя тёмно-каштановые брови на переносице, поздоровался мужчина. Было что-то тяжёлое в его взгляде, и впервые в его присутствии мне стало неуютно.

— Здравствуйте, — почти в унисон поздоровались мы с Юркой.

Я подумала, что сейчас он возьмётся нас отчитывать, что ходим где не положено, и уже приготовилась к знатной выволочке, но мужчина прошёл вглубь кабинета, и тяжело вздохнул.

— Ох, ребята, как же вы так умудрились? Кто ж вас надоумил идти туда? А если бы убийца дворника всё ещё там прятался?

Он покачал головой и опустился на такой же зашарканный стул, что был под Юркой, только с противоположной стороны стола.

— Вы хоть представляете, что было бы? — он посмотрел на нас по очереди. — Ну и бедовые вы! Да, Соня, будущий комсорг? Как хоть чувствуете себя? Испугались, наверно?

— Немного, — честно призналась я. Кривонос улыбнулся, и складка, что пересекала его лоб, исчезла.

— И не мудрено! Ну ничего, — в его голосе звучало спокойствие и уверенность. — Сейчас милиция приедет, и со всем разберётся.

— А остальные ребята, они тоже видели? — спросил Юрка.

— К счастью, нет. Всех сразу же домой распустили, — Кривонос устало коснулся рукой лица. — Наверно придётся всё таки закрыть школу.

— А как же дети? — не поняла я.

— Распределим детей по соседним школам! — Кривонос пожал плечами. — Ваша безопасность — превыше всего!

Мы с Юркой в очередной раз переглянулись, и подумали об одном и том же.

— Нельзя закрывать школу, Николай Степанович! — запальчиво озвучила я нашу общую с Юркой мысль.

— Это ещё почему? — он поднялся со стула, и так посмотрел на нас, что сердце моё ёкнуло.

— Нельзя закрывать, — заявил уже Юрка, а Кривонос вновь опустился на своё место.

— Та-а-ак, — он перевёл взгляд с меня на Юру и обратно. — Рассказывайте, да не утаивайте ничего! Не люблю недомолвок.

— Если вы закроете школу, то пиявцы разбредутся по всему городу, — сумела выдавить из себя я.

Кривонос достал из кармана своего серого пиджака носовой платок, и промокнул лоб.

— А вы откуда о них знаете? — спросил он, и взгляд его тёмных глаз сделался колючим.

— Сами видели, — сказала я. — Нельзя закрывать школу, Николай Степаныч!

Кривонос устало выдохнул.

— Вы кому-нибудь говорили об этом?

— Нет, — сказала я. — Знал только Константин Викторович, и вот…

— Думаете, его убили пиявцы?

— Да, — кивнул Юрка. — Или сам стратилат.

— Вот как? Откуда такая уверенность? Может, вы ещё знаете, кто стратилат? — Кривонос усмехнулся, явно не поверив нашим словам.

— Завуч Скворцова! — в разнобой заговорили мы с Юркой.

— Вы уверены? Всё-таки это серьёзное обвинение!

— Николай Степаныч, да она это! — рассердилась я.

— Ну-ну, тише! — он поднял руки в примирительном жесте. — Возможно, вы и правы. Но нужно убедиться в этом!

— А она тем временем всю школу превратит в кровопийц! — рассердилась я. — Вы же наверняка слышали, что пиявцы людей убивают. Уже несколько трупов возле школы обнаружили. А совсем скоро дети начнут умирать. Нельзя ждать! Действовать нужно!

— Не торопитесь! В этом деле главное всё правильно сделать с первого раза, — заявил Кривонос. — А на счёт трупов я вам так скажу — их будет ровно двенадцать. Ровно двенадцать обескровленных людей. Ни больше, ни меньше.

— Откуда вы знаете? — я нахмурилась.

— Потому что мне известно, что стратилат задумал, — Николай Степанович уставился на меня своими тёмными глазами. — Думаю, вам уже известно, что для пиявцев оберегом от солнца являются пионерские значки и галстуки. Так вот, стратилату мало просто ходить под солнцем. Он собрался замахнуться на святое, — Кривонос сместил взгляд на Юрку. — Много лет сторонясь священных мест, крестов и святой воды, он решил развеять власть, которую они имеют над ним.

— Он что, хочет в церковь ходить? — не поняла я.

— Конечно, не дня того, чтобы помолиться, но, по сути, ты права, Соня. Именно этого он и хочет. Хочет, чтобы святая вода и крест действовали на него точно так же, как и на нас с вами, то есть не причиняли вреда.

— А такое возможно? — послышался растерянный Юркин голос.

— Возможно, если провести один древний ритуал, — ответил Кривонос. — Вот как раз для этого ритуала пиявцы и собирают кровь двенадцати людей, и должны управиться до полнолуния.

— А вы откуда об этом знаете? — снова заговорил Юрка.

— В райкоме давно знают про пиявцев, а с годами нам удалось накопить много полезной информации. Сейчас наша первоочередная задача — избавить школу от этой нечисти. Думаете, я просто так сюда прихожу? Думаете, у меня работы другой нет? Я пытаюсь вычислить, кто стратилат, но он хитёр и изворотлив.

— Мы думали, вы за дочку волнуетесь, поэтому и приходите, — я покраснела, сообразив, что сболтнула глупость.

— Всё то вы знаете! — Кривонос скривил губы в улыбке. — Но об этом лучше никому не рассказывать! Если вы утверждаете, что Скворцова стратилат, то я должен лично в этом убедиться, а восьмого октября встретимся с вами в школе, — он строго посмотрел на нас. — И пообещайте мне, что не станете ничего предпринимать до моего возвращения!

Мы молчали.

— Ваше желание помочь всему коллективу похвально, и заслуживает уважения, но всё же это очень опасно! — он взывал к нашему разуму. — Подумайте о своих родителях!

Когда мы нехотя кивнули, Кривонос немного расслабился. Он взял на столе листок и ручку, записал на нём что-то, и подвинул к Юрке.

— Вот, это мой номер телефона. В случае чего, звоните в любое время дня и ночи. И помните, никуда не лезьте! И главное — никому ничего не рассказывайте!

Следуя поручению Кривоноса, я ни слова не сказала маме о произошедшем несчастье в школе. Да и пожалуй, Николай Степанович прав. Не стоит её расстраивать. Тишку я забрала себе, и как ни странно, дома его приняли хорошо. Конечно, мама немного поворчала, но затем разрешила его оставить. Но больше всех появлению в нашем доме Тишки обрадовался Сашка, и налил ему целое блюдце молока.

XI

Запись сделана 28 сентября 1986 года.

Воскресенье, 21:40.

В последнее время страх и волнение стали моими неизменными спутниками. Теперь же к этому прибавилось острое желание поквитаться со стратилатом. За Константина Викторовича. За его внука Лёву.

Голова гудела сегодня с самого утра, а воспоминания о вчерашнем дне не оставляли меня ни на минуту. Ночью мне снился погреб, мрачный и холодный. Я была заперта внутри, одна, и не могла оттуда выбраться, как бы ни старалась. Проснулась я часов в семь и больше не сомкнула глаз, думая о словах Николая Степановича. Если у стратилата получиться завершить свой ритуал, то пиявцы станут неуязвимыми. А значит, мы должны помешать его планам. Любыми методами. И для начала, нам нужно узнать как можно больше об этом ритуале.

Оставаться дома и делать вид, что ничего не произошло, было очень сложно. Поэтому, когда часов в пять на пороге нашей квартиры нежданно-негаданно появился Юрка, я испытала невероятное облегчение. Быстро нацепив на себя куртку, я выскочила во двор, где меня уже ждал Юрка, и принялась жадно хватать ртом промозглый воздух улицы.

Сколько мы бродили вдоль тротуара, блестевшего после утреннего дождя, я не знала. В восьмом часу стало темнеть. Температура успела снизиться, а влажный воздух забирался под куртку, но идти домой совершенно не хотелось. Я не хотела снова оставаться один на один со своими мыслями. Судя по всему, Юрка тоже не особо торопился, и мерно вышагивал рядом со мной.

— Как думаешь, она сама его убила, или приказала сделать это пиявцам? — задумалась я.

— Не знаю, — выдохнул Юрка, и шаркнул мыском ботинка по тротуару. — Пиявцы не могла коснуться его оберега с землёй, значит, мешочек прорезали тушки.

Тут Юрка был прав. Наверняка пиявцы приказали своим тушкам вытащить оберег из его кармана. Ну а дальше…

Внезапно мне показалось, что за нами кто-то наблюдает, совсем как в тот день, когда Юрка провожал меня домой. Я завертела головой по сторонам, но вокруг никого не было. Наверно, показалось. Хотя, чему я удивляюсь? В свете последних событий ещё и не такое померещиться!

— И что теперь будем делать? — я снова задала этот вопрос. В последнее время он слишком часто возникает в моей голове.

— Ты же слышала Кривоноса. Он сказал, чтобы мы ни во что не вмешивались, — Юрка пожал плечами. — Думаю, лучше послушать его.

— А если Кривоноса постигнет та же участь, что и Константина Викторовича? На кого тогда будем надеяться?

— Всё же Кривонос знает, что стратилат Скворцова, вряд ли у неё не получиться застать его в расплох, — возразил Юрка, но его голос прозвучал не слишком уверенно. Значит, он тоже сомневается в том, что у Кривоноса получится одолеть стратилата.

Фонари, тускло мерцая, отбрасывали на тротуар холодный синеватый свет. Внезапно на освещённой дороге мелькнула чья-то тень, но через мгновение исчезла.

— Может, попробуем сами что-нибудь предпринять? — предложила я.

Свет от фонаря снова затмило на секунду.

— Что, Сонь? — Юрка бросил на меня хмурый взгляд. — Зайдём в учительскую с осиновым колом? Или ведром святой воды?

Холодный ртутный свет фонаря на секунду заколебался. Мы с Юркой оглянулись по сторонам. Никого. Но свербящее ощущение в затылке лишь усилилось. За нами точно кто-то следил. Я подвинулась чуть ближе к Юрке, коснувшись его своим плечом.

— С чего ты вообще решил, что осиновый кол способен уничтожить пиявца, а тем более стратилата? — поинтересовалась я.

Позади нас послышался тихий скрип. Моя интуиция не подвела меня — рядом с нами точно кто-то был!

— Ты слышал? — я остановилась и дёрнула Юрку за рукав куртки. Снова скрипнуло. — Вот! Слышал?

Не успел Юрка ничего ответить, как прямо перед нашими глаза появился мужчина, лицо которого оставалось в тени. На нём была тёмная куртка и тёмные же брюки, а на ногах — тяжёлые ботинки, скорее всего их скрип я и слышала.

— Идёмте со мной, — произнёс он сухим голосом. Юрка встал передо мной, заслоняя меня от незнакомца.

Мужчина негромко хмыкнул, и выудив из кармана пачку сигарет, стал прикуривать её, и малюсенькое пламя от спички на некоторое время осветило его лицо, полностью испещрённое шрамами.

— Да не боись ты, пацан, — мужчина выдохнул струйку белёсого и дурно пахнущего дымка в воздух. — Я друг Константина Викторовича. Носатов.

— Валентин Сергеевич, — в один голос выдали мы с Юркой.

— Он самый. — Мужчина кивнул, и ловким движением пальцев отшвырнул бычок в сторону. — Идёмте! — позвал он нас. Когда мы с Юркой не сделали ни шагу в его сторону, он снова обернулся, и на лице его мелькнуло нетерпение. — Ну чё стоите? Серебро вам ещё нужно или нет?

Только услышав о серебре, мы будто отмерли, и последовали за ним. Шли мы не долго, пробираясь возле домов почти в кромешной темноте. Добравшись до какой-то подворотни, Носатов свернул за угол и направился к припаркованному уазику. В темноте мелькнул его кузов бледно-серого цвета.

Отворив заднюю дверь, доктор скользнул внутрь, мы с Юркой, переглянувшись, забрались вслед за ним. Носатов уселся на боковое сиденье, и принялся что-то искать в стоявшем на соседнем кресле чемоданчике. Нам же пришлось ждать. Спустя какое-то время доктор оторвался от своего занятия, а в его руке оказался свёрток из старой газеты, размером не больше спичечной коробки.

— Держите, — произнёс Носатов, всучив Юрке замызганную бумагу. — Уж не знаю зачем вам понадобилось серебро, но Хлопову я обещал перед смертью, что достану порошок. Расходуйте с толком!

Он откинулся на спинку сиденья и на секунду прикрыл глаза.

— Так и что вы там придумали? — спросил он, бросив на нас пронзительный взгляд.

— Хотим избавить школу от пиявцев, — сказала я.

— Говорил же я Хлопову, что это плохая идея впутывать сюда дилетантов! — Носатов усмехнулся. — Вы вдвоём? Смотрите, как бы вы с таким рвением сами скоро не пополнили ряды пиявцев.

— А мы не одни, — возразил Юрка. — Николай Степанович из райкома обещал помочь нам.

— Это ещё что за хмырь? — нахмурился Носатов, будто силясь припомнить. — Сколько мы с Лёвкой за этой нечистью бегали, ни разу о таком не слыхал.

— Может, он не любит огласку, — предположила я.

— Ну да, ну да, — изуродованное лицо Носатова дёрнулось. — Никогда не любил всяких сомнительных личностей из власти. Есть в них что-то неприятное.

— Вы что, не верите? — возмутилась я. — Тогда откуда ему известно про ритуал, для которого пиявцы собирают кровь?

— Что за ритуал? — Носатов подался вперёд, и словно поймал нас в ловушку своим цепким взглядом. Мне было сложно даже пошевелиться. — Рассказывайте!

Мы с Юркой переглянулись, а затем я слово в слово пересказала доктору наш вчерашний разговор с Кривоносом.

— Знал же, что эти жертвы не просто так стали появляться! — выслушав меня, проворчал Носатов. — Это плохо! Очень плохо!

Я едва сдержалась, чтобы не усмехнуться. А мы то без его подсказки не догадались!

— Вот что мы сделаем, — начал Носатов. — Вы попробуете избавиться от пиявцев, — он окинул нас таким взглядом, что мне сразу стало ясно — доктор не верил в наш успех. — А я попробую разузнать что-нибудь про этот ритуал. Когда вы там должны встретиться с этим хмырём из райкома?

— Восьмого октября, — ответил Юрка.

— Восьмого, говоришь? Хм, — Носатов снова выудил из кармана сигареты, а потом перевёл взгляд на нас. — Дома бы вы лучше сидели, а не шлялись по ночам. Опасно это, тем более, когда рядом стратилат затаился, — он убрал пачку обратно в карман. — Ладно, поехали, подвезу вас. А то ещё нарвётесь на кого-нибудь со своим везением.

Вот так мы с Юркой познакомились с Носатовым Валентином Сергеевичем, легендарным лагерным доктором, и пока не знаю, к чему приведёт нас это знакомство.

А Тишка, кстати, прочно обосновался в Сашкиной комнате, и, кажется, не собирается выходить оттуда.

Запись сделана 29 сентября 1986 года.

Понедельник, 15:50.

Сегодня нашему десятому "А" предстояло дежурство по столовой, и впервые на моей памяти я так радовалась этому. Конечно, ведь более подходящей возможности для осуществления моего плана вряд ли представится. Именно поэтому с самого утра я нервничала, и молилась, чтобы всё прошло удачно.

Нестройными рядами минут за десять до начала большой перемены мы потянулись в сторону школьной столовой. Никто не любил выполнять обязанности дежурного. Оно и понятно. Никому не хотелось расставлять стулья, протирать липкие клеёнки, нарезать салфетки и ставить их в вазочки. Но хуже всего было убирать грязную посуду за теми лентяями, которые не потрудились сделать этого самостоятельно.

— Ты серебро взял? — зашептала я, когда мы выходили из класса.

— У-гу, — замычал Юрка, и зашелестел куском замызганной газеты. — Как Носатову удалось добыть его? В магазине такое точно не купишь!

Я пожала плечами.

— Давай сюда!

— Я так и не понял, что ты намерена делать с ним?

— Добавим порошок в общую кастрюлю с чаем. Только мне потребуется твоя помощь, Юр, — попросила я.

Мы уже подходили к дверям столовой.

— Как ты собралась это провернуть на глазах у поварих? — Юрка удивился.

— Вот поэтому мне и нужна твоя помощь!

— Что делать-то нужно?

— Отвлекать повара, — озвучила я очевидное.

— Тёть Люду? — Юрка выпучил глаза. — Она же мне уши оторвёт, если я полезу куда не надо!

— Не дрейфь! — упрекнула его я, а затем уже мягче добавила: — По-другому всё равно ничего не выйдет.

— Ладно, — он махнул рукой, и мы прошли в просторное помещение, шаркая ногами по затёртому и липкому линолеуму.

Чтобы осуществить задуманное, нам следовало держаться поближе к кухне, поэтому, схватив Юрку за руку, я протараторила:

— Мы хлеб резать будем!

— Давайте, проходите, — указала пухлой рукой повариха тётя Люда. Она бросила на нас подозрительный взгляд. Ещё бы! Никто и никогда с таким рвением не вызывался помогать! Видимо чувствуя какой-то подвох, она нас предупредила: — И не трогайте там ничего!

Мы зашли за стойку выдачи, где уже стояли алюминиевые кастрюли, на которых красной краской виднелись надписи: «Компот», «Суп», «Чай».

— Чего глазеете? — рявкнула тётя Люда. — Берите доски и режьте хлеб! Живее! Некогда мне ждать, пока вы рты разевать будите!

Зажав в руке бумажный кулёк с серебряной крошкой, я потянулась за доской с надписью «Только для хлеба», и принялась резать, поглядывая на наполненные до краёв кастрюли. Вот же они, так близко! Но Тётя Люда крутилась рядом, не сводя с нас с Юркой зоркого взгляда. Вот и как тут провернуть задуманное?

Но видимо удача сегодня всё-таки была на нашей стороне, и Юрке не пришлось брать огонь на себя. Лёшка Дудкин, которому дали задание расставить салфетницы, долго возился, и тётя Люда это заметила.

— Куда ставишь столько? — напустилась она на Дудкина, и на минуту отвернулась, но мне было достаточно и этого времени. Вот он наш шанс! Юрка бросил на меня понимающий взгляд. Я глубоко вздохнула, развернула смятую газету и высыпала содержимое в кастрюлю с чаем. Как раз вовремя. Тётя Люда уже снова смотрела на нас исподлобья, будто ожидая подлянку. Но она ничего не сказала, а значит, наш трюк с серебром остался незамеченным.

Как только прозвенел звонок, в столовую стали стягиваться школьники. Возле раздачи как обычно все галдели, и толкались.

— А ну-ка станьте в очередь, а то не дам ничего! — гортанно заорала тётя Люда, и некоторые сразу присмирели.

— Пошли! — я схватила поднос и направилась за один из столов, выкрашенный грязно-голубой краской. Соседний стол занимали Лена с Колькой.

В столовой стоял галдёж. Ребята стремились не только пообедать, но и поболтать. Я была так сосредоточена, наблюдая за Апраксиным и Евстафьевой, что не сразу сообразила, чей истошный вопль прорезал гомон голосов. Этот крик был полон такой боли и такого отчаяния, что я тут же вскочила со своего места. Волосы на голове зашевелились от этого жуткого и почти нечеловеческого воя.

Гвалт голосов моментально стих, потому что все в растерянности смотрели по сторонам, пытаясь понять, что произошло. Белокурая девочка с огромным бантом хваталась за горло и истошно кричала, её сосед, темноволосый мальчишка хватался за грудь и выл, точно раненный зверь. Я сразу узнала их. Кубракова и Маков, те ребята, которых однажды в коридоре отчитывала Скворцова. В другой стороне вопила отличница Грицаева из девятого "Б", фото которой украшало доску почёта в пионерской комнате.

Учителя, что находились сейчас в столовой, бросились к ним.

В это же время жуткий крик раздался рядом с нами, а за соседним столом корчилась Лена. Колька, покосившись на стакан, отбросил его в сторону, словно ядовитую змею, и засуетился рядом с Евстафьевой.

— Позовите Шрамко! Быстрее! — завопила географичка, что стояла у выхода. — Маргарита Семёновна, выведите всех отсюда!

— Так, проходим на выход и по своим классам! Не толкаемся! Не толкаемся! Кому я сказала? — распоряжалась звонким голосом Маргарита Семёновна, учитель музыки.

Столовая быстро опустела. Мы вышли вместе с остальными.

В моей голове продолжали звучать отчаянные крики пиявцев. Им было больно.

В кабинете творилась настоящая вакханалия. Ребята, рассевшись по своим местам, встревожено шептались, пока дожидались учителя биологии Марину Александровну. Когда я выходила из столовой, она всё ещё находилась там, суетясь вокруг вопящих пиявцев.

— Интересно, чё теперь будет? — почесав свою кудрявую макушку, спросил Лешка Дудкин.

— Да ниче хорошего, — буркнула Вика Бойкова. — Сейчас налетит СЭС, и Благовестному влетит по первое число!

— По дороге сюда мне один пацан по секрету сказал, что повара в одну из кастрюль мышьяк бросили! — заговорщицким тоном поведал нам Игорь Кулаков.

— Ой, Кулак, да чё ты несёшь? Какой ещё мышьяк? — хмыкнула Аня Смирнова и закатила глаза. — Ниче лучше не придумал?

— Ну а чего им всем плохо стало? — не унимался Игорь. — Я всегда знал, что эта тёть Люда маньячка! Руки у неё видали какие? Не удивлюсь, что этих жмуриков возле школы она кокнула! И кровь у них всю выпила!

— Ну ты и придурок, Кулак! — сказала Наташа Пронина.

Ребята продолжали подтягиваться в класс. Ваня Мальцев, тяжело дыша, зашёл последним.

— Народ! Скворчиха там разошлась не на шутку! — сказал он, привлекая всеобщее внимание. — Орёт на поваров, на учителей, — он усмехнулся. — Даже Благовестному от неё досталось!

Мы с Юркой переглянулись.

— Надо бы послушать, что она скажет, — прошептала я, а Юрка кивнул.

— Только у нас урок сейчас, — напомнил он, а в класс как раз вошла Марина Александровна. — А когда он закончиться, они там уже все разойдутся.

Я это тоже понимала, поэтому, недолго думая, подняла руку.

— Что случилось, Колесникова? — поинтересовалась биологичка.

— Можно выйти, Марина Александровна? — спросила я. — Мне что-то не очень хорошо, — я схватилась за живот, а по лицу учителя скользнула болезненная судорога.

— Что же ты раньше молчала? Квартин, проводи её, если что, сразу зови меня! — она нервно поправила очки в роговой оправе.

— И куда мы? — поинтересовался Юра, как только мы вышли из класса.

— Нужно найти Скворцову. Пошли в столовку, она наверно ещё там, — кивнула я.

Но далеко уйти у нас не получилось. Добравшись до пролёта второго этажа, мы с Юркой услышали тихие взволнованные голоса, заставившие нас вжаться в стену и замереть.

— Да вы хоть понимаете, что здесь сейчас начнётся, Игорь Иваныч? — голос Скворцовой звенел металлом. — Да СЭС от нашей школы камня на камне не оставит! А вас, между прочим, снимут!

— Ой, Зинаида Александровна, мне сейчас не до ваших вот этих! — заговорил директор. — Мне уже позвонил Кривонос. Ему кто-то донёс, что в нашей школе случилось массовое отравление, и теперь он сюда едет! Вот это проблема, а не ваши там всякие!

— А потому что нечего было вызывать скорую! Я говорила Шрамко, что ничего страшного, оклемаются! — припечатала завуч. — Но нет! Она уже растрезвонила всем! Конечно, скорая сразу сообщила куда надо! Вот Кривонос и узнал!

— По-вашему, я должен был все пустить на самотёк? — запыхтел как чайник директор. — Смолчать нужно было? Я уже достаточно молчал, Зинаида Александровна!

— Не обязательно было поднимать такую шумиху! — зашипела Скворцова.

— Ну знаете ли, Зинаида Александровна! — в голосе директора сквозило искренне недоумение. — Пока здесь я директор, и вы будите слушать мои распоряжения!

Раздались звуки торопливых шагов.

— Пошли обратно, — прошептал Юрка, а я кивнула.

Мы уже собирались броситься вверх по лестнице, как вдруг голос Скворцовой, раздавшийся за нашими спинами, заставил нас застыть на месте.

— Колесникова, Квартин, потрудитесь объяснить, почему вы не на уроке?

Мы повернулись, поймав на себе убийственный взгляд Зинаиды Александровны. Её лицо раскраснелось после спора с Благовестным.

— Мне плохо стало, Зинаида Александровна, — промямлила я, и получилось почти правдоподобно.

Взгляд Скворцовой был острым, и резал, словно лезвие бритвы.

— Не очень-то похоже, что ты отравилась, Колесникова. Живо на урок! — склонившись к ним ближе, приказала Скворчиха, а в её голубых глазах застыл лёд.

— Мы уже уходим! — произнёс Юра, и, взяв меня за руку, потянул обратно наверх, в кабинет биологии. А я спиной ощущала пронзающий взгляд Скворцовой до тех пор, пока мы не сошли с лестницы.

— Это она стратилат, — озвучила я нашу общую мысль. Юрка даже спорить не стал, лишь кивнул, соглашаясь.

XII

Запись сделана 30 сентября 1986 года.

Вторник, 15:30.

Все ребята, которые по версии Благовестного "отравились", были направлены в ближайшую больницу. Те же, кого миновала эта участь, как обычно сегодня к восьми утра явились в школу, где последним уроком по расписанию стояла физкультура. С недавних пор я перестала любить этот урок. Даже физика теперь казалась мне не такой ужасной. Наверно потому что Ольга Викторовна не пьёт кровь учеников, как Парамонов.

На сегодняшнем уроке он не давал нам спуску. Сначала мы носились как оголтелые по залу, а потом физрук заставил нас делать упражнение на пресс из положения лежа. На оценку. Мне в пару досталась Вика Бойкова, которая не отличалась особой выносливостью.

— Бойкова, давай! Давай! — подгонял Геннадий Петрович. — Чего разлеглась?

— Я больше не могу, Геннадий Петрович! — захныкала Вика, откинувшись на деревянный пол, выкрашенного в тёмно-зелёный цвет.

— Давай, не филонь! — гаркнул физрук. — А то трояк за четверть выведу!

— Геннадий Петрович! — чуть ли не плакала Вика. — Мне нельзя трояк, я же отличница! Меня тогда в комсомол не возьмут!

— Тогда и не филонь!

Из последних сил Бойкова доделала упражнение, и, тяжело дыша, повалилась на пол снова.

— Ну вот! — похвалил Геннадий Петрович. — Можешь, когда хочешь! Колесникова, твоя очередь!

Я без труда выполнила упражнение, а поднявшись, наткнулась на пристальный взгляд Смирновой.

— Молодец, Колесникова! — громко похвалил физрук. — После урока зайди ко мне в кабинет.

Всё внутри меня похолодело от его слов, и неосознанно я потянулась к кресту на шее, а глазами принялась искать Юрку в зале. Мне до сих пор не удалось забыть ужасающие звуки, с которыми физрук пил кровь Игоря, и меня затошнило.

— Сонь, всё нормально? Ты побледнела, — поинтересовалась Вика.

— Это от перенапряжения, — отмахнулась я.

Вскоре прозвенел звонок, и я пошла в сторону кабинета физрука. Похолодевшими пальцами приоткрыла дверь, и, прокашлявшись, чтобы привлечь его внимание, застыла в проёме.

— Проходи, Колесникова, — оторвав взгляд от журнала, который заполнял до моего появления, сказал физрук. Я нехотя сделал шаг в его сторону, и двери за моей спиной закрылись.

Физрук ещё какое-то время делал пометки в журнале, отмечал отсутствующих, ставил оценки, а когда закончил, внимательно посмотрел на меня. В его глазах я заметила странный блеск, и мой желудок сжался.

— Так, Колесникова, — начал Геннадий Петрович, сложив руки перед собой. — Бегать любишь?

— Люблю, — кивнула я.

— Хочу предложить тебе место в нашей спортивной команде, — сказал он, не сводя с меня цепкого взгляда. — Будешь выступать за нашу школу.

— А разве школьная команда не в полном составе? — спросила я.

— Колесникова, — сказал он, поднимаясь со своего места и двигаясь в мою сторону. Чувство тревоги прожгло мне нутро. — Бегаешь ты получше некоторых в нашей команде. А нам такие люди как раз нужны. Сделаем Смирнову запасной.

— Как-то не по-людски это получается, Геннадий Петрович.

— Колесникова, — он остановился напротив, вперив в меня пристальный взгляд, в глубине которых таилась что-то пугающее. — То, что ты не хочешь отстаивать честь нашей школы, вот это не по-людски!

Я промолчала.

— Вот что, Соня, — сказал физрук. — Ты подумай, а как надумаешь, сообщи мне. Нужды коллектива важнее собственных!

Я выскочила из кабинета и поспешила в раздевалку. Знаю я, к чему клонил Парамонов. Решил и меня затянуть в вампирские силки, расставленные по школе Скворцовой!

Уже возле самых дверей раздевалки до меня стали долетать обрывки фраз. Я остановилась, прислушиваясь.

— Да я ей все волосы повырываю, если она займёт моё место в школьной команде! — злилась Смирнова.

— Правильно! — подначивала её Катька Чебакова. — Будет знать, как лезть, выскочка приезжая!

Я больше не стала слушать, и, громко хлопнув дверью, вошла в раздевалку.

— Колесникова, если только вздумаешь сунуться… — сразу напустилась на меня Аня.

— И не собиралась, — перебила я её и принялась переодеваться.

— Врёшь! — не поверила Аня, подойдя ближе. — Если только врёшь, знаешь чё я с тобой сделаю?

— И что же? — я выставила вперёд подбородок. Мне уже порядком надоела Смирнова со своими угрозами и подколками.

— Нарываешься, Колесникова? — не отступала та. Катька Чебакова подошла ближе, и в глазах её горел азарт. Она явно ждала, что мы подерёмся, подначивая Смирнову.

Может этому и суждено когда-нибудь случиться, но точно не сегодня. В раздевалку стали заходить девочки из другого класса, и нам пришлось разойтись по разным углам. Катька при этом выглядела расстроенной. Она хотела посмотреть драку.

— Я с тобой ещё не закончила, Колесникова! — пообещала Смирнова, и они с Чебаковой вышли из раздевалки.

Запись сделана 01 октября 1986 года.

Среда, 18:20.

Кажется пиявцы, которых увезли в больницу, нашли способ как им "подлечиться". Хотя вполне возможно, что это были очередные жертвы для ритуала стратилата.

Утром Ванька Мальцев залетел в класс с перекошенным от возбуждения лицом.

— Народ! — завопил он. — Вы слыхали? Вчера вечером недалеко от больницы сразу несколько жмуриков нашли! И ни у кого из них не было ни капли крови!

— Сколько их уже? — растеряно спросила Вика Бойкова, дёргая кончик своей тонкой косички.

— Если всех посчитать, то девять получается, — заявил Ваня. — А ещё отец сказал, что все жмурики родились тринадцатого числа, только месяцы разные. Вот совпадение!

Мы с Юркой переглянулись. Я сильно сомневалась, что это простое совпадение.

— Блин, в нашем районе точно маньячило какой-то завёлся! Под вампира косит, сволочь! — Лёшка Дудкин передёрнул плечами.

— Я о том и говорю! — Ваня наконец прошёл к своей парте и сел. — Отец сказал, что по одному лучше не ходить.

— Зассал, Мальцев? — хохотнул Игорь Кулаков. — Теперь папка тебе водить в школу будет? А может, мамка?

— Сам ты зассал! — Мальцев покраснел от злости, но приход Ольги Викторовны оборвал их словесную перепалку.

Мне же было предельно ясно, что никакого маньячилы в нашем районе нет. Это всё пиявцы и стратилат со своим ритуалом. Но отец Вани Мальцева всё же прав, и по одному лучше не ходить. Именно поэтому я решила дождаться сегодня Сашку с кружка, чтобы пойти домой вместе с ним.

За окном накрапывал мелкий дождь, делая ожидание ещё более унылым. Жаль, что Юрка не смог остаться со мной. Но Тамаре Павловне понадобилась его помощь, поэтому сразу после уроков он пошёл домой. В последнее время мы проводили с ним так много времени, что я уже привыкла к его постоянному присутствию. Он был надёжным товарищем, но всё чаще я ловила себя на мысли, что мне нравится Юрка. По-настоящему нравится. Стоит только ему появиться рядом со мной, в груди разливается приятное тепло, и отчего-то хочется всё время улыбаться. Хотя поводов для улыбок в последнее время не слишком много.

За своими рассуждениями я и не заметила, как ко мне подошла Зинаида Александровна, непостижимым образом оказавшаяся в коридоре.

— Колесникова! Как удачно ты мне попалась! — проговорила она. — Мне тут Геннадий Петрович сказал, что ты не хочешь вступать в школьную спортивную команду. — Почему отказываешься?

— По предметам не успеваю, Зинаида Александровна.

— Это по каким таким предметам ты не успеваешь?

Скворцова прищурилась.

— По физики, — не совсем уверенно проговорила я.

Зинаида Александровна склонилась ко мне чуть ближе, и от страха я перестала дышать.

— Ты чего это придумываешь, Колесникова? — она прямо резала меня своим острым взглядом. — У тебя нет "хвостов", да и школьную программу ты усваиваешь хорошо.

Мои глаза удивлённо распахнулись. Откуда она знает? Будто прочитав всё на моём лице, Скворцова пояснила:

— Колесникова, я заведующий учебной частью, это моя работа знать о вашей успеваемости! Так что ты мне не дури! Если Геннадий Петрович сказал, что надо, значит надо!

Возразить я не успела — из кабинета физики, где проходил шахматный кружок, потянулась вереница мальчишек. Сашка вышел одним из первых и побежал ко мне.

— Здрасти, — промямлил он, заметив Скворцову.

— Здравствуй, Саша, — сказала Зинаида Александровна, растянув свои губы в улыбке. — Вот, Софья, бери пример с брата! Он всё успевает! Скоро Андрей Борисович и его на соревнования возьмёт, да? — она потрепала Сашку по голове.

Уходя, Скворцова бросила на него ещё один взгляд, и от этого взгляда мне стало не по себе.

Запись сделана 02 октября 1986 года.

Четверг, 19:35.

Сегодня мы снова виделись с Носатовым.

Как только закончились уроки, мы с Юркой вышли на улицу, где накрапывал мелкий дождик. Припаркованный чуть в стороне от школы уазик я заметила сразу.

— Смотри, там кажется Носатов, — я кивнула в сторону машины. — Интересно, зачем он приехал?

— Сейчас узнаем, — сказал Юрка, и направился прямиком к уазику. Я последовала за ним, на ходу стирая влагу, что оставлял на лице дождь.

Стоило нам вплотную приблизиться к машине, как задняя дверь, которую подтолкнули изнутри, распахнулась, и мы с Юркой, пригнув головы, забрались внутрь. Носатов, снова весь в чёрном, сидел на одном из боковых сидений. При свете дня его шрамы выглядели ещё ужаснее. Интересно, как он их заработал? Неужели пиявцы потрудились?

— Слышал о вашей диверсии в школьной столовой, — вместо приветствия сказал он, и в его голосе слышалось одобрение. — Молодцы! Хотя, не думал, что у вас всё получиться.

Я уже хотела возмутиться, но Носатов кивнул на сидения напротив.

— Ладно, оставим лирику! Садитесь! Дело есть!

Мы с Юркой заняли указанные места.

В прошлую нашу встречу я не заметила, что уазик так захламлён, зато сейчас, при свете дня это прямо таки бросалось в глаза. Чего здесь только не было: мотки пеньковой верёвки, крюки, покрытые ржавчиной, мешки с неизвестным содержимым, бутылки с водой. Почему-то я решила, что в них именно вода, и скорее всего, святая. Всё разбросано как попало, но казалось, доктору это ничуть не мешало.

Порывшись всё в том же чемоданчике, как оказалось, он был коричневого цвета, и, выудив из его недр какие-то бумажки, Носатов посмотрел на нас.

— Не знаю, кто такой этот Кривонос, но про ритуал он вам не соврал.

— То есть, если у стратилата всё получиться, то он сможет спокойно разгуливать на освящённой земле? И крест ему будет не страшен? — Юрка выпучил глаза.

— Если провести ритуал по всем правилам, то да, — Носатов уставился в свои бумажки, что держал в руках. — Для этого двенадцати пиявцам нужно собрать кровь двенадцати человек до последней капли.

— Подождите, подождите! Двенадцати? — перебила я. — Их же тринадцать!

— Тринадцать, — согласился Носатов. — Только вот тринадцатый пиявец должен быть кровным родственником самого стратилата.

Теперь пришёл мой черёд выпучить глаза.

— То есть, кто-то из пиявцев является родственником Скворцовой?

— Выходит, что так, — Носатов снова взялся за бумажки, исписанные угловатым и неразборчивым почерком. — Так вот, пиявцы должны собрать кровь двенадцати людей и отдать её стратилату в полнолуние рядом с освящённой землей. Возле церкви, например, или храма. Только вот на этот раз пиявцы погибнут все за раз, а не в течение года как происходило до этого.

— И родственник тоже умрёт? — спросил Юрка.

— Да, сразу все тринадцать, — подтвердил Носатов. Он убрал свои записи обратно в чемоданчик и внимательно посмотрел на нас.

— И с этими жертвами тоже есть небольшая загвоздка, — продолжил он. — Я тут по старым связям выяснил, что все погибшие люди родились тринадцатого числа, только…

— В разные месяцы, — закончили мы с Юркой в унисон. Испещрённое шрамами лицо Носатова дёрнулось. Нам явно удалось удивить его.

— Правильно, — он кивнул. — А вы то откуда знаете?

— У вас свои источники информации, а у нас свои, — заявила я, вспоминая круглолицего Ваню Мальцева, отец которого работал в милиции. Если бы Ваня не был таким болтуном, ничего бы мы и не знали.

— Ишь вы! — хмыкнул Носатов, но тут же принял серьёзный вид. — Шутки в сторону! Всего девять жертв, рождённых с января по сентябрь. Значит, пиявцам осталось заполучить кровь людей, рождённых тринадцатого октября, ноября и декабря.

— Ха! — нервный смешок слетел с моих губ. — Да в Куйбышеве может быть сколько угодно людей, рождённых в эти даты! И как нам их найти?

— В том то и дело, что никак, — устало произнёс Носатов. — Пиявцы получат свою кровь к восьмому числу, и мы не сможем им в этом помешать.

— Почему к восьмому? — напрягся Юрка.

— Потому что ближайшее полнолуние будет аккурат восьмого октября, — ответил Носатов.

У нас осталось катастрофически мало времени!

Тот же день, 22:05.

С Тишкой сегодня происходит что-то странное. Весь вечер шипит, аж шерсть вздымается, и выгибает спинку дугой. А когда к нему подошёл Сашка, котёнок убежал, и спрятался под кровать родителей. Когда я уходила в свою комнату, он так и не выбрался оттуда. Интересно, что с ним приключилось?

Запись сделана 03 октября 1986 года.

Пятница, 23:55.

Вот и произошло то, чего я так сильно боялась. Не пойму, как же так вышло? Ну как так получилось? Ведь я была внимательной, и, как мне казалось, всё предусмотрела наперёд. Выходит, что это не так. Ну и дура же я! А стратилат оказался хитрее.

Ладно, уснуть у меня всё равно вряд ли получиться, так хоть запишу.

Сегодня часов в семь папа с мамой отправились в Дом офицера на какое-то торжественное мероприятие, и, сказав, что будут поздно, велели ложиться спать без них. Разумеется, меня оставили за старшую.

Остаток дня пролетел незаметно. Сгустились сумерки. С трудом уложив Сашку, который весь вечер вёл себя беспокойно, я тоже забралась в кровать, но сон не шёл. Тревожные мысли не отпускали, и я вся извертелась под тёплым одеялом. До восьмого октября оставалось так мало времени, и с приближением этой даты, мне становилось всё страшнее. Какой план был у Николая Степановича? Что он задумал? Как собирается обезвредить Скворцову? Нам с Юркой он толком ничего не объяснил, и это незнание сводило с ума. Вдруг что-то пойдёт не так? Конечно, мы с Юркой сумели устранить на время некоторых пиявцев, но остальные продолжали разгуливать по школе. А ещё мне не давало покоя, что совсем скоро, возможно даже этой ночью, погибнут три ни в чём не повинных человека.

Наконец, сон стал потихоньку одолевать меня, но внезапно слабый, едва различимый стук заставил открыть глаза. Я нахмурилась. Что это за звук? Откуда он доноситься? Я прислушалась. Ничего. Вроде всё тихо.

Я снова прикрыла глаза, но монотонный стук повторился, уже чуть громче. Я приподняла голову от подушки, прислушиваясь.

Тук…

Тук — тук…

Тук — тук — тук…

В комнате было темно. Я поднялась с постели и подошла к столу, включив настольную лампу. Тусклый свет заструился по полу, по стенам и опустился на красные занавески, обрамляющие окна, заливая комнату алым.

Тук…

Тук- тук…

Тук — тук — тук…

Снова застучало, и я стала озираться по сторонам. Кажется, звук исходил с улицы. Словно в тумане, я подошла к окну, и, протянув руку, отодвинула в сторону плотную ткань занавески…

Никого.

Задёрнув занавеску, я обернулась, собираясь вернуться в кровать, но вместо этого вскрикнула. В дверном проёме вырисовывался тёмный силуэт человека. Свет, исходивший от лампы, вытягивал его тень, делая похожим на гигантское чудовище, распластавшееся по полу.

Сердце учащённо забилось, а руки похолодели.

— Сонь! — протянул знакомый голос, и, когда пелена страха спала, я сумела разглядеть Сашку. Ну конечно, это Сашка! А кому же ещё здесь быть? Мы ведь одни в квартире!

— Саш, ты чего не спишь? — сердито спросила я.

— Мне плохой сон приснился, — он прошёл в комнату, потерев глаза. — А теперь я не могу уснуть.

— Иди сюда, — я позвала его.

Саша послушался. На нём была пижама, верхняя пуговичка которой расстегнулась.

— Ну-ка, чего ты такой не опрятный? Дай застегну! — я присела перед ним на корточки, взявшись руками за полы рубашонки. Я уже собиралась застегнуть пуговичку, как вдруг поняла, что что-то не так. Я не заметила тонкой бечёвки у него на шее.

— Сашка, а где твой крестик? — обеспокоилась я, затем распахнула сильнее рубашку, но лишь убедилась, что крест исчез. Прямо испарился.

— Не знаю, — ответил Сашка, почесав шею. — Потерял, наверно, когда Лидочке показывал.

На секунду я замерла при упоминании этого имени. Лидочка определённо была пиявцем. Жаль, что она не успела выпить чай в столовой.

— Что ты там чешешь? Дай посмотрю!

Не дожидаясь его разрешения, я отодвинула ворот рубашки в сторону… На Сашкиной шее виднелись следы укусов. Свежие. Ещё не успели затянуться.

Меня затрясло от ужаса. Сашку укусили! Моего брата превратили в тушку! Когда? Как? Почему я раньше ничего не заметила?

Дрожащими руками я сняла с себя свой крестик, и надела его брату на шею.

— Не теряй его, Саша! Слышишь? И никогда, никогда больше никому не показывай, особенно этой Лидочке! Обещаешь?

— Угу, — кивнул он, забираясь ко мне в кровать. — Давай спать?

— Ложись, ложись! — я подоткнула одеяло, и уже через пять минут Сашка сладко посапывал.

Я же принялась расхаживать по комнате. Через время, когда мне это надоело, я взяла в руки колючий плед, дневник, и уселась в кресло. Сначала просто сидела, уставившись на лампочку, что продолжала освещать комнату, а затем стала записывать.

Вот Скворцова добралась и до Сашки. Наверняка она приказала этой Лидочке укусить его. А я тоже хороша! Видела ведь, какими глазами она смотрела на Сашку. Могла бы догадаться, что она задумала дурное! А дальше кто? Мама и папа? Хуже станет, если у стратилата получиться провести этот ритуал. Тогда мы все, вся страна, превратимся в обед для пиявцев!

Нет, нельзя этого допустить! И ждать больше нельзя, иначе станет слишком поздно! Нужно придумать какой-то план. Завтра же расскажу обо всём Юрке и начну действовать. Даже если придётся действовать в одиночку.

XIII

Запись сделана 04 октября 1986 года.

Суббота, 15:30.

Все наши планы пошли наперекосяк!

Сегодня по дороге в школу я рассказала Юрке о том, что произошло с Сашкой.

— Ты уверенна, что его укусили? — в который раз спросил Юрка. Растерянность и замешательство появились на его лице.

— Да говорю же тебе, да! — рассердилась я. Понятно, что Юрка был в том не виноват, но вот злость я выплеснула именно на него. — Я сама видела ранки на шее. Они свежие ещё, значит, укусили совсем недавно.

— И что, он теперь тоже…

Юрка не договорил, покосившись на меня. Мы миновали калитку и вошли в школьный двор. Длинная аллея тянулась до самых дверей.

— Нет, конечно! — я очумело посмотрела на него. — Его не обратили, просто укусили, превратив в тушку. Но ведь это всё равно мерзко!

— Мерзко, — согласился Юрка.

— Наверняка это сделала Лидочка! Отличница, блин! Теперь он будет выполнять все её команды, как собака дрессированная!

Мы вошли в здание школы и побрели к лестнице.

— Будет, — снова согласился Юрка.

— Не будет, когда стратилат умрёт!

— Ты предлагаешь убить Скворцову? — Юрка понизил голос до шёпота.

— Нет, но предлагаю забраться к ней в кабинет, и узнать, кто из пиявцев является её родственником. Наверняка там есть информация об учениках, она же всё-таки завуч. Если мы узнаем, то сможем изолировать этого пиявца от неё. Думаю, Носатов нам поможет. А если Скворцова не получит свою кровь в полнолуние, то не сможет закончить ритуал.

— Дельная мысль, — в Юркином взгляде я смогла различить уважение. — Когда нагрянем к ней в кабинет?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Тогда сегодня после уроков. Дождёмся, пока все разойдутся по домам, — заявил Юрка, как раз когда мы подходили к дверям кабинета.

Внезапно перед нами появился Колька Апраксин. От неожиданности я вздрогнула. Неужели он шёл сзади? Или нет? А если шёл, как много он успел услышать?

— Привет, — Колька растянул свои губы в неком подобии улыбки. — Скоро звонок, а вы не торопитесь. Опять что-нибудь задумали?

— О чём ты, Апраксин? — поинтересовалась я.

— Думаете, он не знает, что вы двое приложили руку к тому происшествию в столовой? — С Колькиного лица так и не сходила простодушная улыбка, но в глазах его я видела затаённую злобу. — Он всё знает, и вы уже утомили его.

Я открыла рот, собираясь что-то ответить, но пронзительная трель звонка сбила меня с мысли.

— Ну вот, опоздали, — огорчился Колька. — Опаздывать нехорошо!

Он толкнул двери и прошёл в класс. Мы зашли следом. К счастью, Марины Александровны ещё не было на месте, и нам не влетело за опоздание.

Признаюсь честно, наверно ещё ни один день не тянулся так мучительно долго. Я сидела за партой, а в мыслях уже раз десять ворвалась в кабинет Скворцовой, и перерыла всё в её столе. Но думать об этом не одно и то же, что и сделать, поэтому к концу шестого урока я была вся на нервах.

Когда уроки закончились, и школа опустела, мы с Юркой выждали ещё некоторое время и только после этого направились к кабинету Скворцовой.

— Надеюсь, её нет на месте, — сказала я, и от волнения мой голос дрожал.

Чем ближе мы становились к кабинету, тем больше я нервничала.

— Ты её вообще сегодня видел? — поинтересовалась я у Юрки.

— Нет.

— Я тоже.

Перед нами показалась белая дверь, отделяющая кабинет завуча от коридора, и, протянув руку, я постучала. Тишина. Мне никто не ответил.

— Хорошо, значит, её там нет.

— Я буду ждать тебя здесь, — произнёс Юрка, притормозив у дверей. — Если вдруг она появиться, я постучу.

— Ладно, я постараюсь быстро, — пообещала я, и скрылась за дверью.

В кабинете Зинаиды Александровны было светло и чисто. По мне, так слишком чисто, прямо стерильно. Как в морге.

Я прошла к столу, что стоял возле окна, и принялась шерудить в ящиках. Как назло даже в её столе было почти пусто. Несколько тетрадей, методички, пара записок, написанных рукой Скворцовой и всё. В её столе ничего ценного не было. От разочарования я едва не зашипела. Должно же здесь быть хоть что-то! Бросив взгляд по сторонам, я заметила, что чуть дальше виднелась ещё одна дверь, почти такая же, что отделяла кабинет химии от лаборантской. Может там есть какая-нибудь картотека? Я направилась к ней. Дверь оказалась прикрыта, но не заперта. Удача! Я толкнула её и…

Застыла на месте. От представившейся картины мои глаза расширились, а в горле образовался ком, и я так и стояла, не зная, что делать.

— Сонь, ты там скоро? — послышался из-за входной двери голос Юрки.

— Юр, — позвала я осипшим голосом. — Зайди!

— Не могу, я же за дверью слежу, — напомнил мне Юрка, но всё же голову в дверь просунул. — Вдруг Скворцова появиться на горизонте и…

— Скворцова не появиться, — произнесла я, — потому что она уже здесь.

Как во сне Юрка вошёл в кабинет, и сделал несколько шагов в мою сторону.

— Это не Зинаида Александровна, — сказала я, а Юрка всё ещё ошарашено смотрел на тело Скворцовой, что бесформенной куклой полулежало-полусидело поперёк тесной комнатушки. — Мы всё это время подозревали её, пока настоящий стратилат проворачивал все свои тёмные дела у нас прямо под носом. Что теперь делать, Юр?

Мой голос прозвучал жалко.

— Не знаю, Сонь, — честно признался Юрка. — Но думаю, надо быстрее уходить отсюда, пока кто-нибудь не застал нас рядом с мёртвой Скворцовой.

— У тебя же остался телефон Кривоноса? — Юрка кивнул. — Нужно ему позвонить, и всё рассказать.

Юрка снова кивнул.

Как в тумане мы выбрались из её кабинета, а затем и из школы.

До полнолуния осталось так мало времени, а мы вернулись в исходную точку. Мы снова в тупике и не знаем, кто стратилат!

Запись сделана 5 октября 1986 года.

Воскресенье, 21:30.

Наши с Юркой прогулки вечером в воскресенье вошли в привычку, так же как и встречи с Носатовым. Будто зная, где мы появимся, он снова подкараулил нас, притаившись в темноте. Но на этот раз мы были рады видеть его. Нам было, что рассказать доктору. Правда вести вряд ли можно было назвать добрыми.

Уже стемнело, а мы с Юркой брели по тёмным улочкам Куйбышева, приближаясь к моему дому, когда рядом с нами остановился его неприметный уазик. Хлопнув дверьми, Носатов выбрался наружу. На нём была всё та же тёмная куртка, как по мне, так она была слегка тонкой для нынешней погоды.

— Опять бродите, — вместо приветствия, произнёс доктор, прикуривая сигарету. — Я же вам говорил, что это опасно.

— Не опаснее, чем сидеть в школе, полной кровопийц, — возразила я.

Лицо доктора оставалось скрыто тенью, но я чувствовала, что он рассматривает нас своими внимательными глазами, выпуская в воздух струйки дыма.

— У нас плохие новости, — сказала я.

— Выкладывайте! — поторопил Носатов. Он отшвырнул окурок в сторону и подошёл к нам. — Хотя лучше поговорить внутри.

Он кивнул на уазик, и на этот раз мы с Юркой без разговоров пошли за ним.

— Так что там у вас? — спросил Носатов, как только мы забрались в машину.

— Скворцова не стратилат, — произнёс Юрка.

Некоторое время Носатов молчал, но потом всё же спросил:

— Вы уверены? С чего такие выводы?

Я недобро усмехнулась.

— Абсолютно, — в машине снова прозвучал Юркин голос. — Мы нашли её мёртвой в школе, в её собственном кабинете.

Носатов присвистнул, и вытащил из кармана пачку сигарет. Скорее всего, по привычке, потому что тут же запихнул её обратно.

— Получается, теперь у нас нет подозреваемых? — обронил он.

— Получается, что нет, — подтвердила я. — До полнолуния так мало времени осталось! А мы не знаем, кто стратилат. Как же мы помешаем ему? Неужели у него всё получиться? Неужели ритуал будет проведён?

— Так, тихо! Не паниковать! — гаркнул Носатов, а я почувствовала на своей руке Юркину ладонь, чуть прохладную после улицы. — Разберёмся! Не первый год знаем эту нечисть!

— На этот раз стратилат затаился надёжно, — буркнул Юрка.

— Хочет он того или нет, но в ночь кровавой Луны ему придётся выйти из своего укрытия, иначе ритуал не провести, — возразил Носатов. — А мы будем рядом.

— А вы знаете место, где всё случиться? — спросила я.

— Нет, но это должна быть освящённая земля, и скорее всего, недалеко от школы, — Носатов тронул рукой шрам на лице.

— А я, кажется, знаю такое место, — после недолгого молчания сказал Юрка, и мы с Носатовым посмотрели на него. — Пустырь рядом со школой. Как раз подходит. Там и людей нет.

— Возможно ты и прав, пацан, — согласился Носатов. — Но ошибиться нам нельзя! Второго шанса не будет. И смотрите, пиявцы будут защищать стратилата, а тушки защищать пиявцев.

— Тогда мы должны подготовиться, — сказал Юрка. — Перед полнолунием встречаемся возле дома Сони.

— И ещё, Соня, — Носатов бросил на меня такой взгляд, от которого мне захотелось спрятаться. — Ты должна быть готова к тому, что твой брат тоже будет там. И, к сожалению, не на нашей стороне.

Эта новость меня совершенно не обрадовала. Неужели мне придётся сражаться с родным человеком?

Запись сделана 06 октября 1986 года.

Понедельник, 20:40.

Идти сегодня в школу совершенно не хотелось, и как выяснилось, зря.

Последним уроком по расписанию была химия. Звонок на урок уже прозвенел, а Анастасии Сергеевны в классе ещё не было, и мы сидели, ожидая её появления.

— Народ! — заголосил Лёшка Дудкин. — Слышали, Скворцову вчера в больницу отвезли. Говорят, инфаркт. И вроде даже умерла.

— Да ну! — Вика Бойкова выпучила глаза. — А кого же теперь завучем сделают? А мероприятие восьмого числа? Отменят?

— Ты чё? Кто его отменит? На него же люди из райкома придут! — уверенно заявила Смирнова. — А завучем, понятное дело кого назначат. Дочку Кривоноса!

— Знать бы ещё, кто его дочка! — ответил ей Лёшка.

— А я знаю! — снова заговорила Смирнова.

Весь класс, в том числе и мы с Юркой, уставились на Аню. Завладев всеобщим вниманием, она важно вскинула подбородок вверх, всем своим видом демонстрируя превосходство.

— Только между нами! — предупредила она.

— Ясный красный! — пообещал Дудкин.

— Моя мама знает одну тётку из райкома, а она дружит… — начала Смирнова, но покосившись на дверь, махнула рукой. — Короче, мама мне сказала, что дочка Кривоноса Антонина Петровна, русичка наша!

Сказать по правде, такого я вообще не ожидала услышать. Видимо, Юрка тоже, потому что глаза его расширились и стали напоминать два блюдца от любимого маминого сервиза, что стоял в серванте.

— Я же говорила, что если захочу, то всё узнаю, — с превосходством произнесла Смирнова. — Схавал, Кулак?

Мы же с Юркой смотрели друг на друга, и словно мысленно вели немой диалог. Если Антонина Петровна дочка Кривоноса, то получается… Вот же он кровный родственник! И как раз в школе. Становилось предельно ясно, откуда Кривоносу известно о пиявцах и ритуале. Да потому что он и есть стратилат! Я почувствовала себя такой непроходимой дуррой. Он же водил нас за нос! И это он приказал убить Константина Викторовича. Да и Скворцову тоже. А мы ему ещё звонили, хотя он лучше нашего знал обо всём.

Я хотела озвучить свои мысли вслух, но не стала этого делать, ведь сзади сидел Апраксин, а через минуту в кабинет вошла Анастасия Сергеевна, и урок начался.

Слушала я в пол уха, потому что в моей голове постоянно вертелась полученная информация.

Как только урок закончился, класс опустел, а мы с Юркой так и остались сидеть на своих местах.

— Кривонос и есть стратилат, — наконец, высказалась я.

Юрка кивнул.

— Зато теперь всё сходиться, — снова заговорила я. — И откуда он про ритуал знает, и почему постоянно в школу приходил. Всё сходиться! Ловко он нас провёл!

— Ага, — Юрка снова кивнул, а затем насторожился. — Кажется, кто-то идёт.

И правда, после его слов двери отворились, и в проёме показалось лицо Коли Апраксина.

— Вот вы где! — он улыбнулся, растянув губы в широкой улыбке, которая, впрочем, не предвещала ничего хорошего. — А я искал вас!

Мы с Юркой медленно поднялись из-за парты.

— Я знаю, что это вы отравили Лену, — произнёс он, покосившись на нас, а в его глазах застыл жадный блеск. — Ей, знаете, как больно было!

Он наступал на нас, а мы с Юркой пятились в сторону доски.

— Твоя Лена из людей кровь пьёт! — сказала я, спиной почувствовав твёрдую поверхность двери в лаборантскую. Рука сама собой нащупала холодный металл ручки.

Колька зашипел и бросился в нашу сторону, но я была к этому готова, и, рванув на себя дверь, широко распахнула её. В одно мгновение мы оказались в лаборантской, навалившись на двери спиной. С другой стороны дверь дрогнула от мощного удара, когда Коля налетел на неё.

— Откройте! — зашипел он. — Вам так лучше будет! Вы не знаете, от чего отказываетесь!

В лаборантской было темно, но мы не стали включать свет. На ощупь я отыскала Юркину руку и сжала её. Мне было так спокойнее, что ли. Колька продолжал ломиться в двери с обратной стороны.

— А что будет, если он вышибет дверь? — прошептала я.

— Тогда я отвлеку его на себя, а ты убежишь отсюда, — послышался Юркин шёпот в ответ.

— Нет! — заупрямилась я. — Мы уйдём отсюда вместе!

В темноте лаборантской он повернул ко мне лицо, и я увидела, как заблестели его глаза.

— Кто-то из нас должен предупредить Носатова, понимаешь? Иначе у стратилата всё получиться! — строго произнёс он. — И Сашку своего ты тогда не спасешь!

— Нет! — повторила я. — Уйдём вместе!

Моя хватка на его руке усилилась, а помещение лаборантской огласил Юркин вздох, прозвучавший в темноте, словно выстрел.

— Какая же ты упрямая!

Пока мы с Юркой пререкались, удары в двери неожиданно прекратились, а в лаборантскую стали доноситься приглушённые голоса. Мы прислушались.

— Ты Анастасию Сергеевну не видел?

Я узнала этот голос. Он принадлежал Ане Смирновой.

— Видел, — заговорил Коля. — Пойдём, покажу, где.

— Не надо, сама найду, — недовольно обронила Аня.

— Смирнова, а ты знаешь, что выдавать чужие секреты нехорошо?

— Какие секреты? Ой, заманал уже, Апраксин! Ты чего? — За дверью послышалась какая-то возня. — Пусти! Слышишь, Коля?

Смирнова было взвизгнула, но сразу же затихла, а до моих ушей стали долетать чавкающие звуки, как тогда, в спортзале. Апраксин создавал очередную тушку. Меня замутило, и я спрятала лицо у Юрки на плече.

Мы стояли так до тех пор, пока Коля с Аней не ушли из кабинета.

XIV

Запись сделана 7 октября 1986 года.

Вторник, 21:30.

Как и договаривались, Носатов ждал нас возле моего дома. Нам нужно было столько ему рассказать!

— Валентин Сергеич, мы знаем, кто стратилат! — выпалила я, как только мы с Юркой забрались в уазик и уселись на места.

Носатов не перебивал, пока мы ему обо всём рассказывали, только изредка вытаскивал из кармана куртки сигареты, а потом снова убирал обратно. Когда наш рассказ подошёл к концу, он некоторое время сидел молча, будто осмысливал услышанное.

— Значит всё же этот хмырь из райкома, — задумчиво протянул он, а затем перевёл на нас цепкий взгляд. — Говорил я вам, что есть что-то неприятное во всех этих типах из верхушки власти, а вы мне не поверили!

Нам нечего было возразить, и от этого я чувствовала себя ещё большей дурой.

— Ладно, — Носатов махнул рукой. — Сейчас надо план придумать, как помешать провести этот ритуал. Тем более, пиявцам удалось собрать недостающую кровь.

Я замерла на миг. Значит, снова были жертвы. Жаль, Мальцев сегодня не пришёл в школу, он бы обязательно нам рассказал.

— Надо сжечь Кривоноса, и дело с концом! — наконец, предложила я.

— Думаешь, он будет стоять, и ждать, пока ты подойдёшь к нему со спичками? — усмехнулся Носатов. — Да ты и шагу ступить не сможешь, потому что пиявцы будут защищать его!

Доктор был прав, и я знала это. Значит, придётся пойти на хитрость.

— Нам нужен отвлекающий манёвр, — сказала я после длительного молчания, которое возникло в салоне уазика.

— Что ещё за отвлекающий манёвр? — в голосе Носатова слышалась лёгкая заинтересованность.

— Я притворюсь тушкой, — сказала я, заметив, как от неожиданности вытянулось лицо Юрки. Он явно не этих слов ждал. — Только так я смогу подобраться к Кривоносу, чтобы поджечь его.

— Мне это не нравится, — заявил Юрка, и зачем-то снова повторил: — Не нравится.

Носатов мочал, обдумывая, а потом едва заметно кивнул.

— Это опасно, но может получиться, если всё сделать правильно.

Итак, мы с доктором были за, а значит, действовать будем по моему плану.

Надеюсь, что я ничего не напутаю.

Запись сделана 8 октября 1986 года.

Среда, 22:40.

Вот и настал тот день, которого я так страшилась.

Сегодня решиться наша судьба и судьба всего Советского Союза, и всё зависит только от нас, двух десятиклассников и лагерного доктора. Да уж, звучит не очень обнадёживающе, учитывая то, что всех пиявцев, которых нам удалось отстранить от школы, выписали, и сегодня они вернулись к занятиям. А значит, у стратилата есть всё необходимое, чтобы закончить свой ритуал.

Глаза то и дело ищут в тишине комнаты циферблат часов. Стрелки неумолимо приближаются к одиннадцати. Время уже позднее, но мне нужно дождаться, пока уснут родители, ведь только тогда я смогу выйти из дома незамеченной.

Юрка должно быть уже ждёт меня. Надеюсь, у нас всё получиться. Если же нет…

Мама и папа, знайте, я вас очень любила!

Запись сделана 9 октября 1986 года.

Четверг, 21:50.

Комнату освещает настольная лампа, заливая её желтоватым светом, я же сижу в кресле. Хочется спать, и сильнее этого только желание написать о произошедшем вчера. Думаю, этим я сейчас и займусь.

Почти в половине двенадцатого, когда родители крепко спали, я вышла, наконец, из дома. Юрка уже ждал меня у подъезда, расхаживая взад-вперёд. В полнейшей тишине мы пошли с ним по направлению к тому месту, где обусловились встретиться с Носатовым. Нервное напряжение протянулось от меня к нему, словно сковывая нас, и каждый шаг давался с большим трудом. Мы оба понимали, что можем не вернуться домой…

И всё же мы шли. Луна, яркая как никогда, словно смеялась над нами с небосклона.

Впереди уже виднелся уазик Носатова, а сам он стоял у машины и курил. Красный огонёк сигареты мелькал в темноте, как маяк.

— Не струсили? — вместо приветствия произнёс он, а затем кинул мне какую-то сумку. — Тебе придётся взять это с собой, Соня, — пояснил он. — Там внутри керосин. Как только окажешься достаточно близко, вылей его на стратилата.

Я кивнула.

— Если что-то пойдёт не так, беги оттуда, — продолжил он. — Беги и не останавливайся!

Я снова кивнула, но уже не так уверенно.

— Ладно, поехали! Времени мало! — распорядился Носатов, и мы втроём забрались в уазик. Не доезжая до пустыря, доктор остановил машину и заглушил двигатель. Фары погасли, погружая окружающий мир в темноту.

— Дальше нельзя, нас могут заметить, — сказал Носатов и посмотрел на меня. — Помни, Соня, если вдруг что…

— Помню-помню! — перебила я его, крепче прижимая к себе сумку с легко воспламеняющейся жидкостью. Но в душе знала, что не отступлюсь. Я пойду до конца. Ведь другого шанса у нас не будет.

Выбравшись из уазика, я уже хотела закрыть дверь, но заметила, что Юрка вышел вслед за мной.

— Ты чего? Вы же должны позже подойти! — удивилась я, разглядывая сосредоточенное лицо Юрки. В темноте блеснули его глаза. Он не сводил с меня взгляда.

Юрка отогнул ворот курки и, достав оттуда свой крест, надел его на меня. Я хотела возразить, но Юрка не позволил.

— Пусть он будет у тебя, — сказал он тихо-тихо.

— Тебе не страшно? — спросила я, заглянув Юрке в глаза.

— Немного, — признался он, и я ещё больше зауважала его за честность.

Некоторое время мы молча рассматривали друг друга, а затем Юрка прижался губами к моим губам, всего на несколько секунд, но я успела ощутить какие они у него мягкие и тёплые.

— Ну чего вы там копаетесь? — послышался недовольный голос Носатова, а следом показался и он сам. — Соня, ты ещё здесь? Тебе давно пора быть возле пустыря!

— Да, уже ухожу! — сказала я, бросив последний взгляд на Юрку. Нехорошее предчувствие, что мы больше не увидимся, начинало пробираться в моё сознание.

Развернувшись, я поспешила в сторону пустыря, сопровождаемая всё той же луной. Впереди мелькали какие-то огоньки, вынуждая меня идти на их свет. Я не ошиблась. Огоньки, которые на деле оказались свечами, привели меня прямиком к пустырю, рядом с которым столпились люди. Много людей. Я осторожно приблизилась к этой толпе, оценивая обстановку.

Николая Степановича я заметила сразу. Улыбаясь, он стоял неподалёку от пустыря, а вокруг него сгрудились пиявцы. Тушки окружали их, держа в руках свечи. Как назло сегодня было безветренно, и их пламя не колебалось, отбрасывая от себя крупицы света.

На меня никто не обратил внимания, а взгляд тушек казался пустующим.

Я стала продвигаться к Кривоносу, боясь, что меня сейчас остановят, но никто из ребят, находящихся рядом, даже не шелохнулся, словно они находились под гипнозом. Я с трудом сдержала крик, когда увидела, что Сашка тоже здесь. В руках брата застыла свеча, а во взгляде проглядывалась пугающая пустота.

Это придало мне решимости и заставило идти смелее вперёд. Когда я уже была в метре от Кривоноса, тишину разрезал его проникновенный голос:

— Соня! А мы тебя не ждали так скоро! Но раз уж ты здесь…

Он не договорил, раскинув руки в приглашающем жесте. Пиявцы расступились, образуя неширокий проход, и, пропуская меня к нему. Я сделала шаг в сторону Николая Степановича, изо всех сил сжимая сумку одеревеневшими пальцами.

— Это же вы, — сказала я, с упреком в голосе. — Это всё ваших рук дело. Вы стратилат! А нам вы просто морочили голову, подставляя под подозрение Скворцову.

— Ты смотри, какие молодцы! Догадались! — он улыбнулся, блеснув в темноте белыми зубами, а я заметила какие они у него острые. — А Зинаиду Александровну и подставлять не нужно было. Она так боялась, что лишиться места завуча, что сама своим же поведением навлекла на себя подозрения. Разве следует меня винить, что я воспользовался этим?

— Но зачем?

— Чтобы мы все дружно строили светлое будущее. Я же тебе уже говорил, — ответил Кривонос и улыбнулся. Он прошёл совсем рядом с пустырём, и отшатнулся. Освящённая земля не пускала его. Пока не пускала. — Как только ритуал сработает, я обращу тебя в свою веру, Соня.

— А как же они? — я обвела пиявцев растерянным взглядом, задержавшись на Антонине Петровне. — А ваша дочь? Неужели вы готовы пожертвовать ей? Она же умрёт! Все они умрут!

— Нельзя получить что-то ничем не пожертвовав, — спокойно отозвался Кривонос, а я поразилась безразличию в его голосе. Он был настоящим чудовищем.

— Нет! — возразила я. — Меня вам не обратить в свою веру!

— Зря ты упрямишься, Соня! — заявил Кривонос, окинув ребят за моей спиной властным взглядом. — Схватить её! И сумку отберите! — приказал он, и пиявцы бросились на меня.

Я успела сделать всего несколько шагов в сторону пустыря, где была хоть какая-то защита, когда меня схватили. Колька Апраксин держал крепко, а физрук вырвал сумку из моих рук. Бутылка с керосином осталась внутри.

— Снимите с неё крест! — приказал Кривонос, подходя ко мне ближе. — После сегодняшний ночи он будет бессилен против меня.

С ужасом я наблюдала за тем, как от толпы отделился Сашка, и, подойдя ко мне, словно находясь во сне, стянул Юркин крест с моей шеи. Колька приоткрыл свой рот, обнажив острые клыки, готовясь впиться ими в моё горло. Я видела голод в его глазах, когда он поглядывал на голубоватую венку, что бешено билась у меня на шее. Колькино лицо неумолимо приближалось ко мне, и я уже прощалась с жизнью…

Вдруг послышался свист, и пиявцы стали озираться по сторонам. Я же увидела, что чуть в стороне от нас стоит Носатов, держа что-то в руках. Колька рядом со мной зашипел, физрук тоже.

— Поймать их! — приказал Кривонос, и на его губах появился хищный оскал.

Доктор действовал ловко, отбиваясь от пиявцев. В его руках были небольшие прозрачные шарики, и он то и дело бросался ими в пиявцев. По тому, как кровопийцы в страхе разбегались и кричали, когда эти шарики соприкасались с ними, я поняла, что эти шарики были наполнены святой водой.

Хватка на моих руках не ослабляла ни на минуту, но голова была свободной, и я вертела ей из стороны в сторону, пытаясь понять, где Юрка. Наконец, я смогла разглядеть его силуэт. Он, так же как и доктор, сражался с пиявцами, отбиваясь от них.

Подобравшись к нам, Носатов набросил сетку на Кольку, и тот закривлялся и заверещал, словно ему стало больно, совсем как те пиявцы в столовой. Следующая сетка полетела в физрука.

— Соня! — крикнул Носатов, бросая мне в руки отнятую сумку, пока Колька с физруком корчились на земле.

— Заберите у неё сумку! — приказал Кривонос, не понятно к кому обращаясь, но я успела выхватить оттуда бутылку с керосином. Крышку я сняла с невероятной скоростью, и плеснула жидкость на Кривоноса. Всё это произошло буквально за доли секунд. На его лице проступило злобное выражение, когда он почувствовал запах керосина.

— Юрка, давай! — крикнула я, и с очередным моим вздохом он выхватил свечку из рук одного мальчишки, и бросил её в Кривоноса. А в следующий момент темноту ночи озарило зарево. Стратилат, залитый керосином, занялся молниеносно, и пылал как вечный огонь.

Никогда не смогу забыть это.

Эпилог

Дневник Сони Колесниковой.

Запись сделана 19 октября 1986 года.

Воскресенье, 21:30.

Прошло чуть больше недели, с того времени, как тёмный стратилат сгорел у заброшенного пустыря, раскинувшегося рядом с нашей школой. Той ночью дети и учителя, смотря на ярко-алое пламя, лизавшее его тело, постепенно приходили в себя и растерянно озирались по сторонам, пытаясь понять, что же здесь случилось. Никто не мог взять в толк, как и зачем они оказались на этом месте, да ещё в такое время.

Как и говорил Константин Викторович, стоило только уничтожить стратилата, так пиявцы вернулись в своё прежнее состояние, словно вышли из-под гипноза. Ученики растерянно заголосили, учителя, придя в себя, стали искать чем бы затушить пламя, хотя никто из них в последствии так и не смог сказать из-за чего же оно разгорелось. Вскоре пламя погасло самостоятельно.

О странном происшествии у пустыря могли рассказать только мы трое, но делать этого, разумеется, не стали. В этом не была смысла. Да и вряд ли бы нам кто-то поверил. От Кривоноса же не осталось ничего. И жалеть я о нём не стану. Он заслужил такой конец.

Ребята, которых стратилат обратил в пиявцев, снова стали обычными учениками, и если их и обуревала жажда, то только жажда знаний. К счастью, к нам вернулась прежняя Ленка Евстафьева, с растрёпанной копной волос и лукавыми искорками в глазах. Правда, они с Колькой больше не прогуливали физру. А Геннадий Петрович собрал, наконец, спортивную команду, но я в неё не входила.

Сашка повеселел, а раны на его шее затянулись. Лидочка же снова стала обычной девятилетней девочкой, с большими белыми бантами, и мечтами о светлом будущем.

На днях в школу заходил Карпов Виталий Андреевич, новый представитель из райкома комсомола. Полагаю, оказался он в наших краях неспроста, а в преддверии седьмого ноября. Благовестный распорядился, чтобы ученики и учителя собрались в актовом зале, где товарищ Карпов выступал перед нами. Но к счастью, делал он это не так проникновенно, как его предшественник, и большинство ребят не слушали «хмыря из райкома», как выразился Носатов. Мы же с Юркой не сводили с него глаз. Вдруг это новый стратилат уже раскидывает свои сети. И сделали зарок рассказать о нём лагерному доктору. Так, на всякий случай.

Носатов, кстати, продолжает вглядываться во тьму, которая таится порой в самых нежданных местах. Он и сейчас начеку. Мало ли что. Вдруг, там за поворотом, остался кто-то ещё, покушающийся на спокойствие советских граждан. И в случае чего, мы с Юркой всегда придём ему на подмогу. Ведь пионер — честный и верный товарищ, всегда смело стоящий за правду.

Content

Дневник Сони Колесниковой

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Эпилог